Нейл Оливер

Повелитель теней

Посвящается Труди, Эви, Арчи и Тедди – моим спутникам.

Люблю вас всей душой и всегда

© Neil Oliver, 2015

© Shutterstock.com / JOAT, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Переведено по изданию: Oliver N. Master of Shadows / Neil Oliver. – London: Orion Books, 2015. – 448 p.

Благодарности

Я никогда так сильно не переживал по поводу выхода книги в свет. Любое документальное произведение, кажется, и само может найти свое место в литературе, а вот художественный роман выглядит необычайно уязвимым. По этой причине я очень сильно полагался на веру в меня других людей и на подбадривание с их стороны. Я в огромном долгу перед Евгенией Фёрнисс – моим литературным агентом в компании «Фёрнис Лоутон». Тысяча благодарностей вам за всевозможную поддержку и помощь, но главным образом за то, что убедили меня, что это было как раз подходящее время (и за то, что смеялись вместе со мной, когда у меня начиналась нервная истерика). Вся команда в «Орионе» взялась поддерживать этот проект с неоценимой энергией. Редактирование – это весьма удивительное и даже элегантное искусство, и мне повезло угодить в руки к настоящим мастерам. Особая благодарность Джону Вуду и Джемиме Форрестер – за то, что верили в меня с самого начала, читали и перечитывали мое произведение, делали ценные комментарии и предложения и, самое главное, уверяли меня, что эта идея стоит того, чтобы ею заниматься. Также благодарю Грэма Уильямса, Анджелу Макмахон, Джулию Пиддук и Джейн Селли за прекрасную работу по редактированию и корректуре. Огромная благодарность компании «Фэкчуал Менеджмент», моему агенту Софи Лоримор, которая всегда присматривает за мной и терпеливо слушает, когда я ворчу и жалуюсь, а также Марку Джонсону и Джейми Слэттери: без вашего повседневного внимания я всегда находился бы не в том месте и не в то время и не знал бы, что мне делать. Выражаю также особую благодарность моим маме и папе, которые очень любят читать, – за то, что вырастили меня в доме, где всегда было полно книг. И наконец, безграничная благодарность Труди – моей жене и матери трех самых лучших во всем мире детей. Я люблю тебя.

На протяжении более чем тысячи ста лет Византийская империя контролировала значительную часть Европы и ту часть Азии, которая когда-то была известна как Анатолия. Столицей этой империи был Константинополь, основанный в 330 году нашей эры римским императором Константином и названный в его честь. В последующие столетия Константинополь стал центром христианского учения, искусства и теологии, а также архитектурным чудом – сотворенными человеком небесами на земле.

За долгую историю своего существования Константинополь осаждался более двадцати раз: его пытались захватить арабы, авары, болгары, персы, славяне, викинги и прочие народы. В 1204 году город пал под натиском воинов-христиан, отправившихся в Четвертый крестовый поход. Воины эти, ворвавшись в город, стали насиловать, грабить и разрушать. Они превратили город в развалины, и он пребывал в таком состоянии аж до 1261 года, когда византийцы вернули его себе.

Затем – в 1453 году – двадцатиоднолетний оттоманский султан Мехмед II привел под древние стены Константинополя, который его подданные называли Великим Городом, огромную армию.

Вызов амбициям молодого султана бросил император Константин XI. Он был вдвое старше Мехмеда II и в свое время унаследовал империю, которая слабела и катилась к своему краху прямо у него на глазах.

В течение нескольких лет, предшествовавших осаде, он просил о помощи у всего христианского мира. Однако произошедший за четыре сотни лет до этих событий Великий раскол – раскол между католической церковью, центром которой был Рим, и православной церковью, центром которой был Константинополь, – привел к тому, что даже Папа Римский отвернулся от христиан Востока и они оказались предоставлены самим себе. Выстоят они или падут, теперь зависело только от них.

Когда подданные османского султана подступили к воротам города, в распоряжении императора Константина имелось не более восьми тысяч воинов. Им предстояло дать отпор войску, насчитывающему, по некоторым оценкам, четверть миллиона воинов.

Среди защитников города находился человек, о котором известно очень мало. Он упоминается в описаниях осады, однако лишь вскользь: ему посвящены всего несколько отрывочных строк.

Некоторые писали, что этот человек был немцем, однако в действительности он был шотландцем. Звали его Джон Грант.

Пролог

Темнота заключила его в свои объятия – так, как заключают в объятия своего возлюбленного. Видение горящего факела, погасшего несколько секунд назад, плыло перед ним, став сначала желтым, а затем голубым, на мгновение напомнив о тех языках пламени, которые устремились в него с купола собора Святой Софии. Не зная, на кого он может натолкнуться там, внизу, Джон Грант решил сделать своим союзником темноту и подождал, пока перед его глазами не осталось ничего, кроме непроглядной тьмы.

Тишина в подземелье действовала угнетающе. Он задержал дыхание и напряженно вслушался. Тишина давила на него с боков и наваливалась сверху. Он представлял собой угрозу ее владычеству, поскольку мог издать какой-нибудь звук, тем самым разорвав безмолвие. Лишь темнота крепко удерживала и оберегала его.

Он потянулся правой рукой в сторону, пока кончики его пальцев не коснулись прохладной стены туннеля. Затем согнулся, став чем-то похожим на складной нож, сложенный наполовину, и сделал один шаг вперед по узкому туннелю. Второй шаг, третий – и остановился.

Вместо камня его пальцы ощутили пустоту. Он, получается, дошел до поворота – поворота направо. Сместившись в сторону настолько, чтобы его пальцы опять коснулись стены, он снова медленно пошел вперед. Иногда его волосы чиркали по неровной поверхности потолка туннеля, и тогда он резко пригибался – как ребенок, пытающийся уклониться от удара.

В левой руке, которой он владел лучше, чем правой, Джон Грант держал нож с изогнутым, как коготь тигра, лезвием. Опыт подсказал ему, что в туннелях орудовать мечом очень неудобно, – это оружие скорее мешает одолеть противника, чем помогает. Продвигаясь вперед в темноте, юноша не производил ни малейшего шума: очень осторожно нащупывая пол, он как бы парил над ним, а не шел по нему. Дышал он широко раскрытым ртом, но тоже абсолютно бесшумно. Стараясь держать глаза закрытыми, он максимально активизировал свое сознание и отправил его вперед, в простирающуюся перед ним пустоту.

Пройдя с десяток ярдов[1] после поворота, он вдруг резко остановился, повинуясь интуиции, которой доверял. Правда, порой интуиция проявляла себя довольно слабо, но на этот раз подсказала ему, что темнота вокруг теперь какая-то другая – еще недавно вполне спокойная, она вдруг стала неровной и возбужденной. То были своего рода волны зыби, похожие на те, которые образуются, когда в воду бросают камень и она начинает расходиться кругами. Волны накатились на его лицо и грудь, и он почувствовал биение встревоженного сердца.

Здесь, в туннеле, находился кто-то еще. Кто-то такой, кто пытался вести себя очень тихо, но при этом нарушал спокойствие уже одним своим присутствием… Он улыбнулся. Сжимая нож в левой руке, он стремительно протянул вперед правую, и его пальцы, коснувшись мужского лица, ощутили холодный пот и колкую щетину на подбородке. Тишину нарушил звук вдоха: он как бы разорвал ее надвое.

Он сделал шаг вперед и уловил кисловатый запах чьего-то выдоха. Его рука, державшая нож, пришла в движение сама по себе…

Бородач[2] неспешно летает кругами в небе над Константинополем. Потоки теплого воздуха устремляются вверх от построенных из белого известняка зданий, нагретых жарким летним солнцем, и хищная птица, удерживаемая в вышине этими потоками, описывает все более широкие круги. Не упуская из виду ни малейшего движения, она внимательно следит за своей тенью – малюсеньким черным крестиком, скользящим по крышам домов.

В тысяче футов[3] ниже ее находится собор Святой Софии, похожий на курицу-наседку, окруженную немощными цыплятами.

Бородача, по-видимому, привлекла форма купола, и он начал снижаться к нему по спирали. По мере того как он приближается к собору, давайте приблизимся к нему и мы.

Под этим куполом, внутри собора, какая-то убитая горем девочка карабкается через балюстраду, окружающую галерею второго этажа. Лучи солнечного света, проникающие внутрь храма через высокие окна, освещают ее стройное тело, так что со стороны кажется, будто она светится. Тень – ее собственная тень, которая в два раза больше самой девочки, – поднимается на расположенной позади нее стене. Ее длинные каштановые волосы блестят, как ядра конского каштана, а по ее высоким скулам текут, оставляя переливающийся след, две слезы.

Ее зовут Ямина, что означает «подходящая», «правильная», и ей двенадцать лет от роду. За цоколем имеются две ступеньки, ведущие вниз. На нижней ступеньке – вторая балюстрада. Эта балюстрада сделана из резного дерева и имеет четыре фута в высоту. Девочка медленно и осторожно забирается на ее верхнюю часть, ширина которой составляет всего лишь четыре дюйма[4]. Разведя руки в стороны, чтобы удержать равновесие, она выпрямляется и устремляет свой взгляд на пространство, простирающееся ниже ступней. Балансируя, она смотрит на склонивших головы людей, которые стоят в ста футах ниже нее и оплакивают смерть ее матери.

Девочка, сама того не осознавая, начинает разглаживать обеими руками тяжелую материю своего платья. Ну да, принцесса ведь должна выглядеть как можно лучше.

Ямина – сирота, но очень скоро – вообще-то, всего лишь через несколько мгновений – она воссоединится с человеком, которого любит больше, чем кого-либо другого на всем белом свете. Ей только нужно решиться сделать смелый шаг – и они снова будут вместе.

Хотя ее старательно обучали христианскому вероучению, самоубийство отнюдь не кажется девочке грехом, ведь она хочет оказаться рядом со своей матерью, услышать ее голос и почувствовать приятный запах ее длинных русых волос…

Однако когда настал решающий момент, когда Ямина живо представила себе, как сейчас будет падать с большой высоты на каменный пол, она передумала. Сердце и голова девочки все еще были наполнены удушающим туманом грусти, но сквозь этот туман уже пробился тонюсенький лучик света. Она не смогла толком понять, что это за лучик, но благодаря ему у нее в мозгу наступило некоторое просветление. Ямина осознала, что, несмотря на ее желание оказаться рядом с матерью в потустороннем мире, она совсем не хочет умирать, – точно так же, как не хотела умирать ее мать, оставив своего единственного ребенка одного в этом мире.

Она почувствовала, что страх перед падением на каменные плиты, которые находятся на много десятков футов ниже, оказался сильнее ее горя, захлестнувшего все ее существо. Уставившись на галерею, расположенную как раз напротив, девочка глубоко и шумно вздохнула.

И тут вдруг неожиданно раздавшийся крик какой-то женщины заставил Ямину потерять равновесие и рухнуть вниз. Шумный вздох, донесшийся откуда-то сверху и явно не соответствующий общей обстановке, привлек внимание этой женщины. Взглянув вверх, она увидела, что на балюстраде стоит, балансируя, девочка в роскошном наряде, и невольно вскрикнула, поднеся руку ко рту.

Верующие, вырванные из своих размышлений этим неожиданным возгласом, обратили свой взор на женщину, издавшую его, а затем посмотрели туда, куда в этот момент смотрела она. И поэтому, когда Ямина, размахивая руками, полетела вниз, все внимание уже было обращено на нее.

Принц Константин заметил эту девочку чуть раньше вскрикнувшей женщины. Он занимался тем, что разглядывал парящие в лучах солнечного света пылинки, пытаясь тем самым отвлечься от горестного события (к нему оно не имело прямого отношения, но все же это было горе), когда его внимание вдруг привлекло какое-то неожиданное движение там, наверху, на галерее.

Он стоял в конце ряда людей, присутствующих на похоронах, и девочка оказалась почти над ним, чуть-чуть правее. Ее довольно странное поведение вызвало у него растерянность, и он, наблюдая, как она нерешительно забирается на балюстраду, ничего не сказал и не предпринял. Все это показалось ему сценой из какого-то сна, в котором невозможно на что-то повлиять.

Но едва раздался испуганный крик женщины и Ямина, потеряв равновесие, полетела вниз, Константин тут же вернулся в реальный мир.

Вместо того чтобы сразу рухнуть, эта девочка как бы подпрыгнула от испуга вверх, а потому ее тело, устремившись в сторону поблескивающего мраморного пола, находилось в строго вертикальном положении. Все собравшиеся ахнули, увидев, как она падает с высоты, размахивая руками. При этом она попала в широкую полосу света и посеребренная ткань ее платья засверкала на солнце. Все, кто стоял внизу, замерли. Сотни пар глаз широко раскрылись от удивления. Время текло так медленно, что секунда казалась целой вечностью.

Все словно окаменели – все, кроме Константина. Он машинально сместился правее, в сторону от остальных людей, чтобы оказаться как раз под падающей девочкой. С запрокинутой головой, с развевающимися волосами, похожими в это мгновение на водоросли в абсолютно спокойном море, она совершала хаотические движения, безуспешно пытаясь найти в пространстве что-нибудь такое, что могло бы замедлить падение. При этом подол ее платья и нижние юбки задрались, обнажив длинные худенькие ноги, которые поневоле были выставлены всем напоказ.

Впоследствии станут говорить, что произошло чудо, что сама Дева Мария протянула руку и спасла этого ребенка. Возможно, ее раздувшееся платье тоже сыграло определенную роль, существенно снизив скорость падения. Однако в конечном счете спасением своей жизни в данной ситуации она была обязана принцу Константину.

Ничуть не думая о том, чем это может закончиться, он протянул свои тонкие руки навстречу летящей девочке, чтобы не дать ей упасть на безжалостные каменные плиты собора. Солнце светило, платье девочки поблескивало, верующие затаили дыхание, наблюдая за действиями юного наследника престола Византийской империи.

Никто из тех, кто стал свидетелем данного инцидента, никогда его не забудет (а многие впоследствии с трудом будут верить в то, что они видели это собственными глазами). Но это и в самом деле произошло: сверкающий ангел падал на землю, а худенький подросток, протянув к ангелу руки, схватил его и, будучи не в силах моментально и полностью остановить стремительное движение, тут же рухнул вместе с ним на землю, как мешок с бельем.

Часть первая

Бадр

1

Шотландия, 1444 год

Джон Грант исчез – то есть сделал то, что и намеревался сделать. Улегшись на спину посреди высокой травы и цветов на лугу, он стал невидимым для всех, кроме птиц. Он наблюдал, как черный силуэт медленно описывает круги на фоне голубого неба. Цветочные головки на длинных стебельках – желтые и розовые – то нагибались, то выпрямлялись по прихоти легкого ветерка, который, казалось, подобным образом развлекался. Птица изменила маршрут полета и пропала из поля зрения Джона Гранта, и ему не осталось ничего другого, кроме как глазеть на бездонное небо. Поскольку смотреть уже было не на что, он расслабился, позволяя пустоте заполнить его.

Всегда существовали люди, ощущающие вращение Земли и ее движение вокруг Солнца. В то время как абсолютное большинство является жертвой иллюзии (иллюзии того, что мир неподвижен), единицы воспринимают мир именно таким, какой он есть на самом деле. Джон Грант ощущал, как окружающая его земля движется, как она перемещается слева направо относительно неба. Он также чувствовал ее полет в безграничной темноте. Лежа в постели ночью, он прислушивался к гулу и шелесту этого огромного шара, непрерывно вращающегося вокруг своей оси.

Если проанализировать, каким образом движется в пространстве Земля, то становится непонятно, почему это движение ощущают лишь немногие, а остальные пребывают в блаженном неведении. Земля вращается со скоростью одной тысячи миль[5] в час, то есть быстрее вылетающей из ствола винтовки пули. Чтобы сделать полный оборот вокруг Солнца приблизительно за триста шестьдесят пять дней, она мчится в космическом вакууме со скоростью шестидесяти семи тысяч миль в час. Солнечная система, крохотной частичкой которой является Земля, примостилась на краю огромного вращающегося водоворота, называемого галактикой. Один полный оборот вокруг сияющего центра галактики Солнечная система делает за двести двадцать пять миллионов лет, и с тех пор, как пять миллиардов лет тому назад возник наш мир, данная грандиозная одиссея совершалась менее двадцати раз.

В этот день 1444 года Джону Гранту вот уже несколько недель как исполнилось двенадцать лет – ничтожный отрезок по сравнению с тем временем, за которое совершает свое путешествие Земля вокруг центра галактики, но довольно долгий для мальчика, чувствующего головокружительную скачку планеты через пространство и время.

Он был довольно высоким для своего возраста и очень худым. Его мать приходила в отчаяние из-за того, что, как бы много он ни ел – а это была вся еда, которую она вообще могла ему дать, – он оставался тоненьким, как хворостинка. Ей хотелось, чтобы он был потолще, чтобы между ним и окружающим его миром было побольше плоти.

А еще он был светловолосым и кареглазым. Его глаза были не просто карими, а еще и с золотистыми крапинками, и поэтому иногда казалось, что в его глазах поблескивают малюсенькие солнышки. Смотреть на него было приятно. Кроме того, мальчик был быстрым – он быстро соображал и быстро двигался. Некоторые замечали, что, когда Джон идет, он делает это совершенно бесшумно.

Его худоба и хрупкость тревожили сердце матери. Иногда он казался ей тонюсенькой тростинкой, которая в любой момент может сломаться даже от еле заметного ветерка. Если бы он был горшком с супом, она добавила бы в него муки, чтобы сделать этот суп погуще. Днем она видела изящество его телосложения и принимала ее за хрупкость. Ночью, будучи не в силах заснуть, она размышляла над тем, как это ей до сего момента удалось сберечь его живым и здоровым. Женщина со страхом думала о различных опасностях, которые будут угрожать ему в ближайшие дни, недели и годы. Она всегда опасалась, что внезапный порыв ветра может унести его прочь – так, как он уносит опушенные семена одуванчика из его корзинки.

Если бы она знала его тайну – то, что ее сын способен чувствовать движение окружающего его безграничного пространства, цепляющегося за одежду, как цепляется ветер за листья на вершине кроны дерева, – ей, наверное, уже никогда не суждено было бы спокойно заснуть. Однако Джон Грант не мог выразить словами то, что он чувствовал, а потому его тайна оставалась нераскрытой. Возможно, он понимал, что другие люди в любом случае не поймут его ощущений, и потому не пытался рассказать о них.

Юный Джон Грант, конечно же, не знал ничего ни о планетах, ни о звездах, ни о галактиках, а уже тем более о скорости летящих пуль. Да и откуда он мог бы узнать об этом? У него не было возможности дать какое-то вразумительное объяснение тому, что он чувствовал, впрочем, как и ни у кого из живущих в 1444 году людей, которые не могли знать об этом правды. Земле придется сделать полный оборот вокруг Солнца еще больше ста раз, прежде чем Николай Коперник выяснит, что все мы являемся невольниками Солнца, а Солнце – невольником Вселенной.

Хотя Джон Грант и заметил, что птица неожиданно изменила маршрут своего полета, он не обратил на это особого внимания. Однако когда полдюжины других птиц, попавших в его поле зрения, пронеслись в том же направлении, что и та, первая птица, он, невольно заинтересовавшись этим и отвлекшись от восприятия движения окружающего его мира, приподнялся и осмотрелся по сторонам. Раньше из группы деревьев, находившихся в нескольких сотнях ярдов справа от него, доносилось пение птиц. Теперь эти птицы умолкли. Те из них, которые никуда не полетели, похоже, затаились и прислушались.

От затвердевшего на солнце грунта исходили какие-то колебания, которые донеслись до него в виде неясных пока звуков. Это еще не было вибрацией: просто в ушах слегка зазвенело, – но ощущения были вполне отчетливыми. Мальчик поднялся на ноги. Чувство тревоги еще не охватило его, но все органы чувств напряглись. Джон Грант инстинктивно повернулся, чтобы ему был виден его дом – длинное низкое строение со стенами сухой каменной кладки и крышей из дерна. Из печной трубы вяло поднимался вверх белый дымок. Эта картина должна была бы подействовать на него успокаивающе, но из-за усиливающейся напряженности в его груди она, наоборот, встревожила его. Ему вдруг подумалось, что его дом… спит, пребывая в неведении, а потому является уязвимым.

Уязвимым по отношению к чему? Этого Джон Грант не знал. У него появилось ощущение, которое он называл (для себя и только для себя) «толчком» и которое сопровождалось слабым металлическим привкусом во рту. Сомнения и страх вызвали у него растерянность, волоски на коже встали дыбом, а «толчок», внеся определенную ясность, заставил побежать равномерной рысцой вниз по склону холма к дому. Пробежав сотню ярдов, Джон Грант остановился. Вибрация под его ступнями теперь была еще более отчетливой, а ее источник находился позади него – где-то далеко за теми деревьями, где умолкли недавно галдевшие птицы. Он, Джон Грант, находился сейчас между этим источником и своим домом и представлял собой хотя и хлипкий, но все же барьер, защищающий дом. Утешившись этой мыслью, мальчик снова побежал вниз по склону.

2

Хокшоу

Приятели называли его Медведем. Настоящее имя этого человека – Бадр, что означает «полнолуние», – звучало слишком уж непривычно для них, и поэтому они заменили его на нечто такое, что казалось им более подходящим. Во-первых, он был очень крупным – его рост превышал шесть футов, а по ширине плеч едва ли не равнялся двери в цитадели крепости. Во-вторых, кожа у него была темнее, чем у тех людей, среди которых он теперь жил, и по своему оттенку напоминала дубленую шкуру. Его волосы и борода, длинные и косматые, были черными, как ночное небо. Глаза у него тоже были черными – такими, как у птицы, – и, казалось, не упускали ни единого луча света. На его скулах и около глаз виднелись скопления пятнышек темного цвета размером чуть больше веснушек. Черный платок, повязанный вокруг головы, не позволял волосам падать на глаза.

Он появился здесь, среди этих людей, несколько недель назад – приехал по разбитой дороге к крепости Джардин на боевом коне, который был таким же черным, как и волосы Бадра. Седло и прочая сбруя имели незнакомый для шотландцев вид, однако наиболее странным казался им сам этот человек. Люди, трудившиеся на полях, прекращали работу и, выпрямив ноющие спины, старались получше рассмотреть проезжавшего мимо незнакомца, чтобы потом навсегда запомнить этот эпизод из своей жизни. Длинная кривая сабля у него на боку приковывала к себе очарованные взгляды. Бадр же, зная, что на него таращатся, все время смотрел прямо перед собой. И это, похоже, не было проявлением высокомерия: он просто вел себя как человек, которому есть над чем поразмыслить, а потому не обращал внимания на окружающих.

Этот всадник находился все еще в сотнях ярдов от частокола, огораживающего дом-башню, когда раздались звуки железных болтов, вытаскиваемых из гнезд. Тяжелые деревянные створки ворот распахнулись. Из-за частокола появились трое мужчин, сидящих на лохматых малорослых лошадках. Они привычно выстроились в виде наконечника стрелы и пустили лошадей легким галопом.

Бадр с равнодушным видом наблюдал за приближающимися к нему всадниками. Тот из них, кто скакал впереди, натянул поводья и остановил свою лошадь почти прямо перед ним, а два его спутника, пришпорив лошадей и слегка разъехавшись в стороны, обогнули Бадра каждый со своей стороны и расположились позади него справа и слева. Их предводитель привстал в стременах, чтобы как-то компенсировать низкий рост своей лошади, но это не помогло ему. Более того, создавалось впечатление, что не только незнакомец, но и его лошадь – по всей вероятности, дорогой боевой конь – смотрит на него сверху вниз.

– Что тебе здесь нужно? – спросил он.

Черный конь остановился – как бы сам по себе, – и Бадр окинул пристальным взглядом заговорившего с ним мужчину.

– Я проделал очень долгий путь, – ответил Бадр. – Говорят, что в этом поселении живет могущественный господин. Я хотел бы предложить ему свои услуги.

Шотландец усмехнулся и поочередно посмотрел на своих спутников. Те кивнули ему. Они были моложе его, имели меньше жизненного опыта и легче верили словам чужаков. А вот их предводитель был менее доверчивым и вел себя настороженно.

– Меня зовут Армстронг, – сказал он Бадру. – Я отведу тебя к господину. Тебя примут радушно, но учти, гости моего хозяина должны сдавать свое оружие, поэтому тебе придется отдать саблю.

Армстронг положил правую ладонь на рукоять меча. Он существенно уступал незнакомцу в росте и телосложении, но вознамерился твердо стоять на своем. Он смотрел на чужака невероятно зелеными глазами не моргая, хотя солнце находилось за мавром и светило ему, Армстронгу, прямо в лицо. Незнакомец, очень крупный, крепкого сложения, держался достойно. Хорошо вооруженный, он излучал ту самоуверенность, которая приобретается вместе с жизненным опытом. С таким следовало обращаться осторожнее. Впрочем, что-то в поведении чужака вызывало доверие. Абсолютно все – от его тона до манеры сидеть в седле – свидетельствовало о том, что ему нет нужды заниматься самоутверждением. Армстронг, опытный воин и уважаемый среди своих соплеменников человек, пожил на белом свете достаточно долго, чтобы оценить любую ситуацию. Он сумел выжить в стычках, в которых ему довелось поучаствовать, и приобрел кое-какие навыки, позволяющие «раскусить» того или иного человека. Судя по всему, этот черноволосый великан пока что не собирался причинять им никакого вреда. Более того, он мог стать могучим союзником того, кто сумеет добиться от него преданности. По крайней мере местному господину наверняка будет интересно познакомиться с таким человеком.

Бадр Хасан кивнул и спешился. Несмотря на чрезмерную массу тела, его движения благодаря крепким мускулам и упругим сухожилиям были ловкими и быстрыми. Он соскочил с коня на дорогу почти бесшумно. Одной рукой он потянулся – как это делает девушка – назад, чтобы высвободить длинные волосы из-под воротника плаща, и направился к Армстронгу, расстегивая пряжку на перевязи своей сабли.

К тому моменту, когда Бадр подошел к оставшемуся сидеть на коне шотландцу, он уже обмотал кожаную перевязь вокруг ножен, имеющих форму полумесяца. Он протянул саблю Армстронгу с небрежным видом – так, как будто отдавал ее навсегда и без малейших сожалений.

– Твой господин – благоразумный человек, – произнес он, расплываясь в улыбке и показывая при этом удивительно белые зубы. – В течение всего того времени, которое я проведу под его крышей, моя сабля будет послушна ему.

– Да будет так, – сказал шотландец.

Взяв кривую саблю, которая весила столько, сколько примерно весит ребенок, и положив ее поперек шеи пони, Армстронг натянул поводья, заставив лошадь повернуться в сторону имеющихся в частоколе ворот. Не произнося больше ни слова и не оглядываясь, он поскакал к дому. Бадр, сев на своего коня, последовал за ним. Позади Бадра, на почтительном расстоянии от него, скакали два спутника Армстронга. Бадр задумался, пытаясь оценить действия мужчины, с которым он только что разговаривал. Он почувствовал в его манере вести себя самоуверенность и кое-что еще. Бадр был человеком опытным и знал, какой эффект производит его внешность на большинство людей – как мужчин, так и женщин… А вот этот Армстронг выдержал его взгляд и разговаривал с ним смело и уверенно, как человек, который отдает себе отчет в своих способностях и возможностях, а также не забывает о собственном статусе. Кто бы ни командовал таким человеком – даже если это был лишь кто-то один, – он наверняка представлял собой господина, с которым ему, Бадру Хасану, хотелось бы встретиться.

Крепость, в которую они сейчас направлялись, называлась Хокшоу. Ей дали это название так давно, что никто уже и не помнил, когда именно это произошло. Она являлась резиденцией семейного клана Джардин на протяжении четырех поколений. Родоначальником клана был француз, которого звали Гийом дю Жардон и который прибыл сюда из Нормандии. Сейчас здесь заправлял его правнук, сэр Роберт. Именно по его приказу и под его наблюдением на скалистом выступе, расположенном на изгибе реки Туид, и было построено мрачное трехэтажное здание, которое возвышалось над окружающей его местностью.

С наружной стороны частокола располагались группками дома некоторых из приверженцев сэра Роберта. Над этими невысокими строениями, возведенными из бревен и дерна, поднимались к небу тоненькие струйки дыма. Из дверей нескольких домов появились женщины – низкорослые и сухопарые, как гончие собаки. Пригибаясь под каменной перемычкой двери и не обращая внимания на вышедших вслед за ними тощих дворняжек, они таращились на незнакомца и сопровождавших его местных мужчин, которые двигались к дому-башне.

Стараясь сохранять непринужденный вид, Бадр смотрел по сторонам, разглядывая Хокшоу. Унылому квадратному зданию в центре явно недоставало изящества, но оно тем не менее было впечатляющим строением. Все в нем – от толщины стен до немногочисленных низких и узких окон и амбразур – свидетельствовало о том, что здесь заботились о своей обороноспособности. На первом этаже не имелось дверного проема – тяжелая деревянная лестница вела к узкому главному входу, расположенному на высоте дюжины футов с левой стороны здания. Если нападающие прорвутся через частокол и вознамерятся взять штурмом само здание, эту лестницу можно будет быстренько затащить внутрь, и тогда непрошеные гости вряд ли сумеют проникнуть в дом – это станет просто невозможно. Самое же замечательное заключалось в том, что здание располагалось на возвышенном месте, и это обстоятельство давало обитателям укрепления преимущество по высоте. К тому же благодаря светло-серой каменистой породе, которой здесь имелось в избытке, они наверняка почти полностью были обеспечены строительным материалом.

– Оставь своего коня Донни, – сказал Армстронг, взглянув через плечо на Бадра и показав ему на более молодого из двух мужчин, едущих вслед за ними. – А сам иди со мной в дом. Узнаем, может ли наш господин уделить тебе время.

С этими словами Армстронг оставил незнакомца позади себя и, ударив каблуками по бокам лошади, проскакал на ней рысью последние несколько десятков ярдов, отделявших его от лестницы. Бадр проводил взглядом шотландца, отметив про себя, как тот легко спрыгнул с лошади, и подошел к дому-башне.

– Джейми! – крикнул Армстронг, поднеся одну ладонь ко рту и сложив ее так, чтобы его голос звучал громче.

Несколько мгновений спустя в дверном проеме появилась голова с рыжеватыми волосами.

– Что я могу для вас сделать, господин? – спросил рыжеволосый.

Было непонятно, являлось ли в данном случае употребление слова «господин» проявлением особого уважения или же это было просто шутливое обращение к своей ровне.

Армстронг поднялся на несколько ступенек по лестнице и стал говорить так тихо, что Бадр уже не мог разобрать его слов. После обмена репликами тот, кого звали Джейми, исчез внутри здания. Бадр принюхался и в окружающем его пространстве уловил запах лошадей и запах раскаленного железа, которое куют. Он глубоко вдохнул.

Армстронг продолжал стоять на лестнице, время от времени поглядывая на незнакомца. Бадр услышал, как кто-то кашлянул, и медленно повернулся на каблуках. Мужчина, которого звали Донни, низкорослый и худосочный, с безвольным подбородком и бледно-голубыми глазами под копной огненно-рыжих волос, уже, по-видимому, передал коней в конюшню (которую не было видно с того места, где стоял Бадр) и вернулся. Бадру было трудно угадывать возраст мужчин и женщин, которых он встречал на Шотландской низменности. Многие из них казались настолько физически изможденными – измученными теми или иными лишениями, которые им приходилось переносить, и неизменно суровым климатом, – что вся их жизнь в зрелом возрасте была похожа на очень долгую старость. Судя по манере поведения, Донни был еще молодым, хотя на его лице застыла маска усталости и истощения.

Рядом с ним молча стоял третий из шотландцев, сопровождавших Бадра. Он был повыше ростом и покрепче телосложением, с темными волосами, а на лице его сразу же привлекал к себе внимание шрам, огибавший его правый глаз и тянувшийся дальше вниз по щеке. Шрам этот напоминал вопросительный знак. Оба шотландца стояли на почтительном расстоянии, упершись ладонями в бедра и расставив ноги на ширине плеч. Но опущенный взгляд свидетельствовал о том, что их самоуверенный вид не более чем показуха. Они, скорее всего, чувствовали себя неловко. Если бы Бадр вдруг повел себя несоответствующим образом, вряд ли они смогли бы ему как-то воспрепятствовать.

Бадр предпочел бы сохранять молчание и далее, но Донни не выдержал и заговорил с ним.

– А откуда ты вообще здесь взялся, большой человек? – спросил Донни, приподнимаясь на цыпочки в отчаянной попытке стать хоть чуть-чуть выше ростом.

Бадр неожиданно растерялся. Во время своих поездок по этому длинному острову он усвоил достаточно много из языка, на котором говорят англичане, однако диалект, который доминировал здесь, в стране шотландцев, был для него непостижимым. Поэтому вместо ответа Бадр медленно покачал головой и постарался придать лицу недоуменное выражение, которое, как он надеялся, покажет, что он настроен дружественно и что попросту не понял, о чем его спросили.

Донни недовольно хмыкнул и, приподняв брови, посмотрел на своего товарища. Затем сделал еще одну попытку.

– Откуда… ты… взялся? – Он показал костлявым пальцем на Бадра и для пущей выразительности кивнул.

Бадр, снова ничего не поняв, улыбнулся. К счастью, он вдруг услышал крик, донесшийся со стороны дома-башни, и, радуясь поводу уклониться от разговора, повернулся к лестнице и стоящему на ней Армстронгу.

– Сэр Роберт сейчас собирается поехать куда-то верхом! – крикнул Армстронг. – Он поговорит с тобой, когда спустится сюда.

– А это, черт возьми, кто еще такой, а?

Бадр не понял смысла этих слов, но правильно различил тон, которым они были произнесены. Он повернулся, чтобы посмотреть, кто их произнес, и увидел перед собой незнакомое лицо, которое при этом находилось примерно на такой же высоте от земли, как и его собственное.

– Ну так что? – продолжал спрашивать мужчина.

Этот вопрос, произнесенный таким же агрессивным тоном, как и предыдущий, был обращен, похоже, не только к Бадру, но и к двум стоящим неподалеку от него шотландцам.

– Он только что свалился на наши головы неизвестно откуда, Уилл, – пояснил Донни, голос которого звучал приветливо и примирительно, – видимо, он привык говорить таким тоном, исходя из опыта общения с этим раздражительным человеком. – Мы заметили его на дороге за частоколом и привели сюда. Армстронгу все об этом известно. Он там, в доме.

– Да, он там, в доме, – сказал Уилл, глядя не на Донни, а на Бадра. – А почему этот огромный и уродливый ублюдок молчит? Он сам что-нибудь может сказать? Или он способен только стоять и отбрасывать от себя тень?

Донни нервно засмеялся, а вместе с ним засмеялся и его товарищ, у которого на лице был шрам в виде вопросительного знака.

Мавр проигнорировал и это оскорбление, и тон, которым оно было произнесено.

– Меня зовут Бадр Хасан, – сказал он. – Я долго путешествовал и уже устал от этого. Я остался бы здесь на некоторое время – на несколько дней, на неделю или, может быть, на две, если мне позволит ваш господин.

Уилл нарочито медленно и с саркастическим видом кивнул.

– Ты молодец, – похвалил он.

От него пахло каким-то крепким напитком, а такие напитки никогда не способствовали проявлению положительных качеств характера Уилла Кеннеди. Впрочем, если у Уилла Кеннеди и имелись подобные качества, то он тщательно скрывал их на протяжении всей своей жизни.

Он почти не уступал Бадру в росте, но отнюдь не в крепости телосложения. Он был худым, как жердина, с почти впалой грудной клеткой. Поскольку на протяжении многих лет ему приходилось наклоняться – для того, чтобы приблизить свое злобное лицо к носам тех, с кем он намеревался поругаться или подраться, – Кеннеди в конце концов стал сутулым. Несмотря на свирепое выражение, застывшее на его длинном худощавом лице, этот мужчина с бледно-голубыми глазами был довольно симпатичным. Он носил бороду, в которой, как и в его темных волосах, уже появилась проседь.

Едва Бадр посмотрел на Уилла, как ему на ум тут же пришло слово «змея». В худом теле этого человека, похожем на кусок высушенного, очень жесткого мяса, чувствовалась затаившаяся пружинистая сила. А еще со стороны казалось, что он способен действовать так же быстро, как жалит гадюка.

Бадр снова удивился той среде, в которой вырос его давнишний друг Патрик и в которой все еще жили его женщина и ребенок. Встречи с агрессивно настроенными людьми – такими, как вот этот Уилл, аж брызжущий ядом, – напоминали ему о бесчисленных опасностях, которые поджидали его везде, где бы он ни путешествовал. Хотя он еще даже в глаза не видел ближайших родственников Патрика и уж тем более не жил рядом с ними, у него появилось неудержимое желание найти их и позаботиться об их благополучии.

В воздухе чувствовалась напряженность, но она исходила не от Бадра. Напряженность эта возникла среди шотландцев: они нетерпеливо ждали, кто же первым сделает какое-нибудь движение, кто первым заговорит.

В то время как Бадр и Уилл все еще оценивали друг друга, стараясь понять, что их может ожидать от этого знакомства, в верхней части лестницы незаметно для всех появился хозяин крепости. Посмотрев вниз, на Армстронга, сэр Роберт отметил про себя, что его человек внимательно наблюдает за тем, что происходит на склоне холма неподалеку от дома-башни. Проследив за взглядом Армстронга и увидев незнакомца, сэр Роберт хмыкнул. Даже с приличного расстояния Бадр производил довольно сильное впечатление своей внешностью, отличающейся во всем от внешности окружающих его людей. А еще сэр Роберт, конечно же, узнал Уилла Кеннеди – злонамеренного и задиристого, но при этом бесстрашного и ловко владеющего ножом и мечом. Стоящие друг против друга иноземец и Кеннеди показались сэру Роберту похожими на полную луну и полумесяц. Услышав, как кто-то хмыкнул, Армстронг посмотрел вверх, хотя сэр Роберт даже не сомневался, что он заметил его присутствие еще раньше.

– Чертов Кеннеди, – пробурчал Армстронг, однако его недовольство было скорее показным, чем искренним. – Если нет никаких проблем, он тут же создает их сам. Мне нужно туда пойти.

– Подожди-ка немного, – удержал его сэр Роберт. – Давай лучше посмотрим, за кого наш гость принимает местных жителей.

Не зная, что за ним наблюдают с лестницы, Уилл Кеннеди продолжал вести себя вызывающе. Он был одет в шерстяной плащ, накинутый поверх шерстяных штанов и старинной кожаной куртки без рукавов, сплошь покрытой пятнами. Эта куртка с толстой шерстяной подкладкой давала носившему ее человеку надежду на то, что она хоть в какой-то степени защитит его от ударов мечом и кинжалом. Она была плотно застегнута на узкой груди Уилла с помощью четырех кожаных петель, накинутых на четыре продолговатые деревянные пуговицы. Подойдя к громадному иноземцу поближе и оказавшись на расстоянии вытянутой руки от него, он аккуратно отвел в сторону левую полу своего плаща. На боку у него висел грозный нож с длинным лезвием, рукоятка которого торчала вперед под таким углом, чтобы его можно было быстро и без труда выхватить правой рукой. Уилл с напускным недоумением посмотрел на это оружие, как будто никак не ожидал увидеть его на своем боку, а затем перевел взгляд на Бадра, уставившись ему прямо в глаза.

– А вот теперь поосторожнее, – спокойно произнес Бадр.

– Поосторожнее? – переспросил Кеннеди и, прищурив свои голубые глаза, выпустил из руки полу плаща, чтобы она снова скрыла собой нож.

Бадр, не сказав больше ни слова, сделал полшага в сторону забияки. На кратчайшее мгновение мужчины коснулись друг друга – грудь к груди, – прежде чем Бадр, вновь отступив назад, вернулся туда, где только что стоял. Эти его движения показались всем окружающим, в том числе Армстронгу и сэру Роберту, первыми движениями какого-то танца. Он совершил их не более чем за секунду, но на лице Уилла появилось выражение растерянности. Никто, даже женщины, не позволяли себе прижиматься к нему так смело и так плотно без его согласия. У него теперь был такой вид, как будто кто-то дал ему пощечину.

Воцарившееся молчание было прервано удивленным возгласом рыжеволосого Донни, лицо которого залилось краской. Кеннеди резко повернул голову туда, откуда донесся этот звук, и, увидев, что Донни с ошеломленным видом таращится на землю между его, Уилла, ног, обутых в тяжелые сапоги, тоже посмотрел туда. На высохшей грязи лежали четыре продолговатые деревянные пуговицы вместе с их кожаными петлями. Он машинально поднял обе руки к своей куртке и обнаружил, что она распахнута. Там, где только что находились пуговицы, теперь остались четыре торчащих кожаных кончика, срез на которых был таким аккуратным, что их торцы бросались в глаза своим ярко-белым цветом.

– Ножи – штука опасная, – сказал Бадр. – Лучше их избегать.

Если у Бадра Хасана и имелся свой собственный нож – а похоже, что имелся, – то все равно никто не увидел его ни в тот день, ни в последующие за ним.

3

Бадр расположился к огню так близко, насколько это было возможно, но при этом не позволял языкам пламени касаться его. В противовес всему тому, чем он восхищался и даже наслаждался в этой северной стране, у него вызывал неприятие местный холодный климат. Прошла уже не одна неделя с того момента, когда он прибыл к воротам крепости Джардин, и получалось, что так или иначе ему довелось пожить в Англии и Шотландии во все времена года – как приятные для него, так и совсем неприятные. Человеку, выросшему в далекой южной стране, выжженной солнцем, было трудно вынести дождь и ветер, которые не прекращаются на протяжении многих дней, не говоря уже о холоде, который приходилось терпеть здесь зимой. Сейчас было лето – хотя и позднее лето, но все же лето, – однако вечерами становилось намного холоднее, чем ему хотелось бы.

Неуклонное стремление Бадра проводить ночь поближе к очагу стало предметом для насмешек и шуточек среди других людей. Во время трапез в большом зале он всегда старался занять крайнее место на скамье – то есть как раз рядом с очагом. При этом в течение вечера он не раз пересаживался с одной стороны стола на другую, чтобы оба его бока получали одинаковое количество тепла. Не менее важной, чем приемы пищи, для него была возможность погреть свое тело и насладиться теплом, исходящим от языков пламени, пляшущих вокруг потрескивающих и шипящих сосновых поленьев.

Ангус Армстронг – человек, который первым встретил Бадра при его приближении к Хокшоу, – сидел в стороне на темном деревянном стуле, который за много лет так потерся и отполировался, что теперь поблескивал, как поверхность глубокого водоема. Армстронг, напрягая ноги, покачивался вперед-назад, слегка прикасаясь при этом затылком к стене. Наблюдая за иноземцем, он заметил в его глазах блеск и расценил это если не как злонамеренность, то как озорство. Он спокойно выжидал.

– Хороша ли красная кровь в твоих венах, старый Медведь? – крикнул Джейми Дуглас с другого конца стола. – Или же это просто вода, причем вода холодная?

Насмешка Джейми явно не была злой, и Бадр это знал, но на лице мавра появилось такое выражение, как будто слова парня оскорбили и возмутили его. Он пробыл среди жителей Шотландской низменности достаточно долго, чтобы изучить природу их юмора. По крайней мере он быстро сообразил, что шотландские мужчины зачастую принимались насмешничать, чтобы высмеять или спровоцировать друг друга. Обитатели этого укрепленного поселения зачастую шутили в надежде прослыть остроумными, а еще потому, что они, подтрунивая над ним, пытались заставить Бадра выйти из себя и прибегнуть к силе. Если человек хотел, чтобы ему позволяли над кем-то насмехаться, он должен был сначала продемонстрировать, что сам способен выдержать насмешки над собой. Крупное тело Бадра в сочетании с очевидной недюжинной силой делали его похожим на спящего великана из сказки, и вероятность того, что рано или поздно Медведя можно спровоцировать на применение силы, превращали его в объект для насмешек номер один.

Бадр замер, склонив голову над тарелкой с тушеной олениной (здешний климат, возможно, был ему не по душе, но он готов был признать, что местная еда немного компенсировала испытываемые им от этого климата неудобства). Он вдруг стал похож на фигурку, вырезанную из высушенной на воздухе древесины. Он даже перестал жевать. С другого конца стола снова послышался голос осмелевшего Джейми.

– Ты похож на большую старую охотничью собаку, греющую свои кости у очага! – крикнул Джейми, пихая сидящих слева и справа от него товарищей и наклоняясь вперед над столом в сторону Бадра, силуэт которого на фоне света, исходящего от пляшущих языков пламени, казался гигантским.

На самом деле такое поведение было довольно дерзким. Бадр был в два раза старше Джейми и в два раза шире его. Любое физическое столкновение с этим гигантом наверняка закончилось бы для худощавого Джейми печально.

– Тогда остерегайся моих зубов, юноша, – спокойно сказал Бадр, не отводя взгляда от своей еды.

В следующее мгновение он зарычал. Это был прием, который Бадр освоил еще в детстве и затем довел его до совершенства. Впрочем, среди этих людей он применял его в первый раз, и эффект от него был ошеломительным. То был звук первобытный, животный, и пока Бадр рычал, все человеческое в нем, казалось, то ли улетучилось куда-то далеко, то ли спряталось в глубине него, то ли вообще навсегда исчезло. Мужчины, сидящие за столом, почувствовали, как вдоль хребта у них побежали ледяные мурашки, как будто кто-то с молниеносной скоростью провел очень холодными ногтями от шеи до поясницы и обратно, а на каждом квадратном дюйме кожи волосы встали дыбом. Мужчины замерли. Это произошло со всеми, кроме Ангуса Армстронга, который, будучи от природы весьма проницательным, по внешним признакам быстро сообразил, что к чему, и потому продолжал спокойно покачиваться вперед-назад. Всем остальным шотландцам, сидящим за столом, показалось, что охвативший их страх, вытеснив воздух, заполнил собой все помещение. Звуки рычания, утробные, почти первобытные, заставили их затаиться в напряженном ожидании. Не шевелясь и даже не поднимая головы, Бадр вновь рыкнул – еще громче и еще более угрожающе. Выждав несколько мгновений, он начал медленно подниматься, а потом оттолкнулся от стола с такой силой, что скамья с полудюжиной сидящих на ней взрослых мужчин отодвинулась вместе с ним. Раздался скрип древесины, трущейся о камень. Высвободив себе место, Бадр отошел на пару шагов от скамьи и повернулся к Джейми, по-прежнему сидящему среди своих товарищей. Никто из них не решился встретиться с Бадром взглядом. Каждый сидел неподвижно и ждал, молясь о том, чтобы назревающая буря обошла его стороной. Бадр зарычал в третий раз. Он стоял, слегка наклонившись вперед и умышленно не выпрямляясь в полный рост, чтобы казаться еще шире и мощнее. Мужчины, замершие в ожидании, казалось, превратились в камень. Многие даже перестали дышать. Похоже, начало происходить то, на что они с такой настойчивостью нарывались. Бадр стал медленно приближаться к Джейми. Сейчас он и вправду был похож на медведя.

К Джейми наконец-то вернулся дар речи. Сейчас этот парень казался еще более щуплым, чем был прежде. Он как бы втянулся внутрь собственного тела. Его лицо вдруг посерело, и он с трудом выдавил из себя:

– Да ладно тебе, Медведь… Я просто пошутил… Я не… не хотел тебя обидеть…

Его голос стал тоненьким, как у ребенка.

Бадр скривил губы в усмешке, и рычание мгновенно прекратилось. На несколько секунд воцарилось молчание. Время капало с подпорных балок крыши, как холодная вода.

– А я и не обиделся! – рявкнул Бадр, да так, что все сидевшие за столом подпрыгнули и уставились на мавра, напряженно ожидая, что же он скажет дальше. – Вот я и подловил тебя, юноша! – И Бадр разразился веселым смехом.

Пока Медведь разыгрывал эту сцену и держал всех в напряжении, время, казалось, остановилось, но теперь мир снова ожил и пришел в движение. Смех Бадра и вызванный его весельем спад напряженности были такими внезапными, что некоторые из присутствующих в зале мужчин почувствовали облегчение. Шумно выдохнув, все стали хлопать ладонями по столу и смеяться вместе с гигантом, который вдруг резко изменился и стал совершенно безобидным. Мужчины, пытаясь скрыть недавнее замешательство, делали вид, будто они имеют отношение к этой шутке.

Что касается Бадра, то он, по-прежнему стоя в легком наклоне, вдруг бросился вперед, к Джейми, и, заключив его в свои железные объятия, поднял со скамьи, как маленького ребенка. Затем он поставил его на пол, но так небрежно, что юноша едва не рухнул на пол спиной, и одной рукой взъерошил его светлые волосы. Джейми тяжело вздохнул, чувствуя огромное облегчение и глупо улыбаясь от радостного осознания, что ему удалось остаться живым и невредимым. Армстронг спокойно наблюдал за происходящим. В его глазах отразились языки пламени, когда он перестал раскачиваться и передние ножки стула твердо уперлись в пол.

Атмосфера в помещении изменилась, как будто набежавшая было грозовая туча исчезла и небо просветлело. Еда и питье снова стали главным объектом внимания, и люди, окружающие Бадра, опять оживились, сосредоточив свое внимание на угощении, стоящем перед ними.

Слух о том, что произошло во время трапезы за этим столом, очень быстро разнесся по всей крепости. Сэр Роберт Джардин, являющийся хозяином дома, а также дядей и опекуном юного Джейми, узрел в этом инциденте только то, что его подопечный оказался в центре всеобщего внимания. Удовлетворившись тем, что это была не более чем своего рода забавная игра, он предпочел промолчать и ничего не сказал. Несмотря на то что о мотивации поступка гиганта оставалось только догадываться, последний по-прежнему представлял собой определенную ценность. Его присутствие в вооруженных отрядах, которые патрулировали границы владений сэра Роберта, добавляло веса Джардину в глазах его соседей. Спокойствие и взвешенность действий и поступков иноземца передавались молодым воинам, и они, выполняя свои обязанности, чувствовали себя намного увереннее.

Повернувшись к человеку, сидящему справа от него, сэр Роберт сказал:

– Я не был бы без… Напомни мне, как они теперь называют Хасана? Он один почти равен целому вооруженному отряду.

– Медведь, – пробормотал в ответ мертвенно-бледный мужчина, который занимал место рядом с хозяином. Низко склонившись над тарелкой, он чем-то был похож на нахохлившуюся ворону. – Они называют его Медведем, господин.

Произнося это прозвище во второй раз, он с насмешливым видом медленно покачал головой. Затем он бросил взгляд на своего господина, который теперь представлял собой лишь тень от того симпатичного человека, каким он был много лет назад. Да, всего лишь тень.

– Ты не испытываешь симпатии к нашему гостю, Дейви? – спросил сэр Роберт, и его тонкие губы скривились, изображая некое подобие улыбки.

– У вас нет необходимости в том, чтобы я испытывал к нему симпатию, – ни к нему, ни к кому-либо еще, господин, – последовал ответ. – Я не доверяю иноземцам, особенно таким смуглым и таким громадным, как Бадр Хасан. Впускать кого-то подобных размеров в свой дом – это все равно что впускать в него быка… если вам интересно мое мнение.

– Меня интересует не столько цвет его кожи, сколько сила его руки, держащей меч, – сказал сэр Роберт. – Что касается быка, то этот чужеземец ведет себя как джентльмен. За все то время, которое он находится среди нас, я не слышал из его уст ни одного грубого слова. Говорят, что он ни разу не повышал голоса – как на мужчин, так и на женщин.

Произнося эти слова, сэр Роберт то и дело окидывал взглядом помещение и тех, кто наслаждался его гостеприимством. Глаза сэра Роберта не знали усталости. Являясь по своему происхождению и менталитету жителем приграничного района между Шотландией и Англией, он жил небольшими войнами – то нападал на своих соседей, то оборонялся от них. Национальная принадлежность – шотландцы, англичане – не имела никакого значения для такого грабителя, как он. Его миром были собственные владения, которые он ревностно оберегал и забота о которых была для него превыше всех других обязанностей. Он жил так, как считал нужным, не признавая никакой власти, кроме своей. Здесь, где королевство шотландцев граничило с королевством англичан, повсюду виднелись незажившие раны и зазубренные концы поломанных костей, оставленные бесчисленными кровавыми междоусобицами, длившимися на протяжении многих лет. До монархов отсюда было далеко, их власть в этих местах была слабой, и те люди, которые проживали в оспариваемых пограничных районах, понимали, что ждать помощи и защиты от королей бесполезно. Именно по этой причине местное население обращалось за помощью к таким сильным личностям, как сэр Роберт Джардин, который мог решить те или иные вопросы личной безопасности, игнорируя при этом закон и порядок.

– Девять недель, – медленно произнес Дейви. – Он находится здесь вот уже девять недель. Как бы там ни было, про любых животных можно сказать, что они выглядят довольно симпатичными, если находятся за пределами дома и если смотреть на них издалека. И гораздо менее симпатичными, если они устраиваются у хозяйского очага.

– Моего очага, Дейви, – заметил сэр Роберт. – Моего.

Дейви Кеннеди, управляющий конюшнями сэра Роберта Джардина и являющийся старшим братом Уилла – того самого Уилла, который похвалялся своим ножом, но остался без пуговиц, – перевел взгляд на свою тарелку.

– А о Гранте нет известий? – спросил сэр Роберт, подбирая остатки пищи последним ломтиком хлеба. Он облизал губы, вспомнив, как когда-то он прикасался ими к гораздо более сладкой плоти.

Его последняя реплика была скорее утверждением, а не вопросом, но Дейви почувствовал недовольство своего господина, сквозившее в каждом из произнесенных им слов.

– Вот уже несколько лет о его местонахождении ходят одни лишь слухи, – сказал он. – Я сомневаюсь, что он находится в нашей стране. Для него не найдется ни одной безопасной постели на сотню миль вокруг Хокшоу. Никогда уже больше не найдется. Он с этим смирился. Патрик Грант покинул эти края и никогда больше сюда не вернется.

Сэр Роберт дожевал остатки еды и, взяв чашу, стал медленно пить самое лучшее вино, какое только нашлось у его соплеменников. Однако при этом он ощущал во рту вкус крови и желчи.

– Почему же тогда так неспокойно на моей земле, а? – спросил он. – Кто терроризирует ее жителей? Кто сжигает их дома и забирает скот?

Он повернулся к Кеннеди и впился в его лицо таким обжигающим взглядом, что тот невольно заерзал на стуле.

– Его сучка здесь, – сказал сэр Роберт и добавил, двигая языком туда-сюда, чтобы очистить зубы от полупережеванной пищи: – И его отпрыск тоже. Поэтому Грант наверняка вернется сюда. А если и не вернется, то рано или поздно пришлет за ними кого-то вместо себя.

– Более вероятно, что он уже валяется мертвый в какой-нибудь канаве, – возразил Дейви Кеннеди. – И на этом все закончилось.

– Это было бы для меня таким разочарованием, какого я не смог бы вынести, – заявил сэр Роберт. – Если я не затяну петлю на шее Патрика Гранта собственными руками, мне не лежать спокойно в могиле.

Он сделал еще один глоток вина, прежде чем возобновить разговор.

– Продолжай наблюдать за его семьей, – сказал сэр Роберт. – Она – ключ к этому замку, приманка в ловушке. Не сомневаюсь, что придет день, когда я увижу, как все они болтаются на виселице. Помяни мои слова – их всех повесят за то, что он сделал мне.

4

Если принять во внимание все то, что впоследствии произошло в этот день, то начался он для обитателей Хокшоу уж слишком спокойно. Ночью поступили сообщения о неприятностях на южных границах – кто-то угнал скот, напал на жилища и поджег их. Туда надлежало отправить вооруженный отряд, чтобы оценить причиненный вред и заставить других людей заняться его устранением.

Сэр Роберт Джардин считал, что он сам себе господин, а потому организовывал патрулирование своих земель так, как считал нужным. Люди, которых он собирал вокруг себя для этой цели, были связаны с ним либо кровными узами, либо серебряными монетами из его кошелька, но полностью он не доверял никому из них, даже своим родственникам. Он анализировал ситуацию каждый день и вносил коррективы только в тех случаях, если был уверен в их необходимости.

Прежде чем пойти отдыхать в спальню, расположенную на верхнем этаже дома-башни, он поручил Дейви Кеннеди подобрать отряд по собственному усмотрению и отправиться во главе этого отряда в район, из которого пришло сообщение о неприятностях. На рассвете, когда бледное солнце начало подниматься на небе, Дейви Кеннеди вместе с отрядом, состоящим из дюжины всадников, выехал через ворота частокола, окружающего Хокшоу. Разговор у мужчин не клеился: каждый замкнулся в себе, держась по возможности подальше от остальных и от утренней прохлады.

Дейви внутренне негодовал: отправиться куда-то во главе такого заурядного патруля – это, как ему казалось, было ниже его достоинства. Впрочем, для его господина было весьма характерно принимать подобные решения. Если бы сэра Роберта упрекнули в этом – хотя кто посмел бы? – он сказал бы в ответ, что считает очень важным, чтобы даже самые высокопоставленные из его людей сохраняли способность в любой момент вступить в бой и чтобы у них имелся свежий опыт непосредственного общения с жителями и перемещения по его владениям.

Какая польза землевладельцу от человека, который отдалился от повседневных реалий, связанных с вооруженной борьбой и необходимостью никогда не терять бдительности? Поэтому сэр Роберт настаивал (а Дейви Кеннеди, вопреки своему недовольству, понимал и даже поддерживал подобный подход – по крайней мере, в принципе), что титул отнюдь не освобождает от необходимости несения патрульной службы. Даже сам сэр Роберт не гнушался время от времени лично проехаться по границам собственных владений, чтобы в очередной раз обозначить рубежи и укрепить власть уже одним только своим появлением в том или ином месте.

Однако раннее утро есть раннее утро, и Дейви, которому с каждым прошедшим годом все больше и больше нравилось нежиться по утрам в постели, пребывал в мрачном расположении духа. Он немного отвел душу, настояв на том, чтобы его задиристый брат поехал вместе с ним, и сейчас, посмотрев через плечо назад, на хвост вереницы всадников, увидел, что Уилл, такой же мрачный и молчаливый, как и он, ехал позади всех, отставая от них на несколько корпусов коней. Дейви продолжал смотреть на своего брата, пока они не встретились взглядом. Движением головы Дейви показал Уиллу, чтобы тот занял место рядом с ним во главе отряда. Когда они поехали рядом, Дейви долго смотрел на брата, окидывая его внимательным взглядом с головы до ног.

– Ну что, тебе нравится то, что ты видишь, да? – пробурчал Уилл, не отрывая глаз от гривы своего пони.

– Да, это замечательно, что ты рядом, брат, – спокойно произнес Дейви. – Никто никогда не спутает тебя с лучом солнечного света.

– Если, кроме всякой ерунды, тебе сказать нечего, то я предпочел бы помолчать, – заявил Уилл, глядя прямо перед собой.

Несколько минут они ехали молча.

– Я поеду вперед, Дейви, – наконец сказал Уилл. – Посмотрю на месте, что там и как.

– А зачем, если мы все туда едем? – спросил Дейви, снова встречаясь с братом взглядом. – Это не в твоем стиле – пытаться что-то сделать за кого-то другого.

– Мне нравится быть одному, – невозмутимо ответил Уилл. Его лицо казалось бесстрастным. Затем он вдруг саркастически улыбнулся и добавил: – Может, это поднимет мне настроение.

– Эта поездка вряд ли кому-то из нас по душе, – сказал Дейви. – Но надо понимать ее цель. Она заключается в том, чтобы продемонстрировать нашу готовность к действию. Мы должны показать, что будем реагировать на любое вторжение в наши земли.

– А что, теперь это уже наши земли, да? – усмехнулся Уилл.

Он ударил шпорами в бока своей лошади, и та, дернувшись от боли и неожиданности, вырвалась вперед из вереницы всадников…

К тому времени, когда Дейви Кеннеди и остальные всадники прибыли на ферму Хендерсона, с которой в прошедшую ночь пришло тревожное сообщение, там не наблюдалось даже признаков жизни и царил самый настоящий хаос. Хотя соломенная крыша главного здания осталась большей частью целой, создавалось впечатление, что ее недавно пытались поджечь. Вся она была мокрой, что являлось явным свидетельством того, что ее поливали водой, чтобы потушить огонь, но при этом было заметно, что по-настоящему она почти и не горела. Как бы там ни было, значительная часть соломы слегка просела внутрь дома под своим собственным весом. Какие-то пожитки семьи Хендерсонов, фермеров-арендаторов, плативших сэру Роберту за право влачить на этом участке земли жалкое существование, были разбросаны возле входной двери. Разбитая глиняная посуда, изорванная одежда, обломки мебели – все это свидетельствовало о набеге. Однако, несмотря на признаки насилия и разрушения, кругом не было видно ни души. Скот тоже пропал – его, по всей вероятности, угнали те, кто явился сюда в прошедшую ночь. Что касается Хендерсонов, то они, скорее всего, нашли пристанище – и утешение – у кого-то из своих соседей.

– Уилл! – крикнул Дейви Кеннеди. – Покажись!

В ответ – тишина. Вообще ни единого звука.

– Посмотрите там, внутри, – приказал Дейви, обращаясь к Джейми Дугласу и еще одному из всадников, Донни Уэйру.

Эти двое соскочили со своих лошадей и направились к входной двери. Дверной проем был низким, не более пяти футов в высоту, и обоим мужчинам пришлось на ходу пригнуться, чтобы проникнуть в почерневшее нутро дома.

Несколько мгновений спустя из дверного проема появился Донни. Его обычно румяные щеки были белыми, как брюхо рыбы. Не говоря ни слова, он посмотрел долгим пристальным взглядом на Дейви Кеннеди, а затем снова исчез внутри дома.

Кеннеди торопливо спешился и побежал к входной двери. Неправильно оценив в спешке высоту дверного проема, он сильно ударился головой о перемычку двери, так что его люди, не только увидев это, но и услышав, сочувственно поморщились.

Когда его глаза привыкли к царящему внутри дома полумраку, он увидел Джейми, склонившегося над его братом Уиллом. Уилл Кеннеди лежал в углу разграбленного дома. Его глаза были широко раскрыты, а горло перерезано от уха до уха. Лицо мертвого Уилла покрывали синяки – свидетельство того, что, прежде чем перерезать ему горло, его очень сильно избили.

Дейви, ничего не говоря, медленно подошел к телу брата. Услышав, как он приближается, Джейми, который держал в своих руках холодную правую руку Уилла, обернулся и посмотрел на него.

– Видишь? – спросил он, приподнимая окровавленную руку с разбитыми суставами и показывая ее Дейви. – Затеял драку.

– Да, – ответил Дейви. – Я уверен, что ее затеял именно он.

Тем временем выскочивший из дома наружу Донни Уэйр уже рассказывал остальным всадникам взволнованным шепотом о том, что произошло.

– Хотелось бы мне встретиться с человеком, который сумел одолеть Уилла Кеннеди, – произнес один из них. И, сделав паузу, добавил: – А может, и не захотелось бы.

Из дома появился Дейви, а вслед за ним – Джейми Дуглас, старательно вытиравший руки о свои штаны.

– Донни Уэйр и ты, Джейми, – сказал Дейви, – раз это вы нашли моего брата, то сообщите о его смерти в Хокшоу. А все остальные поедут со мной. По коням!

Он плюнул на землю, а затем подошел к своей лошади и проворно вскочил в седло. Сопровождавшие его мужчины тоже сели на своих лошадей. Дейви Кеннеди тронулся в путь первым. У него еще будет время позаботиться о том, чтобы с телом брата обошлись так, как положено. Сейчас же ему лучше поехать в другое место, и он направил свою лошадь к изрытой колеями дороге, по которой они ехали, чтобы попасть на ферму Хендерсона. Его спутники, опустив головы и поглядывая украдкой друг на друга, последовали за ним. Когда они выехали на дорогу, Кеннеди, ударив пятками свою лошадь, пустил ее в галоп.

5

Джон Грант уловил вибрацию от скачущих галопом лошадей еще до того, как услышал стук их копыт. Даже пустившись бежать что есть духу домой, он ощущал содрогание земли подошвами своих босых ног, которыми шлепал по траве. «Толчок» сейчас был очень настойчивым – как рассердившийся родитель, который ругает своего ребенка. Когда мальчик уже почти добежал до дома, он вдруг почувствовал необходимость остановиться и, оглянувшись, посмотрел на склон холма и деревья, растущие там, вдалеке. Теперь, когда он стоял неподвижно – пусть даже с колотящимся сердцем, – сотрясение земли, от которого его кожу покалывало как иголками, стало четко различимым. Сконцентрировав все внимание на этом «толчке», он смог сориентироваться и понять, в какой именно стороне находится источник ощущаемой им вибрации. Он уже смотрел точно в том направлении, когда наконец услышал стук копыт приближающихся лошадей. Всего лишь несколько мгновений спустя группа всадников появилась на вершине холма и устремилась вниз по склону, прямиком к его дому. Они теперь находились примерно в четверти мили от Джона Гранта. Увидев мальчика, первый из всадников начал бить пятками в бока своей лошади, заставляя ее скакать еще быстрее. Сочтя это еще одним плохим предзнаменованием, Джон Грант повернулся и снова побежал к своему дому.

– Мама! – крикнул он, преодолев последние десять ярдов. – Сюда едут какие-то люди!

Он влетел в дом и бросился к матери, которая разводила огонь в очаге, собираясь вскипятить воду. Услышав встревоженный голос сына и удивившись той стремительности, с которой он ворвался в ее «владения», она бросила почерневшую веточку, которую держала в руках, и повернулась к нему. Джесси Грант была высокой, с длинными руками и ногами – то есть такой же, как ее сын. Ее лицо было скорее симпатичным, чем красивым, и привлекательной для мужчин ее делала не внешность, а манера держать себя – спокойно и уравновешенно.

Она увидела на вспотевшем лице мальчугана выражение тревоги и выпрямилась.

– Почему ты такой перепуганный, сынок? – спросила женщина, хотя по его поведению уже поняла все, что ей было необходимо знать.

Если он испытывал страх, то, значит, на это имелись серьезные причины. Она устремилась ему навстречу, ненадолго заключила сына в объятия, а затем, увлекая его за собой, вышла из дома, пригнувшись на ходу в низком дверном проеме.

Джон Грант вышел вслед за матерью и встал рядом с ней – встал так, чтобы они слегка касались друг друга. Всадники, сбавив скорость, перешли на рысь. Когда они наконец подъехали к матери и сыну, скакавший во главе отряда мужчина остановил свою лошадь и спешился.

– Добрый день, господин Кеннеди, – сказала Джесси. – Что привело вас к моему дому… да еще и с таким большим количеством друзей?

Показная беззаботность и душевность женщины были достаточно правдоподобными для того, чтобы убедить в ее искренности приехавших сюда людей – по крайней мере большинство из них, – но Джон Грант почувствовал, как малюсенькие волоски на ее руке, той руке, которая касалась его собственной, встали дыбом. Хотя материнская ладонь в данный момент была спрятана под фартуком, напрягшиеся сухожилия на ее предплечье подсказали ему, что ладонь эта сжалась в кулак.

Дейви Кеннеди улыбнулся, но ничего не сказал.

Он подошел к женщине довольно близко – настолько близко, что смог положить свою тяжелую руку на плечо Джона Гранта и отстранить его от матери.

– Отец мальчика так до сих пор и не появился? – спросил он.

Джон Грант, который по своему росту не доходил Дейви Кеннеди даже до плеча, посмотрел мужчине прямо в глаза.

Дейви грубо схватил мальчика за подбородок и повернул его голову сначала в одну сторону, а затем в другую, словно бы прицениваясь, на что этот юнец может быть способен.

– А он превращается в симпатичного парня, да?

Произнеся эти слова, Дейви оглянулся на своих людей. Те поняли шутку и услужливо засмеялись.

Джон Грант дернул подбородком, высвобождаясь из руки Дейви Кеннеди, и опять встал так, чтобы слегка касаться матери.

Все, что было связано с появлением здесь Дейви Кеннеди, излучало угрозу – как статическое напряжение, которое ощущается в воздухе перед грозой. Джону Гранту, от природы наделенному остротой чувств, стало немного тошно, и он, сам того не осознавая, отступил от этого человека на несколько шагов, как будто пытался удалиться от источника дурного запаха.

Дейви Кеннеди повернулся к своим людям и сделал несколько шагов в их сторону.

– Прошедшей ночью было совершено нападение на ферму Томаса Хендерсона, госпожа Грант, – сказал Дейви, поначалу стоя спиной к Джесси и Джону, а затем делая оборот на каблуках и снова поворачиваясь лицом к женщине и ее сыну.

– Почему вы сообщаете об этом мне? – спросила Джесси.

– Хм… Кое-что из того, что мы там увидели, напомнило мне о некоторых из делишек твоего мужа, – ответил он, снова подходя к Джесси и Джону.

Джесси вздохнула и, прежде чем что-то сказать в ответ, в течение нескольких мгновений смотрела вниз, на землю между своими ступнями. Какие бы грехи ни числились за Патриком Грантом (а их за ним числилось немало), он не был ни забиякой, ни грабителем.

Жене куда-то запропастившегося мужа не нужно искать проблемы – они находят ее сами. Она была для этого мальчика и матерью, и отцом бульшую часть прожитой им до сего дня жизни. Почти все это время она воспринимала его как Божий дар и благодарила Бога за то, что он у нее есть. Однако в моменты, подобные вот этому, ей очень хотелось, чтобы ее защищал мужчина, и она мысленно обругала Патрика Гранта, где бы тот сейчас ни находился.

Во время этой паузы в разговоре Джон Грант почувствовал, что неподалеку находится кто-то еще. Волоски на его шее вздыбились, по всему телу пошли легкие мурашки – как будто кто-то стал проводить холодным ногтем по его коже. Кем бы ни был этот кто-то, он не мог находиться внутри их дома: Джон видел, что мать была дома одна. Если этот кто-то находился не в доме, значит, он находился позади него. Джон почувствовал «толчок» и повернул голову, но не увидел никого и ничего. Тем не менее поблизости кто-то был. Джон знал это точно.

– Как вам прекрасно известно, Дейви Кеннеди, мой муж отсутствует здесь уже много лет, почти столько же, сколько этому мальчику, – наконец сказала Джесси. – Почему вы пытаетесь свалить на него вину за все невзгоды, случающиеся во владениях клана Джардин, я понять не могу.

Джесси посмотрела на своего сына и улыбнулась ему. От ее нежного взгляда и улыбки Джону показалось, что они здесь вдвоем с матерью, – и больше никого. Его тревожные ощущения тут же угасли, успокоились, как успокаивается вода в реке, когда выглядывает солнце и утихает ветер.

Дейви Кеннеди вплотную подошел к Джесси и изо всей силы стукнул ее кулаком по голове. Она рухнула наземь, как срубленное дерево. Женщина не потеряла сознания, но все внутри нее пришло в смятение, в ушах загудело.

Джон Грант бросился на Дейви Кеннеди и даже сумел хорошенько врезать ему по носу, так что брызнула кровь. Дейви машинально отмахнулся, нанеся мальчику хлесткий удар по лицу тыльной частью ладони и сбив его с ног. Затем он стал вытирать кровь со своего лица.

– Утащите эту сучку отсюда к ее очагу и сделайте с ней все, что захотите, – сказал он, глядя сверху вниз на лежащих на земле Джесси и Джона. – И если она так и не скажет, где все это время прячется ее ублюдок муж, то делайте это снова и снова, пока она не вспомнит.

Всадники поспрыгивали со своих лошадей. Получив неожиданное предложение поразвлечься, они тут же устремились к Джесси. В конце концов, их товарища Уилла Кеннеди убили и кто они такие, чтобы подвергать сомнению решения его горюющего брата по части поимки убийцы?

Оставив мальчика лежать на земле, они схватили Джесси и быстро потащили ее в дом. Их руки грубо вцепились в ее одежду и стали задирать на ней юбки. Вскоре раздался глуповатый смех одного из них и послышался стон женщины, находящейся в полусознательном состоянии.

Джон Грант, все еще толком не придя в себя от полученного удара, перевернулся на живот и попытался было подняться на колени, но Дейви Кеннеди тут же ударил его ногой в живот. Это был не очень сильный удар, цель которого заключалась лишь в том, чтобы унизить и заставить подчиниться. Тем не менее от этого удара у Джона Гранта перехватило дыхание и он опять рухнул наземь.

Но тут вдруг мальчик увидел огромную тень, выскользнувшую из-за угла дома. Какой-то мужчина рванулся к Дейви Кеннеди и, схватив его за шею, легко приподнял над землей.

Звуки, вырвавшиеся из сжатого горла Дейви, были хриплыми и еле слышными, но все же различимыми:

– Ты…

Хруст, заставивший Дейви замолчать навеки, был громче его последнего слова. Со своей только что сломанной шеей он рухнул наземь, как падают наземь внутренности из вспоротого живота животного.

Все еще не успев отдышаться и поэтому не в силах произнести хотя бы слово, Джон Грант увидел, как убивший Дейви Кеннеди гигант устремился в дверной проем, вытащив перед этим из-за пояса длинную кривую саблю. Сабля эта уже была испачкана постепенно засыхающей кровью, пролитой, видимо, совсем недавно… Что произошло дальше, Джон Грант уже не увидел и не услышал: его сознание погасло.

6

На последней миле обратного пути в Хокшоу Донни Уэйру не терпелось прокричать всем о смерти Уилла Кеннеди. Как всякой избиваемой собаке, ему частенько приходилось громко скулить. Этой жестокой рукой, скорой на расправу, зачастую была рука Уилла Кеннеди, и желание поскорее поделиться поразительной новостью о позорной смерти его назойливого мучителя бурлило в груди Донни, как пробившийся из-под земли родник. Донни и его спутник скакали галопом, и, когда они достигли Хокшоу, окруженного частоколом, их лошади покрылись пятнами пота и тяжело дышали. Часовой, увидев, как они торопятся, поспешно открыл для них ворота.

– Попридержи пока свой язык, Донни. Мы должны первым делом рассказать обо всем сэру Роберту, – предупредил товарища Джейми Дуглас, который, будучи моложе Донни, был явно умнее его. За время их скачки в Хокшоу он говорил об этом несколько раз, повторяя эти слова снова и снова, словно молитву. – Кое-кого ждет суровая расплата, – прошипел он, когда они проезжали, не сбавляя скорости, через ворота. – Если из-за тебя сэр Роберт узнает о происшедшем последним, то тебе, возможно, тоже придется поплатиться.

– Где мой дядя? – крикнул Джейми группе воинов, стоящих возле дома-башни.

Он и Донни резко остановили своих лошадей и торопливо спешились, выпрыгнув из седел. Не успел кто-то что-то ответить, как Донни увидел cэра Роберта, который появился из единственного и хорошо защищенного входа в дом. Донни схватил Джейми за плечо и взглядом показал ему на сэра Роберта.

Джейми, в свою очередь, схватил неуклюжую лапу Донни и сбросил ее со своего плеча, встретившись при этом глазами с сэром Робертом. Явно почувствовав что-то недоброе, хозяин дома с вопрошающим видом приподнял подбородок и уставился на тяжело дышащих Джейми и Донни.

– А где Кеннеди и все остальные? – холодно спросил он. Его лицо было мрачным, как небо, покрытое грозовыми тучами.

– Господин Кеннеди отправил нас вперед, сэр, – сказал Джейми, продолжая смотреть ему прямо в глаза, хотя его мучило почти непреодолимое желание опустить взгляд в землю. Несмотря на то что сэр Роберт Джардин приходился Джейми дядей, парень всегда побаивался его, потому что он был человеком, которому трудно было чем-то угодить и которого старались не сердить. – Уилл мертв, сэр. Его убили.

Сэр Роберт удивленно заморгал, но постарался не выдавать своих эмоций. Джейми знал своего дядю достаточно хорошо, чтобы понимать, что внешняя невозмутимость этого человека отнюдь не отражает истинное состояние его души.

– Расскажи мне обо всем, – спокойно произнес сэр Роберт, подходя к своему племяннику.

Все остальные продолжали молча наблюдать за ним, стараясь не двигаться и тем самым не привлекать к себе внимание в такой момент.

– Господин Кеннеди отправил сегодня утром Уилла вперед нас на ферму Хендерсона, – начал свой рассказ Джейми. Он прокашлялся и сглотнул, а затем продолжил: – Когда мы тоже прибыли туда, там не было никаких признаков… жизни. На ферме царил беспорядок, дом, похоже, пытались поджечь, повсюду валялись разбросанные вещи.

– А Уилл Кеннеди? – спросил сэр Роберт.

– Поначалу Уилла нигде не было видно, – ответил Джейми. – Дейви сказал нам… – Он покосился на Донни. – Господин Кеннеди велел мне и Донни проверить дом внутри. Так мы и сделали. И нашли в доме Уилла… одного. И мертвого. У него было перерезано горло. Ему почти отрезали голову.

Когда он сообщил эту жуткую подробность, Донни Уэйр невольно щелкнул языком и с осуждающим видом покачал головой. Джейми уставился на него, а сэр Роберт слегка повернул голову в его сторону, что тут же поставило Донни на место: он в страхе прижал ладонь ко рту, жестом показывая, что не издаст больше ни звука.

Сэр Роберт несколько мгновений стоял молча, а затем перевел взгляд со своего племянника на Донни и остальных людей, которые по-прежнему стояли в полном молчании. Некоторые из них придвинулись поближе, чтобы лучше слышать, но при этом остерегались вставить хотя бы слово и не раскрывали рта.

– По коням! – приказал сэр Роберт, голос которого прозвучал громко и четко. – Наш Уилл Кеннеди мертв. Его убил тот, кто осмелился стать моим врагом.

Решительно произнесенные слова сэра Роберта пронеслись по внутреннему двору подобно порыву ветра. Люди переглядывались и шепотом обменивались короткими фразами, которые, сливаясь, превращались в возбужденный гул.

Какая-то черная птица, сидящая на самой высокой точке каменной кладки дома-башни, резко вскрикнула, а затем, расправив крылья, взлетела, словно намереваясь разнести новость по всей округе. Прежде чем она успела вновь взмахнуть крыльями, ее пронзила тонкая длинная стрела, древко которой было изготовлено из ясеня, наконечник – из блестящей стали, а оперение – из серых гусиных перьев. Кто-то издал удивленный возглас, и все, посмотрев вверх, увидели, как взлетевшая в небо ворона превратилась во что-то наподобие связки черных лоскутьев, нанизанных на тоненькую палочку. Безжизненное тело птицы шлепнулось на землю в нескольких футах от фундамента дома-башни. Какая-то грязная собака тут же засеменила к нему, чтобы посмотреть, а что это за пожива вдруг свалилась с неба.

Все присутствующие, в том числе сэр Роберт, уже в следующее мгновение стали искать глазами того, кто выпустил стрелу, хотя каждый в Хокшоу знал, кто мог так метко стрелять из лука. Здесь имелся только один такой человек, и им был Ангус Армстронг. Он подошел к остальным, небрежно держа в левой руке большой лук, изготовленный из красного тиса.

– Мы отправляемся на охоту? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. Всем было понятно, что ответить на этот вопрос следует сэру Роберту.

– Да, господин Армстронг, нам в самом деле предстоит охота, – сказал тот. – Мы поедем разыскивать остатки нашего патруля. Могу заверить всех уже сейчас: я непременно выясню, что там произошло, еще до наступления темноты.

Он и его помощники начали выкрикивать распоряжения. Все, придя в себя после столь ошеломительной новости, стали готовиться к отъезду, причем не куда-нибудь, а на войну. Насильственная смерть отнюдь не была редкостью в этих постоянно оспариваемых землях, но сэр Роберт Джардин из Хокшоу славился своей чрезвычайной мстительностью – даже по понятиям тех времен. Он воспринимал любое нападение на его людей как нападение лично на него. Кроме того, для этого господина немаловажное значение имел тот факт, кто именно из его людей подвергся нападению. Уилла Кеннеди ненавидели и боялись очень многие из живших в Хокшоу и рядом с ним людей, но никому из взрослых даже в голову не приходило, что еще при его жизни настанет день, когда кто-то одолеет этого забияку в схватке.

– Где мавр? – спросил сэр Роберт, направляясь к конюшням.

Ангус Армстронг, вытащив стрелу из тела вороны, теперь тоже шел к конюшням вместе с Джейми Дугласом и несколькими другими людьми вслед за своим господином. Никто из них не смог сразу же ответить на вопрос сэра Роберта.

– Где Бадр Хасан? Где он? – вновь спросил сэр Роберт, в голосе которого на сей раз звучало раздражение.

– Его здесь нет, – сказал Армстронг.

Именно он первым из всех обитателей Хокшоу встретился с иноземцем-великаном, когда тот появился на дороге, ведущей в крепость, более двух месяцев назад. Приведя его тогда на территорию, огороженную частоколом, Армстронг с тех пор чувствовал на себе ответственность за то, где находится и чем занимается этот чужак. Хотя Медведь, как стали называть его в округе, довольно быстро добился уважения и даже симпатии со стороны местных обитателей, Армстронг все же не ленился потихоньку наблюдать за всеми перемещениями иноземца.

Сэр Роберт, остановившись, резко повернулся к Армстронгу, которого он ценил больше всех остальных своих людей и к мнению которого старался прислушиваться, особенно когда возникали какие-нибудь конфликты.

– Его здесь нет, мой господин, – повторил Армстронг. – Вообще-то, я не видел его со вчерашнего дня и могу с уверенностью сказать, что прошедшую ночь он провел не в Хокшоу.

Бадр Хасан взял себе за привычку самостоятельно покидать Хокшоу и возвращаться назад, когда ему вздумается. Если же кто-то задавал ему по этому поводу какие-то вопросы, он объяснял свое поведение любопытством.

– Я здесь чужак, и в незнакомой для меня стране многое хочется увидеть и узнать, – говорил Бадр.

Сэру Роберту, конечно, докладывали о том, как ведет себя Бадр Хасан, но он был согласен держать мавра на очень длинном поводке, а потому мирился с его самовольными отлучками. Он считал, что Бадр, появляясь то там, то сям на землях клана Джардин, тем самым служит утверждению его, сэра Роберта, вездесущей власти в здешних местах.

Армстронгу было очень неприятно осознавать, что он понятия не имеет, где сейчас может находиться Хасан. Лично он, Армстронг, не совершал никаких оплошностей, но… но его мучила мысль о том, что отсутствие Медведя в сложившейся ситуации было не просто совпадением. Впервые за долгое время у него возникло ощущение, что его – как бы правильно выразиться?.. – перехитрили. Он решил, что не допустит этого, тем более дважды за один день.

Сэр Роберт продолжал неподвижно стоять, и Армстронгу вдруг показалось, что он читает мысли своего господина… такие же, как и у него самого.

После довольно продолжительной паузы сэр Роберт, так ничего и не сказав, повернулся и пошел к конюшням – еще быстрее, чем раньше. Один из конюхов как обычно уже держал наготове жеребца, высокого, широкогрудого боевого коня, и сэр Роберт проворно вскочил в седло, желая как можно быстрее отправиться в путь. Конь, вздрогнув от неожиданности, встал на дыбы, но сэр Роберт без особого труда заставил негодующее животное подчиниться. Затем он повернул коня, и тот поскакал легким галопом к воротам в частоколе.

Мысли сэра Роберта переключились на вчерашний вечер и на разговор с Дейви Кеннеди, а затем ему вспомнился Патрик Грант. Вместе с мыслями о Гранте пришли и воспоминания об одной женщине. Образы обоих этих людей в его памяти были расплывчатыми – как портреты, висящие на стене, на которую падает слишком много солнечного света. Перед тем как он сел на свою лошадь, у него в голове не имелось ни малейшего представления о том, где в его владениях начинать поиски врага. Теперь же, сам толком не зная почему, он прокричал, куда они поедут. Первым делом его отряд отправится к дому человека, когда-то причинившего зло ему и его наследникам, лишив их возможности получить богатство, на которое рассчитывал сэр Роберт и которое уже почти было в его руках.

7

Джону Гранту снилось, что он то ли летит высоко в небе, то ли плывет в глубокой воде. Как бы там ни было, он чувствовал себя невесомым и грациозным, паря, изгибаясь и ныряя в среде, не оказывающей ему ни малейшего сопротивления. Ему это поначалу нравилось, но затем вдруг стало очень неприятно: он внезапно почувствовал сильное головокружение, поскольку мир – по крайней мере мир в его голове – стал вращаться все быстрее и быстрее. Он чувствовал, как содержимое его живота переходит то в одну сторону, то в другую. Он закрыл глаза, когда ощущение полета, поначалу такое прекрасное и удивительное, превратилось в ощущение стремительного падения. Он падал с большой высоты и быстро приближался к земле. С трудом сдерживая тошноту, Джон открыл рот, чтобы закричать…

Когда Джон Грант пришел в сознание, он почувствовал себя беспомощным и слабым – таким, каким бывает едва не утонувший человек, только что выбравшийся из бурного потока. Он лежал на спине, и его голова покоилась на чем-то приятно мягком. Мир, как ему казалось, все еще вращался, но это было не знакомое ему свистящее вращение окружающего мира вокруг своей оси, к восприятию которого он уже давно привык, а ужасно напряженное вращение. Открыв глаза, мальчик увидел не свою мать и даже не бескрайнее небо над головой, а огромное темнокожее лицо, которое, казалось, вращается на большой скорости вокруг своего собственного черепа.

Он сделал резкий вдох и почувствовал, что вращение начало замедляться. Он попытался подняться, опираясь на локти, но сильная боль в голове заставила его зажмуриться и рухнуть обратно на траву. Его взяли за плечи чьи-то сильные руки, а когда он открыл глаза во второй раз – точнее, не открыл, а лишь чуть-чуть приоткрыл, – крупное темное лицо казалось почти неподвижным.

– Ну же, привстань и сядь, – ласково произнес темнокожий незнакомец.

– А где моя мать? – спросил Джон Грант, сразу же все вспомнив. – Где она?..

– С ней все будет хорошо. Она спит. Это для нее сейчас самое лучшее.

– Так они… Они ее…

– Они ее не тронули, – сказал Бадр Хасан. – Она сейчас лежит в своей постели. Думаю, она получила довольно сильный удар по голове.

Джон Грант поднял руку к лицу и нащупал корочку засохшей крови.

– Где они? – спросил он.

– Они тоже пребывают в покое, – ответил Бадр. – Но только в более глубоком покое, чем тот, которым наслаждается сейчас твоя мать.

– Ты их…

– Да, малыш, – сказал мавр. – Я отправил их туда, где они предстанут перед судом.

– Ты их убил? – продолжал расспрашивать Джон Грант.

Бадр в ответ лишь кивнул и с небрежным видом пожал плечами.

– Внутри вашего дома так тесно, что одному человеку не так уж трудно справиться со многими. Ведь они все как бы собрались в одну кучу, да? – Он потянулся за своей кривой саблей, вытащил ее и показал Джону Гранту. – Мой верный друг находился рядом со мной, и поэтому все закончилось хорошо. – Он позволил себе мрачно усмехнуться.

Несмотря на то что Джон Грант был поражен услышанным и головокружение по-прежнему вызывало не сильную, но тошнотворную боль где-то у него внутри, он почувствовал приближение матери. Повернув голову к дому, мальчик увидел, что она стоит в дверном проеме, прислонившись к его краю. Заметив, что ее сын лежит на земле, а возле него опустился на колени огромный незнакомец, она закричала:

– Сейчас же отойди от него!

Джесси бросилась было к ним, но после всего лишь пары шагов ноги отказали ей и она рухнула на землю.

Бадр Хасан тут же подбежал к ней.

– Я вам друг, – коротко сказал он.

Она попыталась встать, но смогла подняться только на колени.

Тем не менее Джесси не оставляла своих попыток ударить его, однако когда ее кулаки достигли цели, ущерба от них было не больше, чем от двух капель дождя. Бадр присел на корточки возле женщины и, легко поймав ее руки, прижал их к ее бокам. Она посмотрела ему в лицо, и спокойное выражение его глаз постепенно заставило ее расслабиться. Она обмякла и позволила незнакомцу помочь ей подняться с земли.

Джон Грант уже стоял на ногах, хотя еще не очень твердо. Слегка разведя руки в стороны, он поковылял к матери. Собравшись вместе, эти трое стали похожи на какое-то невероятное трио. Вздохнув, Бадр отошел чуть в сторону от матери и ее ребенка, и те обнялись.

– Кто ты? – стоя спиной к иноземцу-великану, спросила Джесси, которая все еще прижимала к себе сына.

– Я – тот, кто доставляет всем неприятности, – ответил Бадр, глядя себе под ноги. – Но я прибыл сюда, чтобы погасить один долг.

Джесси повернулась и молча посмотрела на него. В ее взгляде читался немой вопрос.

– Ты жена Патрика Гранта? – спросил он. – А этот мальчик – его сын?

– Патрик? Тебе что-то известно о Патрике? – воскликнула она, недоверчиво уставившись на гиганта.

Бадр долго ничего не отвечал – достаточно долго, чтобы в душе у Джесси появились тоненькие ростки страха.

– Патрик Грант мертв, – наконец сказал он, заставляя себя взглянуть Джесси в глаза.

Джесси, зашатавшись, отступила на шаг. Бадру показалось, что она сейчас снова упадет, но женщина устояла на ногах и потянулась назад рукой к своему сыну. Не найдя его, она обернулась, чтобы посмотреть, куда он подевался. Но Джона Гранта нигде не было видно.

– Джон! – воскликнула она. Мысли в ее голове лихорадочно метались, путаясь и вызывая странные звуки, похожие на журчание воды, и она подумала, что может сейчас упасть в обморок. – Джон!

Из-за дома донесся какой-то крик. Джесси резко повернулась, но Бадр Хасан оказался проворнее: он обошел ее, сделав два гигантских шага, и забежал за дом еще до того, как она успела сдвинуться с места. Приподняв обеими руками подол своей юбки, женщина неуверенной походкой последовала за мавром и, обогнув здание, едва не натолкнулась на его широченную спину. За гигантом стоял Джон Грант – стоял неподвижно, как столб, опустив руки вдоль тела. Он таращился на нескольких мертвых людей, аккуратно разложенных на земле головами впритык к задней стене дома. Так складывают у стены нарубленные дрова.

– Мы не можем здесь оставаться, – сказал Бадр.

Его голос донесся до Джесси словно через зияющую пропасть – пропасть между привычным для нее прошлым и туманным будущим.

– Они овладели бы тобой… все они, – глухо произнес он.

Джесси не могла оторвать взгляд от окровавленных тел Дейви Кеннеди и всех остальных. Было невозможно представить, что в этих пустых, изрезанных оболочках еще недавно теплилась жизнь. Из-за полного отсутствия каких-либо признаков жизни, которой их насильно лишили, со стороны казалось, что они были мертвыми всегда… Джон Грант устал смотреть на мертвецов и, повернувшись к матери, спрятал свое лицо у нее на груди.

– А после того, как эти подонки овладели бы тобой, они убили бы тебя, – продолжил Бадр и добавил: – И мальчика тоже. В этом я даже не сомневаюсь.

– Мой отец мертв, – произнес Джон Грант, голос которого прозвучал на удивление спокойно.

Это было утверждение, а не вопрос.

– Патрик Грант спас мне жизнь, – сказал Бадр. – Я сделаю то же самое по отношению к его семье. Вы должны пойти со мной, вы оба.

Джесси посмотрела на него через плечо.

– А куда мы можем пойти? – спросила она.

– Как можно дальше от этого места, – ответил Бадр.

8

Джону Гранту казалось, что отныне сон уже никогда не придет к нему. Лежа на спине и глядя на небо, густо усеянное звездами, он чувствовал, что не сможет заснуть, как бы ему этого ни хотелось. Ему было тяжело даже закрыть глаза. Он попытался извлечь из памяти образ своего отца, но вспомнил его внешность лишь в самых общих чертах, почти как тень.

Он всегда был уверен в том, что знает, как выглядит отец (и что он узнал бы его, если бы тот вдруг появился перед ним), однако отцовские черты, не говоря уже о его мимике, улыбке или сдвинутых бровях, представлялись мальчику очень расплывчато. Джон осознавал, что ему сейчас следует горевать по поводу этой утраты, тосковать и плакать. Однако единственным чувством, которое он сейчас испытывал, была тревога. Душу его заполнила мучительная пустота, из-за чего ему казалось, что он забыл что-то важное. Правда в данном случае заключалась в том, что представление о внешнем облике отца основывалось не на собственных воспоминаниях Джона, а на воспоминаниях его матери.

Патрик Грант присутствовал в его жизни эпизодически, да и то лишь тогда, когда он, Джон, был очень маленьким и просто не мог что-то запомнить. Образ, который возникал перед его внутренним взором при воспоминании об отце, состоял из отрывочных деталей, о которых говорила мать, причем таких деталей было совсем немного. В общем, Джон своего отца толком не помнил и не знал. О чем он помнил наверняка, так это о чужой поношенной одежде, которую ему приходилось носить, и об объедках, которые он доедал после других людей, набивавших себе животы, когда они с матерью голодали, – объедках, которые, как бы там ни было, являлись для него большой ценностью.

Ночь была теплой и тихой. Стояла гробовая тишина, отчего создавалось впечатление, будто Вселенная замерла в ожидании того, что вот-вот произойдет. Он медленно повернул голову и разглядел силуэт Бадра Хасана, который был немного темнее даже ночного мрака. Бадр сидел, прислонившись к одиноко стоящему дереву, чуть поодаль от того места, где расположились на земле рядом друг с другом Джон Грант и его мать. Затем Джон Грант перевел взгляд на свернувшуюся калачиком Джесси, которая лежала к нему спиной. Ему не было видно, спит она или нет, но лежала она абсолютно неподвижно.

Бадр заставил их отправиться вместе с ним на юг, и они ехали верхом в течение многих часов, в том числе довольно долго после того, как стемнело. Он разрешил им зайти в их дом буквально на несколько минут – только для того, чтобы прихватить с собой одежду и немного еды. Потом он выбрал для них двух пони из числа тех, на которых приехали к их дому теперь уже мертвые воины. Остальных пони он отогнал прочь, громко крича на них, хлопая в ладоши и ударяя по крупу ту из лошадей, которая оказывалась ближе других к нему. Лошади вскоре исчезли из виду, а вместе с ними исчезли и остатки той жизни, которой Джон Грант жил до появления этого великана.

Хасан, можно сказать, не усадил, а почти швырнул его в седло, а затем, уже аккуратнее, помог забраться на лошадь Джесси. После этого они в течение многих часов ехали с утомительной скоростью. Ехать им было еще труднее по той причине, что мавр приказал держаться в стороне от любых дорог и даже тропинок.

«Люди сэра Роберта очень скоро отправятся за нами в погоню, – пояснил он перед тем, как они тронулись в путь. – Расстояние, которое отделяет нас от вашего дома, теперь, пожалуй, является нашим единственным другом – чем больше миль, тем лучше».

И он поехал, увлекая их за собой, по возвышенностям, с которых можно было далеко видеть во всех направлениях и тем самым иметь возможность держаться подальше от тех, кто мог их заметить и рассказать о них другим людям.

«Чем меньше людей увидят нас в первые несколько дней, тем безопаснее для нас», – сказал мавр.

Что бы ни говорил Бадр, Джон Грант в ответ всегда кивал в знак согласия. Что касается Джесси, то она постоянно озиралась по сторонам, всматриваясь в окружающую их местность. Выражение ее лица было таким же унылым, как и холмы, мимо которых они проезжали. После того, как они вынужденно покинули дом, она почти все время молчала.

Когда Джон Грант оказался немного впереди своих спутников и не мог услышать их разговор, Бадр попытался поговорить с Джесси.

– Мне все известно об этом мальчике, – спокойно произнес он.

Джесси продолжала смотреть прямо перед собой.

– Что именно? – спросила она.

– Я был близким другом Патрика, – сказал он. – В течение многих лет. Мы с ним много разговаривали, и я хорошо знал его.

Это не было прямым ответом на ее вопрос, но Джесси тем не менее поняла смысл этого ответа.

– Джон – это все, что у меня есть, – сказала она.

– А ты – все, что есть у него, – кивнув, заметил Бадр. – Я это знаю. Я только хочу заверить тебя, что сделаю все возможное для вас обоих. Честно говоря, я надеялся, что, когда приеду сюда, у тебя все будет в порядке и что… что о тебе уже есть кому заботиться.

– Ты имеешь в виду другого мужчину? – Она задала этот вопрос отнюдь не резким тоном – наоборот, в ее голосе впервые прозвучала насмешка. – Я так не думала.

Она повернулась к Бадру и посмотрела на него. Внезапно смутившись, мавр отвел взгляд в сторону.

– Я не ожидал, что, когда приеду сюда, вам обоим будет угрожать серьезная опасность, – продолжил он. – И теперь ясно, что мое присутствие здесь, как и мои действия, принесли больше вреда, чем пользы. Я ведь приехал только для того, чтобы убедиться, что вы живы и здоровы – как того хотел Патрик, – но вместо этого я принес вам неприятности.

Джесси кивнула.

– Мы до сегодняшнего дня были одни, – сказала она. – Но Джардин и его люди все время нависали над нами тенью. Так что неприятности у нас все равно рано или поздно начались бы. Я рада, что ты приехал сюда… чтобы разделить с нами эти проблемы.

Бадр покосился на ее профиль и увидел, что она гордо приподняла подбородок.

– Должен признаться, что я, вообще-то, не готовился к тому, чтобы кого-то спасать, – пробормотал он. – Кроме того, что я собираюсь найти какое-то пристанище на сегодняшнюю ночь и постараюсь отъехать с вами подальше от логова Джардина завтра, у меня… у меня пока нет никакого плана действий.

Джесси Грант ничего не сказала в ответ, а лишь ударила свою лошадь в бока пятками и, пустив ее рысью, догнала сына.

Небо было безоблачным, и луна, еще не совсем полная, пожимала, казалось, одним плечом, глядя сверху на них. Долгие летние сумерки дали их глазам возможность постепенно привыкнуть к сгущающейся темноте, а свет миллиона звезд, которые зажглись на небе, слегка разбавил эту темноту.

Когда беглецы спустились с гребня высокого холма в широкую долину, на пути у них возникли какие-то огромные фигуры. Бадр, встревожившись, натянул поводья своего большого черного боевого коня, и пока он, напрягая зрение, пытался рассмотреть, что же появилось перед ними, Джон Грант первым понял, что это такое: то был круг из установленных вертикально продолговатых камней. Если бы возле них находился кто-то живой, «толчок» предупредил бы его чуть раньше, но этого не произошло.

– Я уже видел нечто подобное, – сказал Бадр, когда Джон Грант объяснил ему, что это такое. – Камни стоят на торце. Их установили какие-то древние люди с какой-то магической целью. По крайней мере мне так об этом рассказывали.

– А мне рассказывали, что мой отец говорил, будто люди, которые жили здесь до нас, испытывали необходимость отслеживать движение звезд, а также Солнца и Луны, – заявил Джон Грант.

– Астрономы, – пробормотал Бадр, кивнув.

– Аст… – попробовал повторить Джон Грант, но ему не удалось воспроизвести это слово целиком.

– Астрономы, – медленно произнес Бадр. – Астрономия – это наука о том, как расположены звезды.

Он внимательно посмотрел на мальчика, пытаясь по выражению его лица убедиться в том, что тот его понял.

– Это греческое слово, – пояснил Бадр.

– Греческое? – спросил Джон Грант.

На этот раз он по крайней мере смог повторить слово, произнесенное мавром.

– Раз уж я спас твою жизнь, то теперь мне, похоже, необходимо спасти еще и твою душу, – заявил Бадр. – Считай, что с этого момента начинается твое обучение. Оно позволит нам интересно коротать время.

Бадр усадил Джона Гранта и его мать возле этих больших камней, почти в их тени. Он сказал, что это вполне подходящее место для того, чтобы провести здесь ночь, и что духи древних, возможно, присмотрят за ними в оставшиеся несколько часов темного времени суток. Несмотря на то что Джон Грант ничего не сказал в ответ, он был доволен выбором места для ночлега. Он знал (а вот мавр, по всей вероятности, об этом не имел понятия), что к стоящим вертикально продолговатым камням вроде этих большинство местных жителей относились подозрительно. Поговаривали, будто эти камни когда-то давно были свидетелями зверств, человеческих жертвоприношений, колдовства и тому подобного и поэтому подходить к ним отваживались только самые смелые или самые бесшабашные люди. Джон Грант подумал, что уж здесь-то они с матерью и их спутник точно будут в безопасности.

Лежа в темноте и чувствуя, что его мысли крутятся, как вылетающий из кувшина джинн, Джон выпростал руки из-под одеяла и прижал ладони к прохладной траве. Затем он растопырил пальцы и стал ждать. Спустя какое-то время мальчик ощутил вибрацию, вызываемую вращением мира. Впрочем, он не только ощущал ее, но и слышал. Ее звуки были ниже, чем самый низкий звук собственного дыхания и биения сердца Джона Гранта, и напоминали гул ветра в кронах далеких деревьев. Они действовали на него успокаивающе, напоминая о том, что, какие бы проблемы ни возникали у него, Джона Гранта, мир неизменно вращается и движется вперед в темноте Вселенной, – так должно быть и так всегда будет. Джон Грант постепенно расслабился и полностью отдался своим ощущениям. В первую очередь то было ощущение движения окружающего его мира к звездам, настолько всеохватывающее и мощное, что все другие ощущения по сравнению с ним отметались прочь, как сухие листья.

Голос матери вернул его к реальности.

– Почему Дейви Кеннеди и все прочие явились к моему дому? – спросила она, обращаясь к мавру.

Повисло довольно продолжительное молчание, ибо Бадру пришлось задуматься над вопросом женщины.

– Тебе следовало бы спросить его брата, – наконец ответил мавр.

– Уилла Кеннеди, эту змею? – Джесси нахмурилась. – Что он натворил на этот раз?

Бадр, услышав слово «змея», одобрительно кивнул.

– Я провел в Хокшоу достаточно времени, чтобы разобраться, что к чему, – сказал он. – Уилл и несколько его прихвостней… пытались сдирать с арендаторов вроде Томаса Хендерсона еще одну или две дополнительные монеты каждый месяц. Если арендаторы соглашались на это, их дома и детей оставляли в покое.

– У людей и так почти ничего нет, – заметила Джесси. – Почему у таких мерзавцев, как Кеннеди, всегда находятся идеи, из-за которых жизнь других людей становится еще тяжелее?

– Вообще-то, у Уилла Кеннеди уже больше нет никаких идей, – мрачно усмехнулся Бадр. – Его шайка позапрошлой ночью попыталась поджечь ферму Хендерсона. Они выгнали с фермы ее обитателей за то, что те сначала пообещали платить, но потом отказались.

– А ты? – Джесси с любопытством посмотрела на мавра.

– Я встретил его там вчера утром, – ответил Бадр. – Возможно, он хотел замести следы. А может, намеревался еще как-нибудь напакостить. Разумеется, он никак не ожидал встретить меня. Мы с ним поговорили.

– А-а… Понятно, – кивнув, произнесла Джесси.

– Я думаю, что у Дейви не было какой-либо конкретной причины для того, чтобы привести свой отряд к твоему дому, – сказал он. – Ты и твой сын были всего лишь…

– Мы были всего лишь теми, на ком он мог сорвать зло, – перебила женщина, не дав мавру договорить. И с горечью в голосе добавила: – Джардин и его приятели не нуждались в особых основаниях для того, чтобы обидеть меня и моего сына.

Последовало молчание, во время которого Джон Грант полностью сконцентрировался на вращении окружающего мира, наслаждаясь тем, что ему не нужно при этом ни о чем думать.

– Что произошло с моим мужем? – вдруг спросила Джесси, и Джон Грант вернулся из пустоты к реальной жизни.

Бадр зашевелился в темноте и повернулся к лежащей Джесси.

– Твой муж спас мне жизнь, – ответил он. – Какие-то люди пришли убить меня… И убили бы… – Он прокашлялся и потер руками лицо. – Я спал – меня свалила лихорадка. Они заперли дверь моей спальни снаружи и подожгли дом. Они, я думаю, использовали какую-то дьявольскую смесь, чтобы огонь разгорелся как можно быстрее. Дым одурманил меня и сделал мой сон еще крепче.

– А Патрик? – спросила Джесси.

– Он находился на чердаке прямо надо мной. Мои враги об этом не знали. Он пробил отверстие в полу, который был для меня потолком, и смог разбудить меня. Когда я проснулся, моя одежда уже загорелась и он пытался потушить огонь на мне. Чтобы спасти свою жизнь, мы с ним выпрыгнули из окна. Прыгнули на балкон соседнего здания, который был ниже нашего окна.

– Так что же произошло с Патриком потом? – спросила Джесси. В ее голосе не чувствовалось никаких эмоций. – Почему вышло так, что ты сейчас находишься здесь, а его нет?

– Твой муж заставил меня прыгнуть первым. При этом он толкнул меня в спину, и, думаю, именно это позволило мне допрыгнуть до балкона. Но я все же приземлился на балкон очень неудачно и сильно ударился. Из-за этого удара… а также из-за ожогов и лихорадки… я потерял сознание.

Джон Грант услышал, как Бадр снова зашевелился.

– Когда я пришел в себя, Патрика Гранта рядом со мной не было. Я находился на балконе один, а кругом бушевал огонь. Он охватывал одно здание за другим. Я слышал, как кричали люди, как кто-то плакал. Я с трудом поднялся и стал звать Патрика.

Бадр сделал паузу и уставился на свои руки.

– Я посмотрел вниз, на переулок, и… и увидел, что он лежит там. Он не допрыгнул до балкона… Или допрыгнул, но не удержался и рухнул вниз.

Бадр тяжело вздохнул и пожал плечами.

Последовало долгое молчание, нарушить которое никто не решался.

– Я не смог прийти ему на помощь так, как он пришел на помощь мне, – наконец сказал Бадр. – Не смог ни помочь ему перепрыгнуть, ни поймать его, когда он падал.

– Он был мертв, – глухо произнесла Джесси.

Джон Грант попытался уловить в голосе матери горечь утраты, но ее не было. Джесси просто констатировала факт.

– Он не был мертв, – сказал Бадр. – Тогда еще не был. Я спустился вниз и обнаружил, что он еще жив.

– Ты отнес его туда, где ему кто-нибудь смог бы помочь? – спросил Джон Грант.

Он тут же почувствовал, что его мать и Бадр повернулись и посмотрели на него с таким видом, как будто они совсем забыли, что рядом есть еще кто-то, и лишь сейчас вспомнили, что Джон Грант тоже находится здесь.

– Ты попросил кого-нибудь помочь? – повторил он свой вопрос.

– К сожалению, уже ничего нельзя было сделать, – спокойно ответил Бадр. – Патрик умирал и успел только рассказать мне, где найти тебя.

Джон Грант почувствовал, как к его лицу прихлынула горячая кровь.

– Он сказал мне, где найти тебя, – продолжал Бадр, обращаясь к мальчику. – И спросил меня, смогу ли я это сделать. Найти тебя и, если будет такая необходимость, позаботиться о тебе.

– А он попросил тебя сделать то же самое по отношению ко мне? – поинтересовалась Джесси.

– Да, – кивнул Бадр и, вздохнув, замолчал.

– А почему Патрик находился рядом с тобой? – продолжала расспрашивать Джесси.

– Он мой друг, – просто ответил Бадр. – Он был моим другом.

Джон Грант почувствовал в голосе мавра не только грусть, но и теплоту.

– Где это произошло? – спросила Джесси после небольшой паузы. – Где все это произошло?

– В Вечном Городе, – сказал Бадр таким тоном, как будто этот ответ был очевидным – или, по крайней мере, известным лично ей.

– В Лондоне? – неуверенно предположила Джесси.

– Лондон – это какая-то сточная канава, – сказал Бадр. – Единственное, что там есть вечного, так это зловоние. Давай не будем говорить о Лондоне.

Джесси и ее сын дальше ехали молча, ожидая, что их спаситель перестанет говорить загадками и расскажет им все понятным языком.

– А’удху Биллах, – пробормотал мавр. – Ищу спасения у Аллаха. Да уж, Патрик Грант держал свою семью в невежестве. Я сочувствую тебе, женщина, и тебе, малыш.

После небольшой паузы он вновь заговорил:

– Патрик Грант и я были вместе в Риме. Именно там, в Вечном Городе, живет Святейший Отец[6].

Прежде чем Джесси успела подумать, о чем бы еще спросить Бадра по поводу обстоятельств гибели ее мужа, Джон вдруг откинул свое тонкое одеяло и сел. Услышав в темноте звуки его движений и почувствовав, что настроение мальчика резко изменилось, Бадр встал и сделал несколько шагов по направлению к нему.

– Там кто-то есть, – сказал Джон Грант.

Кожа у него под одеждой неприятно зачесалась – так, как будто на ней появились волдыри.

– Где? – прошептал Бадр.

По спине мальчика пробежали мурашки, когда он уловил тихий шорох большой кривой сабли, которую мавр вытащил из покрытых мехом ножен.

– Точно не знаю. Пока еще достаточно далеко, – ответил мальчик. – Больше одного человека. И лошади.

Бадр сел на корточки возле Джона Гранта и разглядел при тусклом лунном свете, в какую сторону смотрит мальчик. Затем Бадр встал и пошел в этом направлении вниз по склону холма. Его внезапный уход заставил и мать, и сына почувствовать себя ужасно одинокими и беспомощными. Они придвинулись поближе друг к другу. Джесси попыталась заставить себя сосредоточиться, чтобы услышать или увидеть хоть что-нибудь. Джон Грант успокаивал себя тем, что внутренний голос вроде бы подсказывал ему, что бояться сейчас некого и нечего. Тем не менее мальчик прижался к матери, наслаждаясь ее близостью и теплом ее дыхания на его щеке. Время тянулось мучительно долго. Они оба молчали.

Наконец Джон Грант уловил какое-то движение в ранее неподвижном воздухе, но не почувствовал в этом движении никакой угрозы. Он глубоко и с облегчением вздохнул. Когда некоторое время спустя рядом с ними внезапно появился Бадр, Джесси едва не вскрикнула от неожиданности. Быстро и почти неслышно подскочив к ним, Бадр аккуратно зажал ладонью рот Джесси еще до того, как она успела издать хотя бы один звук.

– Ты был прав, юноша, – спокойно произнес он. В его голосе чувствовалось и восхищение, и неверие. Бадр был опытным воином и научился выживать даже в самых трудных ситуациях. Он полагался на свои ощущения и интуицию больше, чем на саблю или коня, однако ничего не заметил, а этот мальчик предупредил его, что на них – пока еще издалека – надвигается какая-то опасность. – Они едут в сторону юга в полумиле от нас по склону. Движутся параллельно нашему маршруту по долине, которая находится ниже плато, на котором мы сейчас находимся. Они – это сэр Роберт Джардин и около двух десятков человек. Сбруя их лошадей не производит вообще никакого шума. Они, по-видимому, обернули металлические части кусками ткани, чтобы заглушить все звуки. Я подобрался к ним достаточно близко, чтобы послушать их разговоры.

– И о чем они говорили? – спросила Джесси.

Бадр в течение нескольких мгновений молчал, а затем с неохотой ответил:

– Просто они наведались в твой дом и нашли там своих товарищей. Я знал, что они отправятся в погоню за нами, но я не думал, что они решатся ехать даже ночью.

Он опустил свою тяжелую ладонь на плечо мальчика.

– Как ты узнал, что сэр Роберт и все остальные находятся поблизости? – спросил он. – Чем они себя выдали?

Положив руки на колени, Джон Грант молча разглядывал свои пальцы.

– Ну так что? – настойчиво произнес Бадр.

– Я просто… Я просто знал, что они там, – сказал Джон Грант. – Я всегда знаю, что ко мне приближаются какие-то люди… еще до того, как вижу их.

– Да, такое бывало и раньше, – кивнул Бадр. Он говорил спокойно и уверенно. Джон Грант посмотрел на расплывчатое в темноте лицо мавра, на котором выделялись блестящие при свете звезд глаза. – Когда я вчера ждал позади твоего дома подходящего момента, чтобы напасть на тех людей, я мог видеть тебя и твою мать, хотя вы оба стояли ко мне спиной. Я не шевелился и не производил ни малейшего шума – я это точно знаю, – но ты тем не менее повернулся и посмотрел туда, где я прятался. Если бы я не пригнул голову и не скрылся полностью за домом, ты посмотрел бы мне прямо в глаза.

Джон Грант почувствовал, что лицо мавра расплылось в улыбке. Теперь в лунном свете звезд блеснули и его крупные белые зубы.

– Как ты узнал, что я там?

Прежде чем мальчик ответил, его ладони невольно сжались в кулаки. Никто раньше не замечал этих его способностей и уж тем более не задавал таких вопросов. Даже Джесси, его мать. Однако и ситуация, и собеседник вполне располагали к тому, чтобы поговорить на запретную прежде тему.

– Мне подсказал «толчок», – сказал мальчик.

– «Толчок»? – переспросила Джесси. В голосе матери впервые с того момента, как они покинули свой дом, появились эмоции. – «Толчок»… подсказал тебе? О Боже Всемогущий, о чем ты говоришь? Что это еще за «толчок»?

Джон Грант почувствовал, как к его щекам прихлынула кровь. Неодобрительные интонации в голосе матери задели его даже больше, чем любой нагоняй. Кроме того, мальчик понял, что она обижена: получалось ведь, что он от нее что-то скрывал.

Бадр предпочел промолчать, тем самым позволив послушному сыну Джесси осознать весомость заданного матерью вопроса и заставить его дать вразумительный ответ.

– Я так называю то, когда я… знаю что-то такое, чего я… ну, чего я не могу увидеть или услышать, – немного растерянно пояснил мальчик.

– «Толчок»? – снова спросила Джесси, по-видимому так и не сумев понять смысл того, что она сейчас услышала.

– Ну, это такое ощущение, как будто воздух… Не знаю, как и сказать… Воздух, наверное, становится более густым… и движется в моем направлении, – с трудом выдавливая из себя слова, продолжал Джон Грант. – Мне при этом кажется, что меня кто-то толкает… Оттуда, где находится что-то такое, чего я не могу видеть…

– Или слышать, – закончил Бадр, придя на помощь мальчику.

Что бы ни побудило Джона Гранта рассказать об особенностях восприятия им окружающего мира, перенесенные за прошедший день потрясения – избиение, страх, вид лежащих на земле трупов – вдруг перестали давить на его психику. Он подумал, что сказал уже достаточно много, и решил, что о вращении мира и звуках, вызываемых этим вращением, не будет даже упоминать.

– Как много сегодня сюрпризов! – воскликнула Джесси, причем громче, чем хотела бы, и они все трое вздрогнули.

Джесси поднялась и стала крутиться на месте, давая тем самым выход накопившимся эмоциям и шипя, как закипающий чайник.

– Мой уже давно отсутствующий муж погиб, причем погиб в Риме, далеко-далеко отсюда, – выпалила она. – Меня чуть было не изнасиловали в собственном доме. Затем я пустилась в бега со своим ребенком и великаном, который, спасая меня, убил больше людей, чем когда-либо собиралось вместе у меня за столом.

Женщина плюхнулась на землю и обхватила руками голову, а затем стала бормотать таким тихим голосом, что ее сын и Бадр едва расслышали, что она говорит.

– А теперь мой сын заявляет, что он обладает колдовскими способностями… что он чувствует людей.

– Я не чувствую людей, – возразил Джон Грант. Он уже жалел, что рассказал кое-что о своем даре. – Я сказал, что чувствую «толчок», когда кто-то или что-то приближается ко мне.

Все трое замолчали, каждый думал о своем. Где-то неподалеку залаял лис, но никто из ночных животных не ответил ему.

– Почему именно сейчас? – спросила Джесси. – Мы с моим сыном жили вдвоем бульшую часть его жизни. Почему ты явился сюда, к нам, именно сейчас?

Бадр вздохнул.

– Я чувствовал, что время меня подгоняет, – сказал он.

Джесси, фыркнув, закивала.

– Я немало постранствовал по свету. Я сделал очень много чего, но…

– Но?.. – нетерпеливо произнесла Джесси.

– Но я был эгоистичным.

– Как это?

– Все схватки, в которых я участвовал, все жизни, которые я отнял… – Вздохнув, Бадр замолчал. Его, похоже, охватили сомнения, и он пытался разобраться в своих путающихся мыслях. – Все это было ради самого меня, – наконец сказал он. – Я пренебрегал нуждами других людей. Людей, которым следовало помогать, о которых я должен был заботиться. Я все время поворачивался к ним спиной. Во всяком случае, я никогда не делал достаточно много того, что считается правильным.

Он вновь замолчал. Джесси, в свою очередь, не стала настаивать на продолжении этого тяжелого разговора. Несколько минут спустя Джон Грант прошептал в темноту:

– Я снова чувствую это… откуда-то из-за камней.

Мальчик тут же разозлился на самого себя. Пока взрослые разговаривали друг с другом, его кожа опять неприятно зачесалась, подсказывая ему, что к ним приближается кто-то невидимый. Однако недавнее признание заставило Джона Гранта испытать стыд, и он впервые в жизни предпочел проигнорировать свои тревожные ощущения.

Мавр прижал указательный палец ко рту, требуя тишины, и пополз по траве, пока не оказался за одним из громадных камней. Затем он привстал и очень медленно высунул голову из-за края камня, так чтобы можно было видеть внутреннюю часть каменного круга – пространство, освещенное светом луны и звезд. На этом пространстве никого не было.

Джесси – против собственной воли и вопреки жесту Бадра, призывавшему соблюдать полную тишину, – поднялась и направилась к сыну. Услышав звуки ее движений, а точнее, шуршание одежды, Бадр резко повернулся и в результате неожиданно потерял равновесие, шлепнувшись между двумя камнями. Джон Грант, который тут же почувствовал какую-то опасность (сейчас его ощущения были даже более сильными, чем при «толчке»), вскочил на ноги и потянулся к матери.

В тот момент, когда искусный лучник Ангус Армстронг отпустил натянутую тетиву своего смертоносного лука, они все трое были очень уязвимыми.

9

– Я не могла бы любить тебя сильнее, – сказала Джесси Грант.

Глаза женщины были закрыты, и слова эти она произнесла так тихо, что, казалось, он не столько услышал, сколько прочел их по ее потрескавшимся, как высохший пергамент, губам. Джон Грант, стоя на коленях, наклонился и прижался лицом к щеке матери. Кожа Джесси, холодная и липкая на ощупь, в лунном свете приобрела серебристо-голубой оттенок. Хуже того, мальчик отметил про себя, что с трудом узнает свою мать сквозь ту завесу боли и страдания, которая теперь разделяла их.

Они трое – Джесси, ее сын и Бадр Хасан – сейчас находились в погребальной комнате какой-то древней могилы. Стрела Армстронга попала в Джесси и пронзила ее насквозь чуть выше тазовых костей. Бадр в мгновение ока определил, откуда прилетела стрела: ее выпустил человек, стоящий за дальним краем каменного круга. Пренебрегая собственной безопасностью, мавр бросился бежать по направлению к лучнику, но тот успел исчезнуть в темноте.

Бадр вернулся минутой позже. Гнев и разочарование нарастали в нем, как заряд статического электричества. Мальчик сидел на земле и поддерживал голову матери, покоящуюся у него на коленях. Когда Бадр увидел, как Джесси пронзила стрела, он сразу понял, что эту женщину уже не спасти. Но он никак не ожидал, что мальчик оставит ее лежать там, где она упала. Они унесли ее прочь от круга из камней, пытаясь найти какое-нибудь место, которое было бы более надежным убежищем, и случайно наткнулись на эту могилу. Сначала внимание Бадра привлекло что-то такое, что он принял за кусты утесника, – низкая темная выпуклость над поверхностью земли, которую едва было видно в темноте и которая находилась неподалеку от того места, где была поражена стрелой Джесси. Мавр подумал, что там, возможно, есть какая-нибудь впадина, где они будут прятаться до тех пор, пока эта женщина не умрет.

Кусты утесника там и в самом деле имелись, но в их зарослях скрывался вход в состоящую из огромных каменных глыб могилу. Аккуратно поставленные вертикально камни и перемычки образовывали лаз, ведущий к почти квадратной комнате, в которой вполне помещались все трое и еще оставалось довольно много места. Крыша представляла собой пару здоровенных каменных плит, которые когда-то разместили впритык друг к другу, но тысячелетия, прошедшие с тех пор, как давно ушедшие из жизни земледельцы возвели это сооружение, раздвинули эти плиты, и теперь комната была частично открыта для ночного неба и залита лунным светом. Бадр первым забрался в лаз, а потом, повернувшись, потащил за собой раненую Джесси. Джон Грант полез за ними на четвереньках, стараясь при этом поддерживать ноги матери. Несмотря на их усилия, Джесси стонала от нестерпимой боли, поскольку при движении древко стрелы изгибалось и поворачивалось внутри ее тела.

Потолок погребальной комнаты был выше потолка лаза, но все равно он был довольно низким. Бадр и Джон Грант уложили Джесси между собой и сели возле нее каждый со своей стороны. Джон Грант старательно расправил одежду матери и проследил, чтобы ее ноги лежали вместе и были должным образом прикрыты. Удовлетворившись хотя бы тем, что честь Джесси осталась нетронутой, он занялся ее волосами – стал убирать пряди с ее лица.

Когда он уже почти закончил, она вдруг заговорила с ним.

– Я не могла бы любить тебя сильнее, – слабым голосом произнесла Джесси.

– Я тоже тебя люблю, мама, – ответил мальчик, уткнувшись лицом между ее шеей и плечом. – Ты нужна мне… Я…

Он запнулся и сел на корточки, чтобы лучше видеть ее лицо. Затем он стал качаться вперед и назад, как молящийся грешник.

– Не покидай меня. Пожалуйста… – прошептал он.

Бадр Хасан, великан и воин, больше привыкший причинять вред, чем устранять последствия вреда, нанесенного кем-то другим, неуверенно протянул руку вперед. Он впервые в жизни засомневался, не зная, куда же ему ее положить, и поэтому на несколько мгновений его рука зависла в воздухе, прежде чем мавр осторожно коснулся ею плеча мальчика. Джон Грант был худощавым, даже хрупким, и Бадр с состраданием подумал, что этот мальчик очень скоро останется один на белом свете. Джон Грант оторвал взгляд от лица матери и посмотрел на Бадра. Мавр, встретившись с ним взглядом, увидел в его глазах страх. Хуже того, он услышал беззвучный крик о помощи.

– Оставь ее, сынок, – сказал он. – Я не ахти какой лекарь и такие раны, как у нее, исцелить не смогу. Кроме того, я уверен, что их не сможет исцелить никто.

Бадр отметил про себя, что в этот миг мальчик осунулся и как бы уменьшился в размерах, но, несмотря на все душевные страдания, он, похоже, понял, что ему сейчас говорят правду.

Бадр засунул руку в мешочек, висевший у него на ремне. Порывшись в нем, он достал маленькую стеклянную бутылочку, облаченную в кожу. Затем он вытащил из нее пробку и, приподняв одной рукой голову Джесси, помог ей сделать несколько глотков из бутылочки.

– Вкус у настойки плохой, горький, – сказал он ей, – но она поможет ослабить боль.

Он положил ее голову обратно на пол и увидел, что она облизывает губы, чтобы не потерять ни одной капли.

– Я не могла бы любить тебя сильнее, – снова сказала Джесси. Ее тихий голос звучал спокойно.

Они оба посмотрели на нее. Бадр почувствовал себя здесь лишним. Однако он был уверен в том, что Армстронг вскоре вернется с остальными воинами, и понимал, что они сейчас должны затаиться в этой комнате, чтобы их никто не увидел, и поэтому решил не оставлять мать и сына наедине друг с другом и не выбираться наружу даже на короткое время. Глаза Джесси были открыты, и она в этот момент больше походила на себя прежнюю – такую, какой она была еще совсем недавно. Джон Грант аккуратно положил свою руку на одну из ее тазовых костей – настолько близко от стрелы, насколько ему хватило решимости. Он почувствовал, как мать пытается собраться с силами и снова стать такой, какой он ее всегда знал, хотя она и осознавала, что жизнь соскальзывает с ее тела, как поношенная, разорванная одежда. Джон Грант благодаря ее силе воли, проникающей через его пальцы в тело, почувствовал попытки Джесси собраться, чтобы стать прежней, пусть даже ненадолго.

– Я знаю это, мама, – сказал он.

Он почувствовал потребность сглотнуть, но у него вдруг появилось болезненное ощущение, как будто его горло мгновенно заросло каким-то колючим и непроходимым кустарником. Он коснулся руки матери и крепко сжал ее в своих ладонях – так, как это делает тонущий человек.

– Останься со мной, – умоляюще произнес он. – Пожалуйста, останься со мной.

Она повернула голову, стараясь смотреть ему прямо в лицо. Ее глаза, очень темные, с расширенными зрачками, казалось, излучали огромную силу и притягивали его. Джесси попыталась приподнять голову над сухим земляным полом комнаты, но слабость, сковавшая тело, не позволила женщине сделать это. Она быстро заморгала в надежде подавить свою агонию.

– Ты мой сын, – сказала Джесси.

Ее рука, ужасно холодная, только что безжизненно лежавшая в его ладонях, вдруг шевельнулась, и он почувствовал, как ее пальцы сжимают его руку. Наверное, мать хотела, чтобы он понял что-то такое, чего она не находила в себе сил сказать ему.

– Я знаю, мама, – тихо произнес Джон Грант.

Ему хотелось, чтобы она знала, что он всегда чувствовал ее любовь. Он взял руку матери и прижался лицом к ее ладони. Знакомый запах ее кожи воспринимался им как запах его жизни, запах его мира.

– Мама… Мама, – сказал он, с жадностью вслушиваясь в звучание этого слова. – Я не мог бы быть еще более любимым.

Рука Джесси вдруг ослабла и стала тяжелой, и он бережно положил ее вдоль неподвижного тела. Когда мальчик посмотрел в ее глаза, он понял, что она уже ушла от него, – ушла навсегда. Именно в этот момент что-то мерцающее и похожее на дым – или, пожалуй, на марево над костром – поднялось из ее тела, замерло на мгновение в воздухе и исчезло.

Джон Грант раскрыл рот от удивления и посмотрел на мавра.

– Ты видел? – спросил он. Его глаза заволокло слезами, а голос стал хриплым и отрывистым. – Ты видел?

Бадр с недоумевающим видом пожал плечами и покачал головой.

– Видел что? – спросил он.

Джон Грант понял, что лишь ему одному выпала возможность наблюдать это видение. Он снова повернулся к матери и обнаружил, что смотрит теперь на какое-то подобие того человека, которого он любил. Мальчик ахнул и быстро поднес руку ко рту: его поразили столь резкая перемена и внезапно возникшее ощущение, что матери больше нет. Ее запах он все еще чувствовал, ибо запах каким-то образом пережил ее, и Джон Грант сделал глубокий вдох – необычайно глубокий вдох – и не стал делать выдох, как будто он собирался сохранить его в своей груди навсегда.

Он не смог сдержать слез и, опустив подбородок на грудь, зарыдал, содрогаясь всем телом. Бадр, отнюдь не искушенный в искусстве утешения убитых горем мальчиков, придвинулся к нему на коленях. Его волосы при этом задевали одну из плит, образующих потолок комнаты, и он чувствовал себя неуклюжим медведем, забравшимся в маловатую для него пещеру. Несмотря на свой огромный жизненный опыт и приобретенную житейскую мудрость, Бадр растерялся и не смог подобрать подходящих слов. Он подумал, что ему, наверное, нужно обнять мальчика, но не стал этого делать. В результате ему не оставалось ничего другого, кроме как беспомощно ждать, пока волны горя не перестанут вздыматься вокруг них обоих.

В какой-то момент мальчик вдруг перестал плакать, как будто у него перехватило дыхание. Он напрягся, и Бадр это почувствовал.

– Они движутся сюда, – сказал Джон Грант.

Бадр снова поднес палец к своим губам. Затем он медленно, в полном молчании придвинулся к лазу и полез по нему. Из лаза была видна часть каменного круга – точнее говоря, лаз выходил прямо на эти камни. Поначалу мавр не увидел никого. Каменные часовые, освещенные лунным сиянием, стояли сами по себе, однако Бадр даже не подумал усомниться в словах мальчика. Он услышал позади себя какой-то шорох и, оглянувшись, увидел, что Джон Грант торопливо ползет к нему. Когда мальчик остановился позади него, Бадр протянул руку назад и положил на его колено, чтобы не позволить ему ползти дальше.

Несмотря на то что Бадр, сидя на корточках, вроде бы хорошо удерживал равновесие, он едва не провалился в глубину лаза. Удерживая свою руку на ноге мальчика, мавр отчаянно пытался восстановить равновесие, но какая-то сила будто толкала его огромное тело. Но это было еще не все. Там, где окружающий мир был только что вполне устойчивым, теперь вдруг ощущалось какое-то непонятное вращательное движение, увлекающее его вниз. Бадр чувствовал себя так, как будто пытался удерживать равновесие, стоя на бревне, плывущем по реке. Будучи не в силах с этим справиться и растерявшись (ему показалось, что началось какое-то землетрясение), он убрал ладонь с колена мальчика и развел руки, чтобы побыстрее упереться ими в стены лаза.

Как только его рука перестала прикасаться к мальчику, эти странные ощущения исчезли: окружающий мир снова стал неподвижным, а его, Бадра, положение в нем – устойчивым. Мавр с ужасом посмотрел на Джона Гранта. Мальчик встретился с ним взглядом и, кивнув едва ли не с сочувствующим видом, повернулся и пополз обратно в погребальную комнату.

Несколько мгновений спустя, еще полностью не придя в себя, Бадр услышал, а точнее, почувствовал приближение скачущих галопом лошадей. А чуть позже эти лошади появились из расположенной неподалеку низины. Впереди скакали сэр Роберт Джардин и Ангус Армстронг. Обогнув по периметру круг из камней, всадники направились к его центру и собрались там все вместе. Бадр услышал, как Джардин выкрикнул какие-то распоряжения, и хотя на таком расстоянии он не смог разобрать слов, смысл их был понятен. Всадники разъехались во всех направлениях и начали осматривать близлежащую местность. Они продвигались все дальше и дальше, периодически останавливая своих лошадей и наклоняясь то вправо, то влево к земле в попытке найти на ней какие-нибудь следы.

Внезапно послышался какой-то крик. Бадр сразу узнал голос Джейми Дугласа. Тот вернулся к кругу из камней с тремя лошадьми – жеребцом Бадра и двумя пони, на которых недавно ехали Джесси и Джон Грант.

Бадр рассчитывал снова найти этих лошадей на рассвете, но если этой ночью будут пойманы только животные, а не они сами, то он и мальчик вполне смогут считать себя счастливчиками. Пару раз какие-то всадники проезжали довольно близко к кустам утесника. Один из них даже потрудился слезть с коня и несколько раз рубанул по колючим веткам мечом, но ни он, ни кто-либо другой так и не заметил посреди колючих зарослей низкий земляной могильный холм и каменную могилу в нем.

Армстронг подъехал легким галопом к Джейми, и они обменялись несколькими фразами. Бадр подумал, что преследователей наверняка очень воодушевил тот факт, что они нашли лошадей, и поморщился. Лошади являлись для беглецов не только средством передвижения, но и везли на себе еду и все их пожитки. Теперь они будут вынуждены идти пешком, а из имущества у них осталась только одежда да оружие Бадра.

Армстронг сунул два пальца в рот и издал короткий резкий свист. Всадники быстро собрались вокруг него, и после обмена несколькими фразами и жестами все участники облавы выстроились в длинную линию с Армстронгом и Джардином по центру, а потом поехали вниз по склону. Вскоре они исчезли в ночной темноте.

– Они думают, что догонят нас, – прошептал себе под нос Бадр и, развернувшись, пополз обратно в погребальную комнату.

Джон Грант лежал рядом с матерью, касаясь головой ее головы и обхватив одной рукой ее грудь. Когда мальчик услышал, что Бадр возвращается, он быстро сел и, несмотря на охватившее его горе, почувствовав себя неловко.

– Мы можем вытащить стрелу? – спросил он.

Бадр, ничего не ответив, подполз к Джесси и прикоснулся к стальному наконечнику. Джон Грант внимательно наблюдал за ним, но все равно не заметил, каким образом в руке великана появился нож. Мальчик увидел лишь, как блеснул металл, после чего нож исчез, а Бадр уже держал в руке наконечник, аккуратно отделив его от ясеневого древка стрелы. В течение нескольких мгновений мавр разглядывал наконечник, оценивая форму, а затем отбросил его в сторону. После этого, осторожно поворачивая древко, он стал тянуть за тот конец, на котором имелось оперение, и потихоньку вытащил его из тела Джесси.

Джон Грант тяжело вздохнул. Он, видимо, почувствовал облегчение, когда мавр вытащил эту штуку из тела матери, пусть даже она и была уже мертва. Довольный тем, что его просьба выполнена и что оскверняющий тело матери предмет извлечен, мальчик снова лег рядом с Джесси. Желание прикасаться к ней было таким сильным, что он, несмотря на присутствие мавра, который мог наблюдать за ним, перестал стесняться и начал ласково гладить волосы над ее ухом.

Бадр отполз в темноту в противоположную часть комнаты. Там он прислонился к стене и вытянул ноги прямо перед собой. Оттуда он мог наблюдать и оставаться при этом невидимым. Он наблюдал за мальчиком, который расположился рядом с матерью, как будто собирался спать, и уткнулся лицом между ее шеей и плечом. Спустя какое-то время Джон Грант открыл один глаз и, хотя было очень темно, уставился прямо в лицо Бадра. Мавр на мгновение почувствовал, что его волосы встали дыбом.

– Теперь ты знаешь, каково это, – сказал мальчик. – Каково быть таким, как я.

Бадр ничего не ответил и только кивнул, вспомнив о тех странных ощущениях, которые охватили его в лазе, когда он коснулся рукой колена мальчика. Сейчас он не мог сказать, видит ли Джон Грант его лицо в темноте.

– Я раньше никогда и никому не позволял прикасаться ко мне в момент, когда я чувствую «толчок». Я не знал, что будет, если кто-то прикоснется ко мне в этот миг… Ты первый, кто… кто тоже почувствовал это.

Бадр кивнул в темноту и закрыл глаза.

Он вообще-то не собирался спать, но уснул, а проснувшись, увидел, что серебристо-голубоватое сияние луны уже сменилось солнечным светом раннего утра. Мальчик все еще спал. Он, похоже, так и не изменил положения тела. Бадр решил рискнуть и, не став пробираться по лазу, высунул голову в отверстие между каменными плитами, образующими крышу. Как он и ожидал, признаков того, что поблизости находятся какие-то люди, не было. Армстронг и его люди наверняка безрезультатно ищут их где-то в другом месте, возможно, на расстоянии многих миль отсюда.

Когда Бадр опустил голову и окинул взглядом погребальную комнату, он заметил кости: на полу возле стен беспорядочно валялись длинные кости, ребра и обломки, в которых мавр легко узнал части черепов.

Джон Грант, потревоженный движениями Бадра, открыл глаза. В течение какого-то времени мальчик никак не мог понять, где он сейчас находится и что с ним произошло, – похоже, он еще пока не проснулся. Но затем он посмотрел на тело своей матери, и вся горькая правда хлынула на него, как вода во время паводка. Он повернулся к Бадру и увидел, что тот держит на своей большой ладони челюстную кость человека, на которой, как какие-нибудь деформированные жемчужины, поблескивают зубы. Он разинул от удивления и ужаса рот, а потом, когда его глаза привыкли к дневному свету, заметил и все остальные кости, валяющиеся вдоль четырех стен комнаты, словно прибитые течением к берегу ветки, почему-то побелевшие. Неожиданно почувствовав себя грязным, мальчик встал, наклонился, чтобы отряхнуть свою одежду, и только потом выпрямился во весь рост. По чистой случайности его голова угодила как раз в отверстие между каменными плитами, образующими крышу, и это уберегло Джона Гранта от удара об одну из них. Осознав, что он теперь стал видимым для всех затаившихся где-то рядом хищников, мальчик поспешно пригнулся.

– Они уже давно уехали отсюда, – сказал Бадр. – Надеюсь, наши преследователи находятся сейчас за много миль от нас. Может, вернулись в Хокшоу и зализывают свои раны.

Джон Грант сел на пол, подтянул колени и положил на них голову. Отвращение, которое он только что испытывал при виде высохших человеческих костей, сменилось непреодолимой тоской.

Бадр, понимая, что им пора уходить отсюда, ласково погладил мальчика по волосам.

– Давай теперь позаботимся о ней, – сказал он.

Мысль о том, что его мать придется оставить в этом уединенном месте, среди костей каких-то древних людей, вызвала у Джона Гранта негодование. Но потом Бадр заявил, что, пожалуй, нет лучше места, чтобы обрести вечный покой, чем среди похожих на тебя людей.

– Это кости таких же людей, как и вы, – сказал он. – Они жили и умерли давным-давно, это верно, но, несомненно, жили в здешних местах и занимались земледелием, как и вы… Как и твоя мать.

Джон Грант, задумавшись, перестал возражать и повернулся к телу своей матери.

– Она так не спала, – сказал он. – Никогда не спала на спине.

Они бережно перевернули Джесси на левый бок. Прошло лишь несколько часов после того, как она умерла, и трупное окоченение еще не наступило, а потому Джон Грант смог придать телу матери знакомую ему с детства позу. Сложенные ладони Джесси он засунул под ее подбородок, а длинные волосы распустил по плечам и до самой талии.

Затем Бадр и Джон Грант выбрались наружу, и мавр нарубил своей кривой саблей ветвей утесника, все еще покрытых блеклыми желтыми цветами, похожими по своей форме на малюсенькие шелковые тапочки. Затащить огромные охапки этих веток в могилу было не так-то просто, но, когда это было сделано, Бадр перебрался из погребальной комнаты в лаз, чтобы оставить мать и сына наедине.

Джон Грант опустился на колени рядом с матерью. На мгновение ему показалось, что он – взрослый, а она – его ребенок и что он, как отец, просто пришел убедиться, что его дочь спокойно спит. Однако это длилось всего лишь один коротенький миг, после чего он вновь вернулся к суровой реальности. Мальчик наклонился и ласково поцеловал ее в щеку. Затем он сделал это еще раз, и еще…

– Ты всегда будешь со мной, мама, – сказал он. – Я обещаю.

Джон Грант начал аккуратно укладывать слой за слоем ветви утесника на ее тело и рядом с ним. Бадр принялся помогать ему, и вскоре женщина полностью исчезла из виду. К тому времени, когда они закончили, погребальная комната была уже почти вся заполнена пахучими колючими ветвями. Бадр и Джон Грант вылезли через лаз наружу.

– Ее никто не потревожит, – глухо произнес Бадр. – Колючки отпугнут непрошеных гостей, даже самых любопытных.

Джон Грант кивнул. Его лицо при этом ничего не выражало.

– Пошли, – сказал Бадр. – Нам нужно идти. Солнце уже взошло, а на закате, когда оно исчезнет за горизонтом, мы оставим это место уже далеко позади себя. Я клянусь тебе.

– Я остался бы здесь навсегда, – сказал Джон Грант.

Бадр повернулся к мальчику и увидел, что тот пристально смотрит на вход в могилу, ставшую теперь могилой его матери.

– Она в своей жизни занималась тем, что оберегала тебя, – сказал Бадр. – Теперь этим должен заняться я. Я не подведу ее мертвую… как я подвел ее живую.

Джон Грант молчал.

– Пошли, – повторил Бадр. – Прямо сейчас. Наша первая задача состоит в том, чтобы спуститься с этого пустынного холма и найти двух лошадей. Я намереваюсь покинуть эти места вместе с тобой, но ходить пешком – это не для меня.

Он пошел вниз по склону, уже не глядя на мальчика. Мысленно насчитав сотню шагов, мавр позволил себе украдкой посмотреть назад и увидел, как Джон Грант поднес руку к губам, поцеловал кончики пальцев, а затем прижал ладонь к одному из камней, образующих вход в могилу. После этого мальчик повернулся и побежал к мавру, не оглядываясь.

10

В течение всего дня Джон Грант не проронил ни слова. Бадр Хасан, все еще чувствуя себя не в своей тарелке после тех ощущений, которые ему довелось испытать, когда он прикоснулся к Джону Гранту во время «толчка», был этому даже рад. Последние лучи солнца уже растворялись в наступающей темноте, когда они вдвоем спустились по крутому склону холма и вышли на широкую, плоскую равнину. Параллельно основанию холма текла река – черная и блестящая, как нефть. Ее журчание было похоже на тихий шепот. Возле реки в почти отвесной скале виднелся низенький вход в какую-то пещеру. Бадр решил, что лучшего убежища им не найти.

– Мы сможем позволить себе сегодня вечером развести костер, – сказал он. – Если только найдем хворост. Причем сухой хворост.

В течение следующего часа они занимались тем, что подготавливали место для ночлега – искали хворост и разводили костер, убирали камни в пещере, где Бадр предложил улечься спать, носили ветки папоротника-орляка и разные листья, чтобы использовать их в качестве подстилки. Им было совсем нечего есть, и мысль о том, что на следующий день нужно будет умудриться раздобыть где-то еды, серьезно беспокоила мавра. Однако, взглянув на мальчика, он вспомнил, что, кроме пустых желудков, в окружающем его мире есть пустоты, которые мясом и напитками не заполнишь.

Пещера была низкой и вообще небольшой по размерам – скорее просто углубление в скале, чем пещера, – и, когда темнота стала кромешной, звезды на небе показались особенно яркими.

Сомневаясь в том, что мальчику сейчас захочется отвечать на какие-либо вопросы, и надеясь как-то отвлечь его и самого себя от горя, которое было таким огромным и тяжелым, что казалось осязаемым, Бадр начал разглагольствовать.

– В небе существует отнюдь не один только тип маленьких светил, – сказал он.

Джон Грант ничего не ответил, но Бадр почувствовал, что мальчик, который сидел, скрестив ноги, у костра и таращился на языки пламени, слушает его внимательно.

– Еще давным-давно греческие астрономы заметили, что большинство звезд всегда находятся в одном и том же месте, однако некоторые из них непрерывно движутся по небосклону. Ученые назвали их планетами. Это слово означает «странники».

Он сделал паузу, чтобы добавить хвороста в огонь. Искры устремились от костра вверх и затанцевали в воздухе, как будто они были живыми существами.

– Кроме того, люди, увидев, что звезды образуют своего рода узоры, имеющие различную форму, назвали их созвездиями. А позже возникло много историй, объясняющих, откуда взялись эти созвездия… Это истории про животных, охотников и богов.

– Моя мать говорила мне, что умершие праведники прорываются сквозь завесу ночи на своем пути к небесам, – сказал Джон Грант. – Светящиеся точечки – это отблески лучезарного сияния небес, которые видно сквозь дырочки, проделанные праведниками.

Слова мальчика застали Бадра врасплох: он не знал, что и сказать в ответ. А Джон Грант по-прежнему сидел, уставившись на языки пламени.

– Как ты думаешь, моя мать туда попала? – спросил он. – Я имею в виду небеса.

Бадр глубоко вздохнул и, выдержав паузу, мягко произнес:

– Надеюсь, что попала, Джон Грант. Если уж твоя мать не заслужила того, чтобы попасть на небеса, то у нас и вовсе нет никакой надежды оказаться там.

– Значит, сегодня вечером на небе должна появиться еще одна звезда, – сказал Джон Грант и перевел взгляд с костра на ночную темноту, простирающуюся за пределами пещеры.

– Да, должна появиться, – согласился Бадр. – Еще как должна.

На следующее утро погода была ясной и солнечной. Бадр, проснувшись, увидел, что лежит на боку, упершись спиной в стену пещеры. Он посмотрел на мальчика: тот лежал возле дымящихся углей костра совершенно неподвижно, но его глаза были открыты. Бадр подумал, что Джон Грант, возможно, вообще не спал. Затем, увидев, что небо было голубым и безоблачным, он решил попытаться поднять настроение если не мальчику, то хотя бы самому себе. Им следовало снова отправляться в путь, и мавр встал и начал потягиваться, чувствуя при этом, что его мускулы и кости уже не те, какими они были много лет назад. Он медленно покрутил головой, чиркая при этом бородой по груди, а потом, запрокинув голову, стал смотреть в потолок пещеры. Он повторял эти движения снова и снова то в одну сторону, то в другую, все время прислушиваясь к похрустыванию где-то глубоко в его шее. Этот хруст был похож на звуки, которые издает деревянное колесо, едущее по гравию. Наконец Бадр прекратил свои упражнения и потер лицо обеими ладонями. Вдруг почувствовав себя грязным и вонючим, он быстрым шагом спустился к реке и начал снимать одежду.

Джон Грант, все еще лежа неподвижно и не горя желанием пошевелить хотя бы пальцем, все же повернул голову к выходу из пещеры и стал смотреть на раздевающегося мавра. Он не помнил, чтобы когда-либо раньше видел голое мужское тело, а уж тем более тело темнокожего мужчины. Впрочем, хотя кожа на спине и ногах Бадра была очень темной, Джон Грант разглядел отчетливые светлые пятна на плечах и ногах ниже колен. Это были явные следы от ожогов, которые уже зажили, но кожа в этих местах теперь казалась сильно натянутой и не такой эластичной, как кожа вокруг них. Мальчик вспомнил рассказ Бадра о том, при каких обстоятельствах погиб его, Джона, отец, как Патрик Грант вытаскивал Бадра из горящей постели в объятом пламенем доме.

Мавр зашел в реку так, чтобы темная вода доходила ему до подмышек, а затем слегка наклонился вперед и поплыл. Он ударял при этом ногами по воде, и эти удары были сильными и размеренными. Джон Грант увидел, как мавр поплыл к противоположному берегу, находившемуся на расстоянии в несколько десятков ярдов. Течение пыталось унести мужчину вниз по реке, но по самоуверенному поведению мавра в воде было видно, что его это не волнует. Добравшись до мелководья, он повернулся и поплыл обратно. Прежде чем он добрался до берега, течение унесло его за пределы поля зрения Джона Гранта, и у мальчика мелькнула тревожная мысль: а что он будет делать, если уже больше никогда не увидит своего опекуна? Несколько минут спустя он услышал звуки тяжелого дыхания, а потом увидел Бадра, который появился возле своей одежды, оставленной им на берегу. Мавр взял свой плащ, кое-как вытерся им и стал одеваться.

Вернувшись в пещеру, он присел на корточки возле почти угасшего костра, пытаясь понять, нельзя ли заставить его разгореться снова. Увидев ярко-красные точки среди серой и черной золы, он наклонился и, приблизив лицо к ним, принялся тихонько дуть. Джон Грант по-прежнему лежал неподвижно и наблюдал за Бадром. Усилия мавра наконец-то были вознаграждены: из остатков костра появился ярко-оранжевый язычок пламени, резво взметнувшийся вверх. Бадр стал аккуратно класть маленькие веточки вокруг заплясавшего огня и при этом продолжал осторожно дуть на них.

– Я слышал, будто никто из тех, кого по-настоящему любили, не пропадает навсегда, – сказал он, глядя на костер, а не на мальчика. – И что если те, кто любил их, время от времени дуют на красные угольки, то память о них возвращается и согревает живых.

– Откуда ты знаешь так много обо всем? – спросил Джон Грант.

Бадр улыбнулся и покачал головой. В этот момент он был похож на большую собаку, которая отряхивается и от которой разлетаются во все стороны капельки воды.

– Я получил образование, мой мальчик, – ответил он.

– Я не твой мальчик.

Бадр продолжал разводить огонь, медленно подкладывая ветки в костер, от которого уже исходило тепло. Мавр потер руки, держа их над пламенем.

– Да, не мой, и я этого не забываю, – сказал он. – Тем не менее позаботиться о тебе – это мой долг. Я даю тебе слово. Ты не мой, но ответственность за тебя лежит на мне.

Джон Грант наконец-то зашевелился, встал и отошел от костра.

Прошло несколько минут, в течение которых Бадр о чем-то думал, неотрывно глядя на пламя, а Джон Грант тем временем наблюдал за маленькими водоворотами и завихрениями, то появляющимися на гладкой черной поверхности реки, то вдруг исчезающими.

– Ты почувствовал «толчок», не так ли? – наконец спросил мальчик. – Когда ты прикоснулся ко мне… как раз перед тем, как всадники вернулись… Ты его почувствовал, да?

Бадр посмотрел на мальчика, но тот все еще стоял к нему спиной.

– Мне показалось, что я… пьяный, – ответил мавр. Он с трудом подыскивал слова, которыми можно было бы описать возникшее у него тогда ощущение. – Или что я падаю. Было какое-то давление… Как течение той реки, в которой я только что плавал. Я чувствовал, что меня может унести куда-то в сторону.

– Что ты сказал вчера вечером о звездах, которые движутся по небу?.. – Джон Грант повернулся и пристально посмотрел на Бадра. – Ты назвал их «планетами», то есть «странниками», да?

Бадр кивнул.

– Ну так вот, я думаю, что есть еще одна планета и что мы живем на ней.

– Мои учителя говорили, что движутся небеса, – сказал Бадр. – Они говорили, что только мы пребываем в неподвижности, а все остальное движется вокруг нас.

– А я тебе говорю, что мы тоже движемся, – возразил Джон Грант. – Я чувствую это. Да и ты это почувствовал.

Бадр перевел взгляд на костер, пошевелил горящие ветки палочкой и посмотрел на ее почерневший, обуглившийся в пламени кончик.

– Хочешь есть? – спросил он.

Джон Грант пожал плечами.

– А я хочу, – сказал Бадр. – И теперь тебе придется принять решение.

Джон Грант внимательно посмотрел на мавра.

– Я пойду на поиски еды, – сказал Бадр, вставая и выпрямляясь во весь рост. – Но если я уйду, то уже не вернусь. Мне здесь надоело. Тут есть костер и что-то вроде укрытия. Если ты хочешь остаться, я не буду заставлять тебя уйти отсюда.

Взгляд мальчика стал угрюмым.

– Честно говоря, я предпочел бы, чтобы ты пошел со мной, – продолжал Бадр. – Тебе уже довелось частично увидеть мир таким, каков он есть. Впрочем, возможно, тебе пришлось познать даже слишком много для такого юнца, как ты. Я хотел бы попросить тебя пойти со мной, чтобы у меня была возможность выполнить обещание, которое я дал твоему отцу.

Джон Грант прошел мимо Бадра в глубину пещеры и сел, прислонившись к стене.

Бадр, не проронив больше ни слова, пошел к реке, а потом, повернувшись, зашагал вдоль берега. Он по привычке отсчитал сто шагов и только после этого позволил себе обернуться и посмотреть через плечо на мальчика. Джон Грант шел вслед за ним. Даже не шел, а бежал, мчась на всех парах. Он очень быстро догнал мавра, и тот удивился тому, как хорошо этот мальчуган умеет бегать. Кроме того, он заметил, что Джон Грант почти беззвучно касался ступнями твердого грунта.

– А ты, должен признать, неплохо бегаешь, – с улыбкой произнес Бадр.

Джон Грант ничего не сказал в ответ, но Бадр отметил про себя, что мальчик ничуть не запыхался и дышал довольно легко. Этот внезапный стремительный бег, похоже, оказался для него пустячным делом.

– Возможно, тебя немного утешит то, что я тоже утратил свою мать в детстве. Причем я был моложе, чем ты сейчас.

Они шли в течение нескольких минут молча, прежде чем мальчик отреагировал на слова мавра.

– Она умерла? – спросил он.

– Нет, – сказал Бадр. – Но ее тем не менее отняли у меня, а точнее, меня отняли у нее. Я ее больше никогда не видел, и у меня сейчас нет ни малейшего представления, жива она или уже нет.

Джон Грант помолчал, размышляя над услышанным, а потом спросил:

– А что произошло?

Бадр фыркнул, как будто собирался рассмеяться.

– С чего начать? – сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к мальчику. – Мой отец говорил, что наша семья когда-то прибыла из страны, которая называется Аль-Магриб-аль-Акса.

Бадр улыбнулся, с выражением произнеся эти слова, и его белые зубы блеснули. Он бросил взгляд на мальчика и хохотнул, увидев на его лице недоуменное выражение.

– Я не удивлен тому, что ты не знаешь ничего о мире, в котором мы живем здесь, внизу, – сказал он. – Такой, как ты… – Бадр посмотрел вверх, на небо, и воздел руки, словно хотел помолиться. – Такой, как ты, интересуется скорее небесами, которые расположены там, вверху!.. А название «Аль-Магриб-аль-Акса», то есть название страны моих праотцев, можно перевести на твой язык как «Дальний Запад».

Он снова посмотрел на мальчика, но не увидел на его лице того, что можно было бы назвать пониманием. Зато он увидел любопытство – источник тяги к знаниям, и охотно продолжил свой рассказ.

– Некоторым из твоих соплеменников – тем, которые получили хоть какое-то образование, – может быть известно название «Марокко», – заявил он. – И поэтому именно это название я попрошу тебя запомнить. Повтори его, пожалуйста.

Джон Грант прокашлялся, но ничего не сказал.

– Марокко, – повторил Бадр.

– Марокко, – произнес вслед за ним Джон Грант, невольно наслаждаясь звучанием этого слова.

– Хорошо, – похвалил его Бадр. – Считай, что твое обучение начинается заново.

– Так что же произошло с твоей матерью? – спросил Джон Грант.

– Я еще расскажу об этом, обещаю тебе, – сказал Бадр. – Итак, мой отец говорил, что наши предки прибыли давным-давно из…

– Из Марокко.

– Именно так. Прекрасно. Мои предки прибыли из Марокко, то есть с Запада, и нашли для себя новый дом на Востоке. Возможно, мои предки были торговцами… Возможно, они были моряками… А может, воинами. Про это уже никто не помнит… Тебе следует знать, что ты живешь на краю мира, Джон Грант. В этом мире есть многое, на что можно посмотреть. И я покажу тебе это. Ты узнаешь, что в центре мира есть мощная точка притяжения и люди притягиваются туда из всех других мест. Такие люди, как ты, как я, как все остальные. Все подряд.

– Так что же произошло с твоей матерью? – не унимался Джон Грант.

– Я жил со своими родителями и тремя младшими сестрами в деревне, находившейся в стране, название которой – Македония.

– Македония, – повторил Джон Грант.

– В Македонии хорошо, да, – сказал Бадр. – Мы были христианами, как и ты, но в эту страну пришла другая вера. Вера могущественная и голодная.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джон Грант. – Что значит голодная?

– Твой народ поклоняется Иисусу и его матери Марии, – продолжал Бадр. – Но в мире есть и другие народы. Мои предки жили недалеко от людей, которые поклонялись другому человеку. Этого человека звали Мухаммед, он жил и умер восемьсот лет назад. Людей, которые следуют советам Мухаммеда на пути к Богу и в рай, называют мусульманами.

– Но ты сказал, что они голодные, – напомнил Джон Грант.

– Да, голодные, – кивнул Бадр, – но жаждут они не еды, а земель… и людей. У приверженцев этой веры – она называется «ислам», что означает «подчинение Богу», – есть обычай отнимать детей у христиан и делать из них мусульман, а заодно и воинов, которые могли бы сражаться на их стороне.

Джон Грант слушал эту историю точно так же, как он когда-то слушал сказки своей матери, которые она рассказывала ему перед сном.

– Однажды мусульманские воины нагрянули в мою деревню и забрали меня – вырвали прямо из рук моего отца, – сказал Бадр. – Они забрали из моей деревни всех маленьких мальчиков, связали нас длинной веревкой и увели прочь от нашей прежней жизни.

– И они научили тебя сражаться? Сделали из тебя воина?

– Они научили меня всему. Но в первую очередь они сделали меня мусульманином – заставили поклясться своей жизнью, что я буду следовать заветам одного лишь Мухаммеда. Они отдали меня в другую семью, и там меня вырастили как своего собственного сына.

– И ты никогда не приезжал домой?

– Не приезжал до тех пор, пока не стал взрослым человеком. И воином. Они называли меня тогда янычаром.

– Янычаром?

– Это означает «новый воин». Они называли нас янычарами и заставляли воевать на их стороне.

– А когда ты приехал домой?

– Когда я приехал домой, моя деревня исчезла. Остались одни только развалины.

– А что произошло с твоими родителями и сестрами?

Бадр покачал головой.

– Они тоже исчезли, – ответил он и пожал плечами. – Просто исчезли.

Некоторое время путники молчали и слышалось только журчание реки, вдоль которой они шли.

– Я хотел бы стать янычаром, – вдруг сказал Джон Грант. – Я хотел бы стать янычаром и убить человека, который убил мою мать.

– Я могу научить тебя сражаться, – отозвался мавр, которого слова мальчика, казалось, нисколько не удивили. – Но сначала…

Он, посмотрев на Джона Гранта, улыбнулся, а затем показал куда-то вперед.

– Что сначала? – спросил мальчик.

– Сначала мы поедим.

Они приближались к крутому повороту реки. За ним, в нескольких минутах пути, над рощицей белых кленов в безоблачное небо поднималась струйка белого дыма.

– Раньше твои соплеменники были гостеприимными по отношению ко мне, – сказал Бадр. – Посмотрим, будут ли они такими и сейчас.

С этими словами он побежал легкой трусцой. Джон Грант с легкостью последовал за ним.

11

На Востоке, 1448 год

Страсть исчезла у Джона Гранта так бесследно, как будто она никогда и не возникала. Вместо стремления прижаться к этой женщине и войти в нее он почувствовал желание отодвинуться от нее подальше, что он и сделал. Они были теперь уже не такими, как раньше. По крайней мере она стала для него совсем другой. И он знал, что вскоре его показное равнодушие изменит все и для нее тоже.

Он лежал на спине с открытыми глазами, рассматривая эту маленькую комнату. Несколько минут назад – и несколько часов до этого – его разум был занят только мыслями о том, как бы найти себе женщину. Он нашел ее и стал домогаться ее с тем рвением, с которым его научили воевать. На какое-то время важным стало только то, что имело отношение к ней. Теперь же, несмотря на то что его кожа все еще была влажной от ее пота, мысли Джона Гранта были направлены на что угодно, кроме нее.

Его оружие находилось рядом с постелью – вместе с его одеждой и кошельком. Он потянулся левой рукой к дощатому полу и, нащупав маленький кожаный мешочек, перетянутый бечевкой, взвесил его на руке и с удовольствием отметил, что монет в нем еще немало. Умелым и опытным наемникам платили хорошо, и последние пару лет деньги к нему и Бадру Хасану текли рекой.

Стены комнаты были грубо оштукатурены и побелены. Здесь, кроме кровати, имелась и другая мебель. У стены стояли два стула с сиденьями из грубой материи, украшенной вышивкой. Значительную часть помещения занимал стол, который когда-то был очень даже добротным, но это было много лет – и трапез – назад. Джон Грант подумал, что такой стол лучше бы подошел для таверны, находящейся этажом ниже.

А вот кровать, на которой они лежали, несомненно, была удобной: набитый перьями матрас оказался таким же приятно пухлым, как и женщина, лежащая сейчас рядом с ним, Джоном Грантом. Лунное сияние, с трудом проникавшее в комнату через сводчатое окно, вкупе с огнем, горевшим в очаге, расположенном в углу, освещали небольшое помещение. Возле очага лежала стопка дров, и он собрался было встать и подбросить одно или два полена в затухающий огонь, но затем решил не делать ничего, что могло быть воспринято как желание остаться здесь подольше.

Джон украдкой покосился на объект своей быстротечной страсти. В течение нескольких минут эта женщина лежала, тяжело дыша, в такой позе, в которой он ее оставил, – с вытянутыми вдоль тела руками и широко разведенными ногами. Ее колени были приподняты на несколько дюймов над матрасом, и без его тела, лежащего на ней, она казалась чем-то неполным и даже нелепым. А еще создавалось впечатление, что их танец уже закончился, но она не обращала внимания на то, что партнер отстранился и отошел в сторону. Сама их интимная близость – или, по крайней мере, необходимость в ней, которая привела его в эту комнату, – теперь вызывала у Джона противоречивые чувства и заставляла задуматься. Ее груди, так сильно привлекавшие его всего лишь несколько минут назад, теперь вызывали у него неприятие: они как бы сдулись и расползлись каждая к своей подмышке. Тем не менее эта женщина все равно была красивой и еще достаточно молодой, чтобы вести себя с некоторым гонором.

Его внимание, однако, привлекла при их первой встрече прежде всего ее улыбка, с которой она сновала между столами таверны, расположенной под комнатой, где они сейчас лежали. Женщина с присущей ей сноровкой разносила бокалы с вином и кружки с пивом и весело обменивалась шуточками с посетителями. Она была хорошо сложена и имела весьма соблазнительные округлые формы и длинные ноги, а симпатичное личико делало ее вдвойне привлекательной – это все равно как если бы у добротного дома имелся в придачу полный плодовых деревьев сад.

Ему было жаль – жаль и ее, и, может быть, самого себя. То, что он так сильно возжелал ее, теперь казалось ему невероятным. Она, захихикав, свела ноги вместе и потянулась за покрывалом, чтобы накинуть его на их голые тела. Почувствовав неожиданно возникшее охлаждение, она, похоже, решила попытаться сохранить хоть сколько-то тепла. Джон Грант ничего не сказал, но, когда она прильнула к нему и положила свою голову с растрепавшимися волосами ему на грудь, он обхватил ее рукой за плечи. Она нравилась ему раньше – и она нравилась ему сейчас. Все еще нравилась. И Джону Гранту не хотелось оскорблять ее чувства, но необходимость в интимной близости уже прошла.

– Что тут можно хорошего поесть? – спросил он у нее там, в таверне.

Его голод усиливался еще и тем, что он выпил свою дневную норму крепкого красного вина на голодный желудок. Она уже начала поворачиваться к нему спиной, когда эти слова слетели с его губ. В тот момент он таращился на ее колыхающиеся бедра и ягодицы, и она замерла, а потом повернулась к нему лицом. Она вообще-то уже обратила на него внимание, а потому знала, что увидит, когда будет отвечать на его вопрос. «Хорошенький» – именно это слово пришло ей на ум, когда она впервые увидела его, и именно это слово вертелось у нее на языке, когда она обдумывала свой ответ.

– Здесь все хорошее, – сказала она, держа руку на округлом бедре. – Все, что ты пожелаешь. И всего полно.

Она снова отвернулась и стала обходить потертые столы, за которыми сидели многочисленные посетители.

«Хорошенький», – опять подумала она и криво усмехнулась.

Она была не первой, кому приходило в голову это слово при виде Джона Гранта. Оно приходило в голову и женщинам, и мужчинам. Некоторые девушки и женщины считали его внешность женоподобной и быстренько переключались на поиски кого-то более похожего на мужчину. Те, кто одобрительно относился к его внешности – внешности, которая отражала и в чем-то дополняла их собственную привлекательность, – часто чувствовали, что никак не могут им насытиться (хотя он насыщался ими довольно быстро).

Бадр Хасан шлепнул под столом своей огромной ладонью по ляжке Джона Гранта и затем сдавил ее пальцами чуть выше колена – сдавил так, что нога молодого человека, вздрогнув, резко выпрямилась. Его колено при этом так сильно стукнуло по столешнице снизу, что только что наполненный стакан опрокинулся. Все его содержимое пролилось Джону Гранту на ноги, тут же пропитав его штаны до кожи. Джон Грант охнул и недовольно поморщился. Пустой стакан шлепнулся на пол и разбился.

Услышав звон, женщина обернулась и вновь увидела это хорошенькое лицо. Джон Грант, глядя в ее широко раскрытые глаза, покачал головой и поднял руки в знак того, что извиняется. Ей, похоже, хотелось улыбнуться ему, но вместо этого она бросила на него сердитый взгляд и направилась к их столу.

Джон Грант пристально посмотрел на Бадра, но тот уже вроде бы увлекся разговором с каким-то человеком, сидящим справа от него. Женщина подошла к Джону Гранту, и он невольно обратил внимание на исходящий от нее запах – довольно резкий, с сильным привкусом соли. Да, от нее пахло солью, и она показалась ему морским бризом, который привлекает и завораживает. Джон Грант почувствовал, что между его ног, несмотря на пролитое холодное вино, возникло напряжение. Он украдкой посмотрел вниз и незаметно прикрыл ладонями место, где его штаны приподнялись, в надежде, что она ничего не увидит.

– Не страшно, – игриво произнесла женщина.

Бадр расхохотался, поняв шутку еще до того, как ее смысл дошел до Джона Гранта. Юноше захотелось ее, причем захотелось очень сильно. Его привлекало в ней все – и плавные очертания фигуры, и резкий запах, и кривая усмешка на хорошеньком личике…

Время текло час за часом, и ими было выпито немало крепких напитков. Джон Грант и эта женщина стали обмениваться откровенными томными взглядами. Они как бы невзначай касались друг друга, когда оказывались рядом, протискиваясь между столами, и в течение всего долгого вечера он снова и снова брал у нее вино. А затем взял и ее саму.

Но это было уже позади. Теперь кончики его пальцев слегка касались ее груди, и он, глядя на эту грудь, видел темные, цвета баклажана, растяжки, расходящиеся веером от соска. Она положила одну ногу на него, и он впервые почувствовал, как колются вставшие дыбом волоски на ее голенях. Возможно, она с должным вниманием относилась к своей внешности, но после того, как их соитие закончилось, недостатки ее облика стали для него более заметными, а потому отвлекали его внимание, которое раньше было всецело обращено на ее пышные формы и на то, как вздымалась и опускалась ее грудь, когда она смеялась.

Теперь ему казалось, что ее кожа вовсе не пахнет морем, а просто путом – пахнет так сейчас и пахла так раньше. Когда он прижимался лицом к ее шее и терся своим телом о ее тело, ее кудри, выглядевшие такими привлекательными в освещенной свечами таверне и так сильно дурманящие его, пахли вообще-то жиром, на котором готовят еду. Когда она прерывисто дышала, прильнув лицом к его груди, у нее изо рта пахло плохим вином…

Она тихо захихикала, выказывая свое удовольствие, и его тело невольно напряглось в ответ на ее раскованность по отношению к нему, почти незнакомому ей человеку.

– Быстро… но не слишком быстро, – прошептала она и снова захихикала.

Это было правдой, и он это знал. Джон Грант едва не покраснел, но тотчас утешился второй частью ее реплики и нежностью, которая чувствовалась в ее хихиканье и свидетельствовала о том, что интимная близость с ним была ей приятна.

И хотя теперь она была уже прошедшим эпизодом его жизни, о котором он будет вспоминать лишь изредка, ему все еще было не все равно, что она про него думает. Вопреки своему намерению вести себя сдержанно, он покрепче обнял ее за плечи и прижался лицом к ее макушке. «Всего лишь женщина… Да, просто женщина», – подумал он и поцеловал ее кудри.

Осознав, что его губы только что пошевелились, он на мгновение задумался, а не произнес ли он эти слова вслух. Но настроение женщины не изменилось, и он успокоился. Джон Грант всегда переживал по поводу того, что все эти женщины и девушки о нем думают, но не настолько сильно, чтобы спросить их об этом или побыть подольше рядом с какой-нибудь из них. Он решил, что уйдет, как только она заснет или как только погаснет огонь, – что произойдет быстрее.

Ему вдруг вспомнилась мать. Память о ней была для него словно преданная собака, которая всегда находилась рядом. А еще ему вспомнились ее могила, цветы утесника, стрела и Ангус Армстронг. С момента смерти его матери прошли уже годы, но этот искусный лучник про них, похоже, не забыл. Джон Грант уже превратился из мальчика в мужчину, а Бадр Хасан учил и опекал его как мог, однако ни время, ни расстояние, ни что-либо другое не могли заставить их врага успокоиться.

Женщина задремала, и ее сознание теперь плыло, как лодка-плоскодонка, отвязавшаяся от пристани. Джон Грант слушал ее дыхание, глубокое и спокойное, и ему хотелось плюнуть на все и тоже уснуть.

Однако ему не давали покоя мысли об Ангусе Армстронге. Джон Грант мысленно представлял его себе таким, каким он был в ту ночь, и молился Богу, чтобы побыстрее настал день, когда он лично выпустит кишки этому меткому лучнику.

Он уже не раз удивлялся тому, какой далекой была его нынешняя жизнь от той жизни, на которую он когда-то рассчитывал. Он был похож на семя, упавшее с какого-то высокого дерева и унесенное ветром далеко прочь. Бросив взгляд на спящую женщину, он затем перевел его на балки комнаты, которая находилась над таверной в стране, абсолютно не похожей на его родину, и с грустью покачал головой, словно не веря самому себе.

Он был сыном фермера и лишь совсем недавно превратился из подростка в мужчину. Ему изначально было суждено вести нелегкую, но спокойную жизнь земледельца. Он посмотрел на свои руки, растопырил пальцы и подумал, что его коже уже следовало бы огрубеть и потемнеть от земледельческого труда, то есть стать такой, какая была на руках, которые когда-то ухаживали за ним и ласкали его.

Джон Грант стал рассматривать свои ногти, неровные и короткие, и вспомнил, как выглядели упрямые полумесяцы ногтей на других пальцах, которые ласково гладили его спутавшиеся волосы и счищали остатки еды, размазавшейся и засохшей у него на щеках.

Он вспомнил нежное прикосновение ладони, руководимой совсем иной любовью, – той, которой он был лишен вот уже много лет. Он попытался вспомнить прикосновение, которое когда-то казалось ему даже более знакомым, чем его собственное, и на несколько мгновений ему до боли захотелось, чтобы эти измученные тяжелой работой руки дотронулись до него еще раз, взъерошили его волосы или легли на плечи, предвещая материнский поцелуй.

Когда-то ему казалось невообразимым удалиться от материнского дома на расстояние в час ходьбы. И вот он стал воином, его руки обагрены кровью, а тот дом и та темная могила, в которой покоятся кости Джесси, находятся за полмира отсюда.

Вместо того чтобы выращивать зерно и разводить скот, то есть заниматься тем, на чем основана жизнь людей, он стал нести смерть. Как и у Бадра, его оружием были меч и нож, и эти двое мужчин зарабатывали себе на жизнь тем, что отправляли на тот свет души своих противников, участвуя в войнах, которые затевали не они сами. Они были наемниками – наемными убийцами, ставшими мастерами в этом деле. Несмотря на юный возраст, Джон Грант обладал рано развившимися у него способностями воина, восхищавшими не только его наставника, но и многих других людей.

Эта ночь, в которой главными стали красное вино и доступная женщина, была всего лишь небольшой передышкой на пути к еще одной авантюре. Уже совсем скоро их единственная забота будет состоять в том, чтобы уцелеть и заработать побольше денег. Они не имели собственного дома, ибо все время перемещались по окровавленному лицу континента, участвуя в разных вооруженных конфликтах, вспыхивающих с завидным постоянством то тут, то там.

Скоро они окажутся рядом с воинами-христианами в войске венгерского полководца Яноша Хуньяди. Великий замысел Хуньяди, на который им двоим вообще-то было наплевать, заключался в том, чтобы нанести поражение османскому султану Мураду II. Ну что ж, пусть повезет этому полководцу, если его замысел и в самом деле можно будет реализовать, а они при любом результате этой затеи наполнят свои кошельки серебром и золотом.

У Джона Гранта, наверное, возникало желание оплакивать одну непрожитую жизнь и другую, прерванную, но его глаза оставались сухими, как будто их высушивал дым, поднимающийся от костра в полевом лагере.

12

Косово поле, Приштина, месяц спустя

Джон Грант осознал, чему суждено произойти, как только его глаза встретились с глазами этой красивой незнакомки. Вокруг была толкотня, люди сновали туда-сюда, но что-то в выражении лица этой девушки заставило его взгляд остановиться именно на нем и сразу все понять. Между ними тут же возникла невидимая связь – взаимопонимание, достигнутое за одно мгновение.

Сердце Джона, и так уже бьющееся ускоренно от охватившего его предвкушения, заколотилось еще сильнее. Хотя их разделяла толпа, они оба почти перестали замечать всех остальных людей, находившихся на рыночной площади. Большинство из них уже разделились на пары (пусть они танцуют свои собственные танцы). Те, кто остался в одиночестве, теперь скучали и, усевшись где-нибудь в сторонке, никого теперь не интересовали.

Джону Гранту показалось, что они идут вместе по глубокой воде: движения были медленными, звуки, похожие на какое-то странное эхо, – приглушенными и доносившимися как бы издалека. Приближающееся к нему лицо всецело завладело его вниманием: угловатые линии, смягченные и приукрашенные темными миндалевидными глазами. В них было полно света и жизни, но также чего-то тяжелого и эгоистичного. Возможно, жестокости. Такие лица и глаза нравились Джону Гранту больше всего, и на его пути их встречалось не так уж мало.

Мгновение за мгновением, шаг за шагом – и они, повинуясь ритму танца, постепенно приближались друг к другу. Он смотрел только на нее, а она – только на него.

Бадр Хасан мог только наблюдать за процессом ухаживания, происходящим у него на глазах. В какой-то степени его впечатляла ловкость Джона Гранта, но он все же относился к такого рода качеству неодобрительно, причем его негативное отношение усиливалось по мере того, как текли годы. Он вырастил Джона Гранта как собственного сына и, как любой хороший отец, радовался успехам своего питомца. А еще, по правде говоря, он удивлялся тому, как Джон Грант быстро взрослеет. Но если раньше Бадр радовался и поражался, наблюдая за ним, то теперь все чаще сомневался в том, хорошо ли это. Когда-то он решил сделать из Джона Гранта воина и добился в этом немалых успехов. Однако Джон Грант, став воином, стал еще и наемным убийцей, а это уже совсем другое дело. Мавр хотя и не очень-то радел за спасение чьих-либо душ, но все же задавался вопросом, а осталось ли в Джоне Гранте хоть что-то от того подростка, каким он угодил в руки к нему, Бадру.

Мальчик, которого он когда-то встретил, был очень чувствительным по отношению ко всем приливам и течениям в океане жизни. Но шли годы, и в сердце этого подростка появилась пустота – такая, как будто его сердце порвали, причем уже давно.

На тех, кто встречал этого мальчика – а затем уже юношу, – большое впечатление производило присущее ему обаяние. Мужчины завидовали его таланту по части общения с женщинами, а женщины замечали в нем нечто большее, ценили что-то еще. Однако при всей нежности, которую вроде бы излучали глаза Джона Гранта, в них чувствовалась пустота. Самые сообразительные догадывались, что с ним что-то не так. Для самых лучших из них, самых добрых, – все было понятно. Если он раскрывал перед кем-нибудь свою душу, то она оказывалась похожей на комнату, которая выглядела странной не из-за того, что в ней имелось, а из-за того, чего в ней не хватало.

Комната эта поначалу могла показаться уютной, но заглянувший в нее гость быстро понимал, что на самом деле это обманчивое впечатление. Там и сям на стенах пестрели отметины, оставшиеся от содранных обоев. Предметы мебели имелись не в полном комплекте, а окна были не со всеми стеклами – вместо отсутствующих стекол были вставлены покрашенные дощечки. В общем, много чего не хватало, а поэтому общий вид был не очень-то приятным.

Кое-что Джон Грант утратил еще тогда, когда был совсем юным. В комнате имелся очаг, но в нем не было огня. Там стояли свечи в подсвечниках, но они не горели, а потому от них не исходил ободряющий свет. С того момента, как его мать ушла из его жизни – ушла навсегда, – Джон Грант подсознательно пытался найти ее, но не находил.

Этот мальчик, рано потерявший мать и со временем ставший мужчиной, до сих пор страдал от утраты самого близкого человека.

Бадру тоже было неприятно вспоминать о кончине Джесси Грант, но он в большей степени переживал не за себя, а за этого парня. Впрочем, выработавшаяся у Джона Гранта черствость кое в чем принесла ему пользу. Точнее, она принесла пользу им обоим.

Джон Грант по-прежнему обладал удивительной способностью чувствовать присутствие людей за пределами своего поля зрения. Бадр поначалу опасался, сможет ли мальчик приспособиться к жизни, в которой будут фигурировать не только он, его мать и их дом. Однако в условиях отсутствия матери сердце мальчика стало холодным как сталь, а вокруг него образовалась прочная защитная оболочка.

Не умея делать ничего другого, кроме как сражаться, Медведь сделал из своего подопечного юнца воина – такого, каким был он сам. Поскольку ни он, ни Джон Грант не чувствовали привязанности к какому-либо знамени или какому-либо человеку – не считая, разумеется, их отношения друг к другу, – они сражались исключительно за деньги. Учитывая, что Бадр был искусным воином, а Джон Грант стал воином экстраординарным, жизнь у них была довольно неплохой, хотя и нелегкой. Выигрывая в большинстве случаев и проигрывая лишь иногда, они извлекали из каждой своей авантюры деньги тем или иным способом. Однако в настоящее время сердце Бадра болело не из-за денег и репутации.

Будучи довольно сильно занятым собственными делами, он все же находил время, чтобы присматривать за своим подопечным. И когда он мог понаблюдать за действиями Джона Гранта, его неизменно восхищали изящество и эффективность этих действий…

Расстояние между Джоном Грантом и новым объектом его внимания сокращалось, и Бадр в конце концов отвел взгляд в сторону – отчасти для того, чтобы не мешать этим двоим, а отчасти руководствуясь необходимостью направить свое внимание туда, где в нем было гораздо больше потребности.

Прекрасное лицо девушки открыто выражало ее намерения. Мягкие волнообразные движения обещали много – может быть, даже слишком много. Прием Джона Гранта был всегда одним и тем же и всегда срабатывал. Он напустил на себя беззащитный вид – эдакий мужчина с распахнутым сердцем. Любой сторонний наблюдатель сказал бы, что он очень уязвим. Выражение его юношеского лица было таким же открытым, как и его объятия.

Они оба ощущали потребность – настоятельную потребность сблизиться, – но Джон Грант неожиданно остановился и замер. Можно было только догадываться, от чего вдруг заблестели эти большие карие глаза, смотрящие на него, – от похоти или любви, – однако же заблестели они очень ярко.

Джон Грант чувствовал заряд жизненной силы приближающейся к нему девушки, чувствовал прикосновение ее взгляда к его лицу и открытой коже рук. Оценивая ее фигуру и читая в глазах ее намерения, он как будто решал, куда ему в первую очередь положить свои руки.

Наконец агония предвкушения закончилась и они посмотрели друг на друга раскованным – абсолютно раскованным – взглядом. Перестав изображать из себя статую и как бы ожив, Джон Грант неожиданно сделал шаг назад. Его партнерша тут же пришла в смятение и явно растерялась. Может, произошла какая-то ошибка, может, она чего-то не поняла и теперь ее ждут только стыд и замешательство?

И тут вдруг окружающая Джона Гранта умиротворенность сменилась шумом уже приближающегося к своему концу сражения. Сражение это переместилось с поля битвы в близлежащий город, на его улицы, улочки, переулки, в его дома и сюда, на многолюдную рыночную площадь. Мечи заплясали там, где имелось свободное место, однако в давке последних минут в ход пошли ножи, кулаки и даже зубы.

Керамбит[7] представлял собой нож, имеющий форму, похожую на коготь тигра. Его клинок был изогнут так, что казался частью какой-то дуги. Его можно было спрятать где-нибудь в одежде или под ней, у самого тела, и внезапно достать, когда возникнет необходимость пустить кому-нибудь кровь. Его привезли из Азии, где было хорошо известно о повадках и приемах тигра. Указательный палец руки засовывался в отверстие в конце рукояти, а все остальные пальцы крепко сжимали эту рукоять. В схватках такой нож использовался в том случае, когда два тела оказывались друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Удары наносились чаще всего снизу вверх, но таким резким движением, каким наносит удар лапой кошка.

Джон Грант, прикончив очередного противника, сцепился со следующим. Его левая рука, держащая грозный клинок, оказалась зажатой как раз между ними, однако ему не понадобилось делать большого усилия, чтобы высвободить ее. Острое легкое лезвие разрезало одежду, кожу и мышцы. Лицо этого воина, симпатичное и блестящее от пота, находилось в этот момент вплотную к лицу Джона Гранта, и он почувствовал его горячую кожу и липкий пот. Джон Грант слегка отстранился, чтобы получше рассмотреть его, а затем отступил на шаг, резко поднял руку с ножом и, вонзив лезвие на глубину одного дюйма, резанул блестящим, как серебро, металлом по открытой коже шеи. Острая боль от укола ножом в живот заставила воина откинуть голову назад, а потому кожа на его шее оказалась туго натянутой, и резать ее было легко. Он не смог даже вскрикнуть, и темно-красная кровь хлынула из длинного – от уха до уха – пореза, который постепенно увеличивался.

Бадр с помощью кривой сабли расправился со своим противником, и, когда безжизненное тело рухнуло на вымощенную булыжником площадь, он успел бросить еще один взгляд на более элегантное проявление воинского мастерства. Неподалеку от него, посреди ужасов ожесточенной рукопашной схватки, в которой терпящие поражение христиане изо всех сил пытались сдержать наседающих врагов-мусульман, он увидел последние моменты одновременно и жестокого, и красивого действа.

Джон Грант отступил на шаг от своего противника и – как потом был готов поклясться Бадр – слегка поклонился ему. Да, его голова и в самом деле наклонилась вперед на дюйм или два, когда уже умирающий воин упал на колени, а затем плюхнулся на бок. Удовлетворенный, но еще не пресытившийся, Джон Грант повернулся и стал искать взглядом кого-нибудь еще. Бадр закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, он увидел, что Джон Грант бежит к нему.

– Здесь нам больше делать нечего! – крикнул юноша, подбегая к своему старшему другу. – Сегодня удача на их стороне. Нам сейчас лучше всего убраться отсюда.

Бадр хлопнул юношу по плечу и притянул к своей груди. Обняв его по-отцовски, он увлек Джона Гранта за собой в какой-то переулок, ведущий прочь от площади. Джон Грант не заметил, что на глазах у мавра выступили слезы.

– Ты прав, – согласился Бадр и потер рукой лицо. – Эти османы на подъеме, скажу я тебе. Хуньяди и его венгры выкладывались полностью, и не один раз, но все без толку. Мусульмане Мурада уж очень прыткие. К тому же их слишком много. Благодаря их амбициям мы могли бы стать богатыми. Я полагаю, парень, что пришло время переметнуться на другую сторону.

Джон Грант засмеялся горьким смехом, пока они бежали, перепрыгивая через трупы и проскакивая через разломанные двери и дыры в остатках сооруженных кое-как баррикад.

– Бог… Аллах… Какое значение имеет то или иное имя для таких людей, как мы? – сказал он.

13

Где-то в державе турок, шесть месяцев спустя

Сражение началось вскоре после рассвета, и теперь мавр осматривался по сторонам, глядя на множество убитых людей, которые лежали вповалку на поле боя. Не всех их прикончил он, однако и ему удалось отправить на тот свет нескольких противников. Воздух был тяжелым от пролитой крови, запах которой напоминал запах железа, и вонючих испарений, исходящих от исколотых и рассеченных на части тел.

Для Бадра Хасана и Джона Гранта изменилось все и одновременно не изменилось ничего. На волнах отлива – отлива со стороны сил и воинов Христовых – они позволили себе приплыть на службу к османам.

Сделать это было нетрудно. Бадр говорил на арабском языке, и все в нем – от цвета его кожи до стиля одежды – свидетельствовало о том, что он скорее станет воевать за турок, чем за кого-либо другого. То, что его спутник был намного меньше по своей комплекции и намного светлее по цвету кожи и волос, теряло всякое значение после того, как молодой человек показывал своим потенциальным работодателям, как ловко он умеет обращаться с керамбитом.

Утреннее солнце стояло еще довольно низко в небе, но в воздухе уже появилось марево от летней жары. Прошло не более часа, когда все стало ясно. Войско христианского императора утратило боеспособность. В нем почти не было дисциплины, и те воины, которые все еще могли сражаться, убегали с поля боя, преследуемые победителями. Кое-где благодаря решительности отдельных военачальников возникали очаги сопротивления, и именно перед группой таких отчаянных людей сейчас оказались Бадр и Джон Грант.

В пылу сражения Бадр ненадолго потерял из виду своего подопечного, но во время коротенькой передышки, окинув взглядом поле боя, он все же увидел его. Правда, теперь Джона Гранта вряд ли можно было назвать учеником. В этот момент юноша вступил в поединок с широкоплечим, облаченным в доспехи великаном, явно намеревающимся разрубить своего противника на множество кусочков. Будучи выше ростом и тяжелее Джона Гранта, этот громадный крестоносец ловко орудовал двуручным палашом, как орудует своим ножом мясник.

Несмотря на преимущество в комплекции, он сильно устал и уже почти выдохся, а потому легкому Джону Гранту без особого труда удавалось уклоняться от его неуклюжих ударов. Окончательно выбившись из сил, этот верзила слегка наклонил бычью голову и, опустив оружие, оперся на него.

Джон Грант, проворно устремившись вперед, использовал энергию своего движущегося тела, чтобы вложить как можно больше силы в удар, которым он отсек голову великана от его ссутулившихся плеч. Голова отлетела в сторону, а массивное обезглавленное тело начало оседать на землю. На какое-то мгновение его падение, причем довольно комично, задержал палаш: кончик клинка вонзился в песок, а рукоять уперлась в живот гиганта, приняв на себя вес падающего мертвого тела. Затем громадный крестоносец медленно завалился на бок и в конце концов шлепнулся на землю с глухим ударом.

От Бадра не укрылось, что за этим поединком наблюдает не только он. Другие воины-крестоносцы, увидев кончину своего могучего боевого соратника, тут же пали духом. Христианские вояки уже даже привыкли к тому, что они часто терпят поражения на Востоке, а потому те немногие из них, кто еще пытался оказывать сопротивление, решили, что им ничего тут не добиться, и побежали прочь с поля боя, усеянного телами мертвых и умирающих товарищей.

Некоторые из них убегали с оружием в руках, а некоторые бросали свое оружие, полагая, что так будет легче. Общее отступление, довольно хаотичное, могло вскоре превратиться в беспорядочное бегство, ибо каждый воин, пытаясь оценить свои шансы на выживание, действовал по собственному разумению, уже никому не подчиняясь. Бадр, наблюдая за тем, как последние из христиан, преследуемые отрядами султана, в страхе бегут прочь, вдруг заметил птицу.

Впрочем, заметить бородача довольно легко – размах крыльев в десять футов и длинный узкий хвост делают его силуэт хорошо различимым на фоне голубого неба. Бадр, засмотревшись на птицу, вспомнил, что его соплеменники называют ее хума и верят в то, что такие птицы никогда не садятся на землю. Бадр, однако, много раз видел, что еще как садятся – а особенно на поле боя, залитое кровью убитых людей. Птицы эти любят не столько мясо, сколько кости, которые они выдирают из мышц и сухожилий, а затем взлетают с ними высоко в небо и бросают их с высоты на скалы, чтобы кости от удара о камень разлетелись на куски. После этого бородачи спускаются по спирали на скалы и лакомятся окровавленным костным мозгом и даже молочно-белыми обломками костей.

У Бадра не было времени на всякие глупости вроде наблюдения за бесконечным полетом хищной птицы, но он, будучи мнительным, верил в существовавшую у его соплеменников легенду о том, что если на человека упадет тень, которую отбрасывает хума, то он когда-нибудь сядет на трон и станет царем.

А потому Бадр замер как парализованный, когда увидел, что эта птица начинает снижаться, причем не так, как обычно, то есть по спирали, а камнем вниз – подобно соколу, увидевшему добычу. Аккуратно сложив крылья и растопырив когтистые лапы, бородач молнией устремился с небес к земле. По мере того как он снижался, окраска его оперения становилась все более отчетливой – голубовато-серые крылья и хвост, рыжевато-коричневые грудь и голова, темно-красные круги вокруг глаз.

Когда уже казалось, что птица вот-вот ударится о землю и уйдет в песчаный грунт, как какой-нибудь метеорит, бородач вдруг резко расправил крылья, сложил ноги и, описав красивую дугу, полетел над полем боя на высоте всего лишь нескольких ярдов.

В тот момент, когда траектория его полета снова начала удаляться от земли, он с силой замахал крыльями, так что на какой-то миг его тело словно застыло в воздухе.

Это продолжалось всего мгновение, такое коротенькое, что только Бадр Хасан успел заметить, как тень птицы, словно черная накидка, легла на спину Джона Гранта. Бадр ахнул, и у него от волнения, вызванного этим видением, перехватило дыхание. Он, и только он, увидел, как на его приемного сына легла тень в форме креста.

Мавр почувствовал, как к горлу подступил горячий комок, а в глазах запекло от навернувшихся слез. Волоски на его шее и руках встали дыбом, и он задался мыслью, а не раздастся ли сейчас гром и не сверкнет ли молния – не раньше, а позже раската грома.

Внезапно ему показалось, что воздух задрожал и зазвенел. Глубоко вдохнув, Бадр собрался было позвать Джона Гранта, чтобы рассказать о том, что ему довелось увидеть, но в этот момент он почувствовал сильный удар в спину. Делая выдох, мавр услышал свист собственного дыхания и, посмотрев вниз, заметил, что из нижней части его живота, ближе к бедру, торчит широкий наконечник стрелы, насаженный на длинное тонкое древко.

Он не ощутил никакой боли и никакого страха. Вместо этого его охватило всеобъемлющее чувство, которым дышала каждая его клеточка, – отцовская любовь к Джону Гранту. Снова сделав вдох и наполнив легкие живительным воздухом, Бадр, ни на миг не сводя взгляда с Джона Гранта, выкрикнул имя своего подопечного. Его голос был подобен рыку раненого медведя.

Джон Грант резко повернул голову – а вместе с ним повернули головы и отступающие крестоносцы. Впрочем, никто, кроме юноши, не удивился тому, что все они при этом увидели. Джон Грант бросился к другу, даже не заметив торчащую из его тела стрелу.

Бадр, опустившись на колени, сумел удержать в таком положении равновесие. Он легонько прикоснулся рукой к древку стрелы и ощутил, что оно подрагивает. Возможно, это было вызвано его собственным дыханием. Мавра приятно удивило, что он все еще может хорошо соображать. Джон Грант подбежал к старшему товарищу, опустился перед ним на корточки и только тут увидел стрелу. Он потянулся рукой к наконечнику, но не успел коснуться стрелы, потому что его внимание вдруг привлекло какое-то движение далеко позади раненого Бадра. Всмотревшись, он узнал человека, которого ему когда-то доводилось видеть очень часто. Даже слишком часто.

По направлению к ним изо всех сил бежал Ангус Армстронг. Он пытался на бегу приложить к тетиве своего большого лука наконечник еще одной стрелы, но, прежде чем сумел сделать это, споткнулся и в полный рост шлепнулся наземь. Одной рукой Ангус Армстронг слегка смягчил свое падение, но другая его рука была занята: она сжимала лук. Чуть было не стукнувшись головой о большой камень, он распластался на песчаном грунте. Армстронгу посчастливилось не пораниться, но один конец его лука застрял в трещине этого камня.

Когда Армстронг оказался на земле и услышал какой-то треск, он поначалу подумал, что это треснула какая-то из его костей, и едва не взвыл от досады. Однако в действительности, как он осознал парой мгновений позже, то был звук его разламывающегося на две равные части лука.

Еще до того, как Армстронг споткнулся и упал, Джон Грант вскочил на ноги и бросился бежать навстречу своему врагу – человеку, который охотился за ними и преследовал его и Бадра уже много лет.

Джон Грант понимал, что жизнь их обоих – его и Бадра – зависит от того, добежит ли он до Армстронга раньше, чем тот успеет выпустить еще одну стрелу. Однако судьба распорядилась иначе, и теперь этот искусный лучник валялся на земле, в пыли, но уже в следующее мгновение мог подняться, чтобы оказать ему сопротивление.

Джон Грант помчался еще быстрее, про себя отметив, в каком выгодном положении по отношению к своему врагу он сейчас оказался. Но прежде чем он успел добежать до упавшего на землю Армстронга, тот уже поднялся на четвереньки. Джон Грант, который бежал на большой скорости, попытался ударить своего противника ногой по лицу, но его нога, вместо того чтобы столкнуться с плотью и костями, лишь рассекла воздух.

Армстронг всегда был ловким и быстрым, и за долю секунды до того, как Джон Грант смог бы нанести ему сильнейший удар ногой, заставив потерять сознание, он резко перевернулся и, сдвинувшись вправо, избежал этого удара.

Промахнувшись, Джон Грант едва не стал хвататься за воздух в отчаянной попытке остановиться, однако инерция удара заставила его пробежать несколько шагов вперед, оставив врага у себя за спиной. Армстронг тем временем смог подняться на ноги, и к тому моменту, когда Джон Грант остановился и повернулся к нему лицом, он уже держал в правой руке нож, а в левой – стрелу со смертоносным наконечником.

Что ж, поединок обещал быть захватывающим. Подобное противостояние всегда было по вкусу Джону Гранту. Бадр уже давно научил его сражаться мечом, топором и обычным ножом, но особенно мастерски Джон владел керамбитом с его изогнутым клинком. Можно сказать, он орудовал им, как никто другой.

Мавра удивляло, почему его воспитаннику так нравится это небольшое по размерам оружие, и он пришел к выводу, что Джона Гранта привлекала возможность схлестнуться с противником вплотную. Ни одно оружие, кроме керамбита, не позволяло сойтись с врагом настолько близко. Совершенное убийство должно оставлять у порядочного человека ощущение того, что он запачкался, стал каким-то нечистым. Если у противника нужно было отнять жизнь и тем самым лишить его вообще всего, что у него только имелось, то некоторым людям казалось, что будет правильным совершить такое действие, находясь от него лишь на расстоянии вытянутой руки. Бадр Хасан, сам прекрасно владевший керамбитом, восхищался тем, насколько мастерски научился орудовать этим ножом его ученик, и теперь, после нескольких лет тренировок и сотен реальных поединков, даже он побоялся бы сойтись в схватке на керамбитах с молодым шотландцем.

Джон Грант приблизился к Армстронгу небрежной походкой. Его плечи были расправлены, расслабленные руки висели вдоль тела. Он знал, что сумеет достать керамбит с молниеносной быстротой: этот нож появится в его левой руке в тот момент, когда это потребуется. Самое главное заключалось в том, чтобы не дать противнику даже на мгновение увидеть это оружие. Враг должен только почувствовать его своим телом. Так когда-то говорил Джону Гранту Бадр.

Прислушиваясь к биению своего сердца, Джон Грант неторопливо обошел вокруг Ангуса Армстронга. Он хотел, чтобы его дыхание снова стало спокойным. Но тут вдруг он услышал, что Бадр снова выкрикнул его имя. Уловив в голосе раненого мавра нечто иное, отчаянное и настойчивое, Джон Грант не стал ввязываться в схватку с Армстронгом и побежал к своему другу.

14

Опиум ослабил мучившую Бадра боль, и теперь он стал прислушиваться к собственному дыханию. Он лежал на боку в полумраке какой-то пещеры. Прямо перед ним полоска солнечного света разрывала этот полумрак и освещала кусочек пола. Бадр приподнял руку и тут же почувствовал острую боль, которая заставила его глухо застонать. Тем не менее он превозмог боль и решительно протянул руку вперед, стараясь, чтобы она попала в полоску света.

– Лежи спокойно, Бадр, – сказал Джон Грант.

Он только что вернулся от входа в пещеру, где он постоял минуту-другую, чтобы убедиться, что они здесь одни и что никто из крестоносцев не пошел вслед за ними. На поле боя уже вовсю копошились и сновали туда-сюда животные и птицы, питающиеся падалью.

Джону Гранту пришлось немало потрудиться, чтобы доставить Бадра сюда с того места, где он рухнул наземь. Помогло то, что, несмотря на стрелу, торчащую у него из живота, мавр усилием воли заставил себя встать и пойти, пусть очень медленно и опираясь едва ли не всем весом на плечо спутника. Джон Грант за свою пока еще недолгую жизнь видел много ран, нанесенных всеми видами метательного, колющего и рубящего оружия. Ему доводилось видеть рассеченные надвое – от лба до подбородка – лица, отрубленные головы, продырявленные груди, вспоротые животы с вывалившимися на землю внутренностями, рваные раны на руках и ногах с торчащими из них острыми обломками костей…

Он и сам нанес немало таких ран за прошедшие годы, и не только таких. Однако при виде стрелы, насквозь пронзившей тело Бадра Хасана, его охватил такой ужас, какого он не испытывал с того далекого дня, когда увидел лежащие возле его дома тела убитых воинов. Те мертвецы показались ему тогда какими-то ненастоящими, похожими на сломанные игрушки, однако их тела, обагренные кровью – и уже засохшей, и пока еще свежей, – то и дело возникали перед его мысленным взором на протяжении многих последующих недель. Эти окровавленные мертвецы иногда появлялись в его снах, и он просыпался в холодном поту, с трудом подавляя приступ тошноты.

Впрочем, все это осталось в далеком прошлом, а род их с Бадром занятий закалил его и сделал более черствым. Однако сейчас, при виде страданий Бадра, от его закалки и черствости не осталось и следа.

Покидая поле боя, которое представляло собой большую равнину, они направились к скале, находившейся на ее краю. Враг появился на вершине этой скалы незадолго до сражения, и Джон Грант, наблюдая за ним, заметил в скале несколько довольно больших и совсем маленьких пещер. Яркий солнечный свет усиливал страдания Бадра, и поэтому Джон Грант первым делом попытался найти для него какое-нибудь тенистое и прохладное место. Пройдя несколько десятков ярдов с черепашьей скоростью, то и дело спотыкаясь при этом на неровной и усеянной камнями местности, отделяющей их от скалы, Бадр вдруг опустился на колени, как будто его ноги превратились в веревки. Его тело при этом так сильно тряхнуло, что стрела завибрировала и он невольно вскрикнул от боли. Страдание, которое слышалось в этом крике, казалось, проникло и в Джона Гранта – юноше стало так плохо, что его едва не стошнило.

Стрела пронзила тело Бадра таким образом, что он теперь мог лежать только на боку, и Джон Грант увидел, как его спутник медленно сгибается к земле, чтобы прилечь.

– Нет, Бадр, – сказал Джон Грант, подхватив мавра под мышки и изо всех сил пытаясь снова поставить его на ноги. – Мы не можем останавливаться здесь.

Если раньше они продвигались вперед медленно, то теперь вообще почти топтались на месте. Джон Грант из последних сил тащил мавра, но через каждые несколько ярдов ему приходилось останавливаться. Каждый раз, когда он это делал, ему не оставалось ничего другого, кроме как принимать вес тела уже почти потерявшего сознание Бадра на себя и при этом стараться не задеть оперенный конец стрелы. Позади них, на камнях и в пыли, словно мокрый след улитки, оставалась темная неровная полоска крови, свидетельствующая о тяжести раны и очень медленной скорости движения.

Солнце стояло в небе уже высоко, когда они наконец-то добрались до желанной тени, падающей от скалы. Вход в ближайшую пещеру был узким, как слегка приоткрытый рот, однако за ним находилось довольно большое свободное пространство. Откуда-то из высокой точки в потолке пещеры лениво стекала струйка воды, которая собиралась в небольшом углублении, а затем устремлялась к входу в пещеру и вытекала через него наружу. Когда Джон Грант затаскивал Бадра вовнутрь, кровь мавра стала смешиваться с текущей водой и окрасила ее в розовый цвет, бросающийся в глаза на фоне светлого пола пещеры.

Нужно было получше спрятаться от любопытных и недружелюбных взглядов, но когда Джон Грант остановился и, задумавшись, опустил Бадра возле текущей по полу струйки воды, мавр впервые заговорил за тот час, который потребовался им, чтобы добраться до этого убежища.

– Нет, не в темноте, – сказал он. – Не заставляй меня лежать в темноте. Я хочу видеть тебя, когда мы разговариваем.

В верхней части пещеры виднелась узкая полоска солнечного света, которая образовывала на полу золотистое пятно. Этот свет проникал в пещеру через трещину, проходившую, видимо, через вершину скалы. Именно через нее в пещеру попадала и вода, собирающаяся в небольшом углублении и затем вытекающая из нее по узкому желобку, который тянулся к входу в пещеру.

Джон Грант затащил Бадра в глубину пещеры, где благодаря полумраку было прохладно, но в то же время имелось место, куда падал дневной свет. Наличие воды делало убежище почти идеальным, но Джон Грант надеялся, что оно послужит им только для того, чтобы перекусить и переночевать.

Бадру хотелось лечь на правый бок, чтобы быть лицом поближе к солнечному свету. Когда он занял такое положение, юноша постарался создать ему хотя бы минимум комфорта: он приподнял голову раненого друга и подсунул под нее свернутый плащ, а руки и ноги мавра расположил так, чтобы ему было удобнее лежать.

Больше всего ему хотелось как-то разобраться со стрелой, однако опыт обращения с подобными ранами подсказывал ему, что они очень опасные. Если вытащить стрелу, то это может усилить кровотечение и нанести еще больший вред. Мысль о том, что рана окажется смертельной, не давала ему покоя, и Джону Гранту никак не удавалось отогнать ее прочь. Мысль эта настойчиво билась в его мозгу, как гриф, который кружит над потенциальной добычей. Как бы там ни было, до тех пор, пока он не придумает, каким образом можно помочь Медведю (если это вообще возможно), придется лежать здесь, в пещере.

Страдания исходили от мавра, будто жар от костра, и взор Джона Гранта затуманивался от слез, подступавших к его глазам, когда он смотрел, как мучается его друг.

Из сумки, висящей у него на бедре, он достал стеклянную бутылочку, облаченную в кожу, на которой виднелись потертые и кое-где порванные стежки. Здесь, в пещере, она была дороже золота и бриллиантов, и Джон Грант вытащил из нее пробку с осторожностью, граничащей с благоговением. Тихий звук извлекаемой из бутылки пробки заставил Бадра вздохнуть.

– Afyon[8], – сказал он, переходя в своей агонии на язык мусульман.

Джон Грант подполз к Бадру на коленях и, наклонившись, приподнял одной рукой его большую темную голову. Держа в другой руке бутылочку с настойкой опиума, он влил немного темной жидкости в рот мавра. Довольный тем, что влил ровно столько, сколько следовало, он снова положил голову Бадра на свернутый плащ и пристроился рядом – так близко от него, что можно было слышать дыхание раненого и время от времени ласково поглаживать его плечо.

Ему вдруг пришло в голову, что он впервые в жизни видит своего друга беспомощным и что ему, возможно, уже ничем нельзя помочь. Джона Гранта охватил такой ужас, который едва не сломил его волю. Перед мысленным взором юноши внезапно предстали события, происшедшие давным-давно в стране, в которой он родился. Бадр куда-то исчез из его поля зрения, и он увидел перед собой Джесси, свою мать. Ее лицо было освещено не полоской солнечного света, а серебристо-голубоватым сиянием луны.

Он вскочил на ноги и быстро пошел к входу в пещеру, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Несколько минут он смотрел на голубое небо затуманенными от слез глазами, а потом перевел взгляд на птиц и собак, копошащихся на поле боя среди мертвых и почти мертвых людей.

«Сколько еще воинов погибнет до конца сегодняшнего дня?» – подумал он.

Джон Грант окинул взглядом простирающуюся перед ним местность, пытаясь сконцентрировать свое внимание. Вспомнив о совсем недавних событиях, он уже в который раз мысленно упрекнул себя в том, что не вступил в схватку с Ангусом Армстронгом. Его ненавистный враг еще никогда не был таким досягаемым и уязвимым. Наконец-то наступил момент поквитаться с ним, но… крик Бадра, в котором слышались тревога и боль, заставил юношу отвернуться и убежать, не тронув Ангуса Армстронга.

Необходимость помочь своему другу лишила его возможности прикончить человека, который причинил ему так много боли. Где же теперь находится этот подонок? Возможно, он уже далеко – зализывает свои раны и строит новые коварные планы. А может, он сейчас наблюдает за ним, Джоном Грантом, из какого-нибудь укромного места и взвешивает свои шансы.

Джон Грант сомневался, что без своего лука Армстронг решится подобраться близко к ним – и уж тем более попытаться на них напасть. В ближнем бою Армстронг хотя и был, наверное, довольно опасным противником, но он вряд ли мог сравниться с ним, учеником Бадра. Оставшись без своего лука, Армстронг, скорее всего, принял благоразумное решение – дал деру с поля боя, а потому даже понятия не имеет, где они с Бадром сейчас прячутся.

На протяжении прошедших лет Джон Грант начал подозревать, что Армстронг желал чего-то большего, чем их смерти: возможно, он стремился к тому, чтобы обстоятельства позволили кому-то из них остаться в живых, но при этом оказаться в его руках… Джон Грант с такой силой сжал кулаки, что побелели костяшки пальцев, и пошел назад, в пещеру.

Дыхание Бадра стало более глубоким и легким. Хрипота и вызывающая ее боль были ослаблены наркотиком, а потому состояние раненого казалось не таким угрожающим. Джон Грант заметил, что мавр, протянув руку в полоску солнечного света, внимательно рассматривает ладонь. Увидев, что его молодой друг вернулся, он поднял на него взгляд и спросил:

– Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, каким образом afyon попал в руки людей?

Джон Грант покачал головой и сел, скрестив ноги, так близко к Бадру, что его спина почти касалась груди мавра. Юноше было легче слушать его – и вообще находиться рядом с ним, – если он не видел его перекосившееся от страданий лицо. Облегчение, которое почувствовал Бадр – пусть даже оно будет недолгим, – уничтожило барьер между ними, воссоздав прежнюю невидимую связь. Джону Гранту уже не требовалось нащупывать пульс мавра, потому что он мог чувствовать неровное биение сердца великана через вибрацию, передающуюся по воздуху и воздействующую на его собственную кожу.

– Когда-то давным-давно, когда мир был намного моложе, далеко на востоке жил на берегах большой священной реки один святой человек, – начал свой рассказ Бадр.

Джон Грант предпочел бы, чтобы Бадр просто лежал и молча отдыхал, а не тратил свои силы на какие-то там рассказы, однако останавливать мавра не стал.

– Святой человек жил в своей маленькой хижине, сделанной из камыша и травы, вместе с маленькой коричневой мышью. Мышь была проворной, очень быстрой и озорной. Она всегда бегала туда-сюда и искала крошки. Как это обычно бывает, мышь очень сильно боялась более крупных животных, которые хотели съесть ее, и как-то раз она попросила святого человека превратить ее в кошку. Святой человек улыбнулся и, поразмыслив, сделал то, о чем его попросила мышь. И вот вместо мыши, стоящей перед ним на задних лапках, появилась холеная белая кошка, которая, как и мышь, облизывала свои усы… Все было хорошо в течение нескольких дней, пока кошка не осознала, что теперь она привлекает внимание собак, которые время от время рыскали вокруг дома святого человека, пытаясь чем-нибудь поживиться. Поскольку святой человек ел очень мало, остатков пищи возле его хижины почти не было, но собаки тем не менее прибегали к ней. Не находя никаких объедков, они начали подумывать о том, а не убить ли им и не съесть ли эту белую кошку.

Бадр сделал паузу и улыбнулся своему молодому другу. Джон Грант в этот момент смотрел на свои ладони, лежащие на коленях. Вслушиваясь в произносимые им слова, Бадр задавался вопросом, а не рассказывал ли он эту историю Джону Гранту раньше, причем не единожды. Однако ритм этого повествования действовал на него успокаивающе, и он продолжил свой рассказ – не только ради Джона Гранта, но и ради самого себя.

– Поэтому вскоре кошка попросила хозяина превратить ее в собаку, чтобы она могла дать отпор ее новоявленным врагам. Святой человек выполнил и эту просьбу. Когда новизна ощущений от пребывания в шкуре собаки прошла, она сначала уговорила святого человека превратить ее в большую дикую свинью, а затем – в могучую слониху. Немного времени спустя, не удовлетворившись судьбой слонихи, которой приходилось выполнять тяжелую работу, она попросила превратить ее в обезьяну. В общем, каждый раз, когда святой человек выполнял ее просьбу, она находила причины для следующего превращения. В конце концов она попросила превратить ее в красивую девушку, чтобы она могла найти какого-нибудь богача и выйти за него замуж. Святой человек снова выполнил ее просьбу, и эта девушка, получившая имя Постомони, очень быстро нашла себе царя, который сразу же влюбился в нее и женился на ней, сделав ее своей царицей. И все вроде было хорошо, но как-то раз Постомони, которая никогда не пребывала ни в одном из своих обликов достаточно долго для того, чтобы научиться выживать, споткнулась, идя по внутреннему двору дворца, упала в колодец и утонула. Царь пришел в отчаяние и призвал к себе святого человека. «Не горюй, – сказал тот, когда царь, рыдая, рассказал ему о случившемся. – Постомони начала свою жизнь мышью. Я превратил ее в кошку, затем в собаку, затем в большую дикую свинью, затем в слониху, а затем в обезьяну и, наконец, в красивую девушку, которая стала твоей женой и царицей. Теперь я сделаю ее бессмертной. Пусть ее тело остается там, где оно сейчас лежит. Заполни колодец до самого верха землей, и через некоторое время из этой земли появится растение, выросшее из ее плоти и костей. Это растение будут называть “посто”, то есть мак, и из него ты будешь получать густой сок». Царь утер слезы рукавом своего одеяния и спросил, какая польза для него может быть от этого сока. Святой человек объяснил, что все люди будут приходить, чтобы попробовать сок. Попробовав его один раз, они станут желать его так сильно, как царь желал Постомони. «Каждый, кто будет пить сок, который называется «afyon», обнаружит в себе характеры всех тех животных. Он будет проворным и озорным, как мышь; он станет лакать молоко, как кошка; он будет бросаться на других животных, как собака; он будет диким, как кабан; он станет могучим, как слон; он будет непристойным в своем поведении, как обезьяна. Наконец, он будет надменным и властолюбивым, как царица».

Это повествование утомило Бадра: оно забирало у него силы подобно тому, как извлекается опиум из недозрелых коробочек мака.

– Afyon, – сказал мавр, и Джон Грант поднес к его губам бутылочку.

– Почему именно сейчас, Бадр? – спросил он. – Почему ты рассказал мне это именно сейчас, в этом месте?

Мавр некоторое время молчал, давая возможность темной горькой жидкости стечь по его горлу.

– Я думал о женщинах, которых знал.

Джон Грант заерзал, разминая мышцы и суставы, которые затекли, пока он сидел неподвижно и слушал рассказ мавра.

– Ну и что? – спросил он.

– У меня когда-то был ребенок, – сказал Бадр. – Дочь.

Джон Грант широко раскрыл от удивления глаза. Он первым делом подумал, что этот великан, наверное, бредит.

– И где она теперь? – спросил он.

Бадр ответил не сразу. Его взгляд был устремлен к полоске солнечного света, и он улыбался чему-то, что видел там.

– Твой отец сделал меня твоим опекуном, – сказал он. – И я считаю себя счастливейшим из людей. Я хотел бы попросить тебя позаботиться о моей дочери, если в этом возникнет необходимость. Позаботиться о том, чтобы она была в безопасности.

– Но где я найду ее? – спросил Джон Грант.

Ему показалось, что он играет сейчас в детскую игру, в которой дети воображают себя какими-то другими людьми.

– В центре мира, – сказал Бадр. Его голос был сухим, как опавшие осенью листья. – В Великом Городе Константинополе. Да простит меня Господь… Я даже не знаю ее имени, но ее мать звали Изабелла… Изабелла Критовул… Иззи.

Когда Бадр умолк, Джон Грант стал внимательно рассматривать своего старшего друга, стараясь запомнить мельчайшие черточки его внешнего облика.

Дочь? Утраченная любовь? Еще одна жизнь – или жизни? Ему показалось, что время ускользает от него, как ускользает песок через узенькое отверстие в песочных часах, – и вместе с ним от него ускользнет правда.

– Почему ты провел эти годы со мной? – спросил он. – Почему ты здесь, на войне, а не дома?

Последовала еще одна пауза. Бадр поморщился от боли, меняя положение тела для того, чтобы побольше капелек живительной жидкости попали к нему в желудок. Наркотик уже достиг его мозга, словно нахлынувшая теплая волна.

– Константинополь никогда не был моим домом, – наконец сказал он. – Он был мне домом не больше, чем эта пещера.

Он хотел было засмеяться, однако звуки, которые сорвались с его губ, скорее были похожи на рычание.

– Что стало с твоим ребенком? – продолжал расспрашивать Джон Грант. – И что стало с Изабеллой?

Бадр медленно и глубоко вздохнул.

– Она тоже не была моей, – после довольно продолжительного молчания ответил он. – Я нуждался в ней… Я нуждался в них…

– Тогда почему ты жил без них? – не скрывая своего удивления, произнес Джон Грант. – Как… как ты мог жить без… без своей плоти и крови?

– Как бы долго и сильно мы ни любили человека, нам никогда не узнать его по-настоящему, не узнать в полной мере, – сказал Бадр.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джон Грант.

Сознание Бадра уже плыло, словно судно, дрейфующее в океане.

– Я думал о твоей матери, – наконец сказал он.

– Почему?

Джону Гранту не терпелось узнать что-нибудь еще об Иззи и дочери мавра, но ответы Бадра, не всегда понятные, уводили обоих то в одну, то в другую сторону. Мысли раненого мавра мерцали, как северное сияние, и поэтому не оставалось ничего другого, кроме как следовать за ними, куда бы они ни вели.

– Я имею в виду, что Джесси Грант представляла собой нечто большее, чем могло показаться с первого взгляда… – глухо произнес Бадр.

Он почувствовал, как еще одна теплая волна, поднявшись из груди и проследовав мимо подбородка, накрыла его голову. Эта волна смыла следующую мысль еще до того, как та была озвучена. Затем, потеряв свою силу, волна отступила, возвращая ясность сознания. Это все произошло за несколько секунд, но ему показалось, что прошел целый час.

Джон Грант снова обратил внимание на биение, которое отдавалось на его скулах и кончиках пальцев. Оно было более быстрым и сильным, чем раньше. Охватившее юношу беспокойство помешало ему осознать, что это было вовсе не неровное биение одного удрученного сердца, – это смешивались биения двух сердец.

15

– Джесси Грант была твоей матерью, но не только ею, – сказал Бадр Хасан. – Она была женщиной, которую любил твой отец. Она была женщиной, которая любила тебя и которая вырастила тебя.

– Я все это знаю, – вздохнул Джон Грант.

Он заметил, что от охватившего его неясного чувства тревоги у него по коже забегали мурашки. А спустя мгновение юноше показалось, что на него надвигается какая-то серьезная опасность и что земля под ним вибрирует. Впервые за долгое время он ощутил вращение Земли и почти полностью переключил свое внимание на него.

– Она любила и растила тебя, – сказал Бадр. – Но родила тебя не она.

Джон Грант молчал, по-прежнему ощущая вращение мира и свое место в нем.

– Жизнь тебе дала не Джесси Грант, – выдавил из себя Бадр. – Это сделала дру…

Ангус Армстронг лежал на вершине скалы возле трещины, через которую в пещеру попадали солнечный свет и вода. Он подполз к этой трещине настолько близко, насколько у него хватило смелости. Он старался вести себя очень тихо и даже задерживал дыхание, чтобы слышать голоса Джона Гранта и Бадра Хасана, звучание которых причудливо изменялось из-за того, что они доносились через эту трещину.

Рассказ Медведя о каких-то там мышах и девушках вызвал у него недоумение и навеял скуку, однако он мгновенно сосредоточился и весь обратился в слух, когда услышал про давным-давно потерянную дочь мавра. Армстронг тут же мысленно выделил эту ценную, словно поблескивающий самородок, подробность и присоединил ее в своей памяти к тем сведениям, которые позволяли ему не сбиваться со следа. Если бы он разоткровенничался с самим собой, то ему пришлось бы признать, что его привлекала, доставляя удовольствие, эта своеобразная охота – преследование, длившееся уже многие годы.

Убить – это дело одного мгновения, а вот преследование может продолжаться хоть всю жизнь.

Еще больше интереса вызвал у него рассказ про Джесси Грант. Он уже не в первый раз вспомнил ту далекую ночь, когда его стрела, предназначенная для мавра, угодила в женщину. Стрела эта была последней в его колчане, и, если бы она попала, как было задумано, в Бадра Хасана, он затем смог бы поразвлечься с той женщиной и ее сыном.

Однако случилось иначе, потому что мавр сумел определить траекторию полета стрелы и догадался, что он, Ангус Армстронг, находится позади круга из камней. Великан побежал по направлению к нему с такой скоростью, которую трудно было ожидать от столь большого и грузного человека (и это едва не привело Армстронга в полное замешательство).

В такой ситуации ему оставалось только одно – повернуться и броситься наутек, что он и сделал. Разыскав своего коня, которого он оставил привязанным к одинокому дереву и силуэт которого был довольно отчетливо виден на фоне ночного неба, Армстронг проворно вскочил на него одним большим прыжком и поскакал туда, где должны были находиться его товарищи.

Вспоминая сейчас об этом, он улыбнулся. Армстронга позабавила мысль о той панике, которая охватила его при виде бегущего к нему Медведя. Теперь же этот старый монстр, смертельно раненный, лежал в пещере и даже не подозревал, что находится как раз под Армстронгом.

Когда Армстронг и прочие участники охоты на беглецов вернулись в ту ночь к кругу из камней, они не нашли никого и ничего – даже тела убитой им женщины. Было ясно, что Медведь и мальчик унесли Джесси Грант с собой, и Армстронг уже в который раз сильно удивился – удивился тому, как это им удалось исчезнуть так быстро и бесследно.

Его вывел из задумчивости голос Джона Гранта.

– Нет, моей матерью была Джесси, Медведь, – сказал он. – Это все опиум… Ты от него бредишь.

Много футов ниже того места, где лежал Армстронг, Джон Грант положил ладони на гладкую каменную поверхность пола пещеры слева и справа от себя. Вибрация была слабой, но очевидной – подрагивание мира, вращающегося вокруг своей оси. Джон Грант, как ему казалось, набирался сил от этого вращения, дожидаясь, когда Бадр заговорит снова.

Мавр постепенно слабел, и его сознание то затуманивалось, то прояснялось, покачиваясь туда-сюда, как тростник на реке, но только река эта была из опиума.

– Ну да, она была твоей матерью, – сказал он. – Конечно, была. Материнство – это занятие, длящееся многие годы. И конца ему не бывает.

– Что ты такое говоришь, а? – спросил Джон Грант.

Он не смотрел на Бадра – его взгляд был направлен в темноту. Планета под ним мчалась в пространстве с невообразимой скоростью.

– Ты родился на белый свет не из утробы Джесси Грант, – сказал Бадр. – Тебя родила другая женщина. Но она отказалась от своего ребенка еще до того, как его отняли от груди.

Джон Грант молчал.

– По сравнению с целой жизнью, посвященной любви к ребенку, родить ребенка – задача более легкая, – настойчиво продолжал Бадр. – Очень важная, соглашусь я с тобой, но все же более легкая.

Он плыл по своей реке из опиума, то приподнимаясь, то опускаясь. Джон Грант по-прежнему слушал молча.

– Разве ты не помнишь? – спросил Бадр. – Разве ты не помнишь, что она сказала тебе в ту ночь, когда умерла?

– «Я не могла бы любить тебя сильнее», – ответил Джон Грант. За прошедшие годы он вспоминал эти слова, наверное, тысячу раз.

– «Я не могла бы любить тебя сильнее…» – повторил Бадр Хасан.

Смысл этих слов вдруг показался Джону Гранту уже иным, и он почувствовал, как к его лицу прихлынула кровь. Не хотела ли сказать Джесси: «Я не могла бы любить тебя сильнее… даже если бы ты был моим собственным ребенком?»

Мысль о том, что это вполне может быть правдой, промчалась по закоулкам его рассудка, как проворная крыса, и он ощутил в своей душе пустоту.

– Кто же тогда? – спросил он. – Кто дал мне жизнь?

– Женщина, которая дала тебе жизнь, была… великой любовью твоего отца, – ответил Бадр. – Мне очень жаль, что приходится рассказывать тебе это, но ты должен знать. Эту женщину он спас от смерти – так, как он когда-то спас от смерти и меня.

– Но кем она была? – спросил Джон Грант. – И где она сейчас?

– Моя сумка… – Еле заметным жестом Бадр показал на свои вещи, лежащие рядом с ним: кривая сабля в ножнах, плащ и кожаная сумка.

Джон Грант, встав на четвереньки, потянулся рукой к сумке.

– Загляни в нее.

За все годы пребывания рядом с Бадром Хасаном Джону Гранту никогда не доводилось рыться в его немногочисленных пожитках. Когда он развязывал сейчас тесемки и открывал сумку, ему показалось, что он прикасается к чему-то сокровенному.

– Завернуто в голубое, – сказал Бадр.

Джон Грант заглянул внутрь сумки. Рядом с несколькими маленькими книгами в обложках из темной кожи и свертками различной формы из темной хлопковой ткани, в которых лежали позвякивающие монеты и пузырьки с какими-то жидкостями, он увидел квадратный сверток светло-голубого цвета.

– Только аккуратно, – предупредил Бадр. – Было бы жалко разбить ее сейчас.

Ткань была очень тонкой. «Наверное, шелк», – подумал Джон Грант. Начав развязывать сверток, он понял, что это изящный женский платок. Заинтригованный, он мельком посмотрел на Бадра и стал разворачивать платок. Внутри он обнаружил морскую раковину размером с его ладонь.

– Знаешь, что это? – спросил Бадр.

Джон Грант осторожно, как какую-нибудь священную реликвию, стал крутить раковину, рассматривая ее.

– Это раковина гребешка[9], – сказал он громче, чем хотел. Странность и неожиданность происходящего сейчас едва ли не вызвали у него разочарование.

– Она принадлежала твоей матери, – пояснил Бадр. – Не Джесси, а той женщине, которая тебя родила.

Джон Грант внезапно почувствовал пустоту – как будто он смотрел в пустое пространство и пространство это находилось внутри него.

– Почему она находится у тебя? – спросил он.

– Твой отец хотел, чтобы я сохранил ее для тебя, – ответил Бадр. – Что я и сделал. Он не сказал мне, в какой именно момент мне следует отдать ее тебе, но, похоже, этот момент наступил.

Мавр кашлянул и поморщился от боли, которую вызвал у него кашель.

Высоко над ними, там, откуда светило солнце и текла вода, Ангус Армстронг подполз еще ближе к трещине. Он с большим трудом различал слова мавра и Джона Гранта, доносившиеся из пещеры, а потому то и дело задерживал дыхание, стараясь запоминать самое важное, отбирая его из потока слов, как отбирают рыбешку покрупнее из мелюзги, пойманной сетью на мелководье.

Однако при упоминании раковины гребешка, столь необычного предмета, когда-то хранившегося у Патрика Гранта и имевшего какое-то особенное значение, Армстронг совсем забыл об осторожности.

Сейчас, наверное, великан собирался сообщить что-то важное о ней, о той женщине…

В своем отчаянном стремлении услышать продолжение рассказа поотчетливее и не упустить уже ни одной рыбешки, Армстронг переместился вперед и на мгновение закрыл трещину верхней частью туловища.

От этого движения эффект в пещере был моментальным. Пока Бадр, медленно дыша, лежал и молчал, а Джон Грант пытался понять только что услышанное, полоска солнечного света между ними внезапно исчезла. Она исчезла на какую-то долю секунды, не больше, но этого оказалось достаточно, чтобы Джон Грант понял кое-что очень важное: они с Бадром были здесь не одни.

Хмыкнув от гнева и разочарования, юноша резко вскочил. Промелькнувшая в голове мысль о том, что это Армстронг, почти не вызывала сомнений. А кто же еще? Осознав, что их преследователь снова пошел по их следам и находится сейчас где-то над ними, Джон Грант наконец-таки понял причину аритмичных ударов сердца, которые он чувствовал раньше и чувствует до сих пор.

Это были удары сердца Бадра – медленные и сильные, как всегда. Но были ведь и еще какие-то удары. Он понял, что это за удары, и мысленно обругал себя за то, что догадался об этом лишь сейчас. То, что он принял за биение одного удрученного сердца, сердца раненого человека, в действительности было биением сердец двух людей.

Несмотря на ранение, Бадр машинально привстал и попытался подняться, чтобы пойти вместе со своим подопечным, как он частенько делал это раньше. Однако мышцы изменили ему, и он, громко охнув, шлепнулся наземь. Джон Грант встревоженно посмотрел на него, но тут же решил, что сидеть рядом со своим другом – это для него сейчас не самое срочное занятие.

Отложив в сторону раковину и платок, в который она была завернута, он бросился к выходу из пещеры. Юноша бежал, едва касаясь ногами пола пещеры, и со стороны могло показаться, что он не бежит, а летит. Выскочив из полумрака на яркий солнечный свет, он невольно зажмурился. Несколько мгновений спустя, когда его глаза привыкли к дневному свету, Джон Грант повернулся и, окинув внимательным взглядом возвышающуюся перед ним скалу, сразу же заметил на ее вершине какой-то темный силуэт. На фоне ослепительно синего неба фигура мужчины казалась не более чем тенью, однако Джон Грант наверняка знал, кто притаился там.

Это был, конечно же, Ангус Армстронг, который всегда оказывался неподалеку от них, как будто они были связаны с ним прочной невидимой нитью.

И тут вдруг тень изменила свою форму. Армстронг передвинул, а точнее, перекатил что-то к краю обрыва, и Джон Грант за имевшуюся у него долю секунды едва успел осознать, что в лучах солнечного света к нему летит камень диаметром с колесо телеги. Джон Грант отскочил вправо, и камень, шлепнувшись наземь с оглушающим грохотом, но не причинив никакого вреда, разлетелся на множество кусков. К тому моменту, когда Джон Грант отвел взгляд от этих кусков и снова посмотрел вверх, силуэт на вершине скалы уже исчез.

Ситуация была безнадежной, и Джон Грант это понимал. Не было смысла в том, чтобы оставлять Бадра на довольно долгое время, тем самым подвергая его серьезному риску, и огибать бегом скалу, чтобы пытаться найти более пологий подъем на вершину. Еще менее привлекательной казалась мысль о том, чтобы попробовать забраться на скалу прямо здесь, ибо на каждом дюйме такого подъема он был бы очень уязвимым для нападения на него сверху. Юноша тяжело вздохнул, понимая, что ему нужно успокоиться и заставить себя думать более рассудительно. Отступив в относительно безопасное место у входа в пещеру, он сосредоточился, обдумывая различные варианты своих последующих действий. По прошествии нескольких минут Джон Грант вернулся к изначальной оценке сложившейся ситуации: оставшись без своего большого лука, из которого он умел стрелять очень хорошо, Ангус Армстронг, скорее всего, будет уклоняться от схватки с ним лицом к лицу.

Тем временем Армстронг вовсю бежал прочь от скалы и пещеры, прочь от Джона Гранта. У него, в отличие от юноши, не было никаких сомнений насчет того, что ему делать дальше. Он знал, куда бежать и за чем бежать – за наградой. За обещанной ему наградой.

Сэр Роберт будет доволен. Очень доволен.

Лежащий в пещере Бадр плыл по реке из опиума и воспоминаний. Его глаза были открыты, и полоска солнечного света, падающего с потолка пещеры, мерцала и поблескивала перед ним, словно водопад из полированного золота, то изгибаясь, как заплетенные в косы волосы девочки, то раздуваясь, как парус корабля. Внутри нее – и на фоне нее – он видел различные эпизоды из своей жизни. Находясь в полубессознательном состоянии, он периодически терял чувство времени (и не только его) – или же это время теряло Бадра, позволяя ему перемещаться в нем, во времени, туда, куда ему захочется. Иногда время удлинялось так, что в считаные секунды умещались целые вереницы событий…

«Ты глупец, Бадр», – сказал Патрик Грант откуда-то из глубины прошедших лет.

Бадр улыбнулся в ответ на вспышку эмоций своего старого друга, неизменно стремящегося оберегать и защищать его. Он впервые заметил, как сильно сын похож на своего отца. Карие глаза с золотистыми крапинками.

«Если ты останешься с ней, ты умрешь, – сказал Патрик. – На самом деле все довольно просто, Бадр. Ее отец позаботится об этом».

На него нахлынула волна сожаления. Теперь он понял, что его безрассудство и упрямство спровоцировали события, которые привели к смерти Патрика.

«И если ты не хочешь думать о собственной безопасности, подумай о ней, – продолжал говорить Патрик. – Изабелла будет жить, но ее жизнь будет навсегда испорчена. В глазах ее родственников она, Изабелла, будет испорченной».

Патрик повернулся спиной к своему другу. Плечи мужчины подрагивали от охвативших его чувств – досады и разочарования.

Бадр вспомнил о том, что ласковое прозвище Иззи, которое он дал ей, показалось его другу слишком… легкомысленным. «Она ведь принадлежит к монаршей семье, – говорил он. – Или почти принадлежит». Эта девушка вполне могла заявить, что по линии своей матери является родственницей правивших ранее императоров. И она действительно принадлежала к родне монарха, хотя и дальней. Ее отец, тот еще интриган, был сановником императорского двора. Поговаривали, будто скоро его сделают месазоном – самым главным из сановников императора, которому доверяют больше остальных и которого могут вызвать к себе в любое время суток.

Имя «Иззи» казалось Патрику уж слишком легковесным для такой девушки, как она.

Стоя у входа в пещеру, Джон Грант различил в бормотании мавра кое-какие слова, вызвавшие у него любопытство.

– Меса… – произнес он. – Как ты сказал?

– Месазон, – поправил его Бадр. – Посредник.

Опять вернувшись в далекое прошлое, мавр услышал голос старого друга.

«Такие люди, как они, очень серьезно относятся к своей родословной и происхождению. Никому из них не нужен щенок от сучки, которую поимел какой-то приблудный пес, – сказал Патрик и, повернувшись лицом к Бадру, добавил: – А ты, приятель, и есть тот самый приблудный пес».

Патрик опустил подбородок на грудь и прикрыл глаза, как будто бы ожидая удара. Однако Бадр всего лишь расхохотался, да так громко и раскатисто, что его собеседник вздрогнул от неожиданности…

Теперь, лежа на холодном каменном полу пещеры, Бадр вспомнил об этом эпизоде и снова засмеялся – засмеялся над взволнованностью его друга и его решимостью добиться своего.

– Что случилось, Бадр? – спросил Джон Грант, который уже зашел вглубь пещеры и уселся возле раненого. Как и прежде, юноша повернулся к нему спиной и положил руку на его плечо.

– Он был смелым, – сказал Бадр. – Более смелым, чем я.

Мавр, похоже, уже забыл про то, что произошло совсем недавно, хотя видел, как его молодой друг опрометью бросился из их убежища и как валун, скатившийся с вершины скалы, с грохотом упал неподалеку от входа в пещеру.

– Кто? – спросил Джон Грант.

– Твой отец. Он не боялся никого. Никого и ничего.

Джон Грант ласково похлопал Бадра по плечу.

– Уж лучше бы он боялся, – сказал он.

– Ты думаешь, это спасло бы его? – вскинулся Бадр. – Лично я в этом не уверен.

– Возможно, если бы отец боялся кого-то или что-то, он вернулся бы домой, к моей матери. И ко мне.

Бадр ничего не сказал в ответ. Он уставился прямо перед собой на золотистую полоску света, зачарованный тем, как она – так ему казалось – пульсирует и дышит.

– Расскажи мне о той его женщине, – попросил Джон Грант. – Расскажи мне о моей матери.

Однако Бадр видел сейчас не Джона Гранта, а Патрика…

И находился он сейчас совсем в другом месте и совсем в другое время.

Патрик Грант сидел на стене, опоясывающей гавань в Ла-Корунье – портовом городе на берегу Атлантического океана в Галисии, и его ноги свисали над водой. В руках он держал раковину гребешка, завернутую в небесно-голубой платок.

– Не думаю, что когда-то увижу ее снова, – сказал он, кончиками пальцев поглаживая тонкую ткань.

Бадр пристроился рядом с Патриком, нависая над ним своим огромным туловищем, и для стороннего наблюдателя они могли показаться отцом и сыном.

Они сидели настолько близко друг к другу, что их тела почти соприкасались, и, когда Бадр задел Патрика локтем, тот, значительно уступая ему в комплекции, потерял равновесие и едва не свалился в воду.

– Поосторожней, ты, громадина, – проворчал Патрик.

– Прости, прости, – поспешил сказать Бадр и поднял обе руки вверх в знак того, что извиняется. – Я часто забываю о своей силе, особенно когда вокруг меня находятся немощные люди.

Патрик, несмотря на охватившую его грусть, невольно улыбнулся.

– Сейчас я покажу тебе немощных людей, – заявил он и толкнул Бадра плечом. А затем, усмехнувшись, добавил: – Правда, это все равно что толкать закрытую на засов дверь.

Бадр нахмурился. Он уже давно освоил английский язык, но речевые обороты этого шотландца зачастую ставили его в тупик.

Была весна 1432 года, и Патрик Грант собирался сесть на корабль, отправляющийся в Шотландию. То есть к нему домой.

Они с Бадром казались сейчас очень разными людьми, причем во многих отношениях. Патрик не только сильно отличался от мавра своим телосложением, но и пребывал в ином статусе: у него был ребенок – маленький мальчик всего лишь трех месяцев от роду. Запеленатый, он сейчас лежал в корзине.

– А вот, кстати, и немощные люди, – сказал Бадр, кивнув в сторону младенца. – Каким образом ты намереваешься доставить его домой?

– На борту будет находиться семья – торговцы, обменивающие шотландскую шерсть на оливковое масло, – ответил Патрик. – Жена в этой семье кормит грудью собственного малыша, который родился на месяц раньше срока. Она согласилась протянуть моему сыну руку помощи, а точнее, титьку.

Бадр засмеялся и покачал головой, сочувствуя другу, оказавшемуся в такой нелегкой ситуации.

Патрик, взглянув на мавра, продолжал:

– Я буду оплачивать все ее хлопоты. Если нам придется по пути сойти на берег, чтобы найти другую кормилицу, мы сделаем это. Время у меня есть, а матери для мальчика – нет. Кроме того, я узнал, что у экипажа на борту есть козы. В общем, с голода он так или иначе не умрет. Он станет сосать и смоченную в молоке тряпку, если сильно захочет есть.

Бадр хлопнул Патрика по спине своей тяжелой рукой.

– А ты, приятель, изменился, – усмехнувшись, произнес он. – Превратился из воина в отца.

Патрик, не обращая внимания на иронию, прозвучавшую в голосе товарища, потянулся к корзине и, ласково покачав ее, сказал:

– Воин – это он, мой малыш.

– Ему придется им стать, – уточнил Бадр. – Без матери-то.

– У него есть я, – упрямо произнес Патрик. – И со временем я обязательно найду для него мать.

– Не понимаю, как могла его собственная мать отказаться от него? – спросил Бадр. – Что это за женщина, если она способна бросить своего отпрыска?

Младенец в корзине зашевелился и вскрикнул высоким плаксивым голосом, заставив обоих мужчин вздрогнуть.

Патрик повернулся к корзине, положил платок с раковиной среди пеленок и взял ребенка на руки.

– А есть он захочет, это уж точно, – сказал Бадр.

Он встал и протянул руки к ребенку. Патрик передал ему младенца, который в ручищах темнокожего великана казался таким маленьким, что невольно вызывал умиление. Патрик тоже поднялся и, забрав сына у Бадра, слегка покачал его. Младенец перестал плакать, на него, видимо, подействовали успокаивающие движения.

– Ее сердце разбито, – вернулся к прерванному разговору Патрик. – Оно было разбито еще до того, как я оказался возле нее. Я думал, что смогу это исправить. Да будет судьей мне Господь – я не был назойливым. Я оставлял ее одну, когда мог, и приходил к ней только тогда, когда мое сердце требовало этого. В конце концов я подумал… Ну, я подумал, что наш малыш поставит все на свои места.

– Но этого не произошло, – заметил Бадр.

– Да, этого не произошло, – согласился Патрик. – Не произошло. Я думаю, что ей кажется… Нет, я думаю, что она полагает, что у нее нет права.

– Нет права на что? – спросил Бадр.

– Теперь уже на многое. На счастье… На любовь… На жизнь… – Патрик пожал плечами. – Из всех людей, которых я когда-либо встречал, она – единственный человек, который считает, что ее собственная жизнь ей не принадлежит.

– Жаль, что меня тогда не было с тобой, – сказал Бадр и уточнил: – Во Франции, на войне против англичан.

Патрик Грант кивнул и, невесело усмехнувшись, произнес:

– Я не всегда нуждался в том, чтобы ты держал меня за руку.

– Но мне, возможно, удалось бы вытащить тебя из… из всего этого, – сказал Бадр.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что ты способен ради меня на многое. Я знаю, что ты не пожалел бы себя, Бадр, но даже такой человек, как ты, вряд ли смог бы защитить меня от…

– От чего? – спросил Бадр.

Патрик, прежде чем ответить, посмотрел ему прямо в глаза.

– От любви, – коротко ответил он.

Друзья не привыкли обсуждать подобные вещи, и откровенные слова, произнесенные сейчас Патриком, заставили их замолчать – так, как заставляет замолчать двух близких людей неожиданно подсевший к ним незнакомец.

Бадр негромко кашлянул, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Я любил ее, – сказал Патрик. – И я сомневаюсь, что твое умение сражаться уберегло бы меня от такого рода ран.

Бадр вздохнул и крепко обнял Патрика за плечи.

– Но если эта женщина, как ты утверждаешь, верит в милосердного Бога, то почему тогда она думает, что Ему непременно хочется сделать ее несчастной и одинокой? – спросил он. – Как она может полагать, что Бог хочет, чтобы ребенок, который является ее плотью и кровью, рос без материнской любви?

Патрик Грант, держа младенца в одной руке, пошел к сходням, ведущим на борт корабля, пришвартованного к стене гавани. Корабль этот, представляющий собой трехмачтовую каракку[10] с треугольными парусами и называющийся «Фувальда», скрипел и стонал, покачиваясь на воде. Он был похож на привязанного гигантского зверя. Среди прочих людей на палубе возле бизань-мачты[11] стояла молодая женщина, полненькая, с рыжеватыми волосами. Она слегка повернулась, глядя на Патрика и его сына. Бадр, наклонившись, взял корзину, предназначенную для младенца, и пошел вслед за другом.

– Он не будет расти без матери, – уверенно произнес Патрик. – Я тебе обещаю. Я обещаю это ему – обещаю здесь и сейчас…

Видение прервалось. Бадр очнулся и осознал, что находится в пещере. Он отвел взгляд от полоски солнечного света и посмотрел на профиль Джона Гранта.

– Расскажи мне о моей матери, – снова попросил Джон Грант. Для него прошло лишь несколько мгновений, в течение которых Бадр пару раз вдохнул и что-то пробормотал.

– Я думаю, она была заблудшей душой, – сказал Бадр, стараясь держаться за настоящее.

Джон Грант посмотрел сверху вниз на своего друга. Его охватило настойчивое желание узнать от Бадра побольше. Но он видел, что этот человек потихоньку отдаляется, уплывая прочь, – как корабль, у которого развязались швартовы. Время от времени он, казалось, был совсем близко, но затем снова уплывал далеко-далеко, увлекаемый темным течением.

Мавр лежал в лужице крови, которая вытекала из его раны губительной струйкой и которую Джон Грант был не в состоянии остановить.

– Я хочу пить, – тихо произнес Бадр.

Джон Грант потянулся за бутылкой с водой, стоявшей рядом с ним. Вода, которая попадала в пещеру сверху и, заполняя небольшое углубление, вытекала наружу, была вполне пригодна для питья. Джон Грант приподнял голову мавра, поднес бутылку к его губам и влил немножко воды ему в рот. Бадр смог проглотить эту воду и не закашляться, а потому Джон Грант влил в его рот еще немного воды.

– Тебе не следует пить слишком много, Медведь, – заметил юноша, убирая бутылку от губ великана.

– А что это изменит? – прошептал Бадр, и Джон Грант позволил ему сделать еще несколько глотков.

На этот раз грудь Бадра вдруг напряглась и он, задрожав всем телом, зашелся в мучительном кашле. Джон Грант просунул руку под голову мавра и повернул его лицом вниз, опасаясь, что он может задохнуться. Бадр сплюнул, чтобы очистить рот. Плевок этот представлял собой темную кровь, смешанную с водой. Бадр уставился на него, и его взор затуманился.

– Читай! Во имя Господа твоего, который сотворил… сотворил человека из сгустка…[12] – пробормотал он.

– Что? – спросил Джон Грант, ласково гладя длинные темные волосы мавра, но тот не ответил и, снова обретя покой, уплыл далеко-далеко…

В это мгновение Бадр опять стал маленьким мальчиком, который сидел с другими такими же мальчиками за деревянным столом, заваленным книгами. Мальчики изучали слово Божье – как и должны были делать все новообращенные мусульмане. Они заучивали наизусть на арабском языке Коран, что означает «чтение вслух».

Бородатый мужчина, голова которого была обмотана длинной белой материей, произносил коротенькие отрывки из Корана один за другим. Бадр и остальные мальчики старательно повторяли их, опасаясь, как бы их не наказали.

– Читай! И Господь твой щедрейший, который… научил человека тому, чего он не знал, – сказал юный Бадр своим тоненьким ребячьим голоском.

Он держал голову слегка наклоненной, чтобы не встречаться взглядом со своим строгим учителем.

Когда же он все-таки поднял голову, перед ним было лицо Иззи. Она говорила ему, что любит его.

– Ну же, поцелуй меня, – сказала она.

Ее длинные волосы цвета меда свободно лежали на плечах. Он сделал шаг к ней и запустил пальцы в этот водопад волос. Затем он обхватил ладонями ее голову, прижал девушку к себе и почувствовал, какая она хрупкая, – словно фигурка, сделанная из стекла. Получится ли у него обеспечить Иззи безопасность, если одним лишь прикосновением своей руки он может случайно навредить ей.

– Поцелуй меня, – уже требовательнее произнесла она, опуская веки. Ее нежные губы слегка приоткрылись, и он разглядел края белых зубов.

Поцеловав ее, он притянул Иззи к себе, как будто хотел сделать девушку частью себя.

Когда Бадр открыл глаза, перед ним был только сгусток крови, который он сплюнул на пол пещеры.

– Раковина гребешка, – сказал он. Его голос был слабым, еле различимым.

Джон Грант совсем забыл об этом подарке на память и стал искать его глазами. Раковина лежала на его плаще, куда он положил ее, прежде чем броситься на поиски Ангуса Армстронга. Юноша протянул руку и поднял раковину вместе с платком. Усевшись рядом с Бадром, он провел пальцем по краю раковины. Она была на ощупь старой, сухой и хрупкой.

– Ты знаешь, что она означает? – спросил Бадр.

– Означает? – Джон Грант пожал плечами. – Нет.

Бадр снова закашлялся, но скорее от разочарования, чем от боли.

– Я никогда не рассчитывал на то, что у меня будет время дать тебе надлежащее образование, – сказал он. – И, похоже, я был прав.

Он пристально смотрел на юношу, снова и снова поражаясь тому, насколько тот похож на своего отца.

– Раковина гребешка является символом… – мавр на пару мгновений замолчал, чтобы сделать вдох, – гробницы святого Иакова в Галисии. Паломники уносят оттуда такие раковины в память о совершенном ими путешествии.

– И эта раковина принадлежала моей матери? – спросил Джон Грант.

– Туда твой отец отвез твою мать, – сказал Бадр. – После того как он спас ей жизнь, Патрик повез ее к гробнице в надежде, что там она будет в безопасности. Увез ее подальше.

– Подальше от чего? – спросил Джон Грант. – И от кого?

Бадр посмотрел в глаза молодого человека и улыбнулся.

– Подальше от всего мира, – ответил он. – Подальше от Роберта Джардина, Ангуса Армстронга и всех остальных. Я предпочел бы, чтобы ты услышал когда-нибудь все это от нее самой.

– А откуда они знают о ней? – спросил Джон Грант. – Какое им до нее дело? И почему ты не рассказывал мне всего этого до сего момента?

Бадр вздохнул, а затем снова закашлялся.

– Я думал, что у меня еще будет на это время, – наконец сказал он после долгого и мучительного кашля.

Он глубоко вздохнул. При этом раздался хрип, от которого Джону Гранту стало страшно…

А Бадр теперь шел рука об руку с Иззи. Ему не нужно было смотреть на нее, чтобы знать, что это именно она. Вполне хватало и прикосновения ее руки. Они шли по направлению к заходящему солнцу, а перед ними прыгал мальчик лет восьми-девяти. Бадру не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, что это Джон Грант.

Это происходило в момент, которого никогда не было, и в месте, в котором он никогда не бывал. Видение о том, чего не было, но что могло бы произойти. Он почувствовал, что его глаза защипало от слез, и часто заморгал, чтобы согнать пелену с глаз.

– Мой сын, – сказал он.

Джон Грант придвинулся к мавру и расположился так, чтобы голова Бадра лежала у него на коленях. Вытерев слезы с лица Бадра, он откинулся назад и смежил веки, чтобы сдержаться и не заплакать от собственного горя.

Нащупав вслепую платок, он стал пропускать тонкую материю между своими пальцами.

Вдруг он ощутил, как его пальцев коснулось что-то твердое. Посмотрев вниз, он увидел, что один кончик платка был продет в золотое кольцо и завязан в узел. Немного повозившись с узлом, Джон Грант развязал его, и кольцо упало на его ладонь. Оно было маленьким, скорее всего, его сделали для женского пальца, а не для мужского.

– Оно уникальное, – сказал Бадр. – Как и женщина, для которой его сделали.

Джон Грант посмотрел на Бадра сквозь отверстие кольца.

– Его изготовили по заказу твоего отца, – продолжал Бадр. – Он хотел подарить его твоей матери. На память.

Джон Грант зажал кольцо между большим и указательным пальцами и поднес его ближе к глазам. Кольцо было изготовлено в форме узкого пояса, расстегнутая пряжка которого символизировала подчинение. На внутренней стороне кольца имелась надпись, слова которой он смог прочесть, но не смог понять.

– No tengo mas que darte, – медленно произнес он.

– Мне больше нечего тебе дать, – перевел Бадр.

Часть вторая

Ленья

16

Галисия, 1452 год

«Ленья!.. Ленья!..»

Звуки ее имени, повторяемого снова и снова, доносились с внутреннего двора одного из домов, расположенных внизу, в долине.

«Ленья!.. Ленья!..»

Это слово, словно дым, добралось до нее сквозь листья и ветви лесных деревьев. Оно было еле слышным, но она все же сумела различить его. Это было ее монашеское имя, которое на местном диалекте означало «дрова». Поскольку именно она занималась заготовкой хвороста и дров для их очагов, это слово сочли вполне подходящим для ее нового имени. Мысль об этом вызывала у нее улыбку.

Она сидела на большом пне, оставшемся от сосны, упавшей много лет назад, в центре поляны, которая в общем-то была результатом ее труда. Женщина, прислушиваясь к голосу девочки, выкрикивающей ее имя, посмотрела на топор, который лежал у ее ног, и вдруг осознала, что отдыхает так долго, что уже даже замерзла. От прохлады умирающего дня ее руки покрылись гусиной кожей. Она потерла ладони и, пытаясь заставить кровь течь быстрее, встала и начала притопывать.

Любой незнакомый человек, который наткнулся бы на нее здесь, вполне мог бы принять ее за мужчину. Ее волосы были темными, почти черными, и хотя в них уже появилось немало серебристой седины, они оставались такими же густыми и непокорными, как и раньше.

Она всегда подстригала свои блестящие кудри, похожие на руно новорожденного ягненка, сама, причем довольно коротко. И если кто-то вдруг проявлял любопытство по поводу ее прически, что, впрочем, случалось редко, она или ничего не отвечала, или же объясняла, что длинные волосы являются помехой для того, кто с утра до вечера работает в лесу, используя топоры, молотки и клинья.

Она была довольно высокой для женщины, и хотя ее телосложение отличалось стройностью и изящностью, годы тяжелого труда укрепили мышцы и сделали спину более широкой. На тыльной стороне ее ладоней и на предплечьях отчетливо проступали вены, а на руках выше локтя и плечах бросались в глаза упругие сухожилия и крепкие мускулы.

Ее движения тоже были не такими, как у женщины. За годы работы топором и молотком она приучилась двигаться с самоуверенностью, присущей скорее мужчине, чем женщине. Ее умение обращаться с этими орудиями впечатляло: она так искусно использовала в работе вес стали и длину топорища, что стороннему наблюдателю могло показаться, что она вообще не прилагает никаких усилий.

Однако самым «мужским» в ее облике – по крайней мере, если смотреть издалека – была одежда. Она всегда предпочитала штаны юбкам, и ее рубахи и плащи из грубой ткани или шерсти были почти такие же, какие обычно носят мужчины. Она заправляла штанины в высокие, до колен, кожаные сапоги, к подошвам которых на пятке и носке были прикреплены стальные пластинки. Сапоги эти были довольно поношенными, но при этом ухоженными, как и все ее немногочисленные вещи.

Несмотря на то что многолетняя рубка леса довольно сильно отразилась на ее внешности, она все еще была привлекательной. Ей уже исполнилось сорок лет, но взгляды окружающих людей останавливались на ней даже чаще, чем в дни ее молодости. Когда она улыбалась или смеялась, ее возраст, казалось, сокращался вдвое. Цвет ее лица был темным – отчасти из-за того, что она на протяжении многих лет проводила значительное время на открытом воздухе, причем в любую погоду, – и на фоне темной кожи ее бледно-голубые глаза становились еще более удивительными. Кожа ее рук тоже была темной, и поэтому, когда она раздевалась, чтобы искупаться, контраст с молочно-белым цветом ее узкого в талии туловища и длинных ног заставлял ее саму морщиться и сокрушенно качать головой. Такого же белого цвета были и многочисленные шрамы, которые покрывали ее руки и которые не загорали даже от яркого солнца.

«Ленья!..»

Ее часто просто громко звали, а не ходили разыскивать среди деревьев на холмах с крутыми склонами, однако сейчас она уловила в зовущем ее голосе что-то необычное. В нем чувствовалось нетерпение. Ощущение холода из ее тела уже ушло. Она повернула голову в ту сторону, откуда ее звали, и взяла в правую руку топор. Еще ни разу за многие годы, проведенные в лесу, эта женщина не чувствовала необходимости иметь при себе оружие, но сейчас она действовала машинально, повинуясь выработанным рефлексам.

Уже направившись в ту сторону, откуда доносился звавший ее голос, она переложила топор в левую руку, которой владела лучше, чем правой. При необходимости она могла искусно орудовать топором любой рукой, однако более сильной и ловкой была все-таки левая. Она подняла топор так, что вес металлического лезвия заставил топорище легко соскользнуть вниз, и уже в следующее мгновение холодная сталь уперлась в ее большой и указательный пальцы. Ощутив тяжесть, твердость и надежность металла, женщина почувствовала себя увереннее.

Тот, кто ее так настойчиво звал (а звала ее, похоже, Осана – одна из молоденьких послушниц), теперь почему-то замолчал.

В лесу воцарилась тишина – тишина неестественная. Не пели птицы, не жужжали насекомые. Все живые существа, казалось, затаили дыхание.

Внезапно раздался еле слышный шорох: видимо, кто-то неосторожно наступил на сухую веточку позади нее. Этот звук моментально активизировал рефлексы, выработавшиеся когда-то давным-давно в ее мускулах: пригнувшись, она резко повернулась и махнула топором по длинной дуге параллельно земле. В тот миг, когда хорошо наточенное лезвие топора встретилось со сталью клинка меча, она увидела своего противника. У нее в голове молниеносно мелькнула мысль: ну как она могла допустить, чтобы он подобрался к ней так близко?

Лицо стоящего перед ней мужчины перекосилось от удивления, когда он осознал, что его меч, который он держал перед собой, продвигаясь между деревьями к этой женщине, выскочил из руки и, вращаясь, отлетел в сторону – влево от него. Пару мгновений спустя меч тяжело плюхнулся на землю и исчез в коричневых сосновых иголках, покрывающих землю толстым ковром.

Женщина, конечно, не могла знать, что он вообще-то не собирался ни убивать ее, ни ранить. Его задача и задача его товарищей заключалась лишь в том, чтобы найти ее и схватить. Более того, если бы они причинили ей какие-либо телесные повреждения, их, возможно, самих бы убили по распоряжению господина. А тут вдруг ситуация резко изменилась, и над ним неожиданно нависла угроза физического насилия. Он посмотрел женщине прямо в глаза и, проворно отступив на шаг, вытянул руки перед собой, жестом показывая, что признает себя побежденным.

– Кто ты? – спросила она с невозмутимым видом. Не отрывая от незнакомца взгляда своих бледно-голубых глаз, она шагнула чуть в сторону, чтобы обойти мужчину по широкому кругу. – И что ты хочешь?

Чего бы он ни хотел и кем бы он ни был, мужчина предпочел промолчать. Он просто стоял, не делая никаких движений. Однако при этом он случайно бросил взгляд поверх ее левого плеча, явно увидев что-то позади нее, и это выдало его товарища. Он сразу же осознал свою ошибку и оскалился в гримасе, когда она обернулась, чтобы посмотреть, кто там у нее за спиной.

А был там второй мужчина – постарше и покрупнее, чем первый, но ухитряющийся не наступать на сухие веточки. Он находился примерно в дюжине шагов от нее, но как только она заметила его, он тут же перестал приближаться к ней – по-видимому, ему вовсе не хотелось оказаться там, где она сможет достать его топором.

Снова воцарилась абсолютная тишина. Создавалось впечатление, что никто из них не дышал, не моргал и даже пальцем не шевелил. А затем мир вдруг как бы ожил, легкий ветерок зашевелил кроны деревьев. Женщина, усмехнувшись, переместила обе ладони к основанию топорища, замахнулась и, резко повернувшись, бросила топор в того из противников, который был помоложе.

Он действительно был молодым и потому довольно проворным, но в данном случае проворства ему явно не хватило. В тот момент, когда женщина еще только делала замах и повернулась, она успела заметить, что он вознамерился отскочить влево, и, учтя это, очень точно бросила топор. Тяжелое и очень острое лезвие ударило ее противника в голову как раз над правым ухом. Два фунта[13] стали, направленные хорошо натренированными мышцами и усиленные кинетической энергией, обеспечиваемой почти четырьмя футами вращающегося в полете ясеневого топорища, легко прорубили череп, как какой-нибудь арбуз. Мужчина, повалившись, умер еще до того, как его туловище коснулось земли.

Даже не сомневаясь в том, чем закончится этот ее бросок, она, едва топор полетел к цели, резко повернулась в сторону второго противника и, наклонившись, запустила обе руки в широкие голенища своих сапог. Когда она выпрямилась и продолжила движение к другому противнику, в обеих ее руках было по длинному ножу. Она уже уловила исходящую от мужчины вонь – как у животного, – свидетельство того, что он не менял и не стирал свою одежду несколько недель или даже месяцев. А еще, пожалуй, от него пахло охватившим его страхом.

Этот мужчина, бросив испуганный взгляд в сторону своего поверженного товарища, снова посмотрел на женщину, на которую только что охотился. Их предупреждали, что она неплохо владеет оружием и может дать отпор, но он никак не ожидал столкнуться с тем, что ему довелось увидеть только что здесь, среди деревьев. Она пригнулась и бросилась к нему, как охотничья собака, без каких-либо видимых колебаний и тем более без страха, который он привык видеть на лицах людей, преследуемых им. Он поспешно отступил назад и поднял правую руку, которой сжимал рукоять меча, а левую отвел в сторону для равновесия.

Если бы третий мужчина играл честно, она заметила бы и его тоже и занялась бы им через несколько секунд. Но в отличие от своих товарищей, которые обычно действовали напрямик, причем, как правило, довольно эффективно, он был своего рода хищником, нападающим из засады. Пока двое других мужчин приближались к женщине, он спрятался в густой поросли у основания здоровенной сосны. Он укрылся так хорошо и вел себя так тихо, что, когда он вскочил на ноги, женщина уже прошла мимо него, полностью сконцентрировав свое внимание на втором из своих противников. Однако даже в такой ситуации она все же заметила его присутствие и уже поворачивалась к нему, когда он попытался нанести ей удар налитой свинцом дубинкой по виску. За мгновение до того, как удар достиг цели, она сделала резкое движение левой рукой назад и вниз. Она успела ощутить, как ее клинок пронзает его правую ногу повыше колена, однако свет в ее голубых глазах погас еще до того, как он взвыл от боли.

17

Когда Ленья пришла в сознание, было уже темно. Она лежала на боку. Ее руки были связаны у нее за спиной – запястья стянули чем-то вроде кожаных ремней. Чуть выше лодыжек были связаны и ее ноги. Она не имела ни малейшего понятия, где сейчас находится, и, пытаясь привести свои мысли в порядок, стала смотреть на костер, горящий в нескольких ярдах от нее.

Ее лицо согревало тепло, исходящее от пламени, а вот спине было холодно, и она закоченела. Но хуже всех неудобств была мучительная боль в голове. Она вспомнила об ударе, который повалил ее на землю, и тут же в памяти восстановилась картина происшедшего недавно события. Она спокойно воспроизвела ее перед своим внутренним взором, анализируя свои действия и допущенные ошибки. Сосредоточив взгляд на пляшущем пламени, Ленья погрузилась в размышления, ни на что больше не отвлекаясь.

– Ну, как у тебя дела с твоей раной?

Эти слова произнес мужчина, говорящий на языке, который она когда-то знала, но уже даже забыла, что говорила на нем.

– Плоховато, – последовал ответ. – Эта сучка хорошо меня пырнула.

– Все еще течет кровь?

– Нет… Кровотечение, слава Богу, прекратилось. Но рану нужно бы перевязать покрепче.

– Сможешь ехать верхом?

– Ехать верхом я точно смогу, даже если это меня доконает. Он сказал, что нужно двигаться по маршруту паломников на восток. Не знаю, что ты там себе думаешь, но я скорее бы умер в пути, чем не встретился с ним.

Пока она слушала этот разговор, ее глаза привыкли к темноте. Тот мужчина, которого она уже видела (второго – еще нет), находился по другую сторону костра и ухаживал за тремя лошадьми, привязанными к одной сосне.

Она удивилась, услышав язык, на котором разговаривали эти двое, потому что английский язык, вообще-то, не часто можно было услышать в Галисии и даже здесь, поблизости от Сантьяго-де-Компостела, где сплошь и рядом встречались паломники едва ли не со всего мира. Но еще больше ее поразил их акцент. Те, кто ее схватил и связал, были шотландцами. Медленно, так чтобы они не заметили, что она уже пришла в себя, Ленья прогнула ноющую спину и потянулась руками к пяткам. Одновременно она сильно напрягла ноги и, рискуя довести себя до судороги в икрах, попыталась коснуться ладонями ступней и тем самым придать своему телу форму буквы «О».

– Нам нужно было бы похоронить Тома.

– А как бы мы это сделали? Земля здесь твердая, как железо. Ты что, стал бы рыть могилу своим мечом?

– Нет, не стал бы. Но в любом случае речь ведь идет о нашем Томе, сыне моей сестры. Мне следовало бы позаботиться о нем. По меньшей мере как-то обрядить[14] его и прикрыть чем-нибудь.

– Нам нужно было заставить сделать это ее. А теперь забудь об этом. Нам не оставалось ничего другого, кроме как бросить его. Ты что, хотел подождать, пока местные жители, может мужчины, не начнут искать нас?.. А они наверняка начали поиски после того, как нашли тех женщин и девушек, причем монашек…

Не последовало никакого ответа – раздались только звуки, похожие на шарканье ступней.

– На твоем месте я бы поменьше переживал о бедняге Томе и побольше о своей собственной бессмертной душе!

Он засмеялся, и этот его циничный смех перерос в приступ кашля. Покашляв в течение нескольких секунд, он громко сплюнул.

– Ты когда-нибудь видел нечто подобное – я имею в виду то, как она орудовала топором, а?

Услышав, что разговор зашел о ней, Ленья невольно напряглась.

Второй мужчина фыркнул, попытавшись тем самым выразить презрение, но это не показалось убедительным ни его собеседнику, ни ему самому.

– Да ладно тебе! – пробурчал он. – Когда она вытащила свои ножи… Боже милостивый, если бы ты не врезал ей хорошенько по голове, то… то я не знаю, чем бы все закончилось…

– Она бы заколола тебя, как родившегося весной ягненка, – вот что бы она сделала.

– Да, отрицать не стану. Наверняка так и было бы…

На несколько секунд воцарилось молчание, и Ленья закрыла глаза, изнемогая от мучительной боли в голове.

– А кто она вообще?

– Перестань меня об этом спрашивать! Мне никто никогда не говорил этого. Все, что я знаю, и все, что должен знать ты, так это то, что она принадлежит сэру Роберту Джардину. Могу тебя заверить, он имеет на нее право.

Ее глаза снова раскрылись – и раскрылись широко. Ей вдруг стало очень холодно, как будто костер неожиданно погас и подул сильный северный ветер.

Джардин. Сэр Роберт Джардин. Она вспомнила о том, как когда-то уже лежала связанная по рукам и ногам, будучи его пленницей. Его лицо предстало перед ее мысленным взором так отчетливо, словно он сейчас находился здесь и лежал на ней, прижимаясь своим лицом к ее лицу, так что его зловонное дыхание проникало ей в нос и, казалось, прилипало к ее коже и волосам, обволакивая ее всю. Прожитые годы будто улетучились, как унесенные ветром листья, опавшие с деревьев.

Когда-то давным-давно сэр Роберт сделал из нее своего рода шахматную фигурку, которую собирался двигать по доске, чтобы в конце концов обменять ее на что-то такое, о чем он мечтал. Роберт Джардин… Но если он добрался сейчас до нее, то что же стало с Патриком Грантом? Она ведь тогда улизнула – они тогда улизнули, – а потом она, можно сказать, повернулась спиной ко всему этому. Она зарделась при мысли о том, что прожила полжизни, отказывая себе почти во всем только ради того, чтобы быть в безопасности. Теперь же эта жертва, на которую она пошла, показалась ей бессмысленной и непристойной. Она пожертвовала всем в надежде на то, что спрячется от мира, – и вот этот мир снова рядом с ней. Выходит, что все ее жертвы не дали никакого результата. Эти люди как будто сделали большой надрез в тонком занавесе, отделявшем прошлое от настоящего, и она опять стала пленницей Джардина. Неужели ничего не изменилось и все снова стало таким, каким оно было раньше?

Она осторожно выдохнула, когда кончики ее пальцев коснулись обутых в сапоги ног. Сделав еще одно усилие, Ленья развела основания ладоней так, чтобы край стальной пластины, прикрепленной к подошве сапога на носке, уперся в кожаные путы, которыми были связаны ее руки. От напряжения, которое она испытывала в столь неудобном положении, ее мышцы и суставы едва не раскалились, и Ленья с силой стиснула зубы на несколько секунд, чтобы сконцентрироваться. Затем она еле заметными движениями стала тереть кожу о сталь.

– Simon ergo Petrus habens gladium eduxit eum: et percussit pontificis servum, et abscidit auriculam ejus dexteram. Erat autem nomen servo Malchus.

Ее голос прозвучал довольно зычно в ночной тишине – громче, чем она хотела, – но Ленья отчетливо услышала, как оба мужчины, находящиеся по другую сторону костра, повернулись в ее сторону.

Один из них так и остался стоять возле лошадей, а второй – тот, который свалил ее с ног ударом дубинки, – начал медленно обходить костер. Она услышала едва различимый шепот его клинка, когда он вытаскивал меч из кожаных ножен. Направляясь к ней, он сильно прихрамывал и использовал этот меч как трость. Он остановился, когда подошел к ней почти вплотную.

– Что ты сказала? – спросил мужчина. Он стоял так близко, что носки его сапог почти касались ее живота.

Глядя не на него, а на пламя костра, она повторила на латинском языке цитату из Евангелия от Иоанна:

– Simon ergo Petrus habens gladium eduxit eum: et percussit pontificis servum, et abscidit auriculam ejus dexteram. Erat autem nomen servo Malchus.

Он пнул ее в грудь носком сапога.

– И что это значит?

Она вздохнула, а затем произнесла эту цитату по-английски:

– Симон же Петр, имея меч, извлек его, и ударил первосвященнического раба, и отсек ему правое ухо. Имя рабу было Малх.

Он уставился на нее, не зная, что и сказать.

– Как его звали? – спросила она. – Как звали того болвана, которому я раскроила череп?

Вдруг все поняв – осознав, что она издевается над ним и его мертвым товарищем, – он бросил свирепый взгляд на пленницу, лежащую у его ног.

– Черт бы тебя побрал! – в ярости рявкнул он, перенося вес своего тела на меч, чтобы левой ногой врезать этой женщине посильнее. Так наподдать, чтобы она аж подскочила в воздух.

Однако когда его левая нога, которую делали неуклюжей боль и слабость ноги правой, начала движение вперед, женщина вдруг резко выставила перед собой обе руки, только что находившиеся у нее за спиной. На ее запястьях болтались остатки разрезанных пут. Из-за холода и долгого пребывания в неудобной позе она была не такой быстрой, как ей сейчас хотелось бы быть, но тем не менее она сумела парировать удар даже в лежачем положении.

Пытавшийся ударить ее мужчина ахнул от удивления и, зашатавшись, едва не упал. Пленница вскочила на ноги. Ее лодыжки по-прежнему были крепко связаны, но она смогла удержать равновесие. Мужчина тоже выпрямился – настолько, насколько позволила ему его рана. Он все еще держал в руке меч, но, когда повернулся к ней лицом, она ударила его по горлу левой рукой, совершив при этом очень быстрое движение, как жалящая змея. Его кадык просел под туго натянутой кожей между ее большим и указательным пальцами, и мужчина тяжело рухнул наземь. Его дыхательное горло было заблокировано сломанным кадыком.

Те несколько мгновений, в которые все это произошло, дали второму мужчине возможность сориентироваться в ситуации и принять решение. Вначале он буквально остолбенел, ошеломленный неожиданным развитием событий, а затем с диким ревом, в котором одновременно чувствовались и ярость, и страх, бросился к ней прямо через пламя костра. Кончики его длинных волос вспыхнули вместе с нитками, свисающими с его потертой куртки.

До того, как он успел подскочить к пленнице, она проворно присела, подобрала упавший на землю меч и разрезала им путы на своих лодыжках. Затем, крепко сжав рукоять меча обеими руками, она резко выставила его прямо перед собой, так что пытавшийся напасть на нее мужчина буквально нанизался на клинок своим телом. В силу его немалого веса и большой скорости, с которой он двигался, меч пронзил его насквозь на всю длину клинка и уперся в его туловище своим эфесом. Посеревшее от боли лицо с широко раскрытыми и тут же начавшими тускнеть глазами на секунду-другую уткнулось в ее лицо, и она ощутила прикосновение колючей щетины. Затем она опустила его вместе с мечом, и его обмякшее тело, соскользнув с клинка, безжизненно шлепнулось на землю, как мертворожденный теленок.

– Ого! – раздался позади нее мужской голос. – А ты прыткая, в этом тебе не откажешь…

Она повернулась вокруг своей оси – элегантно, как танцовщица, – и выставила меч острием в сторону того, кто произнес эти слова. Этот мужчина, зеленоглазый и довольно симпатичный, был на вид примерно одного возраста с ней. Его голова была так же тщательно выбрита, как и подбородок, и на ее гладкой поверхности плясали отблески света, исходящего от пламени костра.

«Огонь доберется до нас где угодно», – подумала Ленья.

Однако из всего того, что она заметила в этом мужчине в самый первый миг, больше всего ее внимание привлек хищный стальной наконечник его стрелы. Мужчина находился на расстоянии всего лишь четырех шагов от нее и целился прямо ей в лицо, с силой натянув тетиву лука, изготовленного из добротного красного тиса.

– Пожалуйста, брось меч, подружка, – процедил он сквозь зубы. – У меня осталось мало стрел. Стрелы с широким наконечником – такие, как вот эта, – вообще-то предназначены для того, чтобы валить тяжелых лошадей. Их чертовски трудно вытаскивать из лиц покойников. Впрочем, учитывая отсутствие дальности, она скорее всего пройдет насквозь и упадет где-то среди вон тех деревьев. В любом из этих случаев меня ждут хлопоты, и мне хотелось бы избавить себя от них.

Она сделала то, что он от нее потребовал: наклонилась и положила тяжелый меч на землю. Еще трое мужчин – все они были моложе первого – вынырнули из темноты слева и справа от нее.

Один из них осторожно приблизился и, наклонившись, быстро поднял меч с земли, а затем отошел на почтительное расстояние. Никому из этих шотландцев никогда раньше не приходилось испытывать страх перед женщиной, по крайней мере с той поры, когда они стали достаточно взрослыми, чтобы игнорировать гнев матерей, а потому все они сейчас чувствовали себя очень неловко.

А внушающая им страх женщина смотрела лучнику прямо в глаза. Он перестал натягивать тетиву и опустил свой лук, держа его перед собой, однако она заметила, что он все еще готов применить свое оружие: задний кончик по-прежнему находился на тетиве.

– Я тут ни для кого не подружка, – сказала она.

18

Издалека небольшая вереница всадников могла показаться одной из многочисленных групп паломников, направляющихся на восток после посещения гробницы святого Иакова. В Галисии было принято говорить о «O Camino de Santiago», то есть «Пути святого Иакова», однако в действительности к этой гробнице вело множество дорог. Эти дороги были подобны желобкам на раковине гребешка: маршрутов много, но конечный пункт – один.

Присмотревшись повнимательнее, сторонний наблюдатель мог, однако, заметить, что поводья лошади, находящейся в самом центре этой вереницы из пяти всадников, находились не в руках того, кто на ней ехал, а были привязаны к двум веревкам, которые держал мужчина, следующий непосредственно за ней. Более того, руки сидевшей на этой лошади женщины были связаны у нее за спиной.

Ее, впрочем, не очень беспокоило подобное неудобство. Она вообще не обращала на него почти никакого внимания. Погрузившись в размышления, Ленья пыталась связать те крупицы информации, которые она извлекла из разговоров схвативших ее мужчин.

Имени Роберта Джардина она не слышала уже давным-давно, едва ли не половину прожитой жизни, и надеялась не услышать его больше никогда. Даже сама мысль об этом человеке была для нее достаточно неприятной, а то, что они говорили о ней, своей пленнице, как о его собственности, вызывало у нее тошнотворные ощущения. Более того, из-за этого она даже чувствовала себя не взрослой женщиной, а беззащитным ребенком.

Их манера обращения с ней однозначно свидетельствовала о том, что этих людей подробно проинструктировали относительно ее способностей. Однако никто из них пока еще ничем не выдал того, что он что-либо знает – или догадывается – о ее прошлом.

Трое из сопровождавших Ленью мужчин не представляли для нее большой опасности. Она успела придумать несколько вариантов своих дальнейших действий, и во всех планах, которые родились в ее голове, эта троица была не более чем статическим препятствием – так, просто незначительное неудобство. А вот четвертый, тот, который держал в руке веревку, привязанную к поводьям ее лошади, был совсем другим. Хотя Ленья не встречала подобных ему людей уже лет двадцать, она сразу отметила про себя знакомую ей манеру поведения. Этот человек обладал природным умом, а его самоуверенность была результатом большого жизненного опыта. То, как он двигался и говорил, напоминало Ленье ее саму. А еще он явно отличался от своих товарищей в обращении с ней, их пленницей. В его поведении не чувствовалось даже намека на злобу или ехидство по отношению к Ленье. Он, похоже, не испытывал никакой необходимости в том, чтобы демонстрировать свою силу и значимость перед оказавшейся в его в руках пленницей и причинять ей страдания.

Как бы там ни было, этот шотландец обращался с ней учтиво. По-видимому, у него не было и малейшей потребности заниматься самоутверждением и что-то кому-то доказывать. Именно поэтому его следовало опасаться.

Вопреки самой себе и тому затруднительному положению, в котором она оказалась, Ленья была вынуждена признать, что ей нравится снова слышать английский язык с шотландским акцентом. Этот акцент напомнил женщине о Патрике Гранте, и ей даже стало казаться, что он где-то рядом. Она удивилась, поймав себя на мысли, что ей приятно вспоминать о нем.

Судя по тому, что разговор между этими людьми протекал, то ослабевая, то вдруг вновь накаляясь, можно было подумать, что они о чем-то спорят, – таким задиристым и агрессивным порой был их тон. Однако жизненный опыт подсказывал Ленье, что шотландцы, разговаривая, забавляются тем, что поочередно подтрунивают друг над другом.

Она смотрела прямо перед собой, поверх головы своей лошади, и делала вид, что их болтовня ей совсем не интересна. Внезапно ее спутники начали смеяться, и звуки их смеха стали накатываться на нее, как вздымающаяся и затем отступающая волна.

– А где мы встретимся с его светлостью? – донесся до нее голос мужчины, который был помоложе остальных и ехал впереди нее. Насколько она поняла, этого парня звали Джейми. Его голос больше всего напоминал ей о Патрике.

– Не думай об этом, – сказал их главарь, едущий позади Леньи. – Думай только о том, что необходимо сделать сегодня.

– Боже мой, он всегда ведет себя подобным образом, – послышался еще один молодой голос. – Вы даже представить себе не можете, каково это – ехать рядом с таким вот человеком. Он все время о чем-то спрашивает, вопрос за вопросом, как какой-то болтливый ребенок.

После этих слов раздался фыркающий смех четвертого из этой группы шотландцев. Он ехал последним и, как заметила Ленья, предпочитал помалкивать. Она даже подумала, что этот человек, наверное, отличается умом. Во всяком случае, он был внимательным слушателем.

На некоторое время воцарилось молчание. Всадники продвигались вперед с довольно большой скоростью, и было очевидно, что они хотят побыстрее прибыть в какой-то пункт назначения. Их главарь, по-прежнему державший в руке веревку, привязанную к поводьям лошади Леньи, заставил своего коня сместиться немного в сторону и, увеличив скорость, оказался рядом с Леньей.

Он поступал так время от времени еще с того момента, как они тронулись в путь. Рассматривая женщину, он пытался завязать с ней разговор и при этом вел себя так, как будто ее присутствие очаровывало его. Сейчас, находясь рядом с ней, он минуту-другую ничего не говорил, но Ленья чувствовала, что он опять разглядывает ее.

Она тоже все время украдкой посматривала на него. Это началось в тот самый миг, когда она увидела его впервые, – увидела, как он целится из лука прямо ей в лицо. Она до сих пор не услышала его имени. Никто из сопровождавших ее шотландцев не называл его по имени, и у Леньи возникло подозрение, что им приказали не делать этого, по крайней мере при ней. Ей стало интересно почему.

– Одинокую жизнь ты выбрала для себя, – после довольно продолжительной паузы произнес мужчина.

Ленья, ничего не ответив, по-прежнему смотрела вперед. Она вообще вела себя в последнее время настороженно, стараясь придать своему лицу равнодушное и почти отрешенное выражение.

– А ведь ты человек, способный на… на многое, – добавил он.

Внимательно слушая его, она ничем не выдала своей заинтересованности, хотя и задумалась над его словами. «Способная на многое» – так сказал он про нее. По всей вероятности, это была ключевая фраза, полная скрытого смысла.

– И ты наверняка могла бы сделать многое, – продолжал он.

Она почувствовала на себе его пристальный взгляд и глубоко вздохнула. Этот ее вздох уже сам по себе был своего рода ответом.

– Я скучаю по дождю, – сказала Ленья.

Зеленоглазый мужчина, сам того не желая, удивленно – хотя и еле заметно – хмыкнул. Он пытался спровоцировать ее на разговор вот уже три дня – и все время безуспешно. Ее неожиданная реплика застала его врасплох.

– По дождю? – спросил он.

– На том острове, – ответила женщина, все еще глядя прямо перед собой, а не на него.

Эти слова и этот язык казались ей непривычными и странными. Она редко с кем-либо разговаривала, а если и разговаривала, то на галисийском языке. Именно поэтому она сейчас говорила медленно, как будто вспоминая вкус, который был знаком ей в далеком детстве.

– Там дождь шел, казалось, каждый день. Поначалу я это ненавидела, но затем мне это даже стало нравиться. А вот здесь дождь идет не так часто, и я по нему скучаю.

Она сделала паузу, ожидая его реакции, чтобы по ней попытаться определить, понятны ли ему ее реплики. Если понятны, значит, он кое-что знает о ее прошлом.

– Айлей, – сказал он. Это было утверждение, а не вопрос, и она снова вздохнула.

Он, возможно, затем спросил ее о чем-то, но Ленья уже не слушала его. Она, как и раньше, смотрела прямо перед собой, между ушами ее лошади. Покачиваясь на ней, она позволила годам улетучиться – так, как улетают прочь сухие листья на ветру, – и увидела вокруг себя не реальный мир, а то, что происходило с ней в двенадцатилетнем возрасте в большом и величественном доме Александра Макдональда, правителя Островов…

Они тогда приехали в Финлагган на острове Айлей верхом. Ее отец, как обычно, находился рядом с ней на своем черном боевом коне по кличке Минюи.

– Se tenir droit, maintenant[15], – сказал он. – Garder tes talons vers le bas[16].

Она едва не заснула в седле. Ее веки норовили сомкнуться из-за усталости, которую вызвало у нее это бесконечно долгое, как ей казалось, путешествие, но голос отца заставил ее очнуться. Пытаясь вернуться из полусонного состояния к реалиям окружающего ее мира, она сделала глубокий вдох и прислушалась к его наставлениям. Было холодно (Ну почему здесь все время так холодно?), и хотя дождь прекратился, воздух вокруг был таким сырым, что ее одежда и волосы стали влажными.

Несмотря на бесконечно долгое путешествие, различные неудобства и тоску по родине, она никак не выказывала своего недовольства. Ее отец, однако, чувствовал терзавшее дочь беспокойство. Она не задавала никаких вопросов, но он тем не менее давал ответы.

– Очень важно то, что ты приехала сюда, – сказал он. – Ты имеешь больше значения, чем я.

Его голос стелился, как туман.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Она любила его и верила ему. Он знал это, и знание это ранило его сердце.

– Я думаю, что в целом мире нет второго такого человека, как ты, – мягко произнес он.

– А я думаю, что в мире нет второго такого человека, как ты, – моментально ответила она, и по выражению ее глаз было видно, что она говорит серьезно.

Он тяжело сглотнул. Ему было легче, когда он мог обращаться с ней, как с ребенком, – давал ей наставления и бранил ее, если она вела себя не так, как подобает.

– Эти люди дороги мне, – сказал он. – Они будут любить тебя так, как они любили меня, и ты почувствуешь это. Обещаю тебе.

Белый туман цеплялся, словно дым, к вереску и утеснику, стелившимся по обеим сторонам дороги, и когда она посмотрела вперед, на дома Финлаггана, то увидела, что стены и соломенные крыши построек тоже окутаны туманом. Все это навевало тоску, которая, казалось, просачивалась сквозь влажную одежду в ее плоть и кости.

– Et mettre un sourire sur ton visage[17], – добавил он.

Их путешествие – по земле и по морю – длилось несколько недель. Она теперь находилась безнадежно далеко от своего дома, и ощущение тоски в груди – тоски по матери, братьям и сестрам, по привычным пейзажам, запахам и прочим ощущениям – уже воспринималось то ли как боль, то ли как голод. Как бы там ни было, она еще раньше знала, что есть что-то такое, чего она желала и в чем нуждалась. Но она также понимала, что не может получить этого сейчас, как и не получит в ближайшее время.

Из сводчатого входа самого большого из показавшихся впереди зданий появилась группа людей. Она насчитала больше десятка мужчин и женщин, которые направились им навстречу. Их здесь ждали – вот и все, что она пока знала.

– Жак! – крикнул высокий, крепкого сложения мужчина, который шел во главе группы.

Узнав ее отца, он резко ускорил шаг. Наблюдая за процессией, она в очередной раз удивилась стилю одежды, которую носили люди, живущие в этой части мира. Все они – высокие и низенькие, толстые и худые – закутывались тем или иным способом во что-то вроде длинного шерстяного пледа, который укрывал их от шеи до колен. Плед этот, сложенный таким образом, чтобы получалось много складок, перебрасывался через одно плечо и стягивался ремнем или просто веревкой на талии. Когда погода ухудшалась и начинал идти дождь – а такое случалось частенько, – некоторые из складок можно было использовать в качестве капюшона. Те из них, кто мог себе это позволить, носили под пледом широкую рубаху, но каждый мужчина – и богатый, и бедный – был вооружен мечом и ножом. В здешних местах люди, похоже, были готовы вступить в схватку в любой момент.

– Дуглас! – воскликнул отец, когда узнавший его мужчина подошел к ним.

Мужчина протянул руку, похожую на могучую медвежью лапу, и крепко обнял ее отца, обхватив его торс.

– Я очень рад, что наконец-то вижу тебя здесь, – сказал громадный шотландец, похлопывая ее отца рукой по спине, да так сильно, что она даже испугалась, как бы он его не покалечил. Если бы он при этом не улыбался – и если бы не улыбался ее отец, – то из-за странного, какого-то ворчливого звучания слов, которыми обменивались эти двое, она подумала бы, что они о чем-то спорят.

– А я очень рад, что нахожусь здесь, поверь мне, Дуглас, – ответил ее отец.

Она посмотрела на него с удивлением: ей все еще было непривычно, что он так легко говорит на этом незнакомом языке. С того момента, когда они несколько дней назад прибыли в Шотландию, он общался с местными жителями без каких-либо затруднений, и она смотрела на него при этом с затаенным от страха дыханием – так, как будто он вдруг стал совсем другим человеком. У нее уже не в первый раз возникала мысль, что ей, наверное, предстоит узнать о своем собственном отце еще очень многое.

Он спрыгнул с коня и снова обнялся с громадным шотландцем, который оказался выше его на целую голову. Они долго похлопывали друг друга по спине, а затем слегка отстранились, чтобы получше разглядеть один другого.

После приветствий громадный шотландец, которого, выходит, звали Дуглас, повернулся и окинул ее внимательным взглядом.

– Она красивая, Жак, – сказал он, улыбаясь. – Так что ты молодец!

– Она похожа на свою мать, очень даже похожа, – отозвался ее отец и тоже посмотрел на нее. При этом на его лице появилось незнакомое ей выражение, как будто он видел ее впервые в жизни. Она почувствовала, что краснеет от такого внимания к ней со стороны мужчин.

– Он здесь? – спросил Жак.

– Еще нет, – ответил Дуглас. – Но не переживай, он приедет. Приедет скоро.

– Бедняжка совсем измучилась!

Эти слова произнесла одна из подошедших к ним женщин. Она была худой, как борзая, с тоненькими руками и ногами. Ее длинные черные волосы были заплетены в косы и доходили ей до середины спины. Ее лицо было довольно симпатичным. Улыбнувшись, она подошла поближе и протянула к ней руки.

– Жанна?

Похоже, она хотела помочь девочке слезть с лошади. Ее отец в знак одобрения кивнул.

– C’est bien, Jeanne[18], – сказал он.

Она привстала в стременах и перекинула ногу через спину лошади, приготовившись спрыгнуть на землю. В следующее мгновение она почувствовала, как руки этой женщины схватили ее за талию, чтобы помочь, и с благодарностью посмотрела на нее. Когда Жанна коснулась ступнями земли, ее ноги, вялые, как распутавшиеся нитки, подкосились и она на какой-то миг даже испугалась, что рухнет сейчас на влажную землю. Однако эта худая женщина оказалась более сильной, чем можно было предположить по ее виду. Взяв девочку под руки, она помогла ей удержать равновесие и не отпускала до тех пор, пока маленькая гостья не почувствовала себя уверенно.

Затем женщина заговорила с ней, и хотя она не поняла ни одного слова, в интонации произносимых ею фраз однозначно чувствовались забота и симпатия. Женщина с укоризной посмотрела на обоих мужчин и приподняла свои черные брови, так что на ее лбу появились морщины.

– Нам следует получше позаботиться о ней, – сказала она. – Нет смысла утомлять ее еще до того, как все начнется.

Девочка вдруг почувствовала какую-то тяжесть, которая стала давить ей на плечи, и подумала, что сейчас, наверное, упадет на мягкую землю, прямо там, где стоит. Ее отец говорил, что она была избрана для того, чтобы вести к свободе и к Богу. Он говорил, что она посадит короля на трон и станет за него сражаться. Уже одна только мысль обо всем этом – и о непостижимой грандиозности всего этого – вызывала у нее желание лечь и заснуть на целый год.

Слова, произносимые вокруг нее, были ей в абсолютном большинстве незнакомы, и она раскрыла рот от удивления, увидев, что оба мужчины вдруг сконфузились и даже как будто оробели.

Все, кто встречал их, разделились на две группы: мужчины остались возле лошадей, а женщины окружили ее со всех сторон и повели в сторону сводчатого входа, из которого они появились вместе с мужчинами несколько минут назад.

Она почувствовала запах сырости, исходящий от шерстяных платьев и накидок женщин, и этот запах в последующем всегда ассоциировался у нее со святилищем. Ковыляя в центре этой группы женщин, она ощущала прикосновение их рук к ее плечам, вслушивалась в их голоса. А они произносили какие-то подбадривающие слова и вели ее к большому зданию…

Ленью вернул к реальной действительности – к тому, что она оказалась в руках каких-то мужчин, схвативших и связавших ее, – еще один вопрос, заданный их безымянным главарем, который был, по ее мнению, уж слишком назойливым. Наверняка он спрашивал ее о чем-то еще, когда она погрузилась в воспоминания о прошлом, но только этому вопросу удалось пробиться сквозь завесу из воспоминаний, которую она натянула вокруг себя.

К тому моменту, когда он повторил этот вопрос, она уже снова была Леньей.

– Ты расскажешь мне, как выглядят ангелы? – спросил он.

19

Ленья сконцентрировалась на хрусте, который она скорее чувствовала, чем слышала в своем правом плече. Женщина пока не ощущала боли, но знала, что рано или поздно она появится. Один из тех, кто помоложе, – тот, которого звали Джейми, – что-то нашептал их главарю о ее путах. Его, похоже, намного больше, чем всех остальных, напугало мастерство, с которым она избавилась от своих пут и расправилась с тремя его товарищами три ночи назад, и он несколько раз заявлял, что неразумно и недостаточно, с точки зрения безопасности, связывать ей только руки.

Его заявления, возможно, были бы проигнорированы их главарем, если бы она внезапно не стала снова играть в молчанку. Она ведь позволила этому чрезмерно любопытному человеку почувствовать, что он в конце концов пробился через ее оборонительные сооружения и что она расскажет ему о своей жизни. Поэтому, когда она снова укрылась за каменной стеной молчания, это, похоже, задело его за живое.

Именно поэтому, думала она, он согласился на то, чтобы ее связали покрепче. Они сделали остановку и дополнительно связали ее руки еще одной веревкой, так чтобы локти оказались притянутыми друг к другу у середины ее спины. В такой позе она стала чем-то похожа на курицу, которую подготовили к насаживанию на вертел. Кроме того, что это сильно ограничило ее движения, существенно снижая вероятность совершения побега, она еще и чувствовала себя наказанной за то, что не захотела разговаривать с главарем.

Через какое-то время Ленья заметила, что ее спутников, похоже, стало смущать то, что она едет в таком неудобном положении. Даже Джейми, больше других настаивавший на том, чтобы связать ее как следует, почему-то стал угрюмым. Они перестали разговаривать, и теперь вместо их болтовни она слышала лишь позвякивание металлических частей сбруи да хруст в своем плече.

Позволив рассудку обратиться к тому далекому моменту, когда она получила это ранение, Ленья снова услышала вокруг себя шум сражения и увидела свой конный эскорт из бравых шотландцев, пытающихся ее защитить…

Это происходило в 1429 году. Она была тогда той девой, появление которой предсказывали французские прорицатели. Англичане наседали. Их король Генрих настойчиво требовал для себя трон и земли Франции. Однако теперь среди французов появилась дева из Домреми, которая стала во главе войска и уже одним своим присутствием заставила воинов уверовать в правоту своего дела.

Она сидела на белом боевом коне, спина которого была такой широкой, что ей приходилось сильно напрягать мышцы бедер, чтобы усидеть на нем верхом. Стрелы, выпускаемые английскими лучниками из их больших луков, падали с неба черным дождем, и только благодаря щитам, которые выставили вокруг нее и над ней храбрецы из ее шотландской гвардии, она оставалась невредимой. Она находилась в центре плотно затянутого защитного узла, за пределами которого люди и животные падали и умирали.

– Держитесь вместе! – раздался голос Хью Мори, ее адъютанта, светлобородого крепыша. – Держитесь ближе друг к другу!

Она была облачена в чужие доспехи и не имела при себе никакого оружия, кроме своего мужества. Вместо меча она держала в руке большое развернутое знамя, трепетавшее высоко над ее головой. Именно под этим знаменем – и только под этим знаменем – стали собираться силы французов в эти тяжелые, смутные времена. Она окинула взглядом знамя, полотнище которого развевалось на ветру. Знамя это было ослепительно-белым, с вышитыми на нем золотыми лилиями и в два раза превышало по своей длине рост взрослого мужчины. Возле его древка, которое она крепко держала в своей руке, защищенной латной перчаткой, виднелось изображение Иисуса Христа. Облаченный в голубые одежды Христос держал у себя на коленях мир и был окружен ангелами.

Они ехали верхом быстро, почти галопом, и знамя хлопало под порывами ветра. Несмотря на смерть и прочие опасности, витающие в воздухе, крики и стоны людей, ее сердце подскакивало в груди – подскакивало почти до горла – и билось, как крылья пойманной птицы. Победа была почти у них в руках. Несмотря на большие потери среди ее людей, англичане уже давали слабину под их натиском, и она почувствовала себя облеченной милостью Божьей.

И поэтому, когда стрела, выпущенная откуда-то сзади нее, проскочила между поднятых щитов и угодила в промежуток между верхним краем ее лат и шлемом, она сначала подумала, что в нее ударила молния: энергия небес вдруг случайно вырвалась на свободу. Ей показалось, что ее обожгло огнем, и затем она услышала крик одного из сопровождающих ее всадников.

«В нее попали! – заорал он. – В нашу госпожу попали!»

Она по-прежнему крепко сжимала древко знамени левой рукой, но ее правая рука, держащая поводья лошади, вдруг стала слабой, как лапка новорожденного котенка. Она выпустила поводья и почувствовала, что соскальзывает вбок, в промежуток между своим конем и конем всадника, который заметил, что в нее угодила стрела.

«Нет!» – крикнул все тот же шотландец, и плотно затянутый защитный узел начал терять свою форму, поскольку окружающие ее воины стали предпринимать отчаянные попытки подхватить ее, или поводья ее коня, или и то, и другое. Сила тяжести сыграла в конце концов решающую роль, и, несмотря на все усилия эскорта, направленные на то, чтобы удержать ее в седле и увезти в безопасное место, она соскользнула и упала наземь, оказавшись посреди множества конских копыт. Последнее, что она услышала, прежде чем все вокруг нее погрузилось в темноту, был неприятный хруст в плече, пронзенном стрелой, которая теперь торчала из сустава…

Ленья удивилась тому, как хорошо она все это помнит, тогда как ощущение острой боли, которую ей довелось испытать, она напрочь забыла. Она могла без каких-либо усилий воскресить в памяти движения, звуки и даже запахи той битвы, но вот от мучительной боли в ее памяти не осталось и следа. То, что она чувствовала сейчас, будучи связанной, словно какая-то курица, было всего лишь унижением и недомоганием от усталости. Недомогание женщины среднего возраста. И хотя она пожертвовала бы парой своих зубов ради того, чтобы помассировать правое плечо хотя бы одной рукой, это все равно не имело большого значения. Все ее внимание сейчас привлек удар грома, раздавшийся прямо над ней. Он привлек и внимание ее спутников. Воздух, казалось, зашипел, и во рту у нее появился едкий привкус.

– Будет буря, – сказал Джейми, в ушах которого все еще звенело от раската грома.

– Ты уверен? – спросил другой молодой человек, откликавшийся, насколько она смогла заметить, на имя Шуг.

Все остальные засмеялись, в том числе и их главарь. Удар грома как бы разрядил напряженную атмосферу и приподнял им настроение, а потому возвращение к сарказмам в разговоре пришлось всем по вкусу. Однако второй удар грома заставил мужчин невольно пригнуться, и все они стали оглядываться по сторонам, удивляясь силе этого звука.

Небо заметно потемнело. И хотя они ехали в уже сгущающихся сумерках, теперь стало совсем темно. Ехать в темноте, да еще под ливнем Ленье совсем не хотелось, однако она постаралась не выдавать этого своего нежелания ни случайным движением, ни даже взглядом. Любой видимый признак того, что она испытывает какое-либо неудобство, мог спровоцировать главаря продлить ее мучения – например, под предлогом необходимости преодолеть большую часть расстояния, которое отделяло их от пункта назначения.

Она позволила себе облегченно вздохнуть, когда услышала его голос.

– Найдите впереди какое-нибудь убежище, – сказал он. – И побыстрее.

20

Кристе Фуэнтес не спалось. Она, как обычно, помолилась, прежде чем лечь в кровать рядом со своей младшей сестрой. Чаще всего она спала, свернувшись вокруг маленькой Анны и уткнувшись носом в темные кудри этой пятилетней девочки. Однако в эту ночь сон все никак не приходил, и она лежала на боку, прислушиваясь к ритмичному дыханию сестры, которое чем-то напоминало храп.

Родители уже спали в своей кровати с пологом на четырех столбиках, стоящей рядом с кроватью детей и обтянутой вокруг белым полотном. Эта комната – единственная спальня в их жилом доме на ферме – была маленькой, и только полотно отделяло ночью родителей от детей. Криста привыкла к тихим стонам и шумному, прерывистому дыханию отца, которые иногда доносились из-за этого полотна и сопровождались поскрипыванием кровати.

Однако сегодня родители вели себя тихо, и Криста задумалась о причине своей бессонницы. Боль, появившаяся утром внизу живота, нарастала в течение всего дня. Сначала она была похожа на легкий позыв посетить отхожее место, но вскоре после полудня, когда еще оставалось выполнить много работы по дому, боль превратилась в спазм, отчего стало казаться, что где-то внутри ее тела застрял чей-то крепко сжатый кулак.

На нее накатилась еще одна волна боли, и она, медленно выдохнув, зажмурилась и подтянула колени к груди. Ей было почти одиннадцать лет от роду, и она была очень хорошей девочкой. В отличие от очень многих детей, живущих на близлежащих фермах, Криста никогда не болела. Она не болела ни одного дня, когда другие дети заболевали то одной болезнью, то другой, и о ее исключительно крепком здоровье немало говорили. Поэтому болезненные ощущения в животе были не только неприятными, но и очень непривычными для нее. В течение дня она не раз собиралась сказать об этом маме, но подходящий для этого момент так и не наступил.

Она прикоснулась пальцами к маленькому серебряному крестику, висящему на тоненьком кожаном ремешке на ее шее, и задумалась, а не рассердилась ли на нее за что-то Дева Мария и не наложила ли она на нее небесную кару. После нескольких минут напряженных размышлений девочка отбросила эту мысль и, покачав головой, подтянула колени почти к самому подбородку.

Снова решив, что ей все-таки следует сходить в отхожее место, она неуклюже перевернулась на другой бок и опустила ступни на пол, выстланный тростником. Сумев выпрямиться только наполовину, она дошла до двери, держась за животик одной рукой и выставив другую вперед, чтобы не стукнуться обо что-нибудь в темноте.

Оказавшись вскоре на огороде, расположенном позади их дома, девочка почувствовала, что спазм начинает проходить, и, облегченно вздохнув, выпрямилась и одернула свою ночную рубашку. Несмотря на поздний час, было еще тепло, даже слишком тепло. Воздух показался ей таким же застоявшимся, каким он был в спальне, – из-за этого Кристе не верилось, что она находится снаружи дома, а не внутри него. Девочка вспомнила слова отца, который говорил, что так всегда бывает перед грозой.

Посмотрев на небо, она увидела полумесяц, а затем и самую большую из всех грозовых туч, которые она когда-либо видела. Казалось, эта огромная туча закрыла половину неба и вот-вот затмит собой тонкий серпик луны.

Рука девочки снова потянулась к маленькому крестику на шее.

«Отче наш, сущий на небесах! – пробормотала она. – Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя…»

Внезапно спазм вернулся, причем еще более сильный, чем раньше, и Криста упала на колени, схватившись за животик обеими руками.

«…да будет воля Твоя и на земле, как на небе».

Когда ей уже показалось, что она сейчас не выдержит страданий и закричит, волна боли снова отступила. Тяжело дыша, она пошла, пошатываясь, вперед. Идя поначалу неуверенным шагом, она даже не задумывалась над тем, куда идет. Затем, постепенно ускоряя шаг, Криста вышла с огорода и направилась на дорогу, пролегающую за их забором. Дорога эта вела вниз по склону холма в деревню, а вверх по склону – на вершину холма, где, возможно, сейчас дул освежающий ветерок.

«Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, – шептала она, сжимая в кулачке крестик с такой силой, что металл глубоко впился краями в ее плоть. – И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого… Аминь».

Наслаждаясь тем, что боль снова отступила, но опасаясь при этом, что она скоро вернется, Криста торопливо шла вверх по крутому склону холма. Дойдя почти до его вершины, она сильно запыхалась и остановилась, чтобы перевести дух. Когда она выпрямилась, все еще тяжело дыша, то увидела перед собой четкие очертания скалистой вершины холма, похожей на груду грубых плит, неуклюже наваленных друг на друга каким-то древним гигантом. Ощутив на своем лице ветерок, она пошла дальше, полагая, что чем выше заберется, тем лучше будет себя чувствовать. Несколько капель благословенного дождя упало на ее плечи, и она уже поднимала лицо к небу, когда вдруг прямо над ней раздался удар грома.

Удивившись свирепости громового раската, сотрясшего воздух где-то над ее головой, она выставила руки так, как это делает священник, призывающий свою паству помолиться. Ночную тишину разорвал еще один удар грома, который был громче первого и который раздался еще ближе.

21

Айлей, Западные острова Шотландии, 1424 год

Кроме всего прочего – да и прежде всего, – они приехали сюда, чтобы встретиться со старцем из клана Дьюар. Отец Леньи говорил, что слово «дьюар» означает то ли «странник», то ли «паломник».

Из того, что еще несколько недель назад казалось ей бессмысленным лепетом, она теперь уже могла понимать отдельные слова и даже целые фразы. Она соображала быстро – ее отец всегда говорил это, – и язык шотландцев, который поначалу был ей совсем непонятным и который назывался гаэльским, наконец-таки начал приобретать для нее какой-то смысл.

Она уже осознала, что ей придется упражняться в умении владеть оружием и сражаться, ибо жить ей предстояло среди людей весьма воинственных. Впрочем, несмотря на свой юный возраст и принадлежность к женскому полу, она уже изрядно преуспела в этом деле. Планировалось, что когда-нибудь в будущем она станет чем-то большим, чем обычный пехотинец, однако от этого будущего ее отделяли годы. А пока что ей предстояло пройти различные проверки. Если какую-либо из них она не пройдет, то ее пребывание на острове вряд ли будет долгим.

Финлагган, расположенный на острове Айлей, который находился неподалеку от западного побережья Шотландии, являлся домом для человека по имени Макдональд и его клана. Она как-то спросила своего отца, действительно ли этот человек король острова.

– Своего рода, – ответил отец. – Некоторые из его людей называют его Righ Innse Gall, что на их языке означает «король островов». Другие же – думаю, и сам Макдональд – отдают предпочтение титулу Dominus Insularum, что на языке римлян означает «правитель островов».

Он начал тихонько петь какую-то торжественную песню:

Do Mhac Domnhaill na ndearc mall

Mo an tiodhlagudh na dtugam,

An corn gemadh aisgidh oir,

A n-aisgthir orm ’n-a onoir.

Ce a-ta I n-aisgidh mar budh eadh

Agam o onchoin Gaoidheal,

Ni liom do-chuaidh an cornsa:

Fuair da choinn mo chumonnsa.

Макдональду с величественными глазами

Предназначен тот дар, который я сейчас даю,

Он ценнее этой чаши, хотя она из золота

И является ответом на то, что преподносится мне.

Хотя эта чаша досталась мне как бы даром

От волка из числа гэлов[19],

Мне так не кажется, поскольку

Он получил в ответ мою любовь.

Закончив петь, он улыбнулся дочери, протянул руку и легонько похлопал ее по колену своей грубой ладонью.

– Моя любовь, – сказал он.

Они сидели вдвоем – отец и дочь – в изящно обставленной комнате, расположенной в трехэтажном каменном доме-башне. В одной стене имелся огромный, почерневший от дыма камин, в котором горела, потрескивая, целая груда сосновых поленьев. На трех остальных стенах висели большие гобелены, на которых были изображены сцены охоты: мужчины, скачущие верхом в окружении худых и косматых длинноногих собак, похожих, как ей показалось, на волков. Сиденье у окна, на котором они расположились, было заполнено конским волосом и обито мягкой тканью голубого, как летнее небо, и золотого, как солнце, цветов. Несмотря на жаркое пламя в камине, ей казалось, что в комнате холодно, и она зябко поеживалась.

– Если этот правитель такой важный, то почему здесь нет никаких оборонительных сооружений – ни крепостных стен, ни частоколов, чтобы его защитить? – спросила она.

То, что она сказала, было правдой: в Финлаггане имелось несколько красивых зданий, возведенных и украшенных искусными мастерами, но ни одно из них, судя по всему, не строилось с целью обеспечения обороны.

– Александр Макдональд в этом не нуждается, – ответил отец. – Тут ему ничто не угрожает. В его распоряжении имеется более сотни боевых кораблей и десять тысяч воинов. Я бы сказал, что он и в самом деле мог бы называть себя королем, если бы хотел.

Она, узнав о столь впечатляющих фактах, согласно кивнула. Тут вдруг послышались звуки шагов какого-то грузного человека, приближающегося по коридору к ним, и в дверном проеме появился Дуглас, как всегда завернувшийся в большой шерстяной плед, стянутый на талии ремнем. Хотя она никогда не говорила об этом даже своему отцу, ей казалось, что он похож на большую незаправленную кровать.

– Пора, – сказал Дуглас. – Пора идти к старцу из клана Дьюар.

Отец и дочь встали и, не проронив ни слова, поспешно вышли из комнаты вслед за грузной фигурой Дугласа. Эти двое мужчин когда-то сражались плечом к плечу – вот и все, что она знала про их дружбу.

Они спустились по каменным ступенькам узкой спиральной лестницы, на которой у нее закружилась голова, и, пройдя через небольшую дверь в полукруглой внешней стене башни, оказались на внутреннем дворе, выложенном серыми плитами. Во влажном воздухе висел дым, поднимающийся от многих очагов. Несколько собак, таких же, каких она видела на гобеленах, украшающих стены здешних домов, бегали по двору в поисках объедков. Когда одна из них пробежала так близко, что можно было дотянуться до нее рукой, она заметила, что от собачьей шерсти, как и от всего остального, исходит запах сырости и дыма. Множество мужчин и женщин ходили взад-вперед или же, собравшись кучками, тихо о чем-то беседовали. Но когда она, остановившись, стала глубоко вдыхать холодный воздух, надеясь подавить головокружение, все взоры обратились на нее и воцарилось молчание.

Мужчина, который затем подошел к ним, был тоже укутан в плед, но плед этот был красивее, чем у великана Дугласа. Его длинные волосы, когда-то черные, стали большей частью серебристо-серыми и свободно ниспадали на плечи. Бородатый и симпатичный, он вполне располагал к себе, но, как и некоторые другие шотландцы, показался ей чем-то похожим на тех волкообразных охотничьих собак, которые бегали по двору.

Это был Александр Макдональд, Александр с острова Айлей, правитель Островов.

Насколько она смогла заметить, ее отец уже не один раз разговаривал с этим человеком с того момента, как они приехали сюда. Ей пришла в голову мысль, что, наверное, у отца и Макдональда тоже имеется какое-то общее прошлое, возможно связанное с участием в сражениях.

– Посмотрим, что скажет о тебе старец из клана Дьюар, – произнес Макдональд.

Он остановился в нескольких шагах от нее и протянул руку. Она, толком не зная, что ей сейчас следует делать, робко шагнула к нему, собираясь взять его за руку. Но уже в следующее мгновение выяснилось, что она неправильно поняла его намерения: он всего лишь показал вытянутой рукой на дверь маленького здания – часовни, расположенной на дальней стороне внутреннего двора. Она перевела взгляд на своего отца, и тот, улыбнувшись, кивнул, тем самым давая ей понять, что все в порядке и что нужно идти в часовню.

Внутри этого маленького каменного здания было темно: там горели только два светильника, стоявшие на каменном алтаре. Их оранжевое пламя обеспечивало лишь очень тусклое освещение, а потому она задержалась в дверном проходе, дожидаясь, когда ее глаза привыкнут к полумраку. На коленях перед алтарем, молясь, стоял сутулый человек, облаченный в темные шерстяные одежды. Услышав, как она зашла, этот человек тяжело поднялся с колен и повернулся к ней.

Это был пожилой мужчина с длинным худым и очень морщинистым лицом, голубыми водянистыми, как тающий лед, глазами и такими тонкими руками и ногами, что они казались не толще веревки, обвязанной вокруг его талии. В правой руке он держал высокий посох с загнутым верхним концом, который напоминал пастушью палку. Но он был позолоченным и искусно украшенным и слегка поблескивал в тусклом свете, исходящем от светильников. Выражение лица этого человека было добрым. Сделав шаг навстречу, он заговорил с ней на ее родном языке.

– Подойди, – сказал он. – Присядь рядом со мной и дай мне посмотреть на тебя.

Они подошли вдвоем к деревянной скамье, которая стояла у одной из стен часовни и была единственным имеющимся здесь предметом мебели. Она, подождав, когда старец сядет, села рядом с ним – на таком расстоянии, которое сочла почтительным. Он стал смотреть на нее и смотрел, как ей показалось, целую вечность, но она почему-то не чувствовала себя неуютно под его немигающим взглядом.

– Мне рассказывали, что ты разговаривала с ангелами, – мягко произнес он.

Она покраснела и отвернулась от него.

– Разговаривать с ангелами – дело нешуточное, – продолжал старец. – Ты и в самом деле с ними разговаривала?

У нее закололо в сердце при воспоминании о том, что она видела дома, в саду отца. У нее запершило в горле, а в уголках глаз появились слезы, которые затем потекли по ее щекам. Этот внезапный наплыв эмоций удивил и ошеломил ее, и она ничего не ответила старцу, а всего лишь кивнула и аккуратно положила ладони себе на колени, как учила ее мать.

– Почему же ты плачешь? – спросил он.

– Потому что… я…

Ее голос дрогнул, и она замолчала.

– Продолжай, дитя, – сказал он.

– Я… не думаю, что когда-нибудь увижу их снова, – дрожащим от волнения голосом ответила она. – И я скучаю по ним.

Она вдруг испугалась, что он спросит ее о том, о чем спрашивали все остальные, – как выглядят ангелы. Она боялась этого вопроса, потому что, по правде говоря, она совершенно не помнила, как они выглядят. Все, что осталось в ее памяти, не считая их слов, так это свет и исходящий от них запах, напоминавший запах свежего воздуха после грозы. Она подняла руки к лицу, как будто могла уловить на них остатки этого запаха. Однако от них пахло только дымом, исходящим от очага, и холодом. Она вытерла мокрые от слез щеки и нос, из которого начало капать. Ей сейчас оставалось только жалеть о том, что она забыла взять с собой носовой платок.

Она думала, что неизбежно последуют другие вопросы и что их будет много. Общение с ангелами было единственным необыкновенным событием в ее жизни, но при этом пытаться вспомнить подробности было все равно что пытаться вспомнить форму света или описать ощущения, которые переживает человек, когда его любят.

Однако старец не спрашивал больше ни о чем, а просто сидел рядом с ней и смотрел на ее профиль. Соленая слеза доползла до кончика ее носа и упала на тыльную сторону ее ладони.

– Архангел Михаил сказал мне, что я буду сражаться за принца и сделаю его королем, – произнесла она.

Эти слова сами по себе сорвались у нее с губ и удивили ее не меньше, чем старца. Она посмотрела снизу вверх на его лицо и увидела, что он улыбнулся. Его голова склонилась набок, и на мгновение ей показалось, что он похож на старую охотничью собаку, в которой вдруг проснулось любопытство.

Этот старец из клана Дьюар, а точнее, его ветви Койгерах, был хранителем посоха святого Филлана, прибывшего сюда из Ирландии семь веков назад и исцелявшего больных. Когда волк убил вола, помогавшего святому Филлану строить церковь, тот поговорил с животным и открыл ему глаза на то, как неправильно он, волк, себя ведет, а затем заставил его работать вместо вола в качестве тяглового животного.

Старец неотрывно смотрел на девочку, думая о том, что сказала бы она, если бы могла читать его мысли. Его вера была более древней, изначальной, возникшей намного раньше, чем вера римлян и их Папы Римского. Он нес на себе древнее бремя и за долгие годы, проведенные в скитаниях среди соплеменников, узнал очень многое. Сейчас его соплеменники привели эту девочку к нему, чтобы потом он высказал им свое мнение о ней. Они считали, что только он один может узнать, что на нее снизошло – благодать или сумасшествие.

Но он не знал этого и не мог узнать. Он молился каждый день своей жизни о том, чтобы услышать слова Господа, но так до сих пор и не услышал их. Ни одного раза. Он знавал голод, холод и одиночество. Ему не раз приходилось видеть бесконечно длинную дорогу, простирающуюся перед ним. Он искал благословения для новорожденных и Царствия небесного для мертвых. Он смотрел на эту девочку и видел перед собой только заплаканное лицо ребенка. Он чувствовал невероятную усталость и желание снять с себя свое тяжелое бремя, а потом просто присесть у костра. Но он также чувствовал, как священный воздух, витавший над ним и наполнявший часовню, давит на его голову и плечи, отягощенные прожитыми годами.

– А как вышло, что ты научилась владеть оружием и сражаться? – спросил он. – Ты ведь всего лишь девочка.

Его вопрос удивил ее, и она на несколько мгновений задумалась, пытаясь понять, в какую ловушку он хочет заманить ее. Она так и не поняла, в какую, и, несмотря на его ласковый взгляд, осталась настороженной.

– Мой отец возглавлял местное ополчение в нашей деревне, – сказала она после паузы и, пожав плечами, добавила: – Я всегда находилась возле мужчин, которые учились владеть оружием. И я смотрела, как они орудуют мечами…

Старец снова окинул ее внимательным взглядом и на этот раз отметил про себя, что ее плечи уж слишком широкие для девочки и что держится она довольно самоуверенно: во всяком случае в выражении ее лица теперь не было даже намека на робость.

– Говорят, что ты владеешь оружием… с большим мастерством, – сказал он.

Она опять пожала плечами, и ей вдруг пришло в голову, что ее действия могут показаться заранее отрепетированными.

– У меня это получается само по себе, – скромно произнесла она. – Мой отец говорит, что орудия сами выполняют работу за человека, если только позволять им это делать.

Девочка закрыла глаза и вспомнила тот день, когда она в огороде вырывала сорняки среди кустов помидоров. Она тогда внезапно почувствовала сладкий, очень приятный запах и сделала несколько глубоких вдохов. А потом, оглядевшись по сторонам, увидела их – Михаила, Маргариту и Екатерину. Они были прекрасными – вот это она помнила хорошо, – и, когда она подняла руку в знак приветствия, воздух между ней и ними задрожал и как бы поплыл кругами, словно вокруг нее был не воздух, а вода, поверхность которой она невольно потревожила. Девочка попыталась вспомнить, как звучали их голоса, но это звучание полностью исчезло из ее памяти.

– Исчезло и вернулось к Богу, – грустно сказала она.

Она вовсе не собиралась произносить эти слова вслух, а потому покраснела и прижала ладони к своему рту.

– Не надо так стыдиться, дитя. – Протянув руку, старец слегка прикоснулся к ее руке и негромко проговорил: – Посиди здесь со мной немного. Лишь ты и я – прежде чем я отдам тебя обратно им.

Спустя какое-то время они встали и медленно направились к выходу из часовни, за которой ее ждал тусклый свет пасмурного дня. Старец пропустил девочку вперед и пошел с почтительным видом чуть позади нее. Когда она появилась одна в дверном проеме, во дворе на несколько мгновений воцарилась тишина, а затем раздались радостные крики.

22

Дорога резко пошла вверх, и им пришлось с силой бить своих лошадей пятками в бока, чтобы заставить их двигаться вперед. Воздух вокруг был густым и тяжелым, и Ленье показалось, что даже время приостановилось, – оно текло очень медленно, как патока. Джейми, Шуг и третий из молодых людей – тот, кто в основном помалкивал и чьего имени она еще не слышала, – оказались более прыткими и уехали далеко вперед, стремясь побыстрее выбраться на высокое место. В нескольких сотнях ярдов от них Ленья заметила скалистую вершину холма, очертания которой вырисовывались на фоне огромной грозовой тучи. В лунном свете она поначалу приняла ее за какое-то разрушенное здание, но затем поняла, что ошиблась.

С неба начали падать отдельные капли, явно предвещая ливень, и скалы на вершине холма были единственным местом, где они могли бы найти хоть какое-то убежище. Главарь шотландцев с силой стеганул веревками по крупу лошади Леньи, и животное, заржав от негодования, резко рванулось вперед.

Ленья едва не повалилась назад в своем седле, но сумела удержаться в вертикальном положении, крепко сжав коленями спину лошади и заставив себя сильно напрячь мышцы живота. Горя желанием добраться до скал еще до того, как начнется настоящая гроза, главарь шотландцев стал ударять свою лошадь пятками в бока, и вскоре он оказался сначала рядом с Леньей, а затем и немного впереди нее. Он все еще держал в руках веревки, привязанные к поводьям лошади Леньи, но уже не наблюдал за ней так внимательно, как раньше.

В течение последних двух часов Ленья думала только о своей старой боевой ране и почти ни о чем больше. Наконечник стрелы при этом ранении прошел через ее плечо насквозь, и древко застряло под правой ключицей. Лекарь впоследствии перекусил древко стрелы большими кусачками и вытащил стрелу из раны. Потекла кровь, и было больно, но это было несравнимо с той умопомрачительной болью, которую она испытала, когда ей ставили на место вывихнутое плечо. Ей засунули в рот кусок толстой кожи, чтобы она впилась в него зубами, и, когда костоправ дернул ее руку и вернул сустав на место с хрустом, похожим на звук резко задвинутого ящика стола, она перекусила зубами кожу на две половинки.

Впоследствии соотечественники стали называть ее героиней Орлеана и предвестницей полной победы над захватчиками.

Воодушевленные видом знамени, которое держала в руке эта дева, французы все больше теснили англичан, пока те не убежали из своих траншей и редутов и пока осада не была снята. Она была чем-то чистым, чем-то достойным уважения. Она появилась из ниоткуда на войне запятнавших себя людей и в грязной политике, словно только что выкованный и остро наточенный клинок. В том, что она является искусным воином, никто не сомневался. Все ее соратники в то или иное время видели, как она вступает в бой, прорывая стену из щитов, и как враги падают под ударами ее меча наземь, словно скошенная пшеница. Но у нее имелось и кое-что еще – сила ангелов в руках и ногах и слово Бога на языке.

Хью Мори затащил ее на своего коня и проскакал галопом через городские ворота. За стенами города, с которого была снята осада, ее раны обработали, руку и плечо перевязали, а время сделало почти все то, что требовалось ей для восстановления. Сустав, однако, навсегда деформировался, и хотя мышцы, сухожилия и связки приспособились к их новому местоположению, они могли немного… смещаться.

Годы, проведенные в работе с топором и молотком в лесу, наделили ее новой силой, но сустав все равно время от времени смещался. Она заметила это совершенно случайно, когда пыталась переместить груду бревен. Оказалось, что то, что когда-то было вывихнутым, можно было ухитриться вернуть в положение, в котором оно находилось раньше. Выясняя затем из любопытства, какие движения нужно совершить для того, чтобы переместить сустав из нормального положения в вывихнутое и обратно, она обнаружила, что движения эти доставляют немалую боль. Однако боль можно стерпеть, а вот унижения и душевные муки – нет.

Когда по предложению Джейми ее решили связать получше, именно он это и сделал. Но, несмотря на его старания стянуть узлы потуже, умением их завязывать он, похоже, не отличался. По мере того как она приподнималась и опускалась в седле, ее руки снова и снова надавливали на веревки и узлы, удерживающие их. Поначалу она не замечала этого, сосредоточившись на размышлениях о Патрике Гранте, Роберте Джардине и намерениях схватившей ее маленькой группы, имени главаря которой она до сих пор не знала. Но спустя какое-то время она обратила внимание на довольно отчетливое ощущение: путы сдавливали ее руки и плечи уже не так сильно, как прежде. Они, правда, ослабли не настолько, чтобы она могла высвободить руки, но все же ослабли. Ей теперь только нужно было как-то воспользоваться сложившейся ситуацией.

Когда ее лошадь, напрягаясь, стала продвигаться вверх по крутому склону, Ленья изо всех сил изогнула правое плечо. Преодолевая сопротивление веревок, которыми были связаны руки у нее за спиной, она почувствовала, как сустав, причиняя ей немалую боль, смещается со своего места. Когда же ее рука пошла вниз, вниз пошли и путы, стягивающие ее руки возле локтей. Лошади продолжали двигаться по склону, и главарю шотландцев не оставалось ничего иного, как сосредоточить почти все свое внимание на том, куда направляется его лошадь, а Ленья тем временем, не переставая двигать руками, постепенно сдвинула ослабшие путы вниз по своим предплечьям к запястьям и ладоням. Прекрасно понимая, что должно произойти дальше, она вытащила левую ступню из стремени и перекинула ногу через спину лошади. Затем, вытащив из стремени и правую ступню, она спрыгнула на землю. Приземляясь, она позволила инерции швырнуть ее вперед и ударилась о твердую поверхность своим вывихнутым плечом, при этом невольно охнув, когда сустав от удара встал на прежнее место.

Почувствовав какое-то хаотическое движение позади себя и услышав звуки падения, Ангус Армстронг оглянулся и увидел, что плененная им женщина лежит на склоне холма. Ее лошадь продолжала двигаться вперед без нее. Он потянул за поводья и своей, и этой лошади, чтобы заставить животных остановиться. Спустя мгновение он спешился и побежал назад, решив, что нет никакой опасности в том, чтобы приблизиться к безоружной, со связанными руками женщине, которая лежит, уткнувшись лицом в траву.

Подбежав к ней, он перевернул ее на спину. Глаза пленницы были открыты, и хотя она выглядела ошеломленной, каких-либо повреждений, которые могли быть при падении, он не заметил. Он помог ей подняться на колени. Ее руки по-прежнему были у нее за спиной.

Они оба стояли на коленях, повернувшись лицом к вершине холма, когда сверкнувшая молния осветила небо и вокруг стало светло как днем. Они увидели, что вдалеке от них, на гранитном выступе вершины холма, стоит маленькая хрупкая фигурка, облаченная в ослепительно-белую длинную рубаху. Лицо этого человечка было обращено к небесам, а руки подняты так, как их поднимают во время молитвы.

23

Криста ощутила еще один спазм, но не такой сильный, как раньше. Когда он ослаб, кулак внутри ее тела разжался и она почувствовала, как между ногами потекло что-то теплое. Темноту, которая окутывала и скрывала ее, разорвала вспышка ослепительно-яркого света. Этот свет мерцал и пульсировал, его интенсивность усилилась и затем ослабла. И тут вдруг третий раскат грома, еще более сильный, прокатился над окружавшим ее миром, словно проявление гнева рассердившегося Бога. Она, ослепленная молнией, заморгала, а потом, снова ощутив, что между ног у нее что-то течет, посмотрела вниз и увидела, что передняя часть ее ночной рубашки потемнела от крови. Кровь растеклась лужицей вокруг ее ступней. Криста, вытянув шею, стала разглядывать внутреннюю сторону своих бедер и увидела кровь и на них тоже.

Стоя на коленях на склоне холма, Ленья смотрела на эту фигурку, которая, казалось, светилась изнутри. На мгновение она почувствовала, что ее сердце наполняется любовью, которая, как она думала, покинула ее уже давным-давно и навсегда.

Шел дождь, ее сердце билось быстро-быстро, и, наблюдая это видение, она вдруг заметила, что эта фигурка… тоже смотрит на нее. Ленья с восторгом осознала, что снова стала девушкой, – той девушкой, которой она когда-то была, девушкой, которая привела войско к победе и которая стояла рядом с дофином[20], держа его за руку за несколько мгновений до того, как он сделал шаг вперед, опустился на колени и на его голову возложили корону.

Молния, сверкнув и задержавшись на миг, исчезла. Ослепленная темнотой, но чувствующая внезапный прилив энергии и силы, Ленья вскочила на ноги.

Криста, снова оказавшись в темноте, провела руками по ночной рубашке, влажной от ее собственной крови. Это было ее первое женское кровотечение, и она, ничего не зная о том, как и почему это происходит, подумала, что, наверное, уже умирает. Охваченная ужасом, девочка рухнула на колени и, наклонившись вперед, приникла лицом к выступу скалы.

Когда молния сверкнула во второй раз, всего лишь несколько мгновений спустя, на гранитном выступе никого не было. Видение исчезло.

– Ты хотел увидеть ангела, – сказала Ленья, поворачиваясь к главарю шотландцев. – Ну вот, считай, что тебе посчастливилось и ты увидел его.

Она успела заметить недоуменное выражение на лице мужчины, прежде чем, сделав резкое движение головой вперед, ударила его лбом в переносицу. Быстро, словно жалящая змея, она тут же отпрянула и снова нанесла удар лбом в переносицу, причем с еще большей силой.

– Но этот ангел пришел ко мне, – усмехнувшись, сказала Ленья.

Едва не потеряв сознание, шотландец повалился на бок. Полоса дождя, такого густого, что он был похож на водопад, в мгновение ока накрыла весь склон холма. Поваленный Леньей шотландец застонал от боли. Послышались крики его молодых товарищей. Еще одна вспышка молнии превратила ночь в день, и в тот миг, когда вокруг стало светло, Ленья увидела троицу, спешившуюся у основания скалистой вершины холма. Парни держали поводья своих лошадей и с перепуганным видом оглядывались по сторонам.

Когда снова вся окрестность утонула во мраке, Ленья тяжело опустилась на землю. Боль в плече была довольно сильной, хотя она старалась не обращать на нее внимания. Она просунула руки, все еще связанные в запястьях, под свои ступни, так чтобы ладони оказались не за спиной, а перед животом. Услышав, как поваленный ею мужчина зашевелился, она протянула руку туда, где он лежал. Он почувствовал ее прикосновение и вскрикнул. Затем он попытался подняться, а когда у него не получилось, глубоко вдохнул и заорал:

– Джейми! Сюда, ко мне, быстрее! Она развязала себя!

Увидев, что шотландцу все же удалось встать на колени, Ленья с размаху врезала ему обеими ладонями, сведенными вместе, – со всей силой, с какой она научилась махать топором в лесах. Он показался ей похожим на ствол дерева, когда ее огрубелая от тяжелой работы рука ударила его по челюсти и она услышала какой-то хруст, как будто одна из костей его лица сместилась со своего места. Он рухнул наземь. Ленья ощупала его пояс и нашла нож. Проворно вытащив его, она села на землю, зажала рукоятку ножа между своих пяток и стала с нажимом водить веревками, стягивающими ее запястья, вдоль торчащего лезвия ножа. Довольно быстро перерезав веревки, она высвободила руки и смогла переключить свое внимание на людей, которые бежали по направлению к ней из темноты.

Ленья решила убить лежащего возле нее мужчину – резануть по вене на шее его собственным ножом и тем самым заставить умереть от кровотечения, – но, вспомнив о недавнем видении, она не стала этого делать. Она подумала, что легко могла бы справиться и с остальными мужчинами, которые сейчас искали ее на поливаемом дождем склоне холма, и ее натренированные мышцы машинально напряглись, готовясь выполнить привычную для них работу. Но она отбросила эту мысль, причем по той же самой причине.

Ленья заметила пурпурно-красное пятно на белом одеянии ангела и моментально поняла смысл этого послания. На ее обратном пути к Богу предстояло пролить кровь, но не этих четырех человек. Ей надлежало принести в жертву себя саму – только так и не иначе. Она знала это, знала давным-давно, знала всегда.

Когда Ленья пошла прочь, выискивая себе путь среди неровностей холма, над ней сверкнула молния и раздался раскат грома. Самое главное для нее сейчас заключалось в том, чтобы исчезнуть из поля зрения своих преследователей, и она, не сбавляя хода, низко пригнулась, так что одна ее рука стала чиркать по влажной траве склона, уходящего резко вверх позади нее. Она услышала донесшийся издалека крик и догадалась, что один из мужчин нашел главаря. Послышались другие крики: они искали и находили друг друга в темноте. Поскольку их голоса становились все глуше и глуше, она поняла, что постепенно удаляется от этих людей. Теперь их разделяли выпуклости холма. Дождь лил как из ведра, словно вдруг пролились все ее слезы, которые она сдерживала на протяжении многих лет. В какой-то момент Ленья поняла, что она и в самом деле плачет, и принялась тереть тыльной стороной ладони свои глаза и нос, хотя и понимала, что это бессмысленно.

Она почувствовала гнев и отвращение, когда вдруг осознала, что она оплакивает – по крайней мере частично – саму себя. Она также оплакивала своего отважного защитника Хью Мори, убитого давным-давно в своей постели: ему перерезали горло от уха до уха по приказу Роберта Джардина. Никто не смог предугадать предательства этого человека, даже она, слышавшая слово Бога. По приказу Джардина убили и других людей; он позаботился о том, чтобы два десятка его соотечественников были умерщвлены в одну ночь. Он рассчитывал, что, расправившись с ее шотландской гвардией, сможет схватить ее и затем передать врагам в обмен на деньги и земли.

Когда его приспешники приехали за ней в Компьень, они были облачены в одежду такого же цвета, как и у бургундцев, союзников англичан. В действительности же они были шотландцами-предателями, бывшими пограничными грабителями из Хокшоу и иудами, у которых в кошельках лежали монеты, заплаченные им Джардином за их услуги. Они надели чужую одежду и предали своих французских хозяев. Жизнь и смерть девы, которую их наняли защищать и которая представляла собой огромнейшую ценность, теперь зависела от этих мерзавцев, а их шотландский господин потирал в предвкушении руки, уверенный, что она принесет ему целое состояние…

Дождь прекратился – вернее, Ленья внезапно оказалась за пределами полосы дождя. Позади нее и выше почти вертикальная стена черноты, которая была темнее ночного неба, поднималась куда-то в бесконечность. В нависающей над ней огромной туче время от времени сверкали молнии, которые, казалось, символизировали собою жизнь, и то с одной, то с другой стороны доносились раскаты грома.

Впрочем, грозовая туча уже двигалась прочь от нее. Ленья шла вниз по склону, чувствуя, что воздух становится более холодным. Путь перед ней освещала луна. Оказавшись у основания холма, женщина остановилась и посмотрела на звезды, чтобы убедиться, что она все еще движется на восток, а затем пошла дальше. Ее одежда насквозь промокла, и, несмотря на испытываемое ею физическое напряжение, ей становилось холодно. Ее руки покрылись гусиной кожей, волоски на них встали дыбом, и она начала дрожать. Вывихнутое плечо болело, и она невольно задалась мыслью, встал ли сустав на свое обычное место или нет.

Спустя какое-то время она вышла к хорошо утоптанной людьми и животными дороге и с надеждой подумала, что это, возможно, та самая дорога, по которой похитители куда-то везли ее и которая наверняка приведет ее в какой-нибудь населенный пункт, пусть даже и маленький.

Она едва не столкнулась с лошадьми, заметив их лишь в последний момент. Они стояли посреди дороги вплотную друг к другу и преграждали ей путь. Когда она приблизилась, крайняя из них отпрянула в сторону, и Ленья узнала в серой кобыле ту самую лошадь, на которой ее везли. Рядом с ней стоял черный мерин с четырьмя белыми носками, на котором ехал главарь группы. На Ленью нахлынула волна радости и облегчения. Она обратила свой взор на небеса и шепотом поблагодарила Провидение.

Тихонечко шикая на лошадей, она медленно, чтобы не напугать, приближалась к ним. Потом, стараясь быть предельно осторожной, Ленья протянула руку и схватила поводья, которые висели под мордой кобылы. После этого она схватила за поводья мерина и, заставив его и кобылу встать так, как ей требовалось, привязала поводья мерина к длинным веревкам, которые позволяли главарю шотландцев управлять ее лошадью. Ласково поглаживая шею кобылы и все время шикая, она сунула одну ступню в стремя и забралась в седло. Ее плечо при этом отчаянно заныло, и она невольно поморщилась. Затем, усевшись поудобнее, Ленья повернула лошадь на восток.

Возможность ехать верхом обеспечивала ей не только скорость передвижения, но и свободу, в которой она сейчас очень даже нуждалась. Если сэр Роберт Джардин находится где-то впереди и в ожидании расположился возле маршрута паломников (возможно, с Патриком Грантом в качестве пленника), то будет лучше, если она найдет его до того, как он найдет ее, причем при обстоятельствах, на которые она могла повлиять. Ударив кобылу несколько раз пятками в бока, Ленья заставила ее бежать рысью, чтобы как можно больше увеличить расстояние между ней и теми, от кого она удрала.

Она не сомневалась, что главарь банды достаточно сильно пострадал от ее рук и вряд ли сможет пуститься за ней в погоню этой ночью, а к утру она будет от них уже далеко-далеко. Однако восторг, вызванный событиями последнего часа, вскоре поутих, адреналин, который привел ее тело в боевое состояние, угомонился, и теперь Ленья чувствовала себя не лучшим образом – усталость повисла на ее плечах, как мокрая шаль. Все ощущения притупились. Она понимала, что ей скоро потребуется отдых. Очень скоро.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что она не заметила в темноте третью лошадь и сидящего на ней всадника.

Наблюдая за ней, этот всадник вспомнил о Бадре Хасане, похороненном в неглубокой могиле в темной пещере далеко на востоке, и задался вопросом, а сколько любимых им людей он оставит в таких могилах, прежде чем умрет сам.

У него ушла целая вечность на то, чтобы выдолбить могилу, в которую могло бы поместиться громадное тело Бадра, и, когда он наконец справился с этим, в его душе все перевернулось. Он вдруг почувствовал, что у него не поднимается рука забросать своего старого друга камнями и пыльной землей. Вспомнив о том, как они похоронили Джесси Грант в безымянной могиле под грудой камней на склоне холма в нескольких милях от дома его детства, он нашел неподалеку от пещеры, возле ручейка, медленно вытекающего из нее, участок земли, заросший белыми цветами на длинном стебле. Он подумал, что это, наверное, лилии, и принялся рвать их охапками и относить к могиле. Нарвав их достаточно много, он стал укрывать ими тело Бадра, стараясь как можно дольше оставлять лицо мавра открытым.

В конце концов он начал класть цветы – но уже без стебля, а то и просто лепестки – на лицо Бадра, пока мавр не оказался полностью покрыт ими. Пещера наполнилась их сильным запахом. Он посмотрел на свою одежду и увидел, что к ней прилипли частички золотой пыльцы, образовав рисунок, похожий на паутину.

«Я надеюсь, что когда-нибудь мы с тобой еще встретимся», – мысленно произнес он и, повернувшись, вышел из пещеры.

После этого он отправился в путь, двигаясь все время на запад. Прошло несколько недель, пока он не оказался на маршруте паломников, ведущем из южной Франции в Галисию, к гробнице Святого Иакова.

Слова Бадра, сказанные им в пещере, были теперь его постоянными спутниками и заставляли его неустанно двигаться вперед.

У Медведя имелась дочь! Ей, наверное, сейчас столько же лет, сколько и ему, или примерно столько же. Уже одна только мысль об этом едва не заставила его засмеяться – а может, заплакать. А еще у мавра-великана была утраченная любовь – Изабелла. Что с ней сталось?

Вопреки этим навязчивым мыслям и желанием побывать в Константинополе, который находился далеко на востоке, его неудержимо влекло на запад, в сторону великой любви Патрика Гранта. Его, Джона Гранта, вырастила Джесси Грант, которая любила своего приемного сына и заботилась о нем. Она и погибла из-за того, что любила его, но там, на западе, находилась женщина, подарившая ему жизнь. Его настоящая мать.

В силу ощущений, которые, кроме него самого, были знакомы и понятны лишь тем, кто чувствовал вращение мира, его движение в пустой темноте и «толчки» со стороны других людей, он испытывал непоколебимую уверенность, что найдет ее жизненный путь и пересечет его.

Его лошадь уже почти выбилась из сил после нелегкого путешествия, и он замыслил подобраться к стоявшим на дороге кобыле и мерину, чтобы присвоить их себе, как вдруг «толчок» предупредил его о том, что к ним приближается кто-то другой. Увидев появившуюся из темноты фигуру в заляпанных грязью штанах, тяжелых сапогах и с короткими волосами, он в первый миг предположил, что имеет дело с мужчиной. Лишь после того, как он присмотрелся к движениям незнакомца – в частности, заметил, каким образом тот уселся в седло, – Джон Грант сообразил, что это вообще-то женщина, которая, похоже, решила завладеть неожиданно подвернувшейся добычей.

Прячась в темноте у дороги, он наблюдал за тем, как она подгоняла сбрую, чтобы черный мерин был вынужден бежать позади другой лошади. По всей видимости, она умела обращаться с лошадьми, однако не это, а ее поведение в целом заставило его выпрямиться в седле и наблюдать за ней еще внимательнее.

Она явно от кого-то сбежала – и, судя по всему, при экстремальных обстоятельствах. С ее запястий свисали короткие обрывки веревок – свидетельство того, что она недавно была связана, а опущенное правое плечо позволяло предположить, что на нем имелась какая-то рана. Кроме того, на ее лбу виднелась свежая кровь. Подготавливая лошадей, она то и дело поглядывала в ту сторону, откуда недавно явилась. Тем не менее, несмотря на то что женщине, похоже, угрожала какая-то опасность и за ней, наверное, кто-то гнался, в ее поведении не чувствовалось ни малейших признаков суеты или страха. Если беглянка и столкнулась недавно с каким-то серьезным жизненным испытанием, то испытание это она, похоже, прошла успешно и теперь занималась исключительно тем, что старалась извлечь из этой своей победы побольше выгоды.

После того как она уселась на серую кобылу и поехала по направлению на восток, интерес к ней у Джона Гранта резко усилился. «Толчок», который он почувствовал перед появлением этой особы, просто предупредил его, как всегда, что к нему кто-то приближается. Однако сейчас, когда она с двумя лошадьми растворилась в темноте, его охватило какое-то абсолютно новое для него ощущение, которое заставило поехать за ней. У него сложилось впечатление, что их связывает какая-то невидимая веревка и что эта веревка тянет его за ней. Он улыбнулся неожиданному ощущению и своей неспособности сопротивляться ему. В голову пришла мысль, что он, как и тот черный мерин, так же вынужден следовать за незнакомкой. В следующее мгновение он почувствовал неприятный озноб и, передернув плечами, прошептал: «Я слышу тебя, старый Медведь».

Он ехал вслед за этой женщиной, стараясь держаться на таком расстоянии, чтобы она находилась в темноте за пределами его поля зрения и, соответственно, не смогла бы, оглянувшись, увидеть его. Время от времени он слышал топот копыт, фырканье лошадей или позвякивание металлических деталей их уздечек, когда они трясли головами. Он также все время чувствовал присутствие этой женщины и казался самому себе лисом, идущим ночью по следу самки.

Заметив впереди на дороге какое-то движение, он приостановился и, вглядевшись, различил крестец серой кобылы, как бы нехотя бегущей трусцой при тусклом свете полумесяца. У него была лишь доля секунды на то, чтобы затем увидеть, что на этой лошади нет всадника, прежде чем из темноты слева от него вынырнула темная фигура. Стремительно вскочив к нему на лошадь, эта фигура резко пихнула его в грудь своими крепкими руками, да так, что он кубарем вылетел из седла и упал спиной на мягкий грунт дороги. Тот, кто только что вышиб его из седла, спрыгнул с лошади и приземлился рядом с ним, так что одна его ступня оказалась справа от головы Джона Гранта, а вторая – слева. Затем напавший надавил коленом ему на горло и на миг замер.

Джон Грант посмотрел в лицо незнакомца и увидел, что это женщина. Она замахнулась левой рукой, намереваясь, по-видимому, ударить его по голове. Повинуясь инстинкту, он поднял руку с растопыренными пальцами, чтобы попытаться отразить удар.

Напавшая на него женщина до сего момента действовала молча, а ее ловкие, быстрые движения чем-то напоминали стремительное течение горного ручья среди камней. Но тут вдруг она застыла на месте, уставившись на его поднятую руку. Убрав затем колено с его горла и выпрямившись, она сделала пару шагов назад, так чтобы он не смог до нее дотянуться, и перевела взгляд с его руки на лицо. Взгляд незнакомки показался ему физически осязаемым, как будто она ощупывала его скулы и подбородок кончиками своих пальцев.

– Où avez-vous trouvez зa?[21] – спросила она, перейдя от охватившего ее смущения на язык своего детства.

Джон Грант, будучи участником многих сражений на полях Франции, имел достаточно времени и возможностей, чтобы научиться понимать язык французов, а потому он без труда понял заданный сейчас вопрос. Однако в результате падения с лошади у него вышибло воздух из легких, и он не мог издать даже каких-либо звуков в ответ. Воцарилась тишина, которая длилась до тех пор, пока он наконец сумел сделать очень большой вдох. Воздух при этом, казалось, ударился в нижний край его легких, отразился от них и снова вылетел наружу. Джон Грант, приподнявшись, тяжело сел и, задыхаясь, так сильно закашлялся, что едва не подавился слюной. Он все еще опасался, что эта невероятно сильная и ловкая женщина снова нападет на него, и протянул к ней руку, показывая общепринятым жестом, что он сдается, а сам тем временем пытался побыстрее прийти в себя. Случайно обратив внимание на свою руку, он увидел кольцо – то самое кольцо, что было привязано к платку, в который была завернута раковина гребешка.

И раковину, и платок он оставил рядом с Бадром Хасаном, спрятав их в складках его плаща. Они теперь лежали вместе с ним в могиле. Кольцо же он взял с собой и надел его, хотя и не без труда, на мизинец левой руки.

Он перевел взгляд на лицо женщины и увидел, что она не сводит глаз с маленького кольца.

– Où avez-vous trouvez зa? – снова спросила она.

От волнения, охватившего Джона Гранта, по его спине пробежал холодок и он ощутил дрожь во всем теле. Он наконец понял, что она имела в виду кольцо, которое, судя по всему, вызвало у нее немалый интерес: она смотрела на него так, как коршун смотрит на мышь. Эта женщина, которой удалось перехитрить Джона Гранта, как никому и никогда прежде, женщина, у которой он только что оказался в полной зависимости, теперь почему-то стояла как парализованная и таращилась на маленькое золотое кольцо.

– C’était un cadeau de mon pиre[22], – сказал он.

За все те годы, которые Джон Грант провел рядом с мавром, он никогда не воспринимал его как своего отца и уж тем более не называл его так. Это слово само собой сорвалось с его губ, и он почувствовал, как внутри него поднялась волна грусти.

Женщина, явно пораженная услышанным, попятилась и, не останавливаясь, продолжала отступать, уже почти исчезнув в темноте рядом с дорогой.

Мысль об отце заставила его вспомнить и о своей матери. Джесси Грант лежала мертвая в каменной могиле, и его сейчас отделяли от нее не только огромное расстояние, но и половина прожитой им жизни. По его спине снова пробежал холодок, и он, невольно вздрогнув, закрыл глаза и попытался унять участившееся дыхание. По словам Бадра, это кольцо было уникальным. А еще мавр сказал, что оно может иметь большое значение только для одного человека – того, для которого было сделано.

Перед самой своей смертью Бадр сообщил ему нечто важное, и впоследствии это заставило его, Джона Гранта, отправиться в дальний путь. Будучи смертельно раненным и находясь под воздействием опиума, мавр, сознание которого то затуманивалось, то на какое-то время прояснялось, сообщил своему юному подопечному о существовании двух ранее неизвестных Джону Гранту женщинах. Речь шла о дочери Бадра, которую мавр не видел уже очень давно и о которой он попросил позаботиться, и о родной матери юноши – женщине, которая родила Джона Гранта.

– Как тебя зовут? – спросил Джон Грант на своем родном шотландском языке.

Женщина резко остановилась, оказавшись в этот момент как бы на границе между светом и тьмой, что делало ее похожей на призрака, находящегося в промежутке между живыми и мертвыми. Незнакомка ничего не ответила, но тот факт, что она остановилась и даже повернула к нему голову, убедили его в том, что она поняла заданный им вопрос.

– Твое имя, – настойчиво произнес Джон Грант, предприняв еще одну попытку. В его голосе снова зазвучали присущие ему сила и уверенность. – Назови мне свое имя.

Вместо того чтобы ответить на его вопрос, она медленно пошла вокруг него против часовой стрелки – как хищник, который пытается определить, а не исходит ли от его потенциальной жертвы какая-нибудь опасность.

– Я знаю, что ты понимаешь меня, – наблюдая за ней, сказал он.

– Твое лицо… – глухо произнесла она, не реагируя на его слова.

– Моя мать иногда говорила, что у меня лицо моего отца.

Продолжая сидеть на земле, он ощущал, как холодная влага постепенно пропитывает штаны на его ягодицах и задней части ног. Однако ему показалось, что воздух между ними стал потрескивать от напряжения, и он испугался, что если встанет сейчас, то разрушит какие-то чары и она безвозвратно исчезнет в ночной темноте.

– Иногда говорила? – переспросила она.

– Моя мать умерла, – пояснил он. – По крайней мере я так думал.

Она продолжала ходить по кругу, ни на мгновение не отводя от юноши своего пристального взгляда.

– И твои глаза…

Он нерешительно улыбнулся.

– Они тоже, я думаю, такие же, как у моего отца.

– Ты шотландец, – сказала она.

– Да, – с готовностью подтвердил он. – Я шотландец. Так же, как и…

– Как и твой отец, – перебила его женщина. – Шотландец, – повторила она.

– Ты, наверное, уже встречала таких, как я, да? – спросил он.

Он всмотрелся в ее лицо и несколько растерялся, потому что не смог понять застывшее на нем выражение. Впрочем, как ему показалось, эта странная женщина испытывала сейчас смешанные чувства, в том числе грусть. Что-то в ее поведении заставило его покраснеть – как будто он был объектом насмешки, смысла которой не мог постичь.

– На маршруте паломников можно увидеть кого угодно, – сказала она. – Франков, англичан, африканцев… даже шотландцев. Всякие люди наведываются к гробнице святого Иакова.

Внезапно он почувствовал, что очарован этой женщиной – очарован ее внешностью, ее голосом. Рассматривая незнакомку, он попытался определить, сколько ей лет, но отказался от своей затеи, потому что у него не получалось это сделать. Ее одежда и сапоги были явно мужскими, как, впрочем, и некоторые ее движения. Когда незнакомка на какое-то время останавливалась, она производила впечатление человека, очень прочно стоящего на ногах, самоуверенного и неодолимого. Тем не менее в ней было много женского. Ее высокие, четко очерченные скулы делали ее похожей на хищную птицу, да и выражение лица у нее было хищным, однако черные волосы, кое-где уже подернутые серебристой сединой, были коротко подстрижены, как у мальчика. На ее длинной худой шее проступали сухожилия и мышцы, но все же это была женская шея.

Однако больше всего его ошеломил – и, казалось, проник глубоко внутрь него – ее пристальный взгляд. Он испытывал едва ли не болезненные ощущения, когда смотрел в ее бледно-голубые, как небо в полдень, глаза. На ее висках виднелись тонюсенькие морщинки, в которые набилась дорожная пыль. Он заметил, что женщина не моргала и почти все время смотрела на него немигающим взором. Ни одна девушка и ни одна женщина никогда не смотрели на него подобным образом. Он осознал, что его оценивают, как его иногда оценивали противники. В ее поведении не чувствовалось ни тени уважения к нему, ни намека на женские уловки. На него смотрел тот, кто был ему равен, а может, и превосходил его.

Будучи воином, привыкшим сражаться, он почувствовал, что все его рефлексы пришли в боевую готовность. Мысль о том, что эта женщина может одолеть его, показалась ему смешной, и он попытался отогнать ее.

– Как тебя зовут? – снова спросил он.

Она холодно улыбнулась.

– У твоих соотечественников-шотландцев когда-то имелось для меня имя, – сказала она.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Они называли меня Джинни Черная, – добавила она.

Он прибыл сюда, чтобы разыскать женщину, которую его отец любил больше всего, женщину, которая дала ему жизнь. Он совершил длинное и трудное путешествие, надеясь найти ее здесь раньше, чем ее найдут люди, являющиеся врагами для них обоих. Он доверился своему чутью, которое подсказывало ему, что если она все еще жива, то он обязательно отыщет ее.

Чего он, однако, аж никак не ожидал, так это того, что она явится к нему прямо на дороге.

– Никто никогда не говорил мне твоего имени, – сказал он. – Но я не сомневался, что узнаю свою родную мать, когда встречу ее.

24

Кем бы она ни была сейчас и кем бы она ни была раньше, эти его слова заставили ее почувствовать себя сломанной, а затем воссозданной, словно заново выкованный клинок.

«Свою родную мать», – сказал он.

Эти слова, снова и снова звучавшие в ее мозгу, затуманивали ее мысли и заполняли душу.

«Мать…»

Он больше ничего не говорил, дав ей возможность осознать услышанное. А она, оглушенная и пораженная, чувствовала себя так, как будто ее ударили в солнечное сплетение.

Еще до того, как юноша произнес эти слова, она увидела на его пальце маленькое золотое кольцо. Она видела это кольцо когда-то давно и знала, что это за кольцо. Однако именно от последнего заявления этого парня у нее перехватило дыхание.

Маленькое золотое кольцо когда-то принадлежало Патрику Гранту, и вот теперь перед ней находится его сын. Перед ней находится ее сын.

Внезапно у нее появилось ощущение оторванности от реальности, оторванности от времени. Увидев это кольцо, Ленья вспомнила о том времени, когда она была молодой. Впрочем, уже в следующее мгновение она, глядя на этого парня, подумала о том, что постепенно стареет.

– Кто охотится за тобой, Джинни Черная? – спросил он, когда они сели на лошадей и поехали по дороге. Он был уверен, что знает ответ, но что-то в глубине души толкало его на то, чтобы она сама рассказала ему обо всем.

Они неторопливо ехали в ночной темноте – два всадника и три лошади. Поначалу они оба молчали и держались отчужденно, как бы не веря в то, что и в самом деле встретились, и оставляя без ответа множество так и не заданных вопросов. Однако после нескольких часов молчания в голове Джона Гранта постепенно стало нарастать давление, из-за которого у него заложило уши и появилось ощущение, что он находится глубоко под водой. Не став искушать судьбу, юноша заговорил, причем так внезапно и так громко, что она аж дернулась в седле, как будто он неожиданно ударил ее.

– Я предпочла бы, чтобы ты называл меня Леньей, – сказала она, не отвечая на его вопрос.

Ее слова, ее голос, казалось, отражались эхом в его голове – отражались так, что он воспринимал их как биение крыльев птицы об оконное стекло.

– Когда ты подошла к этим лошадям, я подумал, что ты похожа на путника в пустыне, который набрел на оазис, – сказал он. – Ты совсем недавно избавилась от пут на своих руках и явно от кого-то убежала. От кого?

Опустив подбородок на грудь, женщина молчала, размышляя о том, что она может позволить себе рассказать ему. Ее мысли, касающиеся объяснения всему этому, были похожи на груду песка, которую ей теперь требовалось разбросать и в которой каждое слово было не более чем одной песчинкой.

– От одного из твоих соотечественников, – после довольно продолжительной паузы ответила она. – Он, кстати, был соседом твоей матери и твоего отца.

Упоминание о родителях заставило его на время замолчать. Мысль о мужчине и женщине, живущих вместе под одной крышей, по соседству с такими же, как они, людьми и занятых какими-то повседневными хлопотами, неожиданно наполнила его грустью.

Он в любом случае считал для себя мучительным – и даже невозможным – вспоминать свою жизнь в Шотландии – жизнь, которая была у него до того, как появился Бадр Хасан и как за ним, Джоном Грантом, началась охота, которая, как ему иногда казалось, длилась уже целую вечность. Хуже всего было то, что реальное присутствие рядом с ним Джинни Черной все больше укреплялось в его сознании. Вместо того чтобы просто принять эту реальность такой, какая она есть, и принять в свою жизнь эту женщину, он снова стал ее настороженно расспрашивать.

– Соседом? – спросил он. – Что ты имеешь в виду? Кто это?

Ленья тяжело вздохнула. Она еще даже не начала свой рассказ, а уже чувствовала себя уставшей.

– То, что произошло с тобой… То, что произошло со мной… То, что произошло с твоей матерью, твоим отцом и со многими другими людьми…

Она замолчала, обдумывая дальнейший ход своего повествования и мысленным взором окидывая свое непростое прошлое, – так паломник всматривается в тропу на местности, которую он уже наполовину забыл. Джон Грант, которому показалось, что эти ее незаконченные фразы беспомощно повисли в воздухе, с нетерпением ждал продолжения.

– Все, что произошло со всеми нами, дело рук человека, которого зовут Роберт Джардин, – наконец вымолвила Ленья. Она ехала по дороге впереди своего спутника и сейчас, впервые оглянувшись, внимательно посмотрела на него через плечо. – Тебе известно это имя?

Он улыбнулся ей. Заметив на его губах улыбку, она невольно пожала плечами, потому что не смогла бы даже предположить ее причину.

– О да, – ответил Джон Грант. – Я помню это имя очень хорошо. Сэр Роберт был нашим землевладельцем. Ему принадлежала земля, на которой мы с моей матерью жили, и наш дом тоже. Как сказала бы ты, он был нашим хозяином.

– Хозяином, – задумчиво повторила она. – Да, он и в самом деле был хозяином.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джон Грант.

– А то, что он считал своей собственностью таких людей, как твоя мать и твой отец… и как я.

– А что нужно сэру Роберту Джардину от тебя здесь и сейчас?

– Как ты зарабатываешь себе на жизнь? – вдруг спросила она.

Этот вопрос, не имеющий никакого отношения к их разговору, застал его врасплох. На какое-то мгновение ему показалось, что он и сам не знает ответа на него.

– Нам платят за то, чтобы мы сражались, – ответил Джон Грант после небольшой паузы. Он уже в который раз забыл о том, что время, когда рядом с ним находился Бадр Хасан, ушло в прошлое, и теперь, вспомнив об этом, почувствовал острую боль в сердце. – Я – воин, – продолжал он, – и если ты в состоянии платить мне, я буду сражаться за тебя.

Ленья улыбнулась.

– Я пока что никого не нанимаю, – заметила она.

Джон Грант покраснел.

– Я не имел в виду… Я не предлагал свои услуги. Я говорил гипотетически.

– Гипотетически, – произнесла она так, как будто собралась достать клинок из ножен.

Он уловил насмешку в ее голосе и тут же почувствовал вспыхнувший внутри него огонек негодования. Решив не дать этому огоньку разгореться, он попытался вернуть разговор в прежнее русло.

– Почему ты спросила меня о том, на что я живу? – поинтересовался он.

В течение бесконечно долгой паузы его спутница, казалось, собиралась с мыслями и ничего не говорила в ответ, и он стал прислушиваться к ритмическому стуку конских копыт.

– Мне трудно поверить в то, что ты существуешь, – наконец произнесла она. – Я пытаюсь сделать так, чтобы ты стал для меня реальным.

Джон Грант почувствовал, как кровь снова прихлынула к его щекам. В ходе этого непростого разговора юноша видел большей частью ее затылок, а не лицо, но оно при этом представало перед его мысленным взором – представало на фоне темноты… Ему припомнилось, как она смотрела на его ладонь, а точнее, на маленькое золотое кольцо, надетое на мизинец. Вспомнив о ее бледно-голубых глазах, он заморгал, чтобы не дать им заворожить его.

– Сэр Роберт Джардин здесь, – сказал он.

Ее реакция была мгновенной, и ему показалось, что она отреагировала еще до того, как он произнес эту фразу полностью. Лошадь, на которой она сидела, развернулась так быстро, как будто это животное было продолжением ее собственного тела и подчинялось непосредственно ее мыслям. Не успел он и глазом моргнуть, как она оказалась рядом с ним и, наклонившись к нему со своего седла, приблизила лицо к его лицу – настолько, что их лица едва не коснулись друг друга.

– Ты играешь со мной? – спросила она.

Она произнесла эти слова шепотом, но у него вдруг возникло ощущение, которое было ему абсолютно чуждо, – Джон Грант почувствовал страх. Он как будто превратился в маленького мальчика, которого напугали неожиданные для него резкие действия этой женщины. Он ощутил ее горячий запах, похожий на запах каких-то пряностей.

– Нет, – сказал он. – Я не играю. Клянусь, что не играю. Сэр Роберт Джардин находится здесь, на этой дороге.

– Где? – коротко спросила она.

Ее глаза вспыхнули, зрачки расширились.

– В половине дня езды верхом отсюда, возле этой дороги, – последовал ответ.

Она впилась взглядом в его лицо, пытаясь понять, говорит ли он ей правду.

Джон Грант вспомнил, как вчера, когда он ехал в сторону Сантьяго-де-Компостела, «толчок» предупредил его о том, что впереди на дороге находятся какие-то люди. Армстронг охотился за ним уже несколько лет, и он, Джон Грант, знал, что этот человек может появиться в самый неподходящий момент. К тому же он помнил рассказ Бадра о том, что искусного лучника и его господина связывают с этой женщиной какие-то давние события, поэтому сейчас был гораздо более настороженным, чем обычно.

– Я съехал с дороги и нашел возвышенное место возле нее, – стал рассказывать он. – Вскоре я заметил их – а если не их, то по крайней мере их лошадей. Они были привязаны у какого-то амбара, находящегося неподалеку от дороги и скрытого от проезжающих по ней людей сосновой рощицей. Мне стало интересно, а потому я слез с коня, спустился вниз по склону и подкрался к амбару с его тыльной стороны. Через открытое окно я насчитал дюжину людей, собравшихся вокруг костра. Некоторые из них, по-видимому, нашли время сходить на охоту, и на самодельном вертеле над углями поджаривалась туша лани. Возле стены лежала большая куча дров, и там же валялись одеяла и другие пожитки. Все было похоже на то, что они там чего-то ждут вот уже несколько дней, если не дольше. Но при этом они совсем не были похожи на паломников. Разумеется, всем путешественникам приходится иметь при себе оружие для самообороны, но эти мужчины носили свои мечи так, что у меня возникло подозрение, что они больше привыкли сражаться, чем молиться.

– А Джардин? – спросила Ленья.

– Я увидел для себя вполне достаточно, – сказал он. – Мне, конечно же, не хотелось привлекать к себе внимание, и я уже собирался пойти прочь, когда один из них заговорил. Он был шотландцем.

– Сэр Роберт? – снова спросила Ленья.

– Нет. Но кем бы он ни был, он произнес имя своего господина. Он сказал: «Сколько еще времени мы можем ждать их, сэр Роберт? Разве мы здесь неуязвимы?»

Ленья резко выпрямилась в седле.

– И что тот ответил?

– Для меня стало примечательным не то, что он сказал, а то, как он это сделал, – произнес Джон Грант. – Меня удивила его надменность.

– Так что же он сказал? – В голосе Леньи звучало нетерпение.

– Он сказал: «Я не чувствую себя уязвимым, и у меня нет времени на тех, кто чувствует себя таковым. Где бы я ни находился и на какой бы земле я ни стоял, до тех пор, пока я стою на этой земле, она является землей Джардина».

Ленья, осознав серьезность ситуации, замерла. Ее лошадь, похоже, почувствовала напряженность всадницы и тоже стала абсолютно неподвижной, как будто ее высекли из мрамора.

– Я вспомнил его голос, – сказал Джон Грант. – Прошло уже немало лет, но… но я узнал, кто это такой.

Ленья молчала.

– А ты ведь, получается, ехала по направлению к нему, когда мы… когда мы встретились, – сказал он.

Он почувствовал, как охвативший его страх улетучивается и к нему возвращается свойственное ему самообладание.

– Так кто же гонится за нами по этой дороге, Ленья? Кто связал тебе руки? Кто охотится за тобой?

Какое-то время Ленья ничего не отвечала, и Джон Грант совершенно явственно, почти физически ощутил напряженность ее мыслей. Она настолько сконцентрировалась, что эта концентрация стала исходить от нее волнами.

– Я не знаю имени человека, который меня схватил, – наконец сказала она. – Но у него был при себе большой лук.

Джон Грант вздохнул.

– Шотландец? – уточнил он.

Он и сам знал ответ на этот вопрос, но почему-то почувствовал необходимость его задать.

Ленья кивнула.

– Они все шотландцы, – сказала она. – Такое впечатление, что твои соотечественники здесь повсюду. Я начинаю думать, что они устроили какое-то нашествие.

Женщина нахмурилась, потому что эта шутка показалась неудачной даже ей самой.

– Этого лучника зовут Ангус Армстронг, – сообщил Джон Грант.

– Ты знаешь его? – спросила она.

– Я знаю его уже много лет, – сказал он. – Этот человек убивает людей, которых я люблю.

Ленью отнюдь не ранили слова парня. Да и как они могли ее ранить? Однако упоминание о любви и собственное ощущение того, что она лишена этой любви, затронули где-то в глубине души что-то такое, о чем она уже позабыла. Она тут же одернула себя, не позволяя поддаться чувствам и эмоциям, – в такой-то момент!

– Мне очень хотелось бы снова увидеть Ангуса Армстронга, – сказал Джон Грант.

Ленья внимательно посмотрела на него, и он невольно поежился: этот пронзительный взгляд вызвал у него дрожь – казалось, кончиками своих пальцев она слегка прикоснулась к его внутренностям. Юноша едва сдержался, чтобы не отпрянуть в сторону.

– А мне очень хотелось бы возобновить свое знакомство с сэром Робертом Джардином, – сказала она. – Просто ради памяти о былых временах.

Сэру Роберту Джардину снилось, что он идет по широким побеленным коридорам большого дома – громадного особняка или даже дворца. По обеим сторонам этих коридоров имелось множество дверей, и он, открывая одну за другой, заглядывал внутрь каждой комнаты. Все эти комнаты были обставлены по-разному: одни – скромно, другие – роскошно. Он вроде бы что-то искал, но никак не мог вспомнить, что именно. Однако же он был уверен в том, что узнает предмет своих поисков, как только увидит его, а потому осматривал каждое помещение очень и очень внимательно. Этот сон, казалось, продолжался бесконечно долго, и он испытывал постоянно нарастающее чувство разочарования. Он уже даже не шел, а почти бежал по коридорам – из одного в другой – и хватался за все дверные ручки, попадающиеся ему на пути. Занятие это становилось утомительным, потому что открывать каждую последующую дверь было все труднее и труднее, чем предыдущую, и он уже чувствовал в руках усталость, едва не переходящую в спазмы. По мере того как росло его разочарование и усиливалась боль в мышцах, представление о том, что он ищет, ускользало от него все дальше и дальше – он словно бы опускался в глубокую воду.

Прошедший день был неплохим. Это был один из многих дней, которые миновали с тех пор, когда в Хокшоу пришло сообщение, отправленное Ангусом Армстронгом. Судя по содержанию сообщения, у Армстронга появилась реальная возможность схватить эту женщину. Как выяснилось, все это время она скрывалась у монахинь – монахинь! – в монастыре, который находится неподалеку от гробницы святого Иакова.

Последним препятствием было расстояние – расстояние, отделяющее охотника от его добычи. Однако Ангус Армстронг был опытным путешественником, и он достаточно точно указал время и место их встречи. Он сообщил, что прибудет вместе с этой женщиной где-то в середине сентября. И вот прошло уже несколько недель с того момента, как сэр Роберт и его люди, отобранные им для выполнения этой задачи, отправились в путь из его шотландских владений. Из этих нескольких недель десять дней они находятся здесь, возле маршрута паломников неподалеку от границы между Францией и Испанией.

Он уже сгорал от нетерпения и едва сдерживался, скрывая свою тревогу. Роберта Джардина успокаивало лишь то, что за все прошедшие годы службы Армстронг еще ни разу не разочаровывал его. Неуклонное стремление этого человека во что бы то ни стало выполнить задание, доверенное ему господином, было просто удивительным. Нет сомнений, что уже очень скоро эта женщина достанется ему, сэру Роберту. Она представляла собой большую ценность тогда, много лет назад, а сейчас вообще стала бесценной. От предвкушения всего того, что она может означать для него и что она все еще может сделать для его блага, у сэра Роберта даже кружилась голова.

И тут вдруг его совершенно неожиданно охватил страх. Сделав глубокий вдох, он широко раскрыл глаза и… проснулся. Его возвращение в мир реальности было таким быстрым и таким полным, что ему показалось, будто он в своей жизни вообще никогда не спал. Он лежал на спине на одеялах, разложенных на постели из сухих листьев папоротника, которые один из его людей собрал для него днем. Как и подобало господину, он расположился ближе всех к костру, разведенному в центре амбара. Его люди устроились на ночлег вдоль стен амбара, на довольно большом расстоянии от него. Поэтому, насколько это было возможно на широком пространстве в пределах четырех стен, сэр Роберт пребывал в одиночестве.

Впрочем, сейчас он не замечал ничего – ни тепла, все еще исходящего от затухающего костра, ни мягкости самодельной постели. Его внимание было целиком и полностью сосредоточено на лице женщины, находившемся в шести дюймах от его собственного лица, и на острие ножа, которое она засунула между его губ и зубов и которое слегка впилось в мягкое нёбо, отчего по нему потекли капельки крови.

Он не шевелился, опасаясь, что даже малейшее движение может привести к тому, что все остальное лезвие пронзит его нёбо и пойдет дальше, к его мозгу. Женщина эта сидела на нем верхом, упираясь ступнями в земляной пол и придавливая ими его руки. Он слышал чье-то глубокое дыхание и даже храп – явное свидетельство того, что все его люди спокойно спали.

Человек, которому поручили охранять своих спящих товарищей, был привязан к стволу одной из сосен, росших между амбаром и дорогой, по которой путешествовали паломники. Получив по затылку рукояткой меча, он сначала валялся без сознания на земле у входа в амбар с кляпом во рту, а чуть позже, просто ради забавы, Джон Грант подтащил этого оглушенного воина к дереву, прижал лицом к шершавой коре, обвел руки и ноги горе-часового вокруг ствола, как будто он обнимает ствол по-медвежьи, и крепко связал его. Джону Гранту очень хотелось бы посмотреть на ошеломленные и, может быть, ехидные лица товарищей этого воина, когда те обнаружат его в таком положении, но они с Леньей будут в этот момент, конечно же, уже далеко.

При тусклом, слегка мерцающем свете, исходящем от затухающего огня, сэр Роберт Джардин узнал женщину, сидящую на нем. Чувствуя тяжелый вкус собственной крови, напоминающий вкус железа, он осознал, что смотрит в лицо Жанне д’Арк.

Когда-то давным-давно она была его пленницей. Он собирался обменять ее на такие богатства и земли, о которых раньше и мечтать не смел, ибо они превосходили даже его воображение (а уж у него-то воображение было хоть куда). Однако ее у него украли и увезли далеко-далеко, причем сделал это один из его людей, и тем самым его, сэра Роберта, можно сказать, разорил. А еще сэр Роберт все последующие годы чувствовал себя униженным и опозоренным. И вот теперь, двадцать два года спустя, эта женщина сидит на его груди. Он мысленно взмолился в надежде услышать сейчас звук натягиваемой тетивы большого лука, но мысль о том, что знаменитый лучник придет ему на выручку, тут же была отброшена: если эта женщина смогла добраться до него, сэра Роберта, и угрожает ему, то, по-видимому, его верного слуги уже нет в живых.

– Мне жаль, что я разбудила тебя, Бобби, – еле слышно прошептала она. – Но поскольку ты приехал сюда издалека и проделал большой путь, то с моей стороны было бы невежливо не поздороваться с тобой.

Она мрачно улыбнулась, и ее улыбка напомнила ему о событиях, которые произошли давным-давно и далеко отсюда. Сэр Роберт молчал, понимая, что она не даст ему ничего сказать, и только часто моргал от охватившего его изумления. Женщина легонько водила ножом из стороны в сторону, наслаждаясь тем, как лезвие царапает эмаль зубов. Запах изо рта у сэра Роберта был очень неприятным, кислым, но она вполне могла вынести его столько времени, сколько намеревалась общаться с этим человеком.

– Ты заслуживаешь того, чтобы умереть прямо сейчас, Бобби, – сказала она. – Мы все, конечно же, заслуживаем смерти. Но мне кажется, что твоя смерть явно подзадержалась.

Он заерзал под ней, как будто прозвучавшая из ее уст угроза заставила его как-то отреагировать, пусть даже без какого-либо смысла и без какой-либо надежды. Откуда-то из глубины его горла вырвался тихий звук.

– А ну-ка, тихо, – сурово произнесла женщина и слегка надавила на лезвие ножа, как бы подтверждая серьезность своих намерений.

Закрыв от боли глаза, он ощутил, как по горлу потекло уже больше крови, и начал опасаться, что может захлебнуться.

– Ты украл мою жизнь, – продолжала она. – Тебе поручили охранять и защищать меня. Тебе платили за это. А ты меня предал.

Она уставилась на него, отметив про себя, что годы, прошедшие после их последней встречи, забрали у него бульшую часть волос и испещрили морщинами кожу. Его зубы – те, которые у него еще оставались, – пожелтели и были изъедены. Однако, несмотря на приближающуюся старость, глаза сэра Роберта оставались такими же блестящими и ясными, какими она их помнила. Это были глаза хищника, способные с одного взгляда оценить силу или слабость добычи.

– Мне следовало бы забрать твою жизнь сейчас, – сказала она. – Мне очень хочется убить тебя. Это было бы так легко для нас обоих. Еще пару дюймов – и дело сделано.

Он снова заерзал, его глаза раскрылись еще шире.

– Но я недавно кое о чем узнала. Мне кое-что показали и… и, я полагаю, мне кое-что пообещали.

Ее лицо казалось ему красивым, и, вопреки самому себе, вопреки боли и угрожающей ему опасности, он почувствовал, как его яички наливаются тяжестью, а член твердеет. Она улыбнулась – так, как будто почувствовала охватывающее его сексуальное возбуждение. А может, она просто кровожадно оскалилась.

– Я забрала жизни у многих мужчин, – сказала она. – Благодаря тебе на моих руках есть кровь и одной девушки. Я испачкана кровью, Бобби. Маленькая часть ее – это кровь невинная, но вся остальная – совсем иная кровь. И от меня воняет этой кровью.

Сэр Роберт затаил дыхание. А женщина, выдержав паузу, облизала пересохшие губы и сказала:

– У меня было… видение.

Произнося эту последнюю фразу, она смотрела уже не на него, а на затухающий костер.

– Мне напомнили о крови девственницы – свежей, как новая жизнь, – продолжала она. – Я увидела, что есть кровь, которая течет, кровь, которую мне проливать не дано. Мне пообещали такую смерть, которую я заслужила. Меня сейчас интересует именно эта смерть, а не твоя.

Он почувствовал, что она изменила положение своего тела, – слегка наклонилась вперед. Затем она, похоже, потянулась своей правой рукой себе за спину.

– Я не убью тебя сегодня ночью, Бобби, – сказала она. – Но мне очень хочется подарить тебе кое-что. И пусть это станет моим последним подарком.

С этими словами она быстро убрала нож, поднесла свою правую ладонь к его лицу и размазала пригоршню своего собственного плотного и теплого кала по его рту и носу. Мгновением позже она основанием левой ладони закрыла ему рот и затем ударом по голове оглушила его.

25

– Тебе следовало бы убить его, – сказал Джон Грант.

Они скакали во весь опор уже больше часа. Бока и морды их лошадей были покрыты белой пеной. У них ушел весь предыдущий день на то, чтобы добраться до амбара, а затем им пришлось ждать до глубокой ночи, прежде чем они, оглушив часового, проникли в амбар. Покинув его некоторое время спустя, они воспользовались прохладой оставшейся части ночи для того, чтобы уехать как можно дальше от Джардина и его людей. Над вершинами невысоких холмов, вытянувшихся длинной вереницей далеко впереди них, уже забрезжил рассвет. За этими холмами смутно виднелось море, почти сливающееся с небом.

– Его время придет, – сказала Ленья.

– Осмелюсь заметить, что наверняка придет, – кивнул Джон Грант. – Но я предпочел бы, чтобы его время пришло раньше моего. Ты говоришь мне, что он является виновником всех наших бед и несчастий, – продолжал он. – Ты говоришь, что мы и такие, как мы, были вынуждены изменить свою жизнь, причем в худшую сторону, из-за алчности и мстительности Роберта Джардина. Однако в тот момент, когда его жизнь оказывается в твоих руках, ты позволяешь ему остаться в живых.

Он натянул поводья и заставил свою лошадь бежать помедленнее, но Ленья не успела отреагировать на это. Невольно обогнав его, она была вынуждена повернуть назад, чтобы затем снова поехать с ним рядом. Они все еще не приспособились друг к другу и чувствовали некоторую неловкость, которую обычно испытывают абсолютно незнакомые люди, вынужденные стать партнерами по танцу. Он начал всматриваться в горизонт, стараясь заметить какие-нибудь ориентиры на местности и выяснить, в правильном ли направлении они едут.

– Роберт Джардин получит по заслугам, – после паузы произнесла Ленья. – Но покаран он будет не мной и не тобой. Мы не могли судить его в том месте и в то время. Теперь я знаю, что мне должно делать. А отбирать жизни у тех, кто навредил мне, – это совсем не то, чем я собираюсь заниматься.

Он покачал головой. Она почувствовала его неспособность понять ее, но подумала, что ей не следует давать ему каких-либо дополнительных разъяснений. Прошло уже очень много времени с тех пор, когда она пыталась заставить других людей уразуметь волю ангелов. Она решила изменить ход своего разговора с Джоном Грантом.

– А не расскажешь ли ты мне теперь, куда ты вообще направляешься? – спросила она.

Он обратил внимание на то, что она сказала «ты», а не «мы», и задался вопросом, станет ли она принимать участие в том, что он задумал, или не станет. Возможно, ее интерес к его намерениям был до сего момента продиктован всего лишь ее любопытством, которое она утоляла, вынашивая тем временем собственные планы. Что касается его самого, то он, пытаясь разобраться в нахлынувшем на него потоке эмоций и идей, точно знал, что ему хотелось бы побыть некоторое время с ней.

– Мой отец когда-нибудь упоминал имена людей, с которыми он был близок? – спросил он.

Ударив лошадь пятками в бока, Джон Грант заставил ее рвануться вперед. Ленья поступила так же. Если ему и ей лишь с трудом удавалось находить общий для них обоих ритм, то у лошадей такой проблемы не было, и, когда лошади поскакали рядом рысью, он мысленно поблагодарил этих животных за то, что они так легко находят взаимопонимание.

– Я думаю, что он, находясь рядом со мной, предпочитал оставлять ту часть своей жизни где-то в стороне. Правда, наши встречи случались не очень часто, – сказала она. – И единственным, о ком он упоминал при мне, был Хасан. Я знаю, что они были друзьями, хотя Патрик никогда мне об этом не говорил.

Он вздрагивал каждый раз, когда она произносила это имя. Ему как-то не верилось в то, что Патрик Грант был близок с этой женщиной, а она – близка с ним и что они сделали его, Джона Гранта, а затем расстались. Несмотря на то, что бульшая часть его существа принимала правду такой, какая она есть, другая, меньшая, все же тянулась к матери, которую он знал. Хотя Джесси умерла и была похоронена много лет назад, его чувства к ней не угасли, он по-прежнему помнил и любил ее. Все те сведения, которые он узнал о своей настоящей матери и о связанных с ней событиях, повлиявших на жизнь его отца, бременем давили на мозг, снова и снова заставляя мысленно возвращаться к ним.

Некоторое время они ехали молча. Их лошади дружно покачивали головами в такт движению, подчиняясь стадному чувству, свойственному животным, тогда как третья лошадь, привязанная длинной веревкой к задней части седла Джона Гранта, трусила сзади. Ленья чувствовала себя бродяжкой, у которой нет ни семьи, ни дома, но это не смущало ее и тем более не вызывало чувства неприкаянности. Поток событий унес ее довольно далеко от последнего места жительства, где она прожила последние двадцать с лишним лет, но вернуться туда Ленье не очень-то хотелось. Могло ведь случиться так, что поток этот вскоре ослабнет и она по воле судьбы вернется в монастырь у гробницы, а может, он понесет ее дальше. Она не знала, что ее ждет, да и не могла знать. Находиться рядом с этим юношей – вот что сейчас волновало Ленью и было наиболее сильным ее желанием. Ее тянуло к нему, и она ничего не могла с этим поделать.

– Мой отец спас Бадру Хасану жизнь, – сказал Джон Грант. – А Бадр, в свою очередь, спас жизнь мне, причем не один раз.

Она покосилась на него и увидела, что он, произнося это имя, улыбнулся.

– Ты едешь сейчас на встречу с ним? – поинтересовалась она.

– Бадр мертв, – глухо произнес он. – Его убил Ангус Армстронг.

Вспомнив о человеке, который недавно схватил ее и от которого ей удалось сбежать, она задумалась. Перед ее мысленным взором возникла стрела со стальным наконечником, направленная ей в лицо. В этот момент Ленья впервые задалась вопросом, сколько же вреда он причинил другим людям.

– Как ты меня нашел? – спросила она.

Джон Грант смерил женщину взглядом с головы до ног, и Ленье на мгновение показалось, что он сомневается, стоит ли говорить ей об этом.

– Бадр рассказал мне, где тебя искать, – помедлив, сообщил он. – Когда мой друг лежал и умирал, истекая кровью из-за торчавшей в его теле стрелы Армстронга, он рассказал мне о… о тебе.

– Как долго ты сюда ехал?

Юноша хмыкнул, издав то ли смешок, то ли вздох.

– Какое-то время, – ответил он и пожал плечами. – Но время, если честно, у меня есть, а вот близких людей – нету.

У Леньи возникло такое ощущение, как будто внутри нее заворочался какой-то маленький зверек. Все эти годы она пыталась забыть свое прошлое. Теперь ей казалось, что все ее многолетние усилия, направленные на это, привели лишь к тому, что она, отправившись куда-то длинной окольной дорогой, в результате вернулась в то место, с которого начала свой путь. Она отвернулась от своего сына-младенца, но по прошествии многих лет они снова оказались рядом.

– Как он узнал обо мне? – спросила она.

Джон Грант пожал плечами.

– Ну, давай вообразим себе, что, возможно, мой отец рассказал Бадру Хасану, что ты – моя мать, – спокойно произнес юноша. – А Бадр умудрился этого не забыть.

Повернув голову, она внимательно посмотрела на него, но Джон Грант в этот момент глядел прямо перед собой – в сторону холмов и солнца.

Когда он снова заговорил, его голос звучал бесстрастно, в нем не чувствовалось никаких эмоций.

– Бадр сказал мне, что Патрик любил тебя, что ты была женщиной, которой он… отдал бы предпочтение.

Она отвела от него взгляд и посмотрела на свои ладони, покоящиеся на луке седла ее лошади.

– Я не спрашивал его, а он не вдавался в подробности, но тем не менее сделал для себя вывод, что ты не захотела провести свою жизнь с ним… и со мной.

Вновь взглянув на него, она увидела блеск солнечного света, отраженного от тоненького золотого кольца, надетого на мизинец его левой руки. Ленья уже заметила, что он левша, и по какой-то причине, на которую она почти не обратила внимания и по поводу которой не стала задумываться, ей понравилось, что парень надел это колечко именно на левую, более развитую руку…

«Тебе это совсем не нужно, да? – когда-то спросил ее Патрик и с горечью добавил: – Тебе не нужен ни я, ни наш сын».

Она тогда увидела на лице Патрика слезы и машинально протянула руку, чтобы вытереть их, но он отпрянул в сторону, не дав ей прикоснуться к нему.

Слова – любые подходящие случаю слова, которые, наверное, смогли бы помочь, – в тот момент почему-то не пришли ей в голову, и она не смогла сказать ничего стоящего. Она только чувствовала внутри себя пустоту, чувствовала себя засохшим деревом, которое внутри уже пустое, но все еще не падает.

Патрик стоял в дверном проеме ее домика, который по сути был пристройкой к главному зданию монастыря. Он, казалось, колебался, не зная, остаться ему или же уйти. В руках он держал их ребенка, завернутого в куски ткани из белого хлопка и бледно-голубого шелка. Патрик смотрел на спокойно спящего малыша и, несмотря на свое горе, внутренне радовался тому, какое красивое у его сынишки лицо. К тому моменту, когда он поднял взгляд, она стащила со своего пальца кольцо. Оно было его первым и единственным подарком ей, и она уже не раз задумывалась над смыслом выгравированной на нем надписи: «No tengo mas que darte». «Мне больше нечего тебе дать».

Даже когда она прочла надпись в первый раз, она показалась ей предзнаменованием горя и вызвала у нее дурные предчувствия. Возможно, он, вопреки всем своим надеждам на лучшее, всегда осознавал, что их пребывание рядом друг с другом не может быть долгим.

Она попыталась запихнуть кольцо в его свободную ладонь, но он тут же сжал ее в кулак, тем самым как бы выражая напоследок свой протест.

«Пожалуйста, возьми его, – сказала она. – Я не могу носить его. Я не могу… вынести этого». Ей мучительно больно было смотреть на его обиженное лицо, и она мысленно обругала себя, удивляясь тому, почему Бог счел необходимым забрать у нее сердце.

Так и не взяв кольцо, Патрик вновь посмотрел на их спящего сына. Она отогнула край бледно-голубой материи – вообще-то это был платок, который когда-то давно ей подарила мать, – и, просунув его кончик сквозь кольцо, быстренько завязала узел. Подняв взгляд на Патрика, который, не скрывая горечи, наблюдал за ее действиями, она невольно потупилась.

– Тебе и в самом деле это совсем не нужно, – сказал он и пошел прочь, не оглядываясь…

Тихий голос Джона Гранта вырвал ее из воспоминаний. И Ленье почему-то показалось, что, пока она молча вспоминала и размышляла, он читал ее мысли.

– Ты расскажешь мне о моем отце? – спросил он, и его голос, по крайней мере в ее ушах, прозвучал как-то по-детски.

– А если расскажу, ты тогда скажешь мне, куда мы направляемся?

– Да, – кивнул он в знак согласия и улыбнулся. – Тогда скажу.

И она приступила к рассказу о Патрике Гранте, решив поведать его сыну все, что ей было известно о нем. Ей пришлось начать с кое-каких эпизодов из собственной жизни, ибо, как она догадалась по какой-то неведомой причине, юноше также было интересно услышать хоть что-нибудь о ней самой. То, что она решилась рассказать свою историю, было более приемлемым для них обоих, чем разговор, состоящий из вопросов и ответов, и, поскольку их лошади скакали рысью, а они сами при этом то приподнимались, то опускались в своих седлах, это задавало и соответствующий ритм повествованию – ритм, который действовал на них успокаивающе.

– Я тоже была воином, – начала она. – Я уверена, что тебя это удивляет. Подумать только – девушка на поле боя! Но это было моим… моим призванием. Думаю, именно так ты мог бы назвать это. Сколько себя помню, я всегда хорошо умела драться. У меня было три старших брата, и они, конечно же, во время своих игр частенько устраивали потасовки. Я принимала участие в их играх и, несмотря на то что была младше и ниже их ростом, вскоре нашла способы побеждать их, причем побеждать довольно легко. Поначалу их даже забавляло, что младшая сестра представляет собой довольно сильного для них противника и что им приходится воспринимать ее всерьез, когда она нападает на них с деревянным мечом или копьем и валит их на землю, но новизна подобной ситуации прошла быстрее, чем проходили синяки, поэтому со временем они попросту перестали включать меня в свои игры. Когда я пожаловалась матери, они сказали ей, что не хотят со мной играть, потому что боятся, что я могу пораниться. Однако мой отец, который, как я давно заметила, наблюдал за этими играми, знал правду. Во время наших детских баталий я никогда не злилась и не жаждала насилия, чего мои братья не понимали. А вот отец понимал. Это было просто… чем-то таким, что я могла делать, причем лучше, чем они, и лучше, чем кто-либо другой. Но именно это и не нравилось мальчишкам. Их задевал тот факт, что мне не нужно было тренироваться, чтобы добиться успеха, и что мне не требовалось долго раздумывать перед тем, как предпринять то или иное действие.

– А твой отец, – спросил Джон Грант, – он был воином?

Ленья замолчала, и Джон Грант тут же пожалел, что перебил ее.

– Мой отец был Жаком д’Арк, – после паузы сказала она, возвращаясь к своему рассказу. – Я была юной, когда мы покинули наш дом, и это правда, когда я говорю тебе, что я никогда не знала о нем столько, сколько мне хотелось бы знать. Я помню, что люди в деревне называли его сержантом и что он занимался в том числе и тем, что учил их оборонять наши дома, если возникнет такая необходимость. Для меня все это было очень давно, к тому же в течение многих лет я стремилась к тому, чтобы забыть, а не помнить свое прошлое. Лишь позже я узнала, что мой отец и в самом деле когда-то был воином, и очень даже неплохим – храбрым и верным. Еще до того, как я стала сражаться с англичанами, мой отец тоже сражался с ними, причем вместе с шотландцами. Мне даже кажется, что у моей родни такая судьба – сражаться плечом к плечу с твоими соотечественниками. Я знаю, что он участвовал в обороне Мелёна – окруженного крепостной стеной города на одном из островов на реке Сена. Там, конечно же, имелся французский гарнизон, но было также много шотландцев, выступивших не только против английского короля Генриха, но и против своего собственного – так называемого короля Якова из рода Стюартов. Этот Яков был не более чем марионеткой в руках Генриха и слушался его, как преданная собака. Шотландскими воинами командовал шотландский аристократ, которого звали Олбани. Они почитали связи, которые объединяли твой народ с моим, гораздо дольше, чем может прожить на белом свете любой soi-disant[23] король. Английский король Генрих, как и многие другие подобные ему люди, полагал, что Франция принадлежит ему, и он пересек пролив Ла-Манш со своими ордами, чтобы попытаться это доказать. Двадцать тысяч англичан осадили Мелён. Французских и шотландских воинов насчитывалось в этом городе менее одной тысячи, но они сумели продержаться в течение полугода, сражаясь и на стенах, и в туннелях, которые английские саперы прорыли под ними. Когда все закончилось – ну, то есть когда защитники уже не могли больше сражаться, а жители города были вынуждены питаться крысами, пожиравшими валяющихся на улицах мертвецов, – Генрих приказал посадить коменданта гарнизона в железную клетку и держать его в ней всю оставшуюся жизнь. Что касается твоих соотечественников, то большинство из них были схвачены и повешены на городских стенах в назидание всем остальным. Лишь немногим из них удалось выжить и вернуться к себе домой. Мой отец никогда не забывал их. Он всегда называл их своими друзьями после этих событий. Вот почему, решив, что мои… мои воинские способности следует проверить и развить, он повез меня к своим товарищам на твою родину. Кем я стала тогда… и что я представляю собой сейчас – это результат постижения мною не французского боевого искусства, а боевого искусства твоих земляков-шотландцев. Меня обучали те же шотландцы, которые когда-то сражались рядом с моим отцом. И когда я отправилась домой, чтобы выступить против английских захватчиков, многие из шотландцев поехали со мной и стали моими телохранителями. Для моего отца было очень важно, чтобы во время этой миссии меня сопровождали и охраняли именно такие люди. Они же находились рядом со мной и в тот момент, когда я поклялась нашему принцу, что добьюсь его восхождения на трон.

– Но зачем было возлагать такую тяжкую ношу на плечи девушки? – спросил Джон Грант. – Даже если ты умела хорошо сражаться – а в этом у меня нет никаких сомнений, – как ты, девушка, могла повлиять на ход той войны?

Она выдержала взгляд юноши, в котором читалось недоумение. Пристально глядя в его карие глаза с золотистыми крапинками, она вдруг почувствовала себя какой-то глупой – именно такое чувство возникало у нее всегда, когда она пыталась объяснить что-то такое, чего сама не могла толком понять.

– Мой отец привез меня в Шотландию, чтобы я попрактиковалась там в своем… моем искусстве, – сказала она. – Это является очевидным.

– А дальше?.. – спросил он. – Я знаю, что тебе нужно рассказать мне что-то еще.

– Но он также хотел… или, лучше сказать, нуждался в соответствующих заверениях и подтверждениях со стороны тех людей, которым он привык доверять больше, чем кому-либо другому.

– Подтверждениях чего?

Джон Грант вдруг почувствовал «толчок» – не со стороны какого-то человека, которого он пока еще не видел, а со стороны Леньи. Он отпрянул от нее, и ее глаза широко раскрылись, когда она заметила, что он дернулся в сторону, как будто на него напал какой-то невидимый враг. Она протянула к нему руку, но он жестом показал, что не следует беспокоиться.

– Ничего страшного, – сказал он. – Я думаю, нам, пожалуй, следовало бы поискать себе какой-нибудь еды. Мне нужно отдохнуть и чего-нибудь поесть – только и всего.

Поерзав в седле, Джон Грант глубоко вздохнул, стараясь собраться с мыслями.

– Итак, что твой отец хотел выяснить? В каких подтверждениях он нуждался? – снова спросил юноша.

– Что я не была сумасшедшей, – ответила она.

Он ничего не сказал, а просто поднял брови.

Она сделала глубокий вдох, словно пыталась вдохнуть в себя решимость не утаить от него правду, к каким бы последствиям это ни привело.

– Я сражаюсь так, как я сражаюсь… и побеждаю так, как я побеждаю… потому что я сражаюсь по воле Божьей.

Она посмотрела на него и увидела, что его взгляд обращен не на нее, а вдаль, в сторону линии горизонта и холмов.

Джон Грант задумался над ее словами и в своих размышлениях обратил внимание на гул мира, вращающегося вокруг своей оси, словно гигантская юла. Он сконцентрировался на ощущении полета планеты в темном вакууме. Он снова ощутил «толчок» – на сей раз со стороны этой женщины, которая родила его на белый свет и затем отвернулась от него.

Она не могла знать – а он решил, что пока не будет ей рассказывать (если вообще когда-нибудь расскажет), – про такое необыкновенное явление своей жизни, как «толчки». Она не могла знать этого, но тем не менее поведала свою правду как раз тому, кто понимает, каково это – знать что-то такое, чего никто больше не знает, и слышать что-то такое, чего больше никто не слышит.

Он посмотрел на нее и кивнул.

Она не поняла, что означает этот кивок, и не успела дать ему оценку, потому что Джон Грант задал очередной вопрос.

– Если ты подчиняешься воле Божьей, то что же тогда тебе было нужно от моего отца? – спросил он.

Она почувствовала, как годы замелькали перед ее глазами, словно страницы книги, оставленной открытой и перелистываемой теперь ветром.

Она собралась было что-то сказать, но не успела произнести даже слова, потому что черный мерин, привязанный длинными веревками к седлу лошади Джона Гранта, громко заржал от пронзившей его боли, встал на дыбы и тяжело завалился набок.

Встревоженное ржание мерина вызвало панику у лошади Джона Гранта, которая встала на дыбы и едва не сбросила наездника. Однако Джон Грант успел отреагировать, поднявшись в стременах, и чудом не опрокинулся назад и не шлепнулся на землю. Справившись с лошадью и заставив ее успокоиться, он подъехал к упавшему мерину. Тот пытался подняться, но у него ничего не получалось. В следующее мгновение Джон Грант понял почему: из правой задней ноги животного торчало древко стрелы.

Учитывая опасность ситуации, Джон Грант действовал быстро и ловко, однако его спутница оказалась проворнее. Выхватив из-за пояса нож Ангуса Армстронга – тот самый, с помощью которого она заставила лежать молча сэра Роберта Джардина, – она направила свою лошадь к лежавшему мерину и, приблизившись к раненому животному, разрезала длинную веревку, которой тот был привязан к седлу Джона Гранта.

– Скачи! – крикнула она и с размаху ударила свою лошадь ладонью по крестцу. Когда они пустили своих лошадей галопом, Джон Грант оглянулся, отчаянно пытаясь увидеть того, кто на них напал. Он был уверен, что это Армстронг, и в его груди вспыхнул гнев.

– Я не вижу его! – крикнул он.

– Просто скачи! – крикнула она в ответ.

Джон Грант ощутил удар в правую ступню и, посмотрев вниз, увидел вторую стрелу, торчащую из каблука его сапога. Ее наконечник, впившийся в деревянную часть каблука, не причинил ему никакого вреда.

– Что-то он сегодня не меткий! – крикнул он Ленье. – Я раньше никогда не слышал, чтобы этот ублюдок промахнулся хотя бы раз, не говоря уже про два раза.

– Скачи, скачи, – ответила Ленья. – Я подозреваю, что мои прощальные подарки как-то повлияли на его способности.

– Жаль, что ты не довела дело до конца, – сказал юноша, наклонившись вперед. Стараясь держать голову пониже, он правой рукой дотянулся до торчавшей из каблука стрелы и отломал древко, оставив лишь ее наконечник. – Твоя жалость по отношению к нашим врагам приведет нас к погибели.

Ленья, ничего не сказав, лишь поморщилась. Она понимала, что Джон Грант, возможно, прав, и обругала себя за свое решение оставить того лучника в живых. Впрочем, уже в следующее мгновение Ленья вспомнила про ангела, которого видела на скалистой вершине холма, и устыдилась возникших у нее сомнений.

Тем временем Джон Грант, то и дело оглядываясь, наконец-таки заметил, где находятся те, кто на них напал. Их было четверо, и они расположились возле огромного гранитного валуна с подветренной стороны холма, мимо которого он и Ленья проскакали несколько минут назад. Трое из них сидели на лошадях, а один стоял рядом с ними, но, похоже, тоже собирался сесть в седло. Они с Леньей находились уже на пределе дальности стрельбы из лука, но это смертоносное оружие было видно весьма отчетливо: оно висело на спине того, кто направлялся сейчас к своей лошади.

Джон Грант и Ленья скакали во весь опор по короткому участку ровной местности, пока дорога не пошла вверх по крутому склону холма. Джон Грант опасался, что они скоро снова могут оказаться в пределах видимости для стрельбы, и понукал свою лошадь двигаться как можно быстрее. При этом он то и дело призывал Ленью подгонять и ее лошадь тоже. Она, однако, не нуждалась в таких призывах ни от него, ни от кого-либо другого.

Местность снова стала ровной, и они смогли увеличить скорость. Крутой подъем, виднеющийся впереди, мог оказаться для их лошадей уж слишком тяжелым препятствием, а потому они повернули вправо и, обогнув холм по периметру, заехали в узкую расселину между двумя холмами.

Чувствуя облегчение, оттого что оказались сейчас вне зоны прямой видимости Армстронга, они затем поскакали галопом, чтобы увеличить расстояние между ними и их преследователями, и одновременно обдумывая, каким образом можно совсем оторваться от них или же хотя бы спрятаться в надежном укрытии. Они ехали по очень узкой долине, которая все время изгибалась и петляла, пока вдруг не увидели перед собой почти вертикальную скалу, полностью преградившую им путь.

– Нет! – в отчаянии крикнул Джон Грант, поворачивая свою лошадь то в одну сторону, то в другую и выискивая какую-нибудь подходящую для них тропу. Склоны, огибавшие долину слева и справа, тоже были очень крутыми, а повернуть назад означало бы направиться прямехонько к Армстронгу и его спутникам.

– Это тупик, – сказала Ленья.

Джон Грант, не проронив ни слова в ответ, спрыгнул с лошади и побежал к преградившей им путь скале. Присев на корточки, он со смешанным чувством надежды и ужаса увидел, что почти на уровне земли в скале есть дыра шириной немногим больше ширины его плеч. Поначалу она показалась ему больше похожей на нору какого-то животного, чем на отверстие, через которое может пролезть человек, но юноша все же лег на землю и стал всматриваться в ее темную глубину.

– Что ты делаешь? – крикнула Ленья. – У нас нет на это времени.

Однако он проигнорировал ее реплику и засунул голову в отверстие. Стараясь не думать о том, в каком опасном положении они сейчас оказались, он сделал глубокий вдох и принюхался. Воздух в отверстии был свежий. В следующее мгновение он ощутил на своем лице легкий ветерок. Дуновение было еле заметным, но Джон Грант не сомневался в своих ощущениях. Где-то в глубине свежий воздух нашел путь, по которому добрался до него, и если это в самом деле так, то, возможно, и они с Леньей смогут воспользоваться этим путем.

Ленья, потеряв терпение, соскочила с седла и присела на корточки позади него. Посмотрев, куда он засунул голову, она наконец увидела это отверстие в скале.

– Это несерьезно, – сказала она, догадавшись о его задумке и придя от нее едва ли не в ужас.

– Поверь мне, – произнес Джон Грант, обернувшись к ней. Он протянул руку и положил ладонь на плечо женщины. – Ты должна мне верить. У нас нет времени. Совсем нет.

– Ну как тебе вообще пришло в голову пытаться лезть в эту… эту дыру? – крикнула она. – Пролезть в нее не так-то просто даже собаке!

– В том-то и дело, – ответил Джон Грант. – Они не полезут в нее вслед за нами. У них не хватит смелости.

Она сделала глубокий вдох и затем шумно, почти со свистом выдохнула.

– Но ты же не знаешь, куда этот лаз ведет, – настаивала на своем Ленья. – Он, возможно, вообще никуда не ведет.

Юноша покачал головой.

– Я чувствую свежий воздух, – сказал он. – Это не просто отверстие – это туннель, по которому можно куда-то пролезть. Я в этом уверен. Из него дует ветер. Он дует откуда-то… с другой стороны.

– Уж лучше я вступлю с ними в схватку, – упрямо заявила Ленья. Опустившись затем на колени, она заглянула в отверстие, но не увидела в его глубине ничего, кроме темноты.

– Нам нельзя вступать с ними в схватку в подобных условиях, – возразил Джон Грант. – Мы не сумеем здесь друг друга защитить. Армстронг пристрелит меня из лука, а потом увезет тебя. Увезет к Джардину.

Она на пару мгновений опустила подбородок себе на грудь, а затем посмотрела ему прямо в глаза. Она знала, что он прав.

– Да будет так, – сказала она.

Он кивнул ей и, отвернувшись от нее, полез в узкое отверстие. Увидев, какие усилия требуются даже для того, чтобы забраться в это отверстие, она почувствовала внутри себя неприятный холодок.

Как только Джон Грант заполз в отверстие по пояс, ему самому показалось, что его затея – не более чем безумие, и его охватил страх. Однако что-то подсказывало ему, что уже слишком поздно паниковать и что для паники в сложившейся ситуации нет места. Единственная их надежда на спасение заключалась в этом узком отверстии, которое в древние времена либо пробила вода, либо оно возникло в результате смещения пластов земли.

Кроме того, в глубине души он верил, что это отверстие в скале куда-то выведет их, пусть даже им придется изрядно помучиться, прежде чем они пролезут по всему туннелю. Он прикоснулся к каменной стенке отверстия и ощутил едва уловимую вибрацию, вызываемую вращением мира. Темнота спрячет их обоих и убережет их. Армстронг и его люди не решатся полезть в это отверстие вслед за ними. Этот охотник всего лишь наслаждался процессом преследования, тогда как они боролись за свою свободу и даже жизнь. У Армстронга имелись различные варианты и время, а у них ни других вариантов, ни времени сейчас уже не было.

Решившись на нечто невообразимое, они вызовут у своих врагов замешательство. Они исчезнут, как бы переместившись в какой-то другой мир.

Стараясь дышать неглубоко – словно бы пытаясь сократить свои собственные размеры до минимума, – Джон Грант полез еще глубже, изо всех сил концентрируясь на потоке воздуха, движущегося ему навстречу и подбадривающего его. Он мысленно цеплялся за этот поток, как за веревку. Он позволил легкому ветерку приобрести в его воображении форму и цвет и увидел, как воздух течет по направлению к нему и мимо него, принося с собой надежду на завершение их борьбы и на вознаграждение за их смелость…

Только когда он полностью исчез в отверстии – то есть когда его как бы поглотили земля и темнота, – Ленья обернулась и в последний раз посмотрела на лошадей. Те невозмутимо щипали жесткую траву и даже не подозревали об опасности, угрожающей их недавним всадникам. Она подошла к серой кобыле и потрепала ее по холке, с удовольствием вдыхая исходящий от нее теплый и такой знакомый запах, а затем опустилась на колени перед отверстием. Ей пришлось лечь на живот, чтобы пролезть в это отверстие. Она услышала, как где-то впереди, в полной темноте, ползет и ругается себе под нос ее спутник. Ее сердце встревоженно заколотилось, и она, выдохнув, полезла в жуткое узкое отверстие.

В промежутках между своими собственными движениями Джон Грант стал прислушиваться к тому, как позади его, тяжело дыша и стараясь за что-то цепляться, ползет Ленья. Ему пришло в голову, что если сдерживаемый ужас способен производить какие-то звуки, то тогда это звуки скребущих в темноте рук и ног.

Напряженность ситуации угрожала вызвать у него панику – ему то и дело казалось, что он вот-вот почувствует каменную стену не только слева и справа, но и прямо перед собой. Существовала реальная вероятность того, что поток воздуха, ставший для них единственной надеждой на спасение, попадал сюда через какое-нибудь маленькое отверстие, пролезть через которое человеку попросту невозможно. Могло получиться так, что они окажутся в ловушке, как какие-нибудь крысы. В этом случае им придется признать, они ползут к своей собственной могиле. Панический страх едва не завладел им, сделав его врагом собственное тело. Ему вдруг показалось, что он раздувается, заполняя все пространство вокруг себя и застревая, как пробка в горлышке бутылки. Он почувствовал, как его грудь расширяется, когда он пытается сделать очень глубокий вдох. В какой-то момент Джон Грант все-таки сумел взять себя в руки и, снова сосредоточившись на потоке воздуха, стал мысленно повторять, что поток этот постепенно усиливается.

Он заставил себя доверять своим инстинктам и всецело сконцентрироваться на своих движениях. Этот туннель в скале время от времени менял направление, иногда начиная подниматься вверх, иногда – опускаться вниз. В отчаянном стремлении держать под контролем свое психическое состояние, Джон Грант попытался представить себе форму этого туннеля и даже стал молиться о том, чтобы он расширился в какую-нибудь тускло освещенную пещеру, в которой они смогли бы осмотреться по сторонам, взглянуть друг на друга и тем самым напомнить себе, что они все еще существуют в этом мире. Однако никаких пещер на его пути не оказалось. Время от времени Джон Грант вынужден был ползти на боку и даже на спине, чтобы как-то продвигаться вперед.

Ползти лицом вверх, иногда случайно чиркая при этом носом об потолок туннеля, было хуже всего. Ощущение, что весь мир навалился на него сверху, едва не заставляло его думать о том, что они с Леньей обречены, и тогда он с еще большим рвением начинал отталкиваться пятками от выступов в стенках туннеля, пока не оказывался в более широком его участке, позволяющем ему снова перевернуться на живот.

К счастью, время от времени попадались еще более широкие участки, где можно было запросто изменить положение тела и вообще почувствовать себя более свободно, но затем туннель неизменно суживался снова, и Джон Грант приходил в ужас, когда одновременно и с боков, и снизу, и сверху его одежда чиркала по стенкам туннеля. Джону Гранту казалось, что каменная масса, нависшая над ним, движется, пытаясь раздавить его, словно подошва гигантского башмака. Почти полная безнадежность ситуации, в которой оказались они с Леньей, снова и снова угрожала сломить его дух. Впрочем, его физическое состояние было ничем не лучше состояния его духа: он очень устал, в висках ломило, язык набух, во рту ощущалась сухость. Услышав, как Ленья, ползущая позади него, издала какой-то звук, похожий на всхлипывание, он остановился и позвал ее по имени, радуясь тому, что у него появилась возможность хоть как-то отвлечься.

– Продолжай ползти вперед, – сказала она.

Ее голос был приглушенным, как будто доносился откуда-то издалека. Вскоре он почувствовал, как ее голова ткнулась в подошвы его сапог, и услышал, как она охнула. Ее близость к нему в пространстве подействовала на него удручающе: он живо представил себе, как они оказались в тупике и стали пытаться выкарабкаться из него, пихая друг друга и уже задыхаясь от нехватки воздуха…

– Продолжай ползти вперед, – снова сказала она.

В ее голосе прозвучала бульшая настойчивость, чем раньше, и он продвинулся вперед, чтобы высвободить место для нее. И тут это произошло. Пытаясь отталкиваться от стенок туннеля ногами, чтобы перемещаться вперед, он вдруг почувствовал, что его плечи сдавило с обеих сторон. Туннель сузился еще больше, и он, Джон Грант, в нем застрял. Он попытался отползти назад за счет силы рук, но у него ничего не получилось. Да, он застрял и не мог сдвинуться ни вперед, ни назад. Не желая верить в это и пыхтя от натуги, юноша сделал несколько резких движений вперед и назад – безрезультатно. Ему показалось, что весь мир сжался до такой степени, что от него остался только вот этот малюсенький кусочек пространства. Время стало течь мучительно долго: секунды превратились в вечность. Он вскрикнул и замер.

– Джон, – позвала Ленья.

Она впервые назвала его по имени. Ему показалось, что ее слова донеслись до него откуда-то издалека.

– Джон, – снова позвала она. – Поговори со мной.

Он отчаянно пытался взять себя в руки. Его самообладание трепыхалось и угасало, как пламя свечи, умирающее в ночной темноте.

– Назови мое имя, – попросила она.

Ее слова доносились до него, словно сквозь воду.

– Ленья, – сказал он.

– Нет, Джон Грант, назови мое настоящее имя.

Его лицо уперлось в каменный пол туннеля. У него возникло такое ощущение, как будто он тонет.

– Жанна, – произнес он и почувствовал, что пламя встрепенулось и засветило ярче – так, словно на него подул легкий ветерок.

– Я верю тебе, Джон, – сказала она. – Я верю в то, что благодаря тебе мы выкарабкаемся отсюда.

Он вслушивался в ее голос и звуки своего собственного дыхания. Почувствовав, что женщина прикоснулась ладонями к его лодыжкам, он дернул ногами, но она крепко ухватилась за него. И тут вдруг – с такой силой, какой он от нее не ожидал, – она потянула его назад. Ей удалось оттащить его не более чем на дюйм, но этого оказалось вполне достаточно. Его плечи высвободились, и он смог согнуть руки и изменить положение тела.

– Продолжай ползти вперед, Джон, – сказала она.

Он сделал глубокий вдох и попытался ухватиться кончиками пальцев за выступы в стенках туннеля. У него это получилось, и он, слегка подергав ногами, продвинулся немножечко вперед. Сделав еще один вдох, он снова подергал ногами, и снова… С безграничным облегчением он почувствовал, что его плечи при таком положении тела относительно стенок туннеля не уперлись в них и не застряли, а значит, он смог преодолеть узкое место туннеля. Воспрянув духом, он пополз вперед, энергично работая руками и ногами, пока его талия, колени и ступни не прошли через узкое место туннеля, в котором он едва не застрял.

При этом он сильно вспотел. Соленый пот заливал глаза, вызывая жжение, но он продолжал двигаться по туннелю, решив уже больше не останавливаться. А еще ему стало очень жарко. Несмотря на поток прохладного воздуха, движущийся навстречу ему, у него возникло ощущение, что он находится внутри какого-то существа и что это существо проглотило его живьем. Чтобы не впасть в панику и не закричать от страха, юноша начал считать свои движения, тем самым измеряя свой путь вперед. Счет перевалил уже за сто, когда он вдруг почувствовал, что в туннеле стало просторнее. Если раньше его бока чиркали по стенам туннеля, а спина – по его потолку (к тому же ему казалось, что и пол туннеля неприятно давит на него снизу), то теперь слева и справа от него появилось довольно много свободного пространства. В результате он испытал неожиданное ощущение свободы и ему захотелось радостно рассмеяться.

То, что было узким туннелем, стало невысокой, но широкой полостью, и, разведя руки в стороны, он не смог достать пальцами до каменных стенок. Потолок был все еще низким, однако слева и справа от него стало очень просторно, и он почувствовал облегчение и снова обрел надежду. В то же время он старался быть настороже и не очень-то поддаваться новым эмоциям, ибо опасался, как бы эйфория не стала причиной для совершения роковых ошибок. Поэтому Джон Грант велел себе успокоиться и неторопливо поразмыслить. Поток встречного воздуха заметно усилился, и он стал дышать глубже, наслаждаясь прохладой и надеждой, которую давал ему этот поток.

Усиление воздушного потока было косвенным подтверждением того, что он был прав и что им с Леньей удастся спастись. От переполнившей его радости он улыбнулся и с облегчением вздохнул. И тут он услышал прерывистое дыхание Леньи, появившейся в расширенной части туннеля.

– Не отставай от меня, – сказал он. – Держись поближе ко мне.

Она ничего не ответила, но он обратил внимание на то, что ее дыхание стало менее напряженным.

Пол туннеля стал подниматься под небольшим углом вверх, и Джон Грант пополз вперед, хватаясь за выступы пола руками и еще сильнее, чем раньше, отталкиваясь от этих выступов носками своих сапог. Только когда туннель стал строго горизонтальным, Джон Грант вдруг осознал, что его веки плотно сомкнуты.

Открыв глаза, юноша испытал невероятный восторг – он увидел тыльную часть своих ладоней! Хотя видно было очень плохо – как ночью при самых первых проблесках рассвета, – наличие даже такого скудного освещения наполнило его радостью, и он удвоил свои усилия. Пол туннеля вдруг резко пошел вниз, и он увидел впереди треугольник золотистого дневного света. Начав ползти с еще большим рвением, он крикнул Ленье:

– Ты видишь? Впереди свет!

– Продолжай ползти вперед, – только и сказала она.

Внезапно он осознал, что эти ее слова на протяжении всего времени, пока они продвигались по туннелю, были своего рода заклинанием, позволяющим ей сосредоточиваться на своих усилиях и не терять присутствия духа.

Туннель снова сузился, но зато потолок его стал выше, и благодаря тому, что свободное пространство над ним увеличилось, Джон Грант смог подняться на колени. Вскоре треугольник света заполнился яркой голубизной неба, и Джон Грант, облегченно вздохнув, пополз к нему.

Он подобрался к выходу из туннеля на коленях, словно кающийся грешник, и оказался на выступе почти отвесной скалы, возвышающейся над широким ущельем, по которому далеко внизу течет широкая коричневая река. Расположившись на этом выступе, он стал чем-то похож на еще не умеющего летать птенца, сидящего в гнезде. Юноша сделал глубокий вдох, радуясь солнечному свету и безграничному свободному пространству. Задрав голову и посмотрев вверх, он увидел довольно гладкую скалу и понял, что забраться на ее вершину попросту невозможно. Выступ, на котором он сидел, по своей ширине был не больше его роста. Услышав, как позади него ползет Ленья, он повернулся к ней и сказал:

– Осторожно.

Она вылезла из туннеля на выступ скалы и сделала то же самое, что только что сделал он, – посмотрела сначала вниз, на реку, а затем вверх. После этого она отодвинулась назад и прислонилась спиной к скалистой стене рядом с отверстием. Джон Грант сидел молча. В его голове появился какой-то тихий рычащий звук, похожий на шум течения горной реки. Он смежил веки и стал глубоко дышать, мысленно благодаря небеса и радуясь тому, что вокруг него теперь так много свободного пространства.

Прошло некоторое время, прежде чем он почувствовал, что может открыть глаза. Усевшись поудобнее, он стал разглядывать противоположную стену каньона.

– Почему ты делаешь это? – спросила она. – Почему ты приехал сюда и стал меня разыскивать?

Он продолжал смотреть на скалистую стену, а точнее, на какие-то растения и маленькие деревья, которые, цепляясь за ее поверхность, создают жизнь там, где почти ничего нет, кроме камня.

– Я потерял слишком много близких людей, – ответил он.

– Мы едва не потеряли здесь еще двоих, – усмехнувшись, заметила она.

Он засмеялся, но это был горький смех.

– Я знал, что мы сможем выбраться на эту сторону скалы, – после паузы произнес он. – И я был прав, не так ли?

– Тебя можно счесть храбрецом уже за то, что ты попытался это сделать, – похвалила она его и добавила: – Вряд ли я решилась бы пойти на такое, если бы была одна.

– Как выяснилось, я тоже не сумел бы сделать это один.

Она увидела, что он стал играть с кольцом на своем пальце, медленно поворачивая его то в одну сторону, то в другую.

– Но если бы ты не приехал сюда и не стал бы искать меня, ты никогда бы не оказался в этом месте. – Она вздохнула, вспомнив, с каким трудом они преодолели этот путь.

Он кивнул.

– Знаешь, мне нужно помнить о том, что кое-кто из тех людей, с кем я был близок и кого я помню, не были мне родными, – сказал он.

– Они любили тебя. Они отдали свои жизни ради тебя.

– Их жизни у них забрали, а это не одно и то же.

– Почему ты приехал сюда и стал искать меня? – снова спросила она.

– А разве я мог поступить иначе?

Она покраснела и прикоснулась к своему разгоряченному лицу.

– Мы чужие друг для друга, – глухо произнесла она.

– Я тоже проводил свою жизнь с чужими для меня людьми, – сказал он. – Я любил Джесси Грант. Я любил Бадра Хасана. Но они не были моими родными людьми.

– Говорить так – неучтиво, – с укоризной в голосе произнесла она. – Они не были обязаны любить тебя. Но они осознанно любили тебя, а это еще более ценный дар.

Он пристально посмотрел на нее, и, когда их взгляды встретились, она увидела в его глазах вопрос.

– Ты все еще не рассказала мне о моем отце, – напомнил он. – О Патрике Гранте.

– Ты говорил, что он спас жизнь Бадру Хасану.

Юноша кивнул.

– Ну так вот, перед этим он спас жизнь мне.

– Расскажи об этом, – попросил Джон Грант.

– Сначала скажи мне, куда ты направляешься, – потребовала она.

Его плечи опустились, и он с унылым видом произнес:

– Мне нужно рассчитаться с кое-какими долгами. В Константинополе… живет одна девушка.

– Ты ее любишь? – спросила Ленья.

Задавая этот вопрос, она испытала довольно неприятное ощущение – как будто внутри нее то скручивался, то раскручивался хвост змеи.

– Люблю ее? Да я с ней даже не знаком!

– Тогда кто она?

– Она – его дочь, – сказал он. – Дочь Бадра Хасана. Ее мать звали Изабелла. Он попросил меня найти ее. И позаботиться о ней.

– Чтобы добраться отсюда до Константинополя, нужно проехать аж половину мира, – заметила Ленья. – Каким образом ты собираешься туда попасть? У тебя теперь нет даже лошади.

– Я путешествую налегке. Мне нужно всего лишь добраться вдоль этой реки до моря и затем найти в каком-нибудь порту судно, которое направляется на Восток и капитану которого нужен еще один матрос.

Юноша посмотрел ей в глаза, но по тому выражению, которое он в них увидел, он не смог понять, как она отнеслась к его словам.

– Я рассказал тебе о том, куда я направляюсь, – сказал он. – Теперь ты должна рассказать мне о моем… моем отце.

Не проронив ни слова в ответ, Ленья встала, сделала шаг вперед и прыгнула в пропасть. Джон Грант, охнув, вскочил в надежде удержать ее. При этом едва не потерял равновесия и сам не рухнул в пропасть. Устояв на ногах, он тяжело опустился на корточки. К тому моменту, когда он это сделал, до него донесся всплеск, и юноша, склонившись над пропастью, увидел появившуюся на поверхности воды голову. Ленья посмотрела на Джона Гранта, сидящего на каменном выступе, подняла обе руки из воды и поманила его к себе.

– Я следовала за тобой! – крикнула она, и ее голос эхом отразился от стен каньона.

Он встал и посмотрел вниз, на текущую воду.

– А теперь ты последуй за мной, и я расскажу тебе то, что ты хочешь знать!

Река уже отнесла ее немного в сторону, и произнесенные ею слова были заглушены шумом бурного течения. Однако Джон Грант все-таки услышал их.

Он сделал три шага назад – пока не почувствовал каменную стену позади себя, – а затем бросился вперед и прыгнул в пустоту.

Ленья посмотрела вверх в тот момент, когда он оторвался от каменного выступа, и на один миг, перед тем, как началось падение, ей показалось, что он застыл в воздухе, – как насекомое в пузырьке воздуха внутри куска янтаря. Эта картинка останется в ее памяти до конца ее дней: юноша, парящий в пространстве между небом и землей.

Но чаще всего она будет вспоминать о том, как он всецело отдался ощущению полета, который длился лишь пару мгновений, пока тело летит еще не вертикально вниз, а почти горизонтально. Его голова была откинута назад, и он смотрел не вниз, в мрачную глубину, а вверх, в бесконечность.

Его руки были разведены в стороны, и поэтому он чем-то напоминал распятого Христа, охваченного экстазом агонии… Эта пара мгновений промелькнула, и Джон Грант полетел вертикально вниз.

Часть третья

Осада

26

Константинополь, 1453 год

– Расскажи мне об этом толстом турке и о том, как он утопил того несчастного младенца.

– Это был не младенец. Ему было два года от роду. Этот маленький черноволосый мальчик уже умел ходить и говорить.

– Почти два года от роду – так ты мне всегда говорил. Для меня это все еще младенец.

Она устроилась рядом с ним на постели и, затаив дыхание, словно ребенок в ожидании сказки, приготовилась слушать.

И он начал рассказывать… Начал так, как начинал всегда:

– Что-то из этого наверняка является правдой, а что-то вполне может быть и вымыслом, но это все, что мне известно…

Его пальцы стали проворно двигаться в темноте – и какой-то черный силуэт замельтешил по голубому небу, нарисованному на потолке над их головами. Тень, изображающая данный персонаж, могла показаться комической: необычайно толстая, с тыквообразной головой и с огромным тюрбаном на ней.

Слушательница зашипела при виде злодея и придвинулась поближе к рассказчику.

Имея в своем распоряжении лишь бумажные фигурки, собственные ловкие руки и прямоугольные металлические и стеклянные зеркала, он стал талантливым иллюзионистом. Его персонажи-тени появлялись и исчезали, танцевали и сражались, летали и бегали. В темноте комнаты его искалеченное тело не было преградой для этого искусства, и в течение всего времени, пока фигурки двигались и жили, подчиняясь исключительно его воле, он был своего рода маленьким богом, полновластным повелителем создаваемых им теней. Эта комната стала для них их собственным миром – миром, разделенным на свет и тьму, на реальные формы и тени.

– Али-бей, мужчина средних лет, был лидером для людей, которые находились рядом с ним. На своей родине он был бы тем, кто распоряжается и подчиняет окружающих своей воле. Однако теперь он редко испытывал чувство собственного превосходства. Он утрачивал его так же неумолимо, как его лысеющий череп постепенно терял волосы в тех количествах, которые не могли не вызывать тревоги. Чувство собственного достоинства покидало этого человека подобно тому, как сползает мертвая кожа со змеи.

Фигурка Али-бея тут же была заменена на тень змеи, сбрасывающей кожу и становящейся еще длиннее и толще.

Слушательница зарылась чуть поглубже в постельное белье, убаюканная знакомыми словами и едва не загипнотизированная взаимодействием его голоса, света и тьмы. Звуки города вокруг них казались доносящимися откуда-то издалека и не имеющими никакого значения по сравнению с тем, что происходило здесь, в пахнущем жасмином полумраке его спальни.

– Прожив уже явно больше половины своей жизни, Али-бей чувствовал, что она не удалась. Являясь сыном вождей, он когда-то уверовал в то, что ему суждено прославиться.

Тень толстяка Али-бея взлетела ввысь, вдруг приняв уродливые формы и повиснув над толпой из малюсеньких фигурок.

– В его любимом сне он парил над своими соотечественниками, и им приходилось задирать голову, чтобы его увидеть.

Слушательница приложила руки в виде чашки ко рту и презрительно шикнула.

– Здесь же, среди великолепия дворца в Эдирне, стремительно шагая мимо элегантных внутренних дворов и квадратных площадок, он был всего лишь одним из слуг султана.

Толстый силуэт Али-бея неожиданно трансформировался в силуэт молодого человека, стройного и сильного, а тени менее значительных людей упали к его ногам.

– В своей молодости он прославился как борец, и его сила и проворство еще не совсем покинули его. Даже будучи теперь толстым, как свинья, он двигался с грациозностью женщины. Однако если раньше плечи были самой широкой частью его тела, то теперь окружность его талии превысила по своей длине окружность груди.

Слушательница должным образом освистала покидающего сцену молодого борца, растолстевшее подобие которого осталось на сцене и проводило его взглядом.

– Наконец он подошел к двойным дверям гарема.

Пара дверей-теней раскрылась, и в них появилась фигура, в которой чувствовалось напыщенное самолюбие.

– Неожиданно путь толстяку преградил евнух по имени Кадир. «Что тебе нужно здесь, Али-бей?» – спросил евнух.

Голос у евнуха получился очень высоким, почти визгливым. Его тень была такой же толстой, как и тень Али-бея, но при этом мускулистой и с бритой головой – гладкой, как яйцо. Его фигура на мгновение увеличилась в размерах, тогда как фигура Али-бея переместилась куда-то в сторону.

– Али-бей еще даже не успел пройти через дверь, а тон голоса евнуха уже был раздраженным. Какая здесь, в помещениях, предназначенных для женщин, будет атмосфера, когда он закончит то, ради чего он сюда пришел? Кадир, в обязанности которого входило следить за всем, что происходит в гареме, произнес имя Али-бея как какое-то оскорбление. Евнух был настоящим верзилой – на полголовы выше Али-бея. Он медленно сложил руки на своей груди.

«Тук-тук-тук» – стук ногтя о деревянную раму кровати изобразил шаги Кадира по выложенному плиткой полу.

Тени слились воедино – слились как-то забавно, – а затем разошлись: Али-бей оттолкнул Кадира и пошел дальше.

– Вместо того чтобы что-то ответить, Али-бей прибег к еще не полностью утраченным им навыкам борца, которым он когда-то был, и, схватив своего противника, отбросил его в сторону. Кадир хотя и был евнухом, но пользовался уважением на протяжении половины своей жизни, и здесь, на подконтрольной ему территории, подобная наглость была просто невообразимой. Толстяк тем не менее уже прошел мимо него и стал заглядывать в дверные проемы и коридоры, ведущие во всех направлениях. Он вдруг повернулся к евнуху. «Где Маленький Ахмет?» – спросил он, тяжело дыша после недавней схватки. «Тебе здесь нечего делать, Али-бей», – ответил евнух. Его гнев нарастал, и он был готов снова броситься на толстяка. «Мне позвать стражников, чтобы они выволокли тебя отсюда на твоем толстом животе?» – не унимался евнух. «Я здесь по поручению султана, – заявил Али-бей. – Мать мальчика находится в тронном зале, ее привели туда по приказу Его Величества, и он отправил меня забрать этого ребенка. Где Маленький Ахмет?» – спросил он в последний раз. Кадир улыбнулся. Заявление о том, что Мехмед якобы отправил этого мужчину – да и любого другого мужчину – забрать ребенка из гарема, было попросту смехотворным. Однако что-то в настырности Али-бея заставило евнуха насторожиться.

Тени слились воедино во второй раз, и вспышка света, созданная с помощью резкого движения запястья иллюзиониста, изобразила то, как сверкнула сталь.

– Когда Кадир встал в позу, которая, как он полагал, изображала неторопливое раздумье, Али-бей быстро шагнул вперед и ударил евнуха чуть ниже грудной клетки. Евнух, отброшенный ударом, едва удержался на ногах. Он поднял руку, чтобы потереть ушибленное место, и почувствовал там какую-то влагу. Посмотрев вниз, он удивился – всего лишь удивился тому, что его рука оказалась вымазанной в крови. Он вскинул голову и посмотрел на Али-бея. И только в этот момент он увидел поблескивающий клинок, который, мелькнув, словно проворная рыбка, исчез в мокрых от пота складках одежды толстяка. Кадиру, конечно, захотелось очень многое сказать Али-бею. Но его рот только открылся и закрылся, причем дважды. «Как у рыбы», – подумал он.

Теперь тень евнуха стояла одна на фоне нарисованного неба, а солнце, луна и звезды перемещались над его головой.

– Он вдруг, причем впервые за долгие годы, вспомнил, как стоял закопанный по самый подбородок под палящим солнцем после того, как священники схватили его и отрезали его член, похожий на маленького морского конька, и его яички, похожие на высушенные плоды. Мучительная агония, которую он испытал, когда в рану была вставлена бамбуковая палочка, уже давно осталась позади, но тепло, исходящее от раскаленного песка, в который его закопали по самую шею, накатывался на него подобно жару из печи пекаря. Кадир, главный евнух и доверенное лицо султанов и их жен, мысленно вернувшийся в то время, когда ему было восемь лет от роду, умер еще до того, как упал на пол, сильно ударившись лицом.

Движущаяся тень, изображающая падение евнуха, была одновременно и трагичной, и грациозной. Аудитория рассказчика – аудитория, состоящая всего из одного человека, – ахнула. Девушка закрыла лицо руками – она всегда так делала в этот момент повествования.

Фигурки-тени не использовались при рассказе об убийстве маленького мальчика – звучали только тихие слова, и показывалось небо с облаками, птицами и безжалостным солнцем в его центре. Приглушенный шум, доносящийся из-за окна – крики торговцев на рынке, стук подкованных копыт на выложенных булыжником улочках, голоса прохожих, – мог восприниматься как горестные стенания и вопли плакальщиков.

– В конце наступил момент, когда – пусть даже ненадолго – тишина и спокойствие сменили неистовство борьбы. Все ощущения исчезли, и Маленький Ахмет как бы завис в тишине и теперь парил в ней. Толстяк ушел, и к Маленькому Ахмету уже никто не прикасался и не заталкивал его под воду. Он плавал на поверхности с разведенными ногами и руками. Он лежал в воде лицом вниз, и его волосы были похожи на отростки какого-то водного растения. Когда он дергался и отбивался, его веки очень плотно сомкнулись, что было еще одним проявлением сопротивления, но боль и страх уже ушли. И хотя его легкие наполнились водой, он не задыхался. Это время уже прошло. Он сейчас существовал в воде подобно тому, как до своего появления на свет существовал в жидкости внутри утробы. Благодаря теплившейся в нем жизни, его память все еще работала. Его угасающие глаза открылись навстречу мерцающему свету, и, всматриваясь в этот свет, он услышал ее голос – чистый, как звучание колокола. Он не мог видеть ее лица – он видел только мерцающий свет, – но ее голос доносился до него со всех сторон. Как только он услышал, что она зовет его по имени, он начал опускаться глубже, медленно погружаясь в теплую неподвижную воду и устремляясь к источнику света и звука. Он не испытывал страха.

В течение некоторого времени рассказчик и слушательница лежали молча, позволяя произнесенным словам занять место в их мозгу, – так, как занимает места прилетевшая на дерево стайка птиц.

– А что с Али-беем? – после паузы спросила слушательница.

– Султан казнил его. Приказал повесить, как тебе прекрасно известно.

– Хотя именно он, Мехмед, приказал убить этого своего маленького единокровного брата, – сказала она.

– Да, именно он, – подтвердил рассказчик, зная, что она любит слушать одно и то же снова и снова. – И разве тебе не кажется, что казнь Али-бея позволила его мечте сбыться: ему ведь удалось посмотреть сверху вниз на своих соотечественников, причем даже на тех, кто был главнее его. Его мечта сбылась, когда он смотрел на их задранные вверх головы, хотя при этом чувствовал, как веревка стягивается вокруг его шеи. Правда, это было последним, что он видел в своей жизни.

– А того малыша и в самом деле называли Маленький Ахмет? – поинтересовалась она. – От этого все кажется еще более грустным.

– Он был последним сыном, зачатым его отцом. К тому же этот старик был тогда ближе к смерти, чем к жизни. Кроме того, Ахмет родился раньше срока, не издал после родов ни звука и вообще был очень вялым существом. Никто даже не ожидал, что он выживет и не умрет вскоре после рождения.

– Мать, однако, любила его, – произнесла она с тоской в голосе.

– Как бы там ни было, он выжил. И его любили.

– Так вот каков наш враг, – сказала она. – Человек, который способен убить своего собственного единокровного брата, младенца, и все ради того, чтобы обезопасить свое пребывание на троне.

Снова повисло молчание, а затем он сказал:

– Они все так делают. Именно это превращает их в мужчин.

– Ты ошибаешься, – прошептала она. – Именно это превращает их в султанов… и императоров.

Они лежали вдвоем в темноте – юноша и девушка в темной спальне.

Высокий потолок этой комнаты был залит светом, и казалось, что здесь сосуществуют два мира: мир, в котором всегда день, и мир, в котором всегда ночь, и два времени: прошлое и настоящее.

Мы теперь удаляемся от них – удаляемся в сторону и вверх, – и их комната предстает перед нами как часть построенного из белого камня дворца. Трудно сказать, то ли этот камень белый сам по себе, то ли его делает таким бездушный свет по-зимнему бледного солнца. Мы поднимаемся еще выше, и их город, который когда-то был величайшим городом в мире, предстает перед нами как паутина улиц, улочек и переулков, где теснятся большие и маленькие здания и судьбы.

По мере того как мы поднимаемся еще выше по все более растягивающейся спирали, становится видно место расположения города на местности. Он находится в конце треугольного полуострова, похожего по своей форме на морду и рог носорога. Этот широкий короткий рог выдается далеко в море, и поэтому с обеих сторон его омывает вода. Перешеек полуострова – ну, то есть горло носорога – пересекается от края до края большой белой стеной, похожей то ли на ошейник, то ли на мертвенно-бледный шрам. К этой стене текут неодолимым потоком полчища людей и животных – собранные воедино силы султана Мехмеда II.

Уже апрель, но весна в этом году не торопится, а потому все вокруг такое же, как зимой. Миллион пар топающих копыт и шагающих ног разводят слякоть, которая здесь повсюду, ибо люди устремляются во всех направлениях. Продвижение людей и животных вперед медленное и мучительное. Оно сопровождается криками и стонами путников, жалобным ревом вьючных и тягловых животных.

Сколько бы им ни потребовалось времени и усилий, их наступление на город и его стены не остановится.

27

Если смотреть с большой высоты, она похожа на муравейник, прицепившийся к крутому склону. Белая конструкция, вздымающаяся в небо и окруженная тысячами и тысячами маленьких существ, движущихся по каким-то определенным линиям или же собирающихся кучками. В некоторых местах эти линии переплетаются или же перекрещиваются, и в этом чувствуется какая-то цель и преднамеренность. Ни одного мгновения не тратится впустую по мере того, как они работают без устали в едином порыве, вдохновляемые, по-видимому, одной общей целью.

Снижаясь к земле и к этому мощному объекту, мы видим, что здесь возводится крепость из светлого камня, окруженная массивными стенами. Существа, энергично передвигающиеся во всех направлениях, – это не муравьи, а люди. Перед нами Румелихисар – большая турецкая крепость, выросшая едва ли не так же быстро, как гриб-дождевик после дождя.

С того момента, как чуть больше четырех месяцев назад здесь закипела работа, шум лихорадочного строительства никогда не затихал. Днем люди трудятся под безжалостным солнцем. Каменщики и их подручные готовят известковый раствор; плотники, столяры и кузнецы изготавливают и заостряют свои инструменты; подносчики раствора, чернорабочие и представители пары десятков прочих специальностей тоже трудятся в поте лица.

Османы так сильно горят желанием поднять этот сжатый кулак в небо – и тем самым бросить тень Бога на остатки Византийской империи, – что даже знатные приближенные султана работают не покладая рук рядом с людьми гораздо менее значительными.

Христиане могут лишь наблюдать за ними со стен самого Константинополя, находящегося всего лишь в шести милях от места осуществления этого очередного смелого замысла их врагов-мусульман, и молиться.

С их точки зрения, это настоящее чудовище. Оно растет угрожающе быстро – так, как разрастается раковая опухоль, – и ходят слухи, что там видели даже самого Мехмеда и что якобы он, раздевшись по пояс, укладывал камни голыми руками. Строительство ведется и ночью, но уже при свете целой тысячи костров и ста тысяч светильников.

Как и все его предшественники, султан Мехмед II всю свою жизнь мечтал о Константинополе. Пророк пообещал этот город своим приверженцам давным-давно, и с тех пор это было частью борьбы за распространение ислама и частью мусульманской веры. Мусульмане должны схватить своими руками христианскую шею и, сдавив ее, лишить жизни…

Из окна покоев принца Константина во Влахернском дворце в Константинополе уже можно было видеть вершины трех башен с покрытыми свинцом крышами, которые гордо высятся над новой турецкой крепостью. Ее стены вздымаются вверх почти от самых волн, накатывающихся на берег Босфора, и тянутся от них вверх до гребня холма, находящегося на высоте более шестидесяти ярдов от воды.

Принц лежал в своей постели на множестве подушек, а его наставник Дука стоял возле одного из высоких окон, которое – единственное из всех – не было полностью закрыто шторами. Константин жаловался на яркий солнечный свет, и Дука, осторожничая, позволил лишь узкой полоске этого света проникнуть в комнату. Дука стоял не на полу, а на расположенном возле окна сиденье, чтобы получше рассмотреть через окно то, что находилось вдали от них.

– Как далеко отсюда, по твоему мнению? – спросил Константин.

Дука отвернулся от окна и несколько секунд ничего не отвечал, позволяя своим глазам привыкнуть к царящему в помещении полумраку.

– Не более шести миль, Коста, – сказал он и, снова повернувшись к окну, возобновил свое наблюдение. При этом он то и дело приподнимался на цыпочки. – Я уже размышлял об этом и полагаю, что неверные, похоже, решили построить свою крепость на месте развалин нашей церкви Святого Михаила.

– Прекрасное место, – произнес Константин. – С него открываются красивые виды.

– Именно так, – кивнул Дука. Он был толстым, как какая-нибудь откормленная свинья, и Константин улыбнулся, посмотрев на округлый силуэт своего наставника, похожий на детскую игрушку – юлу.

– Этот султан османов не боится никого и ничего, – продолжил Дука. – Он делает то, что ему заблагорассудится, тогда как твой отец, император… – Его голос дрогнул.

– Не делает ничего, Дука? – спросил Константин. – Именно это ты собирался сказать?

Наставник сделал вид, что не услышал этого вопроса, и промолчал.

– Не забывай, что Константинополь столетие за столетием неизменно отгонял от себя тень кривой мусульманской сабли, – с вызовом произнес Константин. – Почему мой отец стал бы сомневаться в надежности укреплений города сейчас, после того как они прослужили нам надежной защитой на протяжении столь долгого времени?

Дука, ничего не ответив, стал описывать новую крепость.

– Стены в их верхней части равны по своей ширине трем мужчинам, уложенным один за другим голова к ногам, – сказал он. – По высоте они равны восьми мужчинам, стоящим друг у друга на плечах. Башни – еще выше. Это и в самом деле какое-то чудо.

– Я слышал, что и в приготовлении известкового раствора тоже не обошлось без колдовства, – вставил Константин.

Дука повернулся к нему и увидел, что глаза принца расширились, а рот приоткрылся, обнажив поблескивающие зубы.

– Ты меня иногда удивляешь, – сказал наставник, переводя свой взгляд на крепость и щурясь от солнечного света. – Удивляешь тем, что тебя интересует.

Константин в ответ усмехнулся и продолжил:

– Говорят, что в известковый раствор примешивают баранью кровь. Она приносит силу и удачу.

– В этом вряд ли имеется какое-либо волшебство, – сказал Дука. – Это всего лишь языческие предрассудки – не больше и не меньше. Черт бы их всех побрал.

– А какая конфигурация у этих стен, которые тебя так сильно впечатляют? – спросил Константин. – Я слышал, что в их очертаниях можно различить два переплетающихся имени – имя султана и имя Пророка, которому он служит…

– Для человека, проводящего так много времени в затемненной комнате, ты знаешь уж слишком много всяких досужих домыслов, – ворчливо произнес Дука.

– Бог не позволяет подданным моего отца держать меня в неведении, – сказал Константин.

Дука слез с сиденья, на котором стоял, и подошел к кровати.

– Никогда не обращай внимания на пустую болтовню простонародья, – заявил он, садясь возле принца. – Факты, они еще более зловещие, чем любые фантазии. Султан Мехмед построил эту свою крепость там, где ее можно увидеть с наших стен, – на расстоянии не более шести миль от бухты Золотой Рог. И свое жуткое творение он назвал «Румелихисар», то есть крепость на земле римлян! Ни один капитан не осмеливается проплыть мимо этой османской крепости, не позволив туркам осмотреть его корабль, проверить его груз и взыскать пошлину. На стенах установлены артиллерийские орудия – такие, говорят, большие, что ядра из них долетают до другого берега пролива. Ни один корабль не может прошмыгнуть без разрешения, не подвергая себя при этом серьезному риску.

Теперь, когда глаза Дуки полностью привыкли к полумраку, он заметил, что принц рассматривает лист пергамента, прикрепленный к доске. На этом пергаменте был нарисован план новой крепости и прилегающей к ней территории.

– Ты не можешь не восхититься дерзостью этого человека, – сказал Константин, постукивая пальцем по контурам крепости Румелихисар. – Он построил ее как раз там, где пролив самый узкий, – в Священном Горле.

– Ты слышал, как люди стали называть эту крепость? – спросил Дука.

Константин оторвал взгляд от плана и покачал головой.

– «Боаз Кесен», – сказал его наставник. – «Перерезающая горло».

– О-о, мне это нравится, – усмехнулся Константин. – Звучит воинственно.

Дука, не скрывая своего раздражения, уставился на него.

– А я называю ее опухолью, – произнес он. – Опухолью в Священном Горле.

28

Находящийся в зоне прямой видимости из окна комнаты Константина, но слишком маленький, чтобы его можно было заметить с расстояния в шесть миль, человек, сидящий на красивой белой кобыле, осматривал самый новый символ из его замыслов.

Это был Мехмед, герой всего мира, сын Мурада, султан, сын Султана газиев[24], повелитель четырех сторон света. Будучи двадцати одного года от роду, он вот уже девять лет был султаном. У его кобылы, которую звали Хайед, что означает «движение», сейчас была течка, и она все никак не могла угомониться под ним. Она поворачивалась то в одну сторону, то в другую и иногда даже вставала на дыбы.

– Да успокойся ты, Хайед! – рявкнул он.

Мехмед был сильным человеком и умелым наездником, и это неподчинение воле султана заставило его улыбнуться. Он пустил в ход свои колени и пятки, чтобы заставить кобылу успокоиться.

Она наконец-таки притихла, и он погладил ее шею, пропуская между пальцами длинные жесткие волосы ее гривы, пахнущие конским потом.

И тут вдруг утреннюю тишину разорвал грохот выстрела. Хайед снова встала на дыбы, и Мехмеду пришлось привстать в стременах и наклониться вперед, к ее шее, чтобы не опрокинуться. Когда кобыла опустилась на все четыре копыта, он повернул голову туда, откуда донесся этот звук. Это громыхнуло одно из его тяжелых артиллерийских орудий, установленных в новой крепости на стене, обращенной к морю. К небу поднялась тонкая струйка дыма, позволяющая определить, откуда был сделан выстрел.

Взглянув на пролив налево от себя, он увидел, почему его артиллеристы открыли огонь. Со стороны Черного моря плыла – так быстро, как только ее могли нести вперед весла, – маленькая легкая галера, похожая отсюда, с высоты этого берега, на какого-то водяного жука. Мехмед насчитал на ней три паруса. Они все были наполнены ветром, дувшим как раз в ту сторону, куда двигалось по проливу это небольшое судно, – в сторону Великого Города.

Галера продолжала идти вперед, и теперь стали доноситься угрожающие крики воинов Мехмеда, предупреждающие ее экипаж о том, что произойдет, если он попытается уклониться от предъявления судна к осмотру и уплаты пошлины. Прогремел еще один выстрел, и на этот раз время предупреждений уже явно прошло: каменное ядро весом почти в полтонны пролетело от носа галеры на расстоянии не больше человеческого роста.

Несколько мгновений спустя еще одно ядро, которое было таким же большим, как и предыдущее, и которое двигалось достаточно медленно для того, чтобы его полет над белыми барашками волн могли увидеть острые глаза Мехмеда, попало в галеру. Ее корпус треснул, как яичная скорлупа, и в образовавшийся проем хлынула морская вода.

Султан с равнодушным видом наблюдал за тем, как поврежденное судно медленно переворачивается вверх дном, а малюсенькие фигурки суетливо подбегают к бортам и прыгают вниз. Оказавшись в воде, они отчаянно пытались доплыть до берега или же хватались за плавающие на поверхности деревянные обломки судна. Не прошло и минуты, как галера ушла на дно, и теперь лишь барахтающиеся в воде люди и плавающие обломки свидетельствовали о том, что она когда-то существовала.

Хайед, как ни странно, успокоилась при виде этой сцены, словно она тоже наблюдала за происходящим на море и решила, что результат вполне соответствует ее собственному настроению. Мехмеду даже пришлось с силой ударить ее каблуками сапог по бокам, чтобы заставить пуститься трусцой вниз по склону к входу в крепость.

Когда он проезжал мимо вооруженных стражников, стоящих на своих постах, те опустили головы, стараясь не встречаться с ним взглядом. Мехмед проскакал, не снижая скорости, через ворота с элегантным сводом в северо-западной башне и поехал по выложенной булыжником главной улочке крепости. Несмотря на то что эта крепость строилась с максимально возможной поспешностью, каменщикам был отдан приказ создать нечто красивое и достойное самого Бога.

Мехмед бросил взгляд за пределы оборонительных сооружений и увидел на противоположной стороне пролива поблескивающую на солнце крепость Анадолухисары, построенную его прадедом, султаном Баязидом, полвека назад. Теперь в результате затеянного уже им самим строительства еще одной крепости получалась пара каменных рук, при помощи которых можно было свернуть неверным шею.

Он стал думать о Баязиде, попытка которого взять осадой Великий Город закончилась поражением, – как впоследствии закончилось поражением и многое другое в его жизни. Мысленно вернувшись к тем временам, когда его прадед отправился со своим войском на битву с монголом Тимуром Хромым, был наголову разбит и провел остаток своей жизни в клетке, которую тащили вслед за собаками победителя, Мехмед сплюнул, тем самым выражая свое презрение к памяти о завоевателе Тимуре. Затем он с силой ударил Хайед каблуками в бока и помчался вперед.

К тому моменту, когда он доехал до стены, обращенной к морю, с небольшого судна, управляемого его людьми, уже вылавливали из воды барахтающихся в ней людей с потопленной галеры. Десятки воинов и облаченных в красивые одежды чиновников наблюдали за этим с высоты оборонительных сооружений, одобрительно хлопая и крича. Они так увлеклись, что не сразу заметили появление султана. Наконец-таки увидев его, они с шумом бросились к нему со всех сторон, чтобы помочь Мехмеду слезть с коня.

Однако султан при их приближении отрицательно покачал головой, а Хайед, все еще пребывая в дурном настроении и капризничая, попятилась от бегущих к ней людей.

– Не надо мне помогать, – сказал Мехмед, легко спрыгивая с лошади и поправляя свою одежду. – Давайте посмотрим, кто самым первым проявил неуважение к нашей власти.

Мехмед решил принять пленников в караульном помещении на первом этаже массивной двенадцатиугольной башни, которая возвышалась над береговой линией в средней части крепостной стены, обращенной к морю. Там он уселся на высокий деревянный табурет. Края его небесно-голубого одеяния касались каменных плит возле его ступней, и поэтому он был похож на птицу со сложенными крыльями, сидящую на жердочке. Его лицо, длинное и худое, с орлиным профилем, а также крючкообразный нос, напоминающий по своей форме клюв, делали его еще более похожим на птицу.

Его приближенные, возможно, побаивались молодого султана, но в то же время не могли не восхищаться его достоинствами. Хотя Мехмед отличался упрямством и вспыльчивостью, он был умным и образованным человеком. Проявляя большой интерес к учебе еще с раннего детства, он овладел несколькими языками, писал стихи и прочел очень много книг. Исторические хроники о походах Александра Македонского он знал едва ли не наизусть. Султан также обладал немалыми познаниями в области истории, географии, точных наук и инженерного искусства.

Рядом с ним сейчас находилась дюжина вооруженных стражников, однако, судя по самоуверенному выражению его лица, он не чувствовал необходимости в подобной защите. Было тихо, и звуки железных оков, чиркающих о каменные плиты, вскоре сообщили о приближении пленников. Мехмед сидел с рассеянным видом, таращась на свет, падающий из окна, расположенного высоко в одной из стен, но он тут же перевел взгляд своих карих глаз на дверь, когда пленники стали заходить в помещение вслед за двумя крепко сложенными и мускулистыми стражниками, держащими в руках кривые сабли.

– Сколько их? – спросил он, глядя на людей в мокрых и помятых одеждах, постепенно заполняющих комнату.

У них были оковы на запястьях и лодыжках, а с одежды капала вода. Среди них был мальчик лет десяти. Пока они выстраивались в шеренгу перед султаном, каменные плиты пола караульного помещения слегка потемнели от капающей с их одежды воды. Эти плиты были красными, и расползающиеся во все стороны лужицы воды на них были похожи на только что пролившееся вино. Или на кровь.

Мехмед стал всматриваться в лица стоящих перед ним людей. Все они были черноволосыми, кроме мальчика, волосы которого имели светлый оттенок. Султан сразу заметил внешнее сходство между ними – как будто в плавание на том судне отправились люди, которые приходились друг другу братьями, отцами и сыновьями.

– Экипаж в составе двадцати пяти человек, Ваше Величество, – сказал чиновник, зашедший в помещение после пленников и затем вставший настолько близко к султану, насколько ему позволила его смелость. – Плюс их капитан.

При упоминании капитана один из пленников, стоящих в середине шеренги, приподнял свой заросший щетиной подбородок. Мехмед заметил это и обратился непосредственно к этому человеку.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Мужчина сначала посмотрел султану прямо в глаза, а затем ответил на заданный вопрос.

– Я – капитан Антонио Риццо, Ваше Величество, – сказал он. – Наш родной порт – Венеция. Мы плаваем по этому маршруту много раз каждый год.

На вид ему было лет тридцать. Его темные вьющиеся волосы уже тронула седина, что особенно было заметно на висках. Он не отличался красотой, но его лицо было открытым и по-своему приятным. Мехмед заметил на его запястье тускло поблескивающий серебряный браслет, на шее – серебряный медальон, а на пальце левой руки – серебряное кольцо, и ему вдруг подумалось, что все эти украшения делают этого человека похожим на любовницу. Или на жену.

– Встаньте на колени, – приказал султан.

Риццо бросил растерянный взгляд на своих людей, которые, в свою очередь, уставились на него. Мехмед заметил, что они смотрят на своего капитана с доверием и даже с какой-то теплотой. Они явно намеревались поступить так, как скажет им этот человек.

– На колени! – заорал один из стражников, и все пленники, включая капитана, рухнули на колени, как будто их всех сильно толкнули сзади.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь ударами о каменный пол капель, падающих с мокрой одежды, кончиков носов и волос.

– Тебе известно, что мы запрещаем судам проплывать по этим водам без предварительной уплаты пошлины, – сказал султан.

В его реплике не было вопросительной интонации – он просто сообщил это как факт.

– Да, Ваше Величество, – подтвердил Риццо.

– То есть ты осознанно и открыто бросил нам вызов?

– Мы опаздывали на целую неделю, Ваше Величество, – попытался объяснить капитан. – И везли мы говядину, которая уже начинала портиться. Я намеревался уплатить свой долг на обратном пути.

– Может быть, и намеревался, – согласился султан. – Ну что ж, теперь это мясо хорошо посолено.

Он обратил свой взор на чиновника.

– У нас нет времени ждать, когда нам соизволят уплатить долги, – холодно произнес Мехмед. – Они уплатят его прямо сейчас. А мальчика оставьте.

Чиновник достал из-под мышки тонкую деревянную дощечку и быстренько сделал какую-то запись на прикрепленном к этой дощечке листе пергамента. Мехмеду стало интересно, что же чиновник там написал, но не стал его об этом спрашивать.

– И выставьте этого славного капитана на всеобщее обозрение, – добавил он.

Он поднялся со своего табурета и вышел через дверь. За ним последовали его стражники.

В течение следующего часа все венецианцы были убиты – все, кроме мальчика, чья юность и внешность понравились султану. Это был сын Риццо. Свои светлые волосы он унаследовал от матери. Его разместили в гареме. Риццо посадили на кол, а всех остальных моряков быстренько прикончили мечами. Но прежде чем им отрубили головы, они стали свидетелями расправы над их капитаном, устроенной у всех на виду во внутреннем дворе перед башней. Двое крепко сложенных мужчин заставили Риццо наклониться вперед, связали ему руки за спиной и широко расставили его ноги с помощью деревянной доски, привязанной концами к лодыжкам капитана. Третий мужчина – не такой крепыш, как те двое, но обладающий специальными навыками – засунул в анальное отверстие Риццо заостренный кончик деревянного кола толщиной в его руку. Затем он взял тяжелый деревянный молоток и стал загонять его, как колышек шатра, вглубь брюшной полости венецианца. Риццо был все еще жив и мычал, как брошенный теленок, когда кол подняли в вертикальное положение, и его нижний конец воткнули в заранее подготовленное отверстие между двумя блоками плитняка в крепостной стене. Издалека он мог показаться детской игрушкой, у которой руки и ноги дергаются вверх и вниз, если тянуть за веревочку.

29

Султан не остался смотреть на казнь, он отправился в свою столицу Эдирне, находящуюся в трех днях конной езды на запад от Константинополя. Оставляя за своей спиной «Боаз Кесен» и видя краем глаза, как его свита суетится слева и справа от него на дороге, он улыбнулся, вспомнив о том, как летел огромный каменный шар, ставший роковым для венецианцев и их корабля. Он уже лично видел склад таких каменных ядер, похожих на шарики для какой-то азартной игры, предназначенной для гиганта. Хотя каждое из ядер по своему диаметру и массивности равнялось самому большому дикому кабану, бомбарда[25] швыряла их через пролив, как какую-нибудь гальку. Ладонь султана машинально сжалась в кулак, когда он подумал о той мощи, которой он теперь обладает. Как от таких ядер разлетаются в щепки деревянные корпуса кораблей, так от них разлетятся на куски и древние каменные стены города, которые оказались неприступными для его предшественников – его отца Мурада, прадеда Баязида и всех остальных.

К концу третьего дня поездки Мехмед и его свита прибыли в Эдирне. Солнце, похожее на медную монету, уже катилось вниз по небосклону, когда он увидел горящие адским огнем печи Орбана. Даже не думая отправляться сразу же во дворец, султан поспешил к толпе людей, непрерывно работающих над тем, чтобы добавлять все новые и новые образцы к его постоянно растущей коллекции огромных бомбард, которые получили название «покорители городов».

Один из бригадиров заметил приближающегося в окружении свиты Мехмеда и громко сообщил об этом суетившимся рядом литейщикам, чернорабочим и другим бригадирам. Все они, тут же прекратив работу, повернулись в сторону султана, опустились на колени и склонили головы. Неподалеку от них стояли два длинных низеньких дивана, на которых сидели и наблюдали за ходом работ доверенные лица султана. Они тоже встали, услышав о приближении Мехмеда, но он помахал рукой в знак того, что его появление здесь не должно отвлекать никого от выполняемой сейчас работы.

«Продолжайте! Продолжайте!» – крикнул он, подъехав к литейной яме, вырытой в специально подготовленном месте неподалеку от городских стен. Когда султан спрыгнул со спины Хайед, все тут же поднялись на ноги, а он поспешно направился к долговязой фигуре Орбана, главного литейщика. Уступая султану в крепости телосложения, Орбан был на целую голову выше Мехмеда, и ему, чтобы поклон был похож на поклон, пришлось наклониться довольно низко.

Мехмеда же сейчас интересовали не знаки почтения со стороны этого человека, а результаты, достигнутые им в работе.

– Ну и как? – спросил султан, глядя широко раскрытыми глазами в сторону литейной ямы.

– Вы решили прибыть сюда очень даже вовремя, Ваше Величество, – сказал Орбан, выпрямляясь и увлекая за собой султана в короткую прогулку вокруг литейной ямы.

Эта яма уже сама по себе была колоссальным творением: ее глубина равнялась совокупному росту пяти высоких мужчин, а ширина – четырех. В ее центре, на уровне поверхности земли, виднелась круглая часть огромного цилиндра, изготовленного из глины, которая была смешана с травой и клочками холста, для того чтобы получалась крепкая литейная форма. Форма эта вообще-то состояла из двух частей, и одна из них находилась внутри другой – как меч в ножнах.

Мехмед увидел внешнюю часть глиняной оболочки, которой с большой тщательностью придали надлежащую форму и которую затем опустили в яму так, чтобы внутрь этой оболочки вошла меньшая по диаметру внутренняя часть литейной формы и чтобы между ними по всей окружности образовался равномерный зазор, подобный зазору из воздуха вокруг пальца в слишком большой для человека перчатке. В это свободное пространство, ширина которого составляла несколько дюймов, будет залита расплавленная медь вместе с расплавленным оловом, которая, остыв, превратится в бомбарду. Вокруг литейной формы было установлено множество громадных бревен, железных прутьев и камней, упирающихся в земляные стенки ямы, с тем чтобы вся конструкция могла выдержать вес бронзы, пока та будет остывать внутри литейной формы.

– Мы сейчас засыплем влажный песок под внешнюю часть литейной формы и вокруг нее, – сообщил Орбан. – Он поглотит часть тепла раскаленного металла и не даст форме треснуть.

Мехмед кивнул. Он слушал Орбана отнюдь не с праздным любопытством. Он активно изучал все, что относится к плавке металла, с того момента, когда Орбан предложил ему свои услуги. Орбан сообщил султану, что освоил данное ремесло в Венгрии – стране, в которой он родился, и признался, что до приезда к нему пытался найти применение своему мастерству в Великом Городе. Однако у императора, который понял важность и нужность того, что мог сделать для него литейщик, не оказалось достаточных средств, чтобы надлежащим образом оплатить предложенные Орбаном услуги. Поэтому Орбан отправился к султану османов.

На Мехмеда этот человек произвел впечатление, и прежде всего своей откровенностью. Сразу же осознав ценность Орбана, султан испытующе посмотрел на него и спросил:

– Это оружие, которое ты, по твоим словам, способен создать, – оно может пробить стены Великого Города?

Орбан кивнул.

– Я в этом уверен, Ваше Величество, – сказал он.

За время, прошедшее с тех пор, Орбан успел изготовить несколько артиллерийских орудий, установленных теперь на стенах крепости «Боаз Кесен». Именно одно из таких орудий и уничтожило недавно корабль венецианцев. Теперь венгр занимался тем, что создавал свой шедевр – самую большую бомбарду в мире.

Мехмед и Орбан наблюдали за тем, как чернорабочие насыпают землю и песок в литейную яму. Они делали это до тех пор, пока не осталось маленькое отверстие, ведущее внутрь самой литейной формы.

Радостно улыбаясь, оттого что все происходит так, как и должно происходить, Орбан заставил подчиненных ему людей переключить свое внимание на две огромные печи, построенные из глиняных кирпичей. Огонь горел в них уже в течение нескольких суток, но рабочие не переставали подкладывать в них древесный уголь, чтобы пламя внутри печей было ярким, как солнце, и чтобы оттуда доносился такой гул, какой, наверное, слышен у входа в ад. Орбан попросил султана не подходить близко, но Мехмед и сам понимал, что ему следует держаться подальше от обжигающего жара.

Его сановники все еще стояли возле двух диванов, ожидая от него каких-нибудь указаний, и он жестом показал им, что они могут присесть. Подойдя к ним, он уселся на трон, установленный на помосте между их диванами, и, обливаясь потом, они стали наблюдать за тем, как у печей трудятся литейщики и истопники.

Люди, облаченные в толстые одежды и похожие на маски головные уборы, скрывавшие все, кроме глаз, тяжелые кожаные рукавицы и башмаки, копошились возле огромных тиглей[26], установленных по одному в обеих печах. Орудуя длинными, как мачта галеры, деревянными шестами, они помешивали расплавленный металл. Жуткий суп из меди и олова, в который время от времени бросали на счастье золотые и серебряные монеты, бурлил и пузырился. От него поднимался вредоносный дым, и те, кто наблюдал за ним, с большим трудом заставляли себя держать глаза открытыми.

Пока султан в спешке ехал сюда из крепости Румелихисар, Орбан лично руководил подготовкой металла. Вот уже трое суток воздух непрерывно подавался к пламени в печах с помощью воздуходувных мехов силами сменяющих друг друга бригад рабочих. Посмотрев опытным взглядом на бурлящий металл еще разок и удовлетворившись тем, что этот «суп» имеет надлежащий оттенок вишнево-красного цвета, Орбан распорядился начать литье.

Теперь наступил самый опасный и впечатляющий момент всего этого мероприятия, и Мехмед наклонился вперед на своем троне, стараясь защитить лицо ладонями в перчатках настолько, насколько это было возможно, но так, чтобы это не мешало ему следить за процессом. Ему показалось, что его глаза стали сухими, как бумага, и начали болеть.

Литейщики затянули ритмичную песню, взывая к Богу. Взяв длинные шесты с металлическими крюками на конце, они зацепили ими тигли в обеих печах за край и стали осторожно наклонять тигли, пока их жидкое содержимое не потекло по тщательно подготовленным желобам, изготовленным из обожженной глины и ведущим к отверстию, имеющемуся в верхней части литейной формы.

Как только по этим желобам потекли два ярко-красных ручейка, другие рабочие стали бегать взад-вперед вдоль желобов, используя новые длинные шесты для того, чтобы направлять и подталкивать расплавленный металл и изгонять из него пузырьки воздуха, которые могли угодить в литейную форму и привести к появлению слабого места в корпусе отливаемой бомбарды. Все делалось очень тщательно и очень быстро, пока литейная форма не была заполнена целиком и пока излишки расплавленного металла не потекли по поверхности земли, шипя и выбрасывая вверх облачка дыма и пара.

Орбан приказал прекратить литье, и почти тотчас же своего рода пробка, образовавшаяся на вершине литейной формы, начала менять свой цвет и тускнеть, а то, что казалось похожим на движущуюся кровь дракона, стало темным и каким-то безжизненным.

Мехмед, не сумев сдержаться, вскочил со своего трона и побежал к главному литейщику. Почувствовав, а затем увидев приближение султана, Орбан отвернулся от литейной формы и поспешно пошел навстречу Мехмеду, опасаясь, как бы его господин не подошел слишком близко к источнику жара. Мехмед, подбежав к Орбану, ничего не сказал, но по выражению его лица можно было догадаться о том, какой вопрос он не решался задать.

– Я доволен, – сказал Орбан, кивая. – Все идет хорошо.

Мехмед так обрадовался, что, казалось, забыл о том, что он не кто-нибудь, а султан. С мальчишеской горячностью шлепнув главного литейщика по плечу, он затем покачал головой в искреннем восхищении тем, что только что увидел.

– Бог с нами, – сказал он. – Он хочет, чтобы у меня появилось то, что необходимо для осуществления моего замысла.

Орбан склонил голову. Он уже давно приучился выдерживать жар, исходящий от плавильной печи, а вот выдержать пристальный взгляд султана ему было пока не под силу.

Если процесс этого творения был чудом, потрясающим слиянием элементов, то его появление из земли, ставшей для него колыбелью, было довольно невзрачным зрелищем: люди копошились, тягловые животные пыхтели и фыркали. К утру Орбан решил, что металл уже достаточно остыл и что можно откапывать литейную форму. После нескольких часов тяжелого труда под лучами поднимающегося все выше и выше солнца огромная литейная форма была наконец-то полностью откопана. К ее массивному корпусу привязали множество веревок и при помощи лошадей вытащили из ямы наверх, положив рядом на песок.

Султан отбыл во дворец вскоре после завершения процесса литья и там сразу же ушел в свою спальню. Орбан попросил позвать султана, чтобы тот посмотрел на результат недельных усилий после того, как глину литейной формы разбили на куски и удалили как снаружи, так и внутри отлитого артиллерийского орудия. К тому времени, когда Мехмед прибыл вместе со своей свитой, бронзу бомбарды успели натереть так, что она блестела, как золотая. Бомбарда лежала на массивном деревянном настиле, и в ее блеске чувствовалось что-то пугающее. У нее были такие размеры и такой внешний вид, как будто она была изготовлена не людьми, а самим Богом.

Мехмед протянул было руку к ее блестящей поверхности, но его охватило такое благоговение, что он так и не прикоснулся к ней. Он прошелся вдоль всей длины цилиндра и выяснил, что нужно сделать целую дюжину очень больших шагов, чтобы дойти от ее тыльной части до зияющего дула. Заглянув внутрь ствола, он увидел, что туда запросто сможет заползти и перевернуться с одного бока на другой человек его телосложения. Честно говоря, именно это ему и хотелось попробовать, но он вполне обоснованно решил, что это ниже его достоинства.

Султан повернулся к главному литейщику, на лице которого играли блики золотистого света, отражающегося от бронзы.

– Выстрел из этой трубы повалил бы и стены Иерихона[27], – сказал Орбан.

30

Все еще видя перед своим мысленным взором изготовленную Орбаном бомбарду, Мехмед вернулся во дворец и направился в свои личные покои. Окна в его любимой комнате выходили на три стороны, и все они были открыты, чтобы в помещение попадал свежий воздух.

Мехмед подошел к окну, выходящему на восток, и посмотрел вниз, на внутренний двор. Там на высоком шесте висело и развевалось на ветру искусно изготовленное знамя, в центре которого виднелось изображение заплетенного в косы конского хвоста. Ему вспомнилось, как несколько недель назад он приказал установить здесь это знамя. Когда оно было водружено, все находившиеся поблизости люди возликовали. Их громкий крик, подхваченный внезапно налетевшим ветерком, услышали в разных концах города, и вскоре восторженные голоса жителей слились в единый гул, который прокатился по всем улицам.

Мехмед отошел от окна и с удовольствием опустился на лежащие в центре комнаты подушки. Вновь подул ветерок – на этот раз через окно, выходящее на запад. Он ворвался в комнату и погладил кожу султана. Мехмед представил, как ветерок разносит его распоряжения во все концы государства, словно запах крови.

Уже через несколько минут после водружения этого знамени во все стороны помчались гонцы и глашатаи, разнося весть о том, что султан наконец-то обратил свой взор на самое ценное из всего, что только можно захватить, – Великий Город.

Собираемые по его повелению отряды уже, наверное, приближаются к нему. Из Эдирне он поведет их – и профессиональных воинов, и воодушевленных добровольцев – на Константинополь.

Уже скоро, не позднее чем через час, он снова займется реализацией своего великого замысла и на этот раз не станет отдыхать до тех пор, пока не добьется успеха. Великая бомбарда, самый большой «покоритель городов», была уже готова. Она стала последней частичкой в сложной мозаике, которую он собирал вот уже несколько недель. Когда он снова присоединится к своему войску, он окажется в центре созданного им же самим водоворота. Он станет придавать ему нужную форму и направлять его, будет кормить его, как какое-нибудь живое существо, и выжимать из него как можно больше сил. Он не угомонится, пока не достигнет своей цели или пока не лишится собственной жизни. А пока что – всего лишь несколько минуток – он побудет наедине со своими мыслями. Сам пророк Мухаммед предсказал, что город, созданный Константином, рано или поздно станет домом для людей истинной веры. Мехмед ощутил легкую дрожь и тут же задумался о том, почему он задрожал, – то ли от прохладного ветерка, который подул на него, то ли от осознания воли и милости Бога.

Он знал, что ему не придется использовать принуждение, чтобы собрать возле себя огромное количество людей из всех уголков Анатолии, организовать из них войско и отправить его сражаться за султана. Скорее они явятся сюда так, как приходят гости на свадьбу. Чувство недовольства испытают лишь те, кого оставят дома, сочтя их слишком немощными, слишком старыми или слишком молодыми. Но даже они придут на сборные пункты. Туда придут те мальчишки, которым удастся вырваться из рук своих матерей, и те старики, которые смогут заставить свои старые кости преодолеть многомильное расстояние до сборного пункта, и те калеки, которым будет под силу шагать по каменистым дорогам.

Они прибудут не только потому, что так приказал он, но и из-за возможности отличиться, поскольку город Константинополь, до которого от султанского дворца в Эдирне лишь три дня конной езды в сторону востока, казался правоверным висящим прямо у них перед носом ярко-красным яблоком, самым сладким из всех фруктов. Те, кому посчастливится добраться до него, либо отведают этот плод, либо, сраженные безжалостными клинками неверных, попадут в рай, обещанный только для мучеников.

От этих мыслей Мехмед так разволновался, что его дыхание стало неглубоким и быстрым.

«Их будет так много, как звезд на небе, – пробормотал он. – Мои войска устремятся к стенам Константинополя, словно стальная река».

Он откинулся на подушки, наслаждаясь их мягкостью и прохладой. Как только он выступит в поход, ему придется отказаться от комфортной жизни. Он проведет много недель или, может быть, месяцев – столько времени, сколько понадобится, – в расположении своих войск. Впрочем, несмотря на молодость, ему уже приходилось подолгу находиться среди осаждающего тот или иной город войска и он знал, что его будут окружать вымазанные в грязи и пыли люди, зачастую терзаемые заразными болезнями. Они будут, можно сказать, вариться в собственном соку и терпеть различные тяготы и лишения, пока в конце концов не разрушат стену Феодосия. Только после того, как его стальная река выйдет из берегов и затопит улицы Великого Города, он будет снова наслаждаться комфортом.

Мехмед различил какие-то новые, постепенно усиливающиеся звуки. Поначалу он не обратил на них внимания, решив, что это не более чем обычный шум, доносящийся из других помещений дворца и из находящегося за его стенами города. Однако этот шум неумолимо нарастал, как будто пытаясь протолкнуться на передний план его сознания. Он был немного похож на шум морских волн, ритмично накатывающихся на берег. А еще – на зычный, ухающий рев, который то усиливался, то ослабевал, как бы живя своей собственной жизнью. Султан медленно привстал, уже начиная догадываться. Вдруг все поняв, он вскочил на ноги и снова подошел к открытым окнам. Выглянув наружу, за пределы стен дворца, он увидел людей – сотни, тысячи людей, – а также бесчисленных животных рядом с ними. Его отряды, его люди наконец-то начали прибывать к стенам города. Они приближались к Эдирне походными колоннами. Их знамена развевались на ветру, а трубы издавали пронзительные звуки.

«Началось», – сказал султан, сведя ладони в молитвенном жесте и подняв глаза к небу.

31

Константинополь, апрель 1453 года

Принц Константин полетел высоко над городом, за его стены, а потом над поблескивающими водами Мраморного моря. Прохладный ветерок дул вокруг него и сквозь него, теребя одежду, ероша его волосы и наполняя легкие. Он был свободным, и его переполняла радость от ощущения свободы и бесконечных возможностей. Далеко под ним экипажи выстроившихся в боевой порядок галер отрабатывали свои действия в море. Юркие и быстрые, как морские змеи, они, имитируя нападение, сновали между большими торговыми судами то в одну сторону, то в другую, словно акулы среди дюгоней[28].

По морю вокруг Константинополя всегда плавало много судов, ибо путешествие по морю было одним из способов попасть туда, в центр мира. Великий Город привлекал к себе непрерывный поток людей. В Константинополь прибывали паломники и торговцы, профессиональные воины и проповедники мира, сумасшедшие и бунтари, нищие и принцы… Они приходили пешком, приезжали верхом на лошадях и ослах, на повозках и на широких спинах слонов, приплывали на кораблях всевозможных размеров и конфигураций. Город, в котором жил он, принц Константин, был неотразимым, и Константин снова восхитился красотой этого города и излучаемой им энергией.

Константин сейчас, конечно же, спал. Сон, в котором он парил в воздухе, был его любимым сном. Он жил полной жизнью, пока длился этот сон, и горевал, когда он заканчивался. Иногда он просыпался постепенно, как бы опускаясь с небес на свою постель, – медленно, словно лист, падающий с дерева в безветренный день. Однако довольно часто его возвращению из сна в реальный мир предшествовало внезапное и умопомрачительное падение головой вниз, к крышам домов, пескам пустыни или увенчанным белыми барашками волнам. Но каким бы ни было его приземление – мягким или твердым, – при каждом возвращении на землю его сердце едва не разрывалось.

Ему также иногда снилось, что он, чувствуя себя невесомым, плывет по подводному миру так, как это делает дельфин или тюлень, или даже лучше их, поскольку он может дышать под водой, втягивая в свои легкие вдох за вдохом животворный кислород и не нуждаясь в том, чтобы возвращаться ради этого к тяжким оковам, которые накладывает на всех живых существ гравитация где-то там, наверху. К сожалению, его сны, в которых он парил высоко в воздухе или плыл в морской глубине, никогда не длились долго – во всяком случае, достаточно долго.

Его сны о полетах всегда заканчивались тем, что он внезапно терял способность летать и совершал в результате этого падение с огромной высоты. В конце его снов про плавание под водой он вдруг начинал очень быстро, как тяжелый камень, погружаться на еще бульшую глубину. Синяя вода вокруг него превращалась в черную, а затем врывалась в его легкие, распирая их и вообще грудь, пока он не просыпался, тяжело дыша, и не обнаруживал себя снова в плену у реальной действительности, то есть прикованным к кровати своими парализованными ногами.

На сей раз ему приснился сон, какого он раньше еще не видел, и этот сон показался ему самым умопомрачительным из всех. Проведя немало счастливых минут в полете, паря высоко в воздухе, залитом солнечным светом, он вдруг почувствовал, какие тяжелые у него ноги. Вместо того чтобы болтаться в воздухе позади него, они начали сами по себе тянуть его вниз, к земле, как будто его ступни вдруг заключили в свинцовую оболочку. Его движение вперед замедлилось и затем вообще прекратилось. Он теперь падал ногами вниз в море – падал все быстрее и быстрее, глядя уже не на морские волны, а в бескрайнее чистое небо над головой. После нескольких напряженных минут, все время ожидая удара о воду, но не зная точно, когда это произойдет, он вдруг, сильно вздрогнув, проснулся и, тяжело дыша и аж вспотев от волнения, увидел себя среди скомканных простыней.

Дожидаясь, когда его дыхание снова станет спокойным, он сосредоточил внимание на круглом потолке комнаты. Этот потолок по его просьбе когда-то покрасили так, чтобы он был похож на небо, – в лазурно-голубой цвет и с белыми пятнами облаков на нем. Художники также нарисовали кое-где птиц – голубей, скворцов, воробьев и одного белого кречета. Бульшая часть потолка, однако, была выкрашена в голубой цвет. В самом центре было изображено полуденное солнце – золотой диск с завитками огня, тянущимися во все стороны от его края. Это было то небо, которое он любил и пролететь по которому мечтал. Да, он мечтал сбросить оковы, связывающие его с землей, и взмыть вверх, чтобы чувствовать себя невесомым и ничем не связанным.

– Коста?

Он услышал ее мягкий голос, который доносился как бы издалека. Несколько мгновений спустя голос раздался снова:

– Коста! Это я. Ты не спишь?

Это была Ямина. Даже теперь она спрашивала у него разрешение на то, чтобы войти в его комнату.

– Да… да… входи, входи, – сказал он, все еще таращась на потолок.

Девушка открыла дверь не более чем на несколько дюймов и проскользнула в спальню. Тяжелая ткань платья зашуршала, когда она повернулась, чтобы закрыть дверь. Затем она подошла быстрым шагом к его кровати. Сторонний наблюдатель мог бы счесть ее чужачкой, вторгшейся на чужую территорию, однако в действительности Ямина жила во дворце родителей принца Константина в течение вот уже шести лет. Это был теперь единственный имеющийся у нее дом, и ее приняли здесь радушно, но она по-прежнему ходила по комнатам и коридорам с таким видом, как будто жутко боялась, что ее обнаружат здесь стражники.

Она опустилась на колени и взяла его правую руку в свои. Заговорив с ним, она стала гладить его тонкие изящные пальцы.

– Они уже близко, – сказала она.

– Я знаю, – тихо отозвался Константин, посмотрев на ее макушку. Она склонила голову, как будто собиралась молиться. Ямина же, не поднимая взгляда, уставилась на его ладонь. – Им явно нравятся их барабаны.

– И их трубы, – сухо произнесла она и фыркнула. – Думаю, что не ошибусь, если скажу, что они хотят, чтобы у нас не было никаких сомнений относительно их присутствия здесь. И относительно их намерений.

– Я полагаю, ты права, – сказал он и улыбнулся.

Уязвимость бледной кожи ее головы, видной в месте пробора длинных каштановых волос, напомнила ему о ребенке, которым она была, когда он впервые увидел ее, расположившуюся, словно какая-то райская птица, на балюстраде внутри собора Святой Софии несколько лет назад. Именно тогда его прежняя жизнь закончилась и началась новая жизнь. Он протянул свободную руку к ее лицу и погладил по щеке так ласково, как только смог. Она улыбнулась в ответ, и он своими пальцами почувствовал, как изменилось выражение ее лица.

Его подбадривающее прикосновение, похоже, вернуло девушке состояние душевного покоя, в котором она нуждалась, – пусть даже ей доведется пробыть в таком состоянии недолго. Она посмотрела ему в лицо впервые с того момента, как вошла в комнату. В ее поведении по отношению к принцу неизменно чувствовалась робость, хотя она знала, что ему нравится, когда она рядом с ним. Ведь это она, Ямина, когда-то сделала его мир меньше, чем он был до того, и теперь она полностью заполнила этот мир.

Даже с того места, где она встала на колени на покрытом плитками полу возле его кровати, она могла видеть, что его ноги были расположены как-то странно – не на одной линии с его туловищем. И она знала, что он, как всегда, не ощущал этого. Он казался поломанным на две части, как молодое деревце, сломанное надвое бурей. Он и в самом деле был поломанным, и ей всей душой хотелось исцелить его – или, по крайней мере, выпрямить его сейчас (так, как она выпрямляла простыни, на которых он лежал). Однако она понимала, что даже малейшая попытка сделать это уязвила бы то, что еще оставалось в нем от его мужской гордости, а потому оставила его лежать так, как он лежал.

Он лежал, как ее личный Христос, который явился для того, чтобы спасти одну ее, и заплатил очень высокую цену за это свое благодеяние.

– Ты все еще хочешь это провернуть? – спросил он. – Даже теперь, когда эти незваные гости явились к нам? Я имею в виду, что одним только небесам известно, чем мы будем их кормить.

Несмотря на явную легковесность его вопроса, улыбка исчезла с губ Ямины, как исчезает солнечный свет, когда наступает ночь.

– Как ты смеешь спрашивать у меня такое? – сказала она, и из ее глаз вытекли две горячие слезы, как будто он только что ударил ее. Ее взгляд стал свирепым, в нем явно чувствовался вызов, а подбородок был высоко вздернут. – И зачем говорить так? Я не собираюсь ничего проворачивать. Я просто хочу, чтобы это произошло. – Ее голос задрожал. – А ты разве не хочешь? Ты разве не хочешь?

Быстрота смены эмоций у Ямины, их появление и исчезновение очаровывала молодого принца и иногда вызывала у него желание громко расхохотаться, но на этот раз внезапная серьезность и сопровождающее ее обиженное выражение лица согнали улыбку и с его губ.

– Я тоже хочу, – сказал он, кивая, и обхватил ее сердцевидное лицо обеими ладонями. Своими большими пальцами он поймал ее слезы, а затем слегка провел кончиками пальцев по линиям ее скул – так, как будто открывал книгу на своей любимой странице. – Я тоже хочу.

Когда он несколько недель назад попросил ее выйти за него замуж, он заранее знал, что она скажет «да». По правде говоря, он уже давно чувствовал, что она принадлежит ему, хотя иногда в глубине души сомневался, является ли дар, который ему пришлось преподнести, благословением или проклятием. Она любила его – он это знал, – но было ли справедливо привязывать ее к нему на всю оставшуюся жизнь?

То, что его отец охотно одобрил их помолвку, удивило его больше всего. После несчастного случая, произошедшего с ним, принцем, он почти не показывался на людях. Его исчезновение из придворной жизни, похоже, было одобрено императором, и поэтому, когда Константин заявил о своем намерении жениться на Ямине, он ожидал, что император по меньшей мере ахнет.

Бракосочетание как бы поставит принца в центр сцены: оно снова привлечет к нему всеобщее внимание. Поэтому он думал, что со стороны Его Величества можно ожидать если не открытого неодобрения, то во всяком случае настороженного отношения, но император поначалу всего лишь выразил удивление, а затем искренне поддержал эту идею.

На губы Ямины вернулась улыбка, сменив собой хмурое выражение на ее лице, – как будто после дождя на небе начало светить солнце. Впрочем, грозовые тучи на этом небе еще оставались. Она легла на кровать и, неожиданно почувствовав себя уставшей, свернулась рядом с ним, как кошка. Положив голову ему на колени, она своим тонким пальцем три раза стукнула по его бедру.

– Расскажи мне какую-нибудь историю, – попросила она. – В качестве компенсации за твой глупый вопрос.

Константин увидел, как кончик ее пальца вдавливается в исхудавшую плоть его парализованной ноги, но не почувствовал этого, а когда она положила свою руку на его ногу, он лишь едва-едва различил теплоту этой руки. Тем не менее он все же ощутил вес ее головы на своих коленях и закрыл глаза, оттого что сердце забилось быстрее. Между его ног внезапно возникло ощущение напряженности и кое-какой потребности, и он едва не застонал, но сумел сдержаться.

Несколько мгновений спустя Константин снова открыл глаза и потянулся руками куда-то за голову. Левой рукой он нащупал свисающие веревочки, каждая из которых была привязана к тому или иному из множества маленьких шкивов и грузов, размещенных над кроватью. Он стал за что-то тихонечко дергать и что-то выравнивать, пока тяжелые шторы и жалюзи не расположились нужным ему образом перед высокими окнами, в результате чего в комнате стало довольно темно. Теперь лишь одна полоска солнечного света проникала в комнату, попадая на вершину деревянного шкафа, стоящего возле кровати. На этом шкафу находился диск из полированной бронзы. Его диаметр составлял четыре дюйма, и он был прикручен к подставке маленькими латунными винтиками. Дергая за определенные веревочки и перекручивая их, принц заставлял этот диск поворачиваться вверх-вниз и вправо-влево, словно выискивающий что-то глаз.

Константин натренированной рукой подергал и покрутил веревочки, пока луч света – тоньше, чем запястье Ямины, – не был пойман бронзовым диском и отражен в потолок. Тотчас же нарисованное небо осветилось так ярко, как в полдень. Это был эффект, который Ямине никогда не надоедал: ей нравилось лежать в полумраке возле кончика перевернутого конуса света, летающие пылинки внутри которого поблескивали, как звезды в небесах.

Из ящика шкафа Константин достал несколько выкрашенных в черный цвет стержней, к концу которых были прикреплены те или иные искусно вырезанные плоские черные фигурки. Среди них имелись императоры и императрицы, цари и царицы, короли и королевы, принцы и принцессы, конные и пешие воины (и одиночные, и выстроенные в шеренги), луна и звезды, башни и крепостные стены, молнии и тучи – в общем, все то, что могло иметь место в его рассказах.

Ямина издала радостный возглас, и, к ее удовольствию, принц начал свой рассказ так, как он начинал всегда:

– Что-то из этого наверняка является правдой, а что-то вполне может быть и вымыслом, но это все, что мне известно…

Он стал размещать первые из фигурок в луче света так, чтобы они отбрасывали свои тени на голубое небо или же перемещались туда-сюда перед нарисованным солнцем с его огненными завитками. Воины наступали и бросались в бой, сражались и погибали, одерживали победу или отступали; лошади скакали то рысью, то галопом; императоры брали себе в жены знатных дам и делали их императрицами, как того требовали правила, а затем заводили себе любовниц, тогда как императрицы тоже подыскивали себе любовников; крепости возводились и разрушались до основания; солнце всходило и садилось; луна то появлялась на небе, то исчезала, а звезды сияли и тускнели – и из-за всего этого проливалось много слез.

– «Пусть тот, кому я мил, пойдет за мной», – проревел Мехмед, султан и повелитель всех турок, – сказал Константин, и Ямина, вскрикнув, спрятала лицо в ладони. – Он стремительно вышел из своей спальни, сбрасывая на ходу свое одеяние из небесно-голубого шелка, отороченное белым мехом песца. Придворные бросились врассыпную, как перепуганные птицы.

Тени снова заплясали по нарисованному небу. Принц и принцесса – искалеченный юноша и девушка, которая волею судьбы сделала его калекой, – лежали вместе в круглой спальне во дворце в огромном городе. Он отправлял свои рассказы высоко в небо, чтобы они летали там так, как летал он сам в своих снах, да и она тоже, словно ангел, могла летать столько, сколько длился тот или иной рассказ.

Иногда действующие персонажи казались всего лишь тенями, но чаще всего, когда тепло его тела и мягкость голоса совместными усилиями завлекали ее в промежуток между бодрствованием и сном, они как бы становились живыми. В таких случаях фигурки наполнялись цветом, трансформировались в плоть и кровь и воспринимались уже как те настоящие мужчины и женщины, которых они изображали.

– «Пусть тот, кому я мил, пойдет за мной!» – повторил Константин, едва не переходя на крик. Тень султана зашагала туда-сюда, и в ответ на его призыв к нему заспешили люди с суровыми лицами. Они выбегали из всех дверей дворца и толпились рядом с ним. В правой руке Мехмед сжимал письмо. Он сжимал его так крепко, что его костяшки пальцев стали белыми. Бедняга, который принес ему это письмо, стоял на коленях в спальне султана, прижавшись лбом к полу и закрыв глаза. Как и все остальные, он не имел ни малейшего понятия о том, какое он принес известие. Его губы беззвучно шевелились: он молился, чтобы это известие не стоило ему жизни. Только когда крики и топот почти стихли, он отважился бросить взгляд сначала налево, а затем направо.

Константин подергал тень гонца из стороны в сторону. Это были изящным образом преувеличенные движения, которые всегда заставляли Ямину хихикать.

– Довольный тем, что остался один, он также отважился глубоко и горестно вздохнуть. – Константин изобразил этот глубокий и горестный вздох, и Ямина захихикала еще громче.

Затем он лег на бок, все еще не распрямляя рук, ног и туловища, и стал поворачивать маленькую фигурку, сделанную из плотной бумаги. Он делал это до тех пор, пока силуэт гонца не сократился до черной линии возле кровати с пологом на четырех столбиках, являющейся сейчас единственным видимым предметом на фоне неба.

Ямина схватила Константина за руку. Хотя это был всего лишь рассказ, во многом основанный на вымысле, она хорошо знала его содержание: султан Мехмед II, узнав о смерти своего отца, стремился как можно быстрее захватить трон. Константин сделал для нее это повествование реальностью, и то, о чем он рассказал ей, было правдой. Крепко вцепившись в его руку, девушка не отпускала ее.

– Какую бы бурю ни вызвал этот гонец, она обошла его стороной, – сообщил Константин, переходя на шепот, – и он никак не пострадал.

Именно таким вот образом – лежа в теплой и душистой темноте спальни ее принца – Ямина изучила историю своего города, Византийской империи и тех, кто подобно туркам Мехмеда пытался причинить ей вред.

– Все те, кто находился в коридорах, вскоре поняли, что Мехмед направляется в конюшни, и некоторые из них стали кричать через окна конюхам, чтобы те готовили лошадей, – громко, чтобы его голос соответствовал волнению и дурным предчувствиям, охватившим его персонажей, произнес Константин.

– Взгляд Мехмеда был направлен вперед, как будто он смотрел на что-то далекое, чего, кроме него, не мог видеть никто.

Константин, взяв свободной рукой маленькое зеркало, поиграл им, чтобы изобразить на мгновение ослепительную вспышку.

– Никто не осмеливался заговорить с ним: все опасались, что он может обругать или наказать за это. Они украдкой поглядывали на него, пытаясь хоть что-нибудь понять по выражению его лица.

– Сколько ему было лет? – спросила Ямина, тем самым развеивая чары, действующие на нее во время повествования Константина. – Сколько ему было лет, когда он узнал, что его отец умер?

– Не больше семнадцати, – ответил Константин, все еще играясь с зеркалом и перемещая тоненькую полоску света туда-сюда по стене.

– Такой молодой, – сказала она. – А почему он так спешил? Ведь в любом случае трон должен был занять именно он.

Константин засмеялся.

– Трон мог занять тот, у кого имелось достаточно храбрости и сил, чтобы захватить власть, – сказал он. – Такие уж порядки у османов. Там, где много сыновей – а ведь в гаремах рождается немало отпрысков султана, – всегда есть повод для борьбы за трон. И каждый из сыновей султана после смерти отца может предъявить свои права на трон.

– Поэтому они умерщвляют даже детей – так, на всякий случай, – сказала она.

– Ты имеешь в виду Маленького Ахмета? Иногда я жалею о том, что рассказал тебе эту сказку.

– Это никакая не сказка, – возразила Ямина. – Что же это за мир, в котором маленький ребенок представляет угрозу для султана?

– Подобная жестокость свойственна не только туркам, – заметил Константин. – Не забывай о моей собственной семье. Многие мои предки избавлялись от своих родственников. Один из них ослепил своего сына и трехлетнего внука только ради того, чтобы они не могли претендовать на трон.

Ямина закрыла глаза и отвернулась от него.

Чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей, Константин вернулся к своей игре теней: два отряда всадников приблизились друг к другу, но остановились, когда между ними еще оставалось почтительное расстояние.

– Огромная орда – и простолюдины, и знать – выехала из столицы государства, чтобы встретить приближающегося Мехмеда. Еще издали увидев Мехмеда и его свиту, они спешились и, держа своих лошадей за поводья, пошли дальше в полном молчании. Новый султан, подъехав к ним, тоже спешился, а вслед за ним спешились и все те, кто его сопровождал.

Константин свел тени так, чтобы они стали похожи на большую толпу.

– Когда они подошли друг к другу, раздался громкий крик – крик траура по скончавшемуся султану, и по всей широкой равнине зазвучали скорбные вопли и причитания. Они прекратились так же внезапно, как и начались, и после этого все мужчины и женщины опустились на колени перед новым султаном и стали его восхвалять.

32

Рим, двадцатью одним годом раньше

Было все еще темно, но рассвет уже приближался. Правое плечо Изабеллы оказалось обнаженным, и она, неглубоко дыша, медленно потянулась к нему левой рукой. Ее кожа была холодной, как у трупа. Что ж, тем лучше. Она не могла рисковать и снова заснуть, а прохлада лишь укрепила ее в намерении встать и уйти.

Откинув в сторону покрывала, она свесила ноги с кровати и, приподнявшись, села. Только после этого, сидя спиной к кровати, она смогла позволить себе посмотреть через плечо на него. Поскольку в комнате было темно, она скорее почувствовала, чем увидела, что Бадр лежит на животе. Его лицо было повернуто от нее, и это было ей на руку. Где-то далеко за пределами этого дома запела какая-то птица, предвещая восход солнца. Робкие звуки ее пения помогли Изабелле решиться оторвать взгляд от своего любовника – что было нелегко, – и она, закрыв глаза, пообещала себе, что больше на него не посмотрит.

Она услышала, как он застонал и пробормотал несколько слов, которых она не разобрала. От него, похоже, исходил жар, который возможен только при болезни. Он вскоре тоже проснется. Ей было очень неприятно покидать его в тот момент, когда ему нездоровилось, но что-то в глубине души подсказывало ей, что сейчас для ухода наступило самое подходящее время.

Она выскользнула из спальни и, не оглядываясь, стала красться по узкому коридору. Из высоких окон, расположенных в верхней части стен, в коридор попадал лишь очень тусклый свет, и когда Изабелла остановилась возле главной двери, чтобы одеться, она лишь с трудом смогла что-то разглядеть. На стене неподалеку от нее имелось зеркало, и она задержалась перед ним на несколько мгновений – ровно настолько, сколько ей потребовалось для того, чтобы убедиться, что у нее вполне приличный вид. Ее длинные темно-русые волосы были распущены и доходили ей до середины спины. У нее сейчас не было времени делать себе какую-либо прическу, и, остановившись только для того, чтобы набросить на плечи накидку, она открыла дверь этого городского дома и вышла в предрассветные сумерки. Черноголовые морские птицы стали громко кричать где-то над крышами домов. В их пронзительных криках чувствовались голод и грусть.

Идя по узкому тротуару, освещенному первыми лучами солнца, она вспомнила кое-что из того, что рассказывала ей Ама. Эта старая женщина, сейчас уже слепая и немощная, когда-то была нянькой Изабеллы. Она заботилась об Изабелле с момента ее рождения. И не столько мать Изабеллы или кто-либо другой, сколько Ама, преисполненная любовью, нянчила девочку и любила ее. Более того, нуждалась в ней. Слыша откуда-то сверху тоскливые крики невидимых ей чаек, Изабелла вспомнила интересные рассказы Амы о душах-близнецах.

Подобные представления были, конечно же, равносильны ереси или же – в лучшем случае – представляли собой языческий вздор. Ама поведала о них Изабелле в числе многих других своих откровений. Ама любила истории, которые она рассказывала, и относилась к ним как к своим близким родственникам, а Изабелле никогда не надоедало их слушать.

Теперь же преклонный возраст забрал у Амы ее истории вместе со многим другим. Женщина, которая была главным персонажем в детстве Изабеллы и навечно осталась во многих ее воспоминаниях, утратила способность что-то вспоминать. Она олицетворяла собой прошлое Изабеллы, но теперь оказалась лишенной доступа в собственное прошлое. Рассказы тоже покинули ее память один за другим – как гости, покидающие вечеринку за полночь, то есть когда уже пришло время уходить. Она теперь пребывала в теплой дымке неразберихи. Все еще живя в доме Изабеллы и при этом почти не отдавая себе отчета, где она находится, Ама теряла связь с текущими реалиями и уже с трудом могла ориентироваться в событиях своей жизни.

Когда Изабелла как-то спросила ее, откуда взялась идея о душах-близнецах, Ама ответила, что рассказы о них пришли с Востока, возможно из Индии. Однако где бы ни находился источник этой идеи, она нравилась Изабелле – и тогда, когда она была маленькой девочкой, и даже сейчас. Вероятно, она не была в этом мире одинокой – или, по крайней мере, будет такой не всегда.

Ама говорила, что бульшую часть своей жизни каждый близнец идет по отдельному пути, не встречаясь со своей другой половиной, однако время от времени в бескрайней Вселенной они должны встретиться – случайно или не случайно, – и результат их встречи будет больше, чем просто сложение двух частей.

Ама также говорила, что, конечно же, в данных случаях похожи только души, а не люди, в которых обитают эти души, а потому физически эти люди вполне могут быть совсем не похожими друг на друга. География и расстояние, созданные в силу случайности рождения, играли свою роль, часто разделяя близнецов. Играл свою роль и пол. Одна душа могла попасть при рождении в мужское тело, а другая – в женское. Иногда души-близнецы даже рождались не совсем в одно и то же время – например, один рождался тогда, когда другой был уже старым, со всей вытекающей отсюда разницей между ними.

– Они могут встретиться как родитель и ребенок, как влюбленные, как враги, как чужестранцы с противоположных концов земли, – говорила Ама, расчесывая темно-русые волосы Изабеллы до тех пор, пока они не начинали блестеть. – Однако порой судьба сводит их друг с другом, и в течение того времени, когда они находятся вместе, должны проявиться какие-то последствия их встречи.

– А у моей души будет близнец? – как-то раз спросила Изабелла, глядя на отражение лица Амы в зеркале.

Ама прикусила губу, задумавшись над тем, а не было ли ошибкой вселять надежду в такое страждущее сердце, как у маленькой Изабеллы. Но было уже слишком поздно. Приманка была проглочена, и крючок оказался крепким.

– Никто не знает этого, милая, – ответила она, улыбнувшись.

Ама была теплой и мягкой, как свежеиспеченный хлеб, и Изабелла откинулась на живот своей няньки, как будто это была подушка. Ама перестала расчесывать Изабеллу и положила ладони на плечи девочки. Придав своему лицу серьезное выражение – как у учителя в классе для занятий, – она тем самым попыталась заставить Изабеллу слушать внимательно и запоминать.

– Но самое главное заключается в том, что… что ты никогда-никогда не должна искать своего близнеца. – Ама выдумывала на ходу правила, которых в действительности не существовало. – Никогда не вбивай себе в голову, что у твоей души есть близнец. Лучше думай обо всем этом как о забавной фантазии. Но если у твоей души и в самом деле есть близнец и… – Ама снова беспомощно скатывалась к этой своей истории, – если вам суждено встретиться, то пусть это произойдет. Однако ты сама не можешь на это повлиять… Даже и не пытайся. Кроме того, – продолжала Ама, наклоняясь и ласково целуя Изабеллу в щеку, – какая мне или тебе нужда в душах-близнецах, если у меня есть ты, а у тебя – я?

Она подмигнула, глядя на отражение их обеих в зеркале. Изабелла ахнула, а ее сердце екнуло от такого предположения.

– Может быть, наши души – близнецы! – воскликнула она. – Твоя и моя!

Ама улыбнулась.

– Может быть, моя милая, – сказала она. – Может быть.

Вернувшись мысленно в настоящее, то есть обратно в раннее утро в Вечном Городе, Изабелла почувствовала, что воспоминание о том разговоре лежит в ее груди огромным камнем. Это было воспоминание о событии, произошедшем очень давно, однако оно казалось ей очень свежим. Оно напоминало ей луч света, который потерял из-за большого расстояния свою фокусировку, но оставался очень ярким.

И если раньше ей нравилась мысль о том, что и у нее, возможно, есть душа-близнец, ее вечный партнер, которого она могла встретить в этой жизни или в какой-нибудь другой, которая ее еще ждет, то сегодня она вызывала у нее грусть.

Изабелла чувствовала, что, возможно, любит мужчину, которого она сейчас покидает, но его душа не была близнецом ее души. В этом она была уверена. Когда они впервые встретились, он сразу привлек к себе ее внимание, но, по правде говоря, они были абсолютно разными людьми (это, по крайней мере, она знала точно), и, следовательно (в этом она нисколько не сомневалась), их души никак не были связаны друг с другом. Она вдруг заметила, что, обдумывая сложившуюся ситуацию, кивает сама себе.

Впрочем, отнюдь не досужие домыслы о душах – связанных друг с другом или не связанных – убедили ее порвать с этим мужчиной раз и навсегда. Она ведь вполне могла оставить его в своей жизни независимо от того, близнец он ей по душе или не близнец. Нет, не безграничные возможности, якобы предоставляемые невидимым миром, убедили ее отвернуться от него. Это произошло в силу однозначного понимания, что если она его не бросит – и если об их отношениях станет известно, – то ее отец погасит жизнь этого человека, как пламя свечи. Она на какое-то время подавит в себе эту тоску, но может дать ей волю тогда, когда все уже будет позади.

– Хватит всего этого, – сказала она вслух.

Затем, вдруг почувствовав угрызения совести, Изабелла покачала головой.

Ее отец снова и снова говорил ей, что она создает проблемы и что за ней необходимо присматривать. И он был прав! Тайные встречи с одним любовником можно было счесть просто опрометчивостью, которую способна проявить девушка, даже если ее всегда держали на коротком поводке. Но вот с двумя любовниками…

Она закрыла рот ладонью, чтобы подавить… Подавить что? Смех? Или стон? Она сама этого толком не поняла, а потому ускорила шаг, чтобы отвлечься от подобных мыслей.

Теперь ей, конечно же, нужно было думать еще об одной душе – о ребенке, развивающемся внутри нее. Новая жизнь. Она позволила себе вообразить, что у ее еще не родившегося ребенка может где-то иметься близнец по душе – спутник, уже появившийся на белый свет и пока еще ни о чем не подозревающий. Она перепугалась, даже пришла в ужас, когда почувствовала, что беременна, но чудо рождения нового человека оттеснило все остальное на задний план.

Ее отец будет потрясен и разгневается – в этом она была абсолютно уверена. Когда отец узнает о ее беременности, он станет орать на нее и говорить непристойности. Он, возможно, обзовет ее шлюхой и скажет, что она опозорила его и навлекла дурную славу на всю его семью. Ему захочется ударить ее – так, как он иногда бил ее мать. Однако Изабелла знала, что, несмотря на желание ударить дочь и явно достаточный повод для этого, он не поднимет на нее руку.

Филипп Критовул был склонен к насилию, но отнюдь не по отношению к ней, Изабелле. Она была его самой ценной собственностью («собственность» в данном случае – очень даже подходящее слово), и он не допустит, чтобы ей был причинен какой-либо вред, даже если из-за ее недавних поступков и их последствий будет опорочена его репутация.

Затем она стала думать о своем приболевшем любовнике, который лежал сейчас в своей кровати. Бадр Хасан был хорошим человеком, и когда-нибудь он станет хорошим отцом. Однако у их отношений не было абсолютно никакой перспективы. Если он попытается занять место рядом с ней, это станет для него смертным приговором и ничем больше.

Ее мысли переключились на друга Бадра, Патрика Гранта, и на то, что он сказал ей, когда она призналась ему в том, что беременна, и в том, что собирается расстаться с Бадром…

– Бадр любит тебя, и тебе следует рассказать ему об этом, – сказал Патрик. – Он будет хорошим отцом для ребенка и хорошим мужем для тебя.

– Я знаю, что он любит меня, и именно поэтому он не должен ни о чем узнать. Мне необходимо с ним расстаться. Других вариантов нет. И поскольку я должна с ним расстаться и мы не должны больше видеться, нет смысла ему о чем-то рассказывать. Ему и так будет больно, а потому я хочу уберечь его от еще более сильных страданий.

– Это не может быть правильным решением, – возразил Патрик. – Должно иметься еще что-то такое, что я могу сделать.

Она улыбнулась ему и прикоснулась ладонью к его лицу.

– Кроме всего прочего – и это самое важное, – ты его самый лучший друг, – сказала она. – Ты теперь будешь нужен ему как никогда прежде.

Он отвернулся от нее и потихоньку пошел прочь, низко опустив голову, – так, как это делает наказанный ребенок. Она оставила свою руку протянутой к нему, но он не обернулся. В глубине души она была этому даже немножко рада.

Он вообще-то был прав: Бадр наверняка был бы хорошим отцом для ее ребенка и хорошим мужем для нее самой. Но не здесь и не сейчас.

Двое мужчин, спрятавшиеся в темной улочке, подождали, пока Изабелла пропадет из их поля зрения, а затем, выйдя из тени, пересекли улочку…

Полчаса спустя в горящую спальню ворвался Патрик. Он увидел, что пламя разгорелось уже так сильно, что его попросту невозможно было потушить. Опустившись на четвереньки, чтобы уклониться от самого сильного жара, он стал продвигаться вперед и нашел своего друга не взглядом, а на ощупь. Гигант пребывал в бессознательном состоянии и наполовину свалился с кровати. Его одежду уже лизали кое-где языки пламени.

– Проснись! – заорал Патрик и начал тащить к выходу неподвижное тело великана. – Ну же, Бадр! Проснись!

33

Ямина открыла глаза. В комнате было тихо. Рассказ уже закончился. К большому неудовольствию Константина, очень часто происходило именно так: где-то в середине своего повествования, почти всецело увлекшись им, он вдруг замечал, что ее дыхание изменилось. Сколько бы раз она ни говорила ему, что это является своего рода комплиментом – ведь он заставил ее почувствовать себя такой защищенной и расслабленной здесь, на его кровати рядом с ним, что не задремать было почти невозможно, – Константин все равно обижался.

– Пойми, я для тебя своего рода учитель, – говорил он после того, как ему приходилось будить ее, – но у меня не получается удержать внимание класса, состоящего всего из одного ученика.

– Ты для меня не учитель, – возражала она, принимая сидячее положение, разглаживая складки на своей одежде, приводя в порядок прическу и проверяя, нет ли в уголках ее губ слюны. – Учителей у меня полно, но спать рядом с тобой – засыпать рядом с тобой – это мое любимое занятие. Мне нравится лежать здесь, в твоей кровати. Твой голос звучит для меня, как музыка… Он лишает меня сил.

Она делала вид, что теряет сознание, и падала на спину. Он, фыркнув, убирал свои фигурки и контуры и открывал шторы и жалюзи. Солнечный свет, ворвавшись в комнату, разрушал интимную обстановку, как какой-нибудь злодей.

О чем он не упоминал и о чем она старалась никогда не напоминать ему – так это о том, что находиться рядом с ней спящей ему нравилось ничуть не меньше, чем рядом с ней бодрствующей. Ее сонное дыхание втягивало его в себя, как зыбучий песок, и он почти всегда начинал дремать вслед за Яминой. Он чувствовал себя счастливее всего рядом с ней – как в реальном мире, так и в мире снов.

В этот раз, однако, все было как-то по-другому. Когда она проснулась, ее голова покоилась на верхней части его ног, но сейчас почему-то в ее щеку упирался какой-то твердый выступ. Она подняла голову, чтобы посмотреть, проснулся ли Константин, и увидела, что, в отличие от всех предыдущих таких пробуждений, она проснулась раньше его. Глаза ее принца были закрыты, и дышал он медленно и глубоко. Осторожно – очень осторожно – она прикоснулась рукой к твердому выступу под простыней. От выступа этого исходило тепло, и Ямина, заинтригованная странностью данной ситуации, легонько погладила его. Он дернулся при ее прикосновении. Она едва не расхохоталась, но, проникнувшись вдруг ощущением серьезности и важности происходящего, приструнила себя.

Константин имел обыкновение говорить, что он уже наполовину мертвый – мертвый ниже талии. Однако выступ – твердый и упругий – приподнимал сейчас простыню у нижней части его живота и являлся явным признаком жизни.

Ямина в свои восемнадцать лет все еще была девственницей, но так или иначе общалась с юношами: поцелуи, ласковые прикосновения, шаловливые ручки… Она уступала своей покойной матери в росте, но округлые линии, появившиеся в девичьей фигуре по мере ее взросления, в сочетании с острым умом и энергичной манерой поведения стали причиной того, что она начала привлекать внимание юношей довольно рано. Ямина, можно сказать, представляла собой сгусток энергии, воодушевляющий любое общество, в котором она оказывалась, а потому юноши тянулись к ней, принцессе, в призрачной надежде на удачу и лучшую жизнь.

Ее сердце принадлежало Константину – принадлежало ему всегда, – однако в определенных ситуациях она могла позволить себе пофлиртовать и с другими юношами. Она обнималась со своими поклонниками уже достаточно много раз, чтобы научиться понимать, хочет ее юноша или нет. И вот теперь, по прошествии достаточно длительного времени, когда она свыклась с существующим положением вещей, перед ней находилось явное доказательство того, что Константин хочет ее. Его желание можно было сравнить с запоздалым гостем на вечеринке, про которого говорят, что лучше поздно, чем никогда. Однако это ее открытие могло кардинально изменить все, и если об идеальном варианте не могло быть и речи, то, по крайней мере, появлялась надежда, что будет сделано несколько шагов в правильном направлении.

Она импульсивно опустила голову и прикоснулась губами к кончику выступа в нежнейшем из приветственных поцелуев. Выступ снова дернулся, уперся в ее губы как бы по своей собственной воле, и она, к своему удивлению, машинально придвинула лицо к нему навстречу, расслабляя и приоткрывая губы, чтобы почувствовать его весь. А еще она ощутила влагу – и в своем рту, и у себя между ног.

Константин застонал: из глубины его горла вырвался тяжелый, хриплый звук, – и она, тут же испуганно отпрянув и почувствовав, что краснеет, села на постели, свесила ноги с кровати и посмотрела на Константина через плечо. Его глаза были открыты, но ему потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что Ямина все еще здесь. Он быстро сдвинул простыни, комкая их, к своему паху и провел рукой по своим густым черным волосам. Она тут же поняла, что такое случилось с ним не впервые, что до сегодняшнего дня он уже испытывал нечто подобное. Она почувствовала дрожь в своей груди и отвела взгляд в сторону.

– Я ведь своего рода учитель, – произнес он со своей обычной интонацией.

Ямина засмеялась – засмеялась уж слишком громко. Константин посмотрел на нее с таким выражением лица, что ей стало жаль его.

– Мне нужно кое-куда сходить, – сказала она и, быстро встав с постели, направилась к двери.

34

Он лежал под скомканными простынями. Они были скомканы слишком сильно, и это не ускользнуло от его внимания. Более того, это бросилось ему в глаза: он ведь двигался в своей постели очень и очень мало и почти не комкал простыней. Если кто и наводил беспорядок в этой постели, так это засыпавшая в ней Ямина. Всегда, когда они спали вместе, он, просыпаясь, обнаруживал хаос, созданный спящей Яминой.

Мысли в его голове тоже скомкались. После шести лет пребывания в плену у своих безжизненных ног надеяться на что-либо большее было попросту опасно. Это создавало угрозу для того мира, который он сотворил из света, тьмы и фигурных теней и затем стал считать своим миром. У него также имелась Ямина – яркая разноцветная птица, с которой он делил свою клетку. Ее сильная привязанность к нему подрйзала ей крылья – почти так же, как его увечье подрезало крылья ему, – и надежда… надежда могла все это изменить.

Перед ним предстала новая возможность, которая казалась ему своего рода странствующим торговцем, предлагающим товары неизвестного происхождения и сомнительной ценности. Существующее в его жизни положение вещей явно изменилось. На протяжении вот уже нескольких недель у Константина время от времени появлялось между ног кое-какое ощущение. Это ощущение было у него и сейчас, когда он таращился на кое-что твердое, прикрытое скомканным постельным бельем. Его удивляло то, что он даже узнавал это ощущение и понимал, что оно означает, хотя нижняя часть его тела была парализованной уже немало лет. Однако, несмотря на то что ощущение это было довольно слабым, характер его был вполне понятен.

После недолгих раздумий Константин попытался прогнать эти мысли, как прогоняют недавнего друга, относительно которого возникает подозрение, что он пытается вас одурачить. Повернувшись лицом к окнам, он протянул руки, чтобы ухватиться за веревки и открыть шторы и жалюзи. Когда он это сделал, через окна в комнату проник солнечный свет, и он тут же прищурился, а затем и вовсе закрыл глаза, в глубине души надеясь, что этот свет сожжет его мечты о другой жизни – возможно, лучшей жизни. Его прежней жизни.

Предаваясь мучительным размышлениям, он вдруг заметил, что звуки, доносящиеся из-за оконных стекол, были громче обычного и представляли собой, можно сказать, какофонию. В повседневный городской шум, состоящий из звуков толкотни и топота людей, криков рыночных торговцев, разговоров, ведущихся на паре десятков различных языков, вплетались непривычные диссонирующие нотки. Взволнованные голоса то повышались, то стихали, кто-то задавал вопросы, кого-то в чем-то обвиняя и молясь. К ним примешивались голоса нескольких женщин, оплакивающих какого-то из скончавшихся родственников.

Турки в очередной раз подступили к стенам города, и их появление там чем-то напоминало появление терьера возле гнезда с утятами. Если бы у местных жителей имелась возможность куда-то удрать, они бы удрали. Однако многие из них оказались как бы в ловушке между городскими стенами и морем, а потому они теперь могли только шептаться, голосить, впадать в панику и молиться.

Он знал, что его город уже давно привык к нашествиям потенциальных завоевателей. Будучи прикованным к постели, Константин частенько разглядывал картины и карты, висящие вокруг него на стенах спальни. История Константинополя – со дня его основания и до недавнего времени – была изображена на них в такой последовательности, в которой могут промелькнуть перед глазами умирающего человека события собственной жизни.

Хотя никто не делал этого умышленно – ни художники, написавшие картины и карты, ни учителя, повесившие эти карты и картины, чтобы как-то поразвлечь его, – благодаря им он видел, что город постепенно приходил в упадок. Изображая его тысячелетнюю историю, они наглядно демонстрировали, каким был Константинополь когда-то и каким он стал сейчас. Константин снова закрыл жалюзи, и комната сразу погрузилась в полумрак. В свете, отражающемся от полированного бронзового диска – того самого, который помогал ему создавать игру теней, – Константин стал рассматривать все картины и карты поочередно.

Самым древним было, конечно же, упорядоченное переплетение улиц, созданное еще при Константине Великом. Порядок и твердая власть на восточном рубеже. Западная цивилизация, воссозданная на Востоке. Новому императору и его полководцам казалось, что Рим как столица находится уж слишком далеко от границ империи, и поэтому они построили Nova Roma – Новый Рим – и перенесли в него столицу.

Принц Константин разглядывал эти картины и карты, выполненные более тысячи лет назад, с восхищением, которое не поубавилось даже после нескольких лет ежедневного лицезрения. Задуманный и созданный как небеса на земле, Новый Рим рос, восхищая и очаровывая всех, кому доводилось его увидеть, и был похож на блестящий белый драгоценный камень, помещенный между двумя сапфирами – бухтой Золотой Рог и Мраморным морем. Жители поначалу считали себя римлянами, живущими в Новом Риме, но вскоре стали называть свой город Константинополем – в честь его основателя и благодетеля.

В последующие столетия в произведениях искусства, создаваемых местными жителями и приезжими, стали раскрываться, причем совершенно непреднамеренно, изъяны бриллианта. Константинополь теперь чем-то походил на некогда красивую женщину, которая, являясь роскошным плодом матери и отца, жила воспоминаниями и пряталась от своего собственного отражения в зеркале.

Как было видно на более поздних картах и картинах, город Константина в значительной степени состоял из пустых пространств – как редкозубая улыбка стареющего рта. Превратившись из мечты в реальность, он когда-то представлял собой место, достойное римских императоров. Улицы, украшенные колоннадами, в которых колонны были выше и толще деревьев; элегантные площади со статуями богов и императоров; величественные здания, при взгляде на которые прохожие робели; трофеи, перевезенные сюда из старого Рима и городов, находящихся между старой и новой столицами; чудеса, созданные в различных уголках мира и затем ставшие составными частями новорожденного чуда.

Город с самого начала привлекал к себе тех, у кого он вызывал восхищение. Однако то, что когда-то казалось недоступным и недосягаемым, со временем стало жертвой алчных рук… Константин перемещал свет, отражаемый диском, от одного произведения к другому, разглядывая этапы постепенного упадка Константинополя.

За шесть лет, в течение которых молодой принц бульшую часть времени проводил в этой комнате, он стал необычайно чувствительным и моментально реагировал на приближение к нему других людей. Ямина, осторожная, как молодой олень, иногда умудрялась подкрасться к его двери незаметно для принца. Однако в большинстве других случаев ему казалось, что он становится своего рода пауком, а его комната – центром невидимой паутины, которая начинала подрагивать, стоило кому-то приблизиться к ней. Точно такое же подрагивание он почувствовал и сейчас – и сразу же повернул диск так, чтобы полоска света переместилась на закрытую дверь. Услышав шаркающие шаги, он – еще до того, как подошедший к двери человек успел что-то сказать, – крикнул:

– Входи, кем бы ты ни был! Я слышу, как ты дышишь.

Ручка двери повернулась, и дверь открылась внутрь комнаты. Солнечный луч высветил дородную фигуру Дуки – одного из самых доверенных лиц его отца и главного историка империи.

– Мне жаль, если я потревожил тебя, мой молодой принц, – сказал Дука ласковым голосом, наводящим на мысли о тающем сливочном масле, – но я испытываю необходимость поговорить – главным образом, с тобой.

Дука держал одну ладонь у своего лица, защищая глаза от луча света, но Константин узнал его еще до того, как он заговорил.

Осознав, что это его друг, а не враг, Константин повернул диск в сторону, чтобы дать возможность глазам наставника привыкнуть к царящему в комнате полумраку, и направил луч света на картину, на которой были изображены самые тяжелые для города времена – времена, когда он был разграблен и опустошен не какими-нибудь турками-иноверцами, а христианскими воинами, облаченными в одежду с крестом.

Он знал, что за прошедшие одиннадцать с лишним веков город снова и снова оказывался в осаде. От вод бухты Золотой Рог на севере до Мраморного моря на юге тянулась гигантская оборонительная стена. Точнее говоря, стен было целых две: одна находилась позади другой, – а перед ними имелся глубокий, выложенный кирпичами ров с водой. Эти стены простояли по меньшей мере тысячу лет и уже сами по себе были настоящим чудом. Их никому никогда не удавалось проломить.

Константин удерживал луч света на огромной картине, автор которой уже давно был забыт. На ней с душераздирающими подробностями изображалось нашествие христиан-крестоносцев на Константинополь более двух столетий назад, то есть задолго до его рождения, и то опустошение, которому они подвергли город в своей злости и зависти. В поисках добычи крестоносцы метались по всем улицам, улочкам и переулкам, обшаривая все дома – от самых богатых до самых бедных. Жители – мужчины, женщины и дети – подверглись насилию, и большинство из них были изрублены мечами или убиты каким-либо другим жестоким способом. Их тела были сожжены на кострах. Начался пожар, после которого уцелела лишь половина города. Разрушенный, изгаженный, так и не сумевший впоследствии восстановиться полностью, Константинополь навсегда утратил свою красоту, превратившись в уродца с ужасными шрамами и деформированными костями.

– Ты угрюмый парень, Коста, – сказал Дука, подходя к кровати принца и грузно садясь рядом с ним, так что Константин едва не подскочил на своем матрасе.

Глядя на выделенное светом изображение греческих девушек, которые сбились в кучу в тени фасада церкви, имеющей портик, и которых пронзали мечами крестоносцы с обезумевшими лицами и красными от крови руками, он потянулся рукой к юноше и похлопал его ладонью по бедру.

– Ты помнишь слова моего коллеги-историка по поводу разрушения нашего города теми, кого нам надлежало считать раньше нашими братьями во Христе? – спросил Дука.

Константин улыбнулся и откинул голову на сложенные стопкой подушки. Его глаза были открыты, но он позволил миру разделиться на две части – как разрезанный пополам гранат – и, освободившись от искалеченной телесной оболочки, пошел в своем воображении по мощеным улочкам Месы – главной улицы, которая была хребтом построенного римлянами города.

– Подожди, дай я подумаю… – сказал Константин. – Ты имеешь в виду, конечно же, нашего друга Акомината. Никиту Акомината.

– Хорошо. Теперь продолжай, – сказал Дука и, сплетя свои толстые пальцы, положил руки на колени, укрытые роскошной материей его одежды.

Он обучал своего ученика согласно методике Сократа, настаивая на том, что все важные знания нужно запоминать. В то утро, когда они в первый раз встретились в качестве наставника и ученика (Константину тогда было всего лишь восемь лет от роду), Дука начал с того, что дорогой к мудрости является память, и только память. Он также заявил, что, по мнению Сократа, ведение каких-либо записей – это не что иное, как отвлечение внимания от пути к истине.

При этом он процитировал Сократа.

– «Это твое открытие породит забывчивость в душах обучающихся, потому что они не будут использовать свою память, – сказал он мальчику, обрадовавшемуся тому, что ему не придется ничего писать. – Они будут доверять написанным где-то буквам и не будут стараться запомнить. Средство, которое ты открыл, содействует не памяти, а нечетким воспоминаниям, и ты даешь своим ученикам не истину, а лишь подобие истины».

Константин хорошо помнил то, что он выучил наизусть путем многократного повторения.

– «Как мне начать рассказ о делах, совершенных этими нечестивыми людьми?!» – начал цитировать он описание, составленное Акоминатом более двух веков назад, когда память об этих делах была еще теплой, как только что разорванная плоть.

– «Увы, по изображениям, которыми следовало бы восхищаться, топтались ногами!» – с легкостью продолжал принц, шагая в своем воображении по тому городу, который он мысленно представлял себе после изучения карт и рисунков, но которого никогда не видел и не мог видеть в реальной жизни.

Он давно научился использовать свое воображение для хранения получаемых им знаний. Улица, по которой он шел теперь, была заполнена людьми, на ней происходили какие-то события, но при этом царила абсолютная тишина. Константин воспринимал это так, как если бы его опустили головой вниз в глубокую воду.

Жизнь вокруг била ключом: люди оживленно жестикулировали друг перед другом, их губы двигались так, как будто они произносили пылкие речи, мужчины и женщины боролись за свою жизнь и умирали, дети кричали и бегали туда-сюда. Однако при этом принц не слышал никаких звуков, кроме глухого гула в ушах. Он повернул налево, на хорошо знакомую ему боковую улицу, и, ничуть не удивившись, увидел, как изувеченный и залитый кровью праведник, облаченный в грязные одежды и держащий в руках потертую позолоченную чашу, вышел из дверного проема какого-то дома и, оступившись, упал возле сточной канавы. К нему подбежал человек в доспехах – подбежал так, как будто хотел помочь, – но вместо этого он, пихая тело лежащего праведника ногой, столкнул его в сточную канаву. Этот неприятный случай заставил Константина вспомнить и процитировать еще один отрывок из повествования историка.

– «Увы, останки святых мучеников были брошены в места с нечистотами! Затем взору предстало то, о чем услышишь и содрогнешься: божественное тело и кровь Христа была сброшена на землю и разбросана там и сям. Они хватали драгоценные сосуды, бросали себе за пазуху украшения, которые в них хранились, и использовали обломки этих сосудов в качестве кастрюль и чаш для питья…»

Дука зачарованно смотрел на своего ученика, уже не в первый раз испытывая странное ощущение: Константин, казалось, находился сейчас далеко отсюда, совершая прогулку по знакомым местам. Случайные прохожие были освещены тускло, и благодаря этому главные персонажи, по которым он ориентировался – яркие, отчетливые и привлекающие его внимание, – всегда находились в центре наблюдаемых им событий.

Он повернул направо и пошел по улице, параллельной главной улице города, – Месе. С обеих сторон от него возвышались красивые здания, колонны, скульптуры и высокие старинные деревянные двери. Справа от себя он разглядел округлую часть ипподрома, который построили для Константина Великого и на вершине которого красовались четыре огромные удивительные бронзовые лошади, созданные гениальным скульптором Лисиппом. Перед Константином, в конце улицы, высилось ни с чем не сравнимое здание собора Премудрости Божией, также называемого собором Святой Софии. Бледно-голубой купол его крыши, похожий на выпученный глаз, смотрел, не моргая, в небеса прямо над ним и был, как всегда, слеп к страданиям верующих.

– «Невозможно равнодушно слушать и об осквернении великого храма, ибо священный алтарь, состоящий из всевозможных драгоценных материалов и приводивший в восхищение весь мир, был разбит на кусочки, которые затем разделили между собой воины, – как разделили они и все другие священные сокровища, поражающие своим удивительным и безграничным великолепием».

Из основного входа в собор текла невообразимо жуткая река, состоящая из экскрементов людей и животных и несущая в себе как целые трупы мужчин и женщин, так и их части, а также туши животных. Пульсирующий поток грязи обтекал с двух сторон основание большой каменной колонны высотой в сто футов. На ее вершине находилась колоссальная статуя Юстиниана – последнего великого римлянина. Он сидел на могучем коне и был изображен так, как обычно изображают Ахилла, – с блестящим нагрудником и в шлеме, украшенном щетиной в форме петушиного гребня. В левой руке он держал шар, который символизировал то, что тень его руки, руки завоевателя, падает на весь мир.

Константин пошел по направлению к потоку, ничему не удивляясь и ничего не боясь. Среди мусора и трупов виднелись священные мощи, лежащие в ковчегах и оссуариях, представляющих собой золотые сосуды, украшенные драгоценными камнями. Все это нес поток все еще теплой мочи и жидкого кала.

– «Священные сосуды и принадлежности непревзойденного изящества и красоты, изготовленные из редких материалов и чистого серебра, украшенного золотыми деталями, увозились в качестве награбленного добра. Мулов и оседланных лошадей подводили прямо к алтарю храма. Некоторых из тех, кто не смог удержаться на ногах на великолепном и скользком покрытии пола, пронзали клинками, когда они падали, и поэтому священный пол был вымазан в крови и грязи».

Он теперь находился внутри храма и наблюдал за дерущимися воинами, которые, измазываясь в грязи, катались по полу, борясь друг с другом за тот или иной кусок золота или серебра. Из источника потока грязи поднималась легко узнаваемая фигура – Мария, матерь Божья, облаченная в грязные и промокшие одежды, прилипающие к ее коже и подчеркивающие каждый изгиб и каждую выпуклость ее тела. Хотя она сохраняла облик Пречистой Девы Марии, она уже не была чистой. Ее бледно-голубое одеяние было разорвано так, что стали видны груди. Ее ноги тоже были отчетливо видны, и, что самое ужасное, ее уж очень красные губы расплылись в распутной улыбке.

Сцены, мелькающие перед мысленным взором Константина, были весьма яркими и реалистичными. Он уже давно понял, что этого вполне можно достичь, если должным образом стимулировать свою память и свое воображение.

– «Более того, некая шлюха, причастная к совершаемым ими безобразиям, жрица фурий, прислужница демонов, произносящая заклинания, несущая разврат, поносящая Христа, села на трон патриарха, напевая непристойную песню и то и дело вставая и танцуя…»

Снова выйдя на улицу и оставляя оскверненный храм за своей спиной, он пошел обратно домой, сворачивая наугад то в одну, то в другую сторону, но при этом будучи уверенным, что он встретит на своем пути все, что ему необходимо, дабы вспомнить остальные слова давно умершего историка.

В одном из дверных проемов отчаянно боролись мужчина и женщина. Мужчина, облаченный в кольчугу, держал полуголую женщину рукой за горло. Его свободная рука сжимала грозный клинок, острие которого упиралось в ее тело чуть пониже грудной клетки. Юбки несчастной были высоко задраны, и насильник пытался протиснуться между ее ног. Бедра мужчины терлись о бедра женщины, а его разинутый рот прижимался к ее шее. Из ее глаз текли слезы. В других местах вопящих мужей оттаскивали от их жен и уводили прочь или же убивали прямо на глазах ближайших родственников. Дети умоляли пощадить их отцов, плакали и визжали, а матери этих детей рвали на себе одежду и волосы и падали на землю.

– «Никого не обошло горе. В переулках, на улицах и в храмах раздавались причитания, плач, стенания, вопли и стоны мужчин, пронзительные крики женщин. Людей ранили, насиловали, уводили в плен, разлучали с теми, кто был им наиболее близок».

Закончив цитировать, Константин почувствовал, что созданный в его воображении город постепенно исчезает, перемещаясь куда-то за его спину. Перед ним же теперь была его спальня – его неизменная спальня. Увидев самого себя лежащим в постели, а своего наставника – сидящим на ее краю, он закрыл глаза.

– Прекрасно, мой дорогой Коста, – произнес Дука, отвернувшись от картины и посмотрев в глаза своему ученику. – Замечательно.

Минуту-другую спустя принц открыл глаза. Его пристальный взгляд встретился со взглядом старшего друга.

– Турки, которые стали лагерем возле наших стен… Сколько их? – спросил он.

Дука вздохнул и, опустив глаза, уставился на свои колени. После недолгой паузы он снова посмотрел на Константина и сказал:

– Если судить по словам наших наблюдателей, турок около пяти тысяч.

Константин улыбнулся, увидев, как его наставник нахмурился и как у него при этом между бровями появились глубокие складки.

– Но… – сказал Константин, приподнимая подбородок и тем самым задавая немой вопрос.

– Но намного больше находится на пути сюда. Насчет этого нет никаких сомнений.

Константин, ничего не говоря, продолжал смотреть на полное лицо Дуки.

– Намного, намного больше, – повторил наставник. – Мехмед наступает из своей столицы Эдирне вместе со всеми имеющимися в его распоряжении воинами. Те из наших людей, кто уже видел их, говорят, что собранное войско… неисчислимое.

Константин кивнул.

– Я уверен, что на самом деле все так и есть, – сказал он. – Должен признать, что в глубине души я даже немного рад тому, что увижу столь огромное скопление людей собственными глазами.

– У меня нет такого стремления, – сказал Дука. – К сожалению, нам обоим еще до конца недели представится возможность увидеть их во всей их красе.

– Что собрало их вместе? – спросил Константин. – Я уверен, что они настроены очень решительно. Как эти иноверцы называют нашу стену? Костью в горле Аллаха?

– Именно так, мой принц, – подтвердил Дука. – Как это ни печально, он этой костью пока не подавился.

– Да ладно тебе, Дука, – поднимая бровь, сказал Константин. – Разве мы все не библейские люди? Мусульмане, христиане, иудеи – у нас всех один и тот же Отец Небесный, только его называют по-разному.

– Люди бывают разные, – грустно произнес Дука. – Я сомневаюсь, что Аллах хочет нам вреда. Но Мехмед и его охотничьи псы?..

Этот вопрос Дуки остался висеть в воздухе, словно дурной запах.

– Псы? Псы? Да угомонись ты, Дука! Сначала ты желаешь вреда Отцу Небесному, а затем обзываешь его детей.

– Да уж, все – его дети, – сказал Дука. – Под знаменами султана на нас, возможно, движется столько же христиан, сколько и иноверцев. И я допускаю, что наступает самый настоящий конец света.

– Нужно верить, друг мой, – с укоризной произнес Константин и, протянув руку, ласково похлопал ладонью по толстому колену Дуки. – Сейчас пришло время веры. Сколько осад пережил наш город за тысячу лет?

– Более двадцати, – ответил Дука, не поднимая взгляда.

– Двадцать две, – уточнил Константин. – Аллах пытается выплюнуть из своего горла стену Феодосия вот уже тысячу лет. Я не вижу, почему двадцать третья осада должна закончиться не так, как все предыдущие.

Дука спокойно посмотрел на своего ученика.

– Я устремляю свой взор на море и вижу волны, которые никогда не останавливаются, – сказал он. – Я смотрю на наши стены, обращенные к морю, и вижу, что они всегда находятся на одном и том же месте. Османские турки – сыновья и дочери неугомонного народа. Они не любят городб так, как их любим мы. Думаю, они скорее презирают их. Подобно тому, как море постоянно движется и ни на мгновение не замирает, так и турки всегда пребывают в движении. Их сердца испытывают больше всего счастья не в дворцах или на городских улицах, а в пути. Мы оказались преградой у них на пути. Наши стены – это оскорбление всему тому, во что они верят и чем они являются. Волны должны катиться вперед, а стены должны падать.

– Почему же тогда они медлят со своим походом на Константинополь? – спросил принц. – Если наше присутствие здесь настолько отвратительно и неприемлемо для них, то почему они не примчатся сюда галопом?

Дука поднялся с постели принца и подошел к окну. Его внимание привлекла длинная процессия горожан, которые шли, сомкнув ладони в молитвенном жесте и опустив головы, и что-то бормотали. Во главе процессии находилась группа священников, несущих икону Девы Марии в натуральную величину.

– Турки тащат с собой большие… машины, – сказал Дука, продолжая наблюдать за верующими, на лицах которых застыло отчаянное выражение. Он знал, что жители города непрерывно, день и ночь, умоляют небеса вмешаться в происходящее.

– Машины? – спросил Константин. – Какие именно? Катапульты, тараны? Все это уже побывало у наших стен и ни разу не привело к положительному результату. «Кость в горле Аллаха» нельзя ни выплюнуть, ни проглотить.

– У меня не хватает слов для того, чтобы описать эти последние творения, – сказал Дука. – Наши люди в деревнях, расположенных за городскими стенами, – тех деревнях, мимо которых уже проходили эти нечестивые турки, – говорят, что у турок есть большие бомбарды.

– Бомбарды? – спросил Константин, хмурясь. – Но у нас они тоже есть.

– Не такие, Коста… – Дука тяжело вздохнул. – Те, кто уже видел новые бомбарды Мехмеда и остался в живых, говорят, что эти машины равняются по длине высоте жилого дома. Они такие огромные, что внутри них человек может стоять в полный рост…

Дука замолчал, и Константин терпеливо дожидался, когда его наставник заговорит снова.

– Самая большая из них стреляет камнями размером с телегу, везущую сено, на расстоянии более мили, – продолжил Дука. – Я слышал, что их называют «покорителями городов» и что они такие громоздкие, что требуется сто человек и столько же тягловых животных, чтобы переместить их за целый день на милю или две.

– «Покорители городов», – задумчиво повторил Константин. Его лицо вдруг стало мрачным, как небо, на котором сгустились грозовые тучи. – Возможно, пальцы Аллаха в конце концов стали достаточно длинными, чтобы дотянуться до кости и вытащить ее из горла раз и навсегда.

35

В то время как Мехмед и его воины движутся в сторону Константинополя, высоко в небе парит бородач.

Великий Город, отраженный в блестящих золотых глазах птицы, кажется лоскутным одеялом. Окружающие его стены все еще выглядят непоколебимыми, как горный хребет, но они все же поистерлись за долгие годы, как зубы у старика. Построенные более тысячи лет назад, они готовы дать отпор всем, кто попытается преодолеть их. За этими стенами – то в тени старинных зданий, а то и на открытом солнце – горожане живут своей жизнью среди паутины улиц и переулков. Некоторые строения имеют довольно большие размеры, особенно церкви и гробницы, но в общем и целом в городе не меньше пустырей, чем застроенных участков. Константинополь постепенно забывает сам себя.

Город так и не смог полностью восстановиться после сокрушительного опустошения, которому он подвергся, когда его захватили крестоносцы – христианские воины, прибывшие сюда по морю в 1204 году. Это насилие, устроенное, можно сказать, родными братьями, он не сумел перенести безболезненно, и полученные им раны так никогда полностью и не зажили. А теперь у города ко всему прочему начало развиваться старческое слабоумие, которое выливается в отрешенность от мира сего и в рассеянность.

Там, где когда-то были дома и лавочки, улицы и переулки с многочисленными мастерскими и торговыми палатками, в которых люди напряженно работали и добивались чего-то, теперь простираются пустоши, поросшие травой, кустарником и даже деревьями, вытесняющими и уничтожающими то, что было создано руками людей. Самую грустную картину представляет собой огромный ипподром, на котором в прошлые времена проходили состязания возничих и шумели многочисленные зрители. То, что прежде воспринималось как настоящее чудо, теперь постепенно приходит в упадок. Пустые постаменты горюют по утащенным с них большим бронзовым лошадям, отлитым для Александра Македонского. Их когда-то очень давно привезли сюда с какой-то войны в качестве военного трофея, но два с половиной столетия назад они стали добычей мародеров.

Мехмед и его турки, возможно, жаждут завладеть Константинополем так сильно, как никто другой до них, но объектом их вожделения является город, чья некогда идеальная картина постепенно размазывается и становится нечеткой: пятна, возникая одно за другим, затуманивают и портят изображение. Великий Город подобен книге, оставленной открытой в дождь, отчего половина слов оказалась размытой. Некоторые из таких потерь являются следствием небрежности, но многие из них вызваны всего лишь безжалостной деградацией, неизбежно сопровождающей процесс старения, – старения того, кто пожил уже достаточно долго. Даже слишком долго.

Любой город представляет собой мечту, которую разделяют и которую видят во сне его обитатели. И вот теперь блаженный сон Византии заканчивается – и приближается утреннее пробуждение. Город видит во сне, что он молодой и красивый, каким он был когда-то и каким он надеялся быть всегда. Но когда он посмотрит на себя в зеркало при первых лучах дневного света, он увидит, что время его не пощадило.

Там, где когда-то мечта имела глубокий смысл, теперь многие сцены кажутся бессмысленными и непонятными, а потому обреченными на забвение. По всему городу стоят статуи и памятники, названия которых жители уже забыли. Над их поникшими головами, на стенах и украшенных скульптурами портиках с рифлеными колоннами, видны красивые надписи, однако время нанесения этих надписей и их смысл уже тоже всеми забыты.

Мечта, представляющая собой главную истину, которая скрепляла все это подобно тому, как строительный раствор скрепляет кирпичи, превращается в пыль и уносится прочь ветром. Поскольку жители уже больше не помнят того, что в основе существования их города лежали легенды, и теперь даже не интересуются этими легендами, их вытеснили суеверия, слухи, нелепые мифы и страшные сказки, которыми пугают детей.

Предстоящая осада турками-османами во многих отношениях является меньшим из двух зол, ибо Константинополь умирает изнутри.

В поле зрения бородача оказались две части османского войска, пока еще едва заметные, но неумолимо приближающиеся к городу. Мехмед отнюдь не случайно выступил из Эдирне в пятницу. Он выбрал этот священный день мусульманской недели для того, чтобы его воины осознали священный характер этого похода. Он убыл из своей столицы в сопровождении своих священников, шейхов и визирей на гребне волны воинов и животных, которая всем, кто ее видел, казалась растянувшейся от горизонта до горизонта. Громко звучали трубы, повсюду раздавались воинственные и радостные крики людей, выступающих в поход и шагающих по тянущимся вдаль дорогам.

Хотя все это и выглядит впечатляюще (а впереди воинов уже летят ужасные слухи, которые сами по себе могут напугать и заставить обратиться в бегство всех тех, кто не является последователем Пророка), это всего лишь половина войска султана. На каждого пехотинца или кавалериста, отправившегося в поход из Эдирне на западе, приходился один точно такой же воин, прибывший на второй сборный пункт, расположенный на востоке, а именно в городе Бурса в Анатолии. С этого сборного пункта воины тоже отправляются в поход на Великий Город. Константинополь представляет собой своего рода одинокий белый камень, лежащий на пути вихревого водного потока, надвигающегося на него со всех сторон.

Христианский император Константин готов их встретить – по крайней мере настолько, насколько он может быть готов. Он более чем в два раза старше Мехмеда. Он приказал своим чиновникам найти в пределах стен города всех и каждого, кто способен сражаться, и теперь, когда данное задание было выполнено, в списке оказалось менее восьми тысяч имен.

Император поэтому похож на оленя, оказавшегося в отчаянном положении. Он опустил свои рога в сторону подступающих к нему многочисленных хищников, грозно щелкающих зубами. Однако он сражался и раньше, причем много раз, и ему следует возложить свою надежду на стены города и на Бога.

Отчаяние жителей Константинополя усиливается еще и тем, что в приближающемся турецком войске есть христиане, и исчисляются они тысячами. Основу войска султана составляют янычары – профессиональные пешие воины, кавалеристы и артиллеристы. Родившись в христианских семьях, они были еще в детстве уведены в плен и насильно обращены в ислам людьми, главное оружие которых – кривая сабля. В турецком войске имеются также и христиане-наемники, готовые сражаться за кого угодно, лишь бы им платили за это золотом и серебром.

Не только император, но и его подданные возлагают свою надежду на стену и на Бога. Константинополь – это город, задуманный как небеса на земле, а император – помазанник Божий и богоугодный защитник веры. Везде и всюду в городе произносятся молитвы и совершаются религиозные ритуалы. Звонят в колокола, бьют в деревянные гонги и непрерывно носят по улицам святейшие из святых икон, давая верующим надежду. Вот камень из могилы Христа, вот его терновый венец, вот гвозди из его креста. А вот еще кости его апостолов и голова Иоанна Крестителя.

Если на рыночных площадях и в тавернах других городов люди говорят о чем угодно и обсуждают все, что им интересно, то в Константинополе в основном говорят о религии. Каждый человек считает, что воля Бога ему известна лучше, чем его соседу. Они все время пререкаются друг с другом и объявляют еретиком и отступником любого, кто имеет другое мнение или поступает не так, как они. В результате они превращают в своих врагов всех других людей – а особенно своих братьев-христиан, живущих к западу от них. Проклиная своих соседей, они тем самым проклинают себя.

Они обращают свой взор вверх, на небеса, но оттуда на них смотрят только птицы.

Ближе всего к городу – уже, можно сказать, почти в тени его стен – находятся турки, которым поручено транспортировать бомбарды Орбана и которые отправились в путь намного раньше основных сил. Одна лишь Великая Бомбарда требует для своей транспортировки отряды в несколько сотен человек и десятки тягловых животных. Ее ствол укладывается на три повозки, соединенные друг с другом цепями. Ее бронза потускнела, и она уже не блестит так ярко, как раньше, а лишь зловеще поблескивает. Быки стонут, но тянут смертоносный груз, а погонщики помогают им, продвигаясь вперед ярд за ярдом.

Далеко впереди них движутся отряды чернорабочих, плотников и ремесленников, которые прокладывают дорогу и наводят мосты, чтобы провезти по ним Великую Бомбарду и всю остальную артиллерию.

В сторону Константинополя движутся и другие персонажи – менее заметные, но не менее значительные, – и цели у них совсем другие. Особое значение имеют скользящие по поверхности Мраморного моря, словно водяные жуки, три корабля, составляющие одну флотилию. Когда они, изменив направление, входят в бухту Золотой Рог и приближаются к императорской гавани, бородач ненадолго переключает свое внимание на них.

На пределе остроты зрения он умудряется заметить своими удивительными глазами маленькие точки – людей, движущихся на палубе судна, которое плывет первым.

36

Принц Константин был отнюдь не одинок в своей скорби по поводу того, что в результате нашествия крестоносцев в 1204 году все было утрачено. Сердце Византии тогда было разбито, и хотя оно все еще билось, его древний ритм был навсегда нарушен.

Стоя на борту корабля, возглавляющего маленькую флотилию, которая направлялась в сторону императорской гавани Константинополя, Ленья размышляла о тяжелой ситуации, сложившейся в этом городе. Когда она училась боевому искусству, отец как-то рассказал ей грустную историю о Константинополе, и эта история навсегда сохранилась в ее памяти. Будучи ревностным воином Христовым, она чувствовала боль израненного города, как будто ей самой в живот воткнули нож.

Она дышала глубоко, наслаждаясь чистым и свежим морским воздухом, пахнущим солью, и позволяя ему очистить ее мысли от всего того ужаса, который когда-то устроили в Константинополе якобы во имя Христа.

Ей казалось, что с каждым новым вдохом в ее тело снова вселяется сама жизнь. С тех пор как их морское путешествие началось пару недель назад, Ленья впервые почувствовала себя более-менее хорошо. В течение же почти всего предыдущего периода она очень сильно страдала от морской болезни, которая, казалось, проникла во все уголки ее организма. Более двух недель толстопузая каракка беспрестанно болталась на волнах от килевой и бортовой качки. Впрочем, морская болезнь Леньи была ей на руку, ибо у нее появилась возможность не выходить на палубу и не показываться на людях. Стоя сейчас на палубе и наслаждаясь свежим воздухом, она не забывала старательно скрывать нижнюю половину своего лица под большим шейным платком.

Она разглядывала тонкую белую линию, протянувшуюся вдалеке на суше. Это, по-видимому, была стена Константинополя, обращенная к морю. Ее деталей почти не было видно из-за тумана и дымки. Глядя вдаль, Ленья массировала ноющие мышцы живота.

Когда Джон Грант сообщил ей, что ему удалось договориться, чтобы их обоих взяли на борт судна, плывущего в Константинополь, она обрадовалась не меньше юноши. Вымазанный в крови ангел, которого она видела на скалистой вершине холма, напомнил ей своим появлением, кто она такая. Когда сверкнула молния и прогремел гром, она увидела путь, по которому ей нужно идти. Отсрочка ее смерти – смерти мученика – стала для нее почти невыносимым бременем. Она сумела избежать сожжения на костре, но тем не менее позволила утащить себя в настоящий ад. Ее вина давно давила на душу с тяжестью могильной плиты, и все хорошее уже было выдавлено из нее, как сок из яблока. Осталась только кожура.

Но к ней снова явился ангел, и он открыл ей глаза на саму себя, дал силу и стимул помнить, кто она такая и какое у нее предназначение. Ей вернули ее ребенка – сына, от которого она когда-то отказалась, и теперь она пойдет вслед за ним до конца. Он направлялся в Константинополь, надеясь спасти там какую-то девушку. Ленья решила, что поедет туда тоже, чтобы, возможно, спасти там свою душу.

В обмен на то, что их двоих доставят в Константинополь, Джон Грант пообещал, что они примут участие в предстоящей войне. Их судно было одним из трех кораблей, которые везли в Великий Город отряд вооруженных людей, и то, что к ним присоединятся два профессиональных воина, было весьма кстати. Ленье не раз удавалось выдавать себя за мужчину, поэтому надеялась, что и сейчас все получится, если, конечно, никто не станет обращать на нее особого внимания.

Они договорились, что Джон Грант будет вести все переговоры, а она будет помалкивать и делать вид, что у нее угрюмый характер. Она станет во что-то вмешиваться только тогда, когда ему потребуется ее помощь. Поскольку анонимность всегда без особого труда обеспечивалась жестокими и бесчеловечными порядками, существующими на кораблях, перевозящих воинов, ей было нужно всего лишь не выставлять напоказ свое лицо и избегать общения с людьми, находящимися на судне. Случилось так, что по причине морской болезни ее упрятали на нижнюю палубу с несколькими десятками таких же, как она, и поэтому в течение некоторого времени Ленья была всего лишь страдающим беднягой, который, скорчившись, лежал где-то в углу и к которому никто не хотел подходить.

Руководил перевозкой отряда и самим отрядом один генуэзский дворянин, который из собственного кошелька оплачивал все это мероприятие, то есть давал деньги на содержание частного войска из восьми сотен человек, на оружие и перевозку их на судах. Это решение генуэзец принял в ответ на последнее, полное отчаяния обращение, поступившее от самого императора.

Их стремление попасть в Константинополь, похоже, невольно оказалось своего рода реакцией на призывы, которые доходили до самых далеких уголков мира, словно круги на воде пруда, расходящиеся от места падения брошенного в нее камня.

– Бадр был прав, – сказал Джон Грант после своего возвращения из гавани, где он договорился о том, чтобы их взяли на корабль.

– Относительно чего? – спросила Ленья.

– Относительно османов. Несколько лет назад Бадр сказал, что они на подъеме, и мы потом сражались на их стороне далеко не один раз. Но я сомневаюсь, что даже он сумел бы предвидеть, как высоко они смогут подняться.

Ленья кивнула и посмотрела куда-то далеко позади него.

– Их желанию захватить Константинополь столько же лет, сколько их вере, – сказала она. – Их Пророк предсказал, что когда-нибудь этот город угодит к ним в руки. Они с тех пор в это свято верят.

– И время для этого, похоже, пришло, – задумчиво произнес он. – Если ветры этой бури могут пригнать меня туда, куда я хочу попасть, то это замечательно.

Ленья пожала плечами и стала собирать свои немногочисленные пожитки. Небрежное отношение Джона Гранта к опасности, нависшей над христианским городом со стороны мусульманской орды, причинило ей душевную боль, но она ничего не сказала по этому поводу.

Их путешествие с того момента, как они выбрались из наводящей ужас тесноты туннеля, и до того момента, как они оказались внутри каракки, провонявшейся какой-то кислятиной, заняло почти год. Поначалу она вела счет дням, потом – месяцам, пока в конце концов ей это не надоело. Они путешествовали, имея при себе только то, что позволяло им как-то выживать. Те мили, которые отделяли их сейчас от конечного пункта их путешествия, уже не имели никакого значения. Сила, влекущая ее в Константинополь, была уже даже больше, чем сила, влекущая туда Джона Гранта. Впрочем, она предпочитала помалкивать на сей счет.

Она почти все путешествие мучилась от морской болезни, то блюя в деревянное ведро (хотя ее желудок вроде бы был пустым), то попивая солоноватую воду, которая позволяла ей не умереть, и не более того. Эти страдания напоминали ей о путешествии, которое она совершила давным-давно со своим отцом на Западные острова Шотландии, чтобы навестить Макдональда из Айлея. Тогда, будучи маленькой девочкой, она тоже испытывала во время долгого плавания по морю тошноту и недомогание. Однако те мучения казались ей пустячными по сравнению с тем, что ей довелось испытать сейчас, в ее нынешнем возрасте. Она даже готова была молить Бога о смерти, если бы не считала, что в столь тяжелых обстоятельствах, когда на кону стоит так много важного, у нее просто нет права о чем-то просить Всемогущего.

Кроме того, если исключить морскую болезнь, на душе у нее был относительный покой.

– Я не знал, что человек может быть таким бледным, – сказал Джон Грант, придя в очередной раз навестить ее.

Несмотря на испытываемые ею страдания, его внимательность к ней не вызывала у Леньи особой радости, потому что если что-то могло заставить ее почувствовать себя еще хуже, так это присутствие рядом с ней человека – любого человека, – который явно чувствует себя хорошо. Впрочем, она предпочитала об этом не говорить.

– Оставь меня в покое, – сказала она.

Ей хотелось не разговаривать, а слушать, потому что все ее попытки произнести хотя бы несколько слов вызывали в ее больном горле такое ощущение, как будто она глотала горячий песок.

– У меня хорошая новость, – сообщил Джон Грант. – Капитан сказал, что мы будем в Мраморном море ровно через сутки.

– А плохая новость? – спросила она.

– Плохих новостей нет, – усмехнувшись, ответил он. – Джустиниани говорит, что погода наконец-таки меняется в лучшую сторону. Ветер дует нам в спину… или наискось… или нам в бок… или… или туда, куда он, Джустиниани, и куда мы, а особенно ты, хотим, чтобы он дул.

– А ты, я гляжу, большой знаток по части навигации, – с иронией в голосе заметила она.

– Еще какой, – улыбнулся он. – А еще я могу сказать, что мы прибудем в Константинополь не позднее чем через день или два.

Такие разговоры, которые она вела всего лишь несколько часов назад, теперь казались ей чем-то давнишним. Те грозовые тучи, которые собирались над христианской Византийской империей, похоже, взволновали море на тысячу миль вокруг, – но погода, как и предсказывалось, изменилась, и она, Ленья, проснувшись утром, увидела, что море гладкое, как поверхность растительного масла, налитого в плошку, и их корабль пребывает в неподвижности.

Почти мгновенное изменение ее состояния показалось ей почти волшебным, и она мысленно произнесла благодарственную молитву. Она вдруг почувствовала, что может встать на ноги и, более того, вылезти на палубу из тесного зловонного помещения, находящегося под палубой.

Джон Грант, увидев появившуюся из люка Ленью, сразу же подошел к ней. Между ними все еще существовала некоторая отчужденность: они оба вели себя настороженно, будучи не уверены в том, какие намерения могут быть у противоположной стороны. Тем не менее она заметила в его манере поведения что-то такое, что было похоже на сильное желание видеть ее рядом с собой.

– Как поживает твой новый друг? – спросила она.

Джон Грант знал, что она имеет в виду Джованни Джустиниани Лонго – человека, без которого трудно представить не только этот корабль, но и другие суда флотилии.

Находиться рядом с ним было все равно что находиться рядом с жарким пламенем: он источал тепло, но в то же время представлял собой серьезную опасность. Будучи на голову ниже Джона Гранта, Джустиниани обладал довольно развитой мускулатурой. Гладко выбритый, с тонкими чертами лица, полными, почти как у девочки, губами и иссиня-черными волосами, он выглядел довольно привлекательно. Однако больше всего внимания обращали на себя его глаза. Большие, темные, глубоко посаженные под густыми бровями, они светились каким-то внутренним светом, что свидетельствовало об остром уме, а также то ли о грусти, то ли о сожалении. Его одежда, явно дорогая и хорошо скроенная, была, однако, измятой и поношенной. Со стороны казалось, что он никогда не пребывает в состоянии покоя: он всегда ходил туда-сюда среди людей, задавая вопросы, проверяя оснащение или пытаясь разобраться в возникшем споре.

Когда Ленья упомянула его в разговоре с Джоном Грантом, они оба тут же поискали глазами своего нового командира и увидели, что он возится с морской астролябией.

– Он полон энергии, – заметил Джон Грант. – Если мы должны пойти на войну, то это хорошо, что мы пойдем на нее с таким, как он.

Ленья ничего не сказала в ответ. Джон Грант, встревоженный ее молчанием, повернулся и внимательно посмотрел на нее.

– Ты жалеешь о том, что приехала сюда? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой. Она ведь говорила ему, что у нее есть свои дела в Константинополе. Впервые она заявила ему об этом, когда они сидели у поспешно разведенного на речном берегу костра и согревались после своего прыжка в воду со скалы, внутри которой они ползли по ужасно узкому туннелю. Он тогда усомнился в правдивости ее слов.

Он уже давно знал, что над Великим Городом нависла страшная угроза: турки серьезно вознамерились уничтожить этот последний оплот христианства на Востоке. Все профессиональные воины знали об этом на протяжении уже нескольких лет, и некоторые из них подтягивались в эти места в надежде на то, что удастся неплохо заработать.

Обе противоборствующие стороны нанимали профессиональных воинов – и христиан, и мусульман, – и мечи наемников стоили теперь очень даже дорого. Джон Грант когда-то вместе с Бадром Хасаном сражался поочередно за обе эти империи, и результат их борьбы его не очень-то волновал. Его единственной мотивацией сейчас было данное им обещание позаботиться о безопасности дочери Бадра. Если для выполнения этой задачи ему нужно встать на сторону христиан, то так тому и быть.

Но, похоже, слухи о тяжелой ситуации, в которой оказался этот город, дошли и до монастыря возле гробницы святого Иакова, в котором скрывалась Ленья. Ей тоже было известно о нависшей над Константинополем опасности, и ее, по-видимому, волновала дальнейшая судьба этого города. Почему и в какой степени она ее волновала, этого Джон Грант пока еще не знал.

Стены города стали видны уже более отчетливо. Они вздымались вверх почти из самого моря, словно волны с белыми барашками. Корабль вдруг приподнялся на неожиданно появившейся большой волне и затем резко опустился вниз. Ленья почувствовала, что внутри нее все переворачивается, и, потянувшись руками вверх, ухватилась за канат, чтобы удержаться на ногах.

– А какие у тебя здесь свои дела, если честно? – спросил Джон Грант. – Почему ты приехала сюда?

От приступа тошноты ей на мгновение стало дурно, к горлу подступил комок, дыхание сбилось, и она, прежде чем ответить, тяжело сглотнула.

– Боюсь, мне нужно благодарить твоего Ангуса Армстронга за то, что я отправилась сюда, – сказала она. – Если бы он не схватил меня, я бы не… Я бы не получила знак свыше. Именно поэтому я сохранила ему жизнь.

– Знак свыше? – удивился Джон Грант.

– Дело в том, что я чересчур долго пряталась, – только и всего, – сказала Ленья. Она провела растопыренными пальцами по своим волосам, поправляя и приглаживая их. – Схватив меня, он… он заставил меня вернуться в обычный мир.

Джон Грант догадался, что она сейчас недоговаривает. Возможно, очень важного недоговаривает.

– А почему ты находилась именно там, а не где-то еще? – спросил он. – Почему именно возле гробницы святого Иакова?

– Это была идея Патрика Гранта, – сказала она. – Просто он хотел спрятать меня куда-нибудь подальше.

– Подальше от чего?

– Подальше от сэра Роберта Джардина, – ответила она.

– Расскажи мне об этом, – попросил он.

Она почувствовала, что ей становится как-то не по себе. События, о которых они сейчас завели разговор, произошли очень давно, но тлеющие угольки ее воспоминаний вдруг разгорелись с таким жаром, что она не на шутку разволновалась. Почувствовав, что краснеет, Ленья натянула скрывающий нижнюю часть ее лица платок аж до переносицы. Но, несмотря на то что эта история причиняла ей душевную боль, желание рассказать ему о себе оказалось сильнее.

– Когда-то давно, много лет назад, еще в моей молодости, я ходила на войну.

Он поднял брови.

– Я была лучшим воином среди многих, – продолжала она. – Я тренировалась не меньше других, а то и больше. Я была рождена для этого. Я не знаю почему – я только знаю, что это так. Как я тебе уже рассказывала, мой отец позаботился о надлежащей подготовке, и, когда мы вернулись из Шотландии, меня привезли к дофину – человеку, который должен был стать королем.

Слушая рассказ Леньи, Джон Грант смотрел на ее платок – это было легче, чем смотреть ей в глаза.

– Они привели меня в комнату, в которой собралось много людей. Я там никого не знала, ведь я была всего лишь крестьянской девушкой, а эти люди являлись великими деятелями королевства. Едва увидев его, я сразу поняла, что именно он и есть наследник престола.

– Как ты это поняла? – спросил Джон Грант.

– Я тебе уже объясняла, – с укоризной произнесла она. – Бог говорит со мной через ангелов, и я слушаю.

– Бог указал тебе на принца?

Она посмотрела на него с сочувствием, и он пожалел о том, что в его голосе прозвучала неприкрытая насмешка.

– Я высвободила руку из руки своего отца и прошла через всю комнату к принцу и, когда он повернулся ко мне, опустилась перед ним на колени.

– И что произошло?

– Что произошло? Люди ахнули – вот что произошло, – сказала Ленья. – Люди ахнули и стали хлопать в ладоши, а дофин взял меня за руку и помог мне встать.

– И что он сделал с тобой, всего лишь крестьянской девушкой?

Она снисходительно улыбнулась.

– Он назначил меня командовать его войском. Он сказал, что я – орудие Божье и что только я могу избавить его королевство от англичан.

– А мой отец?

– Меня все время сопровождали телохранители – шотландцы. Среди них был сэр Роберт Джардин. Патрик Грант служил ему – и, получается, служил мне.

– Служил тебе?

– После того как мы одержали победу и англичане обратились в бегство, Джардин задумал урвать себе кусок побольше. И он предал меня. Предал всех нас. Он приказал своим людям убить моих телохранителей, схватить меня и отвезти моим врагам. Поскольку я утверждала, что слышала слово Божье, англичане называли меня еретичкой и ведьмой. Они устроили надо мной суд, признали меня виновной и приговорили меня к сожжению на костре. Но в ночь перед казнью Патрик Грант пришел в тюрьму, освободил меня из моей тюремной камеры и увез.

– Ты говоришь так, как будто воспоминания об этом наводят на тебя грусть, – заметил Джон Грант. – А ведь мой отец спас тебя от ужасной смерти.

– Я этого не отрицаю, – сказала она.

– Тогда что же здесь такого грустного? – спросил он.

– Грустно то, что вместо меня умер другой человек, – объяснила Ленья. Произнося эти слова, она, похоже, не отваживалась посмотреть на своего собеседника, а потому глядела, не отрываясь, на море. – Английский военачальник не мог позволить себе так подорвать свою репутацию, – продолжала она, – и поэтому, вместо того чтобы признать, что я сумела сбежать, он приказал своим людям схватить какую-нибудь другую девушку – такую же крестьянку, как я, но только никогда не державшую в руке меча. Ее и постигла моя трагическая участь. Ей подстригли волосы и одели ее так, чтобы она стала похожа на меня, и объявили пришедшей посмотреть на казнь толпе, что это и есть я. Она не причинила никакого вреда – ни им, ни кому-либо еще, – но ее тем не менее привязали к столбу и сожгли на костре.

Джон Грант в течение некоторого времени молча размышлял над тем, что он только что услышал.

– Смерть той девушки не должна тяготить тебя, – наконец сказал он. – В тот момент тебя там не было. Ты не могла знать о том, что произойдет.

– Но я позволила ему забрать меня, – возразила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Я боялась, – тихо произнесла Ленья. – Боялась, что сгорю в огне.

– Тогда считай виновным моего отца, – сказал он. – Это ведь он тебя увез.

– Я могла остановить его.

– Кого?

– Я могла остановить твоего отца и принять свою судьбу.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Я могу остановить кого угодно, – отчеканила она. В ее голосе не чувствовалось ни капельки хвастовства, она просто констатировала факт.

– Ну и что у нас тут?

Этот вопрос задал какой-то мужчина, стоящий у них за спиной. Как и все остальные наемники на борту этого судна, он говорил на тосканском диалекте. И Ленья, и Джон Грант его прекрасно поняли. Они слишком увлеклись своей беседой и не заметили, что он подошел к ним достаточно близко, чтобы услышать этот непростой разговор.

Оба резко обернулись. Джон Грант краем глаза увидел, что Джустиниани тоже услышал прозвучавший вопрос, хотя, скорее всего, его внимание привлек его сердитый тон. Пока они втроем стояли и смотрели друг на друга, другие люди, находящиеся на палубе, почувствовали, что атмосфера вдруг резко изменилась, и один за другим прекратили делать то, чем они занимались. Всем было интересно посмотреть, что сейчас будет происходить.

– Ну и что у нас тут? – повторил свой вопрос мужчина. Он был средних лет, худой и мускулистый. Такое телосложение, видимо, являлось результатом тяжелой работы и еще более тяжелого участия в военных кампаниях. Осознав, что он оказался в центре всеобщего внимания, и обрадовавшись этому, он повысил голос, чтобы было слышно всем.

– Вот у него тут есть подружка, – сказал он, указывая жестом на Джона Гранта.

Затем он попытался схватить пальцами платок, частично скрывавший лицо Леньи, но она проворно отпрянула назад. Раздался смех, кто-то стал свистеть. Зрителям, похоже, хотелось, чтобы обстановка накалилась еще больше. Это путешествие было долгим и нелегким, и поэтому все обрадовались неожиданно возникшей возможности поразвлечься.

Джон Грант бросил взгляд на Джустиниани. Тот, положив на палубу астролябию, наблюдал за происходящим, как показалось юноше, с некоторой озабоченностью. Однако, несмотря на то что ему, похоже, было не все равно, что происходит между этими людьми, его поведение свидетельствовало о том, что он склонен был дать им самим выяснить отношения.

– А ну-ка, давай на тебя посмотрим, – сказал мужчина, и на этот раз сделал резкий шаг вперед с явным намерением схватить Ленью за плечи.

Хотя морская болезнь заметно ослабила как ее мышцы, так и органы чувств, у нее сохранилась удивительная быстрота реакции, позволяющая мгновенно реагировать на самые неожиданные движения противника. Когда мужчина только начал двигаться в ее сторону, она сделала молниеносный шаг, но не от него, а наоборот, к нему, поворачиваясь при этом правым плечом и слегка пригибаясь. Энергия его движения вперед, усиленная качнувшимся кораблем, сыграла скорее в ее пользу, чем в его. Моментально засунув правую руку ему между ног возле промежности, а левой крепко схватив его за горло, Ленья одним грациозным и легким движением перебросила своего противника через колено так, что он, перевернувшись в воздухе, шлепнулся на спину.

Его падение сопровождалось таким громким звуком, что зрители невольно поморщились и стали с сочувствующим видом пожимать плечами, понимая, как сильно он ударился о палубу. Затем Ленья уперлась одним коленом в его шею и выставила нож Ангуса Армстронга, так что его кончик оказался как раз над правым глазом противника.

– А ну-ка, прекратите!

Это раздался голос Джустиниани, который широким шагом шел к ним. К тому моменту, когда он приблизился, Ленья выпрямилась во весь рост.

Она подбросила нож и затем схватила его так, чтобы его лезвие оказалось в ее руке и чтобы можно было протянуть его рукояткой Джустиниани. Тот остановился и уставился на это оружие. Как и все остальные, он не заметил, каким образом в ее руке появился нож. Он слегка поднял руки и покачал головой.

– Нет, нет, – сказал он. – Это явно принадлежит тебе, но ты эту штуку лучше убери.

Ленья проворно засунула нож лезвием вперед в свой правый рукав – и он исчез, как будто его и не было.

Джустиниани вопросительно посмотрел на нее, и она в ответ стащила со своего лица платок. Затем она, не моргая, уставилась ему прямо в глаза, и он выдержал ее взгляд.

– Что ты здесь делаешь, женщина? – спросил он.

Джон Грант открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Джустиниани жестом велел ему молчать.

– Я обманула вас, – сказала Ленья. – Но если вы идете войной на турок, то я обладаю навыками, которые могут быть полезными.

Джустиниани посмотрел на поваленного Леньей воина, который, тяжело дыша, только теперь начал двигаться. Перевернувшись на живот, он с трудом поднялся на четвереньки, таращась на Ленью широко раскрытыми от удивления глазами. Будучи опытным воином, он участвовал во многих битвах и разных опасных переделках. Джустиниани доводилось видеть, как он храбро сражался, не отступая ни на шаг, в ситуациях, когда многие из его товарищей обращались в бегство. А вот эта женщина швырнула его наземь, как какой-нибудь плащ.

– В моих сражениях женщины не участвуют, – холодно произнес Джустиниани.

– Ну и зря, – сказала она. – И как же я вам тогда пригожусь? Мы путешествуем вместе – этот парень и я, – и мы сражаемся вместе.

Она показала взглядом на Джона Гранта, и тот кивнул.

– У меня нет времени разбираться в этом, – заявил Джустиниани. – Через несколько часов мы прибудем в порт, и сражаться я буду там, а не здесь, на этом корабле.

Он показал на Джона Гранта и заговорил непосредственно с ним:

– А вот ты у меня на службе. И как ты пристроишь свою… своего спутника, это уже твое личное дело.

Он отвернулся, показав при этом широким жестом, что разговор окончен. Перед его мысленным взором снова промелькнула сцена, в которой его воин перевернулся в воздухе и шлепнулся на палубу, как брошенная рыбаком рыба.

Не оборачиваясь, Джустиниани добавил:

– Я только попрошу тебя больше не мутузить никого из моих людей.

В ответ на эту его реплику на палубе послышался смех, а потом зрители начали оживленно обсуждать происшедшее, удивляясь тому, что им только что довелось увидеть.

Воин, с которым так легко справилась Ленья, наконец-то поднялся с палубы и теперь отряхивал одежду и вытирал лицо ладонями.

– Кто ты? – спросил он.

– Я Жанна д’Арк, – ответила она.

37

Поспешно выходя из спальни принца Константина, Ямина чувствовала, как к ее лицу прилила горячая пульсирующая кровь. Каблуки ее туфель громко стучали по каменному полу коридора. Она закрыла одной ладонью щеку, чтобы хоть как-то скрыть свое смущение. Однако необходимости в этом не было: дворец был почти пустым. Звуки и запахи турецкого войска доносились уже почти из-под самых стен, а потому все, кто только мог, отправились куда-нибудь в более безопасное место.

Даже воздух внутри дворца отдавал чрезмерной сыростью затянувшейся зимы, и в нем чувствовался страх перед надвигающимися событиями. Холод и унизительное зловоние казались своего рода саваном, готовым принять в себя мертвеца… Ямина шла через залы и внутренние дворы, в которых витал запах конца света.

Константинополь был старым – таким старым, что не все уже помнили, когда он появился. Этот город перенес нападения стольких врагов, скольких никто никогда не видел, но при этом загнивал изнутри из-за алчности и небрежения. И вот теперь турки-османы пришли травить привязанного медведя, и их желание делать это казалось неутолимым. Укус за укусом, равнина за равниной, холм за холмом, город за городом – вот так они постепенно захватывали территории империи, пока от нее не остался почти только сам Великий Город.

Ямина знала, что ей следовало бы сконцентрироваться на текущих нуждах Константинополя. Но она была всего лишь молоденькой девушкой, а потому оптимизм и надежда сочетались в ней с растерянностью и страхом. Ее голова была заполнена мыслями о том, что может означать выздоровление принца – пусть даже всего лишь частичное – и к каким изменениям оно может привести в их отношениях. В течение шести лет она знала его только таким, каким он стал в момент их трагической встречи в соборе Святой Софии – сначала юноша, а затем мужчина, но неизменно не чувствующий свои ноги и не обладающий способностью хотя бы пошевелить ими.

Прикованный к постели, он был душой, отделенной от других людей, от других мужчин.

Она ни разу не слышала, чтобы он жаловался, и из-за его стоицизма осознавать его тяжкое положение было еще невыносимее. Несмотря на свое искалеченное состояние, Константин выдерживал на своих плечах тяжелый груз – невеселые реалии своего существования, причем делал это с легкостью. Он всегда подшучивал над самим собой и благодаря этому быстро разряжал тяжелую психологическую атмосферу, которая иногда возникала из-за необдуманных высказываний других людей.

Время от времени Ямина замечала рассеянное выражение на его лице, как будто он позволял себе переноситься в своих мечтах в какое-то место, где ноги слушались его, – но она никогда не просила его поделиться с ней этими его мыслями или рассказать ей о причине своей грусти. А он никогда ей и не рассказывал.

Она не могла вынести слово «калека» и поэтому всегда упрекала тех, кто произносил его в ее присутствии. Но это слово все равно таилось где-то рядом, в тени. Ей с самого начала понравился Константин (а вскоре она в него влюбилась), однако его физический недостаток стоял между ними буквально каждую минуту. Это была его темная сторона, о которой никогда не упоминалось.

Она сделала его калекой – или, в лучшем случае, они нарвались на такой результат вместе. Она вообще-то не просила никого спасать ее, когда падала с высоты, но тем не менее была ему благодарна. Только он – и никто другой – решился и побежал ловить ее с вытянутыми руками, бросая тем самым вызов силе тяжести. Он спас ее, а она повредила ему позвоночник – вот так все и случилось. После этого, когда ее собственная судьба оказалась в подвешенном состоянии (она ведь стала сиротой), Константин удивил всех тем, что настоятельно заявил, что о ней позаботится он. Лежа в постели, возле которой врачи сокрушенно качали головой, а его родители горевали над искалеченным сыном (тем более что империи, получается, доставался наследник престола, который был калекой), он позвал к себе ее, Ямину.

Перед лицом всех присутствующих он заявил, что она, Ямина, была послана ему Девой Марией и что, поймав ее на руки, он теперь считает своим долгом держать ее всю оставшуюся жизнь рядом с собой. Отец-император, растроганный словами сына, согласился выполнить это его желание.

Вообще-то, первой тогда заговорила сожительница и верный друг императора Елена. Подойдя к кровати Константина, она молча смотрела на него, и это, казалось, продолжалось бесконечно долго. Она была высокой, и поэтому Константину в его одурманенном состоянии почудилось, что ее лицо парит где-то высоко над ним, причем это красивое смуглое лицо своими чертами чем-то напоминало тонкие и изящные черты мордочки голодной кошки.

Он лежал привязанным к деревянной раме, которую изготовили по распоряжению Леонида, старшего из врачей. Леонид и по возрасту был самым старшим – ему было уже столько лет, что никто при императорском дворе не знал, как давно этот человек родился на белый свет. Леонид объявил, что больше всего надежды на выздоровление принца будет в том случае, если заставить его лежать неподвижно, привязав ремнями и веревками к жесткой конструкции. При таком подходе у его тела будет больше шансов восстановиться до предыдущего состояния.

Наконец Елена потянулась к Константину, по-видимому намереваясь взять его ладонь в свои руки и держать ее так, пока она будет говорить. Однако резкий звук, представлявший собой что-то среднее между шиканьем и цыканьем, остановил ее. Она резко оглянулась, чтобы узнать, кто издал этот звук, и ее темные глаза встретились с глазами Леонида, стоявшего у двери спальни вместе с тремя опечаленными коллегами. Этот звук слетел с его губ как бы сам собой в тот момент, когда он заподозрил, что она собирается поднять руку искалеченного принца или каким-либо образом пошевелить его, и теперь выражение на его лице свидетельствовало о том, что он раскаивается. Елена, смягчившись, улыбнулась старику, а он в ответ с извиняющимся видом скривился.

– Слова принца Константина показывают всем и каждому, какой он юноша… и каким он будет мужчиной, – сказала она.

Затем она замолчала и стала поочередно вглядываться в обеспокоенные лица собравшихся здесь людей. Выражение ее собственного лица, освещенного солнечными лучами через высокие окна, казалось таким праведным, что было трудно выдержать ее взгляд.

По комнате пробежал одобрительный шепот, похожий на ветерок, приносящий облегчение тем, кто находится в душном помещении.

Константин лежал неподвижно. Его взор был затуманенным от боли. Ему дали успокоительные наркотики, но его органы чувств оставались под контролем его рассудка. Он поднял взгляд на любовницу своего отца, напряженно ожидая, что же еще она скажет.

– В венах сироты Ямины течет императорская кровь, доставшаяся ей от ее матери – нашей сестры, похороненной совсем недавно и происходившей из рода Комнинов, того самого рода, представители которого отогнали турок аж до их родины два с половиной столетия назад, – снова заговорила Елена.

Она опять сделала паузу, и на этот раз тихий одобрительный гул, раздавшийся в комнате, стал свидетельством того, что эта женщина понимала настроения собравшихся у постели принца людей.

– Принц Константин воспринял это дитя как подарок, и кто мы такие, чтобы возражать ему после того, как он рисковал своей жизнью и едва не расстался с ней, пытаясь спасти эту девочку? В своей мудрости он принял ее в нашу семью. По правде говоря, она всегда была одной из нас.

Высказав свое мнение, Елена медленно отошла назад и снова встала рядом с императором. Константин Палеолог потянулся к ее руке и сжал ее ладонь в своей. На мгновение показалось, что он меньше стоящей рядом с ним женщины и не настолько значителен, как она, но кто знал, было ли это из-за охватившей его печали или из-за ее бравады перед лицом произошедшего несчастья?

– Да будет так, – сказал император срывающимся от волнения голосом. – Да будет так.

Его темно-голубые глаза заблестели, и он, не произнося больше ни слова, вывел Елену из спальни сына. Вслед за ним ушли все, кроме врачей, которые затем снова собрались у кровати юноши. Расхаживающие возле этой кровати, они были чем-то похожи на воды горной речки, омывающие большой валун, но не способные хотя бы чуть-чуть сдвинуть его с места.

С того дня и того часа Ямина стала де-факто принцессой Византийской империи, и она росла рядом с Константином, став его подругой и его утешением. Елена сдержала свое слово, а вместе с ней сдержал свое слово и император Константин. Ямина взрослела, постепенно превращаясь из девочки в девушку, и неизменно чувствовала их благосклонное отношение к себе. Однако как любой цветок, растущий в тени, она страдала от недостатка света и тепла. Она, можно сказать, понемножку, по чуть-чуть – как домашняя кошка лакает молоко – впитывала в себя тепло и находила большинство из того, в чем она нуждалась, рядом со своим принцем.

Она любила Константина так сильно, что иногда, находясь рядом с ним, чувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Однако после того, как по прошествии нескольких лет ее детские потребности сменились потребностями взрослой девушки, уверенность в том, что они никогда не смогут быть вместе как муж и жена, легла зловещей тенью на ее сердце и стала своего рода потоком холодного воздуха, от которого ей становилось зябко.

И тут вдруг произошло вот это! Для нее это было сродни тому, как если бы сквозь разрыв в тучах совершенно неожиданно пробились согревающие золотые лучи солнца. Она почувствовала твердый выступ у Константина между ногами, почувствовала его тепло… Возможно ли возрождение жизни после нескольких долгих лет зимы? Пойдет ли это тепло дальше, вниз по его ногам? И станет ли в этом году запоздалая весна свидетелем того, что он снова сможет ходить?

На такое чудо рассчитывать не приходилось, и она это знала. Ямина закрыла глаза и покачала головой, чтобы отогнать свои мечты. Но, несмотря на все ее усилия заставить себя вернуться в прежний мир, в мир реальности, на ее покрасневшем лице застыла легкая радостная улыбка.

Ямина мало-помалу стала приходить к осознанию того, где она сейчас находится. Девушка вышла из покоев принца в таком смятении, что стала наугад подниматься по каким-то лестницам и бродить по едва знакомой ей части огромного дворцового комплекса. Погрузившись в свои тайные мысли, она случайно удалилась за пределы предназначенной для нее территории, а точнее говоря, оказалась в той части дворца, где хозяйкой была сожительница императора.

Ее резко вернули к реальной действительности звуки голосов, один из которых принадлежал какому-то мужчине, а второй – самой Елене. Елена разговаривала с этим мужчиной на повышенных тонах, и их разговор было слышно в коридоре через приоткрытую дверь, находившуюся в дюжине шагов от Ямины. В этом разговоре упоминалась свадьба, и это заставило ее остановиться и прислушаться.

Девушка подошла к стене и прильнула к ее прохладным камням, прижав одну ладонь ко рту, как будто хотела ослабить звуки своего собственного дыхания, мешающего ей подслушивать.

– Сейчас это стало еще более важным, чем раньше, – говорила Елена. – Речь ведь идет о внешнем приличии… о правильном порядке вещей… о вере!

Ямина так и не смогла распознать мужчину, который разговаривал с Еленой, но кем бы он ни был, его голос показался ей испуганным, а тон подобострастным.

– Конечно, конечно, – ответил он. – Я, конечно же, это понимаю. Вы правы, моя госпожа. Я просто хотел выяснить, по-прежнему ли вы считаете, что это будет самым лучшим использованием вашего времени. Ведь сейчас очень многие хотят, чтобы вы уделили им свое внимание.

– Не пытайтесь мне покровительствовать, – сказала Елена. Она произнесла эти слова спокойным и размеренным голосом, и от этого угроза, которая явно чувствовалась в них, показалась еще более серьезной. – Люди следят за каждым нашим поступком. Тучи, нависшие над городом, – самые черные за всю его историю. Если станет видно, что мы колеблемся… если в каком-либо нашем действии или заявлении почувствуется нерешительность, то… В общем, подумай о последствиях. В нашем городе живут самые суеверные жители на всей Божьей земле. Мы должны относиться к ним как к детям, ибо они ведут себя как дети. Если устроить им какой-нибудь маленький праздник, они станут улыбаться и забудут – по крайней мере на некоторое время – о том, что их ждет за стенами города.

– Конечно, – снова сказал мужчина. – Все будет хорошо.

– Должно казаться, что все будет хорошо! – воскликнула Елена, резко повысив тон. – Должно казаться, что все будет хорошо, и пока они будут праздновать в связи с бракосочетанием принца и его невесты, мы предпримем те шаги, которые потребуются. Империи нужен хребет, а хребет у Константина поврежден. Он не должен стать тем, кто приведет наше население к гибели. Он не должен стать тем, кто приведет нас к гибели.

Ямина еще сильнее прижалась к стене – так, как будто хотела пройти сквозь нее и все последующие стены здания и исчезнуть. Выложенная каменными плитами стена была прохладной, но все ее тело горело от жара надвигающейся со стороны Елены опасности. Девушка почувствовала, что ее щеки пылают, а к горлу подступил ком, как будто она попыталась проглотить кусочек стекла, а он застрял. На мгновение ей показалось, что она вот-вот закричит.

Несмотря на то что во всех помещениях дворца было довольно холодно, по ее телу волнами разливалась горячая пульсирующая кровь. Ямину часто охватывало ощущение холода в этих стенах независимо от времени года, но сейчас ей показалось, что от нее самой исходят тепло и свет – свет, из-за которого наверняка ее заметят, как замечают жука-светляка в темной пещере.

О чем был этот разговор? Что затевалось и почему? Елена намеревалась причинить Константину какой-то вред, и это было вполне очевидным! Ямина в одно мгновение – и впервые в жизни – мысленно представила себе жизнь в этом дворце и увидела ее такой, какая она есть. Этот дворец, как, впрочем, и весь город, постоянно погрязал в слухах и интригах. Об этом она знала всегда. Одни придворные оказывались в фаворе, другие – в опале. Одна придворная дама жила с любовником вдвое моложе ее, другая – напивалась допьяна вином к полудню каждого дня… Слухи, сплетни, кривотолки…

Час за часом драматические события и интриги текли, словно бурные речки, впадающие в Мраморное море и вызывающие рябь на его поверхности. Часто проливалась кровь. Кровь виновных или кровь невинных – кто мог это сказать? Чтобы самому как-то выжить, нужно было делать вид, что ты ничего не замечаешь. Ямина старалась тайком замечать как можно больше – и замечала немало. Ей частенько приходилось зажимать себе рот ладошкой, чтобы не вскрикнуть в тот момент, когда доводилось узнать что-то ужасное. Но теперь Ямина вдруг почувствовала, что какая-то волна, которой она не может противостоять, тащит ее за ноги и грозит унести куда-то далеко. А потому, прижимаясь сейчас к стене, девушка с ужасом думала о том, что в одночасье может потерять все.

Из комнаты, в которой находились Елена и ее собеседник, донеслись звуки каких-то движений. Разговор уже закончился, и послышались шарканье обуви и шелест дорогих одежд. Нельзя было допускать, чтобы ее, Ямину, обнаружили здесь в такой момент. У нее ведь не могло быть никаких дел возле покоев Елены. Даже исключая то обстоятельство, что ее могли заподозрить в подслушивании тайного разговора, не подлежащего разглашению, ей было бы очень трудно объяснить, почему она оказалась здесь. Если же Елена догадается, что она, Ямина, слышала то, о чем сейчас говорилось в комнате… Ух, от одного только этого предположения кровь отхлынула от щек Ямины, а по спине пробежали ледяные мурашки. Ей очень сильно захотелось повернуться и побежать прочь, но что-то в глубине души заставило ее остаться на месте и замереть. Если бы она побежала по выложенному мраморными плитами полу в своих туфлях, стук ее твердых каблуков сразу же услышали бы. Поэтому она по-прежнему стояла, прижавшись к стене, – как цветок, придавленный между страниц книги.

Елена, высокая и смуглая, выскользнула из комнаты, словно призрак. Она на пару мгновений остановилась и замерла, и Ямина отчетливо увидела, что женщина слегка приподняла нос, как будто принюхиваясь к какому-то запаху, витавшему в воздухе. В одной руке она держала трость, верхняя часть которой была выполнена в виде сердца из слоновой кости. Пальцами другой руки она поглаживала это сердце, и девушка на долю секунды представила, как Елена угрожающе поднимает эту трость над головой и, повернувшись, направляется туда, где неподвижно стоит, прижавшись к стене, она, Ямина.

Девушка почувствовала, как маленькая капелька пота медленно потекла по ее позвоночнику к копчику. Ощущение было таким, как будто по ее коже провели кончиком холодного пальца. Она закрыла глаза и представила себе Константина, спящего в своей спальне. Его кровать была окружена людьми, облаченными в плащи с капюшонами и держащими мечи в поднятых руках. Ее охватил такой страх, что она услышала биение собственного сердца. Едва не вскрикнув, Ямина заставила себя прогнать это видение. Когда она открыла глаза, Елены уже нигде не было видно.

Только сейчас Ямина неожиданно почувствовала гудящую пульсацию внутри головы и осознала, что задержала дыхание. Она медленно и с трудом выдохнула, стараясь беззвучно выпускать воздух между губ. Она также с ужасом осознала, что не имеет ни малейшего понятия, в каком направлении пошла Елена. На мгновение она задумалась, насколько вероятно то, что Елена, возможно, увидела ее стоящей здесь, у стены, с закрытыми глазами. Могла ли Елена, узнав, что Ямина подслушала ее разговор, захотеть оставить этот факт подвешенным в воздухе, как сухой лист осенью? Ямина отвергла это предположение как невероятное и покачала головой, чтобы отогнать его от себя. Решив пойти обратно по тому же пути, по которому она едва не набрела на большие неприятности, девушка отвернулась от двери и пошла прочь настолько быстро и настолько бесшумно, насколько это позволяли каменные плиты пола.

Облегчение от того, что ее вроде бы не поймали на месте преступления, было, однако, кратковременным. Организм Ямины только что пережил сильнейшее потрясение, и хотя эти несколько секунд повышенного напряжения были уже позади, чувство безысходного отчаяния осталось. Реалии жизни так давили на ее узкие плечи, что в какой-то момент она почувствовала, что ее колени могут сейчас сами по себе согнуться и она беспомощно рухнет на пол.

Пожалуй, еще труднее, чем эту неприятную новость, ей было осознавать тот факт, что во всем мире, кроме Константина, не было никого, с кем она могла бы поделиться своим горем. Ее когда-то взяли под свою опеку его ближайшие родственники – а значит, и все придворные. Принц, испытывая большие физические и душевные мучения, заявил, что твердо вознамерился заботиться о ней. Однако, несмотря на его покровительство, она была и всегда будет сиротой. Отсутствие рядом с ней матери порождало зияющую пустоту в ее душе, и хотя привязанность к ней Константина перебрасывала мост через эту пустоту, Ямина все равно ощущала ее внутри себя. Она завела знакомства среди девушек и молодых женщин, с которыми ей доводилось пересекаться во дворце, однако всегда испытывала потребность держаться на некоторой дистанции. Отчасти это объяснялось ее преданностью матери – она полагала, что память о матери не потускнеет только в том случае, если между ними не появится какая-нибудь женщина или девушка.

Однако Ямина также осознавала и реалии жизни в позолоченной клетке Влахернского дворца. Тот специфический мир, в котором она жила, был в лучшем случае мельницей слухов, находившейся в постоянном движении. В худшем же случае он был сборищем ядовитых и толстокожих существ, беспрестанно ищущих для себя возможность нанести смертельную рану противникам – и реальным, и воображаемым.

Оставшись без защиты, обычно обеспечиваемой родителями, без взрослых родственников и братьев и сестер, связанных с ней кровными узами, она сразу сообразила, что ее долговременная безопасность во дворце зависит от обдуманности и правильности ее поступков, а также от умения скрывать хотя бы часть своих мыслей. Однако больше всего она, конечно же, зависела от Константина. Это Ямина прекрасно понимала. Он принадлежал ей, а она – ему. В течение всего своего пребывания во дворце она предполагала, что остальные ценят его так же высоко, как она, и осознание того, что кто-то из близких может желать Константину зла, стало для нее громом среди бела дня.

Она мысленно обругала себя за то, чтобы была такой недалекой и наивной. У нее ведь, кроме Константина, никого не было, и поэтому именно ей следовало быть всегда начеку, чтобы заранее заметить надвигающуюся опасность. А она, наоборот, позволила себе расслабиться, отдавшись чувствам, и закрыть глаза на устремления других людей. И вот теперь совсем рядом возникла потенциально смертельная опасность, а она, Ямина, лишь по воле случая узнала правду. Такую правду, как будто бы ей плеснули ледяной водой в лицо.

«Наивное дитя… Наивное дитя!» – ругала она себя.

Она шла обратно по коридорам, чувствуя себя осужденным, которого ведут к месту казни.

– Ямина?

Девушка уже почти зашла на территорию, ходить по которой она имела полное право, и находилась всего лишь в минуте ходьбы от своих собственных покоев, когда ее, словно невидимая рука, настиг раздавшийся сзади голос Елены. Она почувствовала, что к ее щекам опять прилила горячая кровь. Как долго Елена шла за ней? Неужели она хотела выследить ее?

– Со мной все в порядке, моя госпожа, – услышала собственный голос Ямина.

Если это вообще было физически возможно, то ее лицо стало еще более горячим, чем раньше. Она подумала, что ляпнула что-то не то, и эти ее слова обожгли ей губы. Девушка почувствовала внутри себя такой жар, что ей показалось, что она может вспыхнуть ярким пламенем. А еще она ощутила выступившую на лбу испарину и капельки влаги на верхней губе. Скривившись в досаде, она было подняла руку, чтобы вытереть пот рукавом платья, но сумела удержаться от этого. Ей очень хотелось броситься наутек. Она, конечно, по своему возрасту уже стала взрослым человеком, но при этом еще не совсем перестала быть ребенком. Однако самым большим ее желанием в этот момент была возможность оказаться в темноте – прохладной, ласковой темноте, в которой можно оставаться незамеченной.

Елена, наверное, уловила запах пота, который выступил у охваченной волнением Ямины. Девушка где-то читала, что животные могут замечать страх по запаху, то есть с помощью обоняния, и ей сейчас показалось, что и она тоже чувствует свой страх по запаху собственного пота.

– Я рада это слышать, дочка, – сказала Елена.

По выражению ее лица было видно, что странность ответа Ямины не осталась незамеченной.

Елена имела обыкновение – когда это соответствовало ее интересам – разговаривать с Яминой таким тоном, который девушка считала уж слишком ласковым. Между этими двумя представительницами прекрасного пола не было ни кровных, ни прочих родственных связей, и иногда Ямина чувствовала, что сожительница императора использует слово «дочка» не в качестве проявления нежности, а как своего рода уничижительное обращение к ней, Ямине. Оно по меньшей мере подчеркивало сложившийся порядок подчинения – если в этом и в самом деле была какая-то необходимость.

Будучи не в состоянии взять себя в руки и, похоже, вознамерившись отвечать на вопросы еще до того, как их зададут, Ямина услышала свой собственный голос, который звучал так напряженно, как будто она прокладывала воображаемую борозду по все более твердому грунту.

– Уже пора проводить очередной сеанс терапии для принца Константина, – объявила она каким-то официальным тоном. Ее слова, казалось, толкались друг с другом в своем стремлении побыстрее сорваться с ее губ. Она сильно заморгала и представила себе, как они крутятся возле изящных лодыжек Елены, словно изголодавшиеся собачонки. – Он меня, наверное, уже ждет.

Выражение лица Елены смягчилось. Она узрела в реплике Ямины тему разговора, которая могла бы помочь найти общий язык и избежать обострения в разговоре. Преданность Ямины принцу была широко известна при дворе, и никто никогда не считал зазорными любые проявления нежности с ее стороны к этому молодому человеку, который столь эффектно пожертвовал своим собственным благополучием ради того, чтобы спасти ей жизнь.

Какими бы ни были намерения Елены, она руководствовалась выработавшейся у нее привычкой реагировать благосклонно на подобное добросовестное отношение человека к своему долгу, причем даже в том случае, когда не было свидетелей, перед которыми можно было бы попозировать. Ее поступки вполне увязывались с принятой манерой поведения в византийском обществе, в котором все всячески старались демонстрировать христианскую добродетель и благотворительность, тем более что в ситуации, когда враг уже подступил к стенам города и ломится в его ворота, все те, кто оказался запертым в этом городе, почувствовали необходимость поступать так, как того требуют идеалы, какими бы неподходящими они сейчас ни были. Отношения Ямины и принца воспринимались как пример христианского самопожертвования – настоящего самопожертвования, которое вызывало желание совершать аналогичные поступки. Принц Константин спас Ямине жизнь, и она, хотя ее об этом и не просили, предложила в ответ свою жизнь ему.

– Ты и в самом деле любишь его? – спросила Елена.

38

Леониду, старшему придворному врачу, пришла в голову идея, что, раз принц не способен двигать ногами, то пусть другие люди стараются двигать их за него. Леонид лично придумал и порекомендовал процедуру, которую он стал называть «терапией».

Константин находился в абсолютно неподвижном состоянии, словно какая-нибудь статуя на своей раме из дерева и металла, уже очень и очень долго. Такое его состояние, по мнению Леонида, способствовало тому, чтобы его недуг исцелился сам по себе. Представления Леонида об анатомии давали ему основание считать, что попытка принца поймать своего падающего ангела подвергла его молодой организм нагрузке, которую он вынести не смог. Кроме фиолетово-черных кровоподтеков, у Константина не наблюдалось никаких внешних признаков причиненного его телу ущерба, однако тяжелый удар со стороны падающей девочки каким-то образом нарушил связь между верхней и нижней частями его тела, и мозг уже больше не мог управлять ногами.

После нескольких месяцев ожидания самопроизвольного выздоровления Леонид заметил, что конечности юноши начали усыхать. Поразмыслив, врач сделал вывод, что в силу отсутствия физической активности мышцы стали уменьшаться в размерах, а сухожилия – укорачиваться.

На тот случай, если когда-то все-таки наступит день и принц встанет на ноги и вновь сможет двигаться, Леонид вознамерился поддерживать их в подходящем для этого состоянии. Именно поэтому умный и скрупулезный врач занялся разработкой комплекса упражнений для ног, которые позволили бы остановить начавшийся процесс деградации мышц и сухожилий принца. Если Константин не может двигать ногами сам, то их будут двигать вместо него другие люди.

Поначалу это дело поручили придворным врачам, коллегам Леонида. Им приходилось заниматься довольно утомительной работой, требующей много времени и усилий, чтобы принудительно сгибать и разгибать безжизненные ноги принца. В спальне Константина сильно пахло ладаном: пока лекари трудились над его конечностями, несколько молодых священников стояли возле зашторенных окон и нараспев читали молитвы. Их тихие, ровные голоса должны были поддерживать у принца состояние душевного покоя.

Ямина, однако, нашла причины и основания для того, чтобы с самого начала присутствовать на сеансах такой терапии. Поскольку всем пришлось согласиться, что ее присутствие действовало на Константина успокаивающе (оно давало ему не только душевный покой, но и, что более важно, терпение, необходимое для того, чтобы выдержать такую унизительную процедуру), никому не дозволялось ее прогонять.

«Не знаю, как ты, Ямина, – говаривал принц, – но я устаю уже от одного только лицезрения самого себя. Мне не следовало совершать такую многомильную прогулку!»

Несмотря на бездонные запасы юмора, которым обладал Константин, смотреть на него в столь тягостном положении было еще труднее. Ямина старалась улыбаться в ответ на его стоицизм и весьма изощренное умаление собственного достоинства, однако в действительности все это лишь усиливало ее боль и чувство вины.

Уже вскоре она даже стала лично подключаться к применению терапии. Она начинала с того, что наблюдала за процессом из самой дальней от кровати точки, притаившись там, как чувствующая свою вину собачонка, а затем медленно подходила все ближе и ближе, постепенно сужая круг и как бы пытаясь выпросить прощение.

Врачи хмыкали, сердито качали головами и вообще относились неодобрительно к присутствию девочки в такой, можно сказать, сокровенной ситуации, но она не обращала на их недовольство никакого внимания. Для нее имели значение только страдания ее принца, и она упорно игнорировала все попытки врачей убедить ее не подходить близко.

И вот настал день, когда Ямина спросила Константина, не может ли и она ему помочь. Лицо принца было покрыто капельками пота из-за тех манипуляций, которые делались с его ногами, да и всем остальным его худощавым телом, ибо Леонид назначил упражнения также для его рук и плеч. Как всегда, когда она заговаривала с ним, его напряжение сразу заметно ослабло.

Его врачи тут же запротестовали в один голос. Член императорской семьи не должен подвергаться такому вот унижению, не так ли? Но сквозь протестующий гул отчетливо послышался голос Константина.

– Мне бы это понравилось, – заявил он, и Ямина покраснела. – Если ко мне должны прикасаться чьи-то руки, то пусть лучше они будут прохладными и мягкими, то есть такими, как, я думаю, у тебя.

Ямине в это время едва исполнилось тринадцать лет, и эти слова из уст того, кто уже становился мужчиной, показались вполне скандальными даже ей. Шокированные его словами врачи начали ахать и охать, но Константин стал настаивать на своем: нахлынувшая на него со стороны врачей волна удивления и негодования, казалось, придала ему еще больше решительности.

– Пожалуйста, покажите сейчас юной Ямине, как лучше всего заставлять изгибаться эти неподвижные конечности, – сказал он, глядя ей в глаза. Затем, обращаясь непосредственно к врачам, добавил: – Я уверен, что несомненный опыт таких сведущих людей, как вы, лучше использовать где-то в другом месте. Обучите эту девушку всему необходимому, и она, возможно, освободит вас и ваше время от занятия, которое в лучшем случае утомительное, а в худшем – абсолютно бесполезное. Если такую мертвую лошадь, как я, надо стегать, то пусть это делают руки помоложе.

При этом последнем заявлении, которое свидетельствовало о явном признании поражения, на лицо принца легла тень, вызванная то ли упреком самому себе, то ли сожалением. Но он сумел взять себя в руки и отогнал ее прочь, как противную и надоедливую трупную муху. Снова повеселев, Константин с облегчением вздохнул.

– Чему это может навредить? – сказал он, глядя уже не на врачей, а на Ямину.

39

Ямина натянула на себя темноту, как одеяло, позволяя тем самым скрыть ее от находящегося где-то там, выше ее, мира. Она держала у своей груди – ласково, как новорожденного малыша, – несколько пальцевых костей.

– Скажи, что мне делать, Ама, – шепотом попросила она.

Откуда-то из-за стен, в пространстве между которыми находилась эта темнота, доносились пронзительные звуки труб и громкие радостные крики огромного числа людей. Даже здесь, глубоко под дворцом, где фундамент упирался в основание самого мира, было чуть-чуть слышны крики осаждающих город турок, и Ямина еще сильнее сжала находящиеся в ее ладонях тоненькие кости.

– Мама сегодня с тобой, Ама? – спросила она, и хотя ответа, конечно же, не последовало, ей, по крайней мере, стало легче уже от этих слов… «Ама»… «Мама»… Они были ласковыми, теплыми и приятными. Более приятными, чем какие-либо другие из слов, которые она знала.

Она уже рассказала им все то, что говорила Елена. Она всегда рассказывала им все. Страдая от отсутствия близких родственников, от того, что рядом с ней нет теплой плоти любимых людей, Ямина находила для себя утешение в этой коробке костей. У каждого человека есть что-то такое, что он держит в секрете, причем зачастую прежде всего от близких ему людей. Какой бы ни была любовь между двумя людьми, у каждого из них всегда имеются мысли и тайны о самом себе, которые явно не понравились бы противоположной стороне, а потому их помещают в потайную комнату, существующую только в воображении и в памяти. О существовании в рассудке человека подобной комнаты – не говоря уже о ее содержимом – не принято было сообщать ни одной живой душе. Однако то, чего Ямина не смогла бы рассказать матери и няне при их жизни, она вполне могла рассказывать их останкам.

Когда-то очень давно, едва не заблудившись в дворцовых садах, она набрела на пожилого пчеловода, возившегося возле своих ульев. Поначалу она испугалась и буквально задрожала при виде пчел – сотен этих насекомых, – которые летали строго по прямой линии то к своим маленьким домам, то куда-то прочь от них. Их жужжание, впрочем, действовало успокаивающе, как гул находящейся где-то далеко толпы, и вскоре она перестала бояться и позволила пчеловоду, высокому, ссутулившемуся под тяжестью прожитых лет человеку, поделиться с ней кое-какими своими знаниями.

Он рассказал ей, что при обращении с пчелами самое главное заключается в том, чтобы рассказывать им все. На кончик его крючкообразного носа села пчела, но его это, похоже, совсем не испугало. Заметив пчелу, он лишь покосился на нее, а затем снова стал смотреть на Ямину.

Уставившись на насекомое, которое ползло вверх по его носу и затем по его лбу, она спросила, что он имеет в виду под словом «все».

– Именно то и имею в виду, маленькая госпожа, – ответил пчеловод. – Все, что происходит со мной и с каждым членом моей семьи. В общем, все. Их особенно интересуют рождения, бракосочетания и смерти, но я стараюсь сообщать им даже о самых тривиальных событиях.

– А что произойдет, если вы не станете этого делать? – оживившись, спросила Ямина. – Ну, то есть не будете говорить им все.

– Это было бы ужасной ошибкой с моей стороны, – покачав головой, сказал старик. – Пчелы почувствуют, что я от них что-то утаил.

– И что тогда? – не унималась Ямина.

Ничего не ответив, он поднял правую руку, которую держал расслабленной возле своего бока. Между его большим и указательным пальцами сидела пчела, и он протянул руку к Ямине так, чтобы его ладонь вместе с сидящим на ней насекомым оказалась как раз под ее носом. Она присмотрелась и увидела, что жало пчелы воткнулось своим кончиком в плоть старого пчеловода. Ахнув, Ямина потянулась, чтобы сбросить насекомое.

Пчеловод спокойно, не торопясь убрал свою руку в сторону. Пальцем другой руки он начал тихонечко, с предельной осторожностью подталкивать пчелу сбоку. Подчинившись его настойчивому подталкиванию, насекомое начало двигаться, медленно описывая круг против часовой стрелки. Со стороны это выглядело даже забавно: малюсенькие ножки пчелы перемещались наподобие того, как вскидывает ноги шагающий вбок пони. После парочки полных оборотов кончик жала пчелы уже не вдавливался в кожу пчеловода, и на мгновение Ямина увидела, что жало стало закручиваться, как свиной хвостик. Получалось, что подталкивание пальцем помогло пчеле убрать без причинения какого-либо вреда свое оружие.

– Видишь? – спросил старик, переведя взгляд на Ямину. – Если бы кто-то из нас сбросил пчелу с моей руки, ее жало было бы вырвано из туловища. Она была бы сильно поранена и наверняка бы умерла. Дав ей возможность высвободиться, я позволил ей выжить, улететь и… и, конечно же, сделать мне еще больше меда.

Ямина, разинув рот, кивнула, на уровне подсознания оценив, как важно иногда воздерживаться от мгновенных реакций, вызванных нависшей угрозой. Затем она вспомнила свой вопрос и задала его во второй раз.

– Что произошло бы, если бы вы что-то утаили, если бы вы не рассказали им все?

– Ах да, – закивал он. – Они тогда, конечно же, улетели бы от меня. – При этих словах на его старом лице появилось скорбное выражение. Если жало пчелы и доставило ему какое-либо неудобство, он не подал и виду. А вот мысль о том, что он может остаться без пчел, причинила ему душевную боль. – Все они поднялись бы в воздух и покинули бы меня. И больше не вернулись бы. Они построили бы для себя новый дом где-нибудь в другом месте, начали бы все заново с кем-нибудь более внимательным и общительным, и я никогда бы их не увидел.

Запомнив все это, Ямина стала обращаться с хранящимися у нее костями так, как старый пчеловод обращался со своими пчелами. Опасаясь, что воспоминания о ее любимых людях могут покинуть ее, если она не будет оказывать им должного внимания, Ямина стала хранить кости в деревянном ящике, ходить к ним почаще и рассказывать им все. Она ведь потеряла и так уже слишком много, а потому, конечно же, не могла позволить себе потерять еще больше…

Ямина вздохнула, перекатывая кости между пальцами. Затем она поднесла их к своему лицу, закрыла и открыла глаза. Видеть она, правда, здесь ничего не могла, потому что тьма вокруг нее была кромешной, так что на остроту зрения она не рассчитывала. А вот остальным ее органам чувств приходилось напрягаться, чтобы компенсировать отсутствие возможности видеть.

Она сделала глубокий вдох, но не почувствовала, чтобы от костей исходил какой-либо запах разложения. Ама вообще-то ушла из жизни давным-давно: она умерла в тот день, в который родилась Ямина («Господь дает, Господь забирает»). Мать Ямины Изабелла любила говорить, что ей приносит радость осознание того, что два ее любимых человека пожили на белом свете вместе хотя бы чуть-чуть: их жизни пересеклись на мгновение на фоне вечности.

Кости Амы много лет аккуратно хранили и часто теребили в руках, оттого они стали гладкими и сухими. Когда их выставляли на солнечный свет, они в некоторых местах приятно блестели.

«Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою, – тихо прошептала Ямина, гладя кости так, как гладят комболои[29]. – Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус».

Она сидела на выложенном каменными плитами полу, прислонившись к стене и вытянув ноги перед собой. Все еще держа кости пальца в левой руке, она потянулась правой рукой к стоящему рядом с ней деревянному ящику. Ей хватило одного лишь прикосновения, чтобы узнать череп Амы. По своей давней привычке она положила ладонь на пустые глазницы, разместив указательный палец над треугольной полостью, которую когда-то занимал нос.

– Я скучаю по вам обеим, – сказала она. – Я обещаю, что возьму вас с собой, если смогу.

Она погладила гладкую холодную лобную кость Амы.

– Я унесу тебя с собой, Ама, – ласково произнесла она и улыбнулась. – А ты унесешь с собой маму – так, как ты делала это когда-то давным-давно.

Минуты текли одна за другой. Прошел уже, наверное, целый час. Сидя в темноте и вспоминая о своей матери и о старой няне, Ямина дышала неглубоко и медленно.

Из внешности своей матери она лучше всего помнила ее длинные темно-русые волосы. Когда Ямина была еще очень маленькой, ее мать частенько наклонялась над ней так, что тяжелый занавес темно-русых кос скрывал ее полностью. Спрятавшись подобным образом вместе со своей дочкой от окружающего мира, Изабелла ласково целовала ее и тихонько терлась своим носом о ее нос… Ямина откинула голову, уперлась затылком в стену и мысленно представила, как материнские косы касаются ее лица. Сложив губы бантиком, девушка замерла в ожидании поцелуя.

Она уснула. В своем сне Ямина увидела, как она недавно разговаривала с Еленой, и вспомнила о едких каплях пота у себя под мышками и сухость во рту.

– Ты и в самом деле любишь его? – спросила Елена.

Произнося эти слова, она потянулась к Ямине своей тростью и, ловко орудуя ее кончиком, отделила длинные пряди каштановых волос девушки от ее влажной от пота шеи. В этом прикосновении было что-то похожее на близость, на ласку, и Ямине на мгновение показалось, что она почувствовала запах этой женщины, сладострастно смешавшийся с ее собственным запахом.

Заданный Еленой вопрос застал ее врасплох. Ситуация была совсем не подходящей для такого вопроса, да и Елена стояла уж слишком близко.

– Ну конечно, люблю, – ответила Ямина. – Ну конечно, я люблю его. Мы ведь должны пожениться!

Свою последнюю фразу она произнесла чрезмерно громко, и искренность ее слов оказалась как бы под сомнением в силу пронзительности голоса.

Елена улыбнулась.

– Брак вряд ли является доказательством любви, – сказала она.

Ямина не стала оспаривать эту очевидную истину и сосредоточилась лишь на том, чтобы как-то суметь выдержать пристальный взгляд Елены. Под ее взглядом она чувствовала себя так же напряженно, как чувствует себя человек, стоящий уж слишком близко к огню.

– Почему ты любишь его? – спросила Елена, наклоняя голову к плечу с таким видом, как будто ответ Ямины действительно имел для нее значение. – Он не может защитить тебя. Он даже не может заняться с тобой любовью.

– Он сильнее меня, – сказала Ямина. – Он сильнее вас.

Она ужаснулась собственной дерзости, но все же не смогла удержаться и продолжала говорить:

– Он уже смог выдержать на своих плечах гораздо более тяжелый груз, чем кто-либо из нас когда-нибудь выносил или будет выносить по воле Божией.

– Разве это любовь? – спросила Елена.

Ямина не знала ответа на этот вопрос и поэтому предпочла промолчать. Елена, видя ее замешательство, заговорила сама:

– Итак, ты восхищаешься им. Мы все им восхищаемся. Может, ты еще и испытываешь к нему жалость?

Ямина почувствовала, как в ее груди закипает гнев, постепенно поднимающийся к горлу. Она осторожно сделала три глубоких вдоха, чтобы подавить этот гнев, – так, как она давила, а затем разглаживала ладонями неровности, образующиеся на ее помятой одежде.

– Он сделал меня лучше, – сказала она спокойно и твердо. – Я люблю его за это. Я стала такой, какой я стала, благодаря Константину – во всех отношениях, – и мне не хотелось бы ничего менять.

Взгляд Елены был таким пронизывающим, что Ямине показалось, что эта женщина физически проникает внутрь ее головы. Девушка снова почувствовала одурманивающий и опьяняющий запах Елены.

– И он может защитить меня, – добавила Ямина. – Он всегда меня защищал.

Елена неожиданно закрыла глаза и подняла подбородок – так, как она это частенько делала. Она, похоже, о чем-то задумалась.

– Я тоже могу его защитить, – сказала Ямина. – Я всегда буду его защищать.

Елена открыла глаза, и – по крайней мере на одно мгновение – у нее на лице появилось такое выражение, как будто она не может понять, где находится. Ямина встретилась с ней взглядом, ожидая увидеть в глазах этой женщины злость и враждебность, но в действительности заметила в них лишь еще один назревающий вопрос. Однако этот вопрос так и не был задан. Не произнеся больше ни слова, Елена повернулась и пошла прочь, перебрасывая свою трость из одной руки в другую, как она имела обыкновение делать…

Ямина, сильно вздрогнув, проснулась. Она не знала, сколько времени проспала, а полное отсутствие света не позволяло ей об этом даже догадаться. Но она не испугалась. Здесь она никогда не испытывала страха. На ее коленях, в складках ее юбок, лежали кости пальцев Амы. Она положила их обратно в ящик – все, кроме одного.

Найдя на ощупь крышку, она закрыла ящик и, встав, поставила его в маленький каменный саркофаг, находящийся неподалеку от того места, где она только что сидела. Довольная тем, что все теперь снова стало таким, каким оно должно быть, девушка повернулась и сделала три уверенных, отработанных шага, в результате которых пальцы ее ног почти уперлись в нижнюю из двенадцати каменных ступенек. Еще до того, как она дошла до верхней из них, Ямина ощутила, как волосы на ее макушке коснулись нижней части деревянного люка. Он был тяжелым, но открывался легко благодаря специальной конструкции петель. За люком находился подвал, расположенный под комнатами, в которых она когда-то жила вместе со своей матерью.

В подвале этом было темно, но свет все же проникал в него кое-где через щели между толстыми сосновыми досками, которые были полом для покоев и одновременно потолком для этого подвала. Ямина быстро подошла к лестнице и взошла по деревянным ступенькам. Наверху находилась лестничная площадка с тяжелой дубовой дверью. Достав из кармана юбки длиннющий ключ, Ямина отперла дверь и осторожно приоткрыла ее.

За этой дверью царила тишина, а потому Ямина распахнула ее пошире, чтобы можно было выглянуть в коридор. Там никого не было – там вообще никогда никого не было, – и она вышла в коридор, потрудившись затем запереть за собой дверь как можно быстрее.

С этой стороны дверь абсолютно ничем не выделялась, и случайные прохожие скорее всего не обратили бы на нее никакого внимания. Снова положив ключ в карман – ключ от царства ее воспоминаний, – Ямина беззвучно прошла по коридору, открыла бульшие по размеру и вообще гораздо более впечатляющие двойные двери и отправилась обратно в свои покои. В одной руке она держала маленькую гладкую кость. Она не смотрела на нее, а просто крепко сжимала ее в ладони. Затем она положила ее в карман рядом с ключом.

Уже пришло время для очередного сеанса терапии, и Ямине нужно было сходить за стулом на колесах, который она прозвала «колесницей». Когда этот стул не использовался, Константин категорически не желал видеть его в своей спальне, и Ямина, дабы он не попадался принцу на глаза, всегда хранила его в своих покоях.

Ради собственной забавы и отчасти в силу своей любви к темноте она закрыла глаза. Сконцентрировавшись на тихом шелесте своих юбок, нижними краями чиркающими по каменным плитам коридора, она продвигалась вперед исключительно по памяти, своевременно делая повороты то налево, то направо. Сделав последний поворот, она насчитала пятнадцать ступенек и, протянув вперед правую руку, безошибочно нашла ручку двери. Только когда Ямина зашла в свои покои и закрыла за собой дверь, она наконец открыла глаза.

Ее покои были залиты ослепительным солнечным светом, и девушка быстро заморгала. Пока ее глаза привыкали к яркому свету, она прошла через комнату к одному из высоких окон и скорее на ощупь, чем с помощью зрения или чего-либо еще, нашла «колесницу». Ухватившись за рукоятки, она плавно повернула ее к двери и покатила в сторону покоев принца.

После нескольких лет такой жизни во дворце, при которой ей все время казалось, что она от кого-то прячется, что она тут посторонний человек и незваный гость, Ямина вдруг почувствовала, что… что у нее есть на что-то право. Направляясь к покоям человека, которого она только что пообещала защищать, девушка впервые с момента смерти своей матери осознала, что ей предстоит сыграть важную роль и что у нее имеется своя задача, ответственная и неотложная. На этот раз на краю пропасти стоял уже Константин, и теперь настала ее очередь спасти его.

Создавая стул на колесах, впоследствии прозванный Яминой «колесницей», Леонид старался придумать что-то такое, что будет выполнять одновременно две функции, которые, по его мнению, имели ключевое значение для исцеления Константина. Хотя старый врач и не позволял себе заявлять об этом открыто, его очень сильно волновало то, что его пациент все время находится в своей спальне, – как закрытый в банке мотылек. Леонид полагал, что постоянное пребывание в каком-либо закрытом помещении, каким бы роскошным оно ни было, лишает человека стимуляции, необходимой для поддержания здравости его рассудка.

Тот факт, что он, Леонид, все никак не может исцелить тело принца, едва не доводил его до отчаяния. Однако он переживал не только за тело, но и за рассудок искалеченного юноши. А позаботиться об этом он, по его мнению, вполне мог.

В конечном счете именно преданность Ямины Константину поспособствовала тому, что к Леониду пришло озарение. Как-то раз, когда очередной из проводимых ею сеансов тренировки и массажа мышц и суставов принца уже подходил к концу, Константин отвел взгляд от своей юной сиделки и увидел Леонида, стоящего молча в дверном проеме. Как долго Леонид наблюдал за ними, принц мог только догадываться, но он заметил в глазах старого врача обеспокоенность.

– Ты должен согласиться, что она прилежная ученица, – сказал Константин, пытаясь поднять врачу настроение и, как всегда, пресечь любые проявления сострадания к нему самому.

Ямина, которая энергично массировала икроножную мышцу правой ноги принца, настолько увлеклась выполняемой ею работой, что, сидя спиной к двери, не заметила, что за ними наблюдают.

Когда она и Константин были одни, физический контакт между ними воспринимался молодыми людьми как естественный и ни капельки не зазорный. Будучи совсем юной, Ямина никогда не чувствовала себя неловко в обществе Константина. В их общении все происходило так, как будто любые возможные барьеры между ними были уничтожены в тот момент, когда их жизни пересеклись внутри просторного собора Святой Софии.

Но, несмотря на все это, неожиданное появление третьего человека, который к тому же незаметно для них наблюдал за ними, заставило ее смутиться, а голос Константина, обращающегося к своему врачу, вынудил ее прекратить процедуру и встать навытяжку подобно юному воину.

Несколько мгновений спустя Ямина позволила себе оглянуться через плечо на того, кто вошел к ним в комнату. Когда девушка увидела, что это Леонид, человек, чей возраст и авторитет заставляли ее нервничать при каждом его появлении, она отошла на пару шагов от кровати и повернулась лицом к стоявшему в дверном проеме врачу.

Леонид, поначалу ничего не говоря, спокойно направился в сторону Константина и Ямины, но при этом все время смотрел на девушку.

– Хм, – наконец еле слышно произнес он.

В ушах Ямины этот звук был сродни тому, с которым муха, залетевшая в комнату и пытающаяся вылететь наружу, бьется об оконное стекло.

– Я уже давно потерял счет милям, которые прошла эта девушка ради меня моими ногами, – пошутил Константин, попытавшись настроить на легкомысленный лад человека, для которого юмор всегда был нежелательным попутчиком.

Ямина вдруг заметила, что она, не отдавая себе отчета, вытирает лоснящиеся от ароматного масла руки о ткань своего платья. Ей ужасно захотелось посмотреть, насколько сильно она измазала одежду, но девушка усилием воли заставила себя не двигаться и сохранять спокойствие.

Леонид упорно молчал, а когда он наконец заговорил, и Ямина, и Константин даже слегка вздрогнули от неожиданности.

– Этого недостаточно, – строго произнес врач.

– Ямина занимается мною каждый день, – почти сердито заметил Константин. – По крайней мере каждый день, когда я позволяю ей это делать.

Старик взмахнул рукой, досадуя на то, что его неправильно поняли.

– Нет, нет, – поспешил сказать он, изо всех сил стараясь говорить более добродушным тоном. – Я говорю не о частоте лечебных процедур.

Ямина случайно встретилась с ним взглядом, когда он произнес эти слова.

– И не об их тщательности, – добавил он, тем самым, по-видимому, похвально отзываясь об усилиях и старании Ямины.

Девушка потупилась, но ей очень понравилось, что этот старый врач, похоже, хвалит ее.

– О чем же тогда? – нетерпеливо спросил Константин. – Она не смогла бы приложить еще больше стараний. Да и я тоже.

Леонид медленно покачал головой и подошел поближе к кровати.

– Нет… Я думаю, что… недостаточно того, чтобы вы делали упражнения, но при этом все время находились здесь, в этой кровати, в этой комнате, день за днем и неделя за неделей, – пояснил он. – Ваши ноги – это не единственное, что усыхает из-за отсутствия стимуляции.

Не сказав больше ни слова, Леонид повернулся и вышел из спальни принца. Его потертые черные одежды развевались позади него, как неухоженные крылья больной вороны.

Ямина облегченно вздохнула и с радостью вернулась к сеансу терапии, переключив свое внимание на левую ногу Константина. При этом она вопросительно посмотрела в глаза принца. Тот, ничего не сказав, лишь пожал плечами.

Месяц спустя врач появился снова, но на этот раз впереди него шел его помощник, который толкал перед собой какой-то странный и очень сложный по конструкции стул на колесах. Во время движения этот стул издавал такие звуки, как будто из плохо закрытого водопроводного крана одна за другой в раковину падали капли воды. Это новое изобретение Леонида было похоже на маленькую повозку, которую могли бы тащить за собой две миниатюрные лошади: из-под сиденья торчало что-то вроде оглобли длиной около ярда. К оглобле с обеих сторон была прикреплена парочка педалей – или стремян, – которые вращались, когда помощник врача толкал стул вперед. Когда он остановился в центре спальни принца, стремена вращаться перестали.

Константин лежал в своей кровати, опершись на подушки и читая книгу. Ямина расположилась на сиденье у окна, наслаждаясь теплотой солнечного света, падающего на ее спину и плечи. Оцепенев на несколько секунд при появлении Леонида с его помощником, который втолкнул в комнату странный стул на колесах, она затем посмотрела на принца. На его лице было такое выражение, какого она раньше никогда не видела, – что-то среднее между изумлением и настороженностью. Однако девушка набралась терпения и стала ждать, что он скажет.

Константин глубоко и шумно вздохнул и выпустил из рук свою книгу, так что она упала на его колени.

– Признаться, я впечатлен, – произнес он. – А теперь объясни мне, что это.

Леонид хлопнул в ладоши, и его помощник тотчас отвернулся от стула и быстро вышел из комнаты.

– Это следующий этап вашего лечения, Ваше Высочество, – сказал Леонид, глядя не на принца, а на свое изобретение.

– Лечения, – с досадой в голосе прошептал Константин. – Ему нет ни конца, ни края.

– Оно закончится, когда вы снова сможете ходить, – твердо заявил врач.

И его слова, и его тон были довольно дерзкими. Несмотря на возраст, опыт и авторитет, которым Леонид пользовался при дворе, он все-таки разговаривал сейчас с тем, кто в социальной иерархии стоял явно выше. Намекнув на то, что он – а не принц – будет определять продолжительность лечения, врач тем самым повел себя едва ли не вызывающе, и его следовало бы одернуть. Но что-то в тоне Леонида – видимо, чувствующееся в нем искреннее стремление исцелить Константина – было подкупающим и, более того, даже трогательным. Этот старик обычно отличался ворчливостью и холодностью, и от проявленного им сейчас твердого намерения принести пользу у Ямины аж перехватило дыхание. Она снова посмотрела на Константина и, увидев в выражении его лица лишь доброжелательность по отношению к этому хорошему врачу, облегченно вздохнула.

– И как мне это поможет? – поинтересовался принц, показывая рукой на стул.

– Это поможет, – уверенно произнес Леонид, став вдруг таким воодушевленным, каким ни Ямина, ни Константин его еще никогда не видели. – Благодаря тому, что будут решаться одновременно две задачи.

– Каким образом? – спросил принц, невольно проникаясь энтузиазмом Леонида.

Врач подошел к своему изобретению и ухватился за две рукоятки, прикрепленные к обеим сторонам спинки стула. Он повернул стул сиденьем в сторону кровати и покатил его к ней. Константин при этом снова увидел, что стремена вращаются в соответствии с движением стула вперед. А еще он заметил замысловатый механизм, установленный позади сиденья и представляющий собой цепляющиеся друг за друга колеса различных размеров. Вокруг ободьев двух колес – большого, находящегося под сиденьем, и маленького, расположенного между стременами, – торчали зубья. Эти зубья вступали в зацепление со звеньями цепи, которая описывала петлю вокруг обоих колес. Каждое ее звено зацеплялось поочередно с одним из зубов и затем переходило к следующему зубу. Еще две цепи соединяли другие маленькие колеса, находящиеся под сиденьем, с маленькими колесами, установленными на каждом из четырех колес, прикрепленных к ножкам стула. Константин с восторгом заметил, что в силу замысловатого взаимодействия между колесами и цепями стремена будут вращаться каждый раз, когда кто-нибудь будет толкать этот стул вперед.

– Недостаточно того, чтобы вы делали какие-то упражнения, но при этом все время находились в своей комнате, – сказал Леонид.

Он снова смотрел не на Константина, а на свое изобретение.

Принц увидел на лице Леонида, который не сводил глаз со стула, редкое для этого старого врача выражение. Никогда прежде Константину не доводилось видеть, чтобы Леонид смотрел на кого-нибудь из знакомых ему людей с такой нежностью.

– Если у человека здоровый рассудок, то и тело у него становится здоровым, – заявил Леонид. – А ваш рассудок лишен нормального питания в силу того, что вы все время находитесь запертым в этих стенах. Вы должны снова начать двигаться. Изменение окружающей обстановки будет полезно для вашего мозга, оно станет тем же самым, чем является хорошая пища для ваших костей и крови.

– То есть ты собираешься заставить меня забраться на этого твоего деревянного коня?

– Прекрасно сказано, – кивнул Леонид, либо не заметив, либо проигнорировав скептическую нотку в голосе Константина. – Именно так – деревянный конь, который увезет вас из этой комнаты туда, в большой мир.

Леонид снова хлопнул в ладоши, и на этот раз в комнату зашли двое крупных мужчин.

– С вашего разрешения мы посадим вас на этот стул, и вы сразу же увидите, какая от этого польза. – Старый врач вопросительно поднял брови, ожидая согласия со стороны принца.

Константин бросил взгляд на Ямину, которая во время всего разговора стояла неподвижно и молчала. В ответ она энергично кивнула. Перспектива увидеть то, как принц покинет пределы своей комнаты, была очень даже захватывающей.

Константин в знак того, что он готов подчиниться врачу, опустил плечи и вздохнул. Во всей этой затее что-то – а именно то, что его будут возить на таком стуле по дворцу, как беспомощного калеку, – показалось ему унизительным. Однако наряду с неуверенностью и сомнениями его охватило и непреодолимое желание сменить окружающую обстановку.

– Ну хорошо, – после небольшой паузы произнес Константин. – Придется мне снова сесть в седло.

У Ямины от волнения разгорелись щеки. Леонид и его два чрезвычайно мускулистых помощника приблизились к кровати. Девушка тоже подошла к ней и, даже не потрудившись попросить разрешения, быстро откинула в сторону простыни, которыми были укрыты ноги Константина. Он был облачен только лишь в белую хлопковую ночную рубашку, и при виде его худобы и почти прозрачной кожи на ногах ниже колена – в сравнении с крупными и крепко сложенными помощниками Леонида – у нее на несколько мгновений больно закололо в сердце. Подавив в себе болезненные ощущения, она отступила назад, чтобы дать помощникам врача возможность подойти вплотную к Константину. Несмотря на грубое телосложение и свирепый вид, они, поднимая Константина с матраса и перемещая его на стул, обращались с ним очень бережно.

Понимая, что принц одет неподобающим образом, Ямина схватила украшенное вышивкой одеяло, лежавшее в изножье кровати, и обернула им плечи Константина таким образом, чтобы его туловище было скрыто и чтобы между его костлявой спиной и деревянной спинкой стула находилось что-то мягкое.

Леонид, действуя с предельной осторожностью, лично приподнял ноги принца и согнул их так, чтобы ступни оказались в стременах. Довольный тем, что все происходит так, как должно происходить, врач вдруг повернулся к Ямине. С того момента, как он зашел в комнату, Леонид только сейчас дал понять, что замечает ее присутствие. Это неожиданное внимание с его стороны сразу же встревожило Ямину, а потому она, удивившись, отступила на шаг назад. Однако на лице Леонида появилась улыбка, и девушка немного успокоилась.

– Ну так что? – спросил он. – Ты покажешь нам, как это работает?

Ямина неуверенно встала за стулом и, взявшись за рукоятки, стала толкать его вперед – сначала медленно, а затем, поняв, что ей будет легче это делать, если она приложит больше силы, увеличила скорость. Подняв голову, она с изумлением увидела, что ноги Константина двигаются: его колени поднимались и опускались в плавном и ритмичном движении. Со стороны казалось, что это он сам собственными усилиями заставляет стул двигаться вперед.

– Видите? – спросил Леонид, глядя на Константина. В его голосе и выражении лица были заметны одновременно и волнение, и самодовольство. – Видите?

Начиная с этого дня Ямина стала почти каждый день возить Константина на этом стуле по дворцу. Они называли это «прогулками». Иногда он был им очень рад, иногда – не очень. Ямине казалось, что Константина раздирают, с одной стороны, желание выбраться за пределы своей комнаты и куда-нибудь поехать, а с другой – неподавляемое чувство унижения от того, что ему приходится зависеть от физических способностей других людей.

Как бы там ни было, он не позволял возить себя на этом стуле никому, кроме Ямины. Понимая, какие чувства испытывает Константин, она устраивала ему «прогулки» только сразу после рассвета или же поздно вечером, чтобы им попадалось навстречу поменьше людей. Хотя придуманные Леонидом упражнения были весьма полезными, Константин испытывал при них определенный психологический дискомфорт, и Ямина старалась уменьшить неприятные ощущения.

Поначалу он вообще терзался сильными сомнениями и настаивал, чтобы она возила его только в большой тронный зал дворца. Распорядившись, чтобы в этом зале никого не было, он чувствовал себя там достаточно спокойно и не испытывал каких-либо неудобств, когда Ямина возила его снова и снова по периметру огромного пустого помещения. Поскольку никто в этом случае не мог видеть, как его ступни совершают бесконечные круговые движения, а колени беспомощно поднимаются и опускаются, он хотя бы на время мог забыть об абсурдности всего этого и полностью переключиться на болтовню с Яминой.

Возможно, именно потому, что их первые «прогулки» проходили подобным образом, без возможности видеть глаза друг друга, они очень быстро привыкли к такому положению дел и чувствовали себя достаточно раскованно в обществе друг друга. Когда они впервые встретились, каждый из них был для второго не более чем человеком, лицо которого он видел лишь мельком. То есть до того момента они были чужаками. Обстоятельства их первой встречи каким-то образом вмиг уничтожили все границы, обычно разделяющие людей. Столкнувшись друг с другом в прямом смысле этого слова – превратившись в мешанину переплетенных рук и ног и перепутавшейся одежды, которую свидетелям происшествия потом пришлось распутывать, – они, казалось, уже никогда больше не расставались, по крайней мере надолго. Какая-то невидимая связь, сильная и неразрывная, оставалась между ними все последующие годы. Их бесчисленные беседы только укрепляли эту связь, делая ее еще более очевидной.

Между ними имелась разница в шесть лет. Когда он поймал ее своими руками, ей было двенадцать лет от роду, а ему – почти девятнадцать. Поначалу такая разница в возрасте казалась широкой пропастью, но постепенно она стала иметь все меньше и меньше значения. В первое время их общения Константин относился к ней как к ребенку (ибо она и была ребенком), а она видела в нем взрослого мужчину. Однако по мере того как дни превращались в недели, недели – в месяцы, а месяцы – в годы, возрастная разница между ними все сокращалась и сокращалась, пока Ямина наконец не осознала, что она для принца уже не просто приятельница. Они путешествовали вместе в темноте неизвестности, и он постепенно понял, что нуждается в ней. Она тоже нуждалась в нем и не могла обходиться без него – не могла и не хотела. Она была для него, как Луна для Земли. Ее лицо всегда было повернуто к нему, и они вместе вращались в вакууме, испытывая зависимость друг от друга и не обращая особого внимания на всех остальных…

Когда во время сегодняшней прогулки он после долгого молчания вдруг заговорил и назвал ее по имени, она от неожиданности даже слегка вздрогнула. Он почти никогда не называл ее по имени, и это удивило ее. Их «прогулки» проходили обычно в полумраке дворцовых коридоров, тускло освещенных лампами. Они проезжали мимо закрытых дверей и частной жизни, которая скрывалась за этими дверьми.

Они часто воображали себе интриги, в которые были вовлечены обитатели дворца – те из сотен людей, кто составлял императорский двор, – и развлекали друг друга причудливыми фантазиями о слухах и скандалах. Сейчас, правда, большинство дворцовых покоев пустовало, поскольку многие из придворных нашли себе пристанище где-то в других местах.

В этот день, однако, Ямина была очень рассеянной с момента своего прихода в покои Константина, и она, сама того не осознавая, привезла его в тронный зал, в котором когда-то давным-давно проходили их первые «прогулки», сопряженные с неловкостью и смущением. Он, разумеется, обратил внимание на ее молчаливость, но не стал ничего говорить по этому поводу. В ее обществе его вполне устраивало и молчание – при условии, что инициатором этого молчания была Ямина.

Они сделали два круга по огромному помещению и начинали уже третий, когда Константин все-таки заговорил.

– Что случилось, Ямина? – тихо спросил он.

Она до сего момента была глубоко погружена в свои собственные заботы и тревоги, и даже тронный зал, который был для нее очень даже знакомым, таил в себе, казалось, невидимые опасности.

Какие тайны скрывались в полумраке, царившем высоко над ними? О чем шептались герои сцен из жизни императоров, изображенные на гобеленах, украшавших стены дворца? Что они знали такого, чего не знала она? Ямина почувствовала, что огромное пустое пространство над ней давит ей на голову и плечи. Ей показалось, что она находится на дне одного из огромных резервуаров, которые обеспечивали жителей города водой.

Поэтому вопрос Константина, который она не сразу расслышала, стал для нее своего рода рукой, резко опустившейся в глубину, чтобы спасти тонущую душу, и Ямина с радостью ухватилась за эту руку. Ее терзала мысль о том, что она знает кое-что такое, чего не знал Константин, и ее сердце обливалось кровью, когда она представляла, как станет рассказывать ему о случайно услышанном ею. В то же время Ямина осознавала, что если она умолчит об этом, то просто задохнется и умрет, – как происходит с человеком, проглотившим персиковую косточку.

Ямина сделала глубокий вдох, как будто долго находилась под водой и наконец-таки вынырнула на поверхность.

– Я сегодня кое-что услышала, Коста, – сказала она…

Мы начинаем подниматься над ними – девушкой и искалеченным юношей – и движемся в сторону царящего под потолком полумрака.

– Что-то из этого наверняка является правдой, а что-то вполне может быть и вымыслом, – говорит она, – но это все, что мне известно…

Мы поднимаемся все выше и выше и уже не слышим ее слов. Ямина и Константин кажутся нам маленькими и продолжают уменьшаться в размерах. Высота и расстояние делают их похожими на детей, которые очень уязвимы без защиты со стороны взрослых.

Ямина, рассказывая, продолжает толкать вперед затейливое устройство, состоящее из колес и цепей. Ноги Константина, как и прежде, продолжают то подниматься, то опускаться, и со стороны кажется, что он часть какой-то игрушки.

40

Когда корабли Джустиниани подплыли ближе к городу, первыми заметили маленькую флотилию те, кто пришел их встречать. Мужчины и женщины в дорогих одеждах стояли длинной вереницей у кромки воды. В центре этой вереницы выделялась высокая фигура мужчины, одетого проще, чем все остальные, – он был облачен в одеяние воина Византии и благодаря этому сразу бросался в глаза. Вьющиеся светло-каштановые волосы, доходившие ему до плеч, казались почти женскими. Впрочем, он был весьма симпатичным – с твердым подбородком, широкими скулами и широким же ртом, тонкими, но красивой формы губами. А его голубые глаза были такого темного оттенка, что казались почти фиолетовыми. Заметив на борту самого первого корабля командующего этой флотилией, он поднял руку в знак приветствия.

– Джустиниани! – крикнул он. – Вы как раз вовремя! Я рад видеть вас больше, чем кого-либо другого!

Генуэзец запрыгнул на планшир[30] корабля, ухватившись при этом за веревочную лестницу, являющуюся частью такелажа[31], и наклонился над водой так низко, как только мог, едва ли не рискуя свалиться в море.

– А где еще я мог бы быть в такое время, Ваше Величество? – крикнул он в ответ. – Я взял с собой всех, кого только смог. Мне, правда, хотелось бы, чтобы их было в десять раз больше.

– Или в сто раз, старый друг, – ответил император Константин. – Или в тысячу.

Когда судно Джустиниани наконец подошло к береговой стене, люди и на борту, и на берегу пришли в движение: они стали бросать друг другу канаты и закреплять их, а потом принялись устанавливать сходни. Желание сойти с беспрестанно покачивающейся палубы на твердую землю после долгого пребывания в море было для большинства находившихся на судне почти непреодолимым, и некоторым командирам пришлось драть глотку, чтобы заставить подчиненных соблюдать порядок, дабы высадка на берег прошла как можно более организованно.

Джон Грант и Ленья отошли в сторону от тех, кто толпился у сходней, желая побыстрее покинуть корабль. Они оба надеялись, что в суматохе высадки на берег о них двоих – уж слишком своеобразных и нежелательных персонажах – все позабудут. Джон Грант был рад возможности оказаться в стороне от внимания других людей еще и по другой причине. Уже давным-давно приучившись поменьше болтать и побольше слушать, он старался не выказывать того, что чувствует. В данный же момент, по правде говоря, у него едва не перехватывало дыхание от волнения и сердце в груди билось так сильно, что он опасался, как бы его биение не услышали стоящие рядом люди.

Подготовленный Бадром, причем очень даже неплохо, Джон Грант уже много раз участвовал в сражениях и умел контролировать радостное волнение, которое охватывает воина накануне предстоящей битвы. Он хорошо знал, что этому чувству нельзя доверять, ибо оно может привести к гибели. Достаточно повидав на поле боя, где люди погибают сотнями, а то и тысячами, Джон Грант, несмотря на молодость, мог рассказать, что происходит с теми, кто позволяет азарту взять над ними верх и начинает пренебрегать опасностями.

Однако ощущения, испытываемые им сейчас, когда город, в котором преобладали бело-золотистые цвета, становился все ближе и ближе, были совсем иными. Всю свою жизнь он чувствовал движение мира, в котором находился. Он чувствовал и его вращение, и его полет сквозь пустоту. Однако он уже давно привык к таким своим способностям и научился относиться к ним спокойно. По правде говоря, Джон Грант чаще всего попросту игнорировал свои ощущения и обращал на них внимание только тогда, когда у него имелось время, чтобы насладиться тем удовольствием, которое они ему доставляли.

Вплоть до сего момента он как бы стоял на бревне, раскачиваемом быстрым и переменчивым течением реки, и его тело при этом самопроизвольно подстраивалось под все движения этого бревна. В результате Джон Грант, руководствуясь инстинктами и приобретенным опытом, чувствовал только равномерный и ровный полет.

А вот того, что происходило сейчас, еще не происходило никогда. Здесь, под стенами Великого Города, обращенными к морю, он явственно ощутил, как мир замедляет свое движение. Оказавшись наедине с самим собой, он сконцентрировался на своем восприятии движения мира и… и обнаружил, что почти не чувствует его. У него возникло ощущение, что бурлящая вода его жизни осталась позади, а впереди была спокойная и гладкая поверхность.

У него едва не закружилась голова и едва не заложило уши, однако эти ощущения были оттеснены в сторону – Джон Грант вдруг почувствовал, что после долгих лет скитаний он приближается к ступице колеса.

– Пойдем!

Эти слова произнесла Ленья. Она взяла его за руку и потянула за собой к сходням. Он тряхнул головой, чтобы отогнать мысли о своих странных ощущениях, и пошел за ней.

Джустиниани сошел на берег первым и теперь шагал навстречу раскрывшему свои объятия императору. Некоторые из присутствующих удивленно ахнули от такого проявления фамильярности, что было грубым нарушением этикета, но ни император, ни генуэзец не обратили на это ни малейшего внимания.

И тут Джон Грант заметил девушку, стоящую возле императора и тоже наблюдающую за тем, как он обнимается с Джустиниани. Все его недавние мысли и почти непреодолимые эмоции сразу отошли в сторону. Он почувствовал себя каким-то другим, обновленным, как будто только что родившимся на белый свет. Внутри него все затрепетало, словно имеющиеся в теле нервные окончания впервые в его жизни подверглись воздействию со стороны окружающей среды. Почувствовав слабость в коленях, он глубоко вдохнул прохладный воздух, чтобы прийти в себя.

Уже один только облик девушки мгновенно наполнил его сердце грустью. Ее лицо имело форму сердца, ее губы были темно-красными, а глаза – черными, как у птицы. Уставившись на нее, он видел, как она приоткрыла рот, как будто собиралась произнести какие-то слова, но ничего не сказала. Больше всего прочего ему хотелось услышать ее голос и узнать, о чем она думает в этот момент. Ветер дул в сторону берега, и под тканью платья, плотно облегающей фигуру девушки, вырисовывался каждый выступ ее тела, однако он испытывал отнюдь не обычную похоть. Вместо привычных для него физических потребностей он впервые в жизни ощущал что-то похожее на панику… Ему показалось, что время, которое у него еще имелось, стремительно сокращается.

Его голова наполнилась мыслями, которые ему захотелось изложить ей, лишь ей одной, ибо только она сумела вдохновить его так, что у него внезапно возникли эти умные мысли. Теперь, когда он увидел ее, для него приобрело очень важное значение – пожалуй, даже самое важное – то, что ему следует, не теряя ни минуты, объяснить ей важность и срочность всего этого.

Ленья, почувствовав перемену в настроении своего молодого спутника, поняла, что что-то привлекло его внимание и что он о чем-то напряженно думает. Проследив за его взглядом, устремленным на берег, она тоже заметила эту девушку.

– Что с тобой случилось? – спросила она.

Несмотря на то что вопрос застал его врасплох и он все еще стоял с открытым ртом, продолжая таращиться на очаровавшую его девушку, Джон Грант все-таки услышал Ленью и через несколько секунд повернулся к ней.

– А?.. – растерянно произнес он.

– Ты увидел что-то такое, что тебе понравилось? – спросила она. – Милашку, стоящую в тени императора, но отнюдь не затмеваемую им?

Джон Грант, ничего не сказав в ответ, снова отвернулся от Леньи и стал искать глазами привлекшую его внимание девушку. Однако она уже отошла куда-то в сторону, оказавшись в толпе зевак, и, к разочарованию Джона Гранта, почти пропала из его поля зрения. Теперь он видел только ее макушку и длинные каштановые волосы с пробором по центру.

Постаравшись взять себя в руки, юноша стал наблюдать за Джустиниани, который сейчас говорил с императором.

– Интересные времена, – произнес генуэзец, отстраняясь от императора, чтобы можно было видеть его лицо.

– Да, интересные, – согласно кивнул император, и Джон Грант заметил, как он невесело улыбнулся.

– Я ожидал гораздо более теплого приема от этих ваших турок, – усмехнулся Джустиниани. – Где флот, о котором вы меня предупреждали?

Император Константин обхватил своего друга рукой за плечи и повел его прочь от корабля в сторону ворот, за которыми находился город.

– У них много десятков судов, – сказал он. – Но суда эти – галеры с невысокими бортами, которые перемещаются по воде с помощью весел. Хотя таких судов у них много и движутся они быстро, турки вряд ли осмелятся сойтись с высокобортными кораблями – такими, как у вас, – в открытом бою.

– Значит, у них еще нет преимущества абсолютно во всем, – заметил Джустиниани.

– Нет, – подтвердил император. – По крайней мере пока.

– Вы закрыли доступ в город? – спросил генуэзец.

– Да, уже, – ответил император. – Мы теперь – остров.

Он пошел быстрее и показал рукой в сторону стен, обращенных к суше.

– У нас тут рядом есть лошади, – сказал он. – Поехали побыстрее. Они в любой момент могут предпринять свою первую попытку штурма.

Большинство людей, находившихся на борту первого корабля, сошли вслед за своим командиром на берег. Остальные каракки тоже уже причаливали к берегу. Джон Грант сошел на причал вместе с Леньей, и они вдвоем отправились вслед за всеми остальными в город. Он посмотрел вперед, пытаясь увидеть очаровавшую его девушку, и заметил ее рядом с императором.

– Ну-ну, – сказала Ленья. – Вот так первое впечатление!

Высоко в небе летел невозмутимый, высокомерный бородач, поддерживаемый потоками теплого воздуха и наблюдавший за движениями малюсеньких существ, которые, не обладая способностью летать, суетились сейчас под ним на земле. Он не слышал резких звуков выкрикиваемых приветствий и приказов, но вслушивался в шум сталкивающихся потоков воздуха, которые позволяли ему парить в вышине и разглядывать сверху местность в поисках чего-нибудь такого, что могло представлять для него интерес.

Он только что наблюдал за кораблями, похожими на насекомых, которые движутся по гладкой поверхности пруда. Они теперь, как он заметил, стали неподвижными, и от них потянулась вереница людей, тащивших на спине какие-то тяжести, от которых им приходилось сгибаться и идти медленно. Вереница эта становилась все длиннее и длиннее. Она проникла через отверстие в высоких белых стенах и, причудливо извиваясь, двигалась по мощеным улочкам, ведущим вверх, прочь от воды, в сторону большой площади, выложенной ослепительно-белым плитняком. С большой высоты эти люди, выстроившиеся в длинную живую цепочку, были похожи на муравьев или термитов.

И тут вдруг внимание птицы привлекло нечто совершенно новое.

В поле зрения бородача всегда фигурировали скопления точек – результат взаимодействия протеинов его глаз и дневного света, порождающего свободные облачка электронов, которые беспомощно выстраивались в магнитном поле земли. Подобно душам-близнецам, вечно путешествующим вместе, электроны и магнитное поле чувствовали друг друга. Неразрывные связи удерживали электроны вместе, каким бы ни было расстояние между ними. Эти бесконечно малые частицы были объединены невидимой, но сильной связью, которая происходила из сердца самой Вселенной, и для данной птицы следствием этого объединения было безошибочное чувство направления. Каким бы магическим ни казалось это явление, бородач видел перед собой только неподвижный узор, постоянно находящийся в его поле зрения и всегда показывающий ему, где находится север.

Однако бородач повернул сейчас не на север, а на восток, ибо именно в этом направлении его несравненно зоркие глаза заметили пищу. Он стал снижаться вниз по спирали, приближаясь к своей цели – телу человека. Это было тело Риццо, несчастного капитана венецианского корабля, все еще выставленное на всеобщее обозрение на длинном шесте над зубчатой стеной крепости Румелихисар в качестве предупреждения для всех. Процесс разложения шел уже вовсю, однако тело все еще оставалось целым. Руки и ноги мертвеца тихонько раскачивались на ветру, и со стороны могло показаться, что человек по-прежнему жив.

Бородач постепенно снижался, продолжая кружить, пока не смог сесть на крепостную стену неподалеку от трупа. Птица эта была большой и опасной, а потому ее неожиданное появление отпугнуло ворон и прочих крылатых падальщиков размером поменьше, которые пытались поживиться тем немногим, что оставалось от открытой плоти головы, ладоней и ступней капитана. Бородач остался пировать в гордом одиночестве.

Посмотрев налево и направо и удовлетворившись тем, что поблизости не было ни людей, ни других опасных существ, бородач прыгнул на труп и впился когтями в его бедро. Своим мощным клювом он разорвал плоть и соединительную ткань, хлопая при этом большими крыльями, чтобы удерживаться в воздухе возле трупа. Хлюпнув и затрещав, нога отделилась от остального тела и тяжело упала на землю. Бородач спрыгнул с трупа к ней и снова стал раздирать плоть. В отличие от большинства птиц, питающихся падалью, он не интересовался плотью и поэтому не соизволил съесть даже и кусочка почерневшего гниющего мяса. Он рвал клювом плоть до тех пор, пока ему не удалось высвободить из нее длинную бедренную кость Риццо. Схватив свой серовато-белый трофей когтями, он снова поднялся в небо.

Он летел с торжествующим видом, поднимаясь все выше и выше в ослепительную голубизну неба. Лишь случайно он полетел по направлению на запад – в сторону города, который он рассматривал пару десятков минут назад.

В этот момент его заметила другая птица той же породы, которая стала следить за ним, вознамерившись отнять у него кость. Первая птица сейчас пыталась взлететь повыше над какой-нибудь твердой поверхностью, чтобы затем бросить на нее кость с высоты. Кость при ударе об эту поверхность раскололась бы, и тогда бородач смог бы добраться до находящегося в ней костного мозга – любимой пищи этой породы птиц. В желудке бородачей имелась такая сильная кислота, что он переварил бы даже и саму кость.

Бородач чисто случайно оказался над выложенной белым плитняком площадью, которую он видел совсем недавно. Вереница людей тянулась теперь через эту площадь. Люди несли с собой оружие и прочее имущество, необходимое для того, чтобы сражаться. Решив, что нашел подходящее место, бородач выпустил из когтей кость и несколько секунд спустя стал спускаться по спирали к тому месту, где она должна была упасть.

Именно в этот момент вторая птица – самка бородача, чуть-чуть крупнее первой птицы, – решила предпринять решительные действия. До сего момента она выжидала, кружась в воздухе на несколько десятков ярдов выше первой птицы, пока та не бросила кость. Почувствовав, что подходящий момент настал, она стала стремительно спускаться вниз, делая небольшие круги, напоминавшие в своей совокупности очертания штопора. Кость тем временем все еще летела, переворачиваясь в воздухе, вниз.

Стоя на земле как раз под двумя снижающимися бородачами, Джон Грант, обладающий от природы то ли благословенной, то ли проклятой способностью ощущать приближение пока еще не видимых ему врагов, почувствовал движение в воздухе над своей головой и, даже не успев ничего сообразить, машинально поднял левую руку и поймал падающую бедренную кость еще до того, как увидел ее.

Кто-то в веренице людей громко ахнул, а затем раздалось множество испуганных и удивленных криков. Люди заволновались и стали оглядываться по сторонам, чтобы узнать, что вызвало такую суматоху. Император Константин вместе со многими другими людьми волею случая смотрел как раз туда, где находились птицы. Туда же смотрела и шедшая неподалеку от него девушка, очаровавшая Джона Гранта.

Джон Грант держал вонючую кость высоко над собой, и оба бородача, расставив свои когтистые лапы, попытались в нее вцепиться. На какое-то мгновение, стараясь вырвать друг у друга добычу, они, казалось, слились в единое целое. Император, уставившись на эту сцену, замер. Находившийся рядом с ним Джустиниани, тоже заметивший, что две птицы как бы соединились в одно целое, вскрикнул и опустился на колено.

Некоторые из прибывших с Джустиниани воинов отвели взгляд от Джона Гранта и огромных птиц, махающих крыльями возле кости, которую он держал над своей головой, и увидели своего командира, опустившегося на одно колено и неотрывно смотрящего на бородачей, и замершего рядом с ним императора Византии. И тут они как будто впервые обратили внимание на имперский символ на его груди – двуглавый орел дома Палеологов.

Снова посмотрев на Джона Гранта, люди потрясенно наблюдали за тем, как он выпустил бедренную кость, скользкую от крови, и как птицы, все еще сражаясь за нее, поднялись вместе в небо. Одна из них держала голову повернутой на восток, а вторая – на запад.

Воцарилась напряженная тишина, нарушаемая только звуками бьющихся крыльев, а затем раздался громкий одобрительный рев. Джон Грант, рядом с которым стояла Ленья, отвел взгляд от удаляющихся птиц и увидел добрую тысячу восторженно кричащих людей.

Он смотрел на сияющие от радости лица и, случайно увидев среди них императора, тоже заметил изображение двуглавой птицы на его одежде. При этом его охватило такое волнение, что волоски на его руках и шее встали дыбом. Император протянул руку и жестом подозвал юношу к себе. Джон Грант перевел взгляд на стоявшую рядом с Константином девушку, и их глаза встретились. Однако это продолжалось всего лишь мгновение, ибо в следующую секунду раздался такой оглушительный грохот, что мир, казалось, раскололся на две части.

Все невольно вздрогнули и, пригнувшись, машинально посмотрели в том направлении, откуда донесся этот грохот. Именно в этот момент целая секция городской стены – сооружения, стоявшего здесь так долго, что уже никто и не помнил, когда оно появилось, – рухнула и превратилась в груду камней, от которой поднялось гигантское облако известковой пыли, похожее по своей форме на призрак.

Получалось, что произошло то, чего в принципе не могло произойти, и люди, потрясенные увиденным, стали удивленно кричать, все еще не веря своим глазам. Этой стене – стене Феодосия – ни разу не причинялось никакого ущерба аж со времен землетрясения, которое произошло тысячу лет назад. Тогда стена была разрушена, и все население впоследствии собралось для того, чтобы, работая не покладая рук, восстановить ее. С тех самых пор она стойко выдерживала натиск врагов и времени, представляя собой нечто неизменное в постоянно изменяющейся Вселенной. И вот теперь часть ее развалилась, как будто на нее обрушился гнев Божий.

Несколько мгновений спустя мир сотрясся от второго взрыва, который едва не оглушил всех, кто его слышал, и заставил каждого человека упасть на колени от страха и отчаяния. На этот раз башня, с которой на протяжении многих веков велось наблюдение за сухопутными подступами к городу, обрушилась так, как будто по ней стукнули сверху огромным невидимым кулаком.

Пока люди стояли на коленях и кричали, прогремел третий взрыв, и в этот раз шар размером, наверное, с быка пролетел над стеной и врезался в колокольню церкви, расположенной рядом с площадью. Несколько мгновений можно было созерцать образовавшееся в верхней части одной из стен идеально круглое отверстие, а затем вся конструкция рухнула наземь и поднялось еще одно зловещее облако из пыли и грязи.

– Ко мне! – крикнул император Константин. – Ко мне!

Отвернувшись от Джона Гранта и улетающих в небо удивительных птиц, он побежал в сторону проломов в оборонительных сооружениях города. Все остальные побежали вслед за ним, жаждая побыстрее пролить кровь нечестивых турок.

41

Находясь на расстоянии одной мили от императора и нескольких сотен ярдов от городской стены, Мехмед стоял с раскрытым от испуга ртом рядом со своим главным оружейником. Вокруг них вился дым, оставшийся после выстрелов.

На подготовку к этим первым выстрелам из его артиллерийских орудий ушло несколько недель. Бригады, которым было поручено доставить эти орудия из Эдирне к стенам Константинополя, могли двигаться со скоростью не более одной-двух миль в день. Их продвижение чем-то напоминало лаву из извергающегося вулкана, которая ползет медленно, но которую невозможно остановить. Мехмед время от времени ехал рядом с ними верхом, то подбадривая их, то ругая. Люди и животные стонали от напряжения, которое им приходилось испытывать при транспортировке огромных цилиндров из бронзы и латуни, и когда султан пытался чем-то прельстить или напугать этих людей, ему приходилось орать, чтобы заглушить шум, производимый при передвижении артиллерийских орудий.

Первые из его воинов добрались до стен города за много дней до прибытия артиллерийских орудий, и уже от одного их вида, как докладывали Мехмеду, сердца обитателей Константинополя наполнились страхом. Они знали, что Мехмед, призвав всех желающих взять в руки оружие и поучаствовать в затеянном им походе, собрал войско, насчитывающее не одну сотню тысяч людей, явившихся изо всех уголков его империи.

Большинство из его закаленных бойцов составляли сипахи[32] – выходцы из знатных семей, выросшие в седле и умеющие сражаться с помощью лука со стрелами и копья. Они были его ударной силой и представляли собой достойных потомков кочевников, которые когда-то давным-давно прибыли сюда из пустынных районов и которые так умело владели искусством верховой езды и оружием, что о них слагались легенды. Если пехотинцы шли в атаку единой сплоченной массой в центре поля боя, то кавалеристы располагались полукругом позади и с флангов пехоты. Они подгоняли пехотинцев, наказывали тех из них, кто замешкался, совершали внезапные и молниеносные нападения на неподвижного противника или кружили, неумолимо надвигаясь на него, словно рой пчел.

Воин-сипах занимал в османском обществе примерно такое положение, какое занимал в христианских странах рыцарь-крестоносец, и сражался он, в первую очередь, ради собственной чести. Каждый воин-сипах получал от султана землю и в соответствии с площадью полученной земли должен был оснастить и обучить за свой счет определенное число воинов. Эти воины, получающие от него оружие и доспехи, были обычно его родственниками, и поэтому они сражались не только в силу своего верноподданнического долга перед султаном, но и в силу своей преданности обеспечивающему их родственнику.

Ближе всего к Мехмеду, однако, были его янычары – несколько тысяч отборных пехотинцев, которым доверяли оберегать его собственную жизнь и жизни тех, кем султан дорожил больше всего. Эти профессиональные воины, родившись в христианских семьях, еще в раннем детстве волею случая оказывались в плену у турок и воспитывались ими, как мусульмане. Они жили обособленно от других людей и считались едва ли не святыми в силу их особого предназначения. Они сражались и умирали как отдельная, отличная от всех остальных категория людей.

Впрочем, больше всего ужаса в сердца противников турок вселяло неисчислимое, казалось, множество ретивых добровольцев, которые стремились примкнуть к профессиональным воинам. Да и кто, в общем-то, смог бы выстоять против такой неугомонной массы мужчин и юношей, вооруженных своими обычными орудиями труда и мотивируемых лишь страстным порывом и религиозной верой? Уж, конечно, не жители тех немногих христианских поселений, которые все еще существовали за пределами стен Константинополя. Почти все из тех, кто проживал в городах и деревнях, расположенных на побережье Черного и Мраморного морей, или в пригородах Константинополя, были отправлены на тот свет наступающим авангардом турецкого войска. В живых удалось остаться лишь жителям тех городов, стены которых сумели выдержать натиск турецкой орды. Если такие города оказывали упорное сопротивление, наступающие турецкие отряды теряли к ним интерес и шли дальше в поисках более легкой добычи.

Мехмед рассчитал наступление своего войска так, чтобы гребень этой волны из людей обрушился на стену Феодосия на рассвете Пасхального воскресенья. Султан знал, что христиане, собравшись в своих церквях и у своих гробниц, будут чувствовать себя особенно защищенными в силу начала их самой святой недели года. Что бы ни обрушилось на них в последующие дни, всемогущий Бог и мать Его сына наверняка защитят их за молитвы и религиозное рвение в такое особенное время, разве не так? Тем не менее вопреки всем громогласным воззваниям к самым священным иконам и к самому Богу, восседающему на небесах над ними, вопреки звону сотен колоколов и целым облакам ладана, турки явились к ним на порог как раз в годовщину воскресения Христа. Вместо обещанного Христом спасения жители Константинополя увидели целый город из шатров, разбитых злобными врагами, которые появились здесь в ответ на обращенные к небесам молитвы христиан, – появились так, как за одну ночь появляется из земли превеликое множество ядовитых грибов.

Саперы султана сразу же приступили к работе: они стали очищать территорию перед стеной от всех нежелательных объектов, которые можно было удалить. Здания и заборы, деревья и кусты (а точнее, даже целые фруктовые сады и лесные массивы) пали под их молотками и топорами, чтобы для артиллерийских орудий, когда те прибудут сюда, обеспечить свободное пространство, позволяющее вести стрельбу. В восьмой части мили перед стеной – параллельно ей – турки выкопали огромный ров, который протянулся от бухты Золотой Рог до Мраморного моря. Выкопанные при этом камни и землю они уложили в виде длиннющей насыпи перед рвом, призванной защищать бомбарды Мехмеда, которые имели большую ценность. На вершине этой насыпи они установили сплетенный из ивовых прутьев забор, чтобы укрыть от взгляда противника действия артиллеристов (которые тоже имели немалую ценность, но все же меньшую, чем бомбарды).

На протяжении целого тысячелетия эта стена стояла на участке в четыре мили поперек основания полуострова, на котором располагался Константинополь, и из этого тысячелетия в течение более семисот лет то одни, то другие враги-мусульмане тщательно изучали ее конструкцию. Мехмед и его саперы знали размеры и особенности стены как свои пять пальцев.

Все, кто имел какие-то дела в Константинополе и кто отправлялся в этот город через равнины Фракии, в конце концов наталкивались не на одну, а на целых две стены. Они располагались параллельно друг другу, и между ними находилось пространство, где врага ждала смерть. Те вражеские отряды, которым удалось бы прорваться через первую стену, наверняка были бы уничтожены защитниками, находившимися на второй стене и вооруженными арбалетами и бомбардами, копьями и валунами, кипящим маслом и греческим огнем[33].

Прежде чем добраться до внешней стены, нападающие сначала должны были преодолеть глубокий ров, выложенный кирпичами и представляющий собой настоящую братскую могилу, подготовленную для трупов тех, у кого хватит глупости сделать попытку перебраться через него. В своей совокупности оборонительные сооружения города, обращенные в сторону суши, представляли собой защитный барьер шириной шестьдесят и высотой тридцать метров. В обеих стенах по всей их длине имелись башни общей численностью около двух сотен, что еще больше усиливало позиции вооруженных защитников города, круглосуточно наблюдающих за местностью, находящейся за пределами городских стен.

Также по всей длине стен имелись ворота – и большие, и маленькие. У каждых из них было как минимум одно название, а некоторые заслужили себе даже не одно название, поскольку им довелось стать немыми свидетелями большого числа знаменательных событий из жизни города. Как бы там ни было, и султану, и простым жителям были известны ворота Харисия, которые также называли Кладбищенскими, ворота Красных, также именующиеся Третьими Военными воротами, ворота Ресиос, ворота Святого Романа и Золотые ворота, через которые в лучшие времена императоры заезжали в город со своими трофеями после завоевательных походов. Имелись еще ворота Серебряного Озера, ворота Источника, ворота Деревянного Цирка, Калигарийские ворота и многие другие. Все они сейчас были закрыты для Мехмеда и его соплеменников, а потому некоторые из этих ворот – или же их все – нужно было пробить, прежде чем он, султан, сможет выполнить свое предназначение в жизни.

Когда известие о приближении всадников султана донеслось до города, император Константин тут же приказал закрыть все ворота и никого не впускать. Все мосты через ров поспешно убрали или же уничтожили, а все ворота в городских стенах – закрыли и заперли на засовы.

Все это Мехмед, конечно же, предвидел – и в своих снах, и в реальной жизни. Он также знал, где ему лучше всего искать пути к осуществлению своей мечты. Местность, по которой тянулись стены, не была ровной, и ее холмистость приводила к тому, что некоторые участки оборонительных сооружений оказывались в низинах и затем снова поднимались вверх по склону очередного холма. На возвышенностях, находящихся неподалеку от таких низин, осаждающие город воины могли найти позиции, с которых прекрасно просматривалась не только вся верхняя часть стены, но и территория, укрывающаяся непосредственно за ней. Именно поэтому, несмотря на то что стена Феодосия всегда была непреодолимой, кое-какие надежды пробиться через нее все же имелись, особенно у такого завоевателя, как султан Мехмед, который мечтал покорить Константинополь и тем самым осуществить свою мечту. А тем более сейчас, когда он обладал столь мощным оружием.

На возвышенности перед воротами Святого Романа, которые считались наиболее слабым местом обороны города, Мехмед расположил не только собственные шатры и шатры своих телохранителей, но и наибольшую из бомбард Орбана. С обеих сторон от орудия – самого крупного из всех «покорителей городов» – поместили другие артиллерийские орудия, кажущиеся малышами по сравнению с этим гигантом. Со стороны главная бомбарда казалась чем-то похожей на медведицу, окруженную медвежатами, когти которых были в такой же степени опасными, как и у их матери. Когда начался артиллерийский обстрел города, именно в тени огромной «медведицы» и стоял Мехмед.

Массивный ствол главной бомбарды расположили в вырытом перед стеной рве, на деревянной платформе, которую можно было поднимать и опускать, тем самым изменяя угол вылета ядра, с помощью подставок и клиньев. Артиллеристы засы́пали черный порох в зияющее жерло бомбарды, а затем запихнули в него круглый деревянный пыж, равняющийся по своему диаметру крышке круглого столика и вырезанный так, чтобы он точно соответствовал размерам канала ствола. Этот пыж артиллеристы забили в канал ствола железными прутьями. Затем дошла очередь до ядра – тщательно изготовленного камня круглой формы, который двое крупных мужчин лишь с трудом смогли бы обхватить вместе руками. Как только ядро затолкали в темную глубину канала – так, чтобы оно уперлось в пыж, – вокруг ствола закрепили большие деревянные брусья, закопанные одним концом глубоко в землю и предназначенные для того, чтобы помочь сдержать энергию предстоящего выстрела.

Все отошли на безопасное расстояние – все, кроме тех, кому поручили поднести фитиль к отверстию, просверленному близко к тыльной оконечности этой громадины.

В миле от этой бомбарды, над площадью, выложенной блестящим плитняком, бородачи Джона Гранта стали подниматься в небо, продолжая драться друг с другом за добычу. В это самое время язычок пламени, скользнув внутрь бомбарды, воспламенил огромную массу пороха, находящегося в ее стволе. Звук, который раздался долей секунды позже, был звуком зарождения новой эры, и ее родителем был Мехмед, сын Мурада.

Из дула бомбарды вырвался столб огня, вслед за которым появилось огромное клубящееся облако темного дыма. Из середины этих миазмов выскочило само ядро, и Мехмед зачарованно проследил за тем, как оно описало громадную дугу в воздухе и стукнуло, словно кулак самого Бога, по стене возле ворот Святого Романа.

Результат был подобен землетрясению. Ядро разлетелось на тысячу неровных осколков, которые обрушились каменным дождем на землю и в речку Лик, протекающую под стеной города и являющуюся сейчас там единственным желанным гостем.

Однако это был не единственный выстрел, и отнюдь не одно ядро полетело в сторону городской стены. Каждое из выставленных в линию артиллерийских орудий выстрелило одновременно с самым большим и самым главным из них – именно совместная сила всех выстрелов заставила землю содрогнуться, отчего, казалось, вся стена должна была рухнуть под таким натиском. Вся она, однако, не рухнула, но тем не менее целые секции древней каменной кладки задрожали и обрушились. Кое-какие башни тоже попадали, как срубленные деревья, или же осели, как раненые люди.

– Альхамдулиллах[34], – беззвучно пошевелил губами Мехмед, у которого аж перехватило дыхание от осознания той силы, которую он только что обрушил на своих врагов и вообще на окружающий мир. Он стал мысленно благодарить и восхвалять Аллаха.

Если Мехмед утратил дар речи, то большинство из окружавших его людей – нет, и пока он зачарованно смотрел на разваливавшуюся каменную кладку и поднимающиеся облака пыли, его благодарственная молитва, дружно подхваченная войском, прозвучала над турецкими позициями.

– Вы видите, Ваше Величество? – крикнул Орбан, подпрыгивая от радости при виде тех разрушений, которые вызвали его творения. – Вы видите, я выполнил свое обещание!

Мехмед сделал несколько шагов вперед и, отогнав от себя все мысли об уместности и неуместности, обхватил руками шею своего оружейника и поцеловал его в обе щеки, поросшие колючей щетиной.

На этот раз удивился уже Орбан: он ошеломленно уставился на молодого султана. Его глаза заблестели, как бы отражая сияющее от восторга лицо султана.

– Это воля Бога! – заявил Мехмед, к которому наконец-то вернулся дар речи. – Его воля!

А по ту сторону стены, под Влахернским дворцом, земля содрогнулась, и один мир, похоже, исчез в тот момент, когда появился другой. Даже искалеченный юноша, который не видел ни двуглавой птицы, ни ярких языков пламени, вырвавшихся из стволов сотни бомбард, почувствовал, что порядок вещей изменился.

Артиллерийские орудия султана пустили перед собой волну, от которой вздрогнуло каждое сердце на дюжину миль вокруг. Помимо дрожи и вопреки ей, принц Константин почувствовал кое-что еще – совсем другую вибрацию, которая была древнее и которая волновала юношу и привлекала к себе его внимание больше, чем любое дело рук человеческих.

42

Джон Грант заметно устал, оказавшись в центре всеобщего внимания.

С того момента, как он отличился на площади, поймав упавшую с неба кость, он постоянно чувствовал на себе чьи-то взгляды. Первые день или два ему это даже нравилось, и он держался величественно, следя не только за каждым своим движением, но и за выражением лица.

Чуть позже Ленья сказала юноше, что ему еще придется пожалеть, что он стал главным героем подобного зрелища. И она оказалась права, хотя в глубине души та сцена произвела на нее не меньше впечатления, чем на всех остальных, кто ее видел.

Кстати, в первые секунды после того, как птицы начали подниматься в воздух и полетели прочь от воинов, все еще продолжая драться за обладание добычей, Джону Гранту не довелось насладиться своей внезапной славой. Как только гигантские каменные ядра обрушились на укрепления города, император приказал привести лошадей и поехал в сторону дворца и стены в сопровождении Джустиниани и своих ближайших помощников. Остальные из прибывшего подкрепления отправились дальше по городу там, где у них получалось проехать или пройти. Из ближайших кварталов были доставлены повозки и тележки, с благодарностью принятые от тех, кто предложил их сам, или же взятые силой у тех, кто не очень-то желал с ними расставаться. Оружие и прочее оснащение, привезенные подкреплением, были со всей поспешностью доставлены туда, где в них больше всего нуждались, – на стены, обращенные к суше.

Обстрел, начавшись, продолжался непрерывно, словно рукотворное извержение вулкана. Земля дрожала, в воздухе чувствовался сильный неприятный запах сгоревшего пороха, с неба падали камни – так, как будто уже наступил Судный день.

Сквозь грохот выстрелов пробивались совсем другие звуки – звуки голосов сотен и тысяч людей, кричащих от страха и отчаяния.

А ведь были же предвестники беды! За несколько дней и даже недель до появления турок было замечено немало дурных знамений. До того, как прозвучал громогласный хор бомбард султана Мехмеда, сама земля напрягла свою ноющую спину и устроила толчки под городом, от которых повалились статуи, разбились окна и образовались трещины в стенах.

Даже весна – и та умудрилась разочаровать жителей Константинополя: они в такое время года вполне могли рассчитывать на ясное небо и теплый воздух, но вместо этого над Босфором повис густой туман, а затем выпал снег.

Несмотря на то что Джон Грант оказался преисполнен новым для него ощущением уверенности в правильности своих поступков и утвердился в мысли, что он прибыл в надлежащее место и как раз в надлежащее время, юноша тем не менее чувствовал такой же всепоглощающий страх, что и население города. Жители, которые испытывали необходимость в том, чтобы ясно видеть небеса, почувствовали, что на них, наоборот, упала тень. Отчаянно нуждаясь в глотке чистого, свежего воздуха, люди ощущали себя так, как будто они оказались внутри кастрюли, которую вот-вот накроют крышкой. Джон Грант украдкой поглядывал на Ленью, и выражение ее лица, когда она глазела по сторонам, убеждало его в том, что и она тоже замечает все это.

Больше всего его тревожили бомбарды. Ему вообще-то уже не раз приходилось находиться рядом с подобными хитроумными изобретениями, но тогда они почти не вызывали у него страха. Находясь рядом с Бадром, он часто слышал грохот их выстрелов и видел, как вылетевшие из них ядра ударяют в обстреливаемые укрепления. Мавр, будучи невысокого мнения об этих орудиях, отзывался о бомбардах презрительно, ибо считал, что они просто производят много шума, не более того.

– От них больше неприятностей, чем толку, – сказал он. – Они такие тяжелые, что их очень трудно перемещать… такие громоздкие, что из них почти невозможно прицелиться с приемлемой точностью. По моему мнению, они представляют больше опасности для тех бедняг, которые их обслуживают, чем для тех, по кому из них стреляют.

Джон Грант с этим соглашался и испытывал неизмеримо больше уважения к лучникам – таким, как Ангус Армстронг, – и к воинам, умеющим хорошо орудовать мечом и ножом. Однако эти новые бомбарды Мехмеда и его османов представляли собой нечто совершенно иное. Джон Грант никогда раньше даже и не слышал о таких орудиях, как те, что недавно прибыли к стенам Константинополя. Ему всегда втолковывали, что збмки и города, окруженные каменными стенами, являются неприступными, и он, как и любой другой воин, знал, что кучка толковых воинов, защищенных высокими каменными стенами, может не очень-то бояться сотен и даже тысяч врагов, штурмующих подобные оборонительные сооружения.

Теперь же, насколько он понимал, ситуация изменилась. Он собственными глазами видел, как огромные каменные ядра проходят сквозь здания, – словно иголка сквозь материю. Хуже того, ему довелось стать свидетелем страшного зрелища: как под градом этих ядер обрушились целые секции легендарной стены Константинополя.

Раньше Джон Грант думал, что у него в этом городе будет немало свободного времени. Он осознавал, что едет не куда-нибудь, а на войну, причем в самое ее сердце, однако был уверен, что бояться ему почти нечего. Он доверял своим навыкам и умениям и полагался на свои органы чувств. Ему надлежало найти дочь Бадра, и он не сомневался, что стены Великого Города защитят ее достаточно хорошо, по крайней мере до того момента, когда он найдет ее и познакомится с ней. Теперь же неожиданно для себя он понял, что времени у него не так уж и много, а может быть, и вовсе не осталось.

И сообщил ему об этом не «толчок», а его собственные глаза.

Многие из прибывших в Константинополь генуэзских воинов уже бывали в этом городе раньше и потому отправились уверенной походкой по знакомому маршруту, на котором безопасные причалы бухты Золотой Рог всегда находились к востоку от них и по их правую руку. Они торопились и иногда переходили на легкий бег.

Во всех церквях города постоянно звонили в колокола, и Джон Грант невольно удивился, почему население, оказавшееся в осаде, было больше склонно молиться, чем вставать на защиту своего города с оружием в руках.

– Лучше бы меньше стояли на коленях и больше на ногах с мечами в руках, – сказал он Ленье. – Бадр говорил, что Бог любит воина, и я ему верю.

Идя по улицам Константинополя, они видели невеселую картину постепенного упадка и запустения. Но больше всего Джона Гранта поразило царящее в городе отчаяние. Там и сям виднелись большие здания, которые являлись свидетельством былой славы, но даже в них ощущалась ветхость и заброшенность. Пустыри в Константинополе встречались не реже, чем застроенные участки, и на этих пустырях, заросших буйной растительностью, повсюду виднелись развалины – не желающие исчезать с поверхности земли остатки того, что здесь когда-то было.

Генуэзские командиры сказали, что Джустиниани встретит их снова у Влахернского дворца – резиденции императора и центра всех усилий по обороне города. К тому времени, когда они прибыли ко дворцу, у стен Константинополя уже вовсю развернулись боевые действия. Время должно было показать, решат ли горожане перейти к конкретным действиям, направленным на оборону города, или же предпочтут и дальше взывать к Господу Всемогущему.

Дворец тоже пострадал от обстрела, но уже сам вид этого здания – пострадавшего или не пострадавшего – заставил Джона Гранта раскрыть рот от удивления. За все время своих скитаний он еще никогда не чувствовал себя таким маленьким и таким ничтожным рядом с творением человеческих рук, как сейчас. Каменная кладка Влахернского дворца была такой изящной, что казалось, будто дворец вырос из земли сам по себе, а не был сконструирован и построен простыми смертными.

Джона Гранта вывел из задумчивости мужской голос:

– Эй, ты! Ты пришел сюда сражаться или глазеть по сторонам?

Повернувшись, юноша увидел пожилого мужчину, облаченного в тяжелые доспехи и держащего в руке меч. Позади него стояло с полдюжины других воинов в таком же облачении.

– Сражаться, – коротко ответил Джон Грант.

– Женщина, – сурово произнес воин, указывая на Ленью кончиком своего меча. – Боже милосердный, а она-то тут что делает?

Ленья сделала шаг вперед и заговорила таким спокойным и самоуверенным тоном, что этот мужчина невольно стал слушать ее, причем очень внимательно.

– Именно милосердие Божие и привело меня сюда, – сказала Ленья. – А сражаюсь я лучше, чем любой мужчина. И лучше, чем ты, поверь мне.

За такую дерзость ее, вообще-то, могли бы избить, но никто из стоявших перед ней мужчин даже не попытался этого сделать.

– Нас довольно мало, – сказал командир. – Я приму помощь от любого, кто хочет и способен выполнить свой долг. Просто старайся не попадаться мне на глаза и не путайся у меня под ногами.

С этими словами он повернулся и пошел к каменным ступенькам, ведущим к верхней части внутренней стены, которая тянулась параллельно одной из стен дворца.

– Минотто, – послышался голос из толпы генуэзцев, стоящих ближе к Ленье, чем ей хотелось бы. После случая с бородачами, который произошел на площади, она и Джон Грант привлекали к себе людей так, как мед привлекает ос.

Эти слова, по-видимому, произнес стоявший впереди всех остальных воин средних лет, облаченный в кольчугу такого качества, которое свидетельствовало о зажиточности ее владельца.

– Джироламо Минотто, – снова сказал он. – Венецианский дипломат, но воин по своему призванию. Думаю, он нашел для себя пристанище во дворце.

Ленья пожала плечами и повернулась к ступенькам, по которым только что поднялся Минотто. Джон Грант последовал за ней вместе со всеми остальными воинами. Ему при этом казалось, что за ним идут подхалимы, намеревающиеся у него что-то выпросить.

Вид, открывающийся с вершины крепостной стены, заставлял любого, кто бросал туда взгляд, позабыть обо всех своих прочих мыслях. Все пространство пересеченной местности по ту сторону стены занимал город, в котором постройки были сделаны не из дерева и камня, а из холста и шелка. От Мраморного моря и до поблескивающих вод бухты Золотой Рог не осталось, пожалуй, почти ни одного клочка земли, еще не занятого войском султана. Хотя город этот был лишь временным лагерем, разбитым совсем недавно, в нем чувствовалась такая упорядоченность, как будто он просуществовал уже много месяцев. Конусообразные шатры каждого из боевых подразделений были аккуратно расставлены в определенном порядке вокруг шатра их командира. Секции лагеря следовали одна за другой – палатки за палатками, площадка за площадкой, столб за столбом. Смотреть на какое-нибудь хаотическое скопление было бы, наверное, легче. Ощущение порядка, организованности и неуклонной целеустремленности, возникающее при взгляде на этот лагерь, придавало ему еще более зловещий вид.

На широком расчищенном участке между городом из шатров и внешней стеной Константинополя Джон Грант увидел поспешно вырытый ров, который был похож на огромную рану, – именно там разместились бомбарды султана.

В тот момент, когда он пытался оценить размеры войска, собравшегося у городской стены, как вода паводка собирается перед дамбой, его заметил император. Тот уже некоторое время встревоженно разговаривал с Минотто, слушая мнение венецианца по поводу нанесенного обстрелом ущерба, когда стоявший рядом с ним Джустиниани увидел прибывшее на стену подкрепление и легонько похлопал императора ладонью по руке.

– Человек, призывающий орлов с неба, – сказал император так громко, чтобы все находившиеся неподалеку от него люди услышали его слова.

Джон Грант обреченно опустил голову. Ему отнюдь не хотелось оказываться в центре всеобщего внимания, но именно там он сейчас и оказался.

Император Константин в сопровождении Джустиниани и Минотто медленно пошел по направлению к нему, в знак приветствия выставив руки вперед и в стороны. Он положил ладони на плечи Джона Гранта и затем, повернувшись, обратился к своей свите:

– Задолго до того, как тень ислама легла на землю Персии, обитатели этой страны придумали собственное название для таких орлов, которых призвал с неба наш друг.

Он крепко взял Джона Гранта за плечо – как брата или как сына.

– Они называли их «хума» и утверждали, что уже один только их вид приносит радость и надежду на удачу. Любого, кто заставляет таких посланников небес появляться здесь, мы принимаем у себя с радостью… Ты должен стать нашим талисманом! И я говорю всем вам – любому, кто будет сражаться рядом с этим человеком, скорее всего будет сопутствовать удача.

Император жестом подозвал к себе Джустиниани и тоже взял его за плечо.

– Вам, старый друг, – продолжил он, – тысяча благодарностей за то, что вы привезли этого человека к нам. – Затем император повернулся к Джону Гранту: – А теперь скажи нам, как тебя зовут?

Те, кто смотрел в этот момент на Джона Гранта, казалось, дружно вздохнули, словно бы ожидая услышать что-то такое, о чем они уже знали.

– Я – Джон Грант, – ответил юноша. – Я прибыл сюда, чтобы сражаться за вас и ваших подданных.

– И ты будешь сражаться, Джон Грант, – заверил его император. – Джустиниани, я призываю вас извлечь побольше пользы из этого человека.

Данный спектакль закончился так же быстро, как и начался. Император повернулся и пошел прочь по крепостной стене в сопровождении Минотто и нескольких его помощников.

Джустиниани, оставшись на месте, посмотрел поочередно в глаза каждого человека, как бы взвешивая его душу. В последнюю очередь он посмотрел в глаза Леньи и почувствовал при этом, что его не удивляет ее присутствие здесь. Она выдержала взгляд генуэзца, не выказывая при этом никаких эмоций. И тут вдруг из-за их спин донесся топот многих ног и послышалось бряцанье оружия и доспехов. Джон Грант повернулся и увидел, что остальные генуэзцы – все восемь сотен человек – уже явились на место встречи и теперь выжидающе смотрят на своего командира.

Энергичный Джустиниани, похоже, еще больше взбодрился. Переведя взгляд в сторону, на турецкий лагерь, он несколько мгновений смотрел на расположение противника, а затем медленно провел правой рукой по линии его протяженности. Где-то поблизости раздался грохот, и еще одно ядро ударилось в стену возле ворот Деревянного Цирка, расположенных неподалеку от дворца. На этот раз каменная кладка стены выдержала удар, и ядро не причинило ей никакого ущерба.

– Мы находимся здесь по своей собственной воле! – прокричал Джустиниани. – Мы пришли сюда как свободные люди, которые никому ничем не обязаны. Еще совсем недавно мы находились в безопасности у себя дома, но вот теперь мы стоим здесь – там, где можно нарваться на серьезные неприятности. Лично я предпочитаю находиться именно здесь, и я надеюсь и рассчитываю, что никто из вас не придерживается иного мнения. Я прибыл сюда не ради того, чтобы сражаться за какую-то там империю. Я прибыл сюда не ради того, чтобы сражаться за своего Бога. Я прибыл сюда, чтобы убивать турок, потому что они – мои кровные враги. Я не отступлю от них – и от тех, кто на их стороне, – до тех пор, пока еще могу дышать. Я даю вам только одно обещание: если в этой великой заварухе мне будет суждено погибнуть, то вы, подняв с земли мой труп и начав надевать на него погребальный саван, не найдете ран на моей спине.

Никто ничего не сказал в ответ. Никто даже не пошевелился. Каждый оставался наедине со своими мыслями.

А тем временем на другом участке крепостной стены Минотто шагал рядом с императором Константином.

– Я знаю легенду о хуме, Ваше Величество, – сказал он. – Я обратил внимание, что вы не стали рассказывать ту ее часть, в которой говорится, что если на кого-то упадет тень этой птицы, то этот человек станет правителем – станет им рано или поздно.

Он с вопросительным видом поднял брови.

– Только правители делают правителей, – сурово произнес Константин. Выражение его лица было мрачным, а глаза – холодными. – Поверь мне, когда я говорю тебе это.

43

– Расскажи мне еще о заклинателе птиц, – попросил принц Константин.

На фоне беспрестанного грохота, вызываемого ударами ядер о стены, его тихий голос казался каким-то неестественным. Хладнокровно относясь к нашествию турок и их посягательству на весь тот мир, в котором он жил, принц сконцентрировал внимание на своих ладонях, быстрых и ловких.

– Жаль, что ты не мог увидеть это сам, – сказала она.

Собственный голос, проникая через уши в ее мозг, показался ей хрупким. Хрупкой показалась ей и она сама. У нее даже возникло ощущение, что откуда-то изнутри по ее телу расползаются тонюсенькие трещины и что она может скоро развалиться на тысячу маленьких кусочков.

Несмотря на постоянную опасность, создаваемую обстрелом, который продолжался в течение всего дня и ночи, принц Константин отказался покинуть дворцовые покои. Он сказал, что турки наверняка сосредоточатся на обстреле крепостных стен, и, как выяснилось, был прав.

Хотя турки иногда и выстреливали одно-другое ядро по городским кварталам наугад, чтобы повредить какое-нибудь из зданий или убить кого-нибудь из жителей, которым не повезет оказаться в месте падения ядра, внимание артиллеристов все же фокусировалось на древних крепостных стенах. Влахернский дворец все-таки пострадал – главным образом в первый день, когда артиллеристы проводили пристрелку. Комнаты принца Константина находились в той стороне здания, которая была обращена к городу, а не к стреляющим бомбардам турок, поэтому в них было относительно спокойно. Несколько десятков комнат, коридоров и внутренних двориков, стены которых представляли собой массивную каменную кладку, отделяли его покои от фасада здания, обращенного в сторону османской артиллерии.

Константин заявил, что в любом случае о нем не стоит беспокоиться, ибо он представляет собой бесполезного калеку, не способного сесть на коня и поскакать в атаку или хотя бы поорудовать мечом на крепостных стенах. Эти его слова огорчили Ямину, и, к ее удивлению, никто, кроме нее, даже сам император, не стал возражать принцу.

Она почувствовала, что молчаливое согласие отца с его решением остаться в опасной зоне очень больно укололо принца, но эта обида хранилась где-то в глубине души, и он никогда бы в этом не признался – в том числе и перед ней. Император Константин просто кивнул, когда ему сообщили о твердом намерении его сына остаться в своих покоях. Все более назойливая мысль Ямины о том, что человека, которого она любит, небрежно оставляют плыть в одиночку по бурным водам, лихорадочно билась в ее мозгу, не давая покоя.

Начиная с того момента, как бомбарды прогремели в первый раз, из них стреляли практически непрерывно, и эти орудия чем-то напоминали девушке терзаемых своими хозяевами животных, которые в своей агонии только и делали, что визжали и рычали. Их присутствие у стен Константинополя уже даже стало казаться обыденным явлением, и постоянный грохот выстрелов, за которым следовал шум, производимый при ударе каменных ядер о стены, стал частью повседневной жизни – все равно как очередной приступ хронической болезни. Ямина теперь лишь изредка вспоминала ту свою жизнь, которой она жила до момента, когда это все началось, то есть до того, как она оказалась посреди хаоса с его разрушениями и неизменно усиливающимися страхом и ужасом.

Иногда, правда, обстрел прекращался, но только для того, чтобы дать возможность толпам турецких воинов броситься через открытое пространство к свежим брешам в стенах и попытаться проникнуть через них в город. Ров пока что позволял сдерживать эти самоубийственные попытки, однако вопли турок, бросающихся в атаку, были такими же отвратительными, как и грохот их бомбард. Коста говорил, что это были самые отчаянные из добровольцев султана – крестьяне и им подобные люди, которые бросили свои орудия труда и отправились на войну в надежде разбогатеть или, что было более вероятным, умереть смертью мученика.

Константин, как ни странно, относился ко всему, что сейчас происходило, равнодушно. Его собственный мирок, эдакий пустотелый стеклянный шарик, оставался неповрежденным, хотя находился в самом центре бури. За пределами его покоев и за пределами дворца царила суета: мужчины и женщины бегали туда-сюда, что-то уносили и что-то приносили, дети кричали и плакали… Вокруг дворца раздавались громкие команды и распоряжения, полные тревоги возгласы и крики, сливавшиеся в хаос звуков, а Константин, находившийся едва ли не в эпицентре событий, оставленный почти без присмотра и почти всеми позабытый, проводил свои дни так, как он проводил их в течение последних шести с лишним лет. Его стремление к уединению – и равнодушное отношение к этому уединению со стороны придворных, ряды которых сильно поредели, – действовало на Ямину удручающе.

По утрам он занимался изготовлением новых персонажей для своего театра теней и как-то, задав ей вопрос о заклинателе птиц, пустил в ход свое последнее творение. Его тяга к чему-то хрупкому посреди падающих камней и скрежета металла вызывали у нее желание то ли поцеловать его, то ли ударить – Ямина и сама точно не знала, что именно.

На потолке над ним, являясь результатом взаимодействия вырезанных фигурок и луча солнечного света, отраженного от диска из полированной бронзы, происходило действо: парой орлов в воздух был поднят воин. Принц Константин, манипулируя тонкими стержнями, создавал иллюзию бьющихся крыльев.

– Они его никуда не уносили, – сказала Ямина. – Как я уже не единожды говорила тебе, это он удерживал их возле себя. И это было… великолепно.

Она вздохнула, и от его внимания не ускользнули охватившие ее эмоции.

Каждый раз, когда она вспоминала об этом удивительном эпизоде, у нее появлялось ощущение, что ее сердце начинает биться быстрее. Мысли о том мужчине заставили ее покраснеть, и она с радостью подумала, что это хорошо, что в комнате темно. Она поспешила сменить тему разговора.

– Император еще больше, чем раньше, хочет, чтобы наша свадьба состоялась побыстрее, – сообщила она. – Он даже сказал мне об этом в присутствии того генуэзца – Джустиниани.

– Я знаю, – кивнул Константин. – Дука – и тот вовсю разглагольствует о пышности мероприятий, которые по этому поводу запланированы.

– Так и должно быть, – с улыбкой произнесла Ямина. – В такие времена, как эти, когда люди оказались в сердце тьмы, мы больше всего нуждаемся в свете. Наша свадьба касается уже не только нас, если она вообще когда-нибудь касалась только нас. Наше с тобой соединение в этот момент, как ни в какой другой, станет добрым знаком для всех. Это будет демонстрация веры в лучшее, и люди, возможно, утвердятся в мысли, что все будет хорошо.

– Я восхищаюсь твоим оптимизмом, – сказал он и добавил, слегка улыбнувшись: – В самом деле восхищаюсь.

Она бросила на него сердитый взгляд, будучи неуверенной в его искренности.

– Нет, правда. – Он поднял руки в увещевающем жесте и произнес: – Я восхищаюсь тобой и… и я тебя люблю.

Ямина, растерявшись, молча уставилась на него. Хотя она и понимала, как много для него значит, он редко выражал свои чувства словами. Когда он сказал, что любит ее, она ощутила в своей душе какое-то незнакомое чувство вины.

– Я тоже тебя люблю, – мягко произнесла она. И это было искренне.

Да, она сказала это искренне, но при этом в ее душе нарастала тревога. Она снова – уже, наверное, в сотый раз – подумала о человеке, которого принц называл «заклинателем птиц». Она злилась на саму себя и пребывала в растерянности. До свадьбы оставались считаные дни, и уже очень скоро наступит момент, когда она выйдет замуж за мужчину, которого любит с тех пор, как… с тех пор, как она была всего лишь ребенком. Ей предстоит связать свою дальнейшую жизнь с человеком, который едва не погиб, чтобы спасти ее, Ямину. Она всегда осознавала, насколько тесно переплелись их судьбы, но сейчас в своих мыслях снова и снова возвращалась к заклинателю птиц, вспоминая выражение его лица, когда их глаза встретились, – встретились всего лишь на секунду.

Она с нежностью посмотрела на принца Константина и приказала себе верить в то, что все хорошо. Что все сейчас такое же, каким оно было всегда. И вообще-то даже лучше. Она подумала о том моменте, когда несколько дней назад она проснулась, лежа рядом с ним, и неожиданно для себя обнаружила, что они, наверное, все-таки смогут заниматься любовью и стать родителями. Она любила Косту еще тогда, когда он был, как он сам то и дело повторял, «мертвым ниже своей талии». Если его мертвая половина возвращалась к жизни, то, значит, для них становилось возможным что угодно, в том числе и полноценная жизнь в качестве мужа и жены.

Но почему же тогда, с отчаянием спрашивала она сама себя, ее мысли с завидным постоянством возвращаются к тому незнакомцу, которого она увидела на площади? Их глаза встретились лишь на мгновение, но тем не менее в его взгляде она увидела совсем другой мир. А еще в этот миг она внезапно подумала, что он мог бы увезти ее в этот мир – далеко-далеко отсюда. Почему теперь, когда вдруг появилось так много возможностей, она просыпается ночью и осознает, что только что видела во сне это лицо – лицо, на которое падала тень от бьющихся крыльев и которое приближалось к ней все больше и больше? За мгновение до того, как они должны были прикоснуться друг к другу – ресницы к ресницам, а губы к губам – и… и познать друг друга, она просыпалась вся в поту, тяжело дыша, и обнаруживала, что лежит в темноте одна.

Одиночество заставало ее при этом врасплох и струилось вокруг нее, словно холодная темная вода, забирающая тепло из ее тела.

Она опустила глаза и посмотрела на пол.

– Я скучаю по своей маме, – сказала она, позволяя себе озвучить хотя бы некоторые из своих сокровенных мыслей. – Я вообще скучаю по ней каждый день, но сейчас мне тяжело без нее как никогда раньше.

Ей захотелось, чтобы Коста потянулся к ней, может быть, взял ее за руку и стал держать ее руку в своей, но он лежал в постели неподвижно, глядя на нее с добродушным выражением на своем худощавом лице.

– Жаль, что я не был знаком с твоим отцом, – произнес он.

У нее перехватило дыхание. Хотя Ямина знала, что принцу известно о ее происхождении, они никогда не обсуждали эту тему.

Она молчала, и, чтобы как-то нарушить воцарившуюся тишину, Константин продолжил:

– Я думаю… а точнее, знаю, что смысл моих слов заключается в том, что… что мне и в самом деле хотелось бы, чтобы я был с ним знаком.

– Почему? – Ее голос был хрупким, как у ребенка.

– Потому что я люблю тебя.

Он снова произнес эти слова. Второе объяснение в любви менее чем за минуту!

– …и поскольку я люблю тебя, я испытываю необходимость знать людей, которые… которые сделали тебя. Я был немного знаком с Изабеллой, по крайней мере, достаточно для того, чтобы видеть, что у тебя есть схожего с ней. Но мне хотелось бы, чтобы я… не знаю, как сказать… чтобы я услышал голос твоего отца и, возможно, получил бы представление о том, что заставляло его смеяться, а что злило…

Голос становился все более тихим, как будто его смущало то, что он сейчас говорил.

Ямина невольно задумалась о мужчине, который был ее отцом. Точнее, о мужчине, которого ей сказали считать своим отцом, но который таковым не был. Как не был и мужем ее матери.

– Я рада, что они побыли вместе еще раз, пусть даже и совсем недолго, – сказала Ямина.

Она тут же осознала, что эти слова были продолжением только лишь ее сокровенных мыслей и что ей следует кое-что пояснить, если она хочет, чтобы он ее понял.

– Если бы у вас была возможность хотя бы… хотя бы взглянуть друг на друга, посмотреть друг другу в лицо, – сказал он.

Она вспомнила о лице заклинателя птиц и посмотрела на свои руки, которые она, как всегда, аккуратно положила себе на колени.

Ее мать тоже выражала подобное желание, и не единожды.

После многих лет настойчивых попыток Изабелле удалось передать послание настоящему отцу Ямины. Она написала, что у них родилась дочь. Она очень сильно сожалела (сожалела так, что не описать словами), что утаила от него правду, но теперь она испытывала необходимость в том, чтобы он эту правду узнал. И он приехал к ней, хотя она и просила его не делать этого. Она написала ему, что он не должен об этом даже и думать, потому что это слишком опасно. Но он все равно приехал.

Отец Изабеллы, Филипп Критовул, родственник императора, а также его наставник и друг, все еще никак не мог успокоиться и терзался, обуреваемый гневом. И если этот гнев не был достаточным основанием для того, чтобы бывший любовник Изабеллы держался от нее подальше, то другая причина заключалась в том, что ее муж, Мартин Нотарас, который оказал им очень большую услугу тем, что женился на ней и дал свою фамилию ребенку, был очень мстительным человеком. И хотя между Нотарасом и Изабеллой в действительности не было никаких близких отношений (он согласился выступить в роли ее мужа и отца Ямины только после того, как Ямина уже была зачата, причем в качестве одолжения ее семье), его злобная натура вполне позволяла ему дать волю своей мстительности даже и с большой задержкой.

То, что ее настоящий отец захотел приехать вопреки опасности и вопреки настойчивой просьбе со стороны ее матери не приезжать (ради себя самого, ради нее и ради их ребенка), имело для Ямины больше значения, чем она могла выразить словами.

– Расскажи мне, как они встретились, – попросил Константин, возвращая ее к реальной действительности.

Ямина некоторое время молчала, собираясь с мыслями. Она еще никогда никому не рассказывала эту историю, а потому ей было не так-то просто подобрать подходящие слова.

– Мой дед ездил в Рим, – после паузы начала она. – Его отправили туда по воле императора во главе целой делегации. Моя мать говорила мне, что все остальные были священниками и что они хотели встретиться со Святейшим Отцом, чтобы добиться от него помощи и поддержки в нашей борьбе с беспрестанными вторжениями турок на нашу территорию. Моя мать сопровождала деда. Она говорила, что он взял ее с собой, потому что, будучи очень властным человеком по отношению к ней, опасался возможных последствий того, что оставит ее без своего присмотра.

– Каких еще последствий? – спросил Константин.

– Мать любила мою бабку, а та любила ее, – сказала она. – Мой дед этого не понимал, у него не было времени для… для любви. Мать же любила свою няню Аму, пожалуй, даже еще больше. Дед видел в них – моей бабке и няне – людей, которые почему-то хотели, чтобы его дочь была счастливой. Для него же, по словам моей матери, ее счастье не имело вообще никакого значения. Он рассматривал ее всего лишь в качестве козыря, который надлежало пустить в ход в наиболее подходящий момент придворной игры в жизнь. Чтобы не позволять дочери бездумно расходовать свою ценность – на любовь или какую-нибудь другую глупость, – он всегда возил ее с собой.

– Тем не менее он просчитался, – заметил Константин. – Я имею в виду… напоролся на то, против чего боролся.

Она улыбнулась, радуясь тому, что он, по всей видимости, понял иронию ситуации, сложившейся в результате поступков ее деда.

– Мой отец был одним из телохранителей – воинов, которым поручили охранять эту делегацию. Моя мать говорила мне, что он был самым красивым из всех мужчин, на которых она когда-либо обращала свой взор.

Ямина, смакуя эту мысль, откинулась назад и закрыла глаза.

– Буду ли я прав, если предположу, что этот телохранитель не только обратил на твою мать свой взор, но и сделал кое-что еще? – спросил Константин.

Ямина широко раскрыла глаза и уставилась на него, изобразив на своем лице ужас.

– Да как ты смеешь? – воскликнула она, но при этом снова улыбнулась.

Девушке показалось, что она и Коста на одной стороне: они как бы плетут заговор против памяти ее деда, – и ей, к удивлению, это понравилось. Вся прелесть в данном случае заключалась в том, что тайна ее матери уже как бы ушла в прошлое, но тем не менее все еще была очень интересной.

– Она говорила, что заметила его, как только взошла на борт корабля, – продолжила свой рассказ Ямина. – Чуть позже он признался, что сразу обратил на нее внимание, когда она стояла рядом со своим отцом на палубе. А еще мать говорила, что он очень оживился и обрадовался, узнав, что она выделила его из остальных охранников и потом смотрела только на него.

– Как он выглядел? – поинтересовался Константин.

Она снова опустила взгляд на свои руки.

– Хотела бы я это знать, – с ноткой грусти в голосе произнесла Ямина.

– Я это знаю. Ну, конечно же, я это знаю, – заявил принц. – Но скажи, как твоя мать описывала его?

– Он был смуглым, – ответила девушка. – Во всяком случае, смуглее ее. Она говорила, что цвет моей кожи передался мне от него, да и моих волос, я думаю, тоже.

– Что еще?

– Ну, он, по-видимому, был очень крупным мужчиной, – сказала Ямина.

Она покраснела при мысли о том, что ее отец был великаном, и хотя она такого не помнила, все же позволила себе вообразить, как он поднимает ее мать на руки и кружит ее, словно легкую игрушку.

– А ты такая миниатюрная, – сказал Константин и улыбнулся.

Она сердито посмотрела на него.

– Вот и все, что я знаю о его внешности, – подытожила она. – Моя мать больше рассказывала мне о том, каким он был любезным и добрым… как он смотрел в ее глаза и говорил ей, что не может поверить, что она существует на самом деле.

– Итак, они стали любовниками, – вставил Константин, явно заинтересованный этой историей.

– Да, они стали любовниками. Думаю, у моего деда и остальных членов делегации оказалось намного больше дел, чем они предполагали. Им пришлось пробыть в Риме несколько недель, и моему деду не оставалось ничего другого, кроме как предоставить мою мать самой себе. Он ходил то на одну встречу, то на другую, то на третью… Мои мать и отец сумели побыть тайком наедине, и… И результатом их встреч стала я.

Ямина развела руками, словно бы приглашая его впервые обратить внимание на то, что она существует на белом свете.

– Я очень рад слышать это, – сказал Константин, – но давай продолжим. Неужели твоя мать держала тебя в тайне?

– По крайней мере от него. Она говорила, что, как только ей стало понятно, что у нее будет ребенок, она как бы проснулась. И осознала, к каким последствиям это может привести…

– И что произошло?

– Она рассталась с ним, – пожав плечами, сказала Ямина. – Рассталась с моим отцом. Делегация уже должна была отправиться домой, и, поскольку было решено, что на обратном пути телохранители ей уже не нужны, с ними расплатились и расстались. Моя мать ждала до самого последнего момента, а затем бросила его.

– И это был последний раз, когда она его видела?

– Нет. Пять лет спустя она вдруг почувствовала настоятельную потребность сообщить ему обо мне. – Девушка посмотрела в окно и вздохнула. – Она отправила ему весточку. Не знаю, каким образом, и не знаю, куда именно… Но спустя какое-то время он приехал к ней.

Константин снова начал шевелить пальцами, и, когда Ямина посмотрела вверх, на потолок, она увидела фигуру мужчины, которого несли по небу огромные птицы. Она поняла, что имел в виду Константин, и улыбнулась в темноте.

– Несмотря ни на что, он все-таки сумел пробраться к ней, – сказала она, все еще глядя на потолок. – К тому времени моя мать уже была замужем, причем, конечно же, давным-давно. Мой дед позаботился об этом, и Нотарас с радостью согласился с его предложением. Моя мать была… Она была красивой. Она пребывала в одиночестве, если не считать ее слуг. Я думаю, что мой отец наверняка наблюдал за ней некоторое время, пока не убедился, что сможет проникнуть в ее покои незаметно. Моя мать говорила, что я была со своей няней и что мой отец, воспользовавшись этим, пришел к ней. Она обнаружила шрамы на его спине и ногах и спросила о них. Мой отец рассказал ей, что ее люди пришли к нему в тот день, когда она рассталась с ним. Они выломали дверь и подожгли дом. Он сумел выбраться из горящего дома только потому, что ему помог его друг.

– Тогда это настоящий друг, – заметил принц.

– Да, самый лучший, – сказала Ямина. – В общем, они долго разговаривали друг с другом, и… и они были вместе, когда… когда ее муж вернулся.

– И что затем произошло?

– Началась драка. Моя мать не рассказывала мне подробностей того, что случилось. Но в этой потасовке мой отец убил Мартина Нотараса. Позже мать призналась, что мой отец умолял ее уехать с ним. Он просил позвать меня, чтобы затем мы обе уехали вместе с ним.

– А почему бы нет? – Константин внимательно посмотрел на девушку.

Ямина обреченно пожала плечами.

– Куда они… мы… могли бы отправиться? – спросила она, не ожидая на этот вопрос ответа. – Моей матери после долгих уговоров удалось убедить его в том, что будет лучше, если он покинет нас. И он… и он так и поступил.

Некоторое время они сидели в полном молчании. Затем Константин потянулся к девушке и взял ее руку в свою, словно почувствовал, что она уже давно этого хотела.

– Моя мать говорила, что последние слова, которые он произнес, прощаясь с ней, были своего рода извинением.

Константин молча гладил тыльную часть ее ладони своим большим пальцем.

– Он сказал ей, что доставляет всем неприятности, – добавила Ямина.

– А ты знаешь, как его звали? – спросил принц.

– Конечно, знаю, – ответила она и, посмотрев ему прямо в глаза, сказала: – Моим отцом был Бадр Хасан.

Часть четвертая

Свадьба

44

Дни осады воспринимались в Великом Городе как затянувшаяся болезнь. На протяжении всех этих дней – причем, казалось, постоянно – император находился среди своих воинов и среди своего перепуганного народа. Где молились жители города, там молился и он – и в соборе Святой Софии, и в двух десятках других святых мест. Когда они шли процессией по улицам, неся самую почитаемую и надежную икону, на которой была изображена Дева Мария со своим младенцем и которая называлась «Одигитрия», он возглавлял это шествие и брел, как и все другие, склонив голову под той тяжестью, которая на них давила.

Император доверил ремонт и оборону стен Джустиниани, и это было одно из его лучших решений, ибо генуэзец при выполнении данного поручения не только умело использовал свой многолетний боевой опыт, но и проявил себя как гениальный тактик. Как только у него появлялась такая возможность, он отправлялся осматривать стены – все двенадцать миль этого каменного пояса. Стены, конечно же, во многих местах были повреждены, но по-прежнему оставались крепкими и все еще надежными.

– Они уже не выдерживают, – заявил Минотто, когда генуэзец прибыл во дворец. – Этот турецкий обстрел уж слишком мощный. Мы, похоже, проиграли еще до того, как начали сражаться!

Джустиниани, ничего не сказав, покачал головой. Он окинул взглядом своих людей и выбрал среди них двадцать человек, чтобы поехать вместе с ними осматривать места самых больших разрушений в стенах. Уже собравшись идти, он вдруг, как будто о чем-то вспомнив, показал на Джона Гранта.

– В такое время, как сейчас, нам очень нужна удача, и побольше, – заявил он и улыбнулся.

Джон Грант невольно улыбнулся ему в ответ. Почувствовав какое-то необъяснимое желание посмотреть в этот момент на Ленью, он не стал сопротивляться. Их глаза на мгновение встретились, и она кивнула юноше, как будто требовалось ее согласие и как будто оно имело для него большое значение.

– Посмотрим, явятся ли к нам твои орлы, – сказал генуэзец.

Джон Грант, смутившись, снова поискал глазами Ленью, но она куда-то исчезла. Он стал рыскать взглядом по крепостной стене и по земле с ее внутренней стороны, но его матери нигде не было видно.

Два десятка людей, отобранные Джустиниани, отправились во главе с ним к внешней стене, в которой зияли огромные бреши с рваными краями. Однако ров, простейшее из оборонительных сооружений, но теперь ставшее бесценным, все еще оставался нетронутым и преграждал путь противнику. Джустиниани был таким взволнованным, каким Джон Грант его еще никогда не видел: он то ездил верхом взад-вперед перед кучей обломков, лежащих на дне бреши в стене, то слезал с коня и забирался на эту кучу, чтобы взглянуть с них на ров и полосу никем не занятой земли за ним.

– Они сделали эту войну войной камня против камня, – сказал он. – И результаты получились в их пользу.

– Что мы можем сделать? – спросил Минотто. Он произнес эти слова тихо и спокойно, однако Джон Грант все же почувствовал в его голосе тревогу.

Джустиниани сел на корточки и поднял с земли обломок камня величиной с мужской кулак. Из-за сырой весны почва оставалась влажной и мягкой, и кое-где на ее поверхности виднелись большие скопления жидкой или вязкой грязи. Генуэзец встал и швырнул обломок далеко от себя. Все, проследив взглядом за полетом камня, увидели, как он шлепнулся в грязь с хлюпающим звуком.

– Видите? – сказал он. – Видите, как мягкое препятствие ловит и удерживает камень?

Джон Грант сразу же понял, что имеет в виду Джустиниани, но попридержал свой язык, не желая снова попадать в центр всеобщего внимания.

– В любом случае это единственное, на что у нас есть время, – сказал генуэзец.

– Есть время на что? – спросил Минотто.

– А на то, что мы заполним эти бреши землей и вообще всем, что окажется у нас под рукой. Всякой грязи у нас тут полно, а времени – мало. Мы не можем восстановить эти стены с помощью каменных блоков и строительного раствора в ситуации, когда турки постоянно стреляют по нам, но мы точно можем насыпать кучи земли, песка и всего того, что сумеем погрузить на тележки и свалить в кучу в таких брешах, как эта.

– Да, это мы можем, – согласился Минотто.

В отличие от Джона Гранта он не сразу понял прекрасную простоту идеи Джустиниани, но как только до него дошло, каким образом они могут закрыть бреши, Минотто тут же загорелся желанием реализовать ее.

– И для этого не требуются умелые работники – ни каменщики, ни ремесленники! – с довольным видом отметил он. – Обычные жители Константинополя, в том числе женщины и дети, вполне могут заняться этим и тем самым поучаствовать в обороне города.

Тотчас в спешном порядке были отданы соответствующие распоряжения. Несколько часов спустя из жилых кварталов города к его стенам потянулись вереницы горожан. Сначала их насчитывались сотни, затем – тысячи. Все происходило примерно так, как тысячу лет назад, когда от землетрясения обрушились стены и население приняло участие в их восстановлении. Правда, на этот раз нависшая угроза была совсем иной, но реакция на нее осталась такой же. Подобно лейкоцитам, устремляющимся к царапинам и порезам, люди направились заделывать бреши, образовавшиеся в крепостной стене.

Воины Джустиниани, следуя указаниям своего командира, соорудили грубую раму из кольев, воткнув концы вертикально расположенных кольев в верхнюю часть груды обломков. Внутрь этой рамы и на нее бригады рабочих стали сыпать землю, песок и камни. В дело пошла и растительность – кусты и ветки деревьев. В общую кучу бросали даже домашний мусор. Поскольку на этой импровизированной стене нужно было еще как-то стоять и отбивать атаки турок, периодически бросающихся на штурм, были принесены пустые бочки, которые затем заполнили песком и землей и разместили рядами шириной в три-четыре штуки вдоль выровненной верхней части с промежутками, которые должны были играть роль бойниц. Воины могли отбивать атаки турок через эти бойницы и в случае необходимости прятаться за бочками.

Начав работать над восстановлением стен с наступлением сумерек, горожане трудились всю ночь, и к рассвету их работа была уже почти закончена. Хотя ночью турецким артиллеристам ничего не было видно, они все равно продолжали обстрел, и для тех горожан, которые трудились над восстановлением стен, после каждого выстрела, сопровождавшегося невероятным грохотом, наступали несколько секунд томительного ожидания, пока звуки падения ядра, донесшиеся откуда-то со стороны, не сообщали им, что и на этот раз попали не по ним, а по кому-то другому.

Когда наступивший рассвет позволил туркам издалека осмотреть стену, они, к своему ужасу, увидели, что все бреши, пробитые их грозными бомбардами, были заделаны – как будто их никогда и не было. Стена была теперь чем-то похожа на ровный ряд оскаленных зубов, некоторые из них были не белыми, а коричневыми или даже черными, но это все-таки были зубы.

Артиллеристы, разъярившись, направили огонь своих орудий на восстановленные участки стены, но, когда каменные ядра достигли цели, результат оказался похожим на фокус иллюзиониста. Если раньше при попадании каменного ядра в стену раздавался грохот удара, за которым следовали звуки сыплющихся обломков, то теперь не было слышно почти ничего. Камни, причем даже самые большие из них, попросту исчезали в грудах мягкой земли и, застряв там, лишь укрепляли эти груды…

Джон Грант работал вместе со всеми остальными, не увиливая от тяжелого труда. Он видел, как женщины и дети обливаются потом рядом с ним. Выражение их лиц было горестным и перепуганным, и он осознал, что был абсолютно прав в том, что решил приехать сюда. Ему казалось, что вокруг него и над ним сгущается темнота, которая была еще чернее, чем темнота ночи. Время от времени он чувствовал себя плывущим по бушующему морю ощущений и пытался пробиться сквозь нависающий над этим морем туман, чтобы понять, что же происходит.

Когда наступил рассвет, ему наконец-то удалось сквозь многочисленные наслоения ощущений уловить главное, то, что постоянно тревожило его в течение всей этой ночи. Поскольку работа по заполнению брешей в стенах была уже почти закончена, трудившиеся над своей задачей горожане стали работать медленнее и все чаще отдыхали, опираясь на мотыги и лопаты. Завязывались неторопливые разговоры, люди рассказывали друг другу о всем том хорошем и плохом, что произошло за прошедшую ночь… Когда за тонкой пеленой облаков стало прорисовываться молочно-белое солнце, Джон Грант вдруг почувствовал «толчок».

Он подозревал, что такие «толчки» происходили и в течение прошедшей ночи, но их подавило царившее вокруг него напряжение лихорадочной работы. Теперь же, во время своего рода передышки, у него появилась возможность прислушаться к себе, чтобы проанализировать свои ощущения. Он очень быстро понял, почему этот «толчок», как и, вероятно, более ранние, было трудно заметить. Стоя в прохладе раннего утра и зябко поеживаясь в своей влажной от пота одежде, он вдруг ощутил под сапогами едва заметное давление, исходящее от земли и поднимающееся в его тело. Мокрые от росы подошвы его сапог слегка подрагивали. Более того, когда он принялся ходить туда-сюда, чтобы проверить свои ощущения, ему показалось, что он идет по закругленным кончикам черенков метел.

Это был самый настоящий «толчок», и он действительно исходил откуда-то из-под земли. Осознание происходящего нахлынуло на него подобно теплой волне. Складывалось впечатление, как будто он наконец извлек откуда-то из глубин своей памяти уже вроде бы забытое им имя. Поначалу Джон Грант не знал, что ему делать с этим своим открытием. Он, конечно, понимал, что оно, по всей видимости, имеет какое-то важное значение и что ему ни в коем случае нельзя скрывать его от других людей. Но каким образом ему нужно действовать, чтобы открытие пошло всем на пользу?

И тут вдруг он услышал голос Джустиниани и, повернувшись, увидел, как тот ходит среди сбившихся в кучки уставших воинов и обычных горожан. Подумав, что этот человек по крайней мере выслушает его, Джон Грант тут же побежал к генуэзцу.

Заметив его приближение, Джустиниани повернулся к нему и, уперев руки в бока, сказал:

– А-а, заклинатель птиц! И почему-то такой взволнованный.

Джон Грант покраснел и перешел с бега на шаг.

– Что случилось? – спросил Джустиниани.

Осознавая, что «толчок» обычно предупреждает о нависшей опасности, но не сообщает, что это за опасность, Джон Грант решил изложить возникшее у него предположение, причем сделать это самым лаконичным и понятным образом.

– Я думаю, что враг ведет подкоп под стены, – сказал он.

45

Туман, словно просторное влажное полотно, повис в ночной темноте. Лунный свет изо всех сил старался пробиться сквозь темноту, но, похоже, в конце концов удовольствовался тем, что трансформировал эту темноту в унылый полумрак, который, казалось, олицетворял само забвение. Ленью притягивал и как бы всасывал в себя этот полумрак. Ей подумалось, что в ее продвижении к османским позициям есть что-то похожее на сон, сопряженный с ощущением того, что она смотрит сама на себя издалека. Чем больше она думала об этом и позволяла чувствам охватывать ее, тем больше она осознавала, что и ее пребывание в этом городе тоже было похожим на сон.

Кроме того, у нее появилось отчетливое ощущение, что все, с чем она сталкивалась с момента своего прибытия в гавань, уже происходило когда-то раньше. У нее не получалось описать испытываемые ею чувства словами, но чем дольше все это продолжалось, тем сильнее она чувствовала дрожь волнения, которое казалось ей одновременно и благоговейным, и крамольным, а потому – неуместным. В голову приходили мысли о том, что если ей уготована какая-то судьба, то искать ее следует где-то здесь, за городскими стенами. И если она, идя вперед, протянет руку в этом полумраке, то, наверное, рано или поздно прикоснется к краю одежды своей судьбы, как к краю одежды женщины, и она уведет ее за собой.

Осажденный Константинополь, казалось, съежился под упавшей на него тенью войны и связанными с нею невзгодами, однако жители Великого Города имели вид людей, весьма далеких от сложившихся реалий. Их как будто кто-то заколдовал или попросту одурачил. Ленья и раньше знала, что Константинополь – это город суеверий и слухов, что его население больше доверяет знамениям и приметам, чем порывам своих сердец и действиям собственных рук. Люди здесь еще с давних пор привыкли мириться со своей судьбой и видеть во всем волю Божью. Однако их заунывные призывы о помощи, обращенные к другим государствам, едва не заставляли ее скрежетать зубами от негодования и возмущения.

Ленья любила своего Бога, но – и прежде, и даже сейчас – пребывала в твердой уверенности, что хотя бы часть своей судьбы она определяет сама. Ленья всегда стремилась найти собственный путь в жизни и идти по нему, куда бы он ни вел, а вот жители Великого Города по своему поведению были похожи скорее на стадо. Они сильно перепугались, и это было очевидным и вполне объяснимым. Однако боялись они прежде всего того, что их Бог разочарован, а может, даже сердит на них и хочет им отомстить.

Они таращились на небеса в поиске новых знамений и знаков свыше, и в этом их беспомощном фатализме было что-то такое, что удивило Ленью и напомнило ей… поведение коровы, которую ведут на бойню. Их шеи были вытянуты в ожидании топора мясника, широко раскрытые глаза смотрели умоляюще, а рты разинуты в немом отчаянии. Она, Ленья, пришла, чтобы помочь им, а точнее, чтобы полностью отдать себя служению чему-то очень важному, но, к своему ужасу, стала испытывать к ним едва ли не ненависть.

Этот город вообще-то благополучно пережил пару десятков осад. Увидеть и услышать противника, жаждущего их крови, – в этом для обывателей Константинополя не было ничего нового. Возможно, пребывание в осаде, под натиском то одного, то другого алчного врага стало для Великого Города судьбой.

Только лишь посредством проявления единой коллективной воли его жители могли дать отпор необоснованным территориальным притязаниям своих нечестивых врагов. А может, она, Ленья, судила их уж слишком строго? Продвигаясь вперед в похожих на джиннов клубах тумана, она задумчиво качала головой. «Пусть делают все, что хотят, – решила она. – Пусть разбираются с нахлынувшими на них напастями так, как сами считают нужным». Устав от тяжких раздумий, она переключила свое внимание на задачу, которая сейчас стояла перед ней. Она ведь прибыла сюда для того, чтобы оплатить свой долг.

Ленья без особого труда смогла покинуть город, выбраться за пределы его стен и оказалась на никем не занятой земле, отделяющей две противоборствующие стороны. Мужчины во время войны обращали больше всего внимания на других мужчин, и хотя большие ворота были прочно заперты на засовы, чтобы не допустить проникновения в город вражеских воинов, имеющиеся в крепостных стенах калитки были более доступными для тех, кто вроде бы не представлял никакой угрозы. Именно через одну из таких калиток, находящихся неподалеку от дворца, в том месте, где не было рва, Ленья и покинула город. Если какой-нибудь стражник и заметил, как она проходила, он, по-видимому, не придал этому никакого значения.

Хотя Ленья и была опытным воином, она не предусмотрела для себя никакого плана. Ей казалось достаточным и того, что она просто подвергала себя опасности. В такой ситуации она оказывалась близко к Богу – ближе всего – и, идя в полумраке, не боялась никакого зла.

Ленья вспомнила о девушке, которая сгорела на костре вместо нее, и о последующих годах, которые она прожила, в то время как почерневшие кости невинной жертвы превращались в прах. Начиная с того дня и вплоть до сегодняшнего каждый ее вдох и каждое биение ее сердца добавлялись к ее ужасному долгу, и вот теперь она была готова этот долг оплатить.

Она вспомнила о Жаке д’Арк, и ей – уже в который раз – стало очень интересно, жив ли он еще или уже умер. После событий в Орлеане ее родители получили от короля дворянские звания, но если ее мать Изабелла с радостью восприняла изменение их статуса, то отец довольно пренебрежительно отнесся к своему знатному положению. Он ведь уже давно знал, какой потенциал заложен в его дочери, и думал только о том, как бы она смогла реализовать этот потенциал. Он слушал очень внимательно, когда она рассказывала о своих видениях и услышанных ею голосах, и искренне ей верил. Он понял, что она была рождена для того, чтобы сражаться во имя триумфа французской короны и во славу Господа (и он сделал все от него зависящее для того, чтобы это произошло), однако больше всего прочего он любил ее так, как отцу следует любить свою дочь. Его сердце разрывалось на части от того, что его девочка отправляется на войну, поэтому она не осмеливалась даже представить себе, как ужасно повлияло на него известие о ее мученической смерти.

«Прости меня, отец», – прошептала она.

У нее снова ненадолго возникло ощущение, что с ней уже происходило нечто подобное. Это ощущение было похоже на прилетевший издалека теплый ветер, который слегка поласкал ее лицо и затем обогнул его с обеих сторон. Перед ее мысленным взором промелькнули персонажи из ее прошлого, которые показались ей призраками, выглядывающими из тумана. Она вспомнила о своей матери, и ей стало страшно от мысли, какое горе та испытала. Она вспомнила о своих братьях – Жане, Пьере и Жакмене, – и задалась вопросом, сумели ли они выжить на той войне и живы ли они до сих пор. Может, уже обзавелись собственными семьями. Она вспомнила о своей сестре Катрин, давным-давно умершей во время родов. А еще она вспомнила о Патрике Гранте.

Если бы кто-нибудь увидел, как она идет к турецким позициям, ему бы показалось, что это шагает паломник к месту своего паломничества. Со стороны она выглядела сейчас рассеянной и полностью погруженной в свои мысли. Клочья тумана вились вокруг нее, словно какие-то живые существа. Или их души.

В тот момент, когда первый из турецких пикетов заметил ее и направился к ней из полутьмы, она услышала голос своего отца.

«Макдональду с величественными глазами предназначен тот дар, который я сейчас даю, – сказал он. – Он ценнее этой чаши, хотя она из золота, и является ответом на то, что преподносится мне».

Она уже подняла свой меч, резко выхватив его из складок плаща, чтобы отбить наносимый по ней неумелый удар, когда вдруг увидела рядом с собой Жака. Он был безоружным, но облаченным в свое старинное одеяние воина. Она легко обезвредила напавшего на нее неуклюжего турецкого воина – дернув его за руку, заставила проскочить мимо нее, а затем, ударив по голове кончиком рукоятки меча, оглушила, отчего он тяжело рухнул на мягкую землю – и затем внимательно посмотрела в лицо своего отца.

Он был красивым. А еще он был чистым, с блестящими глазами и казался моложе, чем она когда-либо видела его в своей жизни, а потому она поняла, что он явился к ней из мира мертвых.

«Прости меня, отец», – снова сказала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, и слыша, как ее голос задрожал.

Она повернулась, чтобы дать отпор второму турецкому воину. Лицо этого турка исказилось в гримасе – настолько он был удивлен ее появлению тут и тем, как легко она справилась с его товарищем. Но вместо того, чтобы закричать и позвать на подмогу, он молча подскочил к ней и взмахнул своей кривой саблей.

Ленья по-прежнему воспринимала происходящие сейчас события как какой-то сон, и только запах пота, который исходил от этого турка и в котором, казалось, чувствовался его страх, напомнил ей, что враг был настоящим и нападал на нее по-настоящему. Отпрянув в сторону, она уклонилась от направленного сверху вниз удара, сделала оборот вокруг своей оси и нанесла удар концом рукоятки меча – так же, как несколькими минутами раньше. Однако на сей раз она ударила своего противника по голове сильнее, чем намеревалась, и, услышав треск кости, засомневалась, что этот турок когда-нибудь придет в себя.

«Хотя эта чаша досталась мне как бы даром от волка из числа гэлов, – сказал Жак д’Арк, – мне так не кажется, поскольку он получил в ответ мою любовь».

Голос ее отца казался ей удивительным даже в большей степени, чем его призрак. Она смотрела на то, как его фигура колышется и перемещается с места на место внутри клубов тумана, и он при этом делает точно такие же движения, какие только что сделала она в схватке с турками, а потом одобрительно улыбнулся ей.

Любому, кому довелось бы увидеть эти две схватки, в которых черноволосая женщина последовательно справилась с двумя нападавшими, ее действия могли показаться движениями тщательно отрепетированного танца. Туман сделал каждую из этих схваток независимым эпизодом: он скрыл детали и заглушил производимые при них звуки, а потому никто не поднял общей тревоги. Ленья двигалась от одного турка к другому, словно привидение, наводящее на каждого из них ужас.

Она одолела и третьего, и четвертого турка, и когда сражаться пока что стало не с кем, отец улыбнулся ей, подошел поближе, протянул к ней свою грубую руку и погладил ее по лицу. А еще он наклонился вперед так, чтобы его гладкая щека коснулась ее щеки.

«Моя любовь», – сказал он и ушел.

Она осмотрелась по сторонам. Ее лицо было влажным от слез. Она ведь пошла к турецким позициям в надежде найти смерть, которую заслужила. Она была готова сразиться хоть со всеми турецкими воинами сразу, чтобы пасть под целым лесом мечей и проснуться затем на преисполненных покоем небесах.

Но этому не суждено было случиться. Еще один ангел – ее собственный отец – явился к ней, и только к ней, и она узнала от него – узнала во второй раз, – что милосердный Господь примет ее у себя только тогда, когда он будет к этому готов, не раньше.

46

Шагая по коридорам, ведущим в тронный зал Влахернского дворца, Ямина почувствовала знакомое ей ощущение тяжести и напряжения в животе. Она шла вслед за молодой придворной дамой, которую прислали за ней, и, чтобы как-то успокоить нервы, она сконцентрировала свое внимание на тихом шелесте платья этой женщины, ритмично чиркающего подолом по древнему плитняку. Они не обменялись и словом. Эта женщина, похоже, горела желанием побыстрее выполнить данное ей поручение.

Ямина находилась рядом со своим принцем и занималась тем, что она делала ежедневно, – втирала ароматическое масло в исхудавшие мышцы его ног, когда ее усилия были прерваны легким стуком в дверь покоев Косты. В то время как все остальные обитатели города полностью сосредоточились на мыслях о нависшей над ними опасностью, эта девушка и этот искалеченный юноша еще плотнее закрыли изнутри двери своего маленького частного мирка. Их общение с его характерными атрибутами стало для них еще более важным, чем раньше. Оно стало более важным, чем все остальное.

Ямина уже рассказала принцу все подробности своей случайной встречи с Еленой и того разговора, который она подслушала перед этой встречей. В глубине души он разделял ее обеспокоенность: и тон сожительницы императора, и слова, которые она произнесла, не могли не тревожить его. Но он утешал себя мыслью, что все это было связано с планами их свадьбы. Если подготовка к этому мероприятию, несмотря на такое тяжелое время, не была отменена, то пора бы уже это мероприятие и провести. Они вряд ли могли бы рассчитывать на большее проявление заботы о них. В том, что Елена, как случайно услышала Ямина, в сугубо частном разговоре сетовала по поводу его физической немощи в условиях войны, не было ничего удивительного. Константин пытался успокоить свою будущую невесту и развеять ее опасения, и ему казалось, что у него это получилось, – по крайней мере частично. Однако, вопреки его внешнему спокойствию и даже оптимизму, на самом деле его терзали сомнения.

Снова послышался стук в дверь – более громкий, чем раньше.

– Заходите к нам, – сказал Коста.

Последовала пауза длительностью одна или две секунды, пока тот, кто находился за порогом, размышлял над необычной фразой, а затем дверь открылась и в комнату робко зашла молодая женщина, которую Ямина не раз видела в числе придворных.

– Мне поручили сообщить, что моя госпожа хочет поговорить с Яминой, и немедленно, – сказала она.

Ямина посмотрела на принца, а затем, понимая, что задерживаться в подобном случае не следует (и уж тем более не следует проявлять непослушание), взяла кусок материи и вытерла масло со своих рук. Не произнеся ни слова, она вышла из комнаты и пошла по коридору, предчувствуя что-то неладное.

Император в последнее время довольно часто вызывал ее к себе, и это даже заставляло ее беспокоиться. Он потребовал ее присутствия рядом с ним во время прибытия генуэзских кораблей. Более того, он не взял тогда с собой свою сожительницу. Ее, Ямину, он с собой взял, а Елену – нет. Ямина понимала, что подумали и почувствовали люди, когда увидели ее. А еще она осознала – с неоспоримым удовлетворением, – что он хотел, чтобы его видели в компании с такой женщиной, которой можно завидовать и которую можно жаждать. Император хотя и представитель Бога на земле, но он также и мужчина…

Ямину позвали от имени Елены, но то, что место, куда ее сейчас вели, оказалось тронным залом дворца, дало Ямине основания полагать, что сожительница императора будет не одна. Она предположила, что там ее ждет и император, и, к своему смущению, была вынуждена признаться себе, что мысль об этом вызвала не только приятное волнение, но и тревогу. Над ее принцем нависла тень какой-то опасности, но пока не было понятно, какой именно.

Чтобы узнать побольше и понять суть этой опасности, ей было необходимо пообщаться с теми, от кого эта опасность могла исходить. Она расправила на ходу плечи, слегка выгнула спину и, чуть-чуть замедлив шаг, стала уделять больше внимания движениям своих бедер.

Сопровождающая ее женщина подошла к узкой деревянной двери, которая, как вспомнила Ямина, вела в дальнюю часть огромного тронного зала, а именно в пространство за помостом, на котором стоял трон. Она открыла эту дверь и отступила в сторону, чтобы Ямина прошла внутрь одна.

Ямина услышала, как эхо ее шагов устремляется, словно стайка перепуганных птичек, к куполообразному потолку. Она увидела перед собой трон, конструкция которого всегда казалась ей дурацкой. Вокруг обитых роскошной материей сиденья и спинки находились четыре каменных столба с замысловатой резьбой. На вершине этих столбов, поддерживая купол из полированной бронзы, который был своего рода крышей для трона и при этом подчеркивал имперское величие того, кто на этом троне сидел, виднелись четыре голубки, вырезанные из белого мрамора. Из всех шикарных украшений, которые все еще имелись во дворце, то есть тех, которые не были разграблены крестоносцами, захватившими город два с половиной столетия назад, этот трон всегда казался Ямине самым нелепым.

Однако сейчас он пустовал, и она огляделась по сторонам, пытаясь увидеть каких-нибудь людей. Не обнаружив никого, она обошла трон и пошла вглубь этого огромного помещения, пока не оказалась в самом его центре.

Так никого и не увидев, она подумала, что все это очень странно. Игры в прятки не входили в перечень прихотей Елены, да и император вряд ли отложил бы свои дела, связанные с обороной города, чтобы заняться таким вот озорством. Она уже почти убедила саму себя, что это было делом рук придворной дамы, когда вдруг услышала тяжелый скрип закрывающейся двери – той самой двери, через которую она зашла в тронный зал несколько минут назад.

Испуганно вздрогнув от этого звука – и от эха, которым отразился этот звук от стен огромного тронного зала, – она повернулась туда, откуда он донесся.

Перед троном, кажущийся малюсеньким на фоне такого огромного помещения, но тем не менее легко узнаваемый даже на большом расстоянии, стоял облаченный в белоснежные и позолоченные одежды и увенчанный украшенной драгоценными камнями и поблескивающей короной, не кто иной, как Коста.

47

В воздухе чувствовался сильный запах крови. Мехмед, против своего обыкновения, лично присутствовал при казнях. Они уже, впрочем, закончились, и он уселся спиной к месту кровавой резни, все еще терзаясь гневом.

Что же теперь делать? Что нужно предпринять?

Никто из людей, стоящих перед султаном, не осмелился бы открыть рот до того, как что-нибудь скажет он сам, и поэтому они ждали, стараясь не встречаться с ним взглядом. Какая же огромная разница оказалась между событиями всего только одного дня и одной ночи!

Еще двадцать четыре часа назад атмосфера вокруг Мехмеда была полна радостного волнения и надежды. После более чем одной недели беспрестанного обстрела результаты были, как говорится, налицо: стены города, да и вообще весь город, казалось, дрожали, издавая глубокий звук, чем-то похожий на звук колокола, по которому ударили. Турецкие артиллеристы так хорошо приноровились в своей стрельбе, что смогли сосредоточить огонь на той части внешней стены, которая находилась прямо перед шатрами самого Мехмеда. В течение этой недели султан частенько стоял возле самых больших артиллерийских орудий – самых «толстых» из «детищ» Орбана, – когда те выстреливали своими смертоносными каменными ядрами.

Однако после третьего дня обстрела Орбан подбежал к бомбарде и отогнал в сторону людей, ливших по его указанию оливковое масло на ствол, чтобы охладить его. Он внимательно посмотрел на металл, который был очень-очень горячим – не прикоснуться! – и поднес ладони к его дымящейся поверхности так близко, как только смог. Затем он с необычайно встревоженным видом подбежал к султану.

– Мы должны дать ему остыть, – сказал он, говоря о стволе так, как говорил бы отец, переживающий о благополучии своего любимого сына. – А пока что мы будем стрелять только из остальных бомбард – до завтрашнего дня, хорошо?

Вдруг осознав, что, говоря сейчас с султаном, он скорее распоряжается, чем получает распоряжения, Орбан, поспешно сменив интонацию, превратил свою последнюю фразу в вопрос.

Даже не посмотрев на своего оружейника, Мехмед отрицательно покачал головой.

– Стены Иерихона, говорил ты. Ты обещал мне, что это твое орудие повалило бы даже стены Иерихона. Поэтому пробей мне дорогу через стену Феодосия.

Поставленный на место таким ответом, венгр поспешил к своему шедевру и лично проконтролировал загрузку в него еще одного ядра, изготовленного из серого камня и, пожалуй, не уступавшего по размерам свернувшемуся калачиком медведю. Когда все было готово, Орбан снова приблизился к султану и попросил его хотя бы отойти на безопасное расстояние, но Мехмед остался стоять там, где и стоял, как будто он не услышал слов своего оружейника.

Был отдан приказ произвести выстрел, и молодой артиллерист, голый по пояс и обливающийся потом, поднес на длинной палке фитиль к отверстию в задней части ствола. Ствол с оглушительным грохотом дернулся и раскололся во время выстрела на дюжину кусков, которые разлетелись во всех направлениях. Почти все те, кого не убили и не поранили эти куски темно-красного металла, были сбиты с ног ударной волной. На несколько секунд воцарилось ошеломленное молчание, а затем те, кто остался в живых, с трудом поднялись на ноги, чувствуя, как звенит в ушах и как бешено колотятся сердца.

Мехмед был среди тех немногих, кому удалось удержаться на ногах, и люди, бросившиеся к своему султану со всех сторон, с удивлением отметили про себя, что он вообще никак не пострадал. Оттолкнув своих приближенных в сторону, султан подбежал к тому, что осталось от бомбарды. Вся ее прислуга, то есть две дюжины душ, превратилась в кровавые куски плоти, клочья волос и обрывки одежды. Оружейника Орбана рассекло на две части. Мехмед посмотрел сверху вниз на безжизненные глаза венгра, которые таращились в небо с удивительно умиротворенным и бесстрастным выражением, и не почувствовал ничего, кроме разочарования.

Вдруг раздались громкие крики, и султан отвел свой взгляд от бездыханного тела Орбана, чтобы посмотреть, кто это орет и почему. Он увидел, что все его люди смотрят не на мертвых артиллеристов и не на обломки бомбарды, а на стену города. В ней возле ворот Святого Романа – центрального пункта в древних оборонительных сооружениях Константинополя, обращенных к суше, – появилась огромная брешь, ставшая результатом последнего выдоха умирающей бомбарды. Были видны также фигуры мужчин и женщин, бегущим к бреши и, по-видимому, намеревающихся начать ее заделывать.

Быстро придя в себя, Мехмед выкрикнул распоряжения тем своим помощникам, которые могли еще что-то слышать. Нужно было сконцентрировать огонь трех ближайших пушек на пробитой бреши с такой точностью, как никогда раньше, чтобы отогнать защитников города, уже начавших насыпать землю и прочие материалы поверх груды обломков каменной кладки. Он, султан, лично возглавит массовую атаку к этой бреши через ров. Следовало немедленно наполнить повозки всем, чем можно будет быстренько засыпать участок огромного выложенного кирпичами рва.

За каких-нибудь несколько минут вокруг молодого султана собрался большой отряд азапов[35] – новобранцев-мусульман, собранных в его войско со всех уголков османских владений. Решительность этих смелых, но плохо обученных добровольцев была усилена присутствием отряда янычар, и под звуки громогласной какофонии труб, тарелок и барабанов вся эта масса людей, возглавляемая Мехмедом, стремительно направилась вниз по склону к стене. Солнце уже зашло за горизонт, и к тому времени, когда они достигли равнинной местности возле реки, над городом уже засиял полумесяц.

Мехмед и его лучшие воины ехали на боевых лошадях, стараясь при этом двигаться на такой скорости, чтобы бегущие вслед за ними пехотинцы не отставали. Как только турки спустились вниз по склону и стали приближаться к пробитой бреши, защитники города бросились к своим артиллерийским орудиям и начали яростно обстреливать их. К ним присоединились арбалетчики и лучники.

Янычары поспешно сгрудились вокруг своего султана и подняли щиты. Прекрасно понимая, что их ждет, если они позволят врагу причинить султану какой-либо вред, они, похоже, больше заботились о его безопасности, нежели о своей.

То, как умирали в этом бою азапы, которых можно было легко отличить по их ярко-красным шапкам, представляло собой одновременно и ужасное, и удивительное зрелище. Христиане зарядили свои собственные – меньшие по размеру, чем у турок, – бомбарды свинцовыми шариками и железными гвоздями вместо ядер и открыли из них ураганный огонь по приближающемуся противнику. Такая стрельба позволяла поражать даже облаченных в тяжелые доспехи янычар, а азапы, одетые очень просто и защищенные только щитами (которые многие из них вообще побросали в своем стремлении побыстрее добежать до христиан), истреблялись по десять, а то и двадцать одним выстрелом: свинцовые шарики, почти не теряя скорости, пронзали насквозь одного воина за другим.

Однако, несмотря на довольно тяжелые потери, турки продолжали продвигаться вперед. Достигнув рва, они стали забрасывать его всем, чем только могли, включая камни, бревна, землю, шатры и даже тела погибших товарищей, пока не образовался своего рода мост, который был достаточно широким для того, чтобы по нему могли пройти наступающие отряды.

Продолжающийся обстрел из турецких бомбард наносил удар за ударом по оборонительным сооружениям, попадая и в защитников города, и в атакующих турок. Император Константин, наблюдавший за атакой турок с внутренней стены, приказал объявить общую тревогу. В городских кварталах зазвонили все церковные колокола, и на погрузившиеся в ночную темноту улицы хлынули тысячи перепуганных горожан, кричащих, рвущих на себе одежду и царапающих себе лица в охватившей их панике.

Турки, пробираясь через ров десятками и сотнями, с помощью длинных деревянных шестов с крюком на конце пытались стащить со стен бочки с обломками и песком, чтобы сделать находящихся на восстановленных стенах защитников более уязвимыми для артиллерийского огня, сабель и арбалетов.

Последние отблески солнечного света померкли у линии горизонта, и источниками освещения стали теперь только месяц и вспышки стреляющих артиллерийских орудий. Уже предчувствуя победу, азапы бросились на земляное укрепление и, с азартом напирая сзади, вскоре забрались на его верхнюю часть, где их становилось все больше и больше. Янычары, спешившись и яростно сражаясь плечом к плечу с остальными воинами, рвались вперед настойчивее всех, и в течение некоторого времени христиане и мусульмане, напиравшие с разных сторон, оказались в большой давке и, освещенные лишь месяцем, который наблюдал за ними с высоты, погибали в ней десятками.

Мехмед, остановившись у основания стены, следил за ходом ожесточенной битвы, все время подбадривая и ругая своих воинов, пытающихся с боем протиснуться в город через пробитую в стене брешь. Но что бы искренне ни обещал султан своим людям и чем бы он им ни грозил, натиск его воинов начал ослабевать – так, как ослабевает напор набежавшей на берег волны, – пока наконец они вдруг не остановились и не побежали назад, к своим позициям…

И вот теперь, когда прошла ночь и уже настало утро, Мехмед сидел и предавался размышлениям. Он находился на открытом пространстве перед своим золотисто-красным шатром. От любопытных взглядов его защищал частокол, окружающий его шатер и ограничивающий территорию, предназначенную лишь для одного султана. Самый старший из его приближенных, его главный визирь Халил-паша, чувствовал тепло прогреваемого солнцем воздуха сильнее, чем большинство других людей. Весна наконец-то вступала в свои права, однако отнюдь не дневное тепло вызывало у визиря слабость и вялость. Эти ощущения вызывал у него и не голод тоже, ибо, несмотря на то что мусульманское войско в этом походе получало пищу лишь раз в сутки, после заката, живот Халил-паши казался ему самому твердым как камень.

Чтобы хоть как-то охладить гнев султана, вызванный его разочарованием, к нему привели взятых в плен защитников города. Эти бедняги, пытаясь преследовать отступающих турок, были схвачены и оказались в плену.

Мехмед равнодушно понаблюдал за тем, как пленников подвергли пыткам, используя раскаленные ножи, а затем ослепили. Они в любом случае не могли сказать ничего полезного, и он потерял к ним интерес еще до того, как была допрошена хотя бы половина из них. Поэтому он приказал повесить их всех привязанными за ступни на поспешно сооруженной деревянной раме. Затем их одного за другим распилили надвое от промежности до плеча длинными пилами. Мехмед когда-то слышал, что христиане очень ценят свои головы и очень боятся последствий того, что их головы отделят от тел. Поэтому, решив не унижать их, султан распорядился оставить их головы на месте. И вот теперь все они были мертвы и легкий парок медленно поднимался от их останков.

– Я опечален, – сказал Мехмед.

Никто ничего не ответил. Промолчал даже Халил-паша, ценивший свою собственную голову не меньше, чем любой христианин.

– Я предоставил вам орудия и средства, необходимые для выполнения стоящей перед нами задачи, но тем не менее я до сих пор сижу снаружи городских стен, а их император смотрит сверху вниз на меня с вершины вон той кучи грязи. Объясните мне, почему так произошло.

Халил-паша сделал шаг вперед, но, прежде чем он успел что-то сказать, Мехмед заговорил снова.

– Мне жаль этих неверных, – произнес он, указывая широким жестом куда-то позади себя. – Несмотря на все мои призывы и мою милость к вам, вы потерпели неудачу. Вы все и каждый из вас. И все, до чего вы смогли додуматься, – это привести ко мне этих людей, этих храбрых защитников, и заставить меня смотреть на то, как вы их истязаете… Я опечален, – повторил султан.

Чувствуя, как нарастает волна гнева, которая может смыть и его самого, и всех остальных, Халил, воспользовавшись паузой, сделанной султаном, поспешно сказал:

– Можно попробовать кое-что еще.

Мехмед минуту-другую ничего не отвечал. Наконец он вздохнул и провел рукой перед лицом, как будто пытаясь ладонью пригнать воздух к своему носу и лучше почувствовать висящий в нем запах. Халил воспринял это как разрешение продолжать говорить. Он был уже бывалым придворным, служившим еще отцу Мехмеда и пережившим его, а потому хорошо понимал смысл жестов своих повелителей.

– Всегда считалось, что Великий Город и окружающие его стены были построены на твердом каменистом грунте, – сказал он.

Мехмед посмотрел своему визирю прямо в глаза в первый раз с самого начала этого их общения.

– Но среди наших наемников есть люди, которые утверждают, что это не так.

– Я тебя внимательно слушаю, – оживился Мехмед.

– Эти люди с севера, из земли, которая называется Саксонией, – сказал Халил. – Они занимались добычей серебра и хорошо разбираются в том, как нужно копать и срывать целые горы. Для их инструментов, говорят, мрамор – это все равно что воск, а черные горы в их родной земле – просто кучи пыли.

Мехмед смотрел на своего визиря и наслаждался, видя, как напряжен этот человек в своем стремлении угодить ему, султану. Он знал, что Халил очень сильно обрадовался бы, если бы увидел, что его султан висит на виселице с отрубленными ступнями.

– И что они говорят о местных камнях? – спросил Мехмед.

– Вот это-то и есть самое важное, Ваше Величество, – сказал Халил. – Среди них имеются люди, которые утверждают, что они видели такую же местность, как здесь, в своей собственной стране и что, хотя на большей части поверхности имеется твердая корка, можно тем не менее прорубить в ней отверстие.

– И что дальше? – спросил Мехмед.

– А дальше, как говорят эти саксонцы, находятся песок, земля и валуны. Поэтому вполне можно прорыть туннели к стенам, а затем под ними.

– У нас полно черного пороха для наших артиллерийских орудий, – сказал Мехмед. – И привезут еще больше. Если я не могу повалить стены, я, возможно, смогу взорвать их – так, чтобы они разлетелись вдребезги. Я думал, что в этой местности невозможно делать подкопы, но если то, что говорят эти саксонцы, соответствует действительности…

Он встал и подошел к визирю, который, сам того не осознавая, отступил на три шага назад.

– …то, пожалуй, кость в горле Аллаха еще можно будет вытащить.

48

– Ведра и чаши? – спросил Джустиниани. – Дело уже дошло до этого?

Тон генуэзца был слегка насмешливым, но тем не менее Джустиниани согласился с предложением молодого шотландца. Когда Джон Грант сказал ему, что турки роют туннели под стенами и что они могут в любой момент появиться из-под земли под прикрытием ночной темноты (как древнегреческие воины, появившиеся из гигантского деревянного коня), он поначалу отнесся к этому сообщению скептически.

Джустиниани бульшую часть своей жизни занимался тем, что командовал людьми на войне. При этом он на личном опыте узнал, что своим соратникам можно доверять. Можно и даже нужно. В его отряде имелось несколько человек, которым он доверил бы даже собственную жизнь. Он также знал – и это делало груз лежащей на нем ответственности еще более тяжелым, – что все его воины полностью полагаются на его опыт, хотя, если честно, он сам больше всего доверял своим инстинктам. Еще при его первой встрече с Джоном Грантом на борту корабля у него появилось какое-то странное чувство по отношению к этому парню.

Он затруднился бы выразить словами, что это за чувство, да и осознать его своим рассудком в полной мере он не мог. Примерно такое же чувство появилось у Джустиниани и по отношению к женщине, которая находилась рядом с этим юношей. Она, похоже, была вдвое старше его, но тем не менее пошла вместе с ним на войну, выдавая себя ради этого за мужчину. Джустиниани не заметил между ними никаких романтических отношений, а значит, ее сблизило с этим парнем и удерживало возле него что-то другое.

Немалую роль в том, что это странное чувство Джустиниани в дальнейшем только окрепло, сыграли, конечно же, те два орла. Он тогда с ошеломленным видом смотрел, стоя на площади, как две гигантские птицы опустились вдвоем с небес к бедренной кости, которую Джон Грант держал высоко поднятой в руке. У него, Джустиниани, так сильно перехватило дух при виде этой сцены – и при виде того, как эти птицы на мгновение стали олицетворением двуглавого орла, изображенного на гербе дома Палеологов, – что он опустился на одно колено.

Он был уверен, что в этом парне есть что-то особенное – что-то неведомое и невообразимое. На поле битвы всегда имелись мужчины, к которым тянулись все остальные. Это можно было считать везением, умением ориентироваться в ситуации или магией, но всегда находились воины, которые неизменно определяли самый верный путь и шли по нему, оставаясь в результате этого в живых. Это были воины, которые делали правильный выбор в течение доли секунды – выбор, который спасал им жизнь. А другие люди на поле боя чувствовали, что среди них есть тот, кого, похоже, прикрывают и оберегают крылья какого-нибудь ангела, и этот человек давал им веру и надежду. Они тянулись к такому человеку, надеясь, что вместе с ним повезет и им.

Джустиниани ничуть не удивился, когда заметил, что после того случая на площади его воины стремились держаться поближе к молодому шотландцу. По правде говоря, Джустиниани тоже чувствовал в себе такое стремление, полагая, что этот молодой человек обладает какими-то особенными качествами. Наверное, поэтому, когда Джон Грант подошел к нему и сказал, что, по его мнению, турки роют туннели под стенами Константинополя, Джустиниани ему поверил.

И вот уже на протяжении нескольких дней, в дополнение к отражениям атак на ров и на внешнюю стену, защитникам приходилось возиться с чашами и ведрами. Когда Джустиниани выслушал Джона Гранта насчет туннелей и поверил ему, он затем спросил, что же следует делать. Шотландец ответил, что нужно принести сотни сосудов, предназначенных для хранения воды.

Он наполнил один сосуд водой и поместил его на землю возле ног Джустиниани.

– Смотрите, что будет происходить, – сказал он, отходя от сосуда. – Не отводите взгляда от воды.

Отойдя на дюжину шагов от Джустиниани, он повернулся и топнул.

– Видите? – спросил он.

Генуэзец улыбнулся и кивнул, заметив, что поверхность воды задрожала.

Получив разрешение на создание предложенной им системы обнаружения ведущихся подкопов, Джон Грант вместе с другими воинами и горожанами расставил различные сосуды с водой на равных расстояниях друг от друга в промежутке между внешними и внутренними стенами, причем в таких местах, где вибрация от любых земляных работ, ведущихся поблизости, была бы наибольшей. Наблюдать за водой в этих сосудах поручили женщинам и детям. Особое внимание при этом уделялось сосудам, помещенным ближе всего к самим стенам. Наблюдатели старались заметить вибрацию, исходящую из-под земли.

Когда это наконец-таки произошло, Джон Грант находился на внешней стене. Уже наступила ночь. Небо было безлунным. Шотландец сидел среди уставших воинов, которые устроились возле огня, разведенного в железной жаровне. Шла уже третья неделя осады, и защитники, отнюдь не отличавшиеся многочисленностью, были распределены по всему периметру города подобно тонкой паутинке. Они отдыхали молча, и именно это помогло им.

– Прислушайтесь, – вдруг сказал Джон Грант.

Ему не было холодно, но волоски на его руках встали дыбом, и он почувствовал давление, которое исходило откуда-то из-под него, словно из глубины какого-то водоема на поверхность пытался пробиться поток воды. Его нервы вот уже несколько дней были сильно напряжены из-за нависающих над ним опасностей и терзающих его сомнений, но сейчас он точно услышал какие-то звуки.

– Прислушайтесь, – настойчиво повторил он, и сидящие вокруг него люди насторожились.

Несколько мгновений спустя до них откуда-то из темноты донесся еле слышный, но вполне узнаваемый звук удара кирки по твердому грунту.

– Я слышу, – сказал один из воинов.

– Копают! – воскликнул другой. – Я тоже слышу.

– Сообщи об этом Джустиниани, – сказал Джон Грант, обращаясь к тому, кто первым различил раздавшийся звук. – И императору. Иди!

Остальные воины взяли свое оружие и спустились по ступенькам, ведущим к поверхности земли. Джон Грант пошел впереди всех и, подойдя к ближайшему из установленных им сосудов, замер возле него. Постояв немного и ничего не заметив, он перешел к деревянному ведру и уставился на поверхность налитой в него воды. При свете факела, горящего на стене, юноша увидел, что вода в ведре подрагивает, причем с ритмом, похожим на далекое сердцебиение, и это стало подтверждением того, что он говорил.

Однако одно дело – заметить дрожание воды и сделать вывод, что кто-то роет поблизости туннель, и совсем другое дело – определить, где именно проходит этот туннель. Спустя немного времени Джон Грант услышал стук копыт приближающихся лошадей. Это ехал Джустиниани – а может, и император вместе с ним. Они оба наверняка захотят узнать от него, Джона Гранта, где конкретно противник роет туннель.

В те несколько секунд, которые еще оставались у него, он закрыл глаза и сконцентрировался на «толчке», пытаясь понять, где находится его источник. Мир вращался и мчался по вакууму в своем бесконечном полете, и Джон Грант, свидетель путешествия, на секунду вообразил себе всю мощь этого движения, а затем стал разбираться в своих ощущениях подобно тому, как ковыряются в пыли и песке, чтобы найти потерянную драгоценность.

– Где это? – раздался голос Джустиниани. – Где они?

Джон Грант услышал рядом с собой фырканье лошадей, но продолжал стоять неподвижно и с закрытыми глазами, пытаясь сохранить свою сосредоточенность.

– Ну так что?

Джон Грант пошел вперед – сначала медленно, а затем очень быстро, почти бегом, ибо он уже понял, куда ему следует идти. Наконец он резко остановился и, повернувшись, посмотрел назад, чтобы обратиться к Джустиниани. Однако его глаза встретились с глазами императора, сидящего на белом коне.

– Ну так что? – спросил Константин.

– Здесь, – сказал Джон Грант, показывая рукой на землю у себя под ногами. Его голос звучал спокойно, а сам он был преисполнен уверенности. – Мы будем копать здесь.

49

Дыхание Леньи, стоящей в тени балкона над тронным залом во Влахернском дворце, было неглубоким и медленным. Будучи необычайно одаренной по части вооруженных схваток, быстрой, как жалящая змея, и невероятно сильной, она тем не менее обладала способностью затаиться и вести себя очень тихо. Точно так же, как Джон Грант остолбенел при виде девушки, стоявшей возле императора в тот момент, когда генуэзские суда прибыли в гавань Константинополя, сейчас остолбенела и Орлеанская дева. Не будь тогда рядом с ней Джона Гранта, она, наверное, и не заметила бы лица этой девушки в толпе зевак. Однако когда она увидела, как ее сын на что-то таращится, и, проследив за его взглядом, заметила девушку, очаровавшую Джона Гранта, у нее перехватило дыхание.

С тех пор, как только у нее появлялась возможность, Ленья на время покидала ряды воинов, обороняющих стены, и шла разыскивать эту девушку. Осада Константинополя и еле сдерживаемый хаос, который она породила в этом городе, привели к тому, что контроль при входе во дворец и выходе из него был уже не таким строгим, как раньше. В любом случае Ленья была вполне способна нейтрализовать какого-нибудь стражника или двух, а затем тайком – с помощью различных ухищрений – проникнуть в состоящее из бесчисленных помещений здание дворца.

Не обошлось и без простого везения. Как-то, обогнув крытую галерею, окружающую со всех четырех сторон элегантный внутренний двор, в котором имелся экстравагантно украшенный водоем с бьющим из него фонтаном, она увидела двух женщин. Они находились в дальней от нее части внутреннего двора и двигались в противоположном направлении.

Она невольно обратила внимание на то, что они явно куда-то спешили, причем они шли не рядом, как подруги или компаньонки, а одна вслед за другой. В их движениях чувствовалось какое-то напряжение, и, присмотревшись, Ленья узнала во второй из них ту самую девушку, с которой ее сын не сводил глаз в гавани.

Мысленно поблагодарив Провидение, Ленья быстренько обогнула внутренний двор и пошла вслед за этой парочкой на таком расстоянии, чтобы они ее не заметили. Несколько минут спустя они подошли к темной, обшитой толстыми панелями деревянной двери. Женщина, идущая первой, открыла эту дверь – за которой, похоже, находилось какое-то огромное помещение, – и отступила в сторону, давая пройти девушке, которая, не замедляя шага, вошла внутрь. Ленья, посмотрев по сторонам и сделав вид, как будто у нее тут какие-то свои дела, отправилась дальше по коридору, а потом свернула направо.

Она увидела открытую дверь, за которой находились ведущие куда-то вверх ступеньки. Предположив, что, поднявшись по ним, она, возможно, окажется как раз над тем помещением, в которое только что вошла интересующая ее девушка, Ленья взбежала по лестнице, перескакивая через две или три ступеньки. Оказавшись в просторной, погруженной в полумрак галерее, уставленной рядами деревянных стульев и сконструированной так, чтобы находящиеся в ней люди могли незаметно наблюдать за тем, что происходит ниже, в просторном помещении, она удовлетворенно хмыкнула.

В течение нескольких секунд Ленья просто стояла, любуясь величественностью этого зала и продуманной изощренностью его конструкции. Затем она услышала шаги пары ног, идущих по каменному полу. Поскольку она еще не могла видеть эту девушку, ей оставалось лишь прислушиваться к эху ее шагов, отражающемуся от куполообразного потолка, который казался невообразимо высоким. Если бы Ленья все время не напоминала себе, что нужно быть предельно осторожной и действовать так, чтобы ее не заметили, она бы наверняка громко ахнула при виде такого громадного внутреннего пространства и такого великолепия.

Громкий звук захлопнувшейся двери – несомненно, той двери, через которую зашла интересующая Ленью девушка, – вернул Ленью к действительности. Все еще скрытая полумраком, она стала осторожно пробираться вперед, пока не получила возможность наблюдать за тем, что происходит внизу.

Девушка – эта красивая девушка с длинными каштановыми волосами и правильными чертами лица, созданного для того, чтобы идеально помещаться в сложенные в форме чаши ладони ее возлюбленного, – остановилась как вкопанная в центре зала и стояла совершенно неподвижно, так что со стороны могло показаться, что она приросла к полу. Несмотря на то что девушка казалась очень маленькой в таком огромном помещении, она тем не менее была его фокальной точкой – как бриллиант в большой оправе, – и Ленья почувствовала, как сердце в ее груди при виде этой девушки екнуло и забилось сильнее.

– Коста? – сказала девушка, в голосе которой чувствовалась как уверенность, так и неверие.

Неожиданно для себя Ленья перенеслась в тот момент своей жизни, когда она, сама не зная, каким образом и почему, сумела узнать незнакомого ей дофина. Ведь тогда ангелы с ней не разговаривали и не указывали ей, кого из множества мужчин ей следует почтить своим вниманием. Тем не менее она почувствовала, как их мудрость обволакивает ее, заставляя двигаться в правильном направлении.

– Коста? – Горьковато-сладкие звуки этого имени, сорвавшиеся с губ девушки, сердце которой наполнилось одновременно и надеждой, и сомнением, запорхали, словно птицы, между каменных завитков и изгибов потолка, расположенного очень высоко над ней.

Неохотно оторвав свой взгляд от девушки, Ленья посмотрела туда, куда смотрела она, – смотрела так пристально, что, казалось, ее взгляд выжег в воздухе тонкую полоску через все расстояние, отделяющее ее от объекта ее внимания. Ее взгляд был прикован к молодому человеку, высокому и худощавому. Он был облачен в одежды принца – ослепительно-белого и золотистого цветов. Солнечные лучи, проникающие внутрь через расположенные высоко в стене окна, заставляли его одежды сверкать так, что на него было даже трудно смотреть. На его голове красовалась слегка надвинутая на виски золотая корона цвета сливочного масла с множеством неограненных драгоценных камней выпуклой формы. Имей Ленья чуть меньше жизненного опыта, она, возможно, приняла бы его за ангела.

– Привет, Ямина, – произнес он.

При звуках его голоса девушка наконец пошевелилась и сделала шаг, но не к нему, а назад, от него. Затем, остановившись, она вытянула шею, как будто хотела приблизиться к стоявшему перед ней молодому человеку на два-три дюйма, чтобы получше рассмотреть его. Наконец, собрав все свое мужество, девушка медленно направилась к нему, при этом поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, словно пыталась удостовериться, что они здесь одни. Ленья обратила внимание на то, что девушка перестала произносить имя этого юноши.

Молодой человек не двигался: он стоял на одном месте, слегка расставив ноги и держа руки на бедрах.

– Остановись, Ямина.

Услышав голос, принадлежащий кому-то другому, девушка, вздрогнув, замерла на месте.

Ленья повернула голову и стала искать взглядом того, кто произнес эти слова. Это была женщина, вышедшая из полумрака, царившего под противоположной галереей. По своему возрасту она была ближе к Ленье, чем к этой девушке и молодому человеку. Бросались в глаза ее черные как ночь волосы. Она была высокой и стояла выпрямившись, чтобы максимально использовать каждый дюйм того преимущества, которое было заложено в ее высоком росте. В левой руке она держала черную трость, рукоять которой была украшена белой резьбой. Расстояние от нее до Леньи было большим, и потому Ленья не могла ее толком рассмотреть, но когда эта женщина пошла вперед, Ленья все же заметила, что она поглаживает резьбу на трости пальцами правой руки.

Ленья вдруг стала сильно переживать за эту девушку. Хотя та и остановилась, как потребовала от нее неожиданно появившаяся женщина, она даже на секунду не оторвала своего взгляда от лица молодого человека. Она, казалось, смотрела на него с немой мольбой – мольбой к нему и мольбой о нем. Ее ладони были сведены вместе, пальцы переплелись друг с другом, как сцепившиеся в детской драке братья-малыши. Ленья посмотрела на юношу снова и увидела, что он улыбается.

И тут вдруг раздался грохот, порожденный сильным ударом, и эта напряженная сцена прервалась. Девушка резко опустилась на колени и закрыла уши ладонями. Молодой человек поспешно сел на корточки и огляделся по сторонам, выискивая какие-нибудь повреждения в стенах зала и возникшую в связи с ними опасность. Но ни того, ни другого не было, и Ленья, обеспокоенная происшедшим не меньше девушки и юноши, осознала, что, откуда бы ни прилетело каменное ядро, это место наверняка располагалось далеко от огромного помещения, в котором они сейчас находились. Она также заметила, что на высокую женщину раздавшийся грохот не произвел большого впечатления. Она всего лишь слегка пригнула голову, не более того, и тотчас же взяла себя в руки.

– Он симпатичный жених, не так ли? – спросила она.

Ямина, придя в себя, встала и выпрямилась. Отвернувшись от молодого человека (который тоже встал и выпрямился и затем стал поправлять свою одежду с таким видом, как будто это сейчас было самым важным), она посмотрела на Елену. Девушка явно пребывала в состоянии сильного замешательства, и Ленья вдруг с удивлением поймала себя на том, что смотрит на нее, затаив дыхание. Затем, медленно и беззвучно выдохнув, она услышала, как девушка заговорила. Переводя взгляд с женщины на юношу и обратно с таким видом, как будто она терзалась сомнениями, к кому из них ей сейчас следует обратиться, девушка спросила:

– Как такое может быть?

Не успели эти слова сорваться с ее губ, как она снова пошла вперед – пошла очень быстро, едва не переходя на бег. Она все еще держала ладони вместе и, как показалось Ленье, начала плакать.

– Остановись, Ямина, – велела женщина.

Девушка подчинилась и на мгновение засомневалась, но ее желание подойти поближе было, по-видимому, непреодолимым, и, несмотря на настойчивые требования женщины, она снова устремилась вперед. Однако женщина, которая не скрывала ни своей досады, ни раздражения по поводу поведения девушки, действовала весьма проворно и к тому моменту, когда девушка подошла к ним на расстояние в несколько шагов, оказалась рядом с молодым человеком.

Сходство с Костой было бесспорным. Когда Ямина впервые увидела этого юношу с середины тронного зала, она подумала, что перед ней стоит ее принц, наконец-таки исцелившийся от своего недуга. Неужели это был он? Такого же роста и такого же худощавого телосложения…

Она еще никогда не видела его стоящим, и такое положение тела сбивало ее с толку. Это было все равно как смотреть на знакомую, но перевернутую верхом вниз географическую карту. Только когда Ямина подошла поближе, она поняла, что это не было лицо Косты, хотя этот молодой человек был таким же худощавым и красивым, как ее принц.

У него была хорошая улыбка (более того, она была самым лучшим в его внешности), и поэтому схожесть с улыбкой Косты, которую она любила в нем больше всего остального, тронула ее сердце. Однако когда она приблизилась к нему, она заметила, что глаза у этого юноши были другими: они имели такую же форму и такой же цвет, но были немного темнее, и поэтому в них отсутствовал свет, который сиял во взгляде Косты и согревал ей душу. Его голос, все еще отдающийся эхом в ее ушах (если не под высоким потолком над ней), был более глубоким, чем у принца.

Данное сходство, пусть даже и не идеальное, могло бы ввести в заблуждение многих, возможно, даже всех, – если бы они не стали приглядываться к нему уж очень внимательно. Но на расстоянии менее пятидесяти шагов это сходство не смогло – и никогда больше не сможет – ввести в заблуждение Ямину.

– Ты не принц Константин, – сказала она, а затем подняла руки к лицу и закрыла ладонями глаза. – Что это еще за фокус? – спросила затем она дрожащим голосом. – И ради чего?

Раздался еще один голос, на сей раз мужской.

– За этого человека ты выйдешь замуж в присутствии нескольких тысяч приглашенных. Он станет твоим принцем Константином, а ты станешь его принцессой Яминой, и все собравшиеся будут вас громко приветствовать. Свершившееся чудо приведет их в восторг и придаст им новых сил, необходимых для того, чтобы взять в руки оружие и одержать победу.

Ямина открыла глаза и сквозь пелену выступивших слез увидела симпатичное лицо императора. Охваченная смятением и грустью, она напрочь позабыла об этикете, а потому не стала делать никаких жестов и движений, символизирующих уважение. Все ее мысли улетучились, и она, открыв было рот, чтобы возразить, молчала, ибо не знала, что сказать. То, что происходило сейчас, казалось похожим на сон, и где-то в глубине своего сознания она удивилась, почему звук удара каменного ядра оказался недостаточно громким для того, чтобы разбудить ее.

– Церемония бракосочетания пройдет в соборе Святой Софии неподалеку от того места, где ты упала шесть лет назад в руки принца, – сказал император и поднял руки, сопроводив свои слова движением, которое должно было напомнить ей о том давнем событии. Было заметно, что он заранее обдумал слова, которые сейчас произносил. – Из-за этой попытки остановить твое падение мой единственный сын повредил хребет. Бог и небеса швырнули тебя с такой силой, что он стал калекой, неспособным исполнять обязанности принца, не говоря уже об обязанностях мужа. Но сейчас, во времена самых тяжелых для нас испытаний, мы увидим, что Дева Мария благословила нас всех. Будет считаться, что точно так же, как она протянула руки, чтобы спасти тебя, она коснулась и моего сына и исцелила его. Люди увидят, как через двери собора Премудрости Божией вы вступаете вдвоем в будущее, которое снова стало светлым благодаря надежде… И они поймут – поймут все до самого последнего, – что если искалеченный юноша может быть поднят на ноги благодаря любви Божией, то, значит, и измученный город с поврежденными стенами тоже снова станет непоколебимой твердыней, а эти нечестивые турки исчезнут, как исчезает пена с поверхности моря.

– Я не сделаю этого, – сказала Ямина.

Она опустила руки и приподняла подбородок. Глубоко внутри нее стал закипать гнев. Ее мысли переключились на Косту, который лежал в своей постели и даже не подозревал о том, что сейчас затевается. Она подумала обо всем том, что он потерял, – о том, что она вышибла из него своим неуклюжим падением. Она живо представила, что перед ней сейчас стоит не этот незнакомец, а он, Коста, облаченный в сияющие одежды, с короной на голове, и в ее сердце очень больно кольнуло от осознания вины. Ей стало тоскливо при мысли о том, кем он мог бы быть сейчас и чего он оказался лишен. Он ведь должен был бы стать наследником престола, но вместо этого лежал, ни на что не жалуясь, на хлопковых простынях и шелковых подушках в своей постели-тюрьме и довольствовался игрой в тени и рассказами, в то время как другие люди – те, которым следовало бы любить его, – намеревались сделать вид, что он уже больше не существует.

– А кто это вообще? – спросила Ямина, движением подбородка указав на стоящего перед ней юношу.

При этих ее словах, в которых звучало неприкрытое пренебрежение, на лице молодого человека появилось такое выражение, как будто ему дали пощечину.

– Я вполне подходящий для тебя мужчина, – сказал он.

Он собирался добавить что-то еще, но она его перебила.

– Принц Константин стоит десяти таких, как ты, – заявила она, – и десяти любых других мужчин. – Затем она медленно повернулась к императору: – Я буду жить с моим принцем и умру вместе с ним, пусть даже он и калека. И я не стану унижаться до того, чтобы принять руку какого-то… какого-то самозванца.

Она снова посмотрела на двойника ее любимого человека.

– Кто ты? – спросила Ямина. – И что ты представляешь собой, если отказываешься от самого себя, от своей личности и напяливаешь на себя одежды другого человека, который лучше тебя?

Юноша сделал шаг вперед и вознамерился что-то сказать, но император, подняв руку, заставил его молчать.

– Он – результат долгих и тщательных поисков, – сказал император. – Ни в одной империи наследником престола не может быть калека. Пока ты занималась тем, что ухаживала за принцем – и мы благодарим тебя за твою заботу, – мы разослали по всей стране своих агентов. Каждый из них постарался запомнить, как выглядит наш принц, в чем особенности его внешности и мимики, и попытался найти кого-нибудь, кто был бы во всем на него похож.

– Ну что же, они со своей задачей справились, – усмехнулась Ямина. – Мой принц создает своими тенями больше сходства с тем или иным реальным персонажем, чем ваши лизоблюды смогли найти в результате всех их поисков. Этот человек не введет в заблуждение никого, кроме дураков.

– Ты ошибаешься, Ямина, – сказала Елена, подходя поближе и беря в свои руки руку мнимого принца. – Они справились со своей задачей хорошо.

Она слегка отстранилась и посмотрела на молодого человека долгим оценивающим взглядом.

– Когда воины из нашей варяжской стражи говорят о человеке, которого все принимают за кого-то другого, они используют специальное слово из своего скандинавского языка. Слово это – «вардогер», и оно означает «двойник-призрак», то есть призрак, который заменяет собой реального человека и легко вводит в заблуждение всех, кто с ним встречается.

– Пощадите меня, – вдруг взмолилась Ямина.

Ее охватило такое сильное отчаяние и чувство одиночества рядом с этими людьми, что она решила открыто и до конца настаивать на своем. Потребность находиться рядом с Костой, держать его руку в своей, смотреть ему в глаза и слушать его голос была для нее непреодолимой. Ей не хотелось ничего другого, кроме как улечься возле него на кровати в темноте его комнаты и слушать его рассказы о том, что происходило в мире когда-то давно.

– Я говорю вам сразу, что я не буду играть в эту игру и уж тем более не приму руку этого вашего… этого вашего призрака.

– Нет, ты сделаешь это, Ямина, – отрезала Елена.

Ямина отвернулась от нее и посмотрела на императора, но его взгляд был направлен куда-то выше и дальше нее. Он рассматривал что-то через окна тронного зала с таким видом, как будто уже сказал все то, что намеревался сказать, и теперь переключил свое внимание на что-то другое.

– Ты выйдешь замуж за этого мужчину и будешь при этом улыбаться и махать рукой присутствующим на свадебной церемонии, когда они станут приветствовать счастливую пару, – сказала Елена. – Ты сделаешь все это, а иначе ты уже никогда больше не увидишь принца Константина.

Ямина уставилась на нее с отрешенным видом. У нее появилось ощущение, что какие-то мягкие части внутри нее расплющиваются под каблуком сожительницы императора.

– Ты теперь увидишь Косту только после своей свадьбы, не раньше, – продолжала Елена. – Если ты сделаешь все то, что от тебя требуется, то тогда вы с ним встретитесь и ты сможешь убедиться в том, что с ним все в порядке.

– А потом? – спросила Ямина, чувствуя, как ее душу охватывает паника. – Что будет потом?

– Потом ты покинешь этот город, – сказала Елена. – Вместе со своим новым мужем ты отправишься на корабле в Венецию, чтобы создать там наш императорский двор в изгнании. Если возникнет необходимость – в случае, если отстоять город не удастся, – император приедет к тебе, чтобы затем придумать, каким образом можно отбить империю у турок. Нужно, чтобы горожане по крайней мере знали, что династия Палеологов сохранена, а значит, еще есть какая-то надежда и отчаиваться не стоит. Ты сделаешь все это, а иначе твой принц погибнет.

Ямина бросилась к Елене, сжав кулаки, но «двойник-призрак» оказался проворнее и успел преградить ей дорогу. Схватив девушку за запястья, молодой человек остановил ее. Она же, разъярившись, плюнула ему в лицо – пусть даже это лицо и было похоже на лицо Косты – и ударила правым коленом ему в пах. Открыв рот, но не издав ни единого звука, он упал на пол.

– Схватите ее!

Это был голос императора. Ямина оглянулась и увидела нескольких вооруженных стражников, бегом устремившихся к ней. Дверь позади них осталась открытой, и, прежде чем первый из них добежал до нее, она увидела мельком через дверной проем хорошо знакомого ей человека. Он наверняка намеревался остаться незамеченным, но за долю секунды до того, как он исчез из виду, она разглядела дородную фигуру Дуки – наставника и давнего друга принца Константина.

50

– Кто сообщит Мехмеду на этот раз, как ты думаешь?

– Я уж лучше буду рыть эти туннели и прятаться в их темноте, нежели пойду к нему с известием о еще одной неудаче.

– Сколько их уже было до сего момента?

– Думаю, десять, а то и больше. Считать их – не моя работа, да и не твоя тоже. Все, что мы с тобой должны делать, – это выносить из туннелей выкопанную землю. Если мне когда-нибудь удастся выбраться из этого проклятого места живым и невредимым, я буду считать себя счастливчиком.

– Как так получается, что они узнают – всегда узнают, – в каком именно месте мы находимся? Какое бы направление ни выбрали саксонцы и как бы глубоко мы ни копали своими кирками и лопатами, они все время обнаруживают нас.

– Ты знаешь не хуже меня, что нас находят не они… Нас находит он. Каждый раз один и тот же первым обрушивается на нас сверху, с потолка туннеля… Один и тот же приказывает заполнить наши туннели огнем, который прилипает к одежде и коже людей и сжигает их заживо… Один и тот же набрасывается на нас со своими ножами.

– Я видел, как он лопатой рассек лицо одному человеку. Она была заточена так хорошо, что ее кончик поблескивал, как серебряный. Особенно это было видно в свете умирающих языков пламени того ада, который он устроил в туннеле.

– Ты видел это сам, Текин? Или ты только слышал об этом от людей, которым довелось там побывать?

– Я видел это, Хебиб, вот этими самыми глазами, которые сейчас смотрят на тебя. Он спрыгнул к нам откуда-то сверху и махнул лопатой снизу вверх, так что она рассекла лицо того человека от подбородка до лба. Бедняга повалился наземь, его лицо превратилось в кровавое месиво, но какое-то время он все еще был жив.

– Я не знал, что ты видел демона своими собственными глазами.

– Я видел его, Хебиб. И надеюсь, что никогда больше не увижу. Пусть Аллах позаботится о том, чтобы я отныне всегда находился позади саперов и никогда не был среди них, когда они работают.

– Ну и как же он выглядит? Он и вправду великан, как его описывают? Он сильный, как тягловая лошадь? Он безумный, как раненая змея?

– Мне жаль разочаровывать тебя, но он хрупкий и тоненький, как тростник. Я клянусь, что смог бы разломать его руки на две части, если бы приблизился к нему, но избави меня Аллах от такой близости.

– Его глаза сверкают, как молнии, и он способен ранить одним лишь взглядом?

– Ты безумный, как раненая змея, если думаешь, что я находился от него так близко, что мог видеть его глаза.

– Ты слышал, как он кричит о своей ненависти?

– Ненависти?

– Ну да, он ведь наверняка ненавидит нас, разве не так? Я думаю, что ему, должно быть, хочется, чтобы у всего мира имелась только одна шея и чтобы он мог сдавить эту шею своими руками.

– Он всегда молчит. Я слышал, как саксонцы говорили, будто он действует совершенно беззвучно, а когда нападает, его ступни почти не касаются земли и он парит среди них, словно призрак. Впрочем, я слышал, как они его называют, – это слово, которое его люди выкрикивают, когда хотят, чтобы он вернулся.

– И как же его зовут, Текин?

– Саперы говорят, что оно звучит необычно даже для них. Но когда язычникам нужно привлечь внимание их демона, они кричат «Джон-Грант».

– Возможно, этот Джон-Грант и в самом деле демон, скажу я тебе. Неверные вполне могут привлечь на свою сторону даже демона.

51

– Что скажешь, Джон Грант? – спросил венецианец Минотто, стоя с мечом в руке.

Когда Джон Грант впервые увидел доспехи этого человека, они поблескивали, как только что отчеканенная монета, но теперь они были тусклыми и грязными и на них виднелись свежие вмятины – результат недавних схваток с врагами.

– Неплохо поработали за ночь? – Минотто наклонился и с силой похлопал Джона Гранта по плечу. – Да, и в самом деле неплохо, – сказал он, а затем повернулся и пошел прочь.

Джон Грант в ответ лишь кивнул и мрачно улыбнулся вслед уходящему венецианцу. Он сидел на корточках, прислонившись к стене неподалеку от караульного помещения возле Калигарийских ворот, и держал в руке чашу с водой. Он весь вымазался в грязи, и пахло от него кровью и мокрой землей. А еще он очень сильно устал – так сильно, как еще никогда не уставал раньше. В течение вот уже десяти дней он вместе с другими воинами сражался либо на внешней стене, либо по ту сторону от нее, участвуя в вылазках, которые они устраивали по нескольку раз в сутки. Обычно они выходили через калитку в крепостной стене, находящуюся рядом с Калигарийскими воротами, чтобы отогнать устрашающими криками или оттеснить с помощью оружия азапов, пытающихся засыпать ров. Порой воинам Джустиниани удавалось перебраться через этот ров и ударить по туркам, но это происходило только в тех случаях, когда азапы, поработав всю ночь под прикрытием темноты, успевали сделать переход через ров из различных обломков и земли. Янычары тут же приходили на помощь азапам, иногда верхом, но их неизменно отбрасывали назад тающие, но все еще сильные духом отряды защитников Великого Города. Потери при этом были ощутимыми, и защитники, распределенные по периметру города таким тонким слоем, каким намазывает масло себе на хлеб бедняк, вряд ли смогли бы продержаться еще долго.

Император и остальные власть имущие по-прежнему обещали, что с Запада прибудет помощь, и подбадривали измученных горожан разговорами о крестовом походе и белых рыцарях с красными крестами на груди, которые сойдут на берег с кораблей и прогонят прочь грязных турок.

Джон Грант слушал эти обещания вместе со всеми остальными защитниками Константинополя и даже чувствовал, как на душе у него становится легче от надежды на помощь, которая вот-вот прибудет со стороны заходящего солнца. Однако день за днем и ночь за ночью ему приходилось видеть не крестоносцев, а турецких новобранцев, и, отправляя на тот свет тех из них, до кого он мог дотянуться своим мечом или керамбитом (который мгновенно появлялся в его руке в тот момент, когда в этом возникала необходимость), Джон Грант постепенно стал восхищаться их мужеством и дисциплинированностью.

А еще ему было жаль этих азапов. Несмотря на свою храбрость, подпитываемую их верой или похвалой господ (или смертоносной комбинацией того и другого), эти плохо вооруженные бедолаги в массовом порядке становились жертвами войны, затеянной султаном. Будучи самыми бедными в своей стране, они попали на войну прямо с полей, на которых в поте лица зарабатывали себе на жизнь, а здесь натолкнулись на самые мощные оборонительные сооружения в мире.

Когда Джон Грант оказывался так близко от азапов, что можно было рассмотреть их лица, он видел блеск в глазах этих воинов-крестьян. И в этом блеске он чувствовал не только ненависть к неверным, как они называли христиан, но и надежду. Наскакивая на них на своем боевом коне, рассекая мечом прикрытые хлипким щитом тела, заключая этих неумелых противников в свои смертоносные объятия и вспарывая им живот или горло, он видел, как их глаза моментально тускнеют, и ему становилось жаль азапов.

Однако самой утомительной для него была работа в туннелях. Сначала ему приходилось усилием воли напрягать свой мозг, чтобы в изнурительных попытках обнаружить, в каком месте турки роют очередной туннель. В результате тщательного наблюдения за поверхностью воды в сосудах и благодаря своим органам чувств он практически всегда определял точное местоположение вражеских саперов. Затем следовала физическая нагрузка, связанная с рытьем вертикальных шахт – двух или трех одновременно – в каменистой почве в верхнем слое грунта и более мягких, похожих на мел породах уже под этим слоем в поиске турецких туннелей.

Он либо обходил места рытья таких шахт – обходил без устали, как одержимый, – чтобы подбадривать горожан, гнущих спину в этом своем бесконечном тяжком труде, либо, видя, как вяло они работают, хватал кирку или лопату и сам начинал копать.

Сегодняшние события были самыми худшими из того, что происходило до сего момента. Перед тем как все началось, Джон Грант сидел на этом же месте, неподалеку от ворот, но с кубком красного вина в руках. Он наблюдал, как малюсенькие темно-красные пузырьки выстраиваются по периметру кубка, и наслаждался покалывающей сухостью в горле непосредственно перед первым глотком. И вдруг поверхность напитка задрожала и по ней начали расходиться еле заметные, идеально ровные круги. Он понял, что турки роют очередной туннель, а внезапная дрожь в ступнях и боковой части лица подсказали ему, где именно они находятся.

Он быстро определил местонахождение туннеля, но тот оказался самым глубоким из всех, и Джон Грант даже начал сомневаться в правильности своих выводов, потому что его люди, копая все глубже и глубже, все никак не могли обнаружить даже признаков туннеля.

В отчаянном стремлении во что бы то ни стало обнаружить подкрадывающихся врагов и дать им отпор он спустился в шахту по двум деревянным лестницам, расположенным одна над другой, и тоже стал копать вместе со всеми.

Внезапно земля под их ногами просела и все они – Джон Грант и четверо других – провалились в туннель. Земля и камни, которые полетели вниз вместе с ними, потушили факелы вражеских саперов и похоронили самого первого из них живьем. Джон Грант и его товарищи, оказавшись в душной темноте, попытались встать и сориентироваться в пространстве.

Их внезапное появление откуда-то сверху поначалу вызвало у врагов замешательство, но затем раздались разъяренные крики, свидетельствующие о том, что турки готовы дать отпор. Джон Грант, как всегда, оказался самым быстрым. Он даже не заметил, как в его правой руке появился нож с длинным лезвием, а в левой – керамбит, имеющий форму полумесяца.

Тщетно вглядываясь в темноту, юноша чертыхался про себя, не имея возможности вытереть пот, который заливал ему глаза и от которого его кожа стала скользкой. Джон Грант слышал позади шум движений своих товарищей, но эти люди были скорее землекопами, чем воинами, к тому же он находился между ними и врагом. Поспешно обведя руками пространство перед собой, чтобы оценить его размеры, он нащупал стенки и потолок туннеля и со страхом обнаружил, что здесь едва хватает места, чтобы сесть на корточки или подняться на колени, не говоря уже о том, чтобы выпрямиться во весь рост. В этот момент он стоял на коленях и прислушивался к отчаянным воплям турок. В воздухе пахло потом и, как показалось Джону Гранту, страхом этих людей.

Машинально подавшись вперед, он ткнул ножом, который держал в правой руке, и почувствовал, как лезвие пронзило плоть и ударило в кость. Когда его ладонь, обхватывающая рукоятку ножа, уперлась в плоть рядом с основанием лезвия, он понял, что это участок туловища непосредственно над верхним изгибом тазовой кости человека в его левом боку. Он услышал стон и ощутил, как на него навалилось отяжелевшее тело. По его щеке чиркнуло щетиной чьего-то бородатого лица, и он, взмахнув керамбитом, который держал в левой руке, почувствовал, как лезвие перерезало горло и кровь горячим потоком хлынула на его пальцы.

Джон Грант уже отталкивал убитого им турка, когда его пихнул сзади кто-то из своих, – видимо, он просто пытался найти его и, возможно, помочь ему, но в действительности лишь создавал совсем не нужные ему сейчас трудности.

Еще какая-то рука дотянулась до него из темноты, но теперь откуда-то спереди и сверху. Он почувствовал на своей голове пальцы, пытающиеся ухватить его за волосы, и, наклонившись в сторону, отчаянно ткнул наугад сразу двумя ножами. Его нож с длинным лезвием вошел в тело второго человека чуть ниже грудной клетки, и, прежде чем этот человек обмяк от нанесенной ему раны, Джон Грант изогнулся и оттолкнул от себя тело врага так, чтобы снова можно было занять строго вертикальное положение, пусть даже и стоя на коленях и задевая затылком потолок туннеля.

Затем вдруг раздался грохот, похожий на раскат грома, и Джон Грант, охнув, согнулся пополам и стукнулся лбом о свои колени. В ушах зазвенело, во рту пересохло, и ему захотелось закричать, но свалившаяся с потолка туннеля земля вышибла воздух из его легких, как из пары кожаных воздуходувных мехов. Он напряг было руки, но они оказались придавленными к бокам. Он, получалось, теперь был лишен возможности двигаться и лежал зажатым в массе земли, как какая-нибудь окаменелость в горной породе. Его легкие пылали, отчаянно требуя глотка воздуха, перед глазами мелькали яркие вспышки, а голова раскалывалась от оглушительного шума. В тот момент, когда Джону Гранту показалось, что ему становится легче и что он сползает вниз в какую-то свою собственную, еще более кромешную темноту, он почувствовал, как чьи-то руки схватили его за лодыжки. Мелькнула мысль, что это, наверное, Ленья тащит его за ноги куда-то назад. Его ноги выпрямились, словно раскрываемый перочинный ножик, но он все еще чувствовал себя беспомощным и с трудом дышал, потому что его рот и нос были забиты землей. Кто-то настойчиво тащил его прочь от того места, где обрушилась земля. Позже, когда он наконец-таки оказался в стороне от места обвала и стал делать глубокие вдохи и кашлять, кто-то невидимый для него перевернул его на спину. Джон Грант усиленно вдыхал и выдыхал воздух, горячий и влажный, но тем не менее такой желанный. В его рот случайно попала земля, и он снова закашлялся. Перевернувшись на бок, он стал блевать, опустошая свои внутренности от тягучей горькой желчи и снова вдыхая побольше воздуха.

– С тобой все в порядке, – послышался чей-то голос, показавшийся Джону Гранту знакомым и встревоженным. – Да, все хорошо, все замечательно, – снова донеслись до него слова, на этот раз похожие на молитву.

Ухватив его за плечи и ноги и стараясь держать в сидячем положении, Джона Гранта отволокли к основанию первой лестницы. Там его собирались привязать к каким-то веревкам, чтобы вытянуть на поверхность земли, но он отпихнул от себя эти веревки, нащупал перекладины лестницы и медленно полез по ней вверх.

Когда он уже почти достиг поверхности, в него вцепилось множество рук, которые и вытащили его из шахты. Пока он приходил в себя, качаясь из стороны в сторону и глубоко вдыхая прохладный ночной воздух, по лестнице начали спускаться какие-то воины. Они опустили вглубь туннеля бронзовые цилиндры, наполненные легко воспламеняющейся маслянистой смесью, из которой получался греческий огонь, извергаемый из этих цилиндров с помощью ручных насосов.

Когда эти цилиндры были установлены должным образом, в них через короткую трубку закачали смертоносную смесь и подожгли ее через узкое конусообразное отверстие, проделанное в торце каждого цилиндра. Закачанная в них жидкость представляла собой перемешанную с нефтью древесную смолу, которая была липкой, как мед, и которая при горении прилипала к одежде и коже людей, когда после воспламенения вспыхнувший и набравший силу огонь врывался в туннель.

Те из турок, которые еще оставались в живых, при свете этого огня на мгновение увидели перепуганные лица друг друга, а затем их поглотило пламя. Поскольку воздух внизу, в туннеле, поглощался жарким пламенем, новый воздух засасывался в туннель через шахту, поддерживая силу огня, уничтожавшего всех и все. Деревянные подпорки сгорали одна за другой, и вскоре они уже не могли удерживать давящую на них сверху массу земли и рухнули. В результате всего этого многие десятки турок либо сгорели, либо были погребены заживо.

Джон Грант сидел неподалеку от края шахты, глядя на то, как завитки дыма поднимаются в небо и как его боевые товарищи, кашляя и тяжело дыша, вылазят из шахты. Позади себя они тащили двух турок, которые, спасаясь от пламени, угодили в руки своих противников.

– Ну что же, послушаем, что эти милые мальчуганы расскажут нам о том, где прячутся их остальные друзья, – с победоносным видом произнес один из воинов.

– Крысы перемещаются стаями, не так ли? – сказал другой. – Я уверен, что вот этих крыс можно убедить в том, что будет лучше, если они расскажут нам, где находятся другие гнезда.

Джон Грант понаблюдал за тем, как несчастных азапов повели в ближайшее караульное помещение, а затем откинул голову и посмотрел вверх, на небо. Там не было ни луны, ни звезд. Вместо них над Константинополем висело покрывало из облаков, и поэтому город стал чем-то похож на труп, облаченный в погребальный саван.

Позади Джона Гранта, на востоке, появившийся у линии горизонта еле заметный свет предвещал восход солнца. Шотландец почувствовал, что, несмотря на его усталость, заснуть ему сейчас не удастся. Он положил голову на колени и сконцентрировал свое внимание на восприятии движения мира в безграничном пространстве.

52

– Ты задавался вопросом, почему твоя славная подружка пренебрегает тобою сегодня? – спросил Дука. Поскольку он вызвался толкать перед собой стул на колесах – «колесницу» Константина, – его вопрос, получалось, был адресован затылку принца.

– Я уверен, что у нее есть более важные и интересные дела, чем толкать тачку по дворцовым помещениям каждый божий день, – сказал Константин. – По правде говоря, мне нравится думать о том, что она занимается сейчас какими-то собственными делами и не чувствует себя отягощенной весом моего неподвижного тела.

Он произнес эти слова, как он сам надеялся, беззаботным тоном, но в глубине души его вообще-то удивляло отсутствие Ямины, которая даже не потрудилась сообщить ему, что не придет, и объяснить, по какой причине. Она не упоминала ни о каких-либо запланированных встречах, ни о других своих делах, но тем не менее прошли уже целые сутки с тех пор, как он видел ее в последний раз. Это было необычно, и, вопреки своей показной беспечности перед лицом своего старого наставника, он чувствовал себя неловко.

– Твоя свадьба будет настоящим чудом, – сказал Дука.

Они двигались по периметру внутреннего двора (того самого, в котором волею случая Ленья увидела Ямину). Константин предпочел бы остаться в своих покоях, но его друг настоял на том, чтобы вывезти принца на свежий воздух.

– А по-моему, она будет выглядеть бессмысленной, – возразил Константин. – Турки даже сейчас стреляют по городу из своих бомбард, чтобы заставить нас сдаться, и копают под нашими стенами днем и ночью. А мы тут готовимся согнать тысячи наших людей в собор Святой Софии, чтобы они поглазели на то, как двое из их числа – или же полтора – заключают брачный союз. Это безумие. Одно точное попадание в купол, и… Не дай Бог!..

– Ты просто смотришь на все это совсем не с той стороны, Коста, – сказал Дука. – Мы живем в таком городе и среди таких людей, которые нуждаются в подтверждении того, что жизнь идет своим чередом и что уничтожить наш образ жизни не так-то просто. Вы двое будете светом посреди тьмы.

– Этим людям лучше бы проявить свой энтузиазм на крепостных стенах, с мечами в руках, – стоял на своем принц. – Мне только жаль, что я не смогу присоединиться к ним и сделать что-нибудь значительное.

Обстрел продолжался, вокруг так грохотало, как будто на город налетела буря. Каждые несколько минут раздавался выстрел какой-нибудь из бомбард, а затем слышался грохот удара каменного ядра в какую-нибудь секцию стен, обращенных к суше и тянущихся аж на четыре мили. Повсюду в воздухе чувствовался тяжелый запах сгоревшего черного пороха. А еще создавалось впечатление, что наступает конец света. Тем не менее в сердце Влахернского дворца двое мужчин прогуливались, не обращая внимания на то, что творилось снаружи: один из них, молодой и необычайно худой, сидел на очень странном стуле на колесах, и его ноги то поднимались, то опускались, словно они были способны двигаться; второй, гораздо старше и довольно полный, решительно толкал перед собой этот стул, причем с таким видом, как будто ему тоже требовались физические упражнения.

– Почему ты решил остаться здесь, Коста? – спросил Дука. – Турки находятся так близко, что я готов поклясться, что чувствую их запах. Они сосредоточили значительную часть своих обстрелов на Калигарийских воротах, то есть очень близко от нас. Дворец сейчас мало чем отличается от казарм. А ты продолжаешь находиться в нем…

– Меня такая ситуация вполне устраивает, – ответил принц. – Это мой дом. Ты говоришь, что горожане нуждаются в том, чтобы видеть, что жизнь остается такой, какой она была раньше… Ну что же, я как раз и пытаюсь создавать для себя подобную иллюзию.

Дука медленно толкал стул вперед, наблюдая за тем, как тоненькие ноги Константина то поднимаются, то опускаются.

– Как мы называем то чудовище, которое выставили над речкой? – спросил Константин.

– А-а, ты имеешь в виду гигантскую бомбарду, – сказал Дука. Тон его голоса тут же изменился: это был уже не друг, ведущий беседу, а наставник, наслаждающийся своим превосходством по части знаний. – Я с удовольствием сообщаю тебе, что того ужасного и необычного чудовища уже больше не существует: оно разлетелось на части несколько дней назад, убив при этом тех свиней, которые его обслуживали.

Довольно улыбнувшись при мысли о неудачах, которые недавно постигли их врага, он продолжал:

– Ты говоришь, что тебе жаль, что ты не можешь сражаться на стенах? А мне жаль, что ты не был на наших стенах, обращенных к морю, и не видел унижение османского флота.

– Какое еще унижение? – оживился Константин.

– Замечательное, Коста, просто великолепное. Дело рук самого Бога, сказал бы я.

Чувствуя, что услышит сейчас интересный рассказ, и радуясь тому, что он его убаюкает и перенесет в его воображении куда-то далеко за пределы крепостных стен, Константин расслабил мышцы шеи и плеч и, упершись затылком в верхнюю часть спинки стула, закрыл глаза.

– На утро двадцатого дня апреля наши наблюдатели заметили четыре каракки, которые гнал по Мраморному морю сильный южный ветер, – начал Дука. – Они были генуэзскими, и прислал их сам Святейший Отец. Хотя он, возможно, и презирает нашу веру, он все же обеспокоен гибелью такого большого числа людей. Когда каракки подплыли поближе, их заметил турецкий флот, который стоял в боевой готовности у входа в Босфор. Я не сомневаюсь, что ты легко представил себе, какие распоряжения были получены от Мехмеда, когда он узнал, что к Константинополю приближается флотилия, везущая добропорядочных христиан, оружие и припасы. Тем более что сам факт появления кораблей подарил перепуганным и измученным защитникам Великого Города очень нужную сейчас надежду на спасение.

– Ты должен написать книгу, – с некоторой долей иронии произнес Константин. – Твой полет фантазии заслуживает более обширной аудитории, чем я.

Дука прокашлялся, смутившись от насмешливого тона принца.

– Как бы там ни было, турки послали навстречу маленькой флотилии свои боевые галеры, многие десятки галер. Они были похожи на множество муравьев, собравшихся напасть на четырех кузнечиков. Когда каракки попытались добраться до безопасной для них бухты Золотой Рог, гребцы на турецких галерах еще сильнее налегли на весла, чтобы отрезать суда от этой бухты. Горожане повыходили из своих домов и забрались повыше, кто куда смог, чтобы понаблюдать за происходящим. Одни залезли на колокольни, другие – на высокие здания, с которых было видно Мраморное море. Среди них находился и твой отец. Он, как всегда, был облачен в одежду воина и громко приветствовал каракки вместе со всеми. Первыми открыли огонь турецкие галеры, и на каракки обрушились каменные ядра, горящие дротики и вообще все то, чем турки могли обстрелять корпуса каракк. Отважные генуэзцы стали стрелять в ответ стрелами из своих арбалетов и каменными ядрами из бомбард. Повсюду виднелись огонь и дым, но каракки продолжали продвигаться вперед, неуклонно приближаясь к бухте Золотой Рог, которая обеспечила бы им безопасное убежище. Клянусь тебе, Коста, это было все равно что смотреть на больших медведей, терзаемых окружившими их собаками…

– Раньше ты говорил про кузнечиков и муравьев, – улыбнувшись, перебил его Константин. – Теперь это медведи и собаки. Так на кого же они были больше похожи? Мне нужно получить четкое представление, чтобы я мог осмыслить твой рассказ.

– Но затем, – продолжал Дука, сделав вид, что не услышал слов принца, – когда, казалось, дружественные нам корабли запросто отобьются от вражеских галер и все-таки войдут в гавань и когда наши люди уже разразились радостными криками, стоя на крышах домов и высоких сооружениях ипподрома, южный ветер неожиданно стих и каракки остановились.

– Загнанные медведи, – сказал принц. – Кузнечики со связанными… малюсенькими лодыжками? У кузнечиков есть лодыжки?

Дука, не обращая внимания на реплики Константина, продолжал свой рассказ. Паруса его повествования все еще были наполнены ветром.

– Воспользовавшись данной ситуацией, турецкий командир приказал своему флоту приблизиться к остановившимся генуэзским судам. Сначала одна за другой, а затем и целыми рядами галеры стали упираться носом в корпуса каракк или же позволяли течению подогнать их к ним борт к борту. Началась рукопашная схватка. Турки с боем пытались забраться на борт каракк, а генуэзские матросы и воины отбивались от них мечами, дубинами и абордажными кошками. Лучники и арбалетчики, расположившись на такелаже и на реях, метко стреляли по туркам своими стрелами.

Дука на пару мгновений прекратил толкать стул и положил обе руки на плечи принца. Затем он поднял руки выше головы Константина, и его пухлые пальцы переплелись, словно ветвистые водоросли в бурном море.

– Коста, это было похоже на то, как будто из воды вдруг появился остров из дерева и парусины, – сказал он. – Все четыре каракки подошли вплотную друг к другу, и между ними были переброшены канаты так, чтобы они стали единым целым. Получилась крепость из дерева. Кормовые надстройки возвышались, словно крепостные башни. Вокруг этой крепости сгрудились турецкие галеры, и по всей этой массе судов, похожей на настоящий остров, сновали туда-сюда люди, рубящие друг друга мечами и саблями, дерущиеся с помощью кулаков, ног и зубов. По мере того как шел этот бой, морское течение отгоняло сцепившиеся друг с другом корабли все ближе и ближе к берегу. Я узнал позднее, что Мехмед так разволновался и обезумел при виде того, что туркам удалось-таки добиться победы, что запрыгнул на лошадь и загнал ее в море. Затем султан встал во весь рост в седле и стал что-то сердито кричать своим капитанам. Может, ругал их.

– Вот это, признаться, хотелось бы увидеть, – сказал Константин. – Скажи мне теперь, что он так сильно вышел из себя, что потерял равновесие, упал в море и утонул.

– Я обещаю, что то, что произошло дальше, стало для него даже бульшим горем, чем сама смерть, – невозмутимо произнес Дука. – Как раз тогда, когда, казалось, генуэзцы уже истратили все свои стрелы и ядра, а их силы почти иссякли от этой долгой и ожесточенной борьбы, поднялся ветер, который снова наполнил их паруса. То, что стало похоже на остров, тут же развалилось на части: каракки отделились друг от друга, а затем стали набирать скорость и пробились сквозь массу окружающих их галер. Пока Мехмед вопил от ярости и угрожал своим людям мучительной смертью, генуэзцы оторвались от последнего из своих преследователей и беспрепятственно вошли в бухту Золотой Рог. Что ты скажешь на это, юный Коста? – довольный собой, спросил Дука. Он аж вспотел, рассказывая эту историю, и ему пришлось вытереть пот со лба рукавом своего одеяния.

– Я скажу, что остается только пожалеть турецких моряков, которые выжили и которым потом пришлось испытать на себе гнев их султана.

– Именно так, – подтвердил Дука. – Именно так.

53

Когда Ленья нашла Джона Гранта, тот крепко спал, улегшись возле одной из стен караульного помещения. Пристально посмотрев на лицо юноши, она затем опустилась рядом с ним на колени и тихонько потрясла его за плечо, бормоча при этом его имя.

Он вынырнул из своего сна так, как ныряльщик выныривает из глубокой воды, и пока его глаза были закрыты, он снова почувствовал себя маленьким мальчиком, а голос, который он слышал, показался ему голосом его матери. Улыбнувшись и открыв глаза, он, однако, увидел не Джесси, а Жанну д’Арк.

– Что случилось? – спросил Джон Грант.

– Я нашла ее, – сказала Ленья. – Нашла твою девушку.

Все еще полностью не очнувшись от сна, он сел, уперся спиной в стену и потер лицо обеими руками.

– Мою девушку?

– Девушку, которую ты видел в гавани… Она стояла рядом с императором… Тебя так поразила ее красота, что ты таращился на нее, не отрывая глаз.

Он стал слушать ее намного внимательнее и даже выпрямил спину.

– И что с ней? – спросил он. – Ты разбудила меня, чтобы сказать это?

Ленья, прежде чем ответить, несколько секунд помолчала, подбирая подходящие слова.

– Ты должен пойти со мной, – сказала она. – Ей угрожает опасность.

Джону Гранту вдруг показалось, что он почувствовал «толчок», но тот был безнадежно слабым, а потому он предпочел проигнорировать его.

– От кого исходит эта опасность? – спросил он. – И что это за опасность?

Ленья поднялась на ноги и бегом направилась к выходу из караульного помещения. Джон Грант вскочил и побежал вслед за ней. В его голове роились мысли.

– Где она? – спросил он, догнав Ленью, и побежал рядом с ней.

– Ее посадили в темницу в одной из их тюрем, – ответила она. – Я как раз веду тебя туда.

– Она имеет для меня большое значение, – сказал он. – Но я не знал, что она имеет значение и для тебя.

– Имеет, – сказала Ленья. Она остановилась и посмотрела ему в глаза. Нелепость того, что она собиралась сейчас сказать, была почти очевидной, и лишь уверенность в своей правоте позволила ей произнести эти слова: – Я думаю… Я уверена, что это именно та девушка, которую ты приехал сюда спасать.

Джон Грант оторопел от удивления, в его голове возникло множество вопросов.

– Дочь Бадра? – спросил он, а затем покачал головой и вздохнул. – Откуда ты можешь это знать?

Ленья снова побежала вперед. Он опять догнал ее и повторил свой вопрос:

– Откуда ты можешь это знать?

– Обещаю, что расскажу тебе об этом, – чуть запыхавшись, произнесла она. – Но не здесь и не сейчас. Поговорим об этом в другом месте и в другое время.

Они бежали по крытым галереям и узким проходам, пока наконец не оказались в тени одного из зданий, находящегося неподалеку от дворца.

– Что это за сооружение? – спросил он.

– Тюрьма Анемас, – ответила она. – Я сомневаюсь, что мы смогли бы пробраться в нее в мирное время, да и вряд ли у нас возникло бы подобное желание. Но сейчас… Сейчас, скажем так, у местных стражников появились другие заботы, так что это здание почти заброшено.

Они отыскали дверь в массивной стене здания тюрьмы и, зайдя через нее в караульное помещение, увидели там двух дремлющих стражников. Глядя на измазанных в грязи мужчин, Джон Грант подумал, что они, наверное, недавно вернулись оттуда, где им пришлось выполнять гораздо более трудные обязанности.

Конечно, он понимал, что защитников Константинополя осталось уже слишком мало для того, чтобы ими можно было разбрасываться, и поэтому не стал убивать этих уставших мужчин. Вместо этого они с Леньей оглушили стражников быстрыми и бесшумными ударами по голове (от которых, можно сказать, их сон просто стал более крепким), а затем связали их и вставили им в рот кляп.

– Сладких снов вам, милые ребятишки, – сказал Джон Грант, покидая караульное помещение.

– Как мы ее найдем? – спросил он у Леньи, когда они пошли под высокими внутренними арками тюрьмы.

Освещение здесь обеспечивалось лишь масляными светильниками, прикрепленными к стене. Некоторые уже погасли, потому что в них закончилось масло, и при тусклом коричневато-желтом свете остальных лишь с трудом можно было что-то рассмотреть.

Хотя здание тюрьмы казалось почти пустым, в воздухе ощущался запах человеческих испражнений и пота. А еще здесь пахло человеческими страданиями. Этот запах висел в воздухе, вызывая неприятные ассоциации.

– Я думаю, что найти ее – это твоя задача, – ответила Ленья.

Не успела она договорить, как он вдруг почувствовал «толчок» – почувствовал его во второй раз за эту ночь. Он исходил откуда-то из-под каменных плит пола.

– Темницы вообще-то находятся под землей, – сказал он. – Нам нужно разыскать лестницу, ведущую вниз.

В дальнем углу одного из помещений, куда они прошли через такой низенький дверной проем, что ей пришлось сильно пригнуться, Ленья обнаружила самую верхнюю из спускающихся вниз по спирали каменных ступенек, которые вели куда-то в темноту, черную, как воды Стикса[36]. Джон Грант насчитал четырнадцать ступенек, прежде чем достиг пола подвального этажа тюрьмы. При тусклом свете, исходящем от масляных светильников, он увидел по обеим сторонам подвала множество дверей, закрытых на прочные засовы.

Из-за некоторых дверей доносились какие-то негромкие звуки, стоны и слова, произносимые так тихо, что их было невозможно понять. Полагая, что здесь нет никакой охраны, Джон Грант и Ленья смело пошли по полутемному коридору. В его дальнем конце они обнаружили еще одну камеру, побольше по размерам. В закрытой на засов двери этой камеры имелось зарешеченное окошко, через которое можно было заглянуть внутрь. Там и оказалась та самая девушка. Она сидела на деревянном стуле возле большого квадратного стола, положив подбородок на руки, и задумчиво смотрела перед собой.

Ленья подошла к окошку и, ухватившись пальцами за прутья решетки, позвала:

– Ямина!

Джон Грант аж остолбенел.

Девушка резко опустила руки на стол и посмотрела в сторону зарешеченного окошка. Затем она встала и оттолкнула стул, отчего раздался самый громкий звук из всех, которые они слышали с того момента, как зашли в тюрьму.

– Откуда тебе известно мое имя? – спросила она.

– Я находилась в тронном зале, когда тебя представили твоему будущему мужу, – сказала Ленья. – Я слышала, как они называют тебя.

Глаза Ямины сверкнули при мысли о том, что теперь о надвигающемся на нее несчастье стало известно и какой-то незнакомке.

– Тот актер никогда не будет моим мужем, – сказала она. – Я не… я не допущу этого.

Она опустила глаза, уставившись в пол своей камеры.

– Ты знаешь, где хранятся ключи? – спросила Ленья. – Кто замкнул твою дверь?

Девушка покачала головой, чувствуя смущение и растерянность.

– Два человека… Стражники, – сказала она. – Грязные типы… они выглядели так, как будто до этого спали в канаве.

Сразу все поняв, Джон Грант повернулся и побежал обратно. Он мчался, перескакивая через две ступеньки, и наконец добежал до караульного помещения.

Один из стражников шевелился и постанывал так, как будто уже начал приходить в сознание. Джон Грант подбежал к нему и ударил его ногой по затылку – сильнее, чем было необходимо. Опустившись затем на колени, он стал обыскивать одежду этого стражника. Он нашел карманный нож, ложку, вырезанную из рога, – и больше ничего. Придвинувшись затем ко второму стражнику, он стал рыться и в его одежде. На этот раз он обнаружил висящую на поясе связку ключей, зазубренные концы которых от частого использования отполировались и теперь поблескивали, как серебро.

54

– Думаю, я знаю, кто ты такая, – сказала Ленья.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Ямина.

– Как зовут твою мать?

– Моя мать умерла.

– Прости, – сказала Ленья. – Пожалуйста, прости меня за это. У нас остается мало времени. Пожалуйста, скажи мне имя твоей матери.

Ямина пристально посмотрела в лицо Леньи. Во взгляде этой женщины не чувствовалось ни агрессивности, ни даже подозрительности. Единственное, что она заметила в выражении ее лица, так это грусть.

– Иззи… Изабелла, – сказала она. – Мою мать звали Изабелла. А почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Я, по правде говоря, не знаю, с чего и начать, – сказала Ленья.

Ленья улыбнулась девушке и, окинув ее взглядом, подумала о том, что ее лицо очень даже знакомо ей. Почти в силу прихоти ей пришел в голову еще один вопрос:

– Ты умеешь разговаривать на галисийском языке?

Ямина не только удивилась, но и явно смутилась, услышав, что интересует незнакомку.

– Что?

– No tengo mas que darte, – произнесла Ленья.

– Мне больше нечего тебе дать, – сказала Ямина.

– Кто научил тебя этим словам? – спросила Ленья.

Сердце девушки наполнилось грустью, а на глазах выступили слезы.

– Моя мать, – ответила Ямина. Она не понимала, в чем смысл данного разговора, но чувствовала взволнованность своей собеседницы, а потому решила быть откровенной. – Это были слова моей матери.

Прежде чем они успели сказать что-то еще, послышались шаги. Это был Джон Грант. Они обе посмотрели на юношу с надеждой на то, что его поиски были успешными.

Он с трудом смог заставить себя не смотреть на девушку и лишь бросил на нее быстрый взгляд, не более того. Попросив Ленью отойти от двери, он стал пробовать один ключ за другим. Наконец механизм внутри замка провернулся с приятным щелканьем и дверь со вздохом открылась вовнутрь.

Джон Грант посмотрел на Ямину и, почувствовав, что его лицо покраснело, с радостью подумал о том, что царящий вокруг полумрак скрыл это. А еще он вновь почувствовал «толчок», причем более сильный, чем раньше.

– Тот самый заклинатель птиц, – произнесла Ямина, глядя на Джона Гранта.

– А теперь пойдем, – сказала Ленья, протянув ей руку.

Она стояла в дверном проеме, и Ямина, подойдя к ней, взяла ее за руку и пошла вслед за ней по коридору. Она на ходу бросила взгляд на Джона Гранта, и он молча пошел за ней.

Они взбежали вверх по ступенькам и заскочили в находившееся за верхней площадкой лестницы полутемное помещение. Джону Гранту казалось, что это какой-то сон и что он это уже видел: женщина и девушка, держась за руки, бегут перед ним.

Они были уже на полпути к караульному помещению, когда Ленья заметила впереди какое-то движение. Это двигались человеческие фигуры: кто-то возился с оглушенными стражниками, пытаясь заставить их прийти в сознание. Ленья резко остановилась, а потом потащила Ямину к стене, находящейся слева от них. Джон Грант тоже заметил фигуры и обругал себя за то, что проигнорировал слабое предупреждение, которое он почувствовал в темнице. Он проворно подскочил к Ленье и девушке, притаившимся у стены.

– Забирай ее, – сказала Ленья. – Держитесь в тени и продолжайте двигаться вперед, пока не упретесь в стену караульного помещения, поближе к его двери.

– А как же ты?

Этот вопрос задала Ямина, и Джон Грант с Леньей оба уставились на нее с таким видом, как будто они на какое-то время забыли, что она умеет говорить.

Ленья усмехнулась и повернулась к Джону Гранту.

– Скажи девушке, что ей совсем не нужно переживать за меня, – сказала она, а затем толкнула юношу в грудь, чтобы заставить его пойти вдоль стены.

– Мы с тобой скоро увидимся, – сказал он.

Почувствовав внезапный порыв, Джон Грант – еще до того, как она смогла каким-либо образом отреагировать, и до того, как он взял Ямину за руку и увлек ее за собой, – подскочил к своей матери и легонько поцеловал ее в губы.

Он и Ямина дошли до дальней стены, когда сновавшие в караульном помещении фигуры вдруг стремительно выбежали в коридор. Их было трое, и они были одеты явно лучше, чем лежащие на полу караульного помещения стражники.

Он посмотрел на Ленью, когда эти трое мужчин направились к ней. Она тоже посмотрела на него, и их взгляды встретились, а затем она повернулась и побежала сначала по коридору, а затем вниз по ступенькам, ведущим в подвал.

– Куда нам лучше всего пойти? – спросил Джон Грант Ямину.

Они уже выбрались за пределы наружных стен тюрьмы и стояли, держась за руки, в свете луны. Сжимая в своей руке ее прохладную ладонь, он вдруг почувствовал, что Ямина, похоже, оробела. Он задумался над тем, чем была вызвана ее неуверенность: то ли тем, что ее рука была в его руке, то ли тем, что она не знала, куда направиться в поисках убежища. Ему хотелось надеяться на то, что это был второй из двух вариантов.

– Пойдем, – сказала она, потянув его за руку. – Я знаю, куда идти.

К его удивлению, она повела его во дворец по сложному маршруту – через какие-то внутренние дворы и лабиринт коридоров. В конце концов она остановилась перед дверью, ведущей непонятно куда. Засунув руку в карман своей юбки, она достала ключ и поднесла его близко к носу Джона Гранта – так близко, что ему пришлось скосить глаза, чтобы его рассмотреть.

– Ключ от царства, – с таинственным видом произнесла девушка и улыбнулась.

Она отперла дверь и завела его вовнутрь. Затем они пошли куда-то вниз по деревянным ступенькам. В подвале было темно, но тоненькие полоски света все же проникали в это помещение без окон через щели между широкими досками, служившими потолком для подвала и полом для помещения, расположенного выше его.

– Где это мы? – спросил он.

– Здесь мы в безопасности, – ответила девушка. – Это мое царство.

– Нет, серьезно, скажи, где мы?

– Я жила здесь, когда была ребенком, – пояснила она. – Не в этом подвале, а в покоях, расположенных над ним. Они были домом для меня и моей мамы.

– Изабелла, – сказал он. – Твою мать звали Изабелла?

Она посмотрела на него таким тяжелым взглядом, от какого, казалось, может остаться синяк.

– Кто ты, заклинатель птиц? – спросила она. – И та женщина, кто она? Почему вы стали меня искать? Откуда тебе известно имя моей матери?

– Не знаю, что и ответить, – смущенно произнес Джон Грант.

У него голова шла кругом. Неужели такое может быть? Неужели Ленья права? Неужели эта девушка и в самом деле дочь Бадра? «Может быть» и «не может быть» толкались в его сознании, пытаясь занять в нем побольше места.

По сути они были незнакомыми людьми, но стояли сейчас так близко друг к другу, что ему вдруг захотелось прикоснуться к ней. Более того, он страстно желал крепко прижать ее к себе – так крепко, чтобы ее кости захрустели. Это желание было таким сильным и мучительным, что Джон Грант с трудом подавлял его, чтобы не дать себе наброситься на нее, впиться зубами в ее плоть или причинить ей какой-нибудь другой вред со всей той силой, которую он сейчас ощущал и которую сдерживал в себе так, как плотина сдерживает огромную массу воды.

– Расскажи мне, откуда тебе известно о моей матери, – попросила девушка, и звуки ее голоса немного отвлекли его от бушующих чувств, которыми он был обуреваем.

– Я не… то есть… я никогда не встречался с ней, – сказал он. – Мой отец… э-э… точнее, мужчина, который стал заботиться обо мне после того, как умерла моя мать… или, наверное, правильнее сказать, женщина, которую я считал своей матерью и которая вырастила меня…

Несмотря на напряженность ситуации – а может, как раз в силу нее, – Ямина почувствовала, что внутри у нее зарождается смех и, распирая грудь, рвется наружу. Она закрыла ладонью себе рот, чтобы подавить этот смех.

– Ты сам-то знаешь, кто ты вообще такой? – спросила она.

Джон Грант поник, охваченный унынием и смущением из-за того, что его попытка дать какие-то объяснения оказалась такой неуклюжей. Она заметила его неловкость, и ей очень захотелось подбодрить его.

– А что произошло на площади в тот день, когда ты приехал сюда? – продолжала расспрашивать она. – Что произошло с теми орлами?

Почувствовав явное облегчение от смены темы разговора, он воспрянул духом и стал вспоминать тот момент и охватившие его тогда чувства, когда птицы махали возле него своими крыльями и когда ему на секунду показалось, что они могут поднять его в небо.

– Им нужна была кость, – сказал он и пожал плечами. – Та зловонная кость. А я всего лишь ее случайно поймал.

– А откуда она упала?

– Из лап птицы, я думаю. Один из тех орлов, наверное, нес ее в своих когтях и уронил. Я ее поймал, а затем они оба пытались вырвать ее у меня из руки.

– Все равно это было впечатляющее зрелище, – сказала Ямина. – Знаешь, император воспринял это как послание от самого Бога: символ его дома снова поднимется вверх.

Джон Грант улыбнулся.

– А что подумала при этом ты? – спросил он.

Теперь уже покраснела Ямина. Девушка заметила, что, когда он говорил, она смотрела не столько ему в глаза, сколько на его рот. А еще она заметила, что смотреть ему в глаза ей было почему-то нелегко. Даже в полумраке подвала она смогла разглядеть, что они были карими. Более того, они были усеяны золотистыми пятнышками, которые отражали свет и поблескивали, как маленькие солнышки.

Еще до того, как она увидела, какого они цвета, Ямина мысленно представляла их себе, и не раз. Слушая голос Константина, она чувствовала на себе взгляд этих глаз, как будто они смотрели на нее откуда-то издалека. Держа в своей руке руку Константина, она задавалась мыслью, какие чувства испытывала бы она, если бы на месте принца оказался заклинатель птиц и какой запах его рука оставила бы на ее коже. Этот человек сейчас находился рядом с ней, а Константин – нет, и ей хотелось чувствовать себя виноватой, но она себя таковой не чувствовала.

Здесь, в полумраке, где все было нечетким и не совсем понятным, она чувствовала себя свободной. Они, в конце концов, были чужими друг для друга, и она знала, просто знала, что в данной ситуации не имелось смысла в том, чтобы быть нечестным, даже и чуть-чуть нечестным. Они были незнакомыми друг для друга людьми и одновременно с этим почему-то знакомыми. Ей хотелось быть честной не только перед ним, но и прежде всего перед собой, и Ямина была вынуждена признать, что, когда их глаза встретились на той площади, где возле него зависли в воздухе орлы, она отнюдь не восприняла его как чужака. Она тогда увидела его впервые в жизни, в этом она была уверена, но… но тем не менее ей, к ее удивлению, показалось в тот момент, что она… узнала его.

Неожиданно она почувствовала сильное желание поцеловать его – или же каким-либо иным образом сократить расстояние между ними.

– Я подумала, что уже никогда не забуду, как они выглядели. И как выглядел ты, – ответила она.

Они стояли в пустой комнате, почти не шевелясь, и он невольно задался вопросом о том, сколько же времени прошло с того момента, как она закрыла за ними дверь. Он ощущал потребность рассказать ей очень и очень многое, причем только ей одной. Ему очень сильно хотелось, чтобы она знала, какое большое значение имеет для него то, что они находятся рядом друг с другом – здесь и сейчас – и что это для него самое важное в жизни.

– Меня прислал сюда, к тебе, человек, которого зовут Бадр Хасан, – сказал он. – Тебе известно это имя?

Она уставилась на него. Пылинки медленно летали в воздухе между ними, словно малюсенькие планеты, движущиеся во Вселенной.

– Бадр Хасан – мой отец.

– Он спас мне жизнь, – продолжил Джон Грант. – И далеко не один раз. И он пожелал, чтобы я приехал сюда, в Великий Город, разыскал тебя и позаботился о твоей безопасности и твоем благополучии.

– А почему он не приехал сюда сам?

– Бадр умер, – глухо произнес Джон Грант.

Эти слова и заложенный в них смысл подействовали на него шокирующе. Он вспомнил ту пещеру, запах цветов и то, с какой интонацией Бадр произнес слово «дочь».

– Изабелла тоже мертва, – сказала Ямина.

Ее внезапно охватила грусть, показавшаяся ей темной водой, которая уж слишком глубока для того, чтобы в ней плавать.

Она стала нащупывать в своем кармане кость пальца Амы. Найдя ее, она зажала ее в кулаке. Почувствовав подступивший к горлу ком, похожий на кусок толстого разбитого стекла, она сглотнула и закрыла глаза, чтобы сдержать подступившие к ним горячие слезы, и… и почувствовала на своих губах его губы. Он стал целовать ее лицо и глаза, кожа вокруг которых была соленой на вкус, а она, глубоко вздохнув, обвила его шею руками. Он снова поцеловал ее в губы и, обхватив руками за талию, притянул девушку к себе и с силой прижался к ней своим телом. Зарывшись лицом в роскошные волосы Ямины, он стал целовать ее шею. Она открыла глаза и, посмотрев куда-то поверх его плеча, увидела, что из-за полоски света, проникающего в этот подвал сверху через щель в доске, от них двоих падает на стену тень.

Ей тут же пришла в голову мысль о том, что они – любовники, прячущиеся в темноте. Она услышала в своей голове голос Константина, рассказывающего историю о вероломной императрице, и вспомнила, как в ее ладони покоилась прохладная ладонь ее принца. Она поняла, что все еще любит его, – так же, как и раньше. Она стала отталкивать Джона Гранта и пятиться прочь, едва не теряя равновесие в своем отчаянном стремлении отстраниться от него.

– Что-то не так? – спросил он.

– Прости, – сказала она. – Я хочу… я думаю…

– Что-то не так? – повторил Джон Грант.

Его голос был тихим и встревоженным. Ямина смутилась. Она снова испытывала желание оказаться в его объятиях, но изо всех сил старалась подавить свои чувства.

– Все это неправильно, – покачав головой, произнесла она. – Такого не может быть.

– Не понимаю, – сказал он.

Она замерла, тяжело дыша и чувствуя, как сильно бьется сердце. Его удары были похожи на удары кулаками по двери, которые делает человек, оказавшийся запертым за этой дверью. Пытаясь успокоиться и найти какое-то объяснение своему поведению, она мысленно перенеслась назад во времени, чтобы услышать голос матери.

– Когда я была маленькой, моя мать часто рассказывала мне о душах-близнецах, – сказала она.

Он тяжело выдохнул через нос и покачал головой.

– Что?

– Она узнала об этом от своей няни, которую звали Ама.

Ямина снова засунула руку в карман, нащупала в нем маленькую кость и потеребила ее пальцами так, чтобы почувствовать ее контуры.

– Ама рассказала моей матери, а моя мать рассказала мне, что большинство людей путешествует через вечность в одиночестве, однако у некоторых – очень немногих – счастливчиков имеется близнец. Они не похожи друг на друга, но между ними имеется какая-то… какая-то связь, я думаю. Иногда, в каких-то своих жизнях, такие близнецы встречаются. Они могут оказаться мужем и женой, родителем и ребенком. Порой один из них уже старый, на склоне лет, а второй – еще только родился на белый свет и стоит в начале жизненного пути.

Джон Грант не сводил с нее пристального взгляда. Он никогда не слышал ничего подобного, но неудержимое влечение к ней заставляло его ждать и слушать то, что она говорила.

– И это означает… – произнес он в ожидании продолжения.

Ямина вздохнула и опустила глаза, уставившись в пол.

– Я не знаю, что это означает, – сказала она. – Я всего лишь чувствую… И я знаю, что ты оказался сейчас здесь, в этом городе, рядом со мной, отнюдь не случайно.

Джон Грант поднял руки вверх с таким видом, как будто сдается и признает свое поражение.

– Я не понимаю, – медленно проговорил он, чеканя каждое слово.

– Я тоже.

Подняв глаза, Ямина встретилась с ним взглядом, а затем, глубоко вздохнув, продолжила:

– А еще я помолвлена. Мне предстоит выйти замуж.

– Замуж? – спросил он. – Расскажи мне об этом.

– Да, замуж, – кивнула она. – Через три дня.

Внезапно почувствовав настойчивое желание оказаться при ярком дневном свете и в том мире, который находился выше их, Ямина пошла очень быстрым шагом – почти бегом – к деревянным ступенькам, но не успела она преодолеть и половины расстояния до них, как Джон Грант поймал ее за руку и заставил повернуться к нему.

– Как ты можешь выйти замуж через три дня? – спросил он. – Ведь ты находилась в тюрьме, когда мы тебя нашли, и сидела взаперти, как какой-нибудь преступник. С невестами так не поступают.

– Тут слишком много нужно объяснять, – сказала она.

Она попыталась высвободиться, вырвать свою руку из его руки, но хватка юноши оказалась неожиданно крепкой.

– Я пообещал твоему отцу, что позабочусь о тебе, – напомнил он.

Ямина подняла руку и, полуобернувшись, показала большим пальцем на то место, где они только что стояли.

– Думаю, что он под заботой понимал нечто совсем иное, – сердито произнесла она. – Как мне кажется, ты заботился скорее о самом себе.

Гнев, внезапно охвативший ее, удивил Ямину не меньше, чем Джона Гранта. Он отпустил ее руку и отвернулся. Тут же пожалев о своих словах, она потянулась к нему и ласково положила ладонь на его плечо.

Когда юноша повернулся к ней и они оказались лицом к лицу, Ямина сказала:

– Выслушай меня, пожалуйста. Я запуталась так же, как и ты. Но я действительно часто думала о тебе с того момента, как увидела тебя на площади.

Он пристально смотрел ей прямо в глаза, и она заставила себя выдержать его взгляд.

– Ты напомнил мне о том, что я когда-то давно слышала от моей матери, – продолжала Ямина. – Она рассказывала мне, как впервые увидела моего отца – Бадра Хасана.

Джон Грант, ничего не говоря, приподнял подбородок.

– Она говорила, что он был самым красивым из всех мужчин, которых она когда-либо видела.

Джон Грант молчал, не сводя с нее своих карих глаз, и она вновь почувствовала, как кровь прихлынула к ее лицу.

– Ты красивый, заклинатель птиц, – сказала она. – Ты, возможно, даже самый-самый красивый, но я уже пообещала себя другому мужчине.

– Ну и где же он? – спросил Джон Грант. – Как получилось, что ты оказалась в тюрьме, в этой жуткой камере, если вы собирались пожениться? Где он, твой жених?

– Я полагаю, что он там, где находится всегда, – просто ответила она. – В своей постели.

Джон Грант посмотрел на нее с искренним недоумением, слегка втянув голову в плечи, и это движение напомнило ей движение черепахи, втягивающей голову в свой панцирь. От нелепости подобного сравнения она невольно рассмеялась.

– В своей постели? – переспросил Джон Грант.

– И я думаю, что ты можешь быть как раз тем человеком, который нужен мне, чтобы заставить его подняться.

Джон Грант чуть наклонил голову и теперь был похож не на черепаху, а на обиженного щенка. Ее сердце наполнилось желанием обнять его, но она удержалась.

– Если ты сможешь быть терпеливым, я попытаюсь объяснить, – сказала Ямина.

– Я слушаю.

55

Джон Грант лежал на спине в караульном помещении возле калитки в крепостной стене неподалеку от Калигарийских ворот. Прошло несколько часов с того момента, как он расстался с Яминой – по ее настоянию – и вернулся к выполнению своих обязанностей. То, что она ему поведала, показалось ему неправдоподобным, и если бы он услышал это от кого-нибудь другого, то решил бы, что это всего лишь выдумка. Хотя он был едва знаком с ней и его чувства все еще бурлили по причине ее кратковременной податливости перед его напором и желанием и последовавшим за ней быстрым отказом, Джон Грант испытывал необъяснимую потребность в том, чтобы верить этой девушке.

Сейчас, когда он лежал на своем тюфяке, набитом соломой, его мысли лихорадочно метались, заставляя его вновь и вновь возвращаться к ее истории. Желая как-то отвлечься от размышлений о трудном положении, в котором оказалась Ямина, он развел руки в стороны и прижал ладони к земляному полу. Затем, растопырив пальцы, юноша тихонько выдохнул и сконцентрировался на своем восприятии полета планеты в вакууме.

Ему показалось, что его желудок подпрыгнул внутри тела – так, как будто тело вдруг сорвалось с края скалы и полетело в пропасть. У него слегка закружилась голова, и он с волнением ощутил скорость несущейся в космосе планеты. Он привык к тому, что ощущение движения планеты во Вселенной всегда вытесняло все другие ощущения, завладевая им целиком и полностью. Но сегодня грохот и скрежет вращения Земли вокруг своей оси подавлял в нем все остальные ощущения с особой силой. Он осязал этот грохот и скрежет кончиками пальцев намного ощутимее, чем когда-либо раньше. Затем вдруг – с мощью, которая заставила его широко раскрыть глаза и сжать челюсти так сильно, что его зубы едва не вдавились в кости черепа – он почувствовал «толчок» в спину, похожий на удар лошадиного копыта.

В ушах Джона Гранта зазвенело. Он лежал тихо и неподвижно, боясь даже пошевелиться. За этим сильным «толчком» последовали другие, один слабее другого, пока наконец они не прекратились и единственным оставшимся ощущением была знакомая равномерная вибрация, чем-то похожая на подрагивание мышц от напряжения или от страха.

Джон Грант поднял голову и окинул помещение взглядом. Он не удивился бы, если бы увидел тут все в беспорядке – как результат землетрясения, – но все остальные, кто находился рядом с ним, спокойно спали. Он посмотрел на стол и обнаружил, что чашки и стаканы все еще стоят на своих местах и ничто из них не пролилось. Встав, он подошел к двери, оставленной открытой, чтобы внутрь попадал свежий воздух, и выглянул наружу. Несколько человек, судя по их внешнему виду воины, пересекали двор ярдах в ста от двери. Они тихонько разговаривали, и в их разговоре не было никакого волнения или беспокойства.

Растерявшись, но тем не менее оставаясь уверенным в том, что его ощущения были реальными и что это действительно произошло, пусть даже только он один и заметил происходящее, Джон Грант вернулся в караульное помещение и снова лег, надеясь все-таки уснуть.

Очень-очень далеко – за полмира от Великого Города, от Джона Гранта и Орлеанской девы, от девушки и искалеченного юноши – перестал существовать не известный ни одному воину Христову остров, от которого теперь не осталось ничего, кроме бездонного кратера, скрывшегося глубоко под волнами.

Самый сильный за десять тысяч лет взрыв превратил Куваэ – тихоокеанский остров, на котором жили несколько сотен людей, – в кучу развалин и обломков, взлетевших в небо и образовавших огромное пылевое облако, похожее на тень самой смерти.

Отныне деревья в лесах станут увядать, лишенные тепла солнечных лучей; посевы на полях будут повреждаться падающими с неба обломками; бури, селевые потоки и вьюги станут сметать с лица земли целые города и опустошать саму землю. Везде и всюду на сердца людей ляжет безграничная тень.

56

Пребывая в одиночестве в своей спальне, принц Константин чувствовал себя больным. Он проснулся еще до рассвета с ощущением, похожим на головокружение. Нечто подобное принц испытывал и раньше, но только это было давно, в первое время после того, как он повредил себе позвоночник. Он не мог даже представить себе, что могло стать причиной его физического недомогания, а потому решил, что легкое головокружение и подкатывающаяся к горлу тошнота вызваны беспокойством по поводу отсутствия Ямины.

Он провел оставшиеся часы этой бессонной ночи в мучительных размышлениях, пытаясь найти ответы на терзавшие его вопросы и обдумывая возможные последствия. Куда она исчезла? И почему? Он снова и снова вспоминал все то, о чем она рассказала ему, – о сожительнице императора и словах, которые та сказала. Нужно было, конечно же, принимать во внимание и запланированную свадьбу. Несмотря на все ее страстные заявления, все ее слезы и откровенные разговоры о том, как сильно она его любит и как сильно она хочет быть его женой, не увидела ли Ямина в конце концов, каковы реалии жизни? Правильно ли она оценила свое будущее, в котором ее ждет жизнь, поневоле посвященная мужчине, неспособному стоять, ходить, заниматься любовью и уж тем более зачать с ней детей, которых она вполне заслуживала? Отсутствовала ли она сейчас, за пару-тройку дней до церемонии бракосочетания, лишь потому, что видеть его и слышать его голос стало для нее попросту невыносимо?

В голове Константина роились и многие другие мысли, порожденные постоянно усиливающимся напряжением от долгого ожидания. Сквозь мучительное чувство страха, вызванного осадой, и переживания за Ямину пробивалось иное чувство, которое было сродни предвкушению чего-то значительного и напоминало едва ли не радостное волнение. В сложившихся обстоятельствах этому не было никакого объяснения. Но такое чувство у него явно имелось. Где-то в глубинах его рассудка, в промежутке между сознательным и подсознательным, мелькало понимание того, что события развивались так, как им и следует развиваться, и… и что вскоре должно произойти что-то значительное.

Вот так он лежал, предаваясь напряженным размышлениям. Его лоб был влажным от холодного пота, а в глазах щипало от сухости и зуда. И тут вдруг он заметил в своем теле какую-то перемену, правда пока на уровне ощущения, которого он не испытывал уже много лет. Как только Константин обратил на это ощущение свое внимание, оно, растолкав в сознании принца заслонявшие его переживания и мрачные мысли, вышло вперед и громко заявило о себе. Его появление вытеснило все остальное, и мысли Константина сконцентрировались исключительно на этом ощущении.

Ему вспомнилось, как, будучи маленьким мальчиком, он частенько, проснувшись утром, обнаруживал, что одна из его рук сильно затекла и стала как бы мертвой. Она лежала поперек его лица или груди, и ему приходилось, если подобное случалось, убирать ее в сторону другой рукой. Он начинал ворочаться в постели – иногда с большим трудом из-за «безжизненности» этой его конечности, – пока к той не возвращалась способность шевелиться и что-то чувствовать. При этом способность к движению возвращалась к руке довольно медленно, по мере того, как теплая кровь устремлялась бульшим потоком к кончикам пальцев и жизненные функции руки восстанавливались. Иногда «возвращение к жизни» было близко к агонии – или, по крайней мере, к странной смеси боли и удовольствия…

Затем мысли Константина на некоторое время как бы сами по себе переключились на воспоминания о матери. Она ушла из его жизни слишком давно, чтобы он мог вспомнить ее лицо. Однако он помнил гладкие, прохладные ладони и ласковые слова, а также цветочный запах ее волос и кожи, который он вдыхал, когда она наклонялась над ним и целовала его.

Никто о ней даже и не упоминал, причем уже давным-давно. Она была для его отца не женой, а любовницей. Ее статус в обществе, предполагал Константин, исключал возможность заключения официального брачного союза. Ценность имел только ее мальчик, ее сын. Она поначалу ухаживала за ним – возможно, в качестве няньки, – пока он не достиг возраста, в котором ему уже было пора начинать получать образование, и тогда течения придворной жизни унесли его прочь от нее. Или ее от него.

Он лег на спину и попытался вспомнить, как звучал ее голос. Она услышала, как он испуганно вскрикнул, когда впервые обнаружил, что его рука стала «мертвой», и, подойдя к нему, решила возникшую проблему в такой форме, которая была для него понятной и запомнилась ему на всю оставшуюся жизнь. Она стала гладить и успокаивать его и, взяв затекшую руку в свои ладони, ласково сказала:

– Твоя рука уснула. Давай подождем и посмотрим, что сейчас произойдет.

Сев на кровать рядом с ним – как она садилась потом еще много раз, – мать начала нежно массировать кожу и мышцы, заставляя жизнь вернуться в них…

Он лежал на спине и старался сосредоточить все свое внимание на ощущениях в нижней части его правой ноги. Там, где раньше на протяжении всех лет, прошедших с того момента, как он поймал Ямину, он не чувствовал вообще ничего, теперь возникло такое ощущение, как будто целая тысяча иголок покалывает его кожу. Ему снова вспомнились слова матери, и он подумал, что, если бы эта его конечность спала, он бы ее не чувствовал. Покалывание иголок означало, что она не спит. Такое ощущение могло возникнуть только в ноге, которая бодрствует.

57

Прошло уже несколько часов после того, как Джон Грант почувствовал «толчок» в спину (да не один раз, а больше десяти), но он тем не менее все еще никак не мог прийти в себя и начать воспринимать окружающий мир так, как раньше. До рассвета оставалось уже менее часа. Ему надлежало снова приступить к исполнению своих обязанностей, то есть патрулированию стен и наблюдению за поверхностью воды в сосудах, и он с ужасом подумал, что ему опять придется переключать свой рассудок на эту работу.

Во-первых, он чувствовал, что его тело – все его тело – окоченело и онемело. В его голове раздавался легкий гул, чем-то похожий на затихающую вибрацию стакана, по которому ударили ложкой. Ему казалось, что он завернут в невидимое одеяло, которое не позволяет ему правильно воспринимать то, что происходит вокруг. Он даже ущипнул себя за нос, попытался напрячь слух и внимательно огляделся по сторонам, но ему отнюдь не стало легче от предпринятых им действий.

А еще ему не давали всецело переключить свое внимание на окружающие его сейчас реалии мысли о Ямине. Он попытался сосредоточиться и представить себе последствия халатного отношения к своим обязанностям и несвоевременного реагирования на атаку турок, но ее миловидное личико неизменно появлялось перед его мысленным взором, словно лицо какого-то джинна.

Эти назойливые наваждения закончились лишь с первыми лучами солнца. С внешней стены донеслись крики людей, поднимающих тревогу. Он схватил меч и выскочил из караульного помещения. За ним последовали другие воины. Они побежали все вместе по ступенькам на верхнюю часть стены.

На мгновение ему показалось, что у него началась галлюцинация, которая являлась результатом какого-то сбоя в работе мозга и еще одним симптомом той странной психической болезни, жертвой которой, похоже, он стал. Затем снова послышались крики людей – все они показывали куда-то пальцем и с вопросительным видом смотрели то друг на друга, то на объект, вызвавший у них тревогу и, по-видимому, отнюдь не являющийся галлюцинацией.

Как раз перед внешним краем рва, нависая над крепостной стеной, на которой стоял Джон Грант, возвышалась массивная квадратная башня. Похоже, она была сооружена в виде огромного деревянного каркаса, который затем покрыли шкурами животных и обшили досками. От ее верха до самого низа виднелись амбразуры для стрельбы из лука, через которые можно было заметить двигающихся внутри башни воинов. Самое же худшее заключалось в том, что через верхние амбразуры этой башни турки теперь могли наблюдать за всем, что происходит на крепостной стене и в городе за ней.

– О Господи! – тяжело вздохнув, пробормотал Джон Грант.

В следующее мгновение он услышал голос Джустиниани. Джон Грант повернулся и посмотрел на генуэзца, присутствие которого всегда вызывало у него прилив энергии и уверенность в себе. Они сражались вот уже несколько недель, решительно отбивая все атаки турок, но генуэзец, похоже, ничуть не устал и все еще был полон бодрости, как и в день своего прибытия на корабле в Константинополь. Каждый раз, когда какая-нибудь секция стены обваливалась в результате турецкого обстрела, Джустиниани тут же появлялся в этом месте, собирал трудоспособных людей и поторапливал их, чтобы бреши в стене как можно быстрее были заполнены обломками и землей (разумеется, вперемешку с их слезами и потом).

– Эти турки не уступят в коварстве самому сатане! – крикнул он.

Оправившись от замешательства, в которое он впал при первом взгляде на это чудовищное сооружение, Джон Грант начал рассматривать башню, выискивая ее слабые места. Он с большим удивлением заметил, что у этой башни есть своего рода хвост в виде траншеи, идущей от ее основания аж до турецких позиций, находящихся на расстоянии в несколько сотен метров от нее. Эта траншея была прикрыта бревнами и плотными шкурами животных, благодаря чему по ней можно было пригонять в башню людей и приносить строительные материалы без особых опасений за их безопасность.

Разглядывая башню, Джон Грант понял, в чем заключается ее главное предназначение. Из отверстий в ее основании турки бросали в ров какие-то обломки, камни, песок и все такое прочее, заполняя ими ров с ужасающей скоростью. Если защитники города ничего не предпримут, причем в самое ближайшее время, то копошащиеся в башне турки засыплют такой широкий участок рва, что по нему запросто сможет пройти целое войско.

– Они, должно быть, соорудили эту башню ночью, – сказал Джустиниани. Десятки людей собрались вокруг генуэзца и стали внимательно слушать его рассуждения по поводу этой новой угрозы. – А затем они переместили ее на колесах через никем не занятую зону к самому краю рва.

Не успел он сказать что-нибудь еще, как раздалась целая серия следующих один за другим громких выстрелов, а затем донеслись звуки ударов каменных ядер об укрепления города. Турки сосредоточили обстрел на одной из секций стены возле ворот Святого Романа. Окинув внимательным взглядом вражеские позиции, Джон Грант увидел стоящие рядом несколько бомбард – вероятно, самых тяжелых и самых длинных из всех артиллерийских орудий, имеющихся сейчас у турок. Пока он их разглядывал, со стороны османских позиций донеслись громкие крики, потом зазвучали трубы, загремели барабаны и деревянные гонги: еще одна брешь – самая широкая из всех, которые до сего момента удавалось проделать турецкой артиллерии, – появилась в стене, а над ней взметнулось огромное облако пыли. После небольшой паузы раздались еще более громкие крики: турки вопили в предвкушении своего триумфа, – и пару минут спустя волна турецких воинов покатилась вниз по склону, направляясь к пробитой бреши.

– За мной! – крикнул Джустиниани. – Следуйте за мной!

Пока эта волна приближалась, защитники города, гораздо менее многочисленные, но не менее воинственные, побежали к воротам. Те из защитников, у кого имелась лошадь, вскочили в седло и поскакали к воротам, опережая пехотинцев.

Джон Грант одним из первых прибыл к бреши вслед за Джустиниани. Вместе с императором, который лично явился к воротам Святого Романа, они взобрались на кучу каменных обломков и увидели нечто ужасное. Османы, похоже, не ограничились тем, что соорудили за прошедшую ночь эту башню. Под покровом темноты они сделали еще кое-какие приготовления: довольно широкий участок рва был уже почти доверху засыпан камнями и землей.

Хотя в стене сейчас была пробита самая большая из всех брешей, она была очень быстро заполнена, но не землей и бочками, а защитниками города. Они встали плечо к плечу и приготовились встретить турок, первые из которых вскоре добежали до них, угрожающе держа свои кривые сабли над головой. Джон Грант покосился на людей, стоящих рядом с ним. Он узнал среди них Минотто из Венеции, доспехи которого были покрыты вмятинами от ударов кривой саблей и топором, и трех братьев Боккиарди – Антонио, Паоло и Троило, которые прибыли в Константинополь из Генуи за свой счет и со своим оружием.

Затем Джон Грант посмотрел на Джустиниани, находившегося, как всегда, в первых рядах и приподнимающегося на цыпочках, словно он готовился броситься вперед; на дона Франсиско де Толедо – капитана-авантюриста из Кастилии, который имел богатый воинский опыт. На мгновение он ощутил прилив гордости и подумал, что может сейчас заплакать, – но не от страха, а от любви. Юноше вдруг подумалось, что если ему суждено сегодня умереть, то пусть он умрет здесь, рядом с этими людьми, его боевыми товарищами. Ведь они становились храбрецами благодаря любви к ним со стороны соотечественников и верили в то, что погибнут не зря, даже если их ждет сокрушительное поражение. Они были готовы отдать все свои силы и бороться до последнего дыхания, и не сомневались в том, что даже их безжизненные тела, рухнувшие наземь, станут последней преградой, отделяющей врага от тех, кого они защищают.

Впереди нападающих бежал тяжеловооруженный воин-янычар. Его металлический нагрудник поблескивал, а вдоль края клинка плясали вспышки солнечного света. Джустиниани встретился с ним взглядом и прыгнул вперед, но валун, на который он приземлился, оказался неустойчивым, и генуэзец потерял равновесие в тот момент, когда янычар уже оказался возле него и замахнулся на него саблей. Джон Грант резко поднял свой меч и рванулся вперед, к Джустиниани, надеясь успеть парировать удар янычара и спасти генуэзца. Однако как бы быстро ни двигался шотландец, его заметно опередил Паоло Боккиарди, который, словно проворный, бросившийся за добычей кот, взмахнул своим прямым мечом подобно тому, как машет топором дровосек, и перерубил обе ноги янычара выше колен.

Сразу же за этим первым кровопролитием тулпы нападающих и защитников города схлестнулись друг с другом, лихорадочно орудуя мечами и копьями. Джон Грант рубил мечом и чувствовал, как под его клинком рассекается плоть и раскалываются кости. Краем глаза он заметил турецкого воина ростом более шести с половиной футов, который был облачен в очень красивые одежды и явно выделялся ростом и внешностью среди своих товарищей. Свободные края его разноцветного одеяния развевались позади него на ветру. И тут вдруг перед этим верзилой появился, преградив ему путь, другой гигант, но из числа защитников города, и когда они оба остановились и затем стали ходить по кругу, оценивающе присматриваясь друг к другу и тем самым готовясь к поединку, воины обеих противоборствующих сторон, которые находились рядом, тоже остановились и стали таращиться на них, завороженные начинающимся действом – противостоянием двух гигантов.

Те одновременно с огромной силой нанесли удар своим оружием. Меч защитника города и кривая сабля турка столкнулись друг с другом, словно две молнии во время грозы. Сталь зазвенела, и оба воина рявкнули что-то друг другу в лицо. Последовали другие, удачно парируемые удары, пока наконец турок, края одежды которого трепыхались на ветру, словно струйки дыма, не присел и не попытался нанести удар по коленям соперника. Защитник города моментально подпрыгнул, высоко подняв при этом колени, и кривая сабля, пройдя ниже его ступней, не причинила ему никакого вреда. Приземлившись, христианин воспользовался тем, что его противник ненадолго потерял равновесие в результате своего промаха, и занес над турком свой меч, а потом с яростным криком рубанул вниз. Острый клинок угодил между плечом и шеей турка. Удар был нанесен с такой силой, что меч разрубил тело турецкого воина аж до правого бедра, и оно развалилось на две части.

Джон Грант уже хотел было радостно заорать, но в тот момент, когда разрубленное тело убитого турка шлепнулось в пыль, турецкие воины вдруг дружно рванулись вперед и зарубили победителя только что состоявшегося поединка. Его товарищи, разъярившись из-за такой вопиющей несправедливости, набросились на них, надеясь хотя бы отбить тело героя. Однако когда они, в том числе и Джон Грант, стали теснить своих врагов, раздался оглушительный грохот, который заставил их остановиться.

Все они – и нападающие, и защитники города – повернулись и увидели, что османская башня «украсилась» красными и оранжевыми вспышками. Снова послышался грохот: целый град из наполненных черным порохом бочонков с зажженными фитилями был выпущен с крепостной стены с помощью катапульт в основание турецкой башни. Башня эта затряслась и задрожала, словно гигантское дерево, терзаемое бурей, а затем с громким ревом обрушилась, подняв огромное облако дыма и пыли.

Вот теперь-то Джон Грант радостно заорал, и его голос соединился с восторженными криками других защитников Великого Города. А на вершине крепостной стены, ликуя и вопя от радости, танцевали те, кто послал в сторону турецкой башни смертоносный град, разрушивший сооружение противника до основания.

Вдохновленные этим успехом, Джон Грант и его товарищи снова бросились в бой и стали теснить своих врагов. К ним вернулись их энтузиазм и сила – так, как снова вспыхивает уже начавшее угасать пламя при порыве ветра. Воины противоборствующих сторон, поскальзываясь на земле, обильно смоченной кровью, и спотыкаясь о трупы, были охвачены безумной жаждой убийства и насилия, которая, словно колдовские чары, всецело завладела сознанием воинов, вытеснив все остальное. Общим усилием, похожим на один большой выдох, защитники города удвоили натиск, рубя и пронзая мечами турок, и те начали давать слабину.

Там, где раньше раздавались воинственные кличи и ликующие вопли разгоряченных людей, подбадривающих друг друга и призывающих напирать на врага, совершая великие подвиги, теперь были слышны лишь стоны и вздохи уже не верящих в свою победу воинов.

В конце концов атака турок захлебнулась, и они, словно стая птиц, изменившая направление своего полета, вдруг резко повернулись и бросились наутек. Складывалось такое впечатление, как будто всем турецким воинам одновременно пришла в голову одна и та же мысль, и они как по команде отступили к своему лагерю. Защитники города, будучи уже слишком уставшими для того, чтобы преследовать убегающих турок, стали в изнеможении опускаться на колени. Они не падали без сил на землю лишь потому, что обеими руками держались за рукояти своих мечей, которые воткнули острием в залитую кровью землю.

58

Чувствуя себя изможденным – каждый его мускул, можно сказать, стонал от возмущения – и жаждая добраться до мягкого тюфяка, на котором можно было бы развалиться и на время забыть об окружающем мире, Джон Грант отправился обратно к Калигарийским воротам, но узнал там, что турки опять роют какой-то туннель.

«Неужели сегодняшний день никогда не закончится?» – подумал юноша, но ничего не сказал.

Об этом туннеле ему сообщил через посыльного один из помощников Минотто, и, немного задержавшись только для того, чтобы плеснуть себе в лицо холодной водой из ведра, предназначенного для наблюдения за возможной вибрацией, Джон Грант побежал вслед за посыльным.

Солнце, как он знал, к этому моменту уже прошло точку зенита и клонилось к западу, все дальше и дальше от Мраморного моря. Однако небо над Джоном Грантом было покрыто мрачными серыми тучами, и он выругался по поводу столь гнусной погоды, прежде чем заметил уже ставшую привычной картину: люди рыли шахту в земле. Правда, на этот раз они работали очень близко к внешней стене.

– Это, похоже, опасный туннель, – со значением произнес помощник Минотто, тот самый, который прислал гонца.

– Они все опасные, – сказал Джон Грант. – Чем этот отличается от остальных?

– Поверхность воды дрожит во всех сосудах, которые размещены на расстоянии шестидесяти шагов вдоль стены.

– Вдоль нее?

Воин кивнул и посмотрел вниз, на землю, как будто рассчитывал заметить, как начнет дрожать сама земля.

Джон Грант задумался над тем, что он только что услышал. Во все предыдущие разы турки копали туннели прямо под стенами и перпендикулярно к ним, надеясь, по-видимому, докопать до того места, где оборонительные сооружения будут уже далеко позади, и выбраться там на поверхность, чтобы беспрепятственно ворваться в город и застать его жителей врасплох. Если помощник Минотто не ошибся в своей оценке этой очередной попытки подкопа, то, значит, внимание турок теперь переключилось на саму стену.

– Если они сделали подкоп под всей стеной, то стоит им заложить под нее достаточное количество черного пороха – и она рухнет на таком большом участке, какой нам уже не защитить, – сказал Джон Грант.

Помощник Минотто кивнул и от волнения стал покусывать нижнюю губу.

Джон Грант поднял с земли лопату, лежавшую возле края шахты, и уже собирался спуститься в нее, чтобы присоединиться к копателям, как вдруг услышал голос Джустиниани.

– Ты сегодня сделал уже достаточно много, – сказал тот.

Джон Грант повернулся к генуэзцу, лицо которого было не жизнерадостным, как обычно, а мрачным, а на лбу четко прорезались глубокие морщины.

– Ты сражался решительно и умело, – добавил Джустиниани. – Пусть эту работу сделают другие, а ты пойди отдохни. Ты нуждаешься в отдыхе.

Джон Грант отрицательно покачал головой.

– Я должен быть здесь, – твердо произнес он. – Я не смог бы найти себе место, а тем более отдыхать, зная, что они сейчас роют туннель.

Джустиниани улыбнулся, но морщины на его лбу не исчезли.

– Если ты останешься здесь, то и я буду работать с вами.

С этими словами генуэзец взял железную киркомотыгу и первым стал спускаться вниз по лестнице.

В тот момент, когда Джон Грант спустился вслед за ним на дно шахты, копатели внезапно приостановили свою работу и подняли ладони вверх, тем самым призывая к молчанию. Были слышны слабые, но характерные звуки ударов стали о камень. Похоже, прямо под дном шахты вовсю трудились вражеские саперы.

– Нам нужно приготовить греческий огонь, – сказал Джустиниани.

Джон Грант отрицательно покачал головой.

– Лучше этого не делать, – возразил он. – Если под стеной сделан подкоп и в него заложен порох, то риск будет очень большим. Даже если пороха еще нет, пламя спалит все их подпорки. Если же они уже принесли туда порох, то наше пламя сделает за турок всю их работу. Так что в обоих случаях остается только одно – просто вступить с ними в рукопашную схватку там, внизу.

Джустиниани вздохнул и кивнул, согласившись с доводами Джона Гранта, а затем – шепотом и жестами велел передать наверх, что срочно нужен небольшой отряд вооруженных людей. Несколько минут спустя такой отряд был собран. Авангард его расположился в ожидании на лестницах, остальные – у края шахты. Когда все было готово, Джон Грант подал соответствующий сигнал, и копатели стали энергично долбать мотыгами по каменистой породе, все еще отделяющей их от врага. Наконец их мотыги пробили в этой породе отверстие. При тусклом свете ламп они увидели довольно много людей. Джон Грант, холодея от страха, осознал, что турки услышали, что сверху копают, и собрали воинов, чтобы в случае чего дать отпор.

– За мной! – крикнул шотландец и прыгнул в отверстие.

За ним тут же последовали Джустиниани и полдюжины легковооруженных мужчин. Мечи в тесном пространстве туннелей были абсолютно бесполезными, а потому защитники города бросились на врага с ножами, молотками и деревянными дубинками, утыканными железными гвоздями. Места для маневра в туннеле, конечно же, не имелось, и можно было только атаковать противника в лоб. Джон Грант, продвигаясь вперед, уложил одного турецкого воина, затем второго… Он чувствовал, как сзади напирают его товарищи. И тут вдруг, к своему большому удивлению, он обнаружил, что туннель перед ним вливается в подземное помещение шириной в три человеческих роста. Продолжая сражаться, он заметил деревянные подпорки, поддерживающие потолок, между которыми торчали похожие на изъеденные зубы куски каменной кладки – часть фундамента стены. Хуже того, между подпорками лежали на полу груды мешков, набитых, конечно же, черным порохом и подготовленных к тому, чтобы их подожгли.

Непонятно, по какой причине – то ли в силу усталости после боя возле ворот Святого Романа, то ли из-за прошедшей бессонной ночи, – но органы чувств Джона Гранта в конце концов подвели его, и он, вступив в схватку с находившимся прямо перед ним турецким воином, не заметил, что еще один противник нападает на него сбоку.

Керамбит выпал из руки, когда ему нанесли сокрушительный удар чуть выше шеи. Шотландец рухнул наземь и, уже лежа на спине, почувствовал, как чьи-то руки вцепились в его одежду и волосы и потащили его в сторону от места схватки, в глубину тускло освещенного туннеля, где его уже не смогут отбить товарищи.

Голова закружилась, перед глазами все поплыло, но в последние мгновения перед тем, как его сознание погрузилось в темноту, Джон Грант увидел перед собой лицо Ангуса Армстронга – меткого лучника, убившего его мать и его друга Бадра.

– Ну что же, парень – или мне следовало бы сказать «демон», ибо именно так местные ребята стали тебя называть, – сэр Роберт хотел бы перемолвиться с тобой словечком, если ты не возражаешь, – сказал Армстронг.

59

Михаил Дука опустил глаза и взглянул на свои руки. Он расположился в кресле возле окна в спальне принца Константина, но смотреть через окно на город ему не хотелось. Он и так уже сегодня достаточно насмотрелся на него. Зайдя некоторое время назад в эту комнату, он, к своей радости, увидел, что шторы задернуты и что в комнате темно, если не считать тонкой полоски света, отражающейся от диска из полированной бронзы, который находился возле кровати принца.

Дука только что переоделся в чистые одежды, но его волосы все еще были влажными, а кожа ладоней слегка сморщилась от долгого пребывания в воде. До своего прихода сюда, в покои Константина, он находился возле ипподрома, неподалеку от собора Святой Софии, и сидел там в тщательно подобранном месте, позволяющем хорошо видеть маршрут, по которому должна была пройти процессия.

Император Константин уже устал от нытья и жалоб горожан, их беспрестанных обращений то к одной, то к другой иконе и бесконечного звона целой тысячи колоколов. Во всем этом чувствовались пораженческие настроения и отсутствие надежды на перемены к лучшему. Он, император, родился в городе и в империи, пронизанных слухами так, как мясо пронизано прожилками жира. Он понимал бездонную глубину их веры и потребность в утешительных заверениях со стороны различных оракулов.

Более того, император с пониманием и терпимостью относился к их безвольному фатализму.

Но всему есть предел, и он в конце концов сказал своим советникам (в том числе и Дуке), что необходимо сделать для того, дабы взбодрить горожан, пока они полностью не растворились в своем пессимизме и не превратились в пыль под их собственными ступнями.

Император заявил, что пришло время снова обратиться к самой Деве Марии. Константинополь ведь держала в своих ладонях, сложенных в виде чаши, именно Дева Мария, и люди должны увидеть, что она все еще с ними. Поэтому он распорядился, чтобы по улицам города у всех на виду пронесли самую ценную икону города, а именно икону Девы Марии, которую называли «Одигитрией» (что означает «Путеводительница»).

Дука был очень толстым, и прошагать несколько миль по улицам города вместе с толпой взывающих к небесам верующих ему было не под силу. Времена, когда он запросто мог преодолеть такой путь, давным-давно прошли, и поэтому он решил воздержаться от участия в процессии и просто расположился там, где можно было без помех поглазеть на нее со стороны. Он уже присел под крышей одного из древних строений ипподрома, когда до него донеслись характерные звуки приближающегося шествия.

Утро поначалу было погожим – немного пасмурным, но довольно теплым и без сильного ветра. Дука сидел в своих роскошных одеждах на широкой каменной ступеньке, думая о том, что с этого места должен открываться неплохой вид на процессию. К слову, он был здесь не один: вокруг него собрались сотни горожан, и, услышав, что по направлению к ним уже несут икону Девы Марии, они стали, как водится, причитать и, запрокидывая голову, обращаться с молитвами к небесам. Наконец показалась процессия, во главе которой шел священник, облаченный в роскошное церковное одеяние. В руках у него был золотой крест, украшенный множеством драгоценных камней. Позади него шли другие священники и монахи, а за ними – мужчины, женщины и дети. Все они либо пели церковные гимны, либо молились, либо делали и то, и другое.

Одигитрия представляла собой удивительное зрелище – изображение в натуральную величину, написанное, как считалось, самим святым Лукой. Эту икону несли на деревянной подставке двенадцать монахов, и при их приближении могло показаться, что они и вправду несут саму Деву Марию.

Все, казалось, происходило, как и положено: верующие покачивались из стороны в сторону в такт друг с другом и в такт движению кадил, из которых поднимались облачка ладана, а голоса множества людей синхронно то усиливались, то ослабевали. Не было никакого сомнения, что сам Бог услышит эти песнопения и молитвы и посмотрит сверху вниз на своих детей любящими глазами. И вдруг раздался оглушительный удар грома, от которого у Дуки щелкнули зубы и встали дыбом волосы. Это было настолько неожиданно и произвело такое умопомрачительное впечатление, как если бы нарисованная Дева Мария вдруг высунула язык и, оттянув верхний край своей одежды, показала голую грудь.

Женщины и дети закричали от ужаса. Монахи, несущие на своих плечах Одигитрию, все как один вздрогнули и пригнулись, в результате чего икона, пошатнувшись, соскочила с подставки и упала на землю у их ног.

Женщины стали уже не просто кричать, а отчаянно вопить. Мужчины – тоже. Что могло быть более наглядным свидетельством того, что Дева Мария не желает находиться здесь? Дука, широко раскрыв рот и глаза, поднялся со ступени. С трудом сдерживая волнение, он наблюдал, как монахи опустили подставку на землю и обступили икону, упавшую прямо в грязь. Однако не успели они приподнять ее – не говоря уже о том, чтобы снова поставить икону в вертикальное положение, – как небо содрогнулось от второго удара грома и на город обрушились градины размером с горошину вперемежку с целыми потоками холодного проливного дождя. Уже через пару минут улицы превратились в ручьи и реки, а саму Одигитрию едва не накрыло полностью мощным потоком воды.

Дука стоял, словно окаменевший, не замечая ни проливного дождя, ни града. Он молча смотрел на то, как мужчины, женщины и дети поскальзываются и падают, как некоторых из них сбивают с ног неудержимые потоки воды. Монахи и прочие горожане отчаянно пытались поднять упавшую Деву Марию, но все их усилия были тщетны.

Потрясенный до глубины души, Дука смотрел на все это, пока холод в конце концов не проник сквозь его одежду и не вызвал у него озноб. Придя в себя, он отвернулся от этой ужасной сцены и стал раздумывать, как бы ему теперь добраться до дворца…

Принц выслушал, не перебивая, рассказ своего друга о событиях, произошедших утром. Вообще-то, он имел обыкновение перебивать своего бывшего наставника и поддразнивать его, однако распространившееся по всему городу ощущение надвигающейся беды не обошло и Константина. Прошло несколько минут после того, как Дука закончил свой рассказ и замолчал, но Константин, тоже ничего не говоря, лишь наблюдал за тем, как Дука разглядывает свои ладони, начав с их тыльной части и затем переключившись на линии их внутренней стороны.

– Я старею, – после довольно продолжительной паузы произнес Дука. – Я смотрю сейчас на свои руки и вижу руки своего отца. Такое ощущение, как будто он все время находился глубоко внутри меня, а теперь дает о себе знать.

– Ты любил его? – спросил принц.

Дука перестал разглядывать ладони, положил руки на мясистые ляжки и, вздохнув, ответил:

– Да, любил.

– Значит, нет ничего плохого в том, что он напоминает о себе, – сказал Константин.

– Я вижу и его лицо тоже. Вижу его каждое утро, когда бреюсь и смотрю в зеркало.

– Значит, ты вспоминаешь о нем каждый день, – спокойно произнес Константин. – Я уверен, что он обрадовался бы, если бы узнал, что его сын частенько думает о нем и, стало быть, не забывает его.

– Я все помню, – сказал Дука. – Твой отец хочет иметь записи о происходящих событиях, которые он мог бы прочесть сам и передать будущим поколениям, и поэтому он заставляет меня записывать то, что я увидел и про что я узнал. Мы с тобой держим правду обо всем этом в своей голове. Другие люди будут держать ее на пергаментах, сложенных на пыльных полках. Пока страницы помнят, сами эти люди могут позволять себе забыть.

– Может, тебе следует рассказать это пчелам? – предложил Константин.

– Пчелам? – удивился Дука.

Константин улыбнулся.

– Такую идею мне подкинула Ямина. Она говорит, что пчеловодам приходится рассказывать своим пчелам обо всем, а иначе они почувствуют, что ими пренебрегают, и улетят искать того, кто будет уделять им больше внимания.

– Никому не нравится быть позабытым, – вздохнул Дука. – Преданным забвению.

– А Ямина была там? – спросил принц. – Она была там, когда Дева Мария упала?

Дуку, по-видимому, удивил этот вопрос, и он некоторое время ничего не отвечал.

– Если и была, то я ее не видел, – наконец вымолвил он.

– А каким я останусь в твоей памяти? – спросил принц. – Что ты написал о принце Константине из дома Палеологов?

– Я написал все, что мне известно, – заявил Дука. Он, похоже, почувствовал себя более уверенным, когда они перешли на привычную для него тему. – Я ведь, в конце концов, историк. Если я не сделаю записей о чем-то, не положу эти записи в надежное место и не передам их затем кому-нибудь другому, то получится так, как будто этого никогда и не было. И как будто тебя никогда не было.

– Так мрачно, Дука, – заметил принц.

– А сейчас разве не мрачные времена?

Константин, ничего не ответив, стал разглядывать свои ладони.

Видя, что взгляд принца обращен не на него, Дука почувствовал, что сможет рассказать ему кое-что еще. Константин, правда, вскоре снова стал смотреть на своего старого друга и наставника, причем еще внимательнее, чем раньше, но Дука упорно отводил от него глаза, стараясь не встретиться с ним взглядом. Он рассказывал Константину о том, что ему приказал сделать император.

Константин слушал Дуку молча. В какой-то момент он потянулся рукой к ящику, где лежали изготовленные им фигурки, и выбрал среди них толстого турка – того самого, который всегда играл роль Али-бея в истории, так полюбившейся Ямине. Однако на этот раз принц взял маленькие ножницы и отрезал феску. Теперь отбрасываемая этой фигуркой тень стала более-менее похожа на его старого наставника и к ней присоединились на потолке силуэты искалеченного юноши, красивой девушки и злого императора.

Пока Дука объяснял, что ему приказали просмотреть все свои записи и удалить все упоминания об искалеченном наследнике трона империи, чтобы в грядущие годы стало казаться, что его на белом свете никогда и не было, Константин, двигая тени своими ловкими руками, заставил юношу и девушку поцеловаться, но только один раз и легонько, а затем силуэт императора стал теснить юношу, и тот, задрожав, исчез.

– Император смотрит в будущее, – продолжал Дука. – И он не видит никакого будущего для империи, если управление ею перейдет к тебе.

– То есть к калеке, – сказал Константин, продолжая манипулировать тенями.

– Он всегда любил тебя, Коста.

– Недостаточно сильно, – возразил Константин.

– Он хочет, чтобы какие-то отростки древа его рода продолжили жизнь в безопасном месте. Он и сам, возможно, уедет отсюда в надежде когда-нибудь вернуться и, наверное, пришлет вместо себя кого-нибудь другого. Но кто бы ни вернулся – он сам или какой-то преемник, – это должен быть…

– …это должен быть человек, способный самостоятельно ходить, а не калека, которого возят на стуле с колесами. Мне все понятно, Дука. Можешь даже не сомневаться. Сделай со своими записями то, что ты должен сделать.

Во время всего этого разговора тень от фигурки наставника располагалась на потолке спиной к тени от фигурки принца – так, чтобы потом можно было считать, что этого разговора никогда и не было.

Дверь спальни широко распахнулась, и пока вооруженные люди подходили к кровати, а Дука упорно смотрел в сторону, на стену, молодой принц медленно поднял руки перед собой – то ли для молитвы, то ли в знак того, что сдается.

60

Когда Джон Грант пришел в сознание, он увидел, что сидит на полу шатра возле его центрального шеста и что его руки крепко связаны у него за спиной.

У него очень сильно болела голова, и он с удовольствием потер бы ушибленное место чуть повыше шеи, куда угодил удар. Впрочем, эта боль не вызывала у него большого беспокойства. Что всерьез встревожило его, когда он открыл глаза и посмотрел вокруг, так это лица находящихся перед ним людей.

В тени потухшего костра сидел на табурете постаревший за все эти прошедшие годы, но все еще крепкий, как выдержанная древесина, сэр Роберт Джардин из Хокшоу. Рядом с ним на полу сидели, скрестив ноги, еще трое человек – помоложе. Один из них показался Джону Гранту знакомым, но он не смог вспомнить, как его зовут.

Ближе всего к нему сидел на низком трехногом табурете Ангус Армстронг. У него на коленях лежал большой лук, к тетиве которого была приставлена стрела. Армстронг заговорил первым.

– Ну вот ты и пришел в себя, – сказал он. – Как ты поспал?

– Как младенец, – ответил Джон Грант.

– Как младенец, – повторил Армстронг. – Ну что же, именно это мы и хотели услышать.

– Я удивлен тому, что проснулся живым в твоей компании, – с иронией в голосе произнес Джон Грант. – Прямо-таки разочарован.

Армстронг улыбнулся и кивнул.

– Могу себе представить, – сказал он. И, сделав паузу для выразительности, добавил: – Я намеревался поговорить с тобой о твоей матери.

Джон Грант внимательно посмотрел на Армстронга, лицо которого, как показалось юноше, оставалось невозмутимым.

– Какой именно? – спросил он.

Армстронг наморщил нос.

– Я, наверное, ударил тебя сильнее, чем хотел, – сказал он. – Ты помнишь свою мать? Помнишь Джесси Грант?

Джон Грант ничего не ответил, а лишь принялся напряженно размышлять о том, к чему может клонить сейчас Армстронг.

– Так вот, первым делом я хотел бы сказать, что, когда я впервые поимел ее, эту женщину звали Джесси Хантер, – продолжал Армстронг. – Затем, конечно же, когда я взял ее к себе в качестве жены, она стала носить фамилию Армстронг. Она была хорошо мной объезжена, могу тебя уверить. Аж до изнурения.

Джону Гранту было трудно представить, чтобы его мать легла в постель с таким вот мужчиной – мужчиной, который впоследствии убил ее и Бадра и который уже долгие годы преследует его самого.

– Мы все делаем ошибки, – сдержанно произнес Джон Грант. – Моя мать – не исключение.

– Ошибку вообще-то сделал я, – сказал Армстронг. – Эта никудышная сучка оказалась бесплодной.

Он впился взглядом в Джона Гранта, ожидая от юноши какой-нибудь реакции, но его пленник оставался невозмутимым и спокойно смотрел на него, не выдавая своих чувств.

– В конце концов я вышвырнул ее, – продолжил Армстронг. – Вышвырнул ее из своего дома.

Он открыл рот и с помощью большого и указательного пальца вытащил кусочек пищи, застрявший в зубах. Посмотрев на него секунду-другую, он швырнул его в костер.

– А затем появился твой любящий отец, который привез тебя, и подобрал то, что выкинул я. Приобщился к ее уже изношенному влагалищу.

– Я думаю, что они получили довольно много удовольствия от всех тех дюймов, которые оказались за пределами изношенной части, – сказал Джон Грант.

Сэр Роберт фыркнул и рассмеялся, а Армстронг сердито заморгал.

– Интересно, знал ли ты… – вдруг произнес Армстронг и замолчал.

– О чем? – спросил Джон Грант.

– О том договоре, который они заключили.

Взгляд Джона Гранта оставался абсолютно бесстрастным.

– Думаю, ты не знал, – сказал Армстронг. – Да, думаю, ты не знаешь, что Грант заплатил этой сучке за то, чтобы она взяла тебя к себе.

Несмотря на то что Джон Грант оставался внешне невозмутимым, слова Армстронга все же задели его, причем достаточно больно, и он задался вопросом, говорит ли этот человек ему правду или врет. Немного подумав, он решил, что никогда этого не узнает.

– Насколько мне известно, твой отец приехал в Хокшоу с тобой и с кошельком, набитым монетами, – сказал Армстронг. – Тебя отдали под ее опеку, а кошелек она спрятала подальше. Любовь к тебе со стороны твоей матери была куплена и оплачена.

В голове Джона Гранта появилась мысль о том, какие чувства ему следовало бы сейчас испытывать, но он не нашел ответа. Он продолжал смотреть не моргая в лицо своего собеседника.

– Кстати, а что ты с ней сделал, а? – спросил Армстронг. Ему, похоже, уже надоела затеянная им игра. – Что ты сделал с ней после того, как я пронзил ее своей стрелой?

Джон Грант вспомнил еще одну могилу в еще одном темном уголке его прошлого и на несколько мгновений задумался. Защищали ли те колючки, которыми они с Бадром накрыли тело Джесси, все прошедшие годы так, как, по словам его старшего друга, должны были ее защищать. Впервые за долгое время ему захотелось поехать домой, на свою родину, и почувствовать, как на лицо капает тамошний мелкий дождь.

– Меня больше интересуют твои планы относительно меня, – заявил он.

– Ну, об этом тебе надлежит услышать от моего господина, – сказал Армстронг.

– И кто сейчас выступает в роли этого пса? – спросил Джон Грант.

Он бросил взгляд на бывшего арендодателя своей матери. Тот, что-то пробурчав, приподнялся с табурета и подошел поближе к костру. Скрестив руки на груди, он посмотрел на Джона Гранта так, как будто тот был животным, выставленным на продажу на рынке.

– Ты доставил мне немало хлопот, – наконец произнес он. – Если бы не преданность по отношению ко мне со стороны самого лучшего из всех охотников, которых я когда-либо знал, твой след еще давным-давно был бы для меня навсегда утерян.

– Меня тренировали лучшие из лучших, – сказал Джон Грант.

– Видимо, не самые лучшие, если судить по тому, чем все закончилось, – заметил сэр Роберт. – Но это не имеет значения. Мне, признаться, больше хотелось бы послушать про Жанну д’Арк и про то, каким образом ты умудрялся доставлять столько проблем султану.

Джон Грант поерзал, пытаясь выпрямить спину, упирающуюся в центральный шест шатра.

– Мне для этого нужны мои руки, – сказал он.

– Думаю, не нужны, – заявил сэр Роберт. – Мне вообще-то очень хочется сейчас приказать Армстронгу отрубить тебе их, но я дал слово, что передам тебя целым и невредимым. А теперь скажи мне, где она.

– Хотел бы я это знать, – сказал Джон Грант.

Сэр Роберт скривил губы, невольно обнажив свои гнилые и изъеденные зубы, похожие на пеньки. Он провел по этим пенькам языком и, тяжело сглотнув, произнес:

– Видишь ли, если ты поможешь моим людям найти и схватить ее, то я, возможно, захочу отпустить тебя на все четыре стороны. Я выполню свое обещание туркам, если мне это будет выгодно, но для меня все же важнее заполучить эту женщину.

– Этого не произойдет, – отрезал Джон Грант.

– Я предполагал, что ты так скажешь, – сказал сэр Роберт. – Утрата одной матери может считаться единичным несчастным случаем, но вот двух…

– Стало быть, тебе известно… – пробормотал Джон Грант.

– Известно что? – спросил сэр Роберт. – О твоей матери? О твоей настоящей матери?

Джон Грант встретился с ним взглядом и увидел в его глазах неизбывную злобу, которая плавала в них, как щука в глубокой воде.

– Жанна д’Арк была моей, – сказал сэр Роберт. – До того, как твой отец вонзил в нее свои когти и свой отросток, она была моей.

– Судя по ее рассказам, все происходило несколько иначе, – заметил Джон Грант.

Ангус Армстронг медленно ходил туда-сюда по темному шатру. Джону Гранту вдруг пришла в голову мысль, что он впервые видит этого человека не на открытом воздухе. Армстронг был похож сейчас на охотничью собаку, случайно оказавшуюся взаперти.

– Ты хоть представляешь себе, чего она стоила тогда, в то время? – спросил сэр Роберт. – Тебе когда-нибудь приходило в голову, какую ценность может представлять собой… не знаю, как и назвать подобное существо… живая святая?

На лице Джона Гранта появилось вопросительное выражение, и сэр Роберт подскочил к нему, как кот, пытающийся схватить мышь.

– Ты что, не знаешь? – заорал он. – Те французы искренне верили, что наша дорогая Джинни Черная является орудием Господа Всемогущего!

Сэр Роберт прикрыл себе рот ладонью, вдруг осознав, что он кричит.

– Джинни Черная разговаривает с самим Богом! Неужели тебе неизвестно об этом? – спросил он.

Джон Грант молчал.

– Ну что же, парень, тогда знай: я не нуждаюсь в том, чтобы Бог или кто-нибудь еще указывал мне, что следует делать. И мне уж точно не нужно, чтобы он показывал мне путь к земле обетованной.

Он замолчал и плюнул на пол шатра, словно бы очищая свой рот от чего-то гнилого.

– Я знал, чем могла стать для меня твоя мать, – сказал он. – Она могла стать сундуками, наполненными золотыми монетами, и красивыми поместьями в Англии. Она была моим пропуском, при помощи которого я мог пройти через двери, ведущие к самому королю Генриху.

– А ты уверен в том, что не слышишь никаких голосов? – спросил Джон Грант.

Сэр Роберт холодно посмотрел на него. Он, сэр Роберт, уже состарился, его зубы истерлись и стали похожи на пеньки, а волосы повыпадали. Его суставы побаливали, а вместе с ними побаливало и его сердце. Он вспомнил о том, кем и чем эта женщина могла стать для него двадцать с лишним лет назад, когда он был все еще молодым и когда его член будил его по ночам не только для того, чтобы пойти помочиться. Одно дело было жить, даже не мечтая ни о чем, и совсем другое – видеть, как твои мечты уже почти становятся явью, а затем вдруг куда-то исчезают, как малознакомый человек неожиданно исчезает в толпе.

– И что теперь? – спросил Джон Грант.

Сэр Роберт, выведенный из задумчивости прозвучавшим вопросом, увидел, что он снова смотрит в лицо юноши.

– Когда-то давно мне был нужен твой отец, – сказал он. – Я хотел надеть на него поводок и заставить привести меня к ней.

Джон Грант закрыл глаза, переключая свое внимание на восприятие движущейся под ним планеты.

– А теперь у меня есть ты. Наконец-таки – наконец-таки! – у меня есть ты.

– Я не выведу тебя даже из этого шатра и уж тем более не приведу куда-нибудь еще, – спокойно произнес Джон Грант.

Его глаза все еще были закрыты, и он был сосредоточен на своих ощущениях от вращения планеты.

– Ты не понял, что я собираюсь сделать, – сказал сэр Роберт. – Ты будешь моим подарком этому султану турок. Я пообещал тебя ему, а он взамен тоже мне кое-что пообещал.

– Ты веришь ему? – спросил Джон Грант.

– Аллах велик, – сказал сэр Роберт Джардин.

61

Притаившись за откидной матерчатой дверью шатра, Ленья сидела на корточках и прислушивалась к доносящимся изнутри голосам. Она была облачена в просторные черные одежды, снятые с тела одного из убитых защитников города. Большой капюшон почти полностью скрывал ее лицо.

Услышав о том, что произошло с Джоном Грантом, она без особого труда – и уже не в первый раз – выбралась из осажденного города. Из Константинополя текли струйками беглецы, те из его жителей, у которых хватило смелости и силы воли попытаться перебраться в какое-нибудь безопасное место. Стражники внимательно присматривались к тем, кто пытался пробраться в город, но они зачастую не удостаивали даже и взглядом тех, кто тихонько пытался из него удрать, считая их трусливыми крысами (кем они, в общем-то, и были).

Ленья, с усмешкой слушая сэра Роберта Джардина, задалась вопросом, ухудшил ли ее «подарок» запах из его рта или же, наоборот, даже улучшил…

– Допустим, я поверил в то, что тебе неизвестно, где сейчас находится Джинни Черная, – сказал сэр Роберт. – Тогда, может, расскажешь мне о своем отце? Что стало с Патриком?

– Умер, – коротко ответил Джон Грант.

– В самом деле?

– И ты говоришь, что эта охотничья собака – самая лучшая из всех? – усмехнувшись, сказал Джон Грант. – Думаю, ты мог бы найти себе кого-нибудь получше.

– Умер где? – спросил сэр Роберт, не обращая внимания на иронию, прозвучавшую в словах юноши. – И как?

– Ты причинял ей боль?

– Кому?

– Джинни Черной, – сказал Джон Грант. – Ты причинял ей боль?

Ленья почувствовала, как ее сердце сжалось.

– Тебе следовало бы спросить у нее, было ли ей больно, – ответил сэр Роберт.

Джон Грант, жаждая узнать правду, внимательно смотрел на своего собеседника, когда тот произносил эти слова.

– Иногда… иногда я вспоминаю вкус ее кожи, – задумчиво произнес сэр Роберт и тут же замолчал, словно бы смутившись от своих собственных воспоминаний.

Полузабытые образы, долго не приходившие на ум, чаще всего так или иначе трансформируются, и сейчас, вспоминая то время, которое он провел наедине с этой женщиной, сэр Роберт с удивлением обнаружил, что в первую очередь он представил себе ее глаза.

– Голубые… – сказал он. Злонамеренность ненадолго исчезла из его сознания, уступив место воспоминаниям, и он снова направил свой мысленный взор на то, что у него когда-то имелось, – так вор смотрит на свою бывшую добычу. – У нее были голубые глаза…

Ленья так сильно напряглась, подслушивая разговор, доносившийся до нее из шатра, что не заметила приближающейся к ней фигуры, пока чьи-то пальцы не взяли ее легонько за локоть.

Она повернулась, сжав в руке нож, и увидела женщину, которая была одета примерно так же, как и она сама. Уже давненько никому не удавалось подкрасться к ней вот так незаметно. Она тут же мысленно списала это на свою усталость или, возможно, возраст, прости Господи. Тем не менее ее впечатлила способность этой женщины передвигаться так тихо.

Женщина, ничего не говоря, просто подняла руки ладонями вверх в знак своих мирных намерений.

Ленья приложила палец к губам и, жестом показав этой женщине следовать за ней, привстала и, пригнувшись, отошла от шатра к стоящей неподалеку тяжело нагруженной повозке, за которой было особенно темно.

– Qui êtes-vous?[37] – спросила Ленья.

– Vous êtes venus pour le diable[38], – сказала женщина.

Она была моложе Леньи, но на ее лице виднелись явные следы того, что ей довелось пережить не один очень тяжелый год.

– Je peux vous aider, si vous me laissez[39], – сказала она.

Все еще пребывая в смятении от того, что не заметила, как к ней приблизилась эта женщина, Ленья, сама того не осознавая, заговорила по-французски, и эта женщина ответила на том же языке.

– Как у вас получается понимать меня, мусульманка? – спросила она.

– Я была воспитана при дворе султана, – сказала она. – Он отличается образованностью и требует того же от тех, кто находится в его окружении. Я умею говорить и на языке генуэзцев, если вы предпочитаете этот язык, а также на языке русов.

– А с какой стати я стану вам доверять? – спросила Ленья. – И почему вы хотите помочь мне – своему врагу?

– Вы были обращены ко мне спиной, когда я подошла к вам только что, – сказала она. – Если бы я намеревалась причинить вам вред, я уже вполне смогла бы это сделать.

Она протянула вперед руку, и Ленья заметила, что она сжимает в ладони какое-то колющее оружие.

– Как вас зовут? – спросила Ленья.

– Хиляль, – ответила мусульманка. – Люди говорят, что Мехмед намеревается содрать кожу с вашего демона живьем.

– Внутри того шатра есть один мужчина, который очень метко стреляет из лука, – сказала Ленья. – Всех остальных я легко могу перехитрить, но не его.

– Я помогу вам освободить вашего друга, – твердо произнесла Хиляль.

– Он – мой сын, – добавила Ленья.

– Тогда я с еще большим желанием постараюсь вам помочь, – пообещала Хиляль. Ее глаза сверкнули.

– Объясните мне почему, – попросила Ленья.

– Этот султан – мой враг, – сказала Хиляль. – Он послал своего человека, чтобы тот утопил моего единственного сына – младенца, приходящегося Мехмеду единокровным братом. Я нашла ребенка почти мертвым в его ванне. Я вернула его к жизни своим собственным дыханием, альхамдулиллах, и мы убежали – маленький Ахмет и я. Сейчас я на попечении у своего отца. У него же находится и мой сын. Мы приехали сюда из Эдирне, столицы султана, вместе с теми, кто сопровождает войско. Я поклялась нанести ответный удар, чтобы отомстить за своего сына. Вы говорите, что тот, кого они называют демоном, – это ваш сын? Люди Мехмеда боятся его, как злого духа, а то, что печалит султана, наполняет мое сердце радостью. Я пришла сюда, чтобы попытаться освободить его своими силами и дать ему возможность и дальше докучать Мехмеду. И тут вдруг я обнаруживаю женщину, которая тоже хочет освободить этого человека. К тому же он ее сын! Нас свел сам Бог.

Ленья потянулась к Хиляль и взяла ее за руку.

– Как вы можете мне помочь? – спросила она.

Прежде чем Хиляль успела что-то ответить, Ленья, опустив взгляд, увидела собственную тень. Получалось, что, пока они разговаривали, солнце уже потихоньку начало выходить из-за линии горизонта.

Она повернулась в сторону шатра и поняла, что они опоздали: из шатра появился Ангус Армстронг, который вел за собой Джона Гранта. Затем вышли и все остальные.

Армстронг держал за один конец длинный деревянный шест, ко второму концу которого были привязаны руки Джона Гранта. А еще у пленника были связаны ноги чуть ниже коленей, и поэтому он мог передвигаться только маленькими шажками.

– Они ведут его к Мехмеду, – прошептала Хиляль. – Вы должны пойти со мной.

62

Принц Константин находился в абсолютной темноте. Его руки были связаны, но не за спиной, а перед животом, да и то как-то небрежно. Воины, которые пришли за принцем, надели ему на голову капюшон и, посадив на стул с колесами, вывезли его из комнаты. Пройдя по каким-то коридорам и спустившись по каким-то лестницам, они оставили принца одного на холодном полу, по-видимому решив, что искалеченные ноги удержат его на одном месте лучше любых оков. Прежде чем уйти, они стащили с его головы капюшон, но темнота здесь была такой кромешной, что Константин не чувствовал разницы в том, открыты ли его глаза или закрыты.

Раньше он думал, что хорошо знает дворец со всеми его коридорами, залами, внутренними дворами и галереями, но его, по всей вероятности, специально очень долго возили кругами, чтобы сбить с толку. Поэтому Константин не имел ни малейшего представления о том, в каком из дворцовых помещений, в совокупности представляющих очень сложный лабиринт, он сейчас сидит взаперти.

Его оставили в сидячем положении, прислонив к неровной каменной стене. Здесь было довольно холодно. Вскоре принц почувствовал, что тепло уходит из его тела в камень, и задался вопросом, насколько сильно он может тут замерзнуть. Чтобы как-то отвлечься, он откинул голову и попытался заставить себя заснуть, чтобы, возможно, увидеть сон о том, как он летит высоко-высоко.

Однако его мысли снова и снова обращались к Ямине и к тому, как же она все-таки выйдет замуж (по-видимому, не за него). Прежде чем воины увезли его, Константина, Дука очень долго говорил, выжимая самого себя, как пропитанную жидкостью губку, пока в этой губке не осталось ни одной капли. Константин был уверен, что его наставник опрометчиво позволил себе слегка нарушить данные ему указания и что никто вообще-то изначально не намеревался сообщать принцу о планах императора относительно обеспечения безопасного будущего для его рода. К чести Дуки, он даже не стал просить принца не говорить никому о том, что он, Дука, ему рассказал.

Когда воины пришли за Константином, ему подумалось, что он не смог бы – да и не захотел бы – выдать и тем самым поставить в очень трудное положение человека, который так долго был его другом.

Хотя приготовления к свадьбе продолжались, Ямина куда-то исчезла. Дука рассказал, что ее, дабы она ничего не отчебучила, решили подержать взаперти в тюрьме Анемас (еще более темной дыре, чем та, в которой оказался сейчас он, Константин), но Ямина оттуда сбежала. Точнее говоря, ее освободил таинственный незнакомец, который сумел справиться с тремя вооруженными людьми, известными своим воинским мастерством даже самому императору. Еще более удивительным было то, что этот незнакомец не только одолел в одиночку троих воинов, но и умудрился при этом не убить и не ранить их, а только оглушить.

Константину подумалось о том, какой удивительный спектакль он мог бы подготовить и показать, и его тонкие пальцы стали шевелиться в темноте по мере того, как он воображал себе, как изготовит фигурки и заставит их плясать и сражаться на фоне бледно-голубого неба, нарисованного на потолке над его кроватью.

Затем он переключил свое внимание на ощущения, которые периодически возникали в его ногах. Сейчас он чувствовал в них покалывание и тепло. Задержав дыхание и сжав кулаки так, что от ногтей на его ладонях выдавливались полумесяцы, Константин концентрировал все свои силы на том, чтобы пошевелить пальцами ног. И ему это удавалось! Он попытался найти для себя в этом удовольствие и помечтать о том, что это могло бы означать, но здесь, в темноте, в каком-то подвальном помещении дворца, было трудно увидеть в этом покалывании что-то другое, кроме жестокого поворота судьбы… А еще он ощущал боль, довольно сильную и постепенно нарастающую. Ему подумалось о том, что он, возможно, умрет здесь от жажды и это мрачное помещение станет для него могилой. Но эту мысль тут же сменяла другая: зато теперь он уже мог шевелить пальцами ног!

Воины сказали, что они еще вернутся, придут за ним, что его просто нужно подержать некоторое время там, где его никто не увидит, – только и всего. Он, закрыв глаза, понаблюдал за тем, как на внутренней стороне его век появляются и исчезают малюсенькие вспышки света. Ему снова захотелось заснуть и увидеть во сне, как он летает…

Когда принц проснулся, он не смог даже приблизительно предположить, как долго он спал. Он открыл глаза и обнаружил, что по-прежнему находится в темноте. Он попытался мысленно взглянуть на себя со стороны и увидел одну лишь безысходность. Он был беспомощным, как только что родившийся ребенок, и ему вдруг стало страшно.

Он достойно пережил все эти нелегкие годы – годы, которые заполнили собой пропасть, отделяющую отрочество от зрелого возраста. Другие люди изливали свое горе по поводу его увечья на него же или вокруг него, а он всегда оставался внешне спокойным и невозмутимым. «Стоик» – вот как его стали называть. Он даже слышал, как люди шептались о нем, и в их голосах чувствовалось восхищение. Стоик – это тот, кто умеет держать себя в руках даже тогда, когда на него обрушиваются те или иные беды.

Константин подумал о прогулках, которые он не совершил, и об играх, в которые он не поиграл. Он подумал о времени, в течение которого ему пришлось лежать среди хлопковых простыней и шелковых подушек на кровати – лежать сначала в течение нескольких дней, которые затем превратились в недели, месяцы и годы. Он подумал о тенях на потолке. Он подумал о девочке, которая постепенно выросла и стала девушкой у него на глазах и которой он рассказал так много историй о каких-то других людях.

Он почувствовал на своих губах что-то соленое и осознал, что плачет и что ему уже больше не нравится находиться в темноте.

63

– Дерзость капризного ребенка, – сказал император Константин. – Она шлет послание? Мне?

Елена изучила характер своего любовника во всех его проявлениях, а потому знала, что его гнев – это не буря, а так, вспышка молнии. Нужно просто молча слушать – и гнев быстро уляжется.

Император сердито поджал губы. Его темные глаза поблескивали под бровями, как драгоценные камни.

– Однако я вынужден признать, что, похоже, эта девушка может оказаться очень даже подходящей для того, чтобы осуществить нашу затею, – добавил он.

– Почему это? – спросила Елена.

Она и сама уже знала почему, но лучше было услышать это из его уст.

Они находились вдвоем в тронном зале. Император пришел поговорить с ней, как только до него дошло это известие. Перед этим он молился вместе с некоторыми горожанами в церкви Христа Спасителя в Полях – там, где теперь находилась Одигитрия. После того как во время внезапно налетевшей бури Одигитрия шлепнулась наземь, верующие едва не пришли в полное отчаяние. Горя желанием как-то подбодрить их или же, по крайней мере, разделить их религиозные треволнения, он стал часто молиться именно в этой церкви. К нему туда прибежал посыльный от его сожительницы, и он, император, тут же покинул церковь и поспешил во дворец, в огромный тронный зал.

– Почему это? – снова спросила Елена.

– Ну, если мой сын – бесхребетное существо, то его предполагаемую невесту бесхребетной не назовешь.

Он встал с трона и, сойдя вниз по двум ступенькам, встал рядом с Еленой.

– Повтори мне ее слова, – сказал он. – Точь-в-точь как они были сказаны тебе.

Елена прокашлялась.

– Она сказала: «Оставьте меня в покое сейчас, и я сделаю так, как вы велите. Я приду в собор Святой Софии в назначенное время, и вы увидите меня там».

– И это все? – Император явно недоумевал. – Это все, что она передала нам через своего посыльного?

Елена кивнула и опустила глаза.

– А сам посыльный? – продолжал расспрашивать Константин. – Он знал что-нибудь еще?

– Ямина, похоже, прислала свое послание через нескольких человек – от одного к другому, – ответила Елена, качая головой. – Тот, кто передал мне ее послание, был последним из длинной череды людей. Он не видел ее саму. Тот, кто передал это послание ему, тоже не видел Ямину.

Константин запрокинул голову и громко рассмеялся.

– Дерзость капризного ребенка, – снова сказал он. – У этой маленькой сучки повадки императрицы, скажу я тебе. Она, похоже, умеет интриговать.

– Ну и что же прикажешь нам делать? – воскликнула Елена.

Он подошел к ней поближе и положил обе свои ладони на ее бедра. Она подалась вперед и приникла к нему. От нее пахло теплом и сладкими пряностями, и он, прижавшись к ней посильнее, посмотрел в ее черные глаза. Она почувствовала, что ему необходимо как-то отвлечься от своих проблем, и задумалась. Ее бедра говорили «да», но ее лицо говорило иное: «может быть». Он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отстранилась. Удивившись, Константин выпрямился.

– Еще одна женщина осмеливается заставлять меня ждать, – сказал он.

– Ты взял бы меня прямо здесь? – спросила она и улыбнулась.

Он отпустил ее и отвернулся, но ее запах остался с ним, сея в его душе сомнения.

– Скажи мне, как нужно поступить, – сказала она.

Он сделал полдюжины шагов и снова посмотрел на нее.

– Она придет, – уверенно произнес он. – Ее сила духа мне нравится. Она смелая, и это ей очень даже пригодится. Наш фальшивый принц выглядит вроде бы подходящим по своей внешности, но любое ухищрение может сработать только в том случае, если у тех, кто в нем задействован, есть надлежащие способности. Я убежден, что принцесса Ямина сыграет свою роль даже лучше, чем я предполагал раньше.

64

Джон Грант висел на деревянной раме, на которой с людей снимали кожу живьем. Он был голым, и его запястья и лодыжки были привязаны к деревянным брусьям и кольям, воткнутым глубоко в мягкий грунт. Что он чувствовал сейчас отчетливее всего, так это наготу своих половых органов. Его яички так сжались от страха, охватившего его, что мошонка казалась ему похожей на половинку грецкого ореха, выступающую из промежности.

Перед ним выстроились плотными рядами сотни, а может, тысячи воинов османского войска. Со стороны могло, наверное, показаться, что на ближайшие полчаса для этих людей было запланировано какое-то познавательное занятие и что основным наглядным пособием должен был стать он, Джон Грант.

В их руки наконец-то попал тот самый демон, который перемещался в туннелях, как дым, убивая турецких воинов и превращая их в горящие факелы. Однако в действительности оказалось, что никаким демоном он не был. Сейчас перед ними висел обычный человек, принадлежащий к числу неверных. Он проиграл, а они выиграли и готовы с ним поквитаться.

Когда, лавируя между шатров, Джона Гранта вели к султану, Армстронг не поленился сообщить ему о том, что его ждет, то есть каким именно образом с него сдерут кожу на глазах у толпы турок.

– Я уже видел, как они это делают, – сказал Армстронг. – Больше похоже не на сдирание кожи, а на раздевание. Турки в таких случаях подвешивают человека и делают надрез вокруг его талии, чуть пониже пупка. Эту работу зачастую поручают женщине, и если она понимает в этом толк, то она разрезает только кожу, оставляя мышцы неповрежденными. Когда начинает течь кровь, она засовывает оба своих больших пальца в рану, хватается за край надрезанной кожи и тянет ее вниз, к коленям человека, как какие-нибудь штаны. То же самое она делает и с верхней половиной: она тянет кожу с живота и груди вверх, к плечам, как какую-нибудь рубашку. Затем этого человека выставляют в таком виде на солнцепеке. Когда он умрет после такого «раздевания» – это уж как получится, но смерть в подобных случаях никогда не приходит быстро. Еще немного, Джон Грант, и ты будешь вопить как бешеный.

Между Джоном Грантом и зрителями стоял сам султан Мехмед II. Он был облачен в длинные белые одежды, а на его голове красовался, скрывая шевелюру, большой тюрбан. Султан был крепкого телосложения и довольно высокого роста – во всяком случае, он был выше, чем Джон Грант. Если шотландец олицетворял собой проворность и легкость, то турецкий султан – массивность и тяжесть. Широкоплечий, с толстой шеей и бочкообразным туловищем, он чем-то напоминал быка.

В переднем ряду зрителей, в правой части поля зрения Джона Гранта, стояли Ангус Армстронг, сэр Роберт Джардин и все остальные шотландцы.

– А теперь выслушайте меня, – сказал Мехмед.

Ему не пришлось кричать, чтобы его услышали. Его голос, исходивший из объемной грудной клетки, легко достигал ушей каждого из присутствующих здесь и звучал так уверенно, как будто принадлежал всемогущему молодому богу. Мехмед держал всех этих людей в своих руках и знал это, а они, в свою очередь, верили, что мысли султана передаются им на расстоянии.

Перед ним на земле лежал яркий разноцветный ковер, искусно вышитый нитями золотого, красного, синего и зеленого цветов, которые образовывали рисунок, чем-то напоминающий большую географическую карту. Ковер этот был квадратным, и на нем, в самом его центре, лежало большое спелое красное яблоко.

– У жителей этого города имеется слово «поэма», которое означает что-то такое, что было создано благодаря большому мастерству, – сказал он. – Это хорошее слово. Ту задачу, которую мы поставили перед собой, можно выполнить только с помощью большого мастерства и неустанного труда наших рук. Взятие Великого Города, который когда-то был обещан нам самим Пророком, станет нашей самой прекрасной «поэмой». Эту «поэму» наши люди будут знать наизусть и пересказывать своим потомкам на протяжении тысячи поколений. Внутри Великого Города, возле самого большого храма, стоит высокая каменная колонна, на вершине которой установлена мраморная статуя в виде всадника. В своей левой руке он держит шар, символизирующий собой весь мир. Пока эта статуя остается на своем постаменте, греки верят, что их император должен быть господином для всех людей. Я говорю вам, мои братья – мои ястребы и мои львы, – что весь мир представляет собой яблоко, которое уже созрело и которое можно сорвать. Оно висит перед нами, и мы можем до него дотянуться.

Мехмед перевел взгляд на лежащий перед ним ковер и широко развел руками. При этом его глаза были прикованы к яблоку, находившемуся в центре ковра.

– Кто из вас покажет нам, каким образом это яблоко – это спелое красное яблоко – можно взять, не наступая при этом ногой на ковер?

Джон Грант, сам того не желая, наблюдал за этим спектаклем. Наблюдала за ним и Ленья, стоящая в толпе и скрывающая лицо за платком и низко надвинутым капюшоном своей накидки.

Толпа слегка зашевелилась и на несколько мгновений стала похожа на поле пшеницы, над которым пронесся, вороша колосья, ветерок. Послышался шепот, люди стали переминаться с ноги на ногу, но никто из них ничего громко не сказал и не выступил вперед, чтобы попытаться справиться с задачей, которую поставил перед ними султан.

Мехмед, пробежав взглядом по лицам своих людей, покачал головой.

– Неужели вы не догадываетесь? – спросил он. – Неужели никто из вас не сможет взять этот плод?

Султан замолчал, а затем, выдержав паузу, промолвил:

– Получается, я должен все делать за вас. – Он вздохнул и продолжил: – Повернитесь в противоположную сторону – вы все. Встаньте так, чтобы ваши спины были обращены ко мне.

Мехмед специально собрал свое войско здесь, на этой возвышенности, и когда они отвернулись от него, перед их взором предстали Великий Город и бухта Золотой Рог – узкая полоска моря, которая позволяла имперским флотам швартоваться в полной безопасности на протяжении более одиннадцати веков.

Доступ в бухту Золотой Рог из Босфора ревностно контролировался императором, и на время такой войны, как эта, вход в нее полностью перекрывался с помощью массивной стальной цепи, каждое звено которой было величиной с человека и которую протягивали через узкое горлышко бухты от одного берега до другого.

Войско стояло теперь спиной к султану. Не зная, что и думать, воины стали тихонько переговариваться, гадая, что их ждет.

– Смотрите, смотрите, – сказал Мехмед. – Смотрите, что я делаю для вас. Что угодно станет возможным, если этого захочу я.

Когда последнее слово Мехмеда донеслось до ушей его слушателей, Джон Грант увидел, как на горизонте показалась первая из целого флота галер. Ленья, тоже увидев это, широко раскрыла глаза от удивления. На каждой из галер находились люди, и их весла двигались в устойчивом ритме, однако под их корпусами не было воды, и казалось, что они плывут прямо по земле. Войско Мехмеда со страхом наблюдало за всем этим. Послышались возгласы удивления и неверия.

Это было поразительно, но это было реальностью. Галеры одна за другой покидали воды Босфора и двигались вверх по склону через открытый участок местности в сторону бухты Золотой Рог. Стали раздаваться восторженные крики, которые переросли в настоящий рев после того, как все поняли значение того, что они сейчас видят. Зазвучали трубы, загремели барабаны. Флот продолжал свое равномерное и невообразимое движение по сухой земле в сторону их врага.

– Ни одно препятствие не должно нас остановить, – сказал Мехмед.

Эти слова он произнес не столько для своих людей, сколько для себя самого.

Видя, насколько поражены его воины, он испытывал настоящее наслаждение. Втайне от основной массы своего войска – и прямо под носом у христиан – он заставил своих инженеров построить дорогу из бревен, смазанных животным жиром, от берега Босфора на востоке до вод бухты Золотой Рог на западе. Каждая из галер поднималась из воды на специально изготовленной опоре, которую можно было опустить в воду на веревках и расположить под корпусом судна. Затем бригады крепких мужчин, наклонясь, использовали силу своих мускулов – и ничего больше – для того, чтобы перетащить суда на бревна, а по этим бревнам – в бухту Золотой Рог.

Когда первая из галер плюхнулась в воду, словно барракуда, выпущенная в водоем, в котором плавают толстенькие золотые рыбки, радостные крики турок стали пронзительными. Трубы звучали так громко, что едва не оглушали тех, кто стоял рядом. Барабанщики били в барабаны с такой силой, что кожа у тех не выдерживала и лопалась.

– Теперь, когда я показал вам, как наш флот можно заставить плыть по суше, принадлежащей неверным, – если только я этого захочу, – неужели среди вас по-прежнему нет ни одного человека, который догадается, как можно взять это спелое яблоко?

Вспомнив про яркий ковер и красное яблоко на нем, все снова повернулись к Мехмеду.

– Тому, кто решит эту головоломку, будет позволено сделать первый надрез на коже демона, – сказал он и посмотрел на Джона Гранта с таким видом, как будто только что заметил пленника.

Подойдя к Джону Гранту и встав сбоку от него, он схватил одной рукой его за волосы и потянул его голову назад так, чтобы всем стало хорошо видно лицо юноши.

Воины ехидно засмеялись и стали свистеть. Джон Грант почувствовал, как его яички сжались еще больше. Ему показалось, что они уже вот-вот уйдут куда-то в глубину его тела.

Мехмед резко отпустил голову Джона Гранта, так что она дернулась вперед и вниз, а потом тыльной стороной ладони изо всей силы ударил по симпатичному молодому лицу. Услышав звонкий звук удара, все войско умолкло и замерло в ожидании. Джон Грант не издал ни звука, но его нос и рот наполнились кровью, и он невольно плюнул на землю. Образовавшееся от плевка пятно крови и слизи слегка заблестело под слабыми лучами солнца.

Не поднимая головы и глядя на это поблескивающее пятно, он начал говорить чистым и сильным голосом:

– Читай! Во имя Господа твоего, который сотворил… сотворил человека из сгустка…

Он говорил на языке османов, которому его научил Бадр Хасан. Из воинских рядов донеслись крики удивления и неверия.

Мехмед подошел к Джону Гранту поближе, но на этот раз не стал к нему даже прикасаться.

– Откуда тебе известно слово Божье, неверный? – спросил он.

Джон Грант, не обращая на него внимания, продолжал:

– Читай! И Господь твой щедрейший, который… научил человека тому, чего он не знал.

– Отвечай мне, неверный! – заорал Мехмед. – От кого ты услышал эти слова?

Воцарилась тишина. Джон Грант еще раз сплюнул кровь на землю – к ногам султана. Капли крови, отскочив от земли и распылившись в воздухе, впитались малюсенькими точечками в нижний край белых одежд султана. Джон Грант покосился на Мехмеда своими карими с золотистыми крапинками глазами, которые поблескивали, как маленькие солнышки.

– Я услышал их от моего отца Бадра Хасана, который стуит десяти тысяч таких, как ты.

Мехмед замахнулся, чтобы ударить Джона Гранта еще раз, но не успел, ибо в этот момент чей-то голос, словно взлетающая в небо птица, прорезал воздух.

– Я возьму яблоко! – громко сказала Ленья.

Перед тем как она произнесла эти слова, собравшиеся перед султаном воины начали шумно обсуждать, кому же из них выпадет честь первым резануть своей саблей по коже неверного. Услышав громкий голос, пробившийся сквозь шум подобно тому, как рука протягивается сквозь дым, все закрыли рты, поднялись на цыпочки и вытянули шеи, пытаясь увидеть того, кто вызвался разгадать заданную султаном загадку.

– Я возьму яблоко, – повторила Ленья, и на этот раз султан наконец увидел того, кто произнес эти слова.

Тут же позабыв про наглость своего пленника, он уставился на смельчака, не подозревая, что это женщина. Взмахнув рукой, Мехмед велел ей выйти вперед. Ленья, повинуясь жесту султана, начала протискиваться сквозь толпу, жаждавшую увидеть, как можно справиться с головоломкой.

Джон Грант вдруг ощутил очень слабую, еле-еле различимую вибрацию. Это не был «толчок» – скорее это было похоже на то, как если бы к его коже прикоснулись через древесину рамы, к которой он был привязан кожаными ремнями.

– Иди сюда, – сказал Мехмед, не сводя глаз с приближающегося к нему воина.

Дойдя до первого ряда, Ленья уверенно вышла вперед и предстала перед молчащей толпой и облаченным в белые одежды султаном.

Не проронив ни единого слова, она медленно пошла вокруг ковра, все время глядя на яблоко в его центре. Мехмед – осознанно или неосознанно – тоже пошел вокруг ковра с такой же скоростью. Он, казалось, копировал ее движения. Когда она оказалась ближе всего к Джону Гранту, а султан дальше всего от него (при этом Мехмед очень сосредоточенно смотрел на самого смелого из своих воинов), она остановилась.

Ее лицо от носа и ниже было скрыто шейным платком, а вот глаза были отчетливо видны. Она посмотрела на султана, на мгновение встретилась с ним взглядом, а затем быстро опустилась на колени.

Уставившиеся на нее воины, наверное, подумали, что она собирается молиться, повернувшись лицом к востоку, или же просто попросит прощения у султана за свою дерзость. Стало очень тихо, никто даже не шевелился, а затем вся масса людей тихо ахнула, когда Ленья вдруг взяла край ковра обеими руками и начала сворачивать его. При этом она передвигалась вперед на коленях, и по мере ее приближения к красному яблоку воины один за другим начали понимать смысл действий, совершаемых этим умником. Толпа начала гудеть, причем все громче и громче, пока наконец этот гул не стал похожим на жужжание ста тысяч пчел.

Прошло еще несколько мгновений – и Ленья свернула ковер аж до самого яблока. Быстро протянув руку, она взяла яблоко, встала с коленей и, повернувшись, легкой походкой пошла к тому месту, с которого чуть раньше начала обходить ковер. Выпущенный из ее рук ковер снова развернулся и лег на землю с тихим звуком, похожим на вздох.

Остановившись, Ленья подняла красное яблоко так высоко, как только смогла. Его гладкая кожица заблестела в лучах солнца.

Все посмотрели на яблоко – все, кроме Джона Гранта, у которого из носа все еще капала кровь и которого больше интересовала ощущаемая им вибрация, нежели трюк с яблоком. Действия Леньи так сильно отвлекли внимание всех остальных людей, что никто из них еще не заметил этой вибрации. Ее не заметил даже султан, который был умным человеком и гордился, помимо всего прочего, остротой своих органов чувств.

И тут вдруг, заставив всех ахнуть от удивления, Ленья нахально бросила яблоко в султана. Прицелилась она при этом, похоже, плохо, ибо яблоко полетело по высокой траектории и, по всей видимости, должно было пролететь у Мехмеда над головой. Мехмед, удивленный не меньше остальных, в запале позабыл о своем статусе и подчинился инстинкту: он машинально присел, а затем подпрыгнул, вытянув руки над головой и пытаясь поймать яблоко.

Именно в этот момент, когда султан находился в воздухе, оторвав от земли ноги в роскошных башмаках, вибрация, которую ощущал Джон Грант, переросла в гул, похожий на гул спускающейся по склону горы лавины. Мехмед поймал яблоко обеими руками и, приземлившись, увидел, что по направлению к нему движется целое стадо быков, бегущих плотной массой и уже сметающих на своем пути турецкие шатры. Не замечая ничего вокруг себя, животные волочили изорванные шатры перед собой, делая их чем-то похожими на белую пену на гребне накатывающейся на берег волны. У быков, бежавших впереди (тех, которые являлись вожаками стада и мчались сейчас с широко раскрытыми глазами) к рогам были привязаны горящие тряпки. Обезумев от страха и отчаянно пытаясь избавиться от огня, обжигающего им уши и щеки, быки старались бежать что есть мочи, лишь бы оставить пламя где-то позади себя.

Только для двух человек появление этих животных не стало неожиданностью, и оба эти человека были женщинами. Одна из них отвернулась от султана и его воинов и подбежала к Джону Гранту, беспомощно висящему на раме. Из всей этой толпы воинов она одна знала, кто привязал пропитанные растительным маслом тряпки к рогам дюжины быков, когда первые лучи рассвета протянулись над землей, словно длиннющие серебристые пальцы, а затем поджег эти тряпки, распахнул настежь ворота загона и нанес по задницам быков достаточное число ударов для того, чтобы стадо разволновалось до такой степени, что ни один человек уже не смог бы его остановить.

Когда Ленья подбежала к Джону Гранту, в ее руке появился нож, и она ловкими движениями разрезала путы на его запястьях. Передав затем ему этот нож – нож Ангуса Армстронга – и сказав, чтобы он разрезал путы на ногах самостоятельно, она поспешно окинула взглядом начавшуюся вокруг нее неразбериху.

Натолкнувшись на деревянный частокол, окружающий шатры султана, бегущее стадо разделилось на две части и обогнуло его, а вместе с ним и находившихся по дальнюю сторону этого частокола Джона Гранта и Ленью. Преодолев это препятствие, животные снова сбились в единую массу и врезались в стоявшую на их пути толпу турецких воинов, разбрасывая их рогами налево и направо и калеча десятки и сотни из них своими тяжелыми копытами.

Мехмед ошеломленно и со страхом наблюдал за происходящим, совершенно позабыв о запланированной им мучительной казни пленника.

Ленья заметила в толпе фигуру сэра Роберта Джардина. Она увидела его здесь еще тогда, когда стояла среди воинов и, глазея по сторонам, зацепилась взглядом за его затылок.

Когда быки бросились в сторону воинов султана, она поискала сэра Роберта глазами и увидела его. Тысячи находившихся вокруг него воинов кинулись наутек, но он остался стоять на месте, крепко сжимая в руке меч. Однако противником, бросившим ему вызов, оказался отнюдь не воин – к нему метнулся огромный бык, который по своему росту доходил до плеча человека и рога которого пылали от их основания и до самых кончиков. В равной степени перепугавшись и разъярившись, бык пытался найти выход из постигших его невзгод в нападении на кого-нибудь.

Прямо перед ним, застыв на месте, стояло двуногое существо с широко раскрытыми глазами. Возможно, именно оно было виновато в том, что он испытывал сейчас боль и страх. Возможно, если уничтожить это существо, то он наконец-таки обретет покой. Как бы там ни было, бык бросился в атаку, заставляя землю дрожать под его копытами и поднимая в воздух тучу из грязи и пыли, в которой мелькали брызги белой пены, вылетающей из его раздувающихся ноздрей.

Оказавшись на какое-то мгновение перед рогами, имеющими форму полумесяца и обернутыми горящими тряпками, сэр Роберт Джардин, который считал, что мир ему уже очень много задолжал, вдруг заметил женщину, чья смерть должна была бы вернуть этот долг уже давным-давно. Ее лицо, улыбающееся и нисколько не постаревшее, было последним, что он увидел, прежде чем, закрыв глаза и рубанув своим мечом между пылающими рогами животного, почувствовал сильный удар в торс и упал навзничь.

На глазах у Леньи тяжелое копыто опустилось прямо на лицо сэра Роберта, надавив на него почти двумя тоннами говядины, и она явственно услышала сквозь шум, как его череп треснул, словно яичная скорлупа.

На мгновение она вспомнила о том, как он когда-то прижал свои губы к ее губам и как его язык, словно пойманная змея, стал извиваться возле ее языка. Ленья увидела, как его руки дернулись вверх под бычьим животом, и вспомнила, как эти же самые руки лезли к ней под одежду, раздвигали ей ноги и хватали ее за груди. Наблюдая, как погибает тело сэра Роберта в этот блаженный для нее момент, ставший результатом счастливого стечения обстоятельств, она мысленно пожелала, чтобы то же самое произошло и с его душой. А потом она перестала о нем думать, ибо ее ждали более важные дела.

Джон Грант находился рядом с ней и был в чем мать родила, когда они оба посмотрели в глаза султану. Мехмед стоял абсолютно неподвижно, как белая скала на берегу реки, и молча созерцал картину опустошения, произведенного быками в лагере его войска. Ленья, постаравшись привлечь к себе его внимание и убедившись в том, что он смотрит именно на нее, подняла руку и откинула свой капюшон. Затем она развязала платок, чтобы он увидел ее лицо, и улыбнулась ему.

Нужно было торопиться, и она, отвернувшись, потянула за собой Джона Гранта в сторону задней части территории, огороженной частоколом. Когда они стали перебираться через этот частокол, Джон Грант двигался осторожно, как и подобает абсолютно голому человеку, а его мошонка и член при этом покачивались. Хиляль уже ждала их, ее глаза блестели от радости и волнения.

– Твой малыш очень даже симпатичный, – улыбнувшись, сказала она и повела их прочь.

65

– Что ты сделал с той девушкой? – спросила Ленья.

Джон Грант был облачен в одежды, которые подарил ему отец Хиляль. Когда он одевался, за ним с невинным любопытством наблюдал маленький черноволосый мальчик в возрасте четырех или пяти лет. Он сказал Джону Гранту, что его зовут Ахмет.

Небо было освещено лучами заходящего солнца. Джон Грант и Ленья сидели вдвоем в тени, падавшей от стены Феодосия. В отличие от большинства других дней, прожитых ими здесь, этот был погожим и ясным. Небо над ними было чистым и прохладным. Они расположились как можно ближе к участку древней стены, находившемуся неподалеку от Влахернского дворца, возле ворот Деревянного Цирка. Калитка здесь находилась в том месте, где стена резко огибала одну сторону дворца, а потому туркам это место видно не было.

– Она в безопасности, – ответил Джон Грант. – Когда мы оставили тебя там, в тюрьме, она привела меня в какой-то подвал, находящийся глубоко под дворцом. Она хорошо знакома с той частью дворца, потому что когда-то жила там.

– О чем вы разговаривали? – спросила Ленья. – Что она рассказала тебе, когда вы были вдвоем?

Он, припоминая этот разговор, покачал головой. С него еще совсем недавно едва не содрали кожу живьем, однако ему казалось, что он еще никогда не чувствовал себя так сильно истекающим кровью, как в тот момент, когда она, прервав их поцелуй, оттолкнула его от себя. Джон Грант задрожал, не в силах объяснить себе, от чего эта дрожь, – то ли от вечерней прохлады, то ли от этих воспоминаний.

– Она говорила мне что-то о близнецах, – сказал он.

– О близнецах?

– Да, о душах-близнецах, – сказал он. В его голосе явственно звучали неверие и даже насмешка. – Что-то о душах и близнецах. И о том, что некоторые души вечно одиноки, а некоторые находятся вместе с кем-то другим. Я тогда всего этого не понял и до сих пор еще не могу понять, что она имела в виду.

Ленья посмотрела на него с таким видом, как будто эти безумные идеи исходили от него самого.

– Да, а еще она сообщила, что скоро выйдет замуж, – продолжил он.

– А что сказал ты? – спросила Ленья.

Джон Грант вдруг осознал, что она задает больше вопросов, чем когда-либо раньше.

– Что я ей помогу, – ответил он. – Помогу ей и тому мужчине, за которого она должна выйти замуж.

Вспоминая свой разговор с Яминой, он покачал головой.

Ленья почувствовала, как собственное прошлое тянет ее к себе подобно тому, как тянет за собой слишком тонкую и просторную одежду порыв холодного ветра.

– Что ты помнишь о своем отце? – спросила она.

– Каком именно отце? – переспросил он. – О Патрике Гранте или Бадре Хасане?

Ленья натянуто улыбнулась и, выдержав небольшую паузу, сказала:

– О Патрике.

Он вздохнул и посмотрел в сторону запада, где свечение, исходящее от солнца, постепенно гасло за линией горизонта, сменяясь густеющей темнотой.

– Мне очень хотелось бы сказать, что я помню, как он катал меня на своем колене и ерошил мою шевелюру своей большой ладонью, – с грустью произнес он. – Мне очень хотелось бы сказать, что я помню, как он учил меня насаживать наживку на крючок и ловить форель в большой черной реке, которая медленно течет в низине под плакучими ивами неподалеку от нашего дома.

Слушая юношу, Ленья исподволь разглядывала его лицо и думала о том, что эти карие глаза и эта форма губ знакомы ей до боли.

– Мне очень хотелось бы сказать, что я помню, как он гулял с моей матерью, держа ее за руку, как порой крепко обнимал ее, приподнимая так, что ее ступни отрывались от пола. Мне очень хотелось бы рассказать тебе, как он выглядел, но я не могу этого сделать.

Он замолчал, то ли наблюдая за последними лучами солнца, то ли устремив свой мысленный взор в прошлое. Его лицо уже трудно было разглядеть в полумраке.

– Он очень похож на тебя, – сказала Ленья и тут же поправила себя: – Точнее говоря, это ты похож на него. Ты выглядишь так же, как выглядел он.

Она не столько увидела, сколько почувствовала, что он перевел взгляд на нее.

– Такой же рот… Такой же нос, – задумчиво произнесла она. – Такие же волосы… и такие же глаза. Я узнаю его больше всего именно в твоих глазах.

Пока они разговаривали, вокруг было тихо. Турецкие артиллеристы впервые за все время осады, похоже, собрались отдохнуть ночью. По ту сторону нейтральной полосы земли один за другим загорались, словно звездочки высоко в небе, маленькие огоньки. Это были костры, разводимые возле шатров, которые либо не пострадали во время нашествия быков, либо были отремонтированы и поставлены снова. Османы жили во время своих походов очень скромно и ели только один раз в сутки, всегда ночью. Сейчас вокруг костров сидели группы людей, которые делили между собой имеющуюся у них пищу.

Джон Грант по собственному опыту знал, что осаждать город – занятие нелегкое. Те, кто оказывался запертым за стенами города, возможно, думали, что на них свалились всевозможные напасти, однако и для осаждающих пребывание в течение нескольких недель в лагере за пределами оборонительных сооружений было изнурительным и физически, и психологически. После нескольких недель безрезультатных усилий боевой дух турок стал падать чуть ли не с каждым последующим днем. Как бы мужественно они ни сражались и какую бы тактику ни использовали, едва не ломая себе при этом хребет, им не удавалось ни преодолеть древние стены Константинополя, ни сломить мужество защитников – сравнительно немногочисленных, – которые обороняли эти стены.

Хотя обезумевшее стадо быков причинило большой ущерб и отправило на тот свет десятки турецких воинов, абсолютному большинству из них удалось остаться целыми и невредимыми. Это был всего лишь досадный эпизод, не более того, но он весьма отрицательно сказался на решительности турок. Надежда на победу таяла в их лагере вместе с запасами пищи, и султан понимал: если в ближайшее время не удастся добиться успеха, придется снять осаду и вернуться ни с чем в Эдирне.

И вот тишина, которой Джон Грант уже начал наслаждаться, внезапно была нарушена. Сначала раздался один-единственный голос – вопль какого-то турка, в котором чувствовались удивление и волнение. Почти сразу же к нему присоединились другие голоса, а потом над городом из шатров зазвучал громогласный хор.

С того места возле крепостной стены, где расположились Джон Грант и Ленья, им почти ничего не было видно, а потому они не могли понять причину этого шума. Чувствуя нарастающую тревогу, они отошли от стены и, оказавшись на открытом пространстве, стали оглядываться по сторонам.

До них донеслись иные звуки, представляющие собой какофонию, ужасно отличающуюся от первой, ибо это были горестные причитания бесчисленного множества людей, находящихся за стенами города.

Несмотря на то что Джон Грант ощутил признаки недавно встряхнувшего всю планету извержения вулкана, которое разнесло на малюсенькие кусочки целый остров (остров, расположенный на расстоянии нескольких тысяч миль от Константинополя где-то посреди какого-то океана и не известный ни одному шотландцу), он не имел возможности установить причины этого события. Будучи человеком, обладающим счастливым – или же несчастным – даром чувствовать и движение планеты во Вселенной, и случающиеся на ней катаклизмы, он замечал только симптомы и никоим образом не мог понять суть болезни, проявлением которой они были.

И когда огромное облако из пепла и пыли, в которое превратился далекий остров, расползлось по обволакивающему мир небу, словно тень ангела смерти, даже Джон Грант не понял, чем вызвана накрывшая город темнота.

Посмотрев в ночное небо, нависающее над Великим Городом, он пришел в ужас от того, что увидел.

Он провел среди воинов и жителей Константинополя достаточно много недель, чтобы понимать, какое огромное значение они придавали луне и циклу. Он знал, что объектом поклонения местных жителей являлась Дева Мария – Theotokos, Mater Dei, то есть Матерь Божья (чье изображение, Одигитрию, они могли потрогать и поцеловать), однако не меньшую надежду они возлагали и на вечное присутствие в небесах луны, пусть даже прикоснуться к ней и не могли. Она то росла, то убывала, и в силу этого уровень воды, окружающей с трех сторон их город, то повышался, то понижался. Все это происходило в постоянном, никогда не меняющемся ритме, убеждая их день за днем, месяц за месяцем и год за годом в том, что если движение луны и ее сияние существуют так долго, что никто не знает, когда это началось, то, значит, бесконечно долго существует и их город.

Их матери рассказывали им, а они, в свою очередь, рассказывали своим детям, что их город никогда не сдастся ни одному врагу под всевидящим оком полной луны. Точно так же, как на небе всегда существовала луна, всегда будет существовать и Константинополь.

Однако сегодня ночью, когда сердца и умы уже изнемогали от тягостей самой тяжелой из всех осад, а вид ожидаемой полной луны должен был стать чем-то незыблемым посреди постоянно меняющейся Вселенной, священный круг вдруг оказался нарушенным.

Там, где должна была бы находиться растущая луна, похожая на большую серебряную монету и обещающая, что все будет хорошо, почему-то находился лишь бледно-серый полумесяц. Луна вообще-то должна была бы быть почти полной, но вместо нее над христианским городом, словно самое дурное из всех предзнаменований, тускло светился полумесяц в форме клинка кривой турецкой сабли – сабли мусульман.

Никто, даже Джон Грант, обладавший гораздо более острым восприятием, чем кто-либо другой, не знал и не мог знать, что миазмы самого большого за последние десять тысяч лет извержения вулкана незаметно прокрались по небу и зависли между землей и луной, словно катаракта в человеческом глазу.

Все пространство вокруг наполнилось голосами – тех, кто ликовал, и тех, кто стенал в неизбывном отчаянии. Джон Грант прикоснулся рукой к руке Леньи, и та, взяв его ладонь в свою, крепко ее сжала.

66

Константинополь, восемнадцатью годами раньше

Мы видим их сначала с большой высоты: мужчина и женщина танцуют вдвоем в комнате, такой же белой, как и здания города, которые видны через высокие арочные окна.

Мы спускаемся к ним по спирали, словно хищные птицы.

Патрик Грант держит Изабеллу близко к себе, и они улыбаются друг другу. Он кружится вместе с ней все быстрее и быстрее, пока они, хохоча, не оказываются возле кровати и не падают на нее спинами рядом друг с другом.

С Бадром Хасаном пока что знаком только один из них – Патрик. Он и Бадр – давние друзья. Пройдет еще несколько дней, прежде чем могучий мавр обратит свой взор на Иззи.

В течение этих нескольких дней Патрик был любовником Изабеллы. Ее первым любовником. Он для нее – удивительное и волнительное развлечение, ее собственный секрет, которым она может тешиться, прячась от собственнического взгляда своего отца.

Она – красивая, с длинными темно-русыми волосами и лицом, запоминающимся навсегда своими высокими скулами. Он – худощавый, высокий, тонкокостный, с почти женской внешностью, с узким лицом, рыжеватыми волосами и карими глазами. Они одновременно поворачивают головы и устремляют свой взор друг на друга.

– Мне следовало бы на тебя сердиться, – говорит Иззи.

– Но ты не сердишься, – отвечает Патрик. – На меня никто никогда не сердится.

Она слегка замахивается, как будто хочет ударить его по улыбающемуся лицу, но при этом улыбается и сама. Он ловит ее руку и целует нежные пальцы.

– Это верно! – говорит она и, надув губы, делает вид, что обиделась.

Патрик придвигается к ней и начинает легонько щипать ее талию сильными пальцами. Девушка извивается и сгибает колени, пытаясь от него отбиться.

Он тоже красивый, но его сердце принадлежит другой. Она знала об этом еще до начала их близких отношений. Когда они встретились, он был ранен, и она стала для него повязкой на ране, не более того. Ей предстояло побыть с ним несколько дней и затем расстаться навсегда, чтобы никто из них двоих не пострадал.

– Мой отец все равно доберется до твоей шкуры, – смеясь, говорит она. – Подумать только – его драгоценную сучку испортил какой-то бродяга!

– Я предпочитаю смотреть на себя как на симпатичного прохвоста, – возражает он. – А ты всегда была и останешься принцессой.

Она молчит. Ее лицо помрачнело, как будто ее собственное солнце вдруг скрылось за облаками.

– Ты все равно приедешь в Рим? – вдруг спрашивает она.

– Конечно, – отвечает он. – Это ведь наша работа – защищать делегацию.

– Ты говоришь «наша». Кого еще ты возьмешь в Рим, могу я спросить?

Он улыбается.

– Интересно, что ты про него подумаешь, – задумчиво произносит он.

– Про кого? – спрашивает она.

– Про моего друга. Он серьезный мужчина. И черный. Очень черный. Да, интересно…

Изабелла смотрит на него и хмурится.

– И никто не узнает о том, что между нами было? – вдруг спрашивает она.

Он отрицательно качает головой, и теперь уже его очередь попытаться найти подходящие слова, чтобы оправдать себя. Он мысленно переносится далеко-далеко и вспоминает про другую женщину и маленького ребенка, про золотое колечко, которое было сначала подарено, а затем отдано обратно.

– Никогда не узнает, – обещает он.

Он садится и, повернувшись, смотрит на нее сверху вниз.

– Это могло продолжаться недолго, – говорит он. – Ты и я. Мы никогда не смогли бы быть вместе. Шотландский наемник и принцесса из императорского двора Византии? Но нам следует благодарить наши счастливые звезды за то, что у нас двоих было.

– А ты будешь помнить меня, Патрик? – спрашивает она.

– Я буду помнить нас, – с легкой грустью произносит он, кладя кончик пальца на ее нижнюю губу. – Поверь мне, Изабелла, мы оба будем помнить.

Мир продолжает вращаться, двигаясь по направлению к чему-то неведомому, и сила этого движения – стабильная, никогда не меняющаяся – снова переносит нас прочь от этой парочки, туда, откуда мы к ней явились. Эти двое уменьшаются в нашем поле зрения в размерах: изображение сокращается так, как сокращается зрачок человеческого глаза, обращенного к солнцу.

67

– Я любила твоего отца, Джон Грант, – сказала Ленья. – Он не верил в это, а я не давала ему оснований верить, но это правда.

Он продолжал смотреть на месяц и ничего не сказал, но у него вдруг возникло странное ощущение: как будто ее мысли поплыли прямо к нему стремительным потоком, словно его судьба.

– Я помню его лицо очень отчетливо, – продолжала Ленья. – Прошло уже больше двадцати лет с того момента, как я видела его в последний раз, но оно до сих пор стоит у меня перед глазами.

Гул голосов – и радостных, и грустных – то усиливался, то ослабевал.

– Это твое лицо, потому что он был твоим отцом, – сказала она. – И это лицо Ямины, потому что он был и ее отцом тоже.

68

Принц Константин двигал из стороны в сторону ступнями, упираясь пятками в пол. Он не мог их видеть, поскольку находился в полной темноте, но зато чувствовал их. Все началось с обычного желания как-то согреться в этом холодном подвале. Он стал поднимать и опускать руки, разводить их в стороны и подавать плечи то вперед, то назад.

Он сгибался в поясе, стараясь дотянуться до колен и до ступней. Он тер и массировал бедра, похлопывая по ним сложенными в форме чашечки ладонями, – и все для того, чтобы заставить теплую кровь циркулировать по телу и отгонять прочь холод. И тут вдруг он осознал, что его ступни – уже давным-давно уснувшие навсегда ступни – двигаются в такт с его попытками до чего-то дотянуться. Как только Константин это заметил, он прекратил все остальные движения и сконцентрировался на движении ступней, которое началось как бы само по себе. «Где тот предел, на котором произойдет остановка? – с интересом подумал он. – И насколько сильно возрастет это ощущение?»

Пока он продолжал разного рода упражнения, ему пришло в голову, что во французском языке есть слово, лучше всех других подходящее для описания сути того заточения, в котором он сейчас оказался. Он узнал это слово от Дуки. (Ему вдруг стало интересно, что же его старый наставник делает в данный момент. Скорее всего, ест, добавляя еще несколько дюймов к своей и без того уже широченной талии. А может, наблюдает со стороны за жизнью других людей, запоминая интересные моменты, а потом записывая их.)

Этим словом было слово «oubliette», образованное от глагола «oublier», который означает «забыть». Константину подумалось, что, учитывая данную ситуацию, это слово по смыслу подходит к нему прямо-таки идеально. Воины сказали, что они еще придут за ним, но он в этом очень сомневался. Если нужно было сделать так, чтобы он исчез, то зачем тогда его вновь возвращать? По всей вероятности, у них просто не хватило решимости прикончить его. Вполне допустимо, что их хозяин – его отец-император, а может, Елена – дал им понять, что ему все равно, как они поступят – убьют его сразу или оставят умирать в темноте… Результат ведь будет одним и тем же.

Поэтому так хорошо и подходило это слово – «oubliette». Он, принц Константин, – нечто такое, о чем следует забыть. Его немощное тело еще просуществует некоторое время здесь, в этом кусочке пространства, как бы взятого ненадолго взаймы у кромешной тьмы, а затем старый Дука, орудуя своим пером, зачеркнет все имеющиеся доказательства того, что он когда-то существовал.

Вот ведь ирония судьбы! Как раз в то время, когда его парализованная половина уже начала восстанавливаться (в частности, его ноги после продлившегося несколько лет сна стали просыпаться и вспоминать, для чего они вообще нужны), терпение отца по отношению к немощи сына вдруг истекло. Его ноги, может, что-то и вспомнят, но сам он будет позабыт.

На месте принца Константина появится другой принц (найденный, по словам Дуки, где-то на территории империи), и встанет там на своих двух ногах. Он появится перед охваченными благоговейным страхом верующими в соборе Святой Софии и обменяется обручальными кольцами с Яминой. Он даст людям последнюю каплю надежды, в которой они так сильно нуждаются, ибо будет воспринят как живое подтверждение того, что Дева Мария протянула свои руки, чтобы спасти искалеченного юношу. И если она спасла его, то, возможно, точно так же спасет и их искалеченную империю.

Ямина и ее новый принц предстанут перед огромной толпой людей, а затем покинут город на корабле, направляющемся в безопасное место, где отросток имперского древа сможет пустить корни и начать расти в ожидании того момента, когда турок прогонят и когда настанет время пересадить этот отросток туда, где он впервые появился и где ему надлежит стать большим деревом.

Это все, конечно же, было хитроумной выдумкой. Мнимый принц не принадлежал к дому Палеологов и представлял собой полное ничтожество. Что бы ему ни пообещали, возложенная на него задача будет полностью выполнена и его жизнь закончится почти сразу после того, как он исчезнет с глаз толпы, собравшейся в соборе Святой Софии. И он, и Ямина исчезнут: их убьют, тайно похоронят и забудут – забудут точно так же, как забудут и его, Константина. Вся эта иллюзия пойдет на пользу только императору. Жители Константинополя воспрянут духом – а значит, с еще большей верой в себя и в свое оружие возьмут в руки мечи и дубины и дадут надлежащий отпор осаждающим город туркам.

Если кто-то и покинет город, когда все будет потеряно, на борту корабля, направляющегося на запад, в сторону захода солнца, так это отнюдь не какая-то счастливая молодая парочка. Это будет сам император.

И тут вдруг, находясь в темноте, Константин почувствовал… что же это было, а?.. нарастающее ощущение умиротворения. Поначалу принц задался вопросом, а не утратил ли он всякую надежду и не смирился ли со своей судьбой? Нет, это скорее походило на то, что он находится на ступице вращающегося колеса, которое вдруг стало замедлять свое вращение.

Где-то за пределами этой темноты, за пределами этого «oubliette» последние частички мозаики аккуратно становились на свои места. Вскоре все должно было упорядочиться. Сюда, к нему, кто-то шел.

69

Луна – та самая, которая появилась в небе в форме поблекшего серпа, стряхнула с себя пелену вулканической пыли и стала полной еще до того, как закончилась ночь. Однако задолго до этого, когда полумесяц все еще висел, словно дамоклов меч, над горожанами, Мехмед почувствовал, что наступил подходящий момент, и приказал своему войску пойти на решающий штурм.

Как и защитники города, измотанные длительной осадой, воины Мехмеда тоже почти достигли предела своей выдержки. Они ведь были весьма разношерстной компанией: мусульмане из государства Мехмеда и христиане из разных уголков мира, – а потому все то, что объединяло и сплачивало их ранее, за прошедшие сорок дней постепенно поизносилось и растрескалось. Султан осознавал, что не должен допустить того, чтобы этот поход закончился полным провалом и чтобы бесчисленные жертвы, которые были принесены ради захвата Великого Города, стали напрасными, а потому пришел к выводу, что настал момент для самых решительных действий.

Находясь по другую сторону нейтральной полосы, разделяющей два противоборствующих лагеря, император Константин стоял на земляном укреплении вместе со своим главным военачальником Джустиниани. Неослабевающий натиск турок на крепостную стену и серьезные повреждения в ней заставили императора принять отчаянное решение. В течение всего дня и даже ночью при свете тусклого полумесяца генуэзец заставлял защитников готовить еще одно укрепление – земляной вал между внешней и внутренней стеной.

Это происходило в долине речки Лик, неподалеку от ворот Святого Романа, где защитники намеревались оборонять город, расположившись спиной к внутренней стене.

– Ты приведешь их сейчас? – спросил император.

– Приведу, – ответил Джустиниани. – При свете этого мерзкого полумесяца я приведу всех людей и животных, какие у меня только имеются.

Константин еще кивал в знак согласия, когда со стороны турецкого лагеря донеслись из темноты звуки труб и грохот тысячи барабанов.

– Сколько нас? – громко спросил император, пытаясь перекричать нарастающий шум.

Джустиниани, чтобы ответить на этот вопрос, не было необходимости никуда смотреть, но он тем не менее повернул голову сначала налево, а затем направо, окинув при этом взглядом жиденькую линию выстроившихся воинов, старающихся забыть о своей усталости и – уже в который раз! – приготовившихся к бою.

– Не больше двух тысяч, – сказал генуэзец.

Он снова огляделся по сторонам.

– Братья Боккиарди… – сказал он. – Где они?

– У ворот Деревянного Цирка, – ответил император. – Я сам отправил их туда. Они будут делать вылазки и донимать тех турок, которые пытаются удерживать наших людей на обороне дворца.

Джустиниани мрачно улыбнулся и стал всматриваться в полумрак.

Из темноты вынырнули светящиеся пятна. Это были горящие факелы, которые несли в руках некоторые из турецких воинов, идущих в атаку в первых рядах.

– Азапы, – сказал Джустиниани.

– Жертвенные ягнята, – усмехнулся Константин.

– Посмотрим, – пожал плечами генуэзец.

Это его слово едва не потонуло в донесшихся со стороны турок громких командах. Турецкие воины изо всех сил бросились бежать вперед, преодолевая последние несколько десятков ярдов, отделяющих их от защитников города.

– Сейчас! – крикнул Джустиниани, и его команду стали передавать вдоль по линии справа и слева от него. На атакующих тут же обрушился целый град стрел, дротиков, свинцовых шариков и камней. Азапы падали на землю, как трава под острой косой, однако их было так много, что, казалось, их ряды ничуть не редеют.

Чувствуя сильное давление себе в спину со стороны янычар, которым приказали убивать любого, кто попытается отступить или даже удрать с поля боя, азапы продолжали продвигаться вперед под дождем смерти. Когда их наступательный порыв донес их до основания земляного вала и они стали пытаться на него залезть, защитники пустили в ход греческий огонь, и огромные языки пламени метнулись вперед и сразили самых первых из атакующих азапов. Огонь прилипал к ним, и они сгорали заживо десятками и сотнями.

Тем не менее они продолжали напирать, подгоняемые своими командирами и даже самим Мехмедом, сидящем на боевой лошади.

Несмотря на свою немногочисленность, защитники города держались очень стойко, ничуть не робея от того, что им приходится убивать одного за другим так много наседающих турок и умирать самим. После целого часа непрерывного штурма Мехмед приказал азапам отступить. Защитники города, опираясь на свое оружие, тяжело дышали, надеясь немного отдохнуть во время этой паузы.

Без каких-либо специальных указаний со стороны командиров они вскоре прервали свой недолгий отдых и занялись устранением тех повреждений, которые причинили их земляному валу нападавшие турки.

Наблюдая за тем, как они лихорадочно снуют туда-сюда с лопатами и тачками при свете луны и масляных ламп, Джустиниани вдруг столкнулся лицом к лицу с Джоном Грантом, рядом с которым находилась все та же женщина.

– О Господи! – воскликнул генуэзец. – А я думал, что ты уже среди тех, кто попал под турецкую саблю.

Лицо Джона Гранта осталось невозмутимым. То, что с ним недавно произошло, было уж слишком сложным, чтобы можно было рассказать об этом генуэзцу.

– Рядом со мной находился мой ангел-хранитель, – негромко произнес он.

Генуэзец посмотрел на Ленью, но та только покачала головой.

– Боюсь, что никаких ангелов здесь нет, – сказала она. – По крайней мере я их не видела.

Джустиниани ожидал, что она сейчас улыбнется, тем самым показывая, что шутит, но улыбка на лице Леньи так и не появилась.

Он уже отворачивался от нее, чтобы снова всмотреться в начинающую рассеиваться ночную темноту, когда чуть ниже его ног в земляной вал ударилось каменное ядро, выпущенное из турецкой бомбарды. От этого удара образовалась довольно большая брешь, а их всех троих – Джустиниани, Джона Гранта и Ленью – резко отбросило назад, и они шлепнулись наземь позади вала. Джон Грант первым вскочил на ноги и побежал к образовавшейся бреши с мечом в руке. Ленья последовала за ним, генуэзец тоже.

Те защитники, которые все еще могли сражаться, тоже бросились к этой опасной для обороны города бреши, а с противоположной стороны к ней устремилась бешено орущая толпа турок, выстроившихся в форме клина. Натиск турок был таким сильным, что они отбросили защитников назад, за обороняемый ими земляной вал. Джон Грант рубил мечом врага налево и направо. Краем глаза он видел Ленью и Джустиниани, вступавших в смертельную схватку с турецкими воинами и одолевавших их одного за другим.

В какой-то момент атакующим туркам уже стало казаться, что они вот-вот одержат победу. Они бились бесстрашно, предвкушая свой триумф и едва ли не опьянев от осознания, что они сражаются у древних стен Великого Города.

Только один раз за тысячелетнюю историю Константинополя врагу удавалось пробиться через его оборонительные сооружения. Врагом этим были христиане-крестоносцы, которые когда-то прибыли сюда только для того, чтобы грабить и насиловать. Мусульмане-турки тоже почти пробились через крепостные стены Константинополя, угрожая тем самым устроить не больше и не меньше, а конец света, и их назревающий прорыв через оборонительные сооружения города был встречен громким негодующим и воинственным ревом тех его защитников, которые все еще могли сражаться.

Ликование турок было недолгим. Ободряемые криками Джустиниани и арьергарда его генуэзского отряда, защитники города воспрянули духом и перешли в контратаку, истребляя упорно сопротивляющихся турок. Земля под их ногами стала блестящей и скользкой от пролитой крови.

Испугавшись невиданной ярости, последние из нападавших турок обратились в бегство, отбрасывая от себя длинные тени в первых тусклых лучах рассвета.

– Держите оборону, Джустиниани.

Это сказал император, сидящий теперь на своем коне и поворачивающий его в сторону широкой улицы, которая вела в сердце города.

– Держите оборону, а я вернусь с людьми со стены, обращенной к морю.

Он пришпорил коня, и тот, поднявшись на задние ноги, рванулся вперед в лучах света, прорывающихся из-за крыш расположенных неподалеку зданий.

Генуэзец кивнул и тут же повернулся к своим изможденным донельзя людям.

– А теперь придется пошевелиться! – крикнул он. Его лицо было перекошено от усталости и волнения. – Восстановите вал там, где это возможно, и побыстрее. Они снова нахлынут сюда не позднее чем через час, это я вам обещаю!

Джон Грант повернулся к Ленье и, встретившись с ней взглядом, улыбнулся. Затем, не произнося ни слова, оставил ее одну и пошел искать себе какого-нибудь коня.

70

Внутри собора Святой Софии, под невообразимо высоким куполом, который, казалось, был прикреплен к самим небесам, раздавался тихий гул голосов. Дым от ладана поднимался вверх.

В любое время – а особенно при тусклом свете занимающейся зари – находиться здесь было все равно что находиться в самом центре драгоценного темного кристалла. Из высоко расположенных окон внутрь попадал широкими или узкими полосками свет, но всегда имелись и укромные уголки, погруженные назло этому свету в душистую тень, где, казалось, собирались все молитвы, оставшиеся без ответа.

На сводчатых потолках поблескивали целые акры золотой мозаики и превеликое множество деталей резьбы по мрамору, а с больших каменных поверхностей стен и столбов, поддерживающих эти потолки, смотрели сверху вниз грустные глаза святых и самого Христа, отрешенный взгляд которых глубоко проникал в души всех тех, кто обращал на них свой взор.

Это был холодный день, необычайно холодный для конца весны. Многие из окон собора были разбиты – отчасти из-за халатного отношения на протяжении уже многих лет, отчасти из-за попаданий обломков каменных ядер, которыми турки обстреливали город и которые разлетались при ударе о что-то твердое на куски. Кое-где входы в собор были открыты, и двери, криво висевшие на покореженных петлях, хлопали на ветру. Обветшание и упадок, которые ощущались в Константинополе, проникли и внутрь собора вместе с ничем не сдерживаемыми порывами ветра и дождем. Вместо того чтобы висеть в воздухе вялыми облачками, дым извивался и дергался из стороны в сторону, словно скопище чем-то недовольных призраков.

В ароматной прохладе стояли толпой сотни гостей, собравшихся по распоряжению императора, чтобы стать свидетелями чуда. Люди не знали, что конкретно произойдет, но им сказали, что константинопольцам будет преподнесен дар – живое подтверждение Божьей милости и правильности того, за что они ратуют.

Они пришли, чтобы поприсутствовать при благословении брачного союза, который будет заключен на земле, но который вскоре станет вечным благодаря вмешательству небес и последующему возникновению самого совершенного мира. Для верующих Великого Города, пусть даже они и подверглись суровым испытаниям, доводивших их до предела их выдержки, смерти не было. А раз смерти не было (ведь сын Божий одолел смерть как таковую на своем кресте), то, значит, союз между девушкой и искалеченным юношей, при заключении которого они будут присутствовать, будет вечным.

Глаза всех собравшихся людей, жаждущих узреть для себя хоть в чем-то надежду, смотрели на западный вход в собор, то есть на то место, где начнутся священное таинство и обряд бракосочетания. Они ожидали увидеть там невесту, принцессу Ямину, окруженную эскортом, несущим факелы и гирлянды из терна, чтобы защитить ее от зла и тем самым дать ей возможность благополучно дойти до алтаря. Однако вместо нее в дверях появился император.

Они почти одновременно ахнули от удивления, когда он вышел из полумрака, облаченный в одеяния простого воина, уставший, измазанный кровью и грязью, с двуглавым орлом дома Палеологов на груди. Он привел с собой своих собратьев по оружию, одетых примерно так же и таких же уставших. Они молча зашли в огромное здание собора и направились к его центру, расположенному под высоченным куполом.

Все стоящие в ожидании люди стали медленно поворачивать головы, сопровождая императора и его спутников недоумевающими взглядами… И тут вдруг они увидели, что откуда-то из-за высокого алтаря навстречу императору вышел не кто иной, как принц Константин.

Вначале воцарилась гробовая тишина, а затем стали раздаваться удивленные крики. Какие-то люди начали громко благодарить и восхвалять Господа. И мужчины, и женщины опустились на колени, глядя на то, как принц уверенно шагает с высоко поднятой головой. Он был облачен в белые одежды, а на его голове поблескивала украшенная драгоценными камнями корона из полированного золота.

Среди собравшихся в соборе людей имелось немало тех, кто находился тут шесть лет назад, когда принцесса рухнула, словно ангел с небес, в вытянутые руки принца. Они тогда видели, как он подхватил ее, спасая тем самым от верной смерти, но обрекая самого себя на жизнь человека-калеки. В последующие годы лишь немногие – да и то мельком – видели Константина время от времени, когда Ямина возила его на стуле с колесами по залам и внутренним дворикам дворца. И вот он снова появился перед ними, но уже целым и невредимым.

– Как видите, нам вернули нашего сына, – сказал император, подходя к принцу и обнимая его так, как отец обнимает сына. – Если кто-то из вас видел, как икона Девы Марии упала наземь перед ступеньками ипподрома, и подумал, что она отвернулась от нас, то теперь вы можете убедиться, что она все еще с нами. Она была с нами и всегда будет с нами! Это чудо сотворила она.

Взяв принца за руку, он стал всматриваться в выражение лиц стоящих перед ним людей в поисках тех, кто усомнился в правдивости его слов, но не нашел таковых.

– Как наш сын был поднят со своей постели, постели больного, и снова стал здоровым телом и духом, так и наш Великий Город и наша империя будут подняты на такие высоты, где до них уже не смогут дотянуться когтистые лапы мусульман.

Глаза императора Константина сверкали, однако сердце в его груди встревоженно колотилось. Ямина пообещала ему, что все будет хорошо. Точнее, она заявила, что если ее оставят в покое, то она придет на церемонию бракосочетания и сыграет свою роль. И вот он уже приближается к заключительным словам своего монолога в придуманном им спектакле, а невеста, без которой не может быть бракосочетания, так до сих пор и не появилась.

И тут вдруг восторженные восклицания в толпе собравшихся в соборе людей сменились испуганными криками. Если еще несколько мгновений назад все взгляды были обращены на императора и стоящего рядом с ним принца, то теперь почти все присутствующие смотрели вверх, на купол. Император тоже посмотрел туда и, увидев то, что вызвало такую обеспокоенность у собравшихся, широко раскрыл глаза от удивления.

Вокруг внутренней части купола плясали языки пламени, причем не красные или оранжевые, а фиолетовые, розовые, голубые и ослепительно-белые. Они колыхались, то появляясь, то исчезая, – быстрее, чем мог уследить человеческий глаз. И хотя эти языки пламени казались похожими на адский огонь, они, похоже, не касались – и уж тем более не причиняли никакого вреда – поверхности самого купола.

Тем не менее толпа с ужасом наблюдала за всем этим, ожидая, что от странного огня вот-вот запылает купол, а за ним и все здание, которое затем рухнет на их несчастные головы. Среди собравшихся в храме людей началась паника, и они стали взывать к Богу.

– Господи, помилуй нас! – вопили они. – Не оставляй нас!

К крикам, которые раздавались внутри собора, примешивались вопли, доносившиеся из городских кварталов, и стоявшие поближе к дверям мужчины и женщины стали по одному или по двое выглядывать наружу. Рассвет, еще несколько минут назад казавшийся ярко-красным цветком, который уже вот-вот должен был распуститься, теперь, похоже, отступил под натиском возвращающейся ночи.

Более того, воцарившаяся темнота была какой-то необычной. Она казалась непроглядной, угнетающей, опустившейся на город, словно черное покрывало. Везде: вокруг собора, возле обветшалого ипподрома, в других городских кварталах, – люди собирались плотными кучками и показывали пальцами куда-то вверх. Языки пламени, фиолетовые и голубые, заплясали уже и с наружной стороны купола собора возле его самых высоких выступов. Затем на глазах у таращившихся на них жителей эти языки слились в один мерцающий столб света и устремились вверх, прочь от собора, в почерневшие небеса.

– Бог оставил нас! – кричали люди, падая на землю и закрывая лица ладонями. – Святой Дух ушел из собора – и из нас – навсегда!

Эти языки пламени были не чем иным, как огнями святого Эльма[40], появившимися в силу грозовой погоды и ставшими еще одним последствием извержения далекого вулкана, однако данное природное явление, имевшее место не где-нибудь, а возле купола главного храма города, вызвало у верующих смятение и ужас. Это зрелище они не могли вынести. Родившись и живя среди суеверий и отрицая науку, которая дала бы им соответствующее объяснение, они увидели в данном электрическом разряде и появившейся в результате него светящейся плазмы лишь предзнаменование собственной гибели.

Именно в тот момент, когда император Константин попытался воспрепятствовать начинающемуся хаосу и восстановить порядок и спокойствие, к западному входу в собор подъехал Джон Грант. Он спрыгнул с коня и молча вошел в храм, из которого доносился гул перепуганных голосов. Вместе со всеми остальными обитателями города шотландец только что увидел призрачный неземной огонь, угрожавший охватить здание собора, однако это необъяснимое явление лишь усилило страх Джона Гранта за Ямину и его желание найти ее.

Нижняя часть южной стены собора была погружена в тень, отбрасываемую пристроенным к этой стене массивным балконом, и Джон Грант, нырнув в эту тень, потихоньку пошел дальше. Ямина должна была прийти сюда: она обещала ему это, – и он стал рыскать глазами по внутреннему пространству собора, пытаясь обнаружить ее.

У него этого не получалось, и поэтому он в отчаянии, надеясь на то, что его присутствие здесь никто не будет замечать столько, сколько ему может потребоваться, вышел из-под балкона и стал оглядываться по сторонам, всматриваясь в каждый уголок.

И тут вдруг, всецело увлекшись своими поисками, он неожиданно для себя обнаружил, что смотрит в глаза, которые были настолько же знакомы ему, как и его собственные, и которые принадлежали не его единокровной сестре Ямине, а Ангусу Армстронгу.

Джон Грант перед этим медленно продвигался по направлению к восточной части собора, но вдруг почувствовал «толчок», который заставил его резко обернуться. Он невольно развел руки, чтобы не потерять равновесие, и сделал шаг назад. В этот момент он увидел Армстронга. В глубине души Джон Грант надеялся, что этот меткий лучник погиб под копытами обезумевших быков, однако внутренний голос подсказывал ему, причем с неприятной настойчивостью, что Армстронг сумел выжить. Ангус Армстронг в течение многих лет следовал за ним по пятам, словно привязанный к нему невидимой нитью, и всегда причинял ему зло. Только зло. Неуклонное стремление Армстронга все-таки добраться до объекта многолетней охоты, затеянной его господином, даже пережило самого господина. Сэр Роберт Джардин был мертв, погиб во время сумасшедшего набега быков, но охота на Джона Гранта продолжалась, ибо Ангус Армстронг решил добиться своего во что бы то ни стало.

Сейчас он смотрел на Джона Гранта, устремив свой взгляд вдоль древка стрелы, тыльный кончик которой был приставлен к тетиве лука. Его мускулы были напряжены и подрагивали от усилий, требуемых для того, чтобы удерживать натянутой тугую тетиву лука, изготовленного из хорошего красного тиса. Он вполне мог бы сразить своего врага выстрелом в спину, но ему хотелось, чтобы Джон Грант увидел, как к нему летит стрела, и успел заметить, кто выпустил эту стрелу, чтобы убить его. Ему очень понравилось положение тела его жертвы: руки разведены в стороны ладонями вверх, к небесам.

И тут вдруг сквозь гул голосов собравшихся в соборе людей прорвался пронзительный крик женщины. Хотела она этого или нет, но эта женщина привлекла к себе внимание всех присутствующих, заставив их замолчать, то есть сделала то, что не получилось сейчас у самого императора. Все до последнего повернулись туда, откуда донесся крик. Посмотрел туда и император Константин вместе со своим мнимым принцем.

Они увидели пожилую женщину, вытянувшую руку в сторону балкона, который находился напротив нее. Более проворные из них, проследив за ее жестом, успели заметить, как с небес падает ангел…

Ямина вот уже некоторое время ждала на балконе, наблюдая за происходящим и напряженно размышляя, как же ей сейчас поступить. Ситуация казалась безнадежной, она не видела для себя никакого выхода. Все открытые для нее пути вели ее туда, куда она попадать не желала. Ей никогда не позволят вернуться к ее Константину, и она даже сомневалась, что он еще жив. Ее сердце сжималось от тревоги и отчаяния. Она чувствовала, что от терзающего ее горя у нее туманится сознание. Возможно, это было наказанием, наложенным на нее Девой Марией, чтобы покарать ее вероломное сердце.

Она вспомнила о том, как стояла в прошлый раз на балконе внутри собора Святой Софии. Она вспомнила свою мертвую мать, такую холодную… Именно в этот грустный момент она посмотрела через деревянную балюстраду вниз и заметила там Джона Гранта. Он находился от нее на довольно большом расстоянии и шел, повернувшись спиной к ней, но затем вдруг резко остановился и обернулся.

Она подумала, что он каким-то образом почувствовал, где именно она сейчас находится, и собирается посмотреть ей в глаза и придать ей сил, но его взгляд был почему-то прикован к кому-то другому. Посмотрев в ту сторону, куда смотрел он, она заметила мужчину, стоящего прямо под ней. Да, он стоял футах в пятидесяти под балконом, на котором она находилась, и целился из лука в Джона Гранта.

Не раздумывая ни секунды, Ямина залезла на балюстраду и прыгнула вниз, крикнув при этом:

– Помогите!

Ее волосы взметнулись вверх, как водоросли в абсолютно спокойном море, а подол платья и нижние юбки задрались так сильно, что все увидели ее длинные худенькие ноги, поневоле выставленные напоказ и совершающие хаотические движения.

Ее поступок застал врасплох Ангуса Армстронга, всецело сосредоточившегося на своей цели и никак не ожидавшего услышать громкий крик откуда-то сверху. Невольно подняв голову и ослабив натяжение тетивы, он тут же уронил лук и стрелу к своим ногам. В следующее мгновение он одновременно пригнул голову и выставил руки вверх, раздираемый между порывом поймать падающего человека и инстинктивным желанием избежать столкновения. А еще мгновением позже падающая Ямина врезалась ногами в его голову, сломав ему при этом шею. Только он один услышал, как она хрустнула, а затем под весом Ямины рухнул наземь и испустил дух.

Джон Грант бросился к ним, чувствуя, как его грудь заполняет страх, похожий на поток ледяной воды. Подбежав к девушке и лучнику, превратившимся в какую-то мешанину одежды, рук и ног, он наклонился и протянул руки к Ямине, мысленно приготовившись столкнуться с еще одним горем в своей жизни. Но тут вдруг Ямина отпрянула от трупа Армстронга и улыбнулась, увидев встревоженное лицо Джона Гранта.

– Я надеялась, что увижу тебя снова, – сказала она. – И вот ты здесь, в день моей свадьбы.

Он покачал головой, и на его лице появилось смешанное выражение растерянности и облегчения. Он помог ей встать и, взяв за руку, вывел из собора на тусклый дневной свет.

Император Константин стоял, словно дерево посреди бури, как никогда раньше надеясь на глубину и силу своих древних корней, и молча смотрел, как уходят прочь эти двое – воин Джон Грант, который каким-то образом смог призвать с неба двуглавого орла и удерживать его некоторое время возле себя, и принцесса Ямина, которой сейчас следовало бы стоять перед священником и слушать его слова, благословляющие ее брак.

Император почувствовал, что мир – его мир – ускользает у него из-под ног. Небеса над головой сначала потемнели, а затем в них вспыхнули языки пламени. Те два орла улетели, а Святой Дух покинул храм, возведенный Юстинианом тысячу лет назад. Время пришло.

71

Принц Константин ждал. Где-то за пределами его места заточения неуклонно нарастал какой-то шум.

Он полагал, что его упрятали так глубоко, что у него не может быть никаких контактов с внешним миром. Даже в темноте ему было легче сконцентрироваться, если он плотно закрывал глаза. Присматриваясь к бледным точкам и проблескам света на внутренней стороне своих век, возникающих там в результате хаотичных сигналов и поступающих по нейронам из коры его мозга, он также прислушивался к глухим звукам битвы.

Когда Константин позволял своему мозгу расслабиться, он клал ладони обеих рук на пол, и тогда ему удавалось убедить себя, что он чувствует вибрацию, вызываемую происходящим сражением.

Принц подумал, что он, должно быть, находится близко к городским стенам, и поскольку звуки и содрогания доносились аж сюда, борьба наверняка становилась более ожесточенной, чем когда-либо раньше.

72

Поддерживая Ямину, сидящую в седле перед ним, Джон Грант пустил своего коня вскачь. Он отнюдь не горел желанием встречаться с императором и его личной охраной, и уж тем более ему не хотелось объяснять им, что произошло в соборе и почему он ускакал со свадьбы вместе с чужой невестой.

Она теперь находилась рядом с ним, и, пытаясь заставить себя свыкнуться с мыслью о том, что Ямина – дочь Патрика, а не Бадра, он все же твердо был намерен выполнить обещание, данное мавру. Бадр, умирая, верил, что это его дочь, являющаяся плодом любви. Теперь эта любовь перешла к нему, Джону Гранту. К тому же Джон Грант считал Бадра своим отцом тоже, а значит, должен позаботиться о том, чтобы Ямина оказалась в безопасном месте. Только тогда можно будет считать, что он исполнил свой долг перед Медведем.

Если он хочет, чтобы Ямина была в безопасности, то город должен выдержать осаду, а потому он пришпоривал коня все сильнее, преодолевая одну за другой мили, которые отделяли их от дворца, от Джустиниани и от надежды на успех.

– Спасибо тебе, – сказала Ямина.

Он еле расслышал ее слова сквозь топот копыт и свист ветра, который дул в лицо.

– Ты пришел за мной, как и обещал.

– Да, пришел, но вообще-то это ты спасла меня от смерти, – ответил Джон Грант.

– А я и не помню, как прыгнула. В голове была только одна мысль: нужно остановить того человека, который собирался причинить тебе вред.

– Я пытался остановить этого человека на протяжении половины своей жизни, – сказал он. – А ты решила эту проблему, просто свалившись на него сверху.

Он скорее почувствовал, чем услышал, как она засмеялась.

Когда они оказались уже недалеко от земляного вала, сооруженного под руководством Джустиниани, сердце Джона Гранта вдруг болезненно сжалось.

Битва бушевала с такой же силой, как и в тот момент, когда он покинул ряды сражающихся защитников города и отправился в собор.

Когда они вдвоем подъехали настолько близко, насколько он решился подвезти к рубежу обороны девушку, он увидел, как четверо воинов несут на какой-то подстилке генуэзского военачальника.

Джон Грант, едва остановив своего коня, спешился и побежал к Джустиниани. Лица воинов были настолько мрачными, что напоминали какие-то серые маски. Джон Грант перевел взгляд с них на Джустиниани и увидел, что из его бока торчит древко арбалетной стрелы.

– Он жив, – сказал один из его воинов. – Но сражаться уже не способен. Мы должны отнести его туда, где можно будет заняться его ранами.

Джустиниани открыл глаза. Зрачки его черных глаз так расширились, что стали похожи на черные дыры.

– Я вернусь, – прошептал он. – Я обещаю, что вернусь, как только они вытащат из моего тела этот цветок.

Джон Грант посмотрел на одного из воинов, державших Джустиниани. Тот покачал головой и отвел взгляд в сторону. Глаза Джустиниани снова закрылись, и воины унесли его прочь.

Небо вдруг почернело от стрел и дротиков. На верхнюю часть земляного вала заскочил огромный воин-янычар. Он держал обеими руками знамя султана.

– Аллаху акбар![41] – заорал он и вонзил нижний кончик древка знамени в утоптанную землю возле своих ног.

Его тут же окружили другие турки, размахивающие саблями и пытающиеся не подпустить противников к своему знаменосцу, но и они, и знаменосец вскоре были изрублены защитниками Константинополя на куски.

Однако турецкие воины напирали из-за земляного вала все сильнее и сильнее…

Затем с северо-западной стороны, от ворот Деревянного Цирка и от той тайной калитки, через которую Джон Грант и Ленья вернулись вместе в город из турецкого лагеря, донесся ужасный крик, которого защитники города боялись всю свою жизнь.

Этот их страх был древним, возникшим тысячу лет назад или даже еще раньше, и он таился в сердцах многих и многих поколений горожан, а потому, казалось, был насквозь пропитан горечью не только их самих, но и их мертвых предков.

– Город пал! Город пал!

Из уст каждого, кто защищал Константинополь, вырвался отчаянный вопль, но еще громче были донесшиеся издалека торжествующие крики турок.

Даже Дука не смог потом выяснить, как это произошло и кто был в конечном счете в этом виноват. Можно лишь предположить, что тот или иной защитник города, возвращаясь через калитку из очередной вылазки против неугомонных турок, пытающихся преодолеть ров, оставил калитку незапертой.

Кто-то впоследствии станет утверждать, что имело место предательство и что какому-то иуде из числа защитников города пообещали турецкие монеты и женщин на выбор. Какой бы ни была на то причина, через оставленную незапертой калитку хлынула первая волна потока, которому предстояло смыть христиан в море, – прочь от территории, когда-то называвшейся Византией.

– Город пал! Город пал!

Этот крик, душераздирающий и ужасный, распространялся подобно огню и достигал слуха горожан, прячущихся в своих полуразрушенных домах или стоящих на разбитых в кровь коленях в церквях.

Джон Грант побежал обратно к своей лошади и стащил Ямину с седла. Он посмотрел ей прямо в глаза, впервые не зная, как ему следует поступить.

– Пойдем со мной, – сказала она и повела его прочь от крепостных стен, к воротам дворца.

73

Последние минуты спокойствия в Великом Городе – Царе городов – прошли в полутемном нутре собора Святой Софии.

Этим ранним утром здание, похожее на скалу – или же на гору – и возведенное девять веков назад византийским императором Юстинианом, как бы замерло в ожидании. Огни святого Эльма исчезли, словно их кто-то погасил, и теперь к запаху ладана примешивался запах того странного пламени, которым недавно был объят купол храма.

Этот собор, расположенный в трех милях от стен, обращенных к суше, являлся для турок самой заманчивой добычей, и они устремились к нему по улицам города, останавливаясь только для того, чтобы убивать, грабить и насиловать. В старинных турецких народных легендах говорилось, что тех, кто захватит Константинополь, в этом городе ждут неисчислимые сокровища, хранящиеся в подвалах собора Святой Софии, – целые горы золотых слитков и драгоценных камней.

А у жителей города были свои легенды, в которых утверждалось, что ворвавшиеся в город мусульмане могут дойти лишь до гигантской колонны, на вершине которой установлена статуя сидящего на коне императора, – и не дальше. Любому захватчику, осмелившемуся дойти до этой колонны, преградит путь ангел, держащий в руке пылающий меч. Здесь, в тени собора Святой Софии, неверные будут убиты и отправлены прямиком в преисподнюю.

Верующие ждали этого момента. Все их мысли о свадьбе принца и принцессы испарились, как испаряется на листке роса под лучами восходящего солнца. Внутреннее пространство собора, этот драгоценный темный кристалл, был теперь заполнен людьми, которые не томились в предвкушении торжественных мероприятий, а дрожали от страха и отчаяния. Священники закрыли двери и покрепче заперли их на засовы.

Здесь, в полумраке храма – то ли под самым куполом, то ли вокруг колонн – отражались эхом все голоса, раздававшиеся на протяжении веков: испуганные восклицания тех, кто искал себе убежище; удивленные возгласы викингов, чувствующих себя маленькими букашками по сравнению с таким невообразимо огромным замкнутым пространством; робкое бормотание русов, не знающих, какие молитвы им произносить, но осознающих, что они нашли место, в котором Бог живет среди людей.

Все, что когда-то происходило в соборе Святой Софии, впиталось в его стены и его священный воздух.

Сотням людей, которые собрались под этим куполом, оставалось лишь молиться. Они и молились, когда началось самое страшное. Мехмед пообещал своим воинам, что даст им три дня на разграбление Константинополя, но в городе едва хватило бы жителей, чтобы турки могли утолить жажду крови, накопившуюся у них за несколько недель осады.

Какие бы безжалостные и извращенные зверства ни совершались где-либо раньше, они не могли превзойти того, что творили воины Христовы в другие времена в этом и в других городах. Крестоносцы-франки разграбили и опустошили Константинополь в 1204 году. Византийцы делали то же самое по отношению к городам своих врагов.

Однако в Константинополе на двадцать девятый день мая 1453 года настал настоящий конец света.

Турки-османы устремились к собору Святой Софии, и никакой ангел не преградил им путь. Двери собора были быстро выломаны с помощью топоров. Из собравшихся в соборе людей в нем умрут лишь немногие – большинство будет связано веревками, цепями и даже обрывками их собственной одежды и уведено в рабство. Как и бульшая часть остальных жителей города – богачей и бедняков, знати и простолюдинов, – они станут товаром и будут проданы на рынках османского государства.

Живя уже совсем другой жизнью в новом для них месте, некоторые из них будут вспоминать (и будут готовы поклясться в правдивости своих утверждений хоть на целой стопке библий), что они собственными глазами видели, как священники взяли из алтаря священные сосуды и зашли за алтарь. Перед ними в стене вдруг появился дверной проем, они прошли через него в какое-то безопасное место, а затем дверной проем исчез – как будто его там никогда и не было.

Когда всех находившихся в соборе людей выведут наружу, турки примутся за его разграбление. Они станут искать горы золотых слитков и драгоценных камней, но не найдут их, а потому начнут тащить из храма вообще все, что только можно унести. При дележе добычи они станут яростно драться друг с другом, проливая кровь своих товарищей ради того, чтобы урвать себе побольше.

Проезжая с триумфальным видом по городу и слыша при этом звенящий в ушах крик «Фатих!» – «Завоеватель!», Мехмед увидит истинное лицо того, что он ранее мог наблюдать лишь издалека. Мечтая с детских лет о Константинополе, как до него мечтали его отец и отец его отца, он обнаружит пустую скорлупку, ставшую таковой из-за слабости и бестолковости людей.

Большие здания, некогда прекрасные площади и внутренние дворы, дворцы, колонны и статуи, даже ипподром и собор Святой Софии – все это покажется ему похожим на потрескавшиеся кости существа, умершего от всех семи смертных грехов.

Он слезет с коня перед дверьми собора Святой Софии и поклонится там Богу. Он войдет в собор, ахнет от его великолепия, созданного жадностью, завистью и ненавистью, поднимется аж до купола, посмотрит на дымящийся и залитый кровью город и осознает, что теперь весь этот город принадлежит ему.

Он посмотрит на печальную процессию, состоящую из десятков тысяч рабов – мужчин, женщин и детей. Он посмотрит на пылающие костры и поднимающийся от них дым, а затем обратит свое внимание на воды бухты Золотой Рог и Мраморного моря и увидит, как корабли, заполненные беженцами, уплывают в Венецию и вообще на Запад, уже пребывающий в трауре.

Он осознает, что наконец-то весь этот город стал принадлежать ему и что Аллах выплюнул кость, которая находилась в его горле. Мечта Мехмеда II сбылась, а вместе с этим его сладкие сны сменились суровой действительностью.

74

Когда Джон Грант и Ямина шли по крытой галерее, из дверного проема, к которому они приближались, вдруг появилась какая-то фигура. Это была сожительница императора Елена.

Они все трое остановились и уставились друг на друга испытующим взглядом.

Елена заговорила первой.

– Ты любишь принца? – спросила она.

Ямина, которую внезапное появление сожительницы императора поразило так, как поразило бы человека появление призрака из потустороннего мира, ничего не сказала в ответ.

– Ты любишь его? – снова спросила Елена.

– Да, люблю, – ответила Ямина. – Конечно же, люблю.

– И я тоже его люблю, – сказала Елена. – А теперь пойдем со мной.

Она повернулась и пошла через внутренний двор, примыкающий к галерее. Джон Грант и Ямина последовали за ней и уже пересекли половину двора, когда донесшийся до них топот по плитняку обутых в сапоги ног заставили их остановиться и посмотреть в том направлении, откуда они сюда пришли.

Это был император, которого сопровождали двое из его телохранителей-варягов. Эти телохранители были потомками викингов и прирожденными воинами.

– Вот они! – крикнул Константин. – Схватите их!

– Какое вероломство! – воскликнула Ямина.

Заскрежетав от ярости зубами, она повернулась к Елене и с ненавистью уставилась на нее.

Джон Грант тоже посмотрел на сожительницу императора, но не увидел в выражении ее лица ничего, кроме испуга.

Телохранители перелезли через низенькую каменную балюстраду, отделяющую галерею от внутреннего двора, и устремились к беглецам. Джон Грант глубоко вдохнул и вытащил свой меч.

Несколько мгновений Елена стояла совершенно неподвижно, а затем с удрученным видом повернулась и, взглянув сначала на Джона Гранта, а затем на Ямину, сокрушенно покачала головой. И тут вдруг в десяти футах перед ними словно бы из ниоткуда появилась стройная и грациозная фигура. Джон Грант и Ямина замерли – да и вообще все замерли, – и время стало течь так медленно, как в бессонную ночь.

Это была Ленья. Наклонившись, она засунула ладони за широкие голенища своих высоких, до колен, сапог, а когда выпрямилась, все увидели, что в обеих ее руках появилось по ножу.

Она посмотрела на императора. Он так переменился в лице, что ей вдруг показалось, что под ее взглядом Константин уменьшился в размерах. Его плечи поникли, весь он ссутулился, а губы приоткрылись, как будто он собрался что-то добавить, но не решался. А еще ей показалось, что очертания его фигуры стали какими-то расплывчатыми и теперь он походил на призрака, который готов был переместиться в безвозвратное прошлое.

– Не трогайте их, – сказала Ленья.

Император Константин молча пожал плечами, а затем медленно покачал головой. Его стражники замерли, удивившись, вероятно, тому решительному тону, которым она произнесла эти неожиданные для них слова.

Ленья повернулась к Джону Гранту и, встретившись с ним взглядом, кивнула ему и улыбнулась.

Он кивнул в ответ и тоже улыбнулся, а затем вздохнул. Это был тихий вздох, который, кроме самого Джона Гранта, никто не услышал, но воздух при этом выдавил из груди «толчок» – не из тех, к каким он уже давно привык, а совершенно иной. Если те «толчки» в основном предупреждали его о надвигающейся опасности, то этот скорее был похож на благословение.

Ленья прощалась с ним – он ощутил это отчетливо, – и, когда пауза завершилась и события снова стали развиваться со своей обычной скоростью, он почувствовал себя начинающим ходить ребенком, которого любящий родитель, ласково шлепнув по попке, пытается заставить впервые пройтись самостоятельно.

– Это я дала тебе имя Жан[42], – сказала Ленья. – Ты – Жан. Жан Грант. У тебя почти такое же имя, как у меня.

Джон Грант, глядя на Ленью, часто заморгал и почувствовал, что ему нужно побыстрее убираться отсюда прочь. Он нервно сглотнул и повернулся к женщинам, стоящим возле него.

– Пойдемте, – сказал он.

Они побежали по каменным плитам и прошмыгнули через сводчатый дверной проем в коридор. Елена повела их по лабиринту переходов, поворачивая то налево, то направо, как казалось со стороны, наугад. Когда Джон Грант почувствовал, что они отошли уже достаточно далеко от того внутреннего двора, он заставил своих спутниц остановиться, чтобы перевести дух.

– Где принц Константин? – спросила Ямина.

– Здесь есть туннель, – сказала Елена. – Он такой же древний, как этот город. Туннель этот ведет из подвалов дворца к маленькой гавани, расположенной за стеной, обращенной к морю. Там стоит в ожидании корабль. В тяжелые времена императоры не раз уезжали в безопасное место…

– Мне про это известно, – перебила ее Ямина.

Елена уставилась на нее.

– Мне известно про этот туннель, – повторила Ямина. – Мне не следовало бы про него знать, но я знаю. Из наших бывших покоев, в которых я жила со своей матерью, в него ведет закрытый люком лаз. Я… я раньше хранила в нем… вещи, которые мне дороги.

Она посмотрела на Джона Гранта, но тот даже бровью не повел и ничем не выдал, что понял ее.

К Елене уже вернулось свойственное ей хладнокровие.

– Ну что ж, турки тоже его… почти нашли благодаря твоему Джону Гранту.

– Благодаря мне? – удивился юноша.

– Вспомни последний из их туннелей, – сказала она. – Тот, который они вырыли вдоль стены и положили там мешки с черным порохом…

Джон Грант кивнул, вспомнив, как сражался в этом туннеле и как угодил потом в плен.

– Их саперы едва не наткнулись на этот древний путь к спасению. После того как ты попал к ним в плен, то есть после того, как турок вышибли из прорытого ими туннеля, я отправила своих людей проверить, насколько близко оказались турецкие саперы от того, чтобы обнаружить эту тайну нашего города.

– И что? – нетерпеливо спросил Джон Грант.

– Один из моих людей провалился в туннель, вырытый турками, – продолжила рассказывать Елена. – Так что они подобрались совсем близко. Пол нашего древнего туннеля просел под ногами моих людей, и один из них провалился.

– Где принц Константин? – снова спросила Ямина.

– Император поручил мне… избавиться от него, – ответила Елена.

– Я слышала, как ты говорила про это, – заявила Ямина. – Я слышала твои рассуждения по поводу того, как тебе это сделать.

Елена кивнула.

– Когда-нибудь потом я обо всем этом расскажу, – пообещала она. – А сейчас послушай меня и поверь, что ты была не единственной, кто любил его. Ты была не единственной, кто хотел, чтобы он вырвался из той постели и из той комнаты.

– У нас сейчас нет времени на эти разговоры, – сказал Джон Грант. – Давайте я пойду дальше один. Я смогу найти туннель, о котором ты говоришь, и принца. Видит Бог, что я чувствую себя под этим городом так же вольготно, как на его улицах и в его дворцах. Если там в темноте притаились турки, то лучше мне встретиться с ними без вас.

– Мы встретимся с тобой там, Джон Грант, – сказала Елена. – И мы приведем с собой подмогу.

75

Ямина пыталась возражать против решения Джона Гранта пойти дальше в одиночку, но Елена сочла его здравым. Даже находясь в глубине дворцовых помещений, они слышали крики турок, хлынувших на улицы города. Османские воины ворвались в Константинополь, и остановить их уже не удастся. Нужно было разыскать принца, и побыстрее, но первым делом им требовалось найти для себя какое-то убежище.

Елена, повинуясь интуиции, принялась искать убежище где-нибудь повыше. Держа Ямину за руку, она подошла к основанию широкой лестницы, и они зашагали по каменным ступенькам вверх. За верхней частью второго пролета лестницы находилась тяжелая дубовая дверь, и когда Елена распахнула ее, они увидели деревянные мостки, ведущие на крепостную стену.

За этой стеной настолько, насколько они могли видеть, простиралась движущаяся масса османского войска, которое неудержимо приближалось к городу, проникая в Константинополь через ворота и незаделанные бреши и заполняя собой землю, обещанную им Пророком много лет назад.

– Все закончилось, – сказала Ямина.

– Не совсем, – раздался рядом чей-то голос.

Ямина и Елена огляделись по сторонам и увидели, что на крепостную стену вышел из какой-то другой двери дворца мнимый принц. В руке он держал обнаженный меч.

– Ну вот мы и снова вместе, – насмешливо произнес он. – Мне очень понравилось то, как ты появилась в храме, но с твоей стороны было бесстыдством прыгать в руки другого мужчины.

– Да уж, и в самом деле бесстыдство, – согласилась Ямина. – Жаль только, что это была не твоя шея.

Он направился к ним.

– Вы обещали мне жену, – сказал он Елене.

– Ты и в самом деле думаешь, что сейчас это имеет значение? – спросила Елена. – Город пал. Турки зарубят тебя саблями, а нас заберут в рабство.

Он смерил женщину долгим взглядом, остановив при этом свои глаза сначала на ее бедрах, а затем на ее лице. Ямина почувствовала, что Елену столь дерзкое поведение разозлило.

– Твое время уже прошло, – нагло заявил он. – Я сказал бы, что когда-то ты была по-своему красива, но твоя красота была нанесена на тебя очень тонким слоем. Я вижу, что сквозь золото уже проглядывает обычный металл.

– Для нас всех время уже прошло, – сказала Елена. – И я подозреваю, что красота, каким бы слоем она ни была нанесена, сейчас и здесь уже не является преимуществом.

– Как тебя зовут?

Этот вопрос ему задала Ямина, и он, повернувшись к ней, тоже окинул ее оценивающим взглядом.

– Меня зовут Андрей, – ответил он.

Безобидность этого вопроса его удивила, и он, не проронив больше ни слова, стал внимательно слушать Ямину.

– Первый апостол, – сказала она. – Ты знаешь легенду о последнем императоре?

Под крепостной стеной, ниже того места, где они сейчас стояли, шел бой. Люди сражались, кричали, умирали… Тучи стрел мелькали высоко в воздухе, грохотали бомбарды, но все внимание мнимого принца сосредоточилось в этот момент на Ямине.

Он покачал головой.

Она подошла к нему поближе.

– Говорят, в одной из церквей хранится под замком кусок пергамента. Я не знаю, в какой именно из церквей, а потому не спрашивай меня об этом. На пергаменте нарисована решетка, состоящая из маленьких квадратиков. Этот пергамент очень старый, и в каждом квадратике написано имя какого-нибудь императора. Каждый раз, когда умирает очередной император, его имя вписывается в соответствующий квадратик. В первом квадратике написано имя Константина, первого правителя нашего города. Только один квадратик еще остается пустым, и в него будет вписано имя последнего императора Константинополя.

Она, замолчав, посмотрела на него и поднесла руку к своим губам, как будто намеревалась вытереть их ладонью.

– Что ты об этом думаешь, Андрей? – после небольшой паузы спросила Ямина. – Константин и Константин – первый и последний.

Он растерянно заморгал, и в этот миг она прильнула к нему. Губы мнимого принца приоткрылись, и она вдруг поцеловала его. Когда их рты были крепко прижаты, она дунула изо всех сил, и находившаяся в ее рту маленькая кость – кость пальца Амы – попала ему в дыхательное горло и застряла там.

Ямина, прервав поцелуй, резко отступила на шаг назад. На лице молодого человека появилось ошеломленное выражение. Он бросил меч и схватился руками за свою шею. Его глаза широко раскрылись. Он молчал. Его дыхательное горло было заблокировано. Он качнулся вперед. Ямина и Елена отступили от него, и он упал на колени, сжимая горло руками. Он посмотрел сначала на Елену, а затем на Ямину, и с умоляющим видом протянул к ним руки. Его лицо, начав темнеть, стало серо-фиолетовым, а глаза едва не вылезли из орбит. Он повалился вперед, и его руки, которыми он снова схватился за горло, ничуть не ослабили удар, поэтому его лицо разбилось в кровь о камни крепостной стены.

76

Темнота заключила его в свои объятия – так, как заключают в объятия своего возлюбленного. Видение горящего факела, погасшего несколько мгновений назад, плыло перед ним, став сначала желтым, а затем голубым, на мгновение напомнив о тех языках пламени, которые устремились в него с купола собора Святой Софии. Не зная, на кого он может натолкнуться там, внизу, Джон Грант решил сделать своим союзником темноту и подождал, пока перед его глазами не осталось ничего, кроме непроглядной тьмы.

Тишина в подземелье действовала угнетающе. Он задержал дыхание и напряженно вслушался. Тишина давила на него с боков и наваливалась сверху. Он представлял собой угрозу ее владычеству, поскольку мог издать какой-нибудь звук, тем самым разорвав безмолвие. Лишь темнота крепко удерживала и оберегала его.

Он потянулся правой рукой в сторону, пока кончики его пальцев не коснулись прохладной стены туннеля. Затем согнулся, став чем-то похожим на складной нож, сложенный наполовину, и сделал один шаг вперед по узкому туннелю. Второй шаг, третий – и остановился.

Вместо камня его пальцы ощутили пустоту. Он, получается, дошел до поворота – поворота направо. Сместившись в сторону настолько, чтобы его пальцы опять коснулись стены, он снова медленно пошел вперед. Иногда его волосы чиркали по неровной поверхности потолка туннеля, и тогда он резко пригибался – как ребенок, пытающийся уклониться от удара.

В левой руке, которой он владел лучше, чем правой, Джон Грант держал нож с изогнутым, как коготь тигра, лезвием. Опыт подсказал ему, что в туннелях орудовать мечом очень неудобно, – это оружие скорее мешает одолеть противника, чем помогает. Продвигаясь вперед в темноте, юноша не производил ни малейшего шума: очень осторожно нащупывая пол, он как бы парил над ним, а не шел по нему. Дышал он широко раскрытым ртом, но тоже абсолютно бесшумно. Стараясь держать глаза закрытыми, он максимально активизировал свое сознание и отправил его вперед, в простирающуюся перед ним пустоту.

Пройдя с десяток ярдов после поворота, он вдруг резко остановился, повинуясь интуиции, которой доверял. Правда, порой интуиция проявляла себя довольно слабо, но на этот раз подсказала ему, что темнота вокруг теперь какая-то другая: еще недавно вполне спокойная, она вдруг стала неровной и возбужденной. То были своего рода волны зыби, похожие на те, которые образуются, когда в воду бросили камень и она начинает расходиться кругами. Волны накатились на его лицо и грудь, и он почувствовал биение встревоженного сердца.

Здесь, в туннеле, находился кто-то еще. Кто-то такой, кто пытался вести себя очень тихо, но при этом нарушал спокойствие уже одним своим присутствием… Джон Грант улыбнулся. Сжимая нож в левой руке, он стремительно протянул вперед правую, и его пальцы, коснувшись мужского лица, ощутили холодный пот и колкую щетину на подбородке. Тишину нарушил звук вдоха: он как бы разорвал ее надвое.

Он сделал шаг вперед и уловил кисловатый запах чьего-то выдоха. Его рука, державшая нож, пришла в движение сама по себе, и он, нащупав путы, стягивающие запястья этого человека, аккуратно их разрезал.

Принц Константин глубоко вдохнул, до упора заполняя свои легкие, и затем медленно, как бы с облегчением выдохнул.

– Я знал, что ты придешь, – сказал он.

Перед глазами принца не было ничего, кроме бархатной темноты, а в его мыслях – ничего, кроме уверенности в спасении, которое придет к нему в лице того, кто прибыл сюда из далеких земель после многих лет путешествий по миру.

Для Джона Гранта, который всегда чувствовал вращение планеты и ее полет в бесконечном пространстве, мир замер. Он, Джон Грант, наконец-таки оказался в самом центре мира, который был… неподвижным.

– Это был ты, – произнес он.

У него в мозгу наступило просветление, и темнота уже не имела никакого значения. Он больше не ощущал «толчка». В самом центре урагана его жизни все было тихо. Он потянулся к руке принца, почему-то зная, где она находится, и взял ее в свою руку. В этот момент между ними как бы проскочил электрический разряд.

Джон Грант все понял – понял с яркой до ослепления ясностью. Это все было не ради Ямины, или Бадра, или женщины, которую его соотечественники называли Джинни Черной. Он потянул Константина за руку. Принц встал. Его ноги подрагивали, но он все же стоял на них довольно крепко.

– Я пришел за тобой, – сказал Джон Грант.

77

Ленья была ранена. Она справилась с викингами из варяжской стражи, но при этом сама пострадала. Когда второй – и последний – из них падал наземь от ее удара, оглушенный, но осознанно не убитый ею, он, прежде чем потерять сознание, в силу своего воинского инстинкта успел сделать выпад острым коротким мечом и ранить ее в левый бок, ниже ребер.

Отведя взгляд от упавшего телохранителя и от своей раны, она заметила, как император вытаскивает меч из ножен. Понимая, что ей требуется некоторое время на то, чтобы осмотреть рану и как-то ее обработать, Ленья поспешно огляделась по сторонам. В углу внутреннего двора она увидела открытую дверь и побежала к ней, уже чувствуя, как ее мышцы слабеют.

Император побежал тоже. Жизненная сила вытекала из его владений точно так же, как кровь вытекала сейчас из тела этой женщины. Бросившись бежать вслед за ней, он почувствовал, что становится каким-то совсем другим человеком.

Когда он некоторое время назад увидел тех троих – Елену, Ямину и заклинателя птиц, – он громко вскрикнул, а затем стал наблюдать, как его стражники пытались задержать их. Все то, что сейчас происходило в его разваливающемся на глазах государстве, было безумием, и он попытался уцепиться за что-то такое, что имело смысл и от чего можно было оттолкнуться, чтобы продолжить свое движение вперед.

И тут вдруг посреди всей этой суматохи появилась эта женщина, и все, кто находился в его поле зрения, вдруг замерли, как будто их заворожили, а сам он почувствовал, что его охватили сомнения.

Ему было сорок восемь лет. Он правил, сидя на потертом троне в обветшалом дворце. Его империя представляла собой территорию, покрытую грязью и трупами. Он был преемником своих предков, не уступавших в жестокости любому из своих врагов. Они интриговали, предавали, пытали, ослепляли и убивали ради того, чтобы удержать на своей голове корону.

И вот наконец случилось то, что едва ли не повергло его в шок: он приказал своим самым умелым воинам разобраться с преградившей ему путь женщиной и… и увидел, как она их одолела.

У него, получается, уже не осталось никакой свиты – ни телохранителей, ни советников, ни слуг. Его любовница, похоже, тоже отвернулась от него. Он превратился в обычного воина, только и всего. Его титул и статус уже не имели значения, а потому он будет делать то, что делают воины…

Все свое внимание Ленья сосредоточила на том, чтобы преодолеть путь до открытой двери в стене. Если бы она остановилась, чтобы дать отпор императору, то, учитывая ситуацию, ей потребовался бы меч. Решив, что она найдет такое оружие среди погибших, Ленья устремилась к крепостной стене в районе ворот Деревянного Цирка. Выскочив из здания дворца, она увидела каменные ступеньки между калиткой и караульным помещением и, заскочив на них, невольно застонала.

Чувствуя сильную боль, она в отчаянии посмотрела вверх и заметила на крепостной стене стройную фигуру Ямины, стоящей рядом с сожительницей императора и с мнимым принцем, которого ей, Ленье, довелось видеть в тронном зале.

В следующее мгновение все трое отошли немного в сторону и исчезли за углом башни.

Она стала карабкаться вверх, наклоняясь вперед и ставя правую руку на ступеньки. Левой рукой, которую она прижимала к своему боку, Ленья пыталась хоть как-то сдерживать кровотечение. Ленья слышала позади себя торопливые шаги императора, и, когда она добралась до второго пролета лестницы и устремилась по нему вверх, он был уже близко. Расстояние между ними неумолимо сокращалось.

Достигнув верхней части стены, по которой могли бы пройти шесть выстроившихся в шеренгу человек, она увидела несколько лежащих рядом трупов и направилась к ним. Выхватив окровавленный меч из руки погибшего воина, она повернулась к императору и, медленно пятясь от него, попыталась оценить соотношение сил.

Константин, остановившись, окинул взглядом все четыре мили стен, обращенных к суше, а затем посмотрел в сторону городских кварталов. Заполонившие улицы и площади людские потоки из турецких воинов и защитников города сталкивались, образуя жуткие водовороты, в которых они гибли сотнями и тысячами. Они все еще продолжали сражаться друг с другом, наседали, атаковали или обращались в бегство… Во многих местах возле крепостной стены и на крышах домов виднелись османские знамена. За стенами, обращенными к морю, колыхались на ветру паруса рыболовецких судов и каракк, готовящихся отплыть и увезти на своем борту тех, кто был способен заплатить за проезд в безопасное место – подальше от начинающихся в этом городе ужасов.

Внезапно снова придя в ярость, император направился к Ленье с таким видом, как будто в обрушившихся на него бедах была виновата именно она. Угрожающе перебрасывая меч из руки в руку, он жаждал крови, ибо, возможно, почувствовал бы себя отмщенным, если бы увидел ее безжизненное тело.

Левый бок Леньи был влажным и холодным от крови, и она вдруг почувствовала себя изможденной. Несмотря на угрожающую опасность, ею овладело желание присесть и сделать глубокий вдох. Однако когда император замахнулся на нее мечом, ее бойцовские инстинкты взяли верх над усталостью, и она, подняв руку с мечом, отразила удар. Император потерял равновесие, и, когда он проскочил мимо нее, она повернулась и ударила его в спину обутой в сапог ногой, заставив его пролететь еще дальше вперед. Он едва не упал лицом вниз, но все же сумел удержаться на ногах.

Ленья почувствовала еще более острую боль и, посмотрев вниз, увидела темную кровь у себя на внутренней части бедра. Ей, похоже, не повезло, и очень сильно: лезвие клинка императора зацепило ее, когда он проскакивал мимо, и, глубоко разрезав плоть, повредило жизненно важную артерию.

Для нее сейчас уже не было ни ангелов, ни голосов, доносящихся с небес. Она сделала глубокий вдох, но здесь не было такого свежего, чистого воздуха, каким она когда-то дышала, наслаждаясь, в саду своего отца. Она подумала о девушке, которая сгорела на костре вместо нее, и ей стало интересно, как она выглядела, когда ей подрезали волосы.

Свое нынешнее имя – Ленья – она получила от монахинь, живших возле гробницы святого Иакова. Она ведь заготавливала для них дрова, а слово leña на их языке как раз и означает «дрова». Это ее прозвище тогда казалось им забавным, однако сейчас она воспринимала его как какую-то злую шутку. Она была Жанной – Жанной д’Арк, дочерью Жака и Изабеллы из деревни Домреми. Она была Жанной Грант, матерью Джона.

Император Константин снова повернулся к ней. Она преклонила одно колено, как будто бы прося его о благословении, но вместо благословения он высоко поднял свой меч и пошел к ней. За мгновение до того, как он мог бы нанести сильнейший удар, который разрубил бы ее надвое, как какое-нибудь полено, поставленное на колоду, император посмотрел ей в глаза и увидел в них нечто такое, что заставило его одуматься.

Он кивнул и опустил меч. Его гнев улетучился, и он, похоже, собрался протянуть ей руку и помочь встать. Она, возможно, приняла бы его руку, но, посмотрев вверх, на лицо Константина, и заметив в его выражении только грусть, она также увидела отблеск солнечного света на клинке меча, которым рубанули по шее императора и который отделил голову от его тела.

Отрубленная голова императора Константина перелетела через зубцы крепостной стены, вращаясь так, что его длинные волосы стали чем-то похожи на ореол вокруг солнца, и шлепнулась на землю среди турок. Никто из них не обратил на нее внимания, и ее вскоре втоптали в пыль и грязь идущие толпой турецкие солдаты. Тело императора оставалось стоять на ногах еще долю секунды, а затем упало на каменные плиты крепостной стены.

Позади упавшего трупа Ленья увидела мнимого принца, все еще облаченного в белые одежды. Его лицо раскраснелось, а вокруг рта виднелись размазанные сопли и слюна.

В одной руке он сжимал маленькую кость, которая едва не задушила его до смерти. Он тогда беспомощно упал на каменные плиты, а те две женщины пошли прочь, думая, что он либо уже умер, либо вот-вот умрет. Однако в результате встряски, вызванной падением, застрявшая в его горле кость сдвинулась с места. Он стал кашлять, харкать и блевать, пока кость не вывалилась у него изо рта.

Как только ему удалось восстановить дыхание, его затуманенный взор прояснился и он смог разглядеть предмет, причинивший ему столько страданий. Схватив кость, он сжал ее в кулаке и решил, что когда-нибудь сделает из нее талисман.

Испытывая смешанное чувство раздражения и неверия, Ленья пожала плечами и встала. Она смотрела на своего следующего противника, на его лицо, потемневшее от охватившего его гнева, и, перебрасывая меч из руки в руку, думала о том, чем это он так сильно рассержен.

– Мне была нужна его голова, – сказал он. Мнимый принц прокашлялся и сплюнул. – Мне была нужна его голова, но она теперь исчезла навсегда.

Она удивилась тому, что этот юнец, похоже, считает виноватой в своей потере ее, и покачала головой, копируя его движения и чувствуя, что ее руки и ноги слабеют, а взор затуманивается.

– С головой последнего императора в руках я мог бы предстать перед самим султаном.

Ленье показалось, что его слова пролетели каким-то образом мимо ее ушей. Она видела, что он что-то говорит, но не слушала его. Переключив свое внимание на шум битвы, все еще продолжающейся неподалеку от крепостной стены, она прислушалась, надеясь услышать совсем другой голос.

Однако вместо этого она услышала собственный голос. Она вообще-то не собиралась ничего говорить, но слова сами вырвались из ее уст – свежие и чистые. Они прозвучали так, как журчит вода бьющего из-под земли родника.

– Он ценнее этой чаши, хотя она из золота, и является ответом на то, что преподносится мне, – сказала она.

Ее неожиданно прозвучавший голос заставил мнимого принца молча уставиться на нее.

– Он получил в ответ мою любовь, – продолжила она и улыбнулась – улыбнулась не этому мнимому принцу, а своему отцу и самой себе.

В молчании и внезапном замешательстве, будучи завороженным ее спокойствием и неуклюже подняв меч, чтобы нанести последний удар, он встретил свой смертный час. Не имея уже сил на то, чтобы сражаться, но оставаясь уверенной в правильности выбранного пути и намереваясь не сходить с него, Ленья сделала длинный выпад своим мечом и насквозь пронзила горло двойника.

Отдернув меч, чтобы высвободить лезвие, погрузившееся в живую плоть, она услышала хлюпающий звук. Безжизненное тело убитого ею мнимого принца шлепнулось на каменные плиты.

Ленья посмотрела вокруг себя и увидела темный след ее собственной крови. Она осознала, что умирает, и трясущимися, почти не слушающимися руками стала стаскивать с его тела красивые одежды.

Затем она, тратя уже последние силы, натянула эти одежды через голову на себя. Когда Ленья стала разглаживать их на себе и поправлять волосы – черные, короткие, как у мальчика, и уже подернутые сединой, – она вдруг заметила, как блеснуло золото. За пояс двойника была засунута корона цвета сливочного масла, украшенная неограненными драгоценными камнями выпуклой формы. Секунду посомневавшись, Ленья вытащила корону из-за пояса и возложила ее себе на голову.

Сбоку от нее виднелась лестница, состоящая из нескольких каменных ступенек, и когда она взошла по ней, то оказалась между двумя зубцами крепостной стены.

Ленья окинула взглядом территорию за стеной и увидела, что от Византийской империи, просуществовавшей тысячу лет, почти ничего не осталось. На утоптанном поле возле стены последние защитники города сражались своими мечами и ножами, что-то крича и истекая кровью.

Она прислушалась, стараясь различить какой-нибудь голос, но не услышала ничего. Она была Жанной д’Арк, и ее смерть была отсрочена уж слишком надолго, а потому она сейчас радовалась, что наконец-таки все встанет на свои места.

Снизу донесся какой-то крик, который затем перерос в рев. Посмотрев вниз, она увидела, что на нее таращатся десять тысяч пар глаз. Битва на некоторое время прекратилась, и все уставились на облаченную в блестящие белые одежды фигуру, на голове которой сверкала золотая корона.

Те, у кого зрение было более острым, заметили и темно-красную кровь, пропитавшую ткань между ног этой фигуры.

На ярком солнце толком разглядеть человека в белых одеждах, с мечом в руке и с короной на голове было невозможно, и все подумали, что это наверняка не кто иной, как сам Константин Палеолог – христианский император и правитель византийцев, который явился сюда, чтобы встретиться с вечностью.

А правду знала только Жанна д’Арк. Она стояла на крепостной стене Великого Города и вспоминала о том, как посреди грозовой бури, когда она ехала верхом со связанными за спиной руками, ей была предсказана ее судьба.

Христианские защитники будут помнить, как к ним явился ангел, смертельно раненный и обещающий спасение после смерти, но Жанна д’Арк знала, что ангелы являются к ней, и только к ней.

Она прыгнула высоко, в небо, а затем полетела вниз, вниз, вниз… Турки набросились на ее тело, едва оно коснулось земли, и стали рубить и рассекать его, пока не искромсали в куски.

Когда позднее ее голову принесли Мехмеду в качестве подтверждения смерти императора, он заплакал, потому что понял, что его добыча в самый последний момент ускользнула от него.

Его воины думали, что принесли ему голову Константина, и полагали, что в застывших чертах этого лица запечатлелась гримаса того, кто потерпел полное поражение.

Но их султан понимал, что это не так.

В своей жажде крови и спешке они не заметили, что это была голова женщины – красивой женщины, волосы которой были подстрижены коротко, как у мальчика, и которая улыбалась.

78

Когда Ямина подошла к ним, они стояли рядом друг с другом в темноте.

Они услышали ее торопливые шаги и поняли, что это идет она. Прежде чем девушка обогнула последний угол и появилась перед ними, они увидели приближающееся к ним бледное свечение.

Константину очень хотелось, чтобы она заметила, что он стоит на ногах сам, без чьей-либо помощи. Он развел руками, чтобы было легче удерживать равновесие, но Джон Грант встал рядом примерно в такой же позе, чтобы в случае чего успеть подхватить принца.

Ямина держала в руке горящий факел, и, когда она подошла ближе, в его свете их тела отбросили тени на стену туннеля. Принц Константин и Джон Грант впервые посмотрели друг другу в глаза. Они были чем-то похожи на два листка, упавших с дерева и оказавшихся рядом лишь на краткий миг падения.

А еще их тени на какое-то мгновение вдруг стали похожи то ли на двух птиц, расправивших крылья, то ли на одну птицу с двумя головами. «Души-близнецы», – подумала Ямина, и у нее перехватило дыхание. Две связанные друг с другом души. Засунув свободную руку себе в карман, она стала искать кость пальца Амы, но затем, вспомнив, что Ама сегодня сделала для нее, она вытащила руку из кармана и мысленно пообещала себе, что обязательно расскажет Аме обо всем.

К этому моменту Ямина подошла уже довольно близко к принцу и Джону Гранту, и их тени вновь стали обычными тенями.

Она бросила факел на пол и кинулась в объятия Константина. Тот ее крепко обнял. Ямина тоже сжала его руками, но, услышав, что он застонал, выпустила его и отпрянула назад, чтобы увидеть лицо принца и убедиться в том, что она не причинила ему никакого вреда.

– Все хорошо, – сказал Константин и погладил ее каштановые волосы пальцами одной руки. – Я в ближайшее время не буду выигрывать соревнования по бегу, но…

– Но ты стоишь на ногах здесь, передо мной, – взволнованно произнесла она. – Я люблю тебя, Коста. Всегда любила и всегда буду любить.

Она поцеловала его, и он поцеловал ее, а затем она отстранилась от него и снова посмотрела ему в глаза.

– Как такое может быть? – спросила она. – Как такое может быть?

– Я обязан этим твоему заклинателю птиц, – улыбнувшись, сказал принц. – Я почерпнул сил из него, а он черпает свои силы – по крайней мере часть из них – из меня. Что еще я могу сказать? И что скажешь ты, заклинатель птиц?

Джон Грант, ничего не говоря, подошел к Ямине, взял ее правую руку и надел на ее средний палец маленькое золотое кольцо.

Он уже собирался произнести какие-то слова, но донесшиеся откуда-то из темноты звуки шагов заставили его промолчать и поднять с пола все еще горящий факел, который бросила Ямина.

К ним приблизилась Елена, вслед за которой шли воины. Каждый из них держал обнаженный меч в одной руке и факел в другой.

Константин повернулся к Ямине и вопросительно посмотрел на нее.

– Я ошибалась относительно некоторых людей, – сказала она. – Но я никогда не ошибалась относительно тебя.

Елена повела их за собой, продвигаясь вперед уверенным шагом. Принц Константин шел медленно, и его поддерживали с двух сторон два воина.

Когда они добрались до маленькой деревянной двери, усиленной полосками железа, Елена достала из кармана своей юбки длинный ключ и отперла ее. За этой дверью виднелся берег Мраморного моря, где в пока еще не захваченном турками месте был пришвартован корабль.

Эта маленькая группа людей, пригибаясь под низкой перемычкой двери, один за другим выбралась из темноты туннеля на солнечный свет. Ямина покидала туннель последней. Она остановилась перед самым выходом из туннеля и посмотрела на кольцо. Золото слегка поблескивало, и Ямина заметила, что кольцо было сделано в форме маленького ремня с расстегнутой пряжкой.

Она устремила свой взгляд на залитое солнцем пространство и стала искать глазами человека, являющегося душой-близнецом Константина. Но Джон Грант исчез – он сумел сделать то, что и намеревался сделать.

Примечания

1

Один ярд приблизительно равен 91,4 см. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Бородач – крупная хищная птица.

3

Один фут приблизительно равен 30,4 см.

4

Один дюйм равен 2,54 см.

5

Одна миля равна 1609,3 метра.

6

То есть Папа Римский.

7

Керамбит – нож с изогнутым клинком и заточкой, как правило, с внутренней стороны.

8

Опиум (тур.).

9

Гребешок – двустворчатый моллюск.

10

Каракка – большое парусное судно XV–XVI веков.

11

Бизань-мачта – кормовая мачта на трехмачтовых и многомачтовых судах.

12

Здесь и ниже приводится отрывок из Корана.

13

Один фунт приблизительно равен 450 граммам.

14

То есть подготовить тело к погребению.

15

А теперь сидеть прямо (фр.).

16

Держать пятки вниз (фр.).

17

И изобразить улыбку на своем лице (фр.).

18

Все в порядке, Жанна (фр.).

19

Гэлы – субэтническая группа шотландцев, проживающая на северо-западе Шотландии и Гебридских островах.

20

Дофин – титул наследника французского престола, являющегося потомком правящего короля.

21

Где вы нашли это? (фр.)

22

Это был подарок моего отца (фр.).

23

Так называемый (фр.).

24

Султан газиев – титул османских султанов. Газии – участники войн мусульман с немусульманскими народами.

25

Бомбарда – название первых артиллерийских орудий различного калибра и конструкции, имевших распространение в XIV–XV веках.

26

Тигель – емкость для плавления металла.

27

Иерихон – город в Палестине, имевший в древности мощные стены, которые, согласно библейской легенде, рухнули при его осаде.

28

Дюгонь – водное млекопитающее.

29

Комболои – особые четки, которые используются не для отсчета молитв, как обычные четки, а для простого перекидывания в руках.

30

Планшир – горизонтальный деревянный брус в верхней части борта судна.

31

Такелаж – общее название всех снастей на судне.

32

Сипахи – разновидность турецкой тяжелой кавалерии.

33

Греческий огонь – горючая смесь, применявшаяся в военных целях византийцами.

34

Альхамдулиллах – ритуальное молитвенное восклицание, используемое в арабских и других мусульманских странах для восхваления Аллаха.

35

Азапы – род легкой пехоты в османской армии, нерегулярные вспомогательные войска авангарда.

36

Стикс – река, через которую, согласно древнегреческим мифам, умерших перевозили в страну мертвых. Считалось, что вода в этой реке черная.

37

Кто вы? (фр.)

38

Вы пришли сюда ради демона (фр.).

39

Я могу вам помочь, если вы мне позволите (фр.).

40

Огни святого Эльма – разряд в форме светящихся пучков или кисточек, возникающий на острых концах высоких предметов при большой напряженности электрического поля в атмосфере.

41

«Аллаху акбар» – фраза, означающая в переводе с арабского «Аллах – величайший» или же «Аллах велик».

42

Французское имя Жан соответствует английскому имени Джон.

Content

Нейл Оливер
Повелитель теней

Благодарности

Пролог

Часть первая Бадр

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая Ленья

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть третья Осада

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Часть четвертая Свадьба

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

Примечания