Дин Кунц

Эшли Белл

© Dean Koontz, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2016

* * *

С любовью посвящаю эту книгу Сьюзен (Эллисон) Катерс, моей сестре, рожденной от другой мамы. Благодарю за тридцать лет доброты и великодушия

Она… Слышит песню в птичьем яйце.

Джеймс Дикки[1]. Сон на Пасху

I. Девушка, которая собиралась выйти замуж за героя

1. Девочка, которая вечно фантазировала

В год, когда Биби Блэр исполнилось десять, а случилось это лет за двенадцать до того, как ее позвала Смерть, постоянно, начиная с января и до самой середины марта, небо представляло собой мрачный склеп скорби и ангелы ежедневно лили потоки слез на Южную Калифорнию. В своем дневнике девочка писала, что небо горюет, а дни и ночи утопают в печали ангелов. Вот только Биби никогда не вдавалась в подробности о причине этой небесной депрессии.

Даже в то время она не только делала записи в дневнике, но и писала коротенькие рассказики. Той дождливой зимой все ее бесхитростные творения посвящались злоключениям песика по кличке Джаспер, которого жестокий хозяин бросил на обдуваемом всеми ветрами пляже к югу от Сан-Франциско. В каждом из этих небольших рассказиков Джаспер, беспородный, серо-черный песик, находил новый дом, но в конце оказывалось, что новообретенный рай по той или иной причине был недолговечным. Не желая пасть духом, добрый Джаспер продолжал свой путь на юг и преодолел уже не одну сотню миль в поисках пристанища, что стало бы ему домом.

Биби была счастливым ребенком и никогда просто так не хандрила, поэтому по прошествии многих лет она даже удивлялась тому, сколько же написала горестных рассказиков о бедной, одинокой дворняжке, все попытки обрести любовь которой в конечном счете ни к чему не приводят. Понимание пришло к Биби только после двадцать второго дня ее рождения.

В определенном смысле слова все мы – сороки. Биби тоже была такой, хотя до какого-то момента не догадывалась об этом. Прошло много времени, прежде чем она признала правду, глубоко затаенную в ее сорочьем сердце.

Эта птица с заметной окраской перьев и длинным хвостом часто собирает броские предметы: пуговицы, кусочки бечевки, ленточки, яркие бусины, осколки битого стекла… Пряча свои сокровища от внешнего мира, сорока на следующий год вьет себе новое гнездо и совершенно забывает о том, где находится ее клад, поэтому сызнова начинает собирать яркие вещицы.

Людям свойственно скрывать от себя правду. Такой самообман является механизмом психологической самоадаптации. В детстве большинство из нас обманывает себя.

Той слякотной зимой, когда ей исполнилось десять лет, Биби жила вместе со своими родителями в Корона-дель-Мар, живописном районе Ньюпорт-Бич. Хотя дом располагался всего в трех кварталах от Тихого океана, из окон не было видно моря. В первую субботу апреля девочка осталась дома одна. Биби сидела в кресле-качалке, стоящем на веранде причудливого, крытого гонтом дома ее родителей, и наблюдала за тем, как теплый дождь льет на пальмы и смоковницы. Капли шипели на тротуарном покрытии подобно маслу на сковороде.

Биби не любила бить баклуши. Она вечно о чем-то фантазировала, придумывала себе занятия. На этот раз, вооружившись желтым блокнотом в линию и несколькими карандашами, девочка сочиняла очередную часть саги об одиноком Джаспере. Уловив краем глаза какое-то движение, Биби подняла голову и увидела мокрого уставшего песика, ковыляющего по тротуару вверх от далекого океана.

В десять лет ее ожидание чуда еще не увяло. Биби интуитивно ощутила – сейчас обязательно должно что-то произойти. Идя на поводу собственных желаний, девочка отложила блокнот и карандаш, поднялась с кресла-качалки и пошла в сторону ступенек для спуска с веранды.

Песик совсем не походил на одинокую дворняжку из ее рассказов. Грязный золотистый ретривер остановился там, где дорожка, ведущая от бунгало, пересекалась с общественным тротуаром. Девочка и животное изучали друг друга.

– Сюда, мальчик, сюда! – позвала песика Биби.

Его пришлось уговаривать, но в конце концов он подошел и взобрался по ступенькам на веранду. Биби, наклонившись, заглянула ему в глаза. Они были такого же золотистого оттенка, как и его шерсть.

– От тебя воняет.

Ретривер зевнул, открыв пасть с таким видом, словно понятия не имел, чем же от него может нести.

На шею песика был надет грязный потрескавшийся ошейник. Никакой бирки с регистрационным номером. Также девочка не увидела металлической таблички с именем и телефонным номером, которую ответственный хозяин обязательно прикрепил бы к ошейнику своей собаки.

Биби под дождем повела песика с веранды за угол дома, где они очутились в мощенном кирпичами внутреннем дворике площадью тридцать квадратных футов. С востока и запада дворик огораживали оштукатуренные стены частных владений. С южной стороны был размещен гараж на две машины, выходивший в переулок. По ступенькам наружной лестницы можно было подняться на небольшой балкончик, а оттуда пройти в жилые помещения над гаражом. Биби старалась не смотреть в сторону этих окон.

Она сказала ретриверу, чтобы он подождал ее на заднем крыльце, а сама пошла в дом. Песик удивил ее тем, что никуда не ушел, послушно застыл в ожидании, пока Биби не возвратилась с двумя пляжными полотенцами, шампунем, феном и щеткой для волос. Он под дождем побежал вслед за ней в гараж.

Включив освещение, девочка сняла грязный, покрытый пятнами ошейник и увидела то, чего прежде не замечала. Сначала ей захотелось выбросить ошейник в мусорное ведро, спрятать среди разного сора, но потом она подумала, что поступать так неправильно, поэтому выдвинула один из ящиков шкафа, стоявшего возле верстака отца, вытащила желтоватый кусок замшевой ткани из его запасов и завернула в него ошейник.

Звук, резкий лязг, раздался из жилых помещений над гаражом и затих. Вздрогнув, Биби посмотрела на потолок гаража. Открытые брусья толщиной четыре на шесть дюймов[2] вверху щедро покрывала паутина.

Девочке показалось, что до ее слуха донесся низкий, преисполненный боли голос. С полминуты Биби напряженно вслушивалась, а потом решила, что все это ей почудилось.

Между двумя брусьями, освещенными сзади запыленной, не прикрытой абажуром лампочкой, вкрученной в белый керамический патрон, танцевал от паутинки к паутинке довольно большой паук, выводя на своей шелковой арфе музыку, не доступную человеческому уху.

Увиденное напомнило ей о паучихе Шарлотте, которая спасла своего друга, поросенка Уилбура, в книге Т. Х. Уайта «Паутина Шарлотты»[3]. На мгновение гараж как бы перестал существовать. Его вытеснило из ее разума воображение, ставшее больше, чем реальностью.

Сотни крошечных молоденьких паучков, детки Шарлотты, вылупившиеся из яйцевого мешка через несколько недель после ее печальной кончины, стояли на своих головах, повернув лапки к небу. От них поднимались небольшие облачка тончайшего шелка. Из облачков формировались миниатюрные воздушные шарики. Детки-паучки теперь обрели способность летать. Сердце Уилбура переполняли не только радость и восхищение, но и тихая грусть, когда он наблюдал за тем, как эта воздушная армада отправлялась в путь в далекие края, обрывая последнюю связь между ним и покойной Шарлоттой…

Песик жалобно тявкнул и вернул сознание Биби обратно в гараж.

Позже, когда она выкупала, обсушила и расчесала ретривера, дождь почти прекратился, и Биби отвела собачку в дом.

– Если мама и папа не начнут ворчать, когда я тебя им представлю, ты будешь жить здесь, – сказала она песику, показывая ему свою небольшую спальню.

Он с интересом наблюдал за тем, как Биби вытащила из шифоньера картонную коробку. В ней лежали книги, которые не уместились на плотно забитых книжных полках, подвешенных сбоку от ее кровати. Она приподняла книжки и сунула туда завернутый в замшевую тряпицу ошейник, а затем вернула коробку в шифоньер.

– Тебя зовут Олаф, – сказала девочка ретриверу.

В ответ песик замахал хвостом.

– Олаф. Придет день, и я расскажу тебе, почему так назвала тебя.

Со временем Биби забыла об ошейнике, потому что хотела забыть. Прошло девять лет, прежде чем она случайно нашла его на дне коробки с книгами. Развернув замшу, девушка поспешно завернула ее и нашла для ошейника новое место хранения.

2. Еще один день в раю

Двенадцать лет спустя

Во второй вторник марта для Биби Блэр началась череда угрожающих событий, а в лицо повеяло запахом смерти. Многие люди назвали бы этот день началом своего конца, но девушка, которой сейчас исполнилось двадцать два года, со временем окрестила его Днем первым.

Проснувшись на рассвете, она, зевая, встала у окна спальни и принялась любоваться небом. Солнце еще не поднялось над горизонтом, но уже объявляло о своем приходе вымпелами кораллово-розового света… Наконец дневное светило всплыло и отправилось в свой путь на запад. Биби любила наблюдать за рассветами, зарождением нового дня. Каждое утро она начинала с подобного рода любования. Новый день обещает много хорошего. Слово «разочарование» девушка припасала на вечер, используя в речи лишь тогда, когда день на самом деле представлял собой сплошное разочарование. Она была оптимисткой. Однажды ее мать сказала, что, дай Биби лимоны, она сделает не лимонад, а лимонный ликер.

Далекие горы на фоне голубого неба казались бастионами крепости, защищающими волшебное королевство округа Ориндж от мерзости и беспорядка, которые в наши дни разрушают столько милых мест в мире. На калифорнийских равнинах раскинулась сеть обсаженных деревьями улиц и многочисленных парков, разбитых общинами этого южного округа. Все вместе обещало спокойную, полную очарования жизнь.

Биби нужно было куда больше, чем простое обещание удачи. В двадцать два года она была преисполнена мечтами, хотя девушка предпочитала не называть их так. Мечты зиждутся на беспочвенных мечтаниях и фантазиях, которые редко воплощаются в жизнь, поэтому Биби именовала свои мечты ожиданиями. Они у нее были великими, но девушка знала, как всего этого достичь.

Иногда она так ярко воображала себе свое светлое будущее, что могло показаться, будто уже пережила его, а теперь вспоминает. В деле достижения желаемого воображение имело столь же важное место, как и кропотливая работа. Вам не удастся выиграть приз, если вы не способны представить, какой он и как его можно получить.

Глядя на горы, Биби воображала себе мужчину, за которого выйдет замуж. Он был любовью всей ее жизни и сейчас находился на другой стороне земного шара, в точке, полной крови и предательства. Она отказывала себе в привилегии слишком сильно волноваться за него. Он сам, как бы ни сложились обстоятельства, сможет о себе позаботиться. Он был не сказочным героем, а вполне реальным человеком. От его будущей жены потребуется стоическое отношение ко всем тем рискам, с которыми ему предстоит сталкиваться.

– Я люблю тебя, Пэкстон, – тихим голосом вымолвила Биби.

Она часто произносила это вслух, будто уповала на волшебную силу слов, способных защитить любимого, сколько бы тысяч миль их ни разделяло.

Приняв душ, девушка оделась, подобрала лежавшую у порога газету и пошла на кухню. Кофемашина тонкой струйкой наливала жидкость в рассчитанную на шесть чашек емкость из пирексного стекла. Любимый Биби сорт кофе отличался тем, что имел высокое содержание кофеина и распространял вокруг сильнейший аромат.

У кухонных стульев были хромированные ножки и сиденья из черного винила. Вполне в стиле пятидесятых годов ХХ века. Биби нравился этот период истории. Мир тогда еще не сошел с ума. Девушка сидела за хромированным столиком со столешницей из красной огнеупорной пластмассы и листала газету. Первую утреннюю чашку кофе она называла «подзарядительной».

Чтобы выдержать конкуренцию в мире, где электронные средства массовой информации сообщают новости намного раньше, чем они появляются в печатном виде, редактор этой газеты предпочел лишь первые страницы уделить главным мировым и общенациональным вестям, больше места отведя длинным очеркам, интересным для широкой публики. Героями этих статей являлись местные жители. Будучи писательницей, Биби одобряла подобный подход. В хорошей прозе, как и в хороших книгах, посвященных истории, описываются не великие события, а люди, на чью жизнь влияют силы вне их власти. Здесь был рассказ о жене, которая борется с безразличной бюрократией ради того, чтобы ее покалеченному на войне мужу предоставили наилучшее лечение… А вот рассказ о человеке, который собрал огромную коллекцию причудливых головных уборов… И о мужчине, отправившемся в крестовый поход за право вступить в брак с живущим у него попугайчиком.

После первой чашки черного кофе последовала вторая, такого же черного. Биби запивала им шоколадный круассан. Несмотря на всю пропаганду, она не верила в то, что океаны кофе и рацион, богатый сливочным маслом и яйцами, так уж вредны для здоровья. Биби ела все, что хотела, словно бросала кому-то вызов, и при этом могла похвастаться отличным здоровьем. У нее – одна жизнь, и девушка намерена наслаждаться ею, беконом и всем прочим.

Откусив второй круассана, девушка почувствовала привкус кислого молока. Выплюнув выпечку на тарелку, вытерла язык салфеткой.

Булочная, в которой она отоваривалась, имела отличную репутацию. С выплюнутым тестом, на вид, все было в порядке. Биби понюхала круассан. Аромат тоже приятный. Никаких посторонних запахов. Осторожно девушка откусила снова. Вкусно… Разве? Она почувствовала едва уловимый привкус еще чего-то. Биби отложила круассан, окончательно лишившись аппетита.

В сегодняшней газете было слишком много чудаковатых собирателей шляп, поэтому Биби отложила и ее тоже. С третьей чашкой кофе в руке она направилась в свой рабочий кабинет, располагавшийся в большей из двух спален ее квартиры. Усевшись за компьютер, вывела на экран неоконченный рассказ, который с переменным успехом писала на протяжении последних нескольких недель, то бросая, то возобновляя работу. С минуту она смотрела на имя автора: Биби Блэр.

Родители назвали ее Биби не потому, что отличались особой жестокостью и равнодушием к страданиям ребенка, наделенного редким именем. Просто они были чересчур легкомысленными. Имя Биби происходит от старофранцузского слова beubelot. В переводе – «игрушка» или «безделушка». Она никогда не была чьей-либо игрушкой, не была и быть не собирается. Еще одно слово, которое имело похожее с beubelot звучание, переводилось как «мыльный пузырь». И того хуже. Если она не имела намерения стать стриптизершей, следовало изменить имя на что-то более серьезное, чем «мыльные пузыри».

Впрочем, к шестнадцати годам девочка свыклась со своим именем. К двадцати она решила, что Биби Блэр звучит даже неплохо, однако и теперь ее посещали сомнения: можно ли воспринимать серьезно писательницу с таким именем.

Прокрутив текст вниз, она остановилась на втором абзаце. Тут Биби заметила предложение, которое следовало бы переписать. Когда девушка принялась набирать текст, правая рука вполне ее слушалась, а вот пальцы левой неуклюже задвигались, набирая произвольную комбинацию из букв, вспыхивающих на экране.

Удивление сменилось страхом при осознании, что спазматически сведенные пальцы вообще не чувствуют клавиш. Испугавшись, девушка приподняла вероломную руку и пошевелила пальцами. Биби не ощущала, что они шевелятся, но они все же двигались.

Хотя кофе уже давным-давно смыл прогорклый привкус, испортивший удовольствие от второго круассана, теперь он вновь вернулся. Лицо девушки сморщилось от сильнейшего отвращения. Правая рука потянулась к чашке с кофе. Теперь краешек посуды стучал по зубам, но густое варево еще раз смыло неприятный вкус на языке.

Левая рука, соскользнув с клавиатуры, бессильно упала на колени. Пару секунд она вообще не могла ею пошевелить.

«Паралич», – мелькнула паническая мысль.

Неожиданно легкое покалывание, зародившись в кисти руки, распространилось вверх. Это было не вибрирующее онемение, которое возникает, когда случайно ударишься локтевым изгибом, а «ползущее» ощущение, словно муравьи бегали по коже и костям. Откатив кресло от стола, Биби поднялась на ноги. Онемение распространилось на всю левую часть ее тела, начиная от головы и заканчивая ногой.

Хотя девушка не понимала, что с ней происходит, она чувствовала смертельную опасность.

– Мне только двадцать два, – сказала она себе.

3. Парикмахерская

Нэнси Блэр всегда посещала салон красоты Хизер Йоргенсон в Ньюпорт-Бич. Каждый раз она приезжала рано утром, предварительно резервируя это время у Хизер, так как считала, что даже лучшие стилисты, такие как Хизер, устают к концу рабочего дня. Нэнси ни за что не согласилась бы стричься после обеда, как не позволила бы делать себе подтяжку лица, если бы вообще нуждалась в таковой.

Пластическая операция была излишней. Нэнси выглядела лет на десять моложе своих сорока восьми. Ее муж Мэрфи, часто опускающий последнюю гласную в собственном имени, говорил, что, если Нэнси позволит хирургу-косметологу поиздеваться над своим лицом, любить жену он не перестанет, но впредь будет называть ее Стервеллой де Виль, страдающей от переизбытка подтяжек злодейкой из «101 далматинца».

Волосы Нэнси отличались красотой, густотой и темным цветом, лишь немного тронутым сединой. Она каждые три недели отправлялась в парикмахерскую подрезать их немного, так как очень следила за своим внешним видом.

Ее дочь Биби унаследовала эти роскошные темно-каштановые, почти черные волосы, вот только предпочитала отращивать их подлиннее. Дочь время от времени мягко давила на маму, настойчиво советуя ей отказаться от короткой, обманчиво небрежной прически, однако Нэнси была активным человеком, все время в движении. У нее бы просто не хватило терпения ежеминутно следить за длинными волосами.

Обрызгав голову Нэнси водой, Хизер сказала:

– Я прочла роман Биби «Лампа слепца». Очень хорошая книга.

– О, дорогуша, в одном мизинце моей дочери таланта больше, чем у многих писателей во всех пальцах рук.

Молвлено это было с нескрываемой гордостью. Несмотря на всю несуразность такого высказывания, Нэнси в глубине души считала, что недалека от истины. Откуда бы ни взялся талант Биби к языку, от матери его она уж точно унаследовать не могла.

– Он станет бестселлером, – сказала Хизер.

– Непременно станет. Она всегда добивается поставленной перед собой цели… Не знаю, впрочем, хочет ли Биби, чтобы ее роман обязательно становился бестселлером. Дочь, конечно, все мне рассказывает, но что она думает о своем творчестве, я в точности не знаю. Загадочная девушка в определенном смысле слова. Даже когда Биби была маленькой, она казалась довольно загадочным ребенком. Ей было лет восемь, когда она начала писать рассказы о компании разумных мышей, живущих в туннелях под нашим бунгало. Совершенно нелепые рассказы, но, читая их, я начинала почти верить в то, что такое возможно. Мы некоторое время даже опасались, что дочь уверена в существовании этих своих чертовых мышек. Мы едва не начали ее лечить, однако потом поняли, что Биби – просто Биби. Она не может жить без того, чтобы что-нибудь придумывать.

Страстная поклонница богато иллюстрированных журналов, посвященных знаменитостям, где минимум текста компенсировался обилием снимков, Хизер, кажется, перестала слушать Нэнси после третьей фразы, шокированная услышанным.

– Но… С какой стати ей не хотеть, чтобы ее книга становилась бестселлером? Она не хочет стать знаменитой?

– Думаю, хочет, но пишет не ради этого, а потому, что должна писать. Она говорит, ее воображение подобно паровому котлу, в котором все время кипит вода. Там ужаснейшее давление. Если она не будет каждый день выпускать пар, то рискует, что однажды произойдет взрыв и ей сорвет крышу.

– Ух ты!

В выражении лица Хизер в зеркале над Нэнси было что-то от бурундука. Глаза широко открыты. Впрочем, она симпатичная девушка и станет еще симпатичнее, когда с помощью брекетов ее передние зубы выровняются в одну линию с остальными.

– Биби, конечно, выразилась так в переносном смысле. Ее голова не взорвется – это ясно, как и то, что не было никаких разумных мышей у нас под бунгало.

Выпирающие вперед зубы Хизер придавали ее внешности слегка комическое выражение. Милая девушка.

Мэрфи когда-то сказал жене, что, если девушка по-настоящему хорошенькая, мужчины сочтут ее большие зубы ужасно сексуальными. С тех пор Нэнси подозрительно относилась ко всем симпатичным женщинам в жизни мужа, если их зубы требовали усиленной работы дантиста. Мэрфи ни разу не видел Хизер. Нэнси помалкивала об этой особенности внешности парикмахерши. Мэрфи был ей верен… был и останется ей верным. Быть может, он не относится серьезно к тому, что Нэнси кастрирует его кусачками, как она когда-то ему обещала, но Мэрфи достаточно умен, чтобы понимать: последствия его неверности будут просто ужасными.

– Зажмурьтесь, – попросила Хизер.

Нэнси выполнила просьбу парикмахера. Послышался звук распыляемой жидкости. Аромат пенки для укладки волос. Окончательное высушивание струей воздуха из фена и работа расческой.

Когда все было окончено, уложенные волосы показались женщине такими же идеальными, как всегда. Хизер была очень талантливой парикмахершей. Она себя называла художником-модельером либо стилистом по прическам. На визитной карточке по-французски было написано coiffeuse[4]. Немного претенциозно, но вполне в духе Ньюпорт-Бич. В конечном счете Хизер вполне этого заслуживала.

Нэнси заплатила больше, чем полагалось. Она как раз заверяла свою coiffeuse в том, что в следующий раз обязательно принесет газеты и журналы с хорошими отзывами о «Лампе слепца», когда ее речь перебил звонок мобильного телефона. Зазвучала старая песенка Бобби Мак-Феррина «Не волнуйся, будь счастлив». Взглянув, кто звонит, Нэнси приняла вызов.

– Да, Биби, дорогая.

Голос дочери прозвучал так, словно их разделяли невиданные, непреодолимые расстояния:

– Мам! Со мной что-то не так…

4. В поисках проблеска надежды

Биби сидела в кресле в гостиной. Сумочка – на коленях. С помощью позитивных мыслей девушка всячески старалась заглушить ощущение легкого покалывания во всем теле. Мать ворвалась в квартиру с таким видом, словно привела за собой целый штурмовой отряд спецназа, перед которым поставили задачу найти и обезвредить всех, кто одевается без должного вкуса. Нэнси выглядела сногсшибательно в черной спортивной куртке из тонкой, словно материя, кожи от «Санта-Крус», серовато-бежевой блузке с замысловатым узором от Луи Виттона, черных джинсах от «Мави» с аккуратными, искусно созданными в определенных местах потертостями и красно-черных кроссовках, фамилию дизайнера которых Биби не запомнила.

Сама она не разделяла одержимость матери модой, о чем свидетельствовали ее джинсы от малоизвестного производителя и футболка с длинными рукавами.

Пока Нэнси преодолевала расстояние до кресла, лился поток слов:

– Ты такая бледная! Вся посерела! Господи! Ты ужасно выглядишь!

– Не надо, мама. Я выгляжу нормально. Как раз это меня пугает больше, чем если бы я на самом деле вся посерела, а из глаз полилась бы кровь. Как можно выглядеть здоровой при таких симптомах?

– Я позвоню девять-один-один.

– Нет, не звони, – твердым голосом остановила ее дочь. – Я не собираюсь делать из себя посмешище. – Оттолкнувшись здоровой правой рукой, девушка поднялась из кресла. – Отвези меня в приемное отделение больницы для оказания первой помощи.

Нэнси смотрела на дочь с таким выражением, будто взирала на бедное израненное животное, сбитое машиной и лежащее на обочине дороги. На глазах у нее блестели слезы.

– Не смей, мама! Не плачь при мне, – сказала Биби, протянув руку к небольшому рюкзачку на веревочках, лежавшему возле кресла. – Там пижама, зубная щетка и все, что мне может понадобиться, если я буду вынуждена остаться в больнице на ночь. Ни за что не соглашусь надеть один из тех больничных халатов, что завязываются сзади и открывают попу при ходьбе.

– Я тебя очень люблю, – дрожащим, словно холодец, голосом произнесла Нэнси.

– Я тебя тоже люблю, мама, – двинувшись к двери, бросила на ходу Биби. – Пошли. Я не боюсь… не особо… Ты всегда говорила: «Чему быть, того не миновать». Как говорила, так и действуй. Пошли.

– Но, если у тебя был удар, надо позвонить девять-один-один. Каждая минута на счету.

– Не было у меня никакого удара.

Мать поспешила вперед, распахнула дверь, однако остановилась в проходе.

– По телефону ты сказала, что у тебя левая сторона парализована.

– Не парализована. Я ощущаю легкое покалывание… ну, словно пятьдесят мобильников приложили к моему телу, поставили на виброзвонок, а потом все одновременно включили. Левая рука не вполне меня слушается, а в остальном все в порядке.

– Но это похоже на последствия инсульта.

– Ничего подобного. Я говорю свободно, вижу четко. Голова не болит. Мысли ясные. И мне только двадцать два года, черт побери!

Выражение лица Нэнси смягчилось. Страх сменила озабоченность, когда она поняла, что, вместо того чтобы помогать дочери, пугает ее.

– Ладно. Ты права. Я тебя отвезу.

Квартиры на третьем этаже выходили на общий крытый балкон. Биби держалась правой рукой за ограждение, пока они шли к северному крылу балкона. День выдался приятно прохладным. Птицы радостно пели. Во дворе легкий бриз слегка шевелил листья пальм и папоротника. Призрачная серебристая рыбка от солнечных бликов то тут, то там возникала на водной глади бассейна. Эта повседневная картина показалась девушке необычайно прекрасной, куда прекраснее, чем в любой другой день ее жизни.

Когда они дошли до конца балкона, Нэнси спросила:

– Дорогая, ты уверена, что сможешь сама спуститься?

Открытая лестница была металлической со ступеньками, сделанными из гальки и бетона. Благодаря симметричности ступеней и той плавности, с которой они опускались вниз, лестница заслуживала звания произведения современной скульптуры. Прежде Биби не приходило в голову, что ступени можно сравнить с произведением искусства. Должно быть, риск никогда больше не увидеть их привел к резкому изменению ее взглядов на окружающее.

– Да, сумею, – нетерпеливо заверила мать Биби. – А вот спрыгивать со ступеньки на ступеньку я не смогу.

Она преодолевала спуск по лестнице без особых трудностей, хотя трижды ее левая нога не хотела с первого раза двигаться. Биби тогда приходилось тащить ее за собой.

На автостоянке они подошли к «БМВ» с тщеславным номерным знаком, сообщающим, что в машине ездит суперагент. Нэнси направилась вслед за дочерью к двери с пассажирской стороны, но затем вспомнила, что нянчиться с ней не стоит, поэтому поторопилась обойти вокруг автомобиля к водительской дверце.

Биби обнаружила, что сесть в салон машины не труднее, чем залезть в слегка качающуюся подвесную люльку на чертовом колесе, и почувствовала немалое облегчение.

Заведя двигатель, Нэнси сказала:

– Пристегнись, дорогуша.

– Уже пристегнулась, мама.

Слушая свой собственный голос, Биби подумала, что со стороны напоминает сейчас капризную девушку-подростка. Быть такой ей совсем не хотелось.

– Ну да… конечно, пристегнулась…

Нэнси, не притормозив, выехала с автостоянки и свернула вправо. На полной скорости проскочила ближайший перекресток еще до того, как зеленый свет светофора сменился на красный.

– Будет смешно, если ты убьешь нас по пути в больницу, – сказала Биби.

– Никогда не попадала в аварии, дорогая. За все время только один штраф и то по чистому недоразумению. У меня ощущение, что там специально такой знак поставили, чтобы ловить на превышении скорости. А коп был настоящим смоговым чудиком, завистливым кизяком, который не сможет отличить стекло от маисовых бургеров.

Все это из словаря серфингистов. Смоговыми чудиками называют жителей внутренних районов страны. Кизяк – придурок. Стекло – состояние водной глади, идеальное для серфинга, а вот когда на море маисовые бургеры, серфингисты подумывают о том, чтобы поменять воду на сушу и скейтборды.

Иногда Биби забывала о том, что в далеком прошлом ее мать была крутой девушкой, серфингисткой, седлала волны и тусовалась со многими из тех, кто считался лучшим из лучших. До сих пор она не утратила любви к прибою и раскаленному песку пляжа, временами плавала на байдарке или же ловила волну. Вне переделов пляжа жаргон серфингистов проскальзывал в речи Нэнси лишь тогда, когда она имела зуб на какого-нибудь представителя власти.

Теперь мать сосредоточила все свое внимание на дороге. Слёз на глазах заметно больше не было. Челюсть плотно сжата. Лоб нахмурен. Взгляд ее метался между зеркалами заднего вида. Нэнси перестраивалась из одного ряда в другой чаще, чем обычно. Все ее внимание поглощала трасса. В таком состоянии мать бывала только тогда, когда ездила по адресам из своего списка недвижимости, либо тогда, когда ей казалось, что сделка вот-вот состоится.

– Блин!

Биби выудила несколько бумажных салфеток из небольшого отсека напротив сиденья и дважды сплюнула в них без видимого результата.

– Что такое?

– Мерзкий вкус во рту.

– А какой именно?

– Ну, похоже на кислое молоко или прогорклое сливочное масло. Вкус то появляется, то исчезает.

– И давно это началось?

– Ну… как только, так сразу…

– Ты мне говорила: единственное, что ощущаешь, – онемение в руке и легкое покалывание.

– Я не думала, что это симптом болезни.

– Это симптом, – заявила ее мать.

Вдалеке появилась больница. Она возвышалась над другими зданиями в окрýге. При виде ее Биби вынуждена была признать, что боится больше, чем ей хотелось бы. Строение выглядело заурядным, ничего особенного, но чем ближе они подъезжали, тем более зловещим казалось ей здание.

– Всегда есть проблеск надежды, – подбодрила она саму себя.

– Думаешь? – в голосе матери звучали тревога и сомнение.

– Для писательницы все представляет собой материал к ее новой книге. Сейчас мы собираем такой для моих новых рассказов.

Нэнси прибавила газу, и машина, проскочив на желтый свет, свернула с улицы к комплексу больничных зданий.

– Чему быть, того не миновать, – сказала она, обращаясь скорее к себе, а не к дочери, будто эти слова обладали магической силой, словно каждое представляло собой заклинание, способное отпугнуть зло.

– Пожалуйста, больше не хочу этого слышать, – куда резче, нежели намеревалась, произнесла Биби. – Ты все время повторяешь одну и ту же фразу. Я больше никогда не хочу ее слышать.

Ориентируясь по табличке, указывающей, где находится отделение неотложной медицинской помощи, они съехали налево с главной дороги, окружающей комплекс.

Нэнси бросила взгляд на дочь.

– Все хорошо. Будет так, как ты хочешь.

Биби сразу же пожалела о том, что сорвалась на мать.

– Извини, пожалуйста, извини.

Первые два слова произнесены были вполне отчетливо, а вот последнее превратилось в нечто наподобие «и звони».

Когда машина затормозила перед входом в приемное отделение, Биби про себя отметила, чем был обусловлен ее отказ от звонка на номер 9-1-1. Будучи писательницей, она обладала доведенным до совершенства чувством, как следует строить сюжет повествования. С первой же секунды, когда левая рука ее отказалась печатать на клавиатуре компьютера, а в теле стало ощущаться покалывание, Биби знала, куда, в какое темное место приведет ее в конце концов череда событий. Если жизнь – это повествование или в конечном итоге сборник коротких рассказов, финал не обязательно должен быть счастливым. Биби всегда считала, что ее жизнь станет оптимистическим романом, полным радости и счастья. Она имела намерение сделать ее такой, но при первых симптомах болезни девушка поняла, что была излишне наивной.

5. «Погладь кошку»

Хотя весенняя жара еще прочно не обосновалась на океанском побережье Южной Калифорнии, Мэрфи Блэр тем утром пришел на работу в сандалиях, пляжных шортах, черной футболке и расстегнутой сине-черной рубашке в клетку от «Пендлтона». Рукава ее к тому же были закатаны. Свои густые волосы песочно-каштанового цвета он коротко стриг. Седина в них появилась не по причине излишнего пристрастия к алкоголю, а из-за любви к солнцу. Даже в холодное время года Мэрфи находил, где погреться под его лучами. Он был ходячим доказательством того, что, презрев меланхолию и задавшись целью, можно круглый год щеголять с летним загаром.

Его магазин «Погладь кошку» располагался на полуострове Бальбоа. Эта выдающаяся в океан полоска земли защищает Ньюпортскую гавань от волн в районе первых двух пирсов. Название магазина пришло из сленга серфингистов, которые, взбираясь на доску, ладонями гладят воду или воздух, как будто хотят сгладить тем самым себе «дорогу».

В витринах магазинчика были выставлены доски для серфинга и первоклассные футболки «Моугли», «Веллен», «Биллабонг», «Алоха» и «Рейн Спунер». Мэрфи продавал все, начиная от защитных очков с минеральными стеклами от «Отис» и заканчивая спортивными туфлями «Серф Сайдерс», от гидрокостюмов и до носков производства «Станс», в дизайне которых использовались узоры, созданные знаменитым серфингистом Джоном Джоном Флоренсом.

В пятьдесят лет Мэрфи отошел от дел. Он работал, чтобы играть, а играл, чтобы жить. Когда мужчина приехал в «Погладь кошку», дверь была открыта, а внутри горел свет. Пого стоял за прилавком и внимательно читал инструкцию к часам с джи-пи-эс-навигатором для серфингистов, выпущенным «Рип Керл».

Взглянув на босса, Пого сказал:

– Я себе куплю точно такие.

Три года назад Пого окончил школу с отличными показателями успеваемости, но наотрез отказался поступать в колледж, как хотели его родители. Сейчас он жил, экономя на чем только мог, с двумя другими серферными крысами Майком и Натом в квартире-студии над магазином поношенной одежды в недалеко расположенном отсюда городе Коста-Меса. Ездил парень на тридцатилетней, подкрашенной краской из баллончика серой «хонде», которая внешне подходила разве что для участия в гонке на уничтожение в качестве жертвы грузовика с огромными колесами.

Иногда ничего из себя не представляющий кретин находит убежище в субкультуре серфингистов и остается одиноким, порой вообще не обласканным женским вниманием, до тех пор, пока не умирает от старости, не успев обналичить свой последний чек, выданный социальной службой. Пого с этим не имел проблем. На то было две причины. Во-первых, он являлся королем волны, бесстрашным и проворным на своей доске. Он смог бы справиться даже с гигантскими волнами, пришедшими в Калифорнию вместе с ураганом «Мария». Его уважали за стиль и широту души. Если бы ему хватило амбиций поучаствовать в соревнованиях, он вполне способен был стать признанным чемпионом. Во-вторых, Пого отличался красотой. Когда он проходил мимо женщин, те, провожая его взглядом, поворачивали головы так, словно они были приделаны к их шеям на шарнирах.

– Ты же дашь мне скидку, как всегда? – спросил Пого, показывая на джи-пи-эс-часы для серфингистов.

– Да, разумеется, – ответил Мэрфи.

– Двенадцать еженедельных платежей и без процента?

– Я не благотворительное общество. Часы недорогие.

– Тогда восемь недель?

– Ладно, согласен, – вздохнув, согласился Мэрфи.

Он указал на широкий плоский экран плазменного телевизора, крепившегося к стене позади прилавка. Сейчас там зияла чернота, а в принципе, должны были демонстрироваться старые видеозаписи соревнований по серфингу под патронатом «Биллабонг». Благодаря этому в магазине поддерживалась соответствующая атмосфера.

– Надеюсь, он не сломался?

– Нет. Просто забыл. Извини, брат.

– Ха-ха. Хочешь сказать, ты меня любишь как брата, Пого?

– Больше, чем моего настоящего брата. Клайд у меня башковитый на всю голову брокер. Он для меня все равно что марсианин.

– Твоего брата зовут Брэндон. Откуда еще взялся этот Клайд?

Пого часто заморгал.

– Ты меня раскусил.

Мэрфи тяжело вздохнул.

– Ты же хочешь, чтобы дела в магазине шли хорошо?

Включив нужное видео, Пого ответил:

– Да, конечно… Я хочу, чтобы ты все держал под контролем, брат.

– В таком случае было бы неплохо, если бы ты помог моему бизнесу, перейдя работать в какой-нибудь другой магазин для серфингистов.

Пого ухмыльнулся.

– Ты разобьешь мне сердце, если я решу, что в самом деле этого хочешь. Но… у тебя тот еще юмор. Тебе бы комиком можно было выступать.

– Да, я парень не промах.

– Нет, я серьезно. Бонни тоже считает, что ты юморной.

– Это, случайно, не та твоя сестра, которая вкалывает как проклятая на работе, чтобы держать ресторан на плаву? А-а-а… понял. Бонни и Клайд. Еще одна башковитая на всю голову. Значит, у тебя с ней одинаковое чувство юмора, так получается?

Пого вздохнул.

– Где ты слышал, чтобы я называл ее башковитой на всю голову? Я никогда не говорю о ней плохо. У меня вообще с моими братьями и сестрами много общего.

– Плохо не отзываешься, значит… Знаешь, Пого, иногда ты с головой себя выдаешь, но…

У Мэрфи зазвенел мобильный телефон. Взглянув на экран, мужчина увидел, что звонит Нэнси.

– Что такое, дорогая?

Холод пробежал по его хребту и добрался до сердца, когда он услышал:

– Я боюсь, дорогой. Кажется, у Биби инсульт.

6. Томительный ужас обследования

Утром во вторник приемный покой не является тем копошащимся муравейником, каким он бывает в смену с семи часов вечера и до трех ночи. Ночью сюда привозят сбитых пьяными водителями, жертв грабителей, избитых жен, а также всевозможных агрессивных и страдающих галлюцинациями наркоманов, скользящих по лезвию бритвы передозировки. Когда Биби в сопровождении матери зашла в помещение, там в ожидании помощи сидело лишь пять человек. Никто из них явно не истекал кровью.

Медбрат приемного отделения на поверку оказался лаборантом со специализацией по экстренной медицинской помощи. Звали его Манюэль Ривера. Это был коренастый, невысокий мужчина, одетый в медицинскую форму голубого цвета. Он измерил пульс Биби, ее давление, а потом выслушал рассказ девушки по поводу того, что ее беспокоит.

Биби невнятно произнесла несколько слов, но бóльшая часть ее речи прозвучала вполне членораздельно. В больнице она почувствовала себя лучше, почти в безопасности, до тех пор, пока добродушное, словно у Будды, лицо Манюэля не посуровело от тревоги и он не усадил девушку в кресло-каталку. Довольно спешно медик провез ее через автоматически открывающиеся двери в приемное отделение впереди других людей, ждущих своей очереди.

Каждая кабинка отделения неотложной медицинской помощи представляла собой кубическое помещение с устланным виниловыми плитками полом, тремя бледно-голубыми стенами и одной стеклянной, выходящей в коридор. У изголовья кровати стояли кардиомонитор и прочее оборудование.

Нэнси сидела на одном из двух стульев для посетителей. В руках она так крепко сжимала две сумочки – свою и дочери, словно боялась, что на нее может напасть грабитель-сумочник. Разумеется, страхи Нэнси имели совсем другую природу.

Манюэль опустил автоматическую койку и помог Биби присесть на край.

– Если у вас кружится голова, не ложитесь, – сказал он.

Медик вывез кресло-каталку в коридор, где встретил высокого, напоминающего атлета мужчину в хирургическом костюме. Это явно был врач. Доктор катил перед собой передвижную вычислительную станцию, устроенную таким образом, чтобы человек мог работать с ней стоя. В этот компьютер врач вносил данные предварительного диагноза и лечения каждого пациента, с которым он сегодня имел дело.

– С тобой все в порядке, детка? – спросила Нэнси.

– Да, мама. Все нормально. Все будет хорошо.

– Тебе что-то надо? Может, воды? Тебе принести воды?

Рот Биби наполнился слюной. Казалось, ее вот-вот стошнит. Она тяжело сглотнула и удержала завтрак у себя в желудке. Последнее, что ей сейчас нужно, – это вода.

В коридоре Манюэль обменялся парой фраз с высоким врачом. Последний вошел в кабинку и представился доктором Армандом Барсамианом. При других обстоятельствах его самоуверенная манера держаться и невозмутимый вид успокоили бы девушку.

Врач взглянул на ее глаза через офтальмоскоп, задал несколько вопросов, спросил имя, возраст, номер карточки социального страхования… Биби поняла, зачем доктору Барсамиану это: он хочет убедиться, что случившееся никак не повлияло на ее память.

– Надо провести КТ головного мозга, – заявил доктор. – Если это все же удар, то чем скорее мы выясним причину – тромбоз либо кровоизлияние, – тем быстрее определимся с лечением, а значит, будет больше шансов на полное выздоровление.

В дверном проеме возник санитар с медицинской каталкой. Врач помог Биби лечь. Когда ее увозили, мама по-прежнему стояла в коридоре с таким видом, словно она боялась, что видит дочь в последний раз. Санитар свернул за угол, и Биби потеряла ее из виду.

На втором этаже в помещении с рентгеновским компьютерным томографом было прохладно. Она не попросила одеяло. Биби суеверно считала, что чем более стоически будет себя вести, тем лучше окажутся результаты исследования. Девушке помогли перебраться с каталки на стол томографа.

Санитар ушел, появилась медсестра с подносом. На нем лежали резиновый кровеостанавливающий жгут, пакетик из фольги с запаянным в нем кусочком ткани, пропитанным антибактериальным раствором, и шприц для подкожных инъекций, содержащий рентгеноконтрастное вещество, присутствие которого в крови делает нарушения в кровеносных сосудах и мозгу пациента более заметными при томографии.

– С тобой все в порядке, детка?

– Спасибо, да. Все нормально.

Когда медсестра удалилась, невидимый техник, управлявшая рентгеновским компьютерным томографом, заговорила с Биби через интерком[5] из смежной комнаты. Она объяснила девушке, как будет происходить исследование. Голос был очень молодым, с легким японским акцентом. Биби зажмурилась.

Сцена, куда более реальная, чем кабинет томографии, возникла вокруг нее…

Вымощенная плитняком дорожка вела к красному полумесяцу калитки, которую оплетали белые хризантемы. За ней располагался чайный домик, а вокруг него росли вишни в цвету. Белые лепестки лежали под ногами на темном камне. Там были гейши в шелковых кимоно с длинными черными волосами, уложенными в замысловатые прически и заколотые булавками из слоновой кости в виде стрекоз…

Подвижная часть стола пришла в движение, покатив тело Биби головой вперед в зев томографа. Это вернуло ее из чайного домика обратно в больницу. Все произошло так быстро, что девушка засомневалась, было ли исследование сделано правильно. Впрочем, компетентность медицинского персонала казалась наименьшей из ее проблем.

Биби пугало, с какой поспешностью они занялись ее случаем, как только она переступила порог приемного отделения неотложной помощи. Спокойствия ей не видать, пока она не узнает свой диагноз. Вот только чем быстрее они работали, тем сильнее девушку одолевало чувство, что она, все ускоряясь, несется с крутого спуска в пропасть.

7. Власть печенья

Олаф, золотистый ретривер, пришедший под дождем в их дом, прожил в семье Блэр меньше недели до того, как у песика появилась привычка взбираться вверх по ступенькам лестницы к двери квартиры, располагавшейся над гаражом. Ему нравилось отдыхать на маленьком балкончике, где стояли два кресла-качалки. Он опирался нижней челюстью о крашенную белой краской перемычку перил и смотрел в задний дворик позади бунгало, напоминая принца, с довольным видом обозревающего свои владения.

Каждый раз, заметив там песика, маленькая Биби звала его, приказывая спуститься. Сначала она делала это шепотом, который пес не мог не слышать, так как у собак слух намного лучше, чем у людей. Олаф смотрел на девочку сверху вниз, но предпочитал притворяться глухим. Потом Биби доводила свой обычный шепот до сценического полушепота, но песик не спускался. Лишь стук его хвоста по балкону свидетельствовал о том, что Олаф слышит ее.

Девочка не отваживалась подняться по ступенькам, взять пса за ошейник и свести его вниз. Если она взойдет на балкон, то окажется всего в нескольких футах от двери… Слишком близко… Раздраженная Биби топталась по дворику, то и дело поднимая голову и глядя на Олафа, но стараясь даже случайно не заглянуть в одно из трех окон. Солнечный свет, отражавшийся в стекле, делал эти окна похожими на зеркала. Даже если бы девочка захотела кого-то увидеть, даже если бы человек стоял у окна, глядя на нее, она ничего не смогла бы разглядеть, но между тем Биби старалась туда не смотреть.

Она зашла в бунгало и взяла из жестяной коробки два печенья с рожковой камедью, которые песик успел очень полюбить. Выйдя во внутренний дворик, Биби подняла обе руки, зажав в каждой по печенью, так, чтобы Олаф почуял сладковатый аромат награды за послушание. Девочка знала, что песик почувствовал запах камеди: несмотря на разделявшее их расстояние, было видно, как морщится его черный нос, просунувшийся между перилами.

Прежде печенье всегда доказывало свою силу, но не на этот раз. Спустя несколько минут Биби вернулась к заднему ходу в бунгало и уселась на плетеной скамейке со спинкой. Разложенные на ней толстые диванные подушечки украшал узор с изображением пальмовых листьев.

Олаф любил отдыхать здесь, положив голову на колени девочки, а Биби в такие минуты гладила шерсть у него на мордочке, почесывала грудь и живот. Скат навеса над крыльцом закрывал вид на окна жилых помещений, расположенных над гаражом, но даже отсюда она видела нижнюю часть ограждения и голову песика, высовывающуюся между прутьями ограды. Он тоже смотрел на нее.

Биби поднесла одно из печений к своему носу, понюхала и решила, что оно вполне сойдет и для человека. Разломив его пополам, девочка принялась жевать. Неплохо, но не более того. Запах камеди напоминал шоколадный, однако шоколад собаки не едят. Никогда камеди не суждено вытеснить из бизнеса «Херши»[6].

Со своего места на балкончике Олаф наблюдал за тем, как девочка храбро съела половину из предназначавшегося ему угощения. Он больше не лежал, оперев голову о перемычку. Его морда появилась между двумя прутьями в футе от верхнего бруса: значит, пес поднялся на лапы.

Биби, помахав оставшейся половинкой печенья у себя перед носом, издала фальшивый возглас восхищения этим деликатесом: «М-м-м-м…» Олаф ринулся вниз по ступенькам лестницы прочь с балкона, пересек мощенный кирпичами внутренний дворик и вбежал на крыльцо. Он с такой стремительностью запрыгнул на скамейку, что та заскрипела, протестуя.

– Хороший мальчик, – сказала Биби.

Ткнувшись в ее ладонь своей мягкой мордочкой, песик завладел половинкой печенья, зажатой между большим и указательным пальцами девочки.

Биби скормила Олафу второе печенье и, пока тот с шумным удовольствием его пожирал, наставительным тоном сказала:

– Никогда туда не ходи. Держись подальше от того места. Это плохое место… ужасное… злое…

Песик облизнулся и с серьезным, как подумала Биби, видом уставился на нее. В тени, отбрасываемой крыльцом, его зрачки расширились. Золотистые радужные оболочки, казалось, горят своим внутренним светом.

8. Избита и посажена

Нэнси сказала самой себе, что надо остыть, успокоиться, угомониться, прийти в себя, притормозить, короче говоря, усесться на один из стульев для сопровождающих лиц и дожидаться, когда Биби привезут обратно после КТ головного мозга. Вот только, даже будучи подростком и делая первые шаги в искусстве овладения серфингом, Нэнси ни разу не вела себя подобно безмятежной, глупенькой Барби. На доске она всегда стремилась, оседлав, «порвать» волну. Когда же волны успокаивались и приходилось остаться на берегу, Нэнси с тем же рвением и энергией занималась другими делами на суше.

Мэрфи, свернув за угол, попал из первого коридора во второй, где увидел Нэнси, нервно расхаживающую перед кабинкой, за которой скрылась Биби, когда ее повезли на томографию. Она его сразу не заметила, но интуитивно догадалась о том, что муж рядом, по тому, как встрепенулись и зашушукались две медсестры, а на их лицах появились приветливые улыбки. Даже в свои пятьдесят Мэрфи выглядел, как Дон Джонсон из сериала «Полиция Майами». Если бы он пожелал других женщин, они вешались бы на него, словно рыбы-прилипалы, что живут, присосавшись мощными присосками к туловищам акул.

На Мэрфи были все те же пляжные шорты, черная футболка и рубашка от «Пендлтона» с закатанными рукавами. Разве что из уважения к больничным правилам он сменил сандалии на черные спортивные туфли «Серф Сайдерс» с голубыми шнурками. Носков на нем не было. Ньюпорт-Бич – одно из немногих мест на земле, где человек в подобной одежде не вызовет переполоха, явившись в таком виде в больницу или даже в церковь.

Он обнял Нэнси, и она ответила ему тем же. Несколько секунд они вот так стояли, замерев. Слов не нужно. Хватало одних лишь объятий.

Когда супруги все же отстранились друг от друга и застыли, держась за руки, Мэрфи спросил:

– Где она?

– Биби увезли на томографию мозга. Думаю, они скоро привезут ее обратно. Уже должны были бы… Не понимаю, почему их до сих пор нет. Почему так долго?

– Как ты?

– Такое чувство, словно меня избили и посадили, – ответила Нэнси, используя жаргон серферов.

Так обычно говорили, когда бедолагу смывало с доски, а затем волна-убийца со всей мочи ударяла им о берег.

– А как Биби?

– Ну, ты ее знаешь. Она с чем угодно справится. Вопреки любым прогнозам, Биби уже думает о том, что, когда выкарабкается, из этого всего получится неплохой сюжет.

Катя́ перед собой передвижную вычислительную станцию, к ним приблизился доктор Барсамиан в сопровождении главврача смены в отделении неотложной помощи. Они сообщили, что после КТ мозга их дочь оставили в больнице.

– Палата четыреста пятьдесят шестая.

Глаза врача были непроницаемыми, словно оливки Каламата. Если он и знал что-то ужасное относительно состояния Биби, Нэнси ничего не смогла прочесть в его взгляде.

– Одного КТ головного мозга оказалось недостаточно, – заявил доктор Барсамиан. – Нужно будет продолжить исследования.

В лифте, пока кабинка поднималась с первого этажа на второй, Нэнси испытала странное чувство потери ориентации в пространстве. Хотя указатель местоположения сначала переместился с 1 на 2, а затем зажглась цифра 3, женщина могла бы поклясться, что кабинка не поднимается, а наоборот, опускается на два подземных этажа вниз, а там их ждет бесконечная, всепоглощающая тьма, из которой уже не выбраться.

Когда засветилась цифра 4 и двери лифта открылись, ее тревога никуда не улетучилась. Палата № 456 находилась справа. Найдя ее, супруги увидели, что дверь распахнута настежь. Внутри стояло две кровати, на которых никто не лежал. Постельное белье было свежим, накрахмаленным и аккуратно заправленным. Рюкзачок дочери покоился на тумбочке ближайшей к окну койки. Нэнси заглянула внутрь. Там оказались зубные щетка и паста, а также другие вещи, но пижамы не было. Возле каждой кровати стояло по узкому платяному шкафу. Один был пустой, а в другом висели джинсы и футболка Биби с длинными рукавами. Туфли с засунутыми внутрь носками аккуратно стояли внизу в том же шкафу.

Раздался скрип резиновых подошв. Запахло мылом. В палату вошла молоденькая светловолосая девушка в медицинском халате. Внешне она выглядела настолько юной, что ей вполне можно было бы дать лет пятнадцать. Доверия она не вызывала. Казалось, перед вами ребенок, который решил поиграть в больницу.

– Нам сказали, что нашу дочь положили в эту палату, – промолвил Мэрфи.

– Вы, как я понимаю, мистер и миссис Блэр? Биби сейчас увезли на обследование.

– Что за обследование? – поинтересовалась Нэнси.

– Магнитно-резонансная визуализация, анализ крови, все как обычно.

– Для нас подобные вещи не кажутся обычными, – Нэнси постаралась произнести это легко, но голос выдал ее.

– Все будет хорошо. Ничего страшного. Биби отлично держится.

Заверения молоденькой медсестры произвели на Нэнси не больше впечатления, чем обещания политика.

– Исследования займут некоторое время. Если хотите, можете спуститься в кафе и пообедать. Вы успеете.

Медсестра вышла. Нэнси и Мэрфи в нерешительности замерли, осматривая палату с таким видом, словно только что были перенесены сюда посредством какого-то колдовства.

– Пойдем в кафе? – спросил Мэрфи.

Нэнси отрицательно покачала головой.

– Я еще не проголодалась.

– Может, кофе?

– В больнице должен быть бар.

– Ты же никогда не пьешь до половины шестого.

– Пора начинать.

Нэнси повернулась к окну, а затем, обуреваемая внезапной мыслью, порывисто обернулась к мужу.

– Надо сказать Пэкстону.

Мэрфи отрицательно покачал головой.

– Не стоит. Не сейчас, по крайней мере. Забыла? Его команда теперь находится вне зоны покрытия. Мы все равно не сможем до него дозвониться.

– Но должен же быть способ? – не унималась Нэнси.

– Если мы полезем не в свое дело и Биби узнает, она с нас скальпы снимет. Они еще не женаты, но с каждым днем дочь становится все больше на него похожа: такая же трезвомыслящая и расчетливая, осознающая, что по чем в жизни…

Нэнси понимала – муж прав.

– Кто бы мог подумать, что мы будем волноваться за нее, а не за него!

Женщина стала переключать каналы телевизора. Ничто не могло отвлечь ее от невеселых мыслей, передачи казались донельзя глупыми, а от новостей Нэнси впала в еще бóльшую депрессию.

Они отправились в кафе пить кофе.

9. В туннеле судьбы

Позже Биби рассказали, что, хотя по результатам компьютерной томографии оказалось невозможно точно установить диагноз, кое-какие подозрения КТ все же зародила у врачей. Медики, откровенно говоря, предпочли бы иметь дело с инсультом, а не с тем, о чем они начали подозревать. Исключив возможности закупорки кровеносного сосуда или кровоизлияния, докторá продолжили с еще большим упорством дознаваться, в чем же дело, при этом не делясь с пациенткой своими подозрениями. На их лицах застыли улыбающиеся маски, свидетельствующие, впрочем, не о том, что они желали обмануть Биби. На самом деле врачи не менее своих пациентов стараются жить надеждой.

Позже она узнала, что в случае закупорки кровеносных сосудов и кровоизлияния наилучшим для нее диагнозом с наибольшими шансами на полное выздоровление стал бы абсцесс головного мозга, представляющий собой заполненную гноем пустоту, вокруг которой воспаляются клетки этого органа. Такое заболевание опасно для жизни, но лечится антибиотиками и кортикостероидами. Обычно хирургическое вмешательство оказывается излишним.

Медики взяли у нее кровь, сделали рентген грудной клетки, отправили пациентку на электроэнцефалограмму, продолжавшуюся почти час, чтобы изучить электрическую активность ее мозга…

Ко времени, когда коляску с Биби вкатили в другой кабинет, где ее ожидала магнитно-резонансная томография, девушка чувствовала себя так, словно преодолела за день бессчетное число ступенек, бегая по лестницам. Она не просто устала, она умирала от усталости. Учитывая, как мало сегодня ей пришлось двигаться, Биби рассудила, что необычайное утомление вызвано не физическими нагрузками, а болезнью. Это очередной симптом ее недуга наравне с покалыванием в левой части тела, мерзким привкусом во рту и онемевшей левой рукой.

Есть ей не хотелось. К тому же принесли только воду. Возможно, голодание было необходимо для проведения дальнейших процедур… А быть может, врачи просто спешили поскорее поставить правильный диагноз.

Магнитно-резонансный томограф представлял собой замкнутый туннель, диаметр которого ненамного превышал размеры человеческого тела.

– Вы не страдаете клаустрофобией?

– Нет, – твердо ответила Биби.

Она отказалась от слабого успокоительного, предложенного ей, и сама легла на стол, который должен был закатить ее тело в зловеще выглядевший цилиндр. Биби решительно отказывалась допустить, что она может страдать от подобного рода слабости. Она уважала твердость, стойкость, целеустремленность… Вместо того чтобы принять успокоительное, девушка вставила себе в уши наушники-капельки и согласилась взять небольшое устройство, нажав на которое могла бы известить техника о том, что с ней что-то не так.

Ей предстояло долго находиться в магнитно-резонансном томографе. Современные технологии позволяют делать это очень-очень тщательно. Высокофункциональный томограф может измерить интенсивность деятельности нейронов в мозгу. Магнитно-резонансная ангиография дает точное представление о сердечной деятельности и кровотоке. Магнитно-резонансная спектроскопия обеспечивает детальный анализ химических изменений, вызванных разными болезнями.

Музыка не сопровождалась словами. Это была смягченная оркестровая аранжировка песен, многие из которых Биби не узнавала. Время от времени томограф издавал глухой звук, прорывавшийся сквозь мелодию. Казалось, технику изредка приходится «пришпоривать» аппарат, стуча по нему молотком. Биби слышала собственное сердцебиение. Рука вспотела, и сигнальное устройство стало невообразимо скользким.

Биби зажмурилась, постаравшись отвлечься от мыслей о Пэкстоне Торпе. Замечательный мужчина во всех отношениях: красивое тело, красивое лицо, красивые глаза, доброе сердце и острый ум. Прошло чуть больше двух лет с момента их знакомства. Пять месяцев назад она приняла предложение Пэкстона. Его имя, так же как и ее, имело свое особое значение. Пэкстон в переводе означает «мирный городок». Учитывая, что жених Биби был морским котиком ВМС[7], воспринимать его имя без толики иронии никак не получалось. Сейчас он со своими людьми находится на задании, которое требует полного радиомолчания. Вместе со своей командой он наказывает теперь плохих людей, которые, без сомнения, заслужили куда более суровой кары. Группа выйдет на связь только по прошествии недели, возможно, десяти дней. Никаких телефонных звонков. Никаких сообщений через «Твиттер». Никакой возможности подать весточку Пэкстону о том, что произошло с его невестой.

Биби очень по нему скучала. Когда-то Пэкстон сказал ей, что она станет для него тем стандартом, по которому он в конце жизни будет судить, насколько достойно он прожил ее, оказался подделкой или настоящим человеком. Биби уже поняла, что он настоящий, ее твердая опора. Ей ужасно хотелось, чтобы любимый был сейчас возле нее, но она успела перенять стоический кодекс поведения жен военных. Она не будет плакать, когда его не окажется рядом с ней. Иногда она даже думала, что в прежней жизни была женой военного: так легко и естественно вживалась в новую для себя роль.

Жужжащий аппарат вдруг сотряс глухой стук. Рот Биби наполнился слюной. Как и прежде, ее так и не вырвало. Постепенно тошнота отступила. В мозгу девушки послышались слова матери: «Чему быть, того не миновать». Эти пять слов были мантрой Нэнси и Мэрфи. Так они понимали естественную природу жизни и судьбы. Биби любила отца и мать столь сильно, насколько можно любить родителей, но их понимание природы мира ее не устраивало. Она не собиралась что-либо оставлять на волю случая…

10. Что же она за девушка…

В четыре часа дня доктор Санджай Чандра был назначен лечащим врачом Биби.

Нэнси он понравился с первого взгляда. Причина этой симпатии, впрочем, была несколько необычной. В детстве Нэнси очень увлекалась сказкой об ожившем пряничном человечке из имбирного теста. На иллюстрациях в книге человечек, которого звали Печенька, изображался не таким темным, как имбирное тесто. Кожа у него была оттенка корицы. Милое округлое лицо и капельки шоколада вместо глаз. Если бы книжка не была напечатана по крайней мере лет сорок назад, Нэнси, чего доброго, подумала бы, что художник знал доктора Чандру лично и своего пряничного человечка срисовывал с него. У врача был мелодичный спокойный голос. Таким голосом, вероятно, и обладал бы оживший Печенька. Манеры доктора также оказались очень приятными.

После всевозможных исследований и анализов Биби привезли в палату. Девушка находилась в состоянии крайнего изнеможения. Это тревожило ее, но она тотчас же уснула и проспала до самого ужина. Казалось, ее накачали сильным успокоительным.

Доктор Чандра предпочел не тревожить пациентку. Лучше дождаться следующего дня, а потом обсудить с ней результаты ее обследования. Так у него будет больше времени хорошенько их обдумать. Биби уже исполнилось двадцать два года. Она вышла из-под опеки своих родителей, но доктор Чандра все же предпочел первым делом переговорить с ними, чтобы «определить, что же она за девушка», как он выразился.

Нэнси и Мэрфи уселись с ним за столик в комнате отдыха в северном крыле четвертого этажа. Они были здесь одни, никого из персонала в этом месте не оказалось. Торговые автоматы тихо гудели, словно обдумывали что-то очень важное. Безжалостный свет флуоресцентных ламп не располагал к излишней откровенности.

– Я сказал Биби, что для обработки всех данных понадобится некоторое время. После надо определиться с диагнозом и назначить ей курс лечения, – сообщил доктор Чандра. – Приду к ней завтра в десять часов утра. Я всегда стараюсь сообщать поставленный мною диагноз и прогнозы дальнейшего протекания болезни наиболее приемлемым для пациента образом, поэтому было бы крайне желательно заблаговременно знать о характере и психологическом состоянии моей пациентки.

Нэнси услышанное не понравилось. Хорошие новости не нуждаются в тщательном подборе слов. Ей хотелось высказать это вслух, но неожиданно женщина заметила, что у нее перехватило дыхание.

– Биби – исключительно одаренная девушка, – промолвил Мэрфи.

Пожалуй, никто, кроме Нэнси, не смог бы почувствовать, как он волнуется. Он смотрел только на врача, словно боялся, что, взглянув на жену, может расклеиться.

– Она умная, куда умнее меня. Биби догадается, если вы от нее хотя бы что-то утаите, и очень огорчится. Она предпочтет узнать все наверняка, без экивоков и недоговоренностей. Характер у нее куда сильнее, чем может показаться.

Мэрфи принялся рассказывать врачу о смерти Олафа, золотистого ретривера, который умер лет шесть назад, когда Биби исполнилось шестнадцать. Сначала Нэнси показалось странным, почему муж счел, что эта история имеет хоть какое-то отношение к происходящему с ними сейчас. Однако, слушая Мэрфи, она поняла, что этот рассказ может дать доктору Чандре вполне ясное представление о том, какой девушкой является Биби.

Врач слушал не перебивая, только кивнул несколько раз, словно и не имел других пациентов, кроме Биби.

Когда Мэрфи окончил рассказ о смерти Олафа, Нэнси отважилась задать вопрос, хотя голос ее при этом дрогнул:

– Доктор Чандра… А что вы за врач? Ну, я хочу знать, какая у вас специализация…

Медик смотрел ей в глаза прямо, будто решил для себя, что свое упрямство и стоицизм Биби унаследовала от матери.

– Я онколог, миссис Блэр. А еще точнее – онколог-хирург.

– Рак? – промолвила Нэнси таким тоном, словно «рак» был близким синонимом слова «смерть».

Зрачки цвета темного шоколада светились теплом и сочувствием. А еще Нэнси увидела в них то, что приняла за печаль.

– Хотя мне бы хотелось еще раз перепроверить результаты ее обследования, я в достаточной мере уверен в том, что мы имеем дело с глиоматозом головного мозга. Болезнь зарождается в клетках соединительной ткани этого органа и быстро распространяется вокруг пораженного участка.

– А что служит причиной? – задал вопрос Мэрфи.

– Мы не знаем. Это очень редкое заболевание. Ученые просто не имеют возможности досконально изучить его. Во всех Соединенных Штатах случается не более сотни случаев за год.

Нэнси вдруг осознала, что подалась всем телом вперед и теперь держится обеими руками за краешек стола, словно желая обрести точку опоры в надвигающемся на нее урагане.

– Вы собираетесь удалить опухоль? – произнес Мэрфи.

В его интерпретации вопрос прозвучал преисполненным надежды.

После непродолжительного колебания онколог сказал:

– Эта опухоль не похожа на другие раковые. Строением она напоминает паучью сеть и поражает не только лобную долю головного мозга. Ее трудно обнаружить, выявить злокачественные клетки… Иногда, главным образом, когда это маленькие дети, мы оперируем, но в редких случаях добиваемся удовлетворительных результатов.

По-видимому, немного успокоенный тем, что глиому трудно обнаружить, Мэрфи ухватился за другую надежду:

– И как ее лечить? Химиотерапией? Излучением?

– Часто так и бывает. Именно поэтому мне надо посмотреть результаты ее обследования, прежде чем решить, как мы сможем продлить ей жизнь.

Хотя Нэнси вцепилась в край стола мертвой хваткой, она почувствовала, что ее уносит волной отчаяния, такой же реальной, как любая океанская волна.

– Как так продлить?

В сверкающих глазах врача таилось знание, спрятанное в самой их глубине. Внезапно Нэнси захотелось, чтобы он ничего им не рассказывал.

Доктор Чандра окинул взглядом сидевших напротив него за столом Мэрфи и Нэнси, а потом очень тихо произнес:

– Мне тяжело говорить это вам, но излечить подобную болезнь невозможно. Обычно люди живут после установления диагноза около года.

Нэнси едва могла дышать… Ей вообще не хотелось дышать…

– А с химиотерапией? – спросил Мэрфи.

Смятение онколога было столь очевидным, а его сочувствие – настолько искренним, что Нэнси, хотя иррационально желала его ненавидеть, не могла добиться этого от себя.

– Год с химиотерапией, – сказал Санджай Чандра. – И еще… у вашей дочери рак находится в очень запущенной стадии…

11. Время, когда она поверила в волшебство

Когда Биби проснулась, она первым делом освежилась в ванной комнате. Отражение в зеркале ее удивило. Глаза сверкали. Щеки горели румянцем, а губы казались подведенными, хотя она не делала макияж. Она выглядела куда лучше, чем чувствовала себя, словно сейчас девушка смотрела не в зеркало, а заглядывала в параллельную реальность, где жила другая, здоровая Биби Блэр, которую ничто особенно не тревожило.

Ощутив голод, девушка прилегла, решив дожидаться возвращения родителей или больничного ужина. Покалывание в левой стороне ее тела стало менее заметным. Левая рука теперь лучше слушалась ее, а левую ногу при ходьбе больше ни разу не доводилось тащить за собой. За последние несколько часов она не ощущала мерзкого вкуса во рту.

Биби довольно ясно понимала, что это избавление от неприятных симптомов ее болезни, какова бы она ни была, временное. Несмотря на мириады чудес и утонченную красоту, мир жесток. За днями радости и покоя в этом мире следуют дни тревог, бед и страданий. Таким мир сделали сами люди. До сих пор в ее жизни было больше спокойной радости, чем уныния, больше успехов, чем невзгод, но Биби знала: рано или поздно ей придется столкнуться с бедой и пройти через горнило испытаний. Пока есть шанс все выдержать и победить, она не станет донимать окружающих своими жалобами, не станет тратить силы на то, чтобы желать волшебного избавления от своей болезни.

Было время, когда маленькая Биби верила в волшебство. Популярная серия книг о юных волшебниках произвела на девочку должное впечатление, хотя даже тогда ей больше нравились другие книги. К тому же кое-какие события в ее жизни навели Биби на мысль, что иной мир существует. Этот мир может быть как светлым, так и темным. Во-первых, ее песик Олаф появился у нее словно по волшебству в тот момент, когда она больше всего в нем нуждалась. А до и после появления золотистого ретривера в жилых помещениях над гаражом происходило такое, что легко могло быть объяснено вмешательством сверхъестественного.

Все это осталось в далеком прошлом. Время имеет свойство умалять то, что кажется чудесным в детстве, отбрасывая на него свою тень. Сейчас, вспоминая о тех событиях, Биби видела, что прежнее яркое сияние тайны теперь покрывал тусклый налет. Возможно, всему случившемуся тогда есть вполне разумные объяснения.

В четверть шестого принесли ужин, и Биби очень удивилась тому обстоятельству, что еда на подносе разительно отличалась от общепринятого представления о больничной пище. Она вновь едва не поверила в волшебство при виде толстого куска мясного рулета, картофельного пюре со сливочным маслом и политой соусом овощной смесью, над которой поднимался пар. Овощи на вкус совсем не были похожи на консервированные. Засунув бумажную салфетку себе за вырез пижамы, Биби принялась есть с энергией вернувшегося после долгого рабочего дня лесоруба.

Она как раз доедала вишневый пирог с толстой верхней коркой, запивая его кофе, когда в палату вошли ее родители. С первого взгляда дочь определила, что с ними что-то не так. Перед ней стояли точные копии ее мамы и папы, добротно сделанные из пастообразного вещества внеземного происхождения. Внешне они были неотличимы от настоящих Мэрфи и Нэнси, вот только вели себя по-другому. Они слишком много фальшиво улыбались. Сколько Биби себя помнила, ее родители были очень жизнерадостными людьми. Теперь они представляли собой бомбы с часовым механизмом.

Биби подумала, а не могут ли они знать что-то такое, чего не знает она. Скорее всего, нет. Вполне возможно, того, что она загремела в больницу со всеми этими тревожными симптомами, оказалось достаточно, чтобы лишить родителей покоя. Философия типа «плыви по течению» хороша до тех пор, пока ты не сталкиваешься с такой проблемой, что плыть дальше просто не получается. Сейчас ее мать и отец сели на мель, но продолжали стараться плыть по течению.

В любом случае, если они даже знают что-то неутешительное, Биби предпочла бы услышать об этом не от них. Родители разволнуются, и ей придется их успокаивать. Когда утром она будет разговаривать с доктором Чандрой, ей понадобятся самообладание и ясная голова. Что бы это ни было, Биби следует все хорошенько обдумать, тщательно просчитать варианты. Ей надо найти правильную дверь, ведущую из темной комнаты, или, если ситуация хуже, чем ей сейчас кажется, попытаться пролезть в ушко иглы дьявола и улизнуть прежде, чем он зашьет ее в саван.

Когда стало ясно, что родители не решаются покинуть свою дочь, несмотря на то что часы приема уже истекли, Биби притворилась, будто начинает засыпать, хотя угол подъема больничной кровати удерживал ее в полулежащем положении. Это вынудило родителей попрощаться с ней. Напоследок они поцеловались, обнялись и сказали друг другу, что все будет хорошо.

Как только они ушли, Биби пожалела, что отпустила их, но назад не позвала. Оставшись одна, девушка вытащила из лежащего на тумбочке рюкзачка ручку и перекидной блокнот небольшого формата. Она прихватила с собой книжку в бумажном переплете, однако читать ее сейчас не хотелось, как не хотелось и смотреть телевизор. Вместо этого она аккуратным почерком принялась записывать события минувшего дня, уделяя особое внимание всему тому, что чувствовала и о чем думала по мере того, как ухудшалось ее состояние. Наиболее интригующим было то обстоятельство, что в своих мыслях она сегодня несколько раз возвращалась в те годы, когда была маленькой, верящей в волшебство девочкой, жившей вместе со своими родителями в бунгало в Корона-дель-Мар.

12. Шаги невидимки

Двенадцатью годами ранее

Стояло ранее воскресное утро. Февраль выдался дождливым. До появления мокрого безымянного песика, бредущего по тротуару со стороны океана, оставалось еще полтора месяца. Запасные ключи висели в кладовой, на вделанном в деревянный щиток крючке. Биби Блэр взяла тот, что от квартиры над гаражом, и тихонько выскользнула из кухни. Выйдя на заднее крыльцо бунгало, девочка бесшумно притворила за собой дверь.

Родители, как обычно в последний день недели, спали допоздна. По воскресеньям Нэнси не ездила смотреть выставленные на продажу дома. В период сезонного затишья магазин «Погладь кошку» работал с понедельника по субботу включительно. Родители встречались с друзьями, а домой вернулись далеко за полночь. В их отсутствие за Биби присматривала Честити Брикл, нестерпимо самовлюбленная пятнадцатилетняя девчонка, которая, без сомнения, уже многократно поступила наперекор своему имени[8].

Еще несколько часов родители будут спать.

Дождь почти закончился еще до зари. Теперь покрытое низко нависшими тучами серое небо по цвету напоминало больше золу, чем намыленную тряпку уборщицы. Биби не стала брать с собой зонт. Огибая лужи, она быстро побежала по мощенному кирпичами внутреннему дворику к гаражу, стоявшему в конце их земельного участка.

Взобравшись по лестнице, девочка встала на балкончике и оглянулась на бунгало, опасаясь, как бы ее все же не заметили. Мама и папа не знали, что она посещает квартирку над гаражом. Ничего позорного или плохого в этом не было, но Биби не хотелось, чтобы родители узнали ее тайну.

Отперев входную дверь, девочка оказалась на небольшой по размерам кухне. Вот длинные столы со столешницами из голубой огнеупорной пластмассы. Линолеум в голубую и серую крапинку на полу. Обеденный уголок и два стула. Прошлогодний календарь с ноябрьской страницей. На электронных часах микроволновки горело точное время, а вот холодильник не гудел. Его отключили еще несколько недель назад. В прохладном спертом воздухе ощущался легкий запах плесени.

Биби никогда не зажигала свет, боясь, что это может ее выдать. Не зажигала днем и тем более в утреннем полусумраке. На двух окнах не было жалюзи, но внутрь проникало лишь сероватое свечение, не намного ярче лунного света.

Посередине стола виднелась белая ваза с узким горлышком. В такую можно поставить лишь несколько роз или гвоздик. Сейчас ваза была пустой. От нее исходило слабое свечение, как от хрустального шара на столе у гадалки.

Биби смотрела на то место пола у первого стула, где был найден труп. Все давным-давно оттерли, но девочке казалось, что в воздухе она улавливает едва ощутимый неприятный запах крови. От отвращения Биби сморщила носик. После стольких приходов сюда квартирка утратила в ее глазах всю свою таинственность. Возвращаясь, она начинала нервничать и становилась грустной. Иногда ее мучили плохие сны, но Биби продолжала приходить в это место. Она понятия не имела, что же ее сюда притягивало. Девочка не знала, что именно могло здесь произойти. Родители сказали ей: «Иногда такое случается». Они, конечно же, правы.

Помимо кухни, квартира состояла из меблированной гостиной, обставленной спальни, ванной комнаты и большого стенного шкафа. Обычно Биби делала обход помещения, встревоженная и внимательная, в состоянии, близком к трансу. Она и сама не знала, что ищет.

Биби прошла по кухне и замерла у приоткрытой двери, ведущей в гостиную. Она остановилась, заслышав звук шагов, доносящийся из комнаты. Полы в спальне и гостиной устилали доски твердых пород дерева, на которых лежали небольшие половички. Если судить по звукам, это должен был быть грузный мужчина. Несколько раз половицы скрипнули. Не каждый шаг заканчивался скрипом, но Биби хватило этого, чтобы понять: шум доносится из комнаты, а не откуда-то снаружи.

Хотя именно девочка нашла труп, она сначала не испугалась. Услышанное скорее заинтриговало ее. Вдруг она подумала о том, что приходит сюда именно за тем, чтобы встретиться с ним. Вот только она не имела ни малейшего понятия, чего же ждет от этой встречи.

Звук шагов стал ощутимее. Человек явно перешел теперь в гостиную. Он медленно направлялся к двери.

Биби стало страшно. Впрочем, это не был слепой страх, а тем более ужас. Она попятилась назад по направлению к двери, через которую вошла сюда.

Зловещие шаги замерли перед входом в гостиную. Именно такая тишина и составляла часть ее беспокойных снов. Казалось, сейчас занавес опустится и все будет хорошо, но каждый раз затишье лишь предшествовало финальному ужасу, после которого девочка, тяжело дыша, просыпалась…

Раздался тихий скрип – плохо смазанные петли начали медленно поворачиваться на металлических стержнях. Дверь открывалась в кухню, поэтому Биби не видела того, кто стоял в гостиной. Она вспомнила кровь и страшные глаза трупа, обнаруженного в ноябре. Девочка бросилась наутек. Она не отдавала себе отчета в том, что убегает, пока не спрыгнула с последней ступеньки на мощенный кирпичами двор.

Биби оглянулась. На ступеньках никого не было, а дверь квартиры оказалась закрытой. Должно быть, она захлопнула ее, когда убегала.

Постепенно небо над головой заполнило свой резервуар свинцовыми тучами, пригнанными ветром со стороны океана. Биби стояла и смотрела на окна кухни. Из сумрака квартиры над гаражом не выглядывало чье-либо лицо. Она вообще не замечала никакого движения за оконными стеклами.

Наконец девочка, вернувшись, уселась на плетеную скамейку на заднем крыльце бунгало. Здесь она оставила книгу в бумажной обложке и блокнот, в который записывала рассказы о похождениях одинокого песика Джаспера.

Чуть позже на крыльцо вышел отец. Он, как всегда, собирался начать воскресный день с осмотра квартиры над гаражом, проверить, не течет ли крыша, нет ли каких-либо других проблем.

– Папа!

Когда отец, стоя на нижней ступеньке крыльца, взглянул на дочь, она продолжила:

– Будь осторожнее.

Он нахмурился.

– Чего мне опасаться?

– Не знаю. Мне кажется, я слышала, как там кто-то шумел.

– Скорее всего, это опять енот. Залез, паршивец, через чердак, – в своей обычной беззаботной манере ответил Мэрфи. – На этот раз я потребую от него арендную плату.

Отец вернулся через десять минут, не найдя в квартире ни енота, ни любого другого непрошеного квартиранта.

Когда небо решило пролиться дождем, маленькая Биби вернулась в свою комнату писать о Джаспере.

Прошло две недели, прежде чем она отважилась вновь посетить квартиру.

13. Снова молоды в гóре

По дороге из больницы домой, несясь сквозь тьму враждебной ночи, Мэрфи и Нэнси хранили горестное молчание. Безмолвие казалось ужасно тяжелым, душило и давило на них. Несколько раз то Мэрфи, то Нэнси пытались разрушить его парой слов, но так и не смогли преодолеть смятение, что царило в их душах и было вызвано грозящей им утратой… невообразимой утратой.

Преуспев в розничной торговле и риелторстве, они три года назад перебрались из бунгало в двухэтажный светло-желтый оштукатуренный дом, щеголяющий своей гламурной новизной. Они до сих пор жили в этом районе Корона-дель-Мар, известном как Деревня, но теперь их отделяло не три квартала от побережья, а чуть более одного. С плоской огороженной крыши, из комнаты верхнего этажа и с веранды на первом этаже они могли любоваться океаном в конце тянущейся с запада на восток улицы.

Мэрфи гордился тем, что две серферные крысы, к которым он до сих пор причислял себя и Нэнси, смогли, не отрываясь от своих пляжных корней, тем не менее урвать жирный кусок калифорнийской мечты. В ту ночь, однако, дом не грел ему душу. Он казался холодным и чужим, словно они по ошибке проникли в жилище незнакомых людей.

В прошлом они всегда находили взаимопонимание, помогали друг другу, соединенные почти сверхъестественной духовной связью, которую не могли разрушить никакие жизненные невзгоды. Мэрфи полагал, что они сядут на кухне, зажгут слабый свет, возможно, обойдутся свечами, а потом вместе решат, каким образом противостоять ужасу и боли, которые обрушились на них.

Как оказалось, ни он, ни его жена не были готовы к этому. Душевное потрясение по прошествии многих часов лишь увеличивалось и не только лишило их тихой гавани, но и откинуло назад во времени. Каждый решил справляться с горем так, как справлялся в молодости. Без сомнения, скоро они опять будут вместе, скоро, но не сейчас.

Нэнси отправилась в гостевую ванную комнату на первом этаже, схватила коробку косметических салфеток, с грохотом опустила крышку унитаза и уселась сверху. Затем послышался настолько жалостливый звук терзаемого горем человека, что Мэрфи, признаться, не помнил, доводилось ли ему слышать подобное прежде.

Когда он заговорил с женой и попытался войти, то услышал:

– Нет… Не-е-е… сейчас…

Нэнси захлопнула дверь у него перед носом.

Чувствуя всю свою беспомощность и бесполезность, мужчина стоял и вслушивался в отчаянные рыдания, в почти животные звуки, рожденные всепоглощающей безысходностью, рвущиеся из потока неровных вздохов жены. Она вела себя словно ребенок, терзаемый в равной мере несчастьем и страхом. Его сердцебиение участилось в унисон с ней до такой степени, что он больше не мог этого сносить.

Если в своем горе Нэнси вернулась в детство, то Мэрфи впал в сердитый бунт отрочества. Прихватив из холодильника упаковку с шестью жестяными банками пива, он поднялся на крышу. Ему ужасно хотелось накинуться на кого-нибудь и бить до тех пор, пока не устанет, а костяшки его пальцев не опухнут. Кто-то обязательно должен заплатить за несправедливость, пострадать за то, что Биби заболела раком, но никто, по-видимому, не собирался вступать с ним в конфликт. Трудно найти виновного в мире, в котором «чему быть, того не миновать». Драться было не с кем, поэтому Мэрфи уселся на шезлонг красного дерева, открыл банку с «Будвайзером» и с жадностью принялся пить, глядя поверх крыш соседних домов, поверх нескольких фонарей, расположенных вдоль отвесного берега, на безбрежный ночной океан под безлунным небом. Его черноту оттеняла лишь еще бóльшая чернота космоса, испещренная льдинками звезд. Прибой через одинаковые промежутки времени накатывал на берег. Когда Мэрфи пил вторую банку, он расплакался. Это лишь рассердило его еще больше. Чем злее он становился, тем сильнее рыдал.

Он пожалел, что после смерти Олафа они не завели другого пса. Собаки без слов умеют утешать людей. Они знают и принимают тяжелую правду жизни, которую люди стараются не замечать до тех пор, пока эту неприглядную истину не облекут в слова. Даже после этого в их признании больше горечи, нежели смирения.

Без собаки, а вскоре, возможно, без дочери. После второй банки пива Мэрфи ощутил себя потерянным. Если бы он вдруг сейчас решился спуститься к жене, то, чего доброго, вполне мог не найти дороги вниз с крыши.

Скрипнул металл. Дернув за кольцо, он открыл третью жестяную банку с пивом.

14. Она села, села, села в кровати

Сон, который Биби увидела в первую свою ночь в больнице, был тем же самым, что она время от времени видела на протяжении более чем двенадцати лет. Впервые этот сон посетил ее незадолго до появления в ее жизни Олафа.

Ей было десять лет. Биби спала в бунгало в Корона-дель-Мар. Окна ее спальни выходили во двор. Во сне она не хныкала, не дергалась, но на едва освещенном личике застыло выражение страдания.

Внезапно Биби резко села в постели. Это пробуждение, впрочем, составляло часть сна. В ответ на три пронзительных крика ночной птицы девочка откинула в сторону одеяло и подошла к окну.

Во внутреннем дворике, освещенном лишь улыбкой чеширской луны[9], две таинственные фигуры в каких-то мантиях с надвинутыми на головы капюшонами несли что-то завернутое в ковер по направлению к лестнице, ведущей к жилым помещениям над гаражом. Высокие, неуклюже передвигающиеся фигуры. Видно было плохо, но Биби все же внутренним чутьем ощутила их некую неправильность, уродство в очертаниях рук, ног и спин.

Когда Биби поняла, что ковер на самом деле – это саван, девочка решила, что они возвращают покойника на место его кончины. Словно ощутив тяжесть ее взгляда, один из несших труп обернулся и взглянул на стоящую у окна Биби. Девочка ожидала разглядеть под капюшоном едва видимый в темноте череп, так принято изображать Смерть, но увиденное оказалось куда хуже. Внезапно ночь прояснилась, будто солнце вспыхнуло с противоположной стороны планеты и эта вспышка теперь отразилась от серпа луны. Под капюшоном скрывалось больше тайн, чем можно было предположить. Прежде чем существо отвернулось, Биби увидела такое, что просто не укладывалось в ее голове. Оно было настолько ужасным, что она не могла, не имела права перенести этот образ в реальный мир, когда проснется. Нужно оставить его в мире снов, забыть, по крайней мере, подавить эти воспоминания…

Во второй раз маленькая Биби проснулась во сне и поднялась на своей постельке – задыхающаяся, дрожащая, оцепеневшая до мозга костей. Она включила свет и увидела завернутый в саван труп, тот самый, который несли те двое существ с капюшонами на головах. Труп сидел на стуле в углу. Пару секунд он оставался неподвижным, затем пошевелился и заговорил.

В третий раз, когда Биби села на своей постели, это произошло в реальном мире, где она уже не была маленькой девочкой. После долгих повторений кошмар утратил бóльшую часть своей власти над ней. Она теперь не плакала и не дрожала всем телом, просыпаясь. Лишь по затылку бегали мурашки, а на лбу выступал холодный пот.

Подобно всем предыдущим случаям, на этот раз грубый голос опять последовал за Биби из сна, выговаривая, как обычно, вырванные из контекста слова. Теперь она расслышала «всё есть». Голос всегда был одним и тем же, а вот слова были разными. Иногда он произносил «верховный господин», или «так грустно искать», или «слово было»… Порой услышанное казалось еще более загадочным.

На соседней койке никто не лежал. В палате она по-прежнему оставалась одна.

Окно покрылось искусственной желтоватой изморозью свечения, что испускал быстро расширяющийся за счет окрестных селений город. Над изголовьем Биби едва горела лампочка, в свете которой девушка перед сном записывала впечатления прошедшего дня. Этого света хватит разве что для того, чтобы зашедшая в палату медсестра хорошо могла разглядеть пациентку.

Когда Биби было десять, кошмар часто посещал ее. Со временем, по прошествии нескольких лет сон снился ей все реже и реже. Теперь Биби видела его не чаще одного-двух раз в год. В детстве ей казалось, будто сон вещий. Но эта мрачная фантазия совершенно не сочеталась с реальностью.

Став постарше, Биби порой задумывалась, не имеет ли повторяющийся сон скрытый символический смысл. Страшное сновидение возвращалось вновь и вновь. Не является ли это свидетельством психологического дисбаланса и чрезмерной впечатлительности, ожидания чего-то этакого? Но нет же. Биби совсем не напоминала героиню дешевого подросткового романа, молоденькую, преисполненную трагизма девушку-тинейджерку, которая прячет свою трехполюсную психопараноидальную сущность оборотня от всего мира и делает это до тех пор, пока не срывается за день до того, как ее выберут в самые популярные девочки среди девятиклассниц и она заслужит поцелуй самого крутого и красивого парня-бунтаря школы. Даже в юном возрасте Биби была собранной, уверенной в своем праве на этот мир и в том, что сможет добиться чего захочет на собственных условиях.

Сейчас она понимала истинную природу сна: обнаружение трупа за обеденным столом произвело на нее в детстве серьезное впечатление, ставшее потрясением… Вся эта кровь, пустой взгляд остекленевших глаз, открытый в немом вопле рот…

Прикроватные часы показывали 03: 49. Через шесть часов она узнает свой диагноз. У нее не было причин испытывать боязнь в отношении доктора Санджая Чандры, как не было оснований бояться тех, кто нес мертвеца в ее сне. На свете нет бугименов. С ней все будет хорошо, и со всем остальным – тоже.

Откинувшись назад, Биби положила голову на подушку и прикрыла глаза. Она сказала себе, где будет через день, через неделю, через год… Девушка заснула, и на этот раз кошмары ее не тревожили.

Когда начался припадок, судорога прошлась по ее телу. Из горла вырвалось нечленораздельное мычание. Впрочем, это продолжалось всего несколько секунд. Биби даже не проснулась.

15. Момент истины среди многих

В палате № 456 стояли три стула для посетителей. Они были дешевыми и настолько неудобными, насколько вообще могли быть, чтобы не утратить права называться стульями.

Доктор Санджай Чандра не хотел возвышаться над Биби, пока будет рассказывать девушке о состоянии ее здоровья. Он поставил два стула у окна и усадил пациентку напротив себя. Справа от Биби виднелось голубое небо и плывущие по нему облака. Можно было вообразить себе, что она сейчас пребывает в фойе Рая.

Врач был одет в стального цвета строгие брюки и светло-голубую рубашку, на которой внакидку висел белый халат. На шее – голубой галстук. В руках врач держал лэптоп[10], который давал ему возможность, если понадобится, взглянуть на результаты обследования Биби. В его внешности не было ничего внушительного или пугающего, что вообще-то свойственно специальности врача. Многие доктора вообще искусственно создают вокруг своих персон грозную ауру. Говорил он мягким голосом, спокойно и вполне искренне. Судя по всему, доктор Чандра уже давно справился с бесконечным стрессом, вызванным его профессией, а также одолел свои амбиции. Внешне он больше походил не на врача, а на консультанта-психолога.

Перед разговором с доктором Биби приняла душ, расчесала длинные черные волосы, накрасилась и накинула поверх пижамы шелковый халат сапфировой голубизны. Если врач принесет дурную весть, она не должна выглядеть жалкой и раздавленной.

Диагноз и впрямь оказался хуже, чем она могла надеяться: год жизни, проведенный в муках и постепенном увядании. Теперь Биби понимала, почему доктор Чандра захотел поговорить с ней наедине. Ни у папы, ни у мамы просто не хватило бы стойкости наблюдать за тем, как она узнает свой приговор. Как бы стоически Биби ни восприняла случившееся, они сорвались бы, и ей пришлось бы утешать родителей, а не заниматься обдумыванием тех малых возможностей, которые еще у нее оставались.

С мягкостью и состраданием священника, принимающего последнюю исповедь в камере смертника, доктор Чандра объяснил, что шансов у Биби никаких не осталось. Рак находится в запущенном состоянии. Даже если болезнь обнаружили бы раньше, глиоматоз головного мозга имеет тенденцию поражать все близлежащие ткани, поэтому хирургическое вмешательство никогда не приводит к полному выздоровлению. На данной стадии химиотерапия может отвоевать немного времени, но, возможно, и нет.

– А побочные эффекты, я боюсь, приведут к тому, что оставшиеся дни станут для вас, Биби, совсем безрадостными.

– Не обижайтесь, но не могли бы вы проконсультироваться у другого специалиста, – попросила девушка.

– Я обратился к доктору Берил Чемерински. У нее безукоризненная репутация, и она работает в другой больнице… никак со мной не связана. Берил подтвердила мои выводы, хотя, признаться, было бы гораздо лучше, если бы я ошибся. В любом случае остаются еще химиотерапия и облучение, но решать вам.

Биби встретилась с доктором взглядом. Он не отвел глаз.

– Как говорится, настал момент истины… – наконец произнесла она.

– Я верю в истину, Биби, и вижу, что вы тоже верите.

Девушка опустила взгляд на свои руки, сжатые в кулаки. Вот только левая сжаться до конца не могла.

– Я хочу бороться. Химиотерапия, говорите? Один год… всего один год… Ну, это мы еще посмотрим.

16. Неуместное воспоминание

Доктор Санджай Чандра ушел, а Нэнси и Мэрфи пока не было видно, поэтому Биби уселась с ручкой и блокнотом на стуле у больничного окна и по горячим следам принялась выливать на бумагу свои мысли и чувства. Она была встревожена, однако еще не ощущала дыхания смерти. Диагноз не стал приговором, скорее уж он побудил ее действовать. Часто ее блокнот становился убежищем. Она бежала из этого мира в другой, где время было не властно над ней и она могла спокойно подумать о своих чувствах и впечатлениях прежде, чем выработать план действий. Это часто спасало Биби от слов и поступков, сказав и совершив которые она впоследствии обязательно пожалела бы.

Пока девушка сидела у окна, ее внимание отвлекла стая чаек. Больница располагалась всего в нескольких кварталах от океана. Птицы парили в воздухе, ныряли в воду, а затем вновь парили, погруженные каждая в себя. Они радовались своему дару полета. Их радость достаточно ясно была писана крыльями на небе. Так пишут свой восторг выполняющие фигуры высшего пилотажа самолеты, а на пляже собираются толпы, чтобы на все это посмотреть.

Девушке вспомнились чайки, кружившие в небе в то декабрьское утро, когда ей было восемнадцать лет. Она шла по территории кампуса университета, направляясь на встречу с доктором Соланж Сейнт-Круа, которая через электронную почту пригласила студентку пообщаться с ней. Чайки тогда тоже вели себя очень жизнерадостно. Девушке подумалось, что они – доброе предзнаменование перед встречей с профессором. Вскоре Биби поняла свою ошибку и вышла от доктора Сейнт-Круа сбитая с толку и озадаченная.

* * *

Несмотря на серьезную конкуренцию, Биби добилась того, чтобы ее зачислили в качестве участника знаменитой программы по литературному творчеству для избранных. Некоторые из тех, кто посещал ее, с годами стали звездами литературы, авторами бестселлеров. В течение трех месяцев девушка прилежно оттачивала свое мастерство, пока ее работа не привлекла внимание доктора Сейнт-Круа, названной некоторыми богоматерью этой самой программы.

Обстановка кабинета профессора утверждала новые стандарты минимализма. Один стол из холодного металла со столешницей под черный гранит. Два стула. На стуле для посетителя лежала тонюсенькая мягкая подушечка. Кто бы на ней ни задержался дольше четверти часа, обязательно должен был ощутить дискомфорт. Слева от длинного окна стоял узкий книжный шкаф с восемью полками. Он был наполовину пуст, словно своим видом давал понять, что за всю историю книгопечатания лишь очень немногие произведения удосужились чести занять в нем свое место. На столе стоял лэптоп с опущенной крышкой. Рядом с ним лежало сочинение с фамилией Биби на титульной странице.

Доктор Сейнт-Круа была высокой, худой и довольно симпатичной женщиной, несмотря на седеющие волосы, собранные в узел, давным-давно вышедший из моды, и то, что одевалась так, как приличествует разве что вдове в годину траура. Она имела репутацию холодного, сдержанного человека, настоящего гуру в области литературы. Иногда эта женщина могла становиться любезной и остроумной, но крайне редко улыбалась, а свое остроумие проявляла тогда, когда окружающие меньше всего на это рассчитывали. Вследствие таких особенностей доктор Сейнт-Круа добивалась еще большего эффекта. Сейчас ее голубые глаза светились холодом, подобно химическому гелю в пузыре со льдом. Губы сложились в едва заметную усмешку.

Биби сообразила, что у нее неприятности, однако не могла понять, с какой стати.

– Мисс Блэр! – произнесла Сейнт-Круа. – Я так понимаю, в беседах с другими студентами вам доводилось высказывать свои сомнения о целесообразности вашего пребывания здесь.

Сбитая с толку тем, что ее, возможно, наивные сомнения обличили вот в такую резкую форму, Биби промолвила:

– Нет… совсем нет… Я многому тут научилась.

– Вы считаете, система вдохновения, лежащая в сердце нашей программы, – это стесняющий свод правил и сама программа в какой-то мере поощряет наследование.

– Кто-то преувеличил мои слова, доктор Сейнт-Круа. Все это неважно. Вполне естественно, если у человека возникают легкие сомнения…

– Наша система вдохновения не является стесняющим сводом правил, мисс Блэр.

– Нет, конечно нет.

– Мы не навязываем нашим студентам своих мыслей либо строгой системы правил.

Биби сомневалась, что это правда, однако благоразумно молчала.

– Коль вы полагаете, что мы это делаем, – продолжала доктор Сейнт-Круа, – у вас есть вполне оправданный повод уйти отсюда. Даже ваши родители, если рассердятся, должны будут понять – это разумно и порядочно с вашей стороны.

– Уйти? – переспросила Биби, которой показалось, что она неправильно расслышала.

С нескрываемым презрением профессор указала пальцем на четырехстраничное сочинение Биби.

– Как опрометчиво было с вашей стороны писать обо мне! Последнее задание предполагало выбрать среди студентов или преподавателей человека, которого вы знаете, но дома у которого ни разу не бывали. Под домом понималась как комната в общежитии, так и квартира либо личный особняк. Нужно было описать жилье человека, исходя из того, что вы знаете о его характере.

– Но, доктор Сейнт-Круа, вы сами называли себя в качестве примера.

– Вы прекрасно понимаете, дело не в том, что вы написали, а в том, что вы сделали.

– Я не понимаю. Что я сделала?

Биби отпрянула, когда увидела, что ее вопрос ни с того ни с сего до крайности рассердил Соланж Сейнт-Круа. Женщина взирала на нее с выражением праведного гнева. Нечто похуже досады и едва ли менее пылкое, чем ярость, избороздило ее лицо морщинами.

– То, что вы считаете хитростью, мисс Блэр, на самом деле является низким коварством. У меня не хватает на вас терпения. Я не собираюсь с вами обсуждать это… – Ее лицо раскраснелось. Казалось, она сейчас не столько рассержена, сколько смущена. – Если вы добровольно не уйдете, я сделаю так, чтобы вас исключили. Это затруднит ваше дальнейшее обучение и поставит пятно на вас как на писательнице, хотя сомневаюсь, что из вас вообще выйдет писатель.

Даже в то время люди не могли просто так отфутболить Биби. Девушка крепко держалась за свое мнение, когда считала, что правда на ее стороне. Она собиралась преуспеть, несмотря на любые трудности. С другой стороны, Биби была предусмотрительным человеком. Она отлично понимала, что в возникшем, казалось, на пустом месте конфликте почти безоружна. Если она останется, то ей придется иметь дело с заклятым врагом, основательницей этой самой программы писательского мастерства. Если она продолжит обучение, ей не видать здесь будущего. К тому же, хотя за прошедшие месяцы она многому научилась, Биби на самом деле испытывала сильнейшие сомнения насчет методов преподавания.

Когда она потянулась к своему сочинению, Соланж Сейнт-Круа завладела им первой.

– Это мое доказательство. А теперь убирайтесь отсюда.

* * *

За окном чайки беспорядочной гурьбой устремились на запад и постепенно исчезли из виду.

Биби не понимала, почему чайки пробудили в ее голове воспоминания, связанные с доктором Сейнт-Круа. Почему вместо этого она не вспомнила один из сотен памятных случаев, связанных с серфингом или пляжем? Ведь там всегда есть чайки… Или это провидение связало сейчас и тогда? То, что она в тот момент ушла, принесло Биби благо. Она стала писательницей. Ее произведения начали публиковать гораздо раньше, чем если бы она осталась. Или потому, что смерть от рака мозга теперь кажется столь же неизбежной, как тогда казалось крушение ее карьеры? В этом имелся свой смысл, но интуитивно девушка чувствовала – не все так просто.

Она по сей день не узнала о причине гнева профессорши. Сейчас ее вдруг начало мучить подозрение, что это давнишнее обвинение, которое так и не было должным образом высказано, имеет какую-то мистическую связь со смертью от рака мозга, маячащую на горизонте.

17. Часы перед кризисом

Биби сидела на краю кровати и составляла список в перекидном блокноте, когда появились ее родители с явным намерением поднять дочери настроение. В этом они не преуспели. Стоило им переступить порог палаты, стало заметно, что напряженные взгляды их глаз плохо соотносятся с широкими улыбками на губах.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы они когда-либо вообще могли поднять Биби настроение. Она и только она сама была хозяйкой собственного настроения. Однако Биби не впала в депрессию, а тем более в отчаяние. На это у нее просто не было ни желания, ни времени. Как безнадежно ни звучал бы ее диагноз, он стал вызовом, а вызов надо принимать.

Биби до сих пор была инициативной девушкой с фантазией. Сейчас ей следовало дать своей матери поручения, которые она добавила к списку в блокноте.

– Меня здесь оставят до завтра, возможно, до послезавтра. Доктору Чандре нужно провести еще серию анализов, чтобы решить, какой курс химиотерапии мне прописать. Выбор за мной, а я намерена бороться. Тебе надо будет съездить ко мне на квартиру. Привези мне лэптоп. Хочу сама разобраться, что это за гадость, моя болячка. Еще мне нужна свежая смена белья и носки. Здесь у меня мерзнут ноги. Еще привези парочку мягких полотенец. Полотенца тут жестковаты. И прихвати мои витамины, а также айпод с наушниками. Тут мне придется пользоваться наушниками.

У Биби был свой почтовый ящик. Она попросила маму забрать и принести ей всю корреспонденцию. Записывая еще несколько поручений, девушка одновременно озвучивала их Нэнси. Закончив, Биби вырвала две страницы и передала их матери.

Радуясь тому, что есть чем заняться, помимо ухода в тягостные размышления о болезни дочери, Мэрфи сказал:

– Мы разделим эти поручения, Нэнси. Ты займешься ее квартирой, а я поеду по другим местам.

– Нет, папа, – возразила Биби. – Пусть этим займется мама, а ты возвращайся к своим делам.

Мэрфи выглядел несколько озадаченным, словно он забыл, что является не только отцом.

– К каким делам?

– К тому, чем сейчас занимается Пого.

Отец покачал головой.

– Но я не могу…

– Можешь и должен. Если я все свое время посвящу борьбе, то писать не смогу. Скоро у меня закончатся деньги. Пока это продолжается, думаю, на мамины комиссионные рассчитывать не приходится. Тебе придется содержать меня так, словно мне опять исполнилось десять лет. По-другому не получится, папа.

Объятия. Поцелуи. Заверения в любви. Нескладные обещания встретить будущее вместе и победить, несмотря на все ужасные трудности. После этого родители ушли…

Приняв ванну, Биби стояла у рукомойника и мыла руки. Она смотрела на свое отражение в зеркале, а потом у нее начало двоиться в глазах. Черты ее расплылись, и вместо одного лица возникло два растекающихся. Должно быть, очередной симптом глиоматоза. Схватившись за край рукомойника обеими руками, Биби медленно перевела дух. Не ослепнет ли она? Пока нет. Взгляд прояснился.

18. Плохо и еще хуже

Биби обедала у окна, съела все до последнего кусочка. Нехирургические способы лечения рака часто вызывают продолжительные приступы тошноты и отсутствие аппетита. Надо забыть о стройности и набрать несколько лишних фунтов[11], чтобы подготовиться к предстоящей борьбе. Со временем ей придется обрить волосы на голове, а не дожидаться, когда они сами начнут выпадать целыми прядями. Чем раньше она возьмет заботу о своем внешнем виде в собственные руки, тем лучше.

Бедный Пэкстон! Вернувшись с войны домой, он обнаружит, что его невеста превратилась в лысого борца сумо. Ну, он, конечно, скажет, что всегда будет любить ее, хотя плохие новости – это тебе не хорошие новости. И она ему поверит. Если она в нем ошиблась, а это не так, однако все же, если ошиблась, лучше узнать правду раньше, чем позже. Единственный плюс в раке мозга – возможность проверить глубину чувств твоего парня. Если бы ей дали выбирать между глиоматозом и детектором лжи, она, разумеется, выбрала бы последний, но вот только никто ей этого выбора не предоставлял.

Бойкая светловолосая девушка в форме волонтера в красно-белую полоску вошла, улыбаясь и распространяя вокруг себя лимонный аромат. Она забрала пустой поднос. Биби попросила ее сходить в кафетерий и купить побольше энергетических батончиков «Пауэр-Бар» с разными вкусами.

– К следующей неделе я хочу выглядеть как Джон Гудман.

– А кто он такой?

– Большой актер. Он играл мужа Розанны Барр, показывали по ТВ.

– О-о-о… Он снимался во многих фильмах. Он милый.

Пришла медсестра, взять мочу на анализ. Эксфузионист наполнил ее кровью пять пробирок. Женщина «из юридического отдела» принесла подписать бумаги.

Биби предпочитала ограничиваться лишь дежурными фразами, хотя всю жизнь отличалась говорливостью. Всё на свете, начиная от хрупкой красоты лилии и заканчивая загадками квантовой механики, удивляло либо очаровывало ее. Она обычно спешила поделиться своим восторгом с окружающими и делала это очень эмоционально. Заполучив при рождении имя Биби, она, будучи еще ребенком, трещала без умолку, стараясь произвести на окружающих должное впечатление. Она не игрушка. Она не пустышка. Она пытливый наблюдатель в этом мире. Чуть ли не с горшка Биби пыталась вести себя как «философ». Она надолго никогда не смолкала до тех пор, пока ей не поставили диагноз: рак мозга.

Мама приехала в пять часов вечера и привезла все, о чем Биби просила. Спустя несколько минут позвонил отец. Он предложил поужинать в ее палате, но не больничной едой, а высококалорийной, жирной пищей на вынос, любой, какую она только ни пожелает. Чизбургеры? Молочные коктейли? Буррито? Пицца «Четыре сыра»? Все что угодно!

– Нет, папа. Мама устала…

Нэнси принялась протестовать, но Биби подняла руку, призывая ее к тишине.

– Вы оба устали. Два последних дня выдались трудными для нас всех. Давайте ты и мама поужинаете, но вдвоем. И еще закажите бутылку хорошего вина. Договорились? Я никуда не пойду. Я хочу кое-что поискать в интернете, пока буду есть, а потом лягу спать пораньше. Прошлой ночью я плохо спала. Я попросила дать мне успокоительное. Хочу самое позднее к семи часам видеть во сне одного котика.

Чтобы спровадить Нэнси из палаты и отправить ее ужинать, Биби пришлось проводить маму к лифту. Не давая левой ноге ни малейшего шанса волочиться, а спине сутулиться, словно у Квазимодо с сиськами, девушка шла, расправив плечи и высоко подняв голову.

– А как с покалыванием и зудом? – поинтересовалась Нэнси. – Те пятьдесят мобильников на виброзвонке ты до сих пор ощущаешь?

– Теперь получше, а прогорклого вкуса у меня во рту сегодня вообще не было.

– Детка, вижу, ты сейчас почти не используешь левую руку.

– Почесаться я и правой могу.

Они вышли на площадку перед лифтами. Дверцы одной кабинки разъехались, но Нэнси в нее не вошла.

– Все это неправильно. Я не могу просто взять и уйти.

Когда дверцы начали съезжаться, Биби их заблокировала.

– Мама, нам не стоит вести себя так, словно ничего не произошло. Если мы только и будем делать, что стоять и обниматься друг с другом семь дней подряд, двадцать четыре часа в сутки, то рискуем очень скоро съехать с катушек.

Нэнси хотела что-то сказать, но не смогла. Губы ее дрожали. Биби поцеловала мать в щеку.

– Я люблю тебя, а теперь уходи. Хорошо поешь… выпей… Живи, мама, живи. Я уверена в том, что советую…

Вернувшись к себе в палату, Биби уселась на небольшой столик у окна и через лэптоп постаралась больше узнать о противораковых и цитотоксических препаратах. Алкилирующие препараты… Нитрозомочевина… Антиметаболиты… Митотические ингибиторы… По крайней мере, болезнь помогла расширить ее словарный запас.

Когда мартовский день, приближаясь к вечеру, оделся в багрянец, санитарка прикатила поднос с ужином. Статья о побочных эффектах химиотерапии явно не способствовала правильному пищеварению, поэтому Биби, пока ела, смотрела смешное видео с собаками на Ютубе.

Кризис случился, когда она поднялась со стула, намереваясь пойти сполоснуть руки. Внезапная боль едва не расколола ей череп. Девушка чуть не упала на колени. Пошатываясь, она добралась до кровати и нажала кнопку вызова медсестры.

Неожиданная боль могла быть симптомом глиоматоза, последствием давления на мозг, хотя такие головные боли в основном случаются по утрам. Во время вчерашнего обследования не было выявлено избытка спинномозговой жидкости.

– Водянки головного мозга не наблюдается, – говорил врач.

Возможно, что-то поменялось?

Приподняв изголовье кровати, Биби села, обхватив голову руками и воображая себе, как кости деформируются с каждой вспышкой боли. Пришла медсестра, задала несколько вопросов, вышла и вернулась с аспирином и еще каким-то лекарством. Биби не поинтересовалось, что это за препарат, а только проглотила его, обильно запив водой.

– Я буду к вам заходить и проверять, – пообещала медсестра, – а теперь отдыхайте.

Когда женщина ушла, Биби дважды попыталась откинуться назад, но оба раза ее охватывала паника. Девушке казалось, что она падает вниз. Нет, это было больше, чем ощущение. Биби была уверена в том, что, откинувшись назад, упадет в бездонный провал, словно она сейчас сидела на краю бесконечности. А еще движение всего на дюйм-два назад усиливало головную боль. Даже прекрасно понимая то, что наклоненное изголовье кровати помешает ей лежать горизонтально на спине, а ее голова будет приподнята, Биби не решилась на третью попытку. Она сидела прямо. Голова опущена. Глаза прикрыты. Руками она обнимала себя за плечи так, словно это могло чем-то ей помочь.

Как ни странно, через пять минут боль начала затухать. Аспирин так быстро не усваивается. Скорее всего, это второе лекарство. Когда девушка открыла глаза, то увидела, что палату заливает красноватое свечение. Сначала Биби показалось, что у нее вновь проблемы со зрением, но потом она поняла, что просто не горит электрический свет, а солнце за окном уже садится. Закат окрасил небо в огненную реку расплавленного стекла, и теперь дневное светило медленно исчезает на западе.

Ее рука потянулась к переключателю света на перильце кровати. Овальной формы на ощупь, он был каким-то не таким… мягким и чешуйчатым, будто она коснулась головы живой рептилии. Белый шнур принялся протестующе извиваться. Биби выронила переключатель и в изумлении уставилась на свою сведенную судорогой руку, которая неожиданно принялась пальцами «клевать» воздух, уподобившись птице, долбящей ствол дерева в поисках прячущихся под корой насекомых. Рука дергалась изо всех сил, «клевала» и «клевала», а Биби ничего с этим не могла поделать.

«Припадок», – промелькнуло у нее в голове.

Словно в подтверждение поставленного диагноза, девушка хрюкнула, а затем издала мяуканье, уподобившись животному. Потом из ее горла донеслись сухие звуки. Онемение, завладев кистью, расползлось вверх по руке и проникло дальше по телу. Биби упала назад, ударившись спиной о матрас. Он остановил ее падение, но в своем воображении она продолжала падать. Край, которого прежде боялась, оказался там, и, она, сорвавшись, все падала и падала вниз в бездонную пропасть. Она пролетела палату, залитую дрожащим красноватым свечением, но комната не уменьшалась, как в сказке об Алисе, упавшей в кроличью нору.

Несколько лоснящихся черных пятен в поле зрения девушки, напоминающих жирные капли нефти, окруженные красноватым свечением. Сначала их было меньше дюжины, потом десятки… сотни… Свет погас, и блестящая тьма затопила Биби. Ей хотелось позвать на помощь, но, как у всех утопающих девушек до нее, у Биби перехватило дыхание.

19. Если бы только это было всего лишь привидением

Двенадцатью годами ранее

Со времени бегства из квартирки над гаражом минуло две недели. Четыре недели оставалось до того, как Олаф, мягко ступая, вошел в ее жизнь. Выдалось очередное воскресенье, когда ее родители будут спать допоздна. Маленькая Биби проснулась и оделась, пока последние бастионы ночи падали под натиском зари. Девочка сунула два злаковых батончика в карманы своей хлопчатобумажной куртки из плотной ткани с рисунком в виде ворсистых параллельных полосок. Когда утро расправило свои розовые, словно у фламинго, крылья на востоке, девочка преодолела два с половиной квартала, отделявшие ее от парка, тянувшегося вдоль Оушен-авеню.

Биби уселась на скамейке в «уголке вдохновения», откуда прекрасно было видно, как волны разбиваются о берег, а морские глубины открывают полосатую, будто у арбуза, окраску, где зеленый цвет соседствует с темно-зеленым. Сидя на этой нависающей над океаном площадке, Биби часто воображала себя пираткой, рассекающей на собственном корабле морской прибой, или китом, настолько огромным, что он ничего не боится в своем затененном водном мире. Сегодня она представляла себе жизнь после смерти, ни небеса, а существование после смерти в этом мире, если на свете вообще бывают призраки.

Съев первый злаковый батончик и решив немедля приняться за второй, Биби отправилась в обратный путь домой. Если бы она была девочкой действия, девочкой непоколебимой решительности, такой, как девчонки, о которых Биби любила читать в книжках, она не страшилась бы раскрыть загадку, привлекшую ее внимание.

У калитки, ведущей в переулок, Биби свернула в задний дворик между гаражом и бунгало, взобралась по ступенькам на балкончик и замерла там.

Две недели назад серый, дождливый день как нельзя лучше подходил к спиритическим сеансам, вызову духов, а также случайным встречам с беспокойными призраками. Под ярким солнцем и ясным небом, слыша радостные трели луговых жаворонков, приветствующих рассвет, Биби пребывала в настроении, когда По предпочитает Пуха[12].

Как бы там ни было, девочка стояла у застекленной двери и смотрела через верхние стекла на кухню, прежде чем решиться войти. Труп не лежал на полу и не стоял с остекленевшими глазами и ухмылкой на губах в ожидании, когда же Биби зайдет. Девочка переступила порог.

В лучах утреннего солнца кухня показалась ей местом вполне приятным, возможно, не самым лучшим на свете, но все же… Так она думала, пока не заметила – кое-что изменилось с прошлого раза: на столе, в белой вазе сферической формы, где уже несколько месяцев не стояло ни единого цветочка, теперь были три увядшие розы. Когда-то зеленые чашелистики стали почти бурыми на вид. Лепестки тоже побурели, хотя еще был заметен легкий красноватый оттенок. Некоторые из них, упав на стол, лежали, свернувшиеся и хрупкие, словно панцири мертвых жуков. Вялые, скрученные розы выглядели так, будто они простояли в вазе куда дольше, чем две недели. В них не было ни капельки воды. В таком состоянии цветы вполне могли бы оказаться, если бы оставались в вазе без воды начиная с ноября.

Ей следовало бы уйти, но она не имела права. В отличие от большинства десятилетних девочек, Биби не мечтала стать принцессой или поп-звездой. Она хотела стать отважной, смелой и бесстрашной девочкой с львиным сердцем. Стойкая. Храбрая. Образы Супермена и Супердевочки ее не прельщали. Подвиги давались им и другим героям без труда, без какого-либо риска. Биби понимала, что в жизни так не бывает. Серфингисты скользят по волнам, осознавая, что рядом могут быть акулы, а разрывное течение может унести их прочь от берега. Смерть – это реальность. Ты должна смотреть правде в глаза, если хочешь стать взрослой.

Биби не нужен был костюм Супермена с буквой «С» на груди. Она гордилась бы свитером с вышитой на нем буквой «Х», что значит «храбрая», но только в том случае, если честно его заслужит. Именно поэтому девочка, вместо того чтобы броситься наутек от тайны роз, прошла мимо стола и направилась в гостиную. Дверь оставалась приоткрытой так, как две недели назад, а ведь, прежде чем она убежала, кто-то или что-то начало ее распахивать. Как и в прошлый раз, дверь заслоняла собой то, что скрывалось за порогом, но теперь Биби была уверена, что там никого нет.

Подойдя к двери, она услышала скрип половиц. В прошлый раз доски пола тоже скрипели. Биби замерла, прислушалась, а потом поняла, что шаги отдаляются от нее. Храбрые девочки редко отступают, даже если над ними нависла угроза. Они никогда без крайней необходимости не убегают поджав хвост.

Когда Биби встала в дверном проеме, то дрожала больше, чем ей хотелось бы, однако гостиная оказалась пустой. Девочка видела, как закрывается дверь в противоположном конце комнаты. Со стуком она захлопнулась…

Вся мебель была на месте. После всего случившегося Нэнси и Мэрфи не хотели обзаводиться другим квартирантом. Они говорили, что со временем избавятся от мебели, продав ее или отдав в «Гудвилл».

Вместо того чтобы идти в спальню, Биби решила устроиться в кресле и посмотреть, что из этого выйдет. Иногда подождать развития событий куда разумнее, чем самой становиться движущей силой этих самых событий. Именно таким поведением смышленые девочки в умных книгах отличаются от пустоголовых девчонок в глупых книжках.

После некоторой нерешительности, когда слабость начала расползаться у нее в ногах, а во рту стало так же сухо, как в вазе с цветами, Биби, мучаясь от стыда, пересекла гостиную. Ты или храбрая, или трусиха. Ты либо отважная, либо нет. Люди с львиным сердцем не ищут себе оправдания. Ты или сдаешься, или идешь до конца.

Биби замерла у двери спальни. Стараясь заглушить стук сердца в собственной груди, девочка вслушивалась в то, что происходит за дверью. Она повернула голову налево, затем направо, посмотрела вниз и увидела алую, поблескивающую влагой кровь на дверной ручке. Капля, словно нехотя, упала на доску пола.

Храбрые девочки не только отважны и решительны, они еще осторожны, предусмотрительны и расчетливы. Они знают, когда пришло время действовать разумно и вспомнить обо всех вышеперечисленных добродетелях. Биби не бросилась стремглав от двери, ведущей в спальню, но начала медленно отступать. Развернувшись, она спокойно вышла из гостиной, а затем пересекла кухню. После того как она заперла дверь, ей пришлось, придерживаясь рукой за перила, медленно спускаться во двор.

Сидя на плетеной скамейке, стоящей на крыльце перед задним входом, Биби вспомнила все, что видела. Тысячи нитей сплетались в ткацком станке ее детского разума в ткань с причудливым узором. Она ничего не скажет родителям. Они не найдут ни цветов, ни крови в квартире. Две недели назад папа так и не обнаружил там непрошеного гостя. К тому же Биби чувствовала, что есть нечто, о чем она знает, хотя ей кажется, что не знает. Она думала, если это все же выяснит, тогда все встанет на свои места.

Утро выдалось относительно теплым, но Биби промерзла до костей.

20. Увидим пустоту…

Биби поняла, что очнулась, когда услышала, как медсестра беседует с санитаркой. Девушка не могла ни открыть глаза, ни заговорить. Ей оставалось только слушать.

– Она, бедняжка, совсем без сил, – сказала одна.

Другая взяла ее за руку, пощупала пульс и, кажется, вполне удовлетворилась тем, что почувствовала. Запястье Биби отпустили. Она поняла, что ее дыхание затруднено. Вырывающиеся из груди звуки напоминали тихое похрапывание. Наверное, медики решили, что она заснула. Никто не видел, как с ней недавно случился припадок. Женщины поправили простыню и натянули одеяло ей под подбородок. Биби старалась заговорить, сказать им, что вовсе не сон, а кое-что гораздо хуже, заставляет ее молчать. Звуки складывались в слова в голове, но не на языке. Биби слышала, как медсестра и санитарка вышли из палаты, соблюдая гробовую тишину.

Девушка лежала немая, слепая и утратившая всякое осязательное восприятие окружающего. Биби понятия не имела, лежит ли она на спине, на груди или же на боку. Ни единый мускул в теле теперь ей не подчинялся. Строчка из стихотворения пришла Биби на память. Первые несколько секунд она не могла вспомнить, откуда это… Увидим пустоту… Это уж точно. Она и впрямь узрела пустоту. Ей следовало бы ужасаться, но Биби не испытывала страха. Она уже давным-давно стала храброй девочкой – решительной, бесстрашной и стойкой. У нее воистину было львиное сердце.

Увидим пустоту,

Она бесценна…[13]

Со второй строкой она вспомнила, что это из «Литл Гиддинга» Т. С. Элиота. Девушка ощутила определенное облегчение от того, что, хотя ее душа, кажется, отделяется от тела, разум, похоже, остается таким же ясным, как и прежде. В голове зашелестели строки стихов Элиота: «Здесь и всегда… Все встанет на свои места… Никто и никогда… Где прошлое и будущее…»

Биби вновь нырнула в ничто, которое могло оказаться куда более глубоким, чем сон, – забвением.

* * *

Позже она очнулась в панике, в полной мере осознавая свое ужаснейшее положение. Паралич. Слепота. Ее язык скукожился, не в состоянии произнести ни слова. Биби катилась с горки быстрее, чем Джил из стишка после того, как споткнулась об идиота Джека[14]. Вдруг Большой Вопрос в ее случае обрел форму: стóит ли вообще обращаться к химиотерапии или будет лучше избрать более гуманный курс лечения? Пусть ей дадут коробочку леденцов с морфином. Пусть она будет спокойно сосать их подальше от мира в каком-либо хосписе под опекой добрых монахинь. Храбрая девочка или нет, она не станет себя оплакивать…

Биби спала и не осознавала, как горючие слезы текут по ее лицу.

* * *

Она опять проснулась посреди ночи. На сей раз Биби смогла открыть глаза. Над головой горел тусклый свет. Теперь она вновь обрела способность ориентироваться в пространстве. Девушка лежала на правом боку, уставившись на соседнюю, пустую, кровать и входную дверь в дальнем конце палаты.

Дверь открылась. Появился мужчина. Сзади его осветил льющийся из коридора свет. Человек направился к ней. Даже когда дверь закрылась за ним, отрезая слепящий свет, мужчина остался лишь силуэтом. Биби заметила поводок, пока незнакомец шел к ее кровати. Ранее кто-то опустил защитное ограждение на ее койке. Собака встала на задние лапы, а передними уперлась в матрас, одарив Биби легендарной улыбкой представителей этой породы. Золотистый ретривер. Возможно, в большей мере, чем другие псы, золотистые могут похвастаться своими уникальными «лицами». На секунду ей показалось, что это Олаф.

Нет, это очередной добрый самаритянин привел свою собаку-терапевта по кличке Бренди, Оскар или еще как-то. В наши дни в каждой больнице есть множество собак, чьи добросердечные хозяева участвуют во всевозможных программах, направленных на то, чтобы взбодрить дух больных и страдающих депрессией. С тех пор, как стало известно, что у Биби злокачественная опухоль, к ней уже приходили эти дружелюбные люди с собаками, но девушка всякий раз отказывалась принимать их помощь и находить что-то забавное в глиоматозе.

Ее левая рука лежала на матрасе ладонью вниз. Биби ее видела, но не могла пошевелить ею.

Собака принялась лизать руку девушки. Сначала Биби не почувствовала собачью ласку. Вскоре, однако, ощущение в ее ладони вернулось. Теплый мокрый язык вылизывал кожу между пальцами Биби, возвращая девушке дикую надежду. К ее глубочайшему удивлению, паралич рассеялся, и она пошевелила рукой, а потом принялась поглаживать шерсть на благородной голове ретривера.

Когда Биби гладила собаку, их взгляды встретились. Девушка знала, что ее взгляд – темен и мрачен, а глаза ретривера сверкали золотистым светом. Этот взгляд тронул что-то в ее душе. Теперь Биби вновь почувствовала себя маленькой девочкой. Эта девочка легко становилась жертвой самовнушения. Вот сейчас она прочла в книге о медведях и решила впасть в зимнюю спячку.

Когда собака, убрав лапы, соскочила с кровати, Биби прошептала:

– Нет, пожалуйста…

Но гости уже уходили. У двери мужчина, остановившись, приоткрыл ее ровно настолько, чтобы проскользнуть в коридор. На прощание он оглянулся, оставаясь все тем же невыразительным силуэтом.

– Постарайся прожить жизнь…

Биби уже слышала эту фразу, но не помнила, когда и в каком контексте.

Оставшись лежать в сумраке, девушка не могла решить, стала ли она свидетельницей чего-то экстраординарного или это всего лишь ее галлюцинации.

Биби согнула левую руку. Собачья слюна еще не успела высохнуть. Теперь способность чувствовать полностью вернулась в тело Биби. Она пошевелила пальцами. Когда решилась повернуться на спину, сделала это без труда.

Биби ощутила смертельную усталость. Девушка не была уверена, бодрствует она или спит. В отсутствие красивой собаки, вне зависимости от того, была ли она реальной либо миражом, на Биби накатила волна отчаяния. Она почувствовала себя одинокой, всеми покинутой. Внутренний голос пристыдил ее за малодушие. Храбрые девочки не выражают собственную безнадежность открыто, но, произнеся его имя, Биби вложила в слова все смятение своего сердца и разума:

– Пэкстон… Пэкс, о Пэкс! Где ты?

А затем ее захлестнуло волной, и она погрузилась в сон или нечто очень на него похожее.

21. На другой стороне земного шара

Старший комсостав из штаба назвал данную операцию «Хождение по огню». У этих ребят имелось бесконечное множество ярких прозвищ для диверсионных операций, некоторые были почерпнуты из художественной литературы, что доказывало: в Аннаполисе они получили всестороннее образование. Вот только не было видно никакого хождения по углям, голубей, вылетающих из шарфиков, распиленных пополам леди и прочих трюков, заставляющих аудиторию фокусника взрываться аплодисментами. Обычная операция в городе, внезапный, как землетрясение, удар по плохим парням.

Пэкстон Торп и три бойца из его команды спустились с холодных холмов ночью. Им понадобилось двое суток, чтобы добраться от места высадки, куда их доставили на вертолете, до окраин поселения. Если бы их высадили поближе к городу, шум, издаваемый вертолетом, оказался бы не менее изобличающим, чем оркестр, который играет музыку в стиле блуграсс на грузовике-платформе, украшенном красно-бело-голубыми флажками. Они не смогли бы пересечь открытую местность и войти на улицы без риска быть отрезанными и окруженными.

Городок окаймляли прежде возделанные, а теперь заброшенные поля. Последний урожай так и не был собран. Месяцы палящей жары, жгучего холода и пронзительного ветра загубили урожай, а оставшуюся высохшую солому изрубили, превратив в труху и пыль настолько мелкую, что она издавала под ногами едва слышный шелест. Кое-где, ступая, Пэкс улавливал в воздухе затхлый запах, напоминающий мужчине о закромах для кормов и сеннике в амбаре на техасском ранчо, где он вырос.

Луна взошла, когда еще было светло, и до полуночи опустилась за горы. Под слабым светом звезд, которым исполнилось десятки тысяч, иногда миллионы лет, четверо мужчин делали ставку на очки ночного видения.

Как считалось, впереди у них лежал город-призрак. Если вы верите в духов, то обойдете это место десятой дорогой. Коль существуют призраки, здесь они должны быть воистину ужасными. Труднодоступный город раскинулся над редким в этой местности водоносным горизонтом. Вокруг простирались пустынные земли. Жители качали из глубины воду и превратили окружающие городок земли в плодородные поля. Несколько поколений людей жили здесь в патриархальном мире сельского существования, неискушенные в том, что происходит в большом мире, и почти счастливые в своем невежестве. А затем на краденых армейских автомобилях приехали варвары, вооруженные реактивными гранатометами и автоматическими карабинами. При штурме городка погибло около шестисот жителей, половина его населения. На следующий день черный с красной диагональной полосой флаг завоевателей развевался на каждой улице. Самых красивых женщин изнасиловали, а потом расчленили. После этого в течение трех дней были казнены все оставшиеся жители – мужчины, женщины и дети. Трупы складывали сотнями в кучи, обливали бензином и поджигали. На шестой день после завоевания убийцы опустили свои флаги и уехали. Им здесь ничего не было нужно. Они хотели только разрушить этот город.

Какими бы дикарями они ни были, эти убийцы засняли резню и сделали из нее пропагандистский фильм, призывающий вступать в их ряды. Видео вошло в унисон с душами подобного рода безумных радикалов и обрело свою аудиторию в интернете.

Спустя семнадцать месяцев после резни главный старшина Пэкстон Торп и три бойца, три его друга, трое лучших парней, с которыми он был знаком в этой жизни, Денни, Гибб и Перри, отправились на охоту за крупным зверем. Еще неделю назад о месте, куда они прибыли, говорили, будто там вообще никакой дичи нет. Кое-кто из американских журналистов назвал их цель Призраком, что, преднамеренно или нет, придало налет таинственности и славы данному субъекту. Пэкс и его люди нарекли свою цель Огненным Засранцем, или сокращенно ОЗ.

Когда-то ОЗ руководил захватом поселения, но это было далеко не единственное преступление, ставшее поводом разыскивать его. Представлялось маловероятным, будто он захочет вернуться на место своего злодеяния, удаленное от удобств цивилизации, к которым лидеры террористов в наши дни питают особую слабость, к тому же далеко от своих многочисленных поклонников. Однако в штабе оперировали данными разведки, а они-то считались вполне надежными, ведь разведчики допускали ошибки в редких случаях.

Его группа сейчас находилась в стране, потерпевшей полную неудачу на государственном уровне. По крайней мере, в данный момент эта держава активно не поддерживает террористов и не ведет войну с соседями, заявляя, что воюет с Соединенными Штатами. Экономика этой страны была разрушена, и правительство не могло обеспечить регулярное патрулирование военными большей части своей территории, поэтому Пэкс и его люди добрались до места без нежелательных встреч, но теперь наступало время разгребать говно.

Городок состоял из более чем двух сотен зданий, большинство из которых одно-и двухэтажные. Здесь не было построек, превышающих трех этажей. Немного каменных строений, большинство же домов были сложены из глинобитных кирпичей, покрытых штукатуркой. Довольно грубые постройки. Создавалось впечатление, что в стране все архитекторы получают образование на уровне средневековых знаний. Треть всех сооружений была разрушена во время атаки на городок и превратилась в груды строительного мусора. Оставшиеся дома также подверглись небольшим разрушениям. Если ОЗ и шесть его наиболее заслуживающих доверия сторонников на самом деле прячутся в этом городке, то они, скорее всего, заняли одно из расположенных в самом центре зданий, для того чтобы иметь возможность заблаговременно заметить вражеские войска, вне зависимости от того, с какой стороны они прибыли, чтобы начать прочесывать местность.

Разведка считала, что трехэтажное строение на северо-западной окраине городка представляло собой идеальный наблюдательный пункт. Наблюдателям пришлось бы смотреть только на восток и юг, стараясь засечь признак обитаемости либо заслышать посторонний звук. Крышу окружал парапет, за которым можно было прятаться и вести наблюдение лишь с помощью двух перископических видеокамер.

Пэкстон, Денни, Гибб и Перри тихо вышли со стороны полей к задворкам здания. Они прошли мимо трех скелетов с рогатыми черепами, при жизни являвшихся козами. Черепа смотрели на солдат своими пустыми глазницами. Дикари, убившие людей, пристрелили также домашний скот, оставив животных гнить там, где они упали.

Задняя дверь дома была давным-давно выбита. Члены команды вошли в здание так, словно их там могла ждать засада, но в помещениях никого не оказалось. Стены были испещрены пулевыми отверстиями. На полу россыпью валялись гильзы, большие куски штукатурки, битые глиняные горшки и осколки черепов с клочками человеческих волос. Засыпанная мусором лестница вела на плоскую крышу. Как и было сказано, ее ограждал парапет высотой в четыре фута[15]. В жидкой черноте ночи они рискнули встать в полный рост, глядя на город-призрак, раскинувшийся к востоку и югу. Они выискивали малейший огонек, хоть земного, хоть сверхъестественного происхождения, но повсюду царила тьма.

После безопасного прибытия на место разведчики, распределившись по двое, спали поочередно. В это время двое остальных дежурили, вслушиваясь в ночь. Звук разлетался далеко в мертвом городе, поэтому они молчали. Они столько времени проводили вместе, что научились понимать друг друга без слов.

Бойцы остались на крыше и после восхода, на сей раз прячась за парапетом. Прохлада ночи отступила пока не до конца. Отправиться на поиски своей добычи они не собирались. У людей Пэкстона еще были в запасе сутки для того, чтобы дать врагу самому обнаружить свое местонахождение. У них есть перископические видеокамеры, слух и терпение.

К четырем часам дня ничего не изменилось. Пэкстон как раз поедал свой сухой паек, который включал вяленую говядину, кашу-размазню из курятины и лапши, а также батончик «Пауэр-Бар». Он ел, сидя на крыше, опираясь спиной о камень парапета. Старшина был в индивидуальном бронезащитном костюме. Он снял, впрочем, облегченную модульную систему переноски снаряжения. Каждая вещь на ней крепилась с помощью индивидуального кольца и могла быть отстегнута и отложена в сторону. Пистолет лежал на крыше в футе от него. «Зиг-Зауэр П220» 45-го калибра.

Вдруг образ Биби с такой ясностью возник перед его внутренним взором, что, вздрогнув, Пэкстон вместе с наполовину съеденным батончиком «Пауэр-Бар» едва не прикусил себе язык. Он каждый день вспоминал о своей единственной, но никогда прежде ее красивое лицо не всплывало с такой ясностью в его памяти, не давило с такой силой на его воображение. Пэкстон помнил тот день. Он и Биби катались на доске с веслом в Ньюпортской гавани. Стоял солнечный летний день. Биби сказала что-то смешное, и он подался всем телом назад. Девушка едва не упала с доски.

Воспоминание о ее смеющемся красивом лице так сильно подняло Пэксу настроение, что мужчина постарался удержать этот образ в своей памяти как можно дольше, сохранив всю его яркость и остроту, но он тотчас же начал таять, бледнеть, и все старания Пэкстона в конечном счете ни к чему не привели.

Главный старшина взглянул на часы «Джи-Шок». Четырнадцать минут пятого. На другой стороне мира, там, где сейчас Биби, также должно быть четырнадцать минут пятого, но не дня, а ночи. Она теперь у себя дома, крепко спит. Его охватило безотчетное беспокойство, не то обычное волнение, которое иногда овладевало Пэкстоном, когда он думал о Биби. Оно было куда глубже и сильнее. Мужчине вдруг подумалось, что он отправился на эту операцию в наиболее неподходящее время.

22. Что, черт побери, случилось…

В этот раз молчаливые существа в мантиях с надвинутыми на головы капюшонами несли мертвеца по больничному коридору, над которым кто-то словно лезвием бритвы срезал потолок и крышу, и теперь луна затопляла все вокруг своим светом. Они вошли в палату Биби. Лицо одного из этих существ произвело на нее такое же шокирующее, ужасающее впечатление, что и всегда. Девушка взбунтовалась против того, чтобы видеть его. Проснувшись, она порывисто приподнялась на постели, но оказалась в другом сне. Подручные Смерти, или кто они там такие, пропали. На одном из стульев у окна сидел завернутый в саван труп. Красноватый свет горящего заката играл на белой ткани. Материя, закрывающая трупу лицо, натянулась. Образовалась впадина, похожая на рот. Оттуда донесся хорошо знакомый ей голос: «Формы… формы… неизвестные сущности». Испугавшись, что услышит больше, Биби порывисто приподнялась на кровати, но на этот раз…

…она очнулась ото сна в реальном мире.

Утро принесло с собой большие перемены.

Зуд в левой половине тела унялся. Ни одно нервное окончание не посылало в кору головного мозга сигнал тревоги, сообщая об онемении, покалывании, дрожании. Сев на кровати, Биби поиграла мышцами руки, которая еще недавно временами казалась рукой другой Биби, а не ее собственной. Эта другая Биби хотела использовать ее для своих личных целей. Теперь она полностью ею владела. Никакой слабости не ощущалось. Биби сжала пальцы в кулак. Хотя ее кулак был небольшим, его вид успокоил девушку.

Никакой головной боли. Никакой слабости. Никакого мерзкого привкуса.

– Дудочник Питер собрал кучу соленых перцев, – с веселой живостью промолвила Биби. – Она продает морские ракушки на берегу моря[16].

Каждое слово произносилось идеально правильно, без какого-либо сюсюканья либо запинок.

Девушка опустила одно из предохранительных перил и уселась на краю кровати. Секунду Биби колебалась, понимая, что отсутствие симптомов еще не означает, что она выздоровела. Если она сейчас осмелится издать победный клич, чтобы отметить свой триумф, ее голос может вдруг сорваться, а она вновь сломается. Но нет же! Глупое суеверие. Нет трех богинь судьбы, в которых верили древние греки. Нет сестер, которые прядут, отмеряют и отрезают нить человеческой жизни. Никто не обидится из-за того, что она испытывает бурную радость по поводу своего избавления от рака. Биби встала с постели, надела тапки и прошлась по палате в глупом танце. Ее левая нога ни в чем не уступала правой. Она двигалась без малейшей ошибки, без малейшего намека на онемение.

В дверь вошла медсестра Петронелла. Волосы ее были аккуратно заплетены в косу, спадавшую ей на спину. Вчера медсестра заступила на дежурство. Женщиной она была бывалой и очень расторопной. Казалось, она успела повидать все, что возможно, когда работаешь в больнице. Ничто не могло застать ее врасплох или вывести из себя. Шоколадного цвета лицо смягчило выражение удивления.

– Девочка, что в тебя утром вселилось? – замерев на пороге, спросила Петронелла.

– Я могу танцевать, – сказав это, Биби исполнила несколько легких танцевальных движений, которые полагается танцевать в мягкой обуви.

– Вероятно, можешь, но мне бы хотелось увидеть доказательства, – промолвила медсестра.

Рассмеявшись, Биби трижды хлопнула в ладоши.

– Левая нога больше не онемевшая. Никакого покалывания от головы до пальцев ног. Вообще ничего. Дудочник Питер собрал кучу соленых перцев. Идеальное произношение, Петронелла. Я теперь не больна.

Улыбка медсестры застыла и постепенно растаяла.

– Симптомы могут появляться, а потом исчезать, – с жалостью в глазах и сочувствием в голосе сказала она. – Девочка, лучше смирись с реальностью.

Биби замотала головой.

– Это правда. Это как раз и есть реальность. Я не знаю, что, черт побери, произошло, но что-то точно изменилось. Я чувствую себя абсолютно здоровой. Мне нужно поговорить с доктором Чандрой. Пусть он со мной встретится и еще раз на меня посмотрит.

23. Она просто не может это вот так оставить

Двенадцатью годами ранее

Последующие две недели предоставили ей возможность не подвергать себя искушению. То воскресное утро выдалось тихим, пасмурным и прохладным. Над землей стелился легкий туман. Ключ в замочной скважине. Тихий скрип петель. Цветов в вазе посреди стола на этот раз не оказалось. Распахнутая в гостиную дверь. Порожек. Гостиная. Дверь, ведущая в спальню, затворена. Если кровь в прошлый раз была настоящей, кто-то ее вытер.

Иногда Биби сама себя не понимала. Она не была дурочкой, но при этом вернулась сюда. Девочка знала, что не трусиха, что испытывать собственную храбрость нет особого смысла, однако продолжала приходить. Она не верила в то, что мертвые возвращаются, но ее все равно мучило любопытство. Хуже всего было то, что, понимая, насколько появление мертвецов в реальном мире нежелательно, Биби при этом в глубине души все же хотела столкнуться с гостем из загробного мира в надежде, что это будет самым настоящим волшебством.

Девочка опасалась, нет ли у нее темных импульсов. О темных импульсах Биби узнала из прочитанных книг. Будучи пятиклассницей, она читала то, что обычно читают десятиклассницы, поэтому полагала, что в достаточной мере осведомлена об импульсивных желаниях, навязчивых идеях, одержимости, маниях и нездоровых влечениях. Подобного рода темные импульсы могут исходить из разума и от сердца. Биби была уверена – она не страдает от безумия. Девочка надеялась, что все эти темные импульсы зародились в ее сердце, следовательно, не особо опасны.

Храбрые девочки совершают храбрые поступки. В противном случае они теряют шанс выделиться из общего стада. Потерпев неудачу, они превращаются в кротких девушек, бледных и никому не интересных, заслуживающих жалости работяг, обреченных тянуть лямку своего существования в серых комнатах повседневности. В семь лет Биби подарили ее первую детскую доску для серфинга. Настоящим серфингом она занималась уже почти год. Она не имела ни малейшего намерения становиться блеклым ничтожеством ни сейчас, ни через пятнадцать лет.

Ты должна сорваться вниз с гребня волны, «застрелить» волну, «порвать» ее в тот момент, когда волна Рихтера может заткнуть тебя за пояс[17]. Ничего не бойся. Отсутствие страха отличает настоящую серферную крысу от салаги, ботаника, зануды и придурка. Храбрые люди, вырастая, не становятся салагами, ботаниками, занудами и придурками.

Повернув ручку, она отворила дверь в спальню.

Никаких изменений с тех пор, как здесь жили. Правда, с кровати сняли покрывало, одеяло и простыню, оставив голый матрас, да подушки спрятали в бельевой шкаф, а так все по-прежнему.

Подобно призрачному морю, подобно высокому приливу, такому высокому, каким он был миллион лет назад, густой туман застилал два окна, пропуская внутрь лишь тусклый свет. Окнами спальня выходила на противоположную от бунгало сторону, поэтому отблеск от включенного Биби электричества родители увидеть не смогут. Впрочем, одного тумана хватило бы, чтобы скрыть этот свет.

Дверь в ванную комнату была распахнута настежь, а вот в большой стенной шкаф – прикрыта. Ее саму удивило это, и Биби постучала в дверь шкафа.

Ответа не последовало.

«Бросайся вниз в гребень волны. Разорви ее. Не трусь», – пронеслось в ее голове.

Биби распахнула дверцу и включила свет внутри. Храбрые девочки не верят в бугименов. Никто ее здесь не поджидает, притаившись в засаде.

Тяговый тросик свешивался с расположенного на потолке люка опускной двери. Девочка знала, что, если она потянет за этот трос, дверца откроется, откинется на крепких петлях и пружинах, а затем выедет и разложится складная лестница.

Впервые со времени своего прихода в квартиру она услышала посторонние звуки. Они доносились с чердака.

Биби смотрела на тросик, но к своей досаде еще сомневалась, не решаясь протянуть руку, когда кто-то, должно быть, с силой толкнул опускную дверь сверху. Люк раскрылся, а пружины завизжали, словно рассерженные кошки. Лестница съехала вниз до самого пола стенного шкафа. Девочка заглянула в полумрак люка над головой.

– Капитан? – вымолвила она. – Это ты, Капитан?

24. Как бы хорошо это было, если б оказалось правдой

Теперь магнитно-резонансный томограф показался ей не мрачным туннелем проклятых, а дорогой к воскресению. Биби не понадобились наушники-капельки, как в прошлый раз. Она не хотела слушать музыку. Ее порывистые мысли представились ей куда более занятными, чем любая музыка, этаким эквивалентом быстрого джаза, полного искрометности и энергии. Эти мысли заполняли все естество девушки радостью, удовольствием и ожиданием чуда. Места страху не осталось. Невозможное стало возможным. В этом она была твердо уверена. Биби не нужно было ожидать окончания обследования, чтобы чувствовать, как исцеление проникло во все кости, во все клетки ее тела. Врачи говорили, что ремиссия в случае глиомы головного мозга невозможна… Была невозможна до сегодняшнего дня. Пусть вновь ее обследуют… Магнитно-резонансная томография… магнитно-резонансная ангиография… магнитно-резонансная спектроскопия… Они ничего не обнаружат. Там даже нескольких раковых клеток не осталось. Ее беспокойные радостные мысли вращались вокруг необъяснимой загадки, лежащей в сердце новообретенного шанса на новую жизнь, вокруг первопричины отмены нависшего над ней приговора, вокруг тайны, не дававшей покоя ее писательскому естеству, жаждавшему до всего докопаться.

После магнитно-резонансной томографии врачи захотели провести кое-какие обследования повторно. По выражению их лиц Биби понимала, что полученные результаты их, что называется, огорошили. Такого они не видали. Никто из них не набрался смелости сказать ей, что невозможное стало реальностью, им хотелось еще раз все проверить, но Биби знала. Она просто знала…

* * *

Мира Эрнандес была слишком молода, чтобы возглавлять сестринскую службу в такой большой больнице. Внешне ей можно было дать не более сорока лет. Симпатичная женщина с блестящими, соболиной черноты волосами. Широко посаженные глаза отличались чернотой меха хэллоуинского кота. Полные губы. Женщина покусывала нижнюю губу, пока слушала, как Биби отвечает на ее вопросы.

Медсестра Эрнандес сидела на стуле у окна, том самом, который вчера занимал доктор Санджай Чандра, пока обсуждал с Биби ее страшный диагноз. Девушка сидела лицом к медсестре на своем счастливом, как она теперь считала, стуле. Каждая вещь в палате с этого момента стала для нее счастливой: счастливый столик между ними, счастливая кровать, счастливый телевизор, который она ни разу не включала, ее счастливый шелковый халат, ее счастливые тапки…

– Помогите мне разобраться, – сказала медсестра Эрнандес. – Так вы полагаете, что золотистый ретривер вас вылечил?

– Нет. Возможно… Черт, я не знаю. Собака должна иметь какое-то отношение к произошедшему. Просто обязана. Послушайте! Я не говорю, что это волшебная собака. Как вообще собаку можно назвать волшебной? Звучит нелепо. Но и пес, и мужчина, который его привел, должны что-то знать. Разве вам самой так не кажется? Я в этом уверена… Ну… мужчина должен знать, а собака не обязательно… Кто может сказать, что знает или не знает пес? Даже если ему что-то известно, он ничего нам не скажет. Собаки не умеют говорить, поэтому надо побеседовать с мужчиной.

Медсестра Эрнандес молча разглядывала Биби, а затем промолвила:

– Вы, кажется, излишне взволнованы.

– Нет, не взволнована. Я нахожусь в приятном волнении. А вы бы не радовались тому, что, заснув вечером с раком в мозгу, наутро проснулись бы совершенно здоровой?

Медсестре не хотелось поощрять ложных надежд.

– Не будем спешить, Биби. Давайте предоставим слово врачам.

– Послушайте, у меня вечером случился страшный припадок. Тогда никого рядом со мной не оказалось. Я подумала, что умираю. Позже, когда сюда зашла медсестра, я очнулась. Она решила, что я сплю, но на самом деле я была парализована, не могла говорить, и это было хуже всего. Я знала, что почти умерла, что я живой труп. В следующий раз, когда очнулась, пришла собака, а после нее я могла говорить и паралич куда-то девался. Утром, проснувшись вот такой, – она сжала в кулак свою левую, прежде немощную руку и потрясла ею в воздухе, – я знала, что случилось что-то очень хорошее, а еще более замечательному предстоит произойти.

Какой бы милой и терпеливой ни была медсестра Эрнандес, она выглядела как человек, который вот-вот собирается произнести: «Но в этом-то как раз и дело: подобное просто невозможно», однако в действительности женщина, набрав что-то на лэптопе, сказала:

– Проблема в том, что мы не допускаем собак-терапевтов в больницу после того, как истекают часы посещения. Ночью здесь вообще не было никаких собак.

– Одна была, – добродушно настаивала Биби, – золотистая красавица.

– Вы уверены, что вам не приснилось или у вас не было галлюцинаций?

– Собака облизала мне руку. Я ощущала на ней ее слюни.

– Ладно… хорошо… Значит, мужчина с собакой. Как он выглядел?

– Сначала свет падал на него со спины, а затем он очутился в тени, так что не знаю.

– А как звали собаку? Вы запомнили ее кличку?

– Нет. Хозяин ее не называл.

– Первым делом они обычно знакомят больного с собакой.

– Возможно, обычно знакомят, но не в моем случае.

Медсестра напечатала еще что-то на лэптопе, затем посмотрела на девушку и улыбнулась, вот только в ее глазах отразилось недоверие, когда она сказала:

– Извините, я не хочу, чтобы мои вопросы выглядели как допрос в полиции, но я, Биби, на самом деле желаю понять…

– Как так получилось, если я действительно излечилась? Ладно. Вы можете озвучивать ваши вопросы. Вы не зарождаете у меня несбыточных надежд. Я излечилась. Вам кажется, будто сейчас я излишне эмоциональна? Подождем, когда доктор Чандра подтвердит, что я больше не больна раком. Тогда я буду скакать по стенам, не я, а ребенок во мне. Большинство людей стараются избавиться от ребенка в себе, но я берегу в сердце маленькую девочку и время от времени выпускаю ее наружу порезвиться. Таков удел писательницы. Прошлое для нас – материал. Ты не хочешь забывать, как было прежде, что именно ты чувствовала…

Медсестра Эрнандес слушала Биби с явным интересом. Видно было, что она не считает, будто пациентка несет всякую чушь.

Когда она смогла вставить слово, то промолвила:

– Что сказал вам мужчина с золотистым ретривером?

– Пока он был в моей палате, он не обмолвился ни словом, а потом, когда уходил, обернувшись, сказал: «Постарайся прожить жизнь».

Медсестра нахмурилась.

– Что он имел в виду? Это похоже… Не знаю… Звучит как-то странно, слишком чопорно… Вам так не кажется?

Биби пожала плечами.

– Возможно, он просто хотел сказать, что я должна жить своей жизнью.

Девушка слышала эти слова прежде, но не помнила, где и когда. А еще Биби удивило, что она так и не решилась сказать Мире Эрнандес – прежде ей уже доводилось слышать эти слова.

Вдруг в голову девушки пришла мысль, достойная девочки-детектива:

– А как насчет камер слежения? Обычно видеозаписи хранят в течение тридцати дней. Если вы просмотрите записи за прошлую ночь и там не будет мужчины с собакой, значит, все это мне просто привиделось…

25. «Капитан? Это ты, Капитан?»

Двенадцатью годами ранее

Лестница съехала вниз до самого пола стенного шкафа, и Биби знала, что это приглашение, но она немного колебалась, принимать его или нет. Несмотря на правильную геометрию лестницы, кое-что в том, как она опускалась, словно зигзагами, наводило на мысль о ее схожести со змеей.

Пока девочка смотрела вверх на люк, открывающий путь на чердак, темнота его частично рассеялась – ряд голых лампочек осветил верхнее королевство от одного конька крыши к другому.

Второе приглашение не прибавило ей желания подняться вверх в поисках Капитана.

Биби называла его Капитаном потому, что когда-то он был капитаном в корпусе морской пехоты США. Он пережил множество ярких приключений в годы войны и в годы мира. Биби нравилось слушать его рассказы, поэтому девочка часто просила старика пересказывать ей одни и те же истории. После ухода в отставку Капитан сменил несколько работ. Он лет пять прожил в квартирке над гаражом, прежде чем Биби нашла его мертвым на кухне. Он лежал в луже крови. Ее было так много, что могло показаться, будто Капитан в ней плавает.

Он был человеком мужества, принципиальности и чести. В его обществе ей ничего не грозило. Капитан ни за что не причинил бы ей вреда. Он скорее умер бы, спасая ее.

Если Капитан – на чердаке, если он вернулся из места, куда после смерти попадают герои, у нее нет никакой причины бояться его. Храбрые девочки не станут поощрять свою слабость, а тем более не капитулируют, забыв здравый смысл и вследствие предрассудков отступив перед иррациональными страхами.

– Капитан! – вновь произнесла она. – Это ты, Капитан?

В ответ раздался мелодичный перезвон колокольчиков. А может, звенел один, однако звук был таким громким, словно звенело три. Капитан привез его из Вьетнама много лет назад. Сувенир-воспоминание о днях тяжелой и безрезультатной войны.

Красиво изготовленный из серебра, колокольчик был размером с винный бокал. С помощью мудреного механизма три его язычка двигались одновременно и не зацеплялись друг за друга. Первый язычок ударялся о «талию» колокольчика, которому придали типичную для всех колоколов форму, второй издавал звук, встречаясь с серебряным «бедром», а третий – с «губой». Три звука были разной тональности, но, накладываясь друг на друга, производили очень приятную мелодию.

Перед войной, прежде чем серый саван коммунизма упал на страну, Вьетнам был землей искусных мастеров, уникальных мифов и экзотических традиций. Посредством приятной музыки колокольчик намекал слушателям о волшебной природе страны. Биби вспомнила элегантную форму и сверкание серебра. Каждый звук звенел в унисон с остальными. Каждый последующий был на октаву ниже. Глубокая привязанность к старику, который когда-то владел этим колокольчиком, заставила Биби двинуться вверх по лестнице.

У покойного Капитана не осталось ни братьев, ни сестер, ни детей, живущих где-то далеко. Не было никакой надобности отправлять им эту маленькую коллекцию прелестных сувениров. Нэнси сказала, что, если дочь хочет, может оставить безделушки себе. Биби очень хотелось, однако вид этих скромных сокровищ только обострял ее горе. В ноябре, менее трех месяцев назад, мама девочки помогала ей собирать эти вещицы. Время уже немного притупило остроту переживаний, вызванных смертью Капитана.

Хотя сейчас Биби переносила его уход из жизни так же остро, как и в тот день, когда обнаружила труп, девочка взобралась на чердак с осторожной радостью, равной ее любопытству, а его-то ничем нельзя было заглушить. Пол устилали древесностружечные плиты. Стропила крыши поднимались достаточно высоко над головой, позволяя взрослому человеку стоять, выпрямившись во весь рост, везде, за исключением мест у самого свеса крыши. Как только Биби поднялась, перезвон колокольчика стих.

Краем глаза она заметила, как что-то промелькнуло. Девочка повернула голову. На мгновение Биби встревожилась, решив, будто видит поднимающийся дым, свидетельство тлеющего где-то пожара. Однако она тотчас же поняла: это всего лишь туман, что проникает внутрь сквозь сетку, покрывающую чердачные окна. Казалось, туманному океану снаружи так же любопытно было взглянуть на то, что скрывается в доме.

На чердаке были свалены вещи, в основном принадлежавшие Нэнси и Мэрфи, но попадалось здесь и то, чем когда-то владел Капитан. Биби забыла, где среди рядов картонных коробок стоит та, в которой спрятаны колокольчик и другие вещи покойного.

Когда смолк звон, в молчаливой дымке проникающего внутрь тумана тишина показалась настолько абсолютной, что Биби почудилось, будто она забралась в подвал, а не на чердак. Девочка, возможно, решила бы, что звон колокольчика ей померещился, если бы лестница и зажегшийся свет не доказывали обратное.

Древесностружечные плиты крепились к полу не гвоздями, а были прикручены шурупами. Когда Биби ступила на них, то не услышала скрипа. Она пошла по проходу посередине чердака, оглядываясь по сторонам на ряды стеллажей и сложенных стопками вещей. Капитан по собственной инициативе заменил здесь старые, трухлявые доски пола. Делал он это просто так, словно хотел заслужить репутацию надежного квартиранта, хотя ему не нужно было ничего доказывать. Таким уж был Капитан. Ему всегда хотелось быть полезным другим.

Когда Биби добралась до предпоследнего, перпендикулярного к проходу ряда стеллажей в восточном крыле чердака, девочка увидела того, кого искала на протяжении многих недель со смешанным чувством страха и надежды. Он… или кто-то еще стоял у ската крыши на расстоянии десяти футов от Биби. Фигуру его скрывали тени.

Вновь ее охватило дурное предчувствие, которое, по мнению Биби, не украшало настоящую храбрую девочку. Черные лепестки страха снова раскрылись, проверяя ее на прочность. Храбрая девочка, значит? Или она еще один неуверенный и робкий ребенок, который лишь притворяется взрослым и храбрым, натягивая перед другими личину смельчака так часто, что и сам уже уверовал в это?

– Капитан! – тихо позвала Биби.

Призрак двинулся к ней и попал в луч света.

Она вдруг осознала, что безумие и здравый смысл – два мира, разделенных всего одним шагом.

26. Люди с плохими намерениями

Медсестра Эрнандес привела в палату Биби начальника охраны больницы, который представился Чабом Коем. Настоящее ли это имя или просто прозвище, однако оно ему очень подходило[18]. У мужчины было приятное круглое лицо, лишенное, впрочем, одутловатости. Двигался он легко и грациозно, словно танцор. Есть тучные люди, которые способны на такое. Его фамилия в меньшей мере подходила ему, так как мужчина не казался ни молчаливым, ни застенчивым[19].

Мира Эрнандес подняла незанятую первую кровать на максимальную высоту. Мистер Кой положил на матрас раскрытый лэптоп. Биби встала рядом. Начальник охраны открыл файл, где хранились видеозаписи с камер наблюдения, сделанные прошлой ночью.

– В палатах пациентов камер не ставят, – пояснил он, – как и в других местах, где следует соблюсти приватность. Глупые судебные иски всегда повышали стоимость медицины. Все эти издержки разорят больницу, если каждая бабушка получит миллион баксов по решению суда за то, что она почувствовала себя униженной, ибо камера наблюдения засняла, как под нее кладут утку.

– Сохранение права на личную жизнь важно не только из-за того, что против нас могут подать иск в суд. На то имеются более веские причины, – с легкой укоризной в голосе произнесла медсестра Эрнандес.

Мистер Кой ничем не выдал того, что понял, как его сейчас вежливо отчитали за излишнюю откровенность.

– Все лестничные пролеты – под наблюдением. Неслужебные лифты также, но только не те, на которых медперсонал перевозит пациентов. Кроме того, мы наблюдаем за всеми коридорами. Если пациент выйдет из своей палаты в незавязанном сзади халате, а потом захочет десять миллионов баксов за то, что охрана видела его жалкий голый зад, нам остается надеяться, что среди членов жюри присяжных будет по крайней мере пара здравомыслящих людей. Впрочем, я бы не стал биться об заклад, что так оно и произойдет.

Медсестра Эрнандес, игнорируя начальника охраны, взглянула на Биби и улыбнулась девушке. Та в свою очередь ответила ей ободряющей улыбкой.

– А это запись с главного восточно-западного коридора на четвертом этаже. Камера расположена возле вашей палаты. Время видно внизу.

Цифры часов на экране показывали 04: 01. Секунды сменялись секундами, и вместо 04: 01 на экране появилось 04: 02. Золотистый ретривер возник рядом с мужчиной в толстовке с капюшоном. Мужчина шел, повесив голову, словно хотел скрыть лицо от камеры. Толкнув, он отворил дверь слева и вместе с собакой зашел в помещение.

– Мистер Капюшон заходит в вашу палату, – прокомментировал Чаб Кой, прокручивая вперед видеозапись. – Потом он выходит оттуда спустя три минуты… в четыре ноль-пять. Вот он! Мужчина и собака ушли тем же путем, каким явились. Съехали на лифте.

– Все так, как я вам говорила, – сказала Биби Мире Эрнандес.

Медсестра покачала головой.

– Подождите.

Отвернувшись от экрана лэптопа, мистер Кой посмотрел на Биби.

– В том-то и загвоздка. В такое время мы запираем входы в главный вестибюль и приемное отделение. Нет видеозаписей того, как этот парень с собакой входит в здание и выходит.

– А может, они проникли через другую дверь, которая должна была быть запертой, а на самом деле осталась открытой? – предположила Биби.

– Исключено. Мы работаем здесь как часы. И еще… Камера в лифте принялась мигать с трех часов пятидесяти пяти минут. Спустя десять минут он появляется на сцене. У нас нет видеозаписи, как он поднимался и опускался в лифте. Камера на первом этаже перед лифтом работала, но по записям на ней не видно, чтобы мистер Капюшон заходил, а позже выходил из кабины лифта.

Биби взглянула на экран лэптопа: видеозапись больницы в предыдущую ночь демонстрировала коридор после ухода таинственного посетителя.

– Я не понимаю.

– Я тоже, – сказал Чаб Кой. – Глупо предполагать, что он остановил кабинку лифта где-то посередине, а затем выбрался через люк в потолке. Ни за что, Хосе[20]. Вы его не узнаёте?

Биби глянула прямо в серые с голубоватыми прожилками глаза начальника охраны. Их стальной блеск контрастировал с дружелюбной округлостью его лица.

– Как я могу узнать его по этому видео? Он же скрывает свое обличье.

– А по его фигуре, походке, по собаке не узнаете?

– Нет, не узнаю.

– С какой целью он бы здесь ни появился – это не к добру, – сказал Чаб Кой.

– Ну… Не знаю… Но я же излечилась.

– А врачи это подтвердили?

– Доктор Чандра встречается со мной после обеда.

– Надеюсь на то, что в вашем случае произойдет чудо, – сказал Кой, хотя в его тоне звучало сомнение. – Но дело в том, что прежде я был настоящим копом. Я повидал в своей жизни много плохих парней. Люди, которые ведут себя как мистер Капюшон, преследуют нехорошие цели. Я готов побиться об заклад…

27. Что она сделала, чтобы не сойти с ума?

Двенадцатью годами ранее

Биби не помнила, как покидала чердак. Следующим ее воспоминанием была лестница и пол в большом стенном шкафу. Спрыгнув, она обернулась и посмотрела вверх. Лампочки на чердаке погасли.

Паники не было. Ее охватило другое чувство, возможно, шок, который притупил все ощущения девочки. Голова казалась пустой, и каждое малейшее впечатление или чувство приходилось с усилием тащить в ее мозгу с помощью рычажного ключа, будто преодолевая сопротивление, чтобы восстановить естественный ход мыслей.

Затаив дыхание Биби замерла у подножия лестницы. Она ждала, не появится ли сверху кто-то, освещенный горящей в стенном шкафу лампочкой. Но никто не появился. Девочка с силой толкнула нижнюю часть складывающейся лестницы, и та, придя в движение, скрылась под потолком, а вслед за ней захлопнулся люк. Трос качался из стороны в сторону подобно маятнику.

Биби не помнила, как шла по спальне и гостиной. На кухне она остановилась. Она вперила взгляд в белую вазу на обеденном столе. Когда девочка вошла сюда утром, в вазе ничего не было, а теперь там стояли три свежие алые розы.

Пока она спускалась по ступенькам лестницы с балкона, ей показалось, что густой туман струится позади нее, вздымаясь подобно шлейфу великолепного белого бального платья. Во внутреннем дворике девочка с трудом могла разглядеть кирпичи под ногами. Бунгало уподобилось кораблю-призраку в призрачном океане. Видны были только размытые контуры дома.

Когда же Биби вошла в него, оказалось, что ее родители еще спят. Биби отправилась к себе в комнату, разулась, а затем, не раздеваясь, залезла под одеяло.

Что-то еще произошло на чердаке, вспоминать о чем ей просто не хватало силы воли. Биби отталкивала от себя воспоминание о происшедшем. Помнить подобное и страшно, и печально. Никакая десятилетняя девочка, даже взрослая девушка, и час не в силах хранить в памяти такое, не говоря уже о целой жизни. Лучше всего сбросить с себя тяжкий груз и забыть.

Она спала, но сон не принес ей отдохновения. Это был сон отрицания и забывания.

Разбудила ее мама.

– Эй, соня! Просыпайся! Мы сейчас хорошенько наедимся, а потом будем смотреть кино.

Подтянув одеяло к подбородку, Биби промолвила:

– Не хочу. Я всю ночь читала. – Она солгала, впрочем, ложь не была особо злостной. – Поезжайте без меня. В холодильнике осталась курица. Я сделаю себе большой сэндвич.

Взяв книгу, лежавшую на прикроватном столике дочери (хотя бы одна книга всегда оставалась у Биби под рукой), Нэнси прочла название:

– «Тайная война в саду». Звучит интригующе.

– Угу, – согласно промычала девочка.

Воображая себя свободными духом, босоногими детьми Природы, родители поощряли в дочери независимость и право выбора. Ее никогда не ругали за то, что она допоздна засиживалась, читая, либо смотрела какую-то чушь по телевизору.

– Говорят, фильм смешной, – сказала Нэнси. – Новый фильм с Адамом Сэндлером[21].

Настаивая на своей усталости, девочка, полуприкрыв глаза, придала лицу капризное выражение.

– Он не смешной, – сказала Биби.

– Считаешь себя слишком взрослой для Адама Сэндлера?

– Да, я его переросла лет десять назад.

– И это говорит моя дочь, ученица пятого класса! Ладно. Только сама к морю кататься на волне не ходи.

– Я никогда не хожу, к тому же сейчас все равно холодно.

В кровати она провела четверть часа после отъезда родителей лишь для того, чтобы быть уверенной, что они не вернутся.

Позже, когда Биби сидела за кухонным столом и поедала свой завтрак, состоящий из шоколадного молока и вафель «Эгго», покрытых сверху арахисовой пастой, девочка начала дрожать. Она дрожала и дрожала, не в силах остановиться. Казалось, каждая кость в ее скелете собирается вывалиться из соседних суставов. Биби не спрашивала себя, почему она дрожит. Она не хотела знать. Во всем виновато привидение, реальное ли оно или воображаемое – значения не имело. Призраки не могут причинить тебе вред. Если она все же видела на чердаке настоящее привидение, шансов, что еще раз увидит его, очень мало. Призраки не шастают туда-сюда каждый день, словно воробьи или жаворонки. Если что-нибудь еще случилось там, какое-нибудь открытие или даже прозрение, то это не важно. Все ее знания испарились из головы во время сна. Когда мама разбудила ее, Биби уже ничего не помнила. Она сама себе доказывала, что просто замерзла. Вот и все! Этим можно объяснить ее сильнейший озноб.

Оставив завтрак на тарелке недоеденным, девочка направилась в гостиную, где был оборудован газовый камин с электронной системой зажигания. Она его включила с помощью пульта дистанционного управления. Руки засунула в карманы джинсов. Биби стояла у камина, наслаждаясь теплом, и смотрела на желто-голубое пламя, пляшущее вокруг керамических дров. Иногда она любила искать силуэты животных и лица людей в облаках на летнем небе. Языки пламени были слишком быстрыми, чтобы глаз мог заподозрить в них образы чего-то еще. Это очень хорошо.

Когда дрожь прошла, Биби решила пойти погулять по Оушен-авеню в направлении парка, а затем посидеть в «уголке вдохновения», пусть туман до сих пор и застилает вид на Тихий океан. Море всегда ее успокаивало. Даже запах океана и звук волн, разбивающихся о скалы либо плещущихся о песчаный берег, наполняли ее душу спокойствием. Но, ступив на веранду перед домом, еще прежде, чем захлопнула за собой дверь, Биби ощутила, как нежданный поток слез хлынул из ее глаз. Она не была девочкой, которая плачет перед посторонними. Биби вернулась обратно в бунгало.

Разбираться в причинах, вызвавших истерику, ей хотелось не более, чем выяснять, что привело ее к нервному ознобу. Девочка хотела лишь успокоиться, унять свои рыдания до того, как поток слез может вынести перед ней на обозрение источник ее горя, если это горе, или страха, если это страх. Когда Биби поняла, что слезы могут продолжать течь из глаз столько же времени, сколько ее бил озноб, она обратилась к единственному лекарству, которое всегда ее исцеляло, – книге.

Хотя мама думала, что Биби всю ночь читала «Тайную войну в саду», третью книгу из полюбившейся дочери фэнтезийной серии для подростков, на самом деле девочка даже не приступала к роману. Схватив книгу с ночного столика, Биби поспешила в гостиную, включила торшер, уселась в кресло и постаралась найти убежище в повествовании: «Первые слухи о грядущей войне принесли нам полевые мыши, которые в дневное время путешествовали между садом позади дома Дженсена и дальним миром, что был гораздо больше нашего мирка, сокрытого от большинства людей, но известного кое-кому из детишек».

Сначала, читая, Биби вытирала слезы рукавами своей толстовки, но вскоре расплывающийся шрифт стал четче, а ее глаза перестали саботировать чтение.

И это длилось час за часом, день за днем. С течением времени Биби все дальше отдалялась от тревожащего ее знания, которое она хотела начисто позабыть. Жутковатое, беспокоящее девочку происшествие на чердаке постепенно превратилось в наваждение или галлюцинацию. Биби постаралась напрочь забыть откровение, являвшееся частью всего произошедшего с ней, вы́резала его из ткани своей памяти и зашила образовавшуюся на его месте дыру. Так, по крайней мере, ей казалось.

Девочка читала книги и сочиняла рассказы о Джаспере, черно-сером песике, брошенном своим хозяином, который ищет себе новый дом, путешествуя вдоль Калифорнийского побережья. Спустя две недели, когда золотистый ретривер пришел к ней дождливым днем, она назвала его Олафом. По примеру многих детей, Биби сделала песика своим задушевным другом, поверяя ему все тайны, все-все, которые она помнила. Биби рассказала ему о Капитане, поведала, каким замечательным человеком он был. Она сказала Олафу, что жилые помещения над гаражом – плохое место, правда, не объяснила почему.

28. Приход врача

Биби сложила пижаму и халатик в свой рюкзак. Сейчас она облачилась в джинсы и футболку с длинными рукавами, которые были на ней, когда Нэнси привезла ее в больницу. Это являлось свидетельством ее железной веры в то, что рак мозга подвергся ремиссии, что глиома не просто уменьшилась, она вообще исчезла.

Доктор Санджай Чандра вошел в палату. Биби ходила из угла в угол не вследствие излишней нервозности, а потому что хотела быстрее возвратиться в мир и вернуть себе свою жизнь. Врач замер при виде девушки. Выражение лица доктора было настолько серьезным, что у нее перехватило дыхание, словно она имела намерение проглотить большой кусок не жуя. На самом деле она ничего еще не ела.

То, что Биби приняла за серьезность или даже разочарование, на самом деле оказалось благоговейным трепетом.

– Ничего за все годы моей работы, ничто за всю мою жизнь не подготовило меня к этому. Я не могу этого объяснить, Биби. Это невозможно, однако вы вообще не больны раком.

Вчера Нэнси сказала дочери, что доктор Чандра напоминает ей Печеньку, пряничного человечка, ожившего в старой детской книжке, которую она дала девочке почитать, когда Биби было пять лет. Сходство, увиденное Нэнси, по большей части объяснялось неуемной фантазией женщины. Ни один легкомысленный журнал не поместил бы на своих страницах фотографию доктора Чандры и рисунок Печеньки в рубрике «Рожденные отдельно». Впрочем, все во внешности врача (мальчишечье лицо, шоколадные капли глаз, мелодичный голос, скромность и шарм) располагало к себе. А после того, как он подтвердил, что она здорова, Биби готова была в него влюбиться. Девушка бросилась к нему словно ребенок в объятия своего любимого отца.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! – восторженно восклицала она, одновременно смущаясь из-за своего восторга.

Доктор тоже ее обнял, а затем, сжимая за плечи, отстранил от себя. На его лице играла широкая улыбка, а голова медленно покачивалась.

– Первый диагноз не являлся ошибкой. У вас на самом деле была глиома.

– Конечно была. Я в этом ничуть не сомневаюсь.

– Другие опухоли можно победить. Ремиссия бывает на удивление быстрой, но это случается крайне редко. Вот только с глиомой мозга подобное не происходит. Этот ужасный рак непобедим. Я бы хотел, чтобы вы состояли у меня на учете. Надо будет со временем провести повторное обследование… много обследований.

– Хорошо.

– Онкологи, которые специализируются на глиомах, захотят с вами встретиться и обследовать.

– Ну… Я не знаю… Не думаю…

– Что-то в вас есть такое, что делает невозможное возможным. Быть может, это генетика, или что-то необычное в химии вашего тела, или превосходная иммунная система… Обследуя вас, мы, вероятно, сможем спасти много жизней.

Биби ощутила себя ужасно безответственной из-за того, что была готова ему отказать.

– Ну, если вы так считаете…

– Да, считаю. – Врач отпустил ее плечи. На его лице играло счастливое выражение человека, столкнувшегося с чудом. – Вчера, когда я сказал, что вам осталось жить не более года, вы ответили: «Ну, это мы еще посмотрим». Помните?

– Да.

– Как будто вы знали, что сегодня вернетесь домой…

29. Зуд интуиции сродни зуду от ядовитого плюща

Нэнси и Мэрфи должны были приехать к ней в четыре часа, поэтому Биби решила не звонить им, не рассказывать о ночном происшествии и чудесном избавлении от смертного приговора. Хотя девушка была убеждена в том, что здорова, она не хотела, образно говоря, открывать вместе с родителями шампанское прежде, чем придет подтверждение от доктора Чандры. А еще ей хотелось видеть удивление, недоверие на лицах родителей, лицезреть радость, когда они, войдя в палату, увидят свою дочь в обычной уличной одежде, такую же румяную, как прежде.

За четверть часа до прихода отца и матери Биби Чаб Кой, начальник охраны, просунул голову в приоткрытую дверь. На нем была свежая бледно-голубая рубашка с погончиками и синие широкие штаны с наглаженными складками.

– Сможете уделить мне минуточку?

Поднявшись со стула, стоявшего у окна, Биби ответила:

– Так получилось, что у меня теперь в запасе миллион минут.

После тщетных попыток выдавить из себя дружелюбную улыбку Кой вошел в палату.

– Со времени нашего прошлого разговора мы прокрутили видеозаписи за прошедшие двадцать четыре часа с камер, расположенных на парковке. Там не было ни мистера Капюшона, ни золотистого ретривера. Он сюда не приезжал и не приходил, а во всякую чушь вроде телепортации я не верю. А вы? Вы верите в телепортацию?

– Что? Нет, конечно, не верю.

– Я вот подумал: а что, если они проникли в здание более суток назад и до сих пор здесь где-то прячутся?

– А зачем им это делать? – спросила Биби.

– Блин! Если бы я только знал! – Он пожал плечами и посмотрел озадаченно, так, словно и впрямь ничего не подозревал. – Мы тут все обыскали… Я… Нада… Зип… – Мужчина прошел мимо девушки и встал у окна, выглядывая из него. Голова Коя была откинута назад. Он задумчиво обозревал небо. – Из-за всего этого я чувствую себя дураком. Я пересматривал одну и ту же видеозапись несколько раз, пока не заметил кое-что странное. Догадайтесь, что именно.

– Понятия не имею.

Вновь отвернувшись от нее и глядя в окно, Чаб Кой промолвил:

– Когда тот парень и собака шли по коридору, мимо них в противоположном направлении прошли два человека. Сначала там была медсестра, а потом санитар. Никто из них даже не взглянул на мистера Капюшона. Странно, не правда ли? Человек посреди ночи появляется в надвинутом на голову капюшоне, а никто его даже не замечает. Когда люди видят красивую собаку, они смотрят на нее во все глаза, часто улыбаются. Большинству хочется ее погладить, спросить у хозяина, как ее зовут. Сейчас медсестра и санитар сменились с дежурства. Мне пришлось им звонить по телефону. Оба клянутся, что в глаза никакой собаки не видели. Они непреклонны в своих показаниях: никакого пса в коридоре не было. Теперь вы понимаете, что именно я подозреваю?

– Не имею представления, – сказала Биби. – Вы мне скажете?

Развернувшись, он взглянул на девушку.

– Не знаю, как этого можно добиться, но в наши дни возможно все, когда имеешь дело с цифровыми записями, звуком и изображением. Я бы не удивился, узнай, что какой-нибудь хакер проник в архивы службы охраны больницы и каким-то образом вставил мистера Капюшона и его собаку в наши видеозаписи там, где их никогда не было.

Биби растерялась.

– Зачем кому-то понадобилось это?

Чаб Кой не стал прямо отвечать на ее вопрос.

– Я пересматривал эту запись раз сто. Не могу увидеть, где бы он облажался. Изображения того парня с собакой видны ничуть не хуже, чем медсестры и санитара. Свет освещает всех так, как должен освещать, тени на месте, но я не эксперт. Думаю, только первоклассный специалист с большим практическим опытом сможет доказать, что это подделка.

– По крайней мере, об этом вам не стоит волноваться, – возразила ему Биби. – Я видела их собственными глазами – мужчину и собаку. Они зашли в мою палату. Собака поднялась на задние лапы, а передние положила мне на кровать. Она смотрела на меня своими красивыми золотистыми глазами, которые словно светились в темноте, а затем принялась лизать мне ладонь.

Биби приподняла свою левую руку так, будто надеялась, что ДНК золотистого ретривера до сих пор можно обнаружить на ее пальцах.

Стального цвета глаза начальника охраны напоминали скальпель в руках хирурга. Взгляд его был прямым, острым и пытливым. Он явно собирался вывести обман на чистую воду. Его взор с неимоверной тонкостью старался слой за слоем снять с Биби все притворное, добраться до ее сути, уцепиться за малейшую нестыковку в рассказе девушки ради того, чтобы доказать: все, рассказанное ею, – сплошное надувательство.

– Сейчас, – произнес он бесцветным тоном, из которого постарался вытравить даже намек на эмоции, – я, возможно, пребываю на почетной должности игрушечного копа в солидном учреждении, но когда-то я был настоящим копом и своих инстинктов ищейки не утратил.

Разглядывая мужчину со все возрастающим недоверием и легкой тревогой, Биби спросила:

– На что вы намекаете?

– Ни на что я не намекаю, мисс Блэр.

– Вы меня в чем-то подозреваете?

Чаб Кой приподнял брови и округлил глаза в притворном удивлении, совсем неубедительном, будто бы она неправильно поняла его слова и пришла к неверным выводам.

– И что такое я могла сделать? – спросила Биби без тени гнева или обиды, а скорее с веселым изумлением. – Сфальсифицировала ремиссию моего рака? Обманула томограф? Одурачила всех врачей? Или во всем этом больше смысла?

Если бы безудержная радость, которую она ощущала вследствие выздоровления, не была настолько свежа в сердце Биби, самодовольная улыбка начальника охраны вывела бы ее из себя.

– Интуиция старого копа, мисс Блэр. Она похожа на ядовитый плющ. Она все чешется и чешется. Ты не можешь ее игнорировать, поэтому приходится чесаться, чтобы стало полегче.

С этими словами, содержащими не то обещание, не то угрозу, Чаб Кой направился к двери.

– Попробуйте жидкость от солнечных ожогов. Запах, конечно, специфический и цвет розовый, но очень помогает от чесотки.

Не оглянувшись, Кой вышел из палаты. Изо рта Биби вылетел слегка нервный смешок.

– «Безумные мотивы»[22], – промолвила она.

30. Гордый собиратель десяти тысяч голов

С утра и до вечера первого дня, проведенного на крыше трехэтажного здания, четверо морских котиков с помощью перископических камер с неотражающими свет объективами и переменным фокусным расстоянием наблюдали за мертвым городком без особого риска, что солнечные лучи, блеснув на стекле, выдадут их местопребывание. Изображения передавались на дисплеи. Они были четкими, ясными и безрадостными. Когда солнце переместилось на запад, оно зависло непосредственно позади Пэкстона и его людей. Бойцы, осмелев, высунули головы из-за парапета и принялись осматривать городок: грязная желто-серо-коричневая мешанина лишенных индивидуальности строений, покрытая рябинами следов от пуль штукатурка, изрезанный трещинами, крошащийся бетон, железные, кованые ворота, бесполезно свисающие с поломанных петель, валяющиеся повсюду камни…

Их цель – Призрака – звали Абдуллахом аль-Газали. Он затаился где-то среди мрачных руин вместе с шестью своими приспешниками, фанатично преданными делу людьми, двое из которых, возможно, являлись женщинами. Призрак решил укрыться здесь, в городке, чье население было вырезано до последнего человека семнадцать месяцев назад. Возможно, он считал, что это последнее место, где его будут искать. А может быть, атмосфера бойни как нельзя больше отвечала вкусам этого ублюдка. Ему, видно, приятны были воспоминания о жестоких злодеяниях и отвратительных изуверствах. Пэкстон изучал культуру, которая порождает таких людей, но даже вся жизнь, проведенная за скрупулезными исследованиями, не смогла бы помочь понять, как они превращаются в возлюбивших смерть ненавистников, уничтожающих все то, что дорого сердцу каждого представителя остального человечества.

Абдуллах аль-Газали не делал предпочтений. Он убивал не только евреев, христиан и индусов, но также тех мусульман, чья вера была, по его мнению, недостаточно сильной, и арабов не своего племени. Призрак утверждал, что убил или приказал убить десять тысяч человек. Большинство специалистов считали эти сведения не преуменьшенными.

Призрак обычно безнаказанно передвигался по странам, население которого было напугано его жестокостью. Но в октябре прошлого года, несмотря на всю национальную безопасность, внесение его имени во все списки всех авиалиний и надзор за всеми судами, входящими в порты Соединенных Штатов, Призрак проник в страну, привел в действие десять затаившихся до времени ячеек террористов своей организации и спланировал два нападения на торговые центры, одно из которых возглавил сам. Было убито 317 человек. Большинство его сообщников погибли или же их арестовали, но Призраку удалось улизнуть из США. Вот только, вернувшись, он узнал, что больше не является желанным гостем в тех странах с монархиями и псевдодемократиями, где ему прежде бесплатно предоставляли виллы всякий раз, когда он нуждался в убежище.

Пэкса, Денни, Гибба и Перри послали восстановить справедливость. В их случае обошлось без судьи и жюри присяжных. Теперь они были в городке. Бойцам хотелось поскорее сделать дело и вернуться домой. Их тяготило то, что приходится скрываться до тех пор, пока мишени себя не обнаружат, вместо того чтобы храбро броситься на поиски.

Позже, к концу дня, мужчина появился на плоской, огороженной перилами крыше двухэтажного здания, стоящего в конце той же улицы. Хотя он был одет в серое с целью слиться с цементом вокруг, его камуфляж представлял собой жалкое зрелище. На шее у него висел бинокль. Морские котики тотчас же опустили свои полевые бинокли, исчезнув из зоны видимости.

Перри поднял камеру на палке так, что она едва виднелась над парапетом. Аппарат был очень маленьким, поэтому опасности, что их заметят часовые, почти не существовало. Перри и Пэкстон лежали, разделенные дисплеем, и разглядывали увеличенное изображение террориста. Не Абдуллах. Один из его приспешников. Мужчина прикурил сигарету, затянулся два раза и, подняв бинокль, начал обозревать эту границу цивилизованного мира, которую он и его товарищи использовали в качестве крысиного гнезда.

С поднятой второй камерой Гибб и Денни лежали по обе стороны от своего дисплея. Четверо мужчин, разглядывающих курильщика и анализирующих его поведение, – это лучше, чем двое. Один может заметить что-то важное, то, что упустят из виду трое других. Для начала Пэкстон пришел к выводу, что шесть мишеней должны были чувствовать себя в относительной безопасности. В ином случае часовой не стал бы лишь время от времени делать поверхностный осмотр городка. Не исключено, что их осторожность притупили наркотические средства. Такие трезвенники, как они, часто садятся на наркотики. Массовые убийства – дело стрессовое. После всего им приходится снимать напряжение.

317 покупателей. Десять тысяч жертв. Во времена, когда Муаммар Каддафи правил Ливией, Призрак дал интервью одной американской телекомпании на вилле, расположенной в этой стране. Если не считать обычного пропагандистского разглагольствования, он заявил, что в одной из его «резиденций» находится небольшая коллекция отрубленных голов. Призрак ядовито заметил: головы эти подобны книгам, расставленным на полках. Каждая связана со своей собственной историей. Он хотел бы иметь куда бóльшую «библиотеку», такую, в которую можно поместить все десять тысяч голов.

Целый день Пэкс то и дело вспоминал Биби, волновался за нее, думал, с какой стати прошлой ночью у него в мозгу возник этот яркий образ из прошлого. Теперь, впрочем, мысли о ней отступили на второй план.

Надо заниматься делом. Он и его люди сделают свою работу настолько добросовестно, насколько возможно, а еще получат от этого моральное удовлетворение.

31. Довести до безумия, когда меньше всего этого ожидаешь

Нэнси и Мэрфи не знали, смеяться им или плакать. Как всегда, когда родители разрывались между противоречивыми эмоциями, они предались обеим, попеременно переключаясь то на смех, то на плач. Слезы радости насыщали влагой огромный сад страхов перед грядущим. Их эмоции были настолько бурными, что медсестре пришлось войти в палату и вежливо напомнить: другим пациентам здесь нужны тишина и покой.

Как только Биби подписала все необходимые бумаги, она вместе с отцом и матерью проследовала в коридор, села в лифт, спустилась в вестибюль и вышла на автостоянку. При этом все они одновременно болтали. У родителей накопились тысячи вопросов. Они хотели узнать все, но не могли сдержаться и продолжали обнимать и целовать дочь. То и дело слышались восклицания радости, многие из которых были позаимствованы Мэрфи и Нэнси из сленга серфингистов: «эпично», «обжимуси», «в доску святой», «стеклянная труба дня», «ништяк»… Впервые их лексикон резанул Биби слух своей неуместностью. Кажется, перспектива флирта их дочери со Смертью вновь заставила родителей вернуться к привычкам своей молодости.

Ужин должен быть праздничным, таким, чтобы они на всю жизнь запомнили эту ночь. Надо весело и шумно отдать дань тому, как невозможное стало возможным. Биби прекрасно знала, что из этого получится: наилучший в городе ресторанчик, где, помимо мексиканской кухни, подают еще традиционные американские бургеры. Сыр присутствует везде. Специи – очень-очень забористые. Много бутылок ледяного пива «Корона». Слишком много рюмок текилы. Однако Биби уступила, потому что проголодалась, была счастлива и до сих пор не отошла от приятного шока, но главное потому, что любила родителей. Они всегда были милыми, веселыми и приятными людьми. Алкоголиками их никто бы не назвал, между тем примерно раз в месяц они позволяли себе напиваться, когда случался повод.

Во время ужина Нэнси что-то прошептала мужу на ухо и вышла из-за столика. Когда через десять минут она вернулась, хихикая, Мэрфи шепнул пару слов ей. Затем уже он отошел минут на десять. Они явно что-то задумали. Биби немного страшила мысль о том, что же могли учудить ее родители. Они великодушны и заботливы, но переизбыток душевных волнений вкупе с алкоголем представляют собой опасную смесь. Сейчас мать и отец вполне могут сделать ей чудовищно неподходящий подарок.

После публикации первого романа дочери они подарили ей нелегально завезенного в страну тигренка, и это показалось им вполне уместным, учитывая, что одна большая кошка играла активную роль в произведении Биби. Девушке пришлось связаться с благотворительной организацией, занимающейся защитой братьев наших меньших, соврать, будто нашла тигренка в парке, и проследить, чтобы маленькому существу предоставили первоклассные апартаменты, специально подготовленные для экзотических животных.

Больше ей не нужно тигренка или, не дай Господь, слоненка, однако Биби хранила молчание, так как прекрасно знала: если родители задумали сделать ей «идеальный подарок», то ничто, никакие доводы дочери не смогут им помешать. Они могли довести ее до безумия, когда она меньше всего ожидала этого.

Биби пила мало пива и вообще не притрагивалась к текиле, делая, впрочем, вид, что не отстает от Мэрфи и Нэнси. Она настояла на том, чтобы ни они ее, а она их отвезла домой, и пообещала вернуть «БМВ» утром. Мэрфи и Нэнси, усевшись на заднее сиденье, уютно прижались друг к другу, словно подростки.

Перед их домом в районе Корона-дель-Мар они неуклюже пытались выпутаться из складок одежды и выбраться из автомобиля, и это очень напоминало известный номер в цирке «Ринглинг Брос», когда клоуны, примерно так же барахтаясь, стараются выбраться из потешного автомобильчика размером с газонокосилку.

Нэнси, замерев посреди этого «представления», сказала дочери:

– По приезде, ангелочек, прими это как факт.

– Что принять?

– Увидишь, – широко улыбнулся отец.

– Ну, нет! Я не думаю, будто это нынче уместно.

– Это именно то, что тебе нужно, – заверил ее Мэрфи.

– Мне сейчас, папа, нужны горячая ванна и мягкая кровать.

– Ее зовут Калида Баттерфляй.

– Кого это зовут?

Мэрфи захлопнул дверцу автомобиля. Чуть нагнувшись вперед и широко улыбаясь, родители посмотрели сквозь переднее пассажирское стекло, помахали дочери и послали на прощание воздушные поцелуи, словно Биби не умирала еще вчера от рака, а была восемнадцатилетней выпускницей, отправляющейся на учебу в колледж. Чему быть, того не миновать. Все завершилось чем-то сродни чуду. Неожиданное исцеление было нереальным. Логически объяснить его не получалось, но утром – в этом Биби была уверена – ее родители, проснувшись, забудут обо всех своих недавних волнениях и переживаниях, они не станут тратить энергию, задавая себе вопросы, начинающиеся с «почему» и «что, если бы». Они возьмут свои доски для серфинга и отправятся на пляж. Они не пожелают испытывать судьбу излишним любопытством и будут жить как живется до тех пор, пока жизнь не преподнесет им очередной неприятный сюрприз, каким бы он ни был.

По дороге домой Биби напоминала себе, что, пока она ждала своей очереди на берегу Стикса, у нее забрали и разорвали билет в царство мертвых, поэтому ей следует быть благодарной за каждый вздох и терпеливо воспринимать все эти маленькие неприятности и помехи. Вот только легче сказать, чем сделать, когда кто-то по имени Калида Баттерфляй ждет тебя дома именно с тем, что тебе теперь нужно.

Биби остановила машину на одном из двух мест парковки, зарезервированных за ее квартирой, и выключила фары, но двигатель оставила работать вхолостую. Девушка подумывала о том, чтобы опустить стеклоподъемники на дюйм, наполнить свежим воздухом автомобиль и немного поспать прямо здесь. Это было бы очень уж по-детски. Даже в детстве она нечасто вела себя как обычный ребенок. Выключив двигатель, Биби, впрочем, не почувствовала удовольствия от осознания своей взрослости.

Во внутреннем дворике квартирного комплекса зданий царила полнейшая тишина ночи. Пальмы и папоротник замерли неподвижно, словно нарисованные на диораме. Облачка пара поднимались над разогретой водой таинственно освещенного бассейна. Молодой человек, лоснящийся, будто форель, без труда рассекал мощными гребками воду. Слышался лишь едва различимый плеск: хлюп-хлюп-хлюп-хлюп…

Прихватив рюкзачок и лэптоп, Биби взобралась по стальной лестнице на длинный балкон, тянущийся вдоль всего третьего этажа. Девушка дошла до двери своей квартиры, которая оказалась открытой. За порогом и небольшой передней проглядывались экстравагантного вида букетики, составленные из алых и белых роз, украшавшие гостиную. Создавалось впечатление, что здесь собираются вскоре играть свадьбу. Везде, где не стояли вазы с цветами, были стеклянные подсвечники, в которых мерцало колышущееся пламя свечей.

Пока Биби нерешительно застыла в прихожей, справа к ней шагнула женщина, одетая в белую безрукавку, белые слаксы и такого же цвета туфли без каблуков. Ее ошибочно вполне можно было бы принять за специалиста по лечебной физкультуре или медсестру стоматологического кабинета, если бы не голубой шелковый кушак вместо пояса и украшенный звездами бледно-голубой шарфик, повязанный вокруг шеи. Уши незнакомки украшали свисающие серебряные серьги, состоящие из трех колец, каждое – разного диаметра. На запястьях виднелись дорогие на вид браслеты. Перстни и кольца на пальцах дополняли этот ювелирный магазин. Настоящая амазонка. Пять футов десять дюймов роста, возможно, все шесть[23]. Внушительная, но очень женственная. Лицом она напоминала Грету Гарбо[24], если бы та была больше похожа на Николь Кидман. На вид ей было лет сорок. Чистая гладкая кожа. Светлые волосы достигали плеч и образовывали так называемую прическу пажа. В зависимости от освещения дрожащего света свечей ее глаза казались то голубыми, то зелеными, то серебристо-серыми.

Слегка хрипловатым, но одновременно мелодичным голосом женщина произнесла:

– Я Калида Баттерфляй. Добро пожаловать в первый день твоей новой жизни!

Хотя ее родители придерживались более традиционных взглядов, чем они сами думали, хотя любимая ими субкультура серфингистов, имея определенное сходство с субкультурой лесбиянок, не выказывает особого терпения по отношению к любви между двумя женщинами или мужчинами, у Биби вдруг мелькнула мысль, что этот подарок рискует стать ее первым лесбийским экспериментом.

Но, конечно, все случилось по-другому. Она вот-вот должна была узнать, почему излечена от рака мозга.

II. Девушка с миссией, девушка в бегах

32. Соланж Сейнт-Круа и эффект бабочки

Калида Баттерфляй принесла с собой раскладывающийся массажный столик, а также небольшой плоский чемоданчик из кожи страуса. Чемоданчик имел два отделения и открывался с двух сторон. В одном отделении хранились лосьоны, маслá и прочие вещи, имеющие отношение к массажу. Во втором, как заявила женщина, было то, что понадобится после, но пока она не расслабит напряженные мышцы Биби, и словом об этом не обмолвится.

– Если ты будешь думать о том, что последует за массажем, ты не расслабишься, – заявила Калида.

– Если я буду гадать, что же будет дальше и почему столько таинственности, я ни за что не расслаблюсь, – возразила Биби.

– Ты писательница, а писатели – настоящие диктаторы. Писатели привыкли повелевать своими персонажами и заставлять их делать то, что нужно для развития сюжета.

– Ты ошибаешься. Писатели так не делают.

– Вот и хорошо. Со мной поступать подобным образом не следует, – снимая свои браслеты и кольца, сказала Калида. – А теперь ложись и будь хорошей девочкой.

Обвернув грудь полотенцем, в одних трусиках, Биби делала то, что ей говорили. Замешательство быстро улеглось благодаря несколько грубоватой, но успокоительной манере общения, которую избрала для себя Калида. А вот беспокойство никак отступать не хотело, и Биби не могла понять причины своего душевного состояния. Не исключено, что это остаточное действие испуга, вызванного раком, призрак беспокойства, которое больше не тревожит ее.

В столике было вырезано отверстие для лица. Биби смотрела на ковер, расстеленный в гостиной, и мерцающие, словно на воде, отражения свечного света.

– Это ты принесла все эти свечи и розы? – спросила Биби, лежавшая в ожидании массажа.

– Святые небеса! Нет. Твои родители попросили меня, чтобы я заказала через доставку. За два часа я все уладила.

– Как тебе удалось?

– Есть связи, но это конфиденциальная информация. А теперь тсс…

Калида включила айпод. Зазвучал один из приятнейших голосов, когда-либо записанных в студии. Израэль Камакавиво’оле[25] исполнял попурри из успокаивающих нервы «Где-то над радугой» и «Что за чудесный мир».

– А как ты сюда зашла?

– У твоей мамы есть запасной ключ. Она сунула его в конверт и оставила старшей официантке в ресторане, а я забрала.

Спустя пять секунд после первого прикосновения Биби осознала, что у Калиды Баттерфляй волшебные руки.

– Где ты этому научилась?

– Ты хоть когда-нибудь молчишь, девочка? Помолчи, и ты поплывешь.

– Куда поплыву?

– Туда и сюда. А теперь помолчи-ка, а не то я заклею тебе рот скотчем.

– Не заклеишь.

– Не стоит испытывать мое терпение. Я не твоя дежурная массажистка.

Несмотря на легкую тревогу, Биби справилась с программой. Мерцание языков свечного пламени на ковре действовало на нее усыпляюще.

Когда Биби начала уплывать, то принялась фантазировать, что женщина, ее массирующая, не Калида Баттерфляй, а какая-то другая, обездвижившая Калиду или, возможно, убившая, чтобы занять ее место, что…

Для чего?

Нет. Все это причуда романиста, причем не особо хорошего. Получается сюжет плохого триллера или фильма с пронзительно визжащими скрипками и последней королевой визга молодой Джейми Ли Кёртис.

Дрожащий, неверный свет. Музыка. Волшебные руки Калиды. Биби вновь и вновь плыла, плыла прочь, плыла в никуда…

Куда-то… в супермаркет «Гелсон». Экспресс-касса. Прошло семь месяцев с тех пор, как Биби ушла из университета.

Она удивилась, что снова в ее памяти всплыл образ доктора Соланж Сейнт-Круа, второй раз за два дня, а ведь столько воды утекло…

* * *

В тот день, три года назад, она заскочила в супермаркет за головкой салата-латука, несколькими зрелыми, но твердыми томатами, редисками и сельдереем. Положив все в корзинку, Биби узнала свою бывшую преподавательницу. Женщина стояла последней в очереди перед экспресс-кассой.

Первым желанием девушки было отойти и пройтись по рядам, хотя ей не нужно было еще что-то покупать. Надо лишь задержаться, пока богоматерь университетской программы по литературному творчеству не поскупится и благополучно отсюда уйдет. Столкновение с женщиной в минималистском кабинете с полупустыми книжными полками, однако, оставило зияющую рану в самолюбии Биби. Она всегда могла постоять за себя, никогда не робела, не отступала без видимых причин, но в тот раз Биби пошла на попятную с нехарактерной для нее покорностью, шокированная и сбитая с толку неожиданным гневом профессорши. Если она отступит сейчас, спрячется в бакалейном отделе, это будет второй удар по ее самолюбию, теперь еще более сильный.

Коль уж начистоту, было у нее и другое соображение. За семь месяцев после ухода из университета, живя с родителями, Биби написала шесть рассказов. Три были опубликованы в «Антиохском ревю», «Гранте» и «Фургоне переселенцев». Такая плодовитость и успех у редакторов казались удивительными для девятнадцатилетнего новичка. В глубине сердца Биби таила не свойственное ей желание поделиться своим триумфом с бывшей преподавательницей.

Она встала позади женщины в очередь, заставляя себя не форсировать события: пусть профессорша сама первая заговорит с ней. Биби не станет проявлять сарказма, рассказывая о своей удаче. Стараясь быть искренней, она поблагодарит профессоршу за все то, чему научилась в течение тех трех месяцев. Она сделает вид, что уход из университета сослужил ей добрую службу, указав на ошибки и поспособствовав дальнейшей литературной карьере. Биби проявит столько искренности и скромности, что Соланж Сейнт-Круа растеряется с ответом.

В корзинке профессорши было девять покупок. Когда пожилая женщина повернулась налево к конвейерной ленте, чтобы выложить их, краешком глаза она заметила Биби. Соланж Сейнт-Круа порывисто повернулась. На лице профессорши появилось почти комическое выражение изумления.

Женщина, кажется, носила ту же самую одежду, что и в тот день, когда извергала пламя в своем кабинете. Дамский юбочный костюм, по-видимому, был сшит на заказ, но казался каким-то поношенным. Блузка серо-зеленого цвета засохших морских водорослей. Седеющие волосы собраны на затылке в узел, как и прежде. На лице – никакого макияжа. В голубых глазах холода столько, что профессорша, похоже, способна была заморозить ее взглядом, как мифическая Медуза.

Прежде чем Биби смогла вымолвить хотя бы слово, профессорша завопила:

– Наглая маленькая сучка! – Она брызгала слюной. Лицо Соланж Сейнт-Круа искажала смесь гнева и страха. – Ты следишь за мной! Преследуешь!

Биби не успела заверить женщину в обратном – профессорша продолжала скандалить:

– Я заявлю на тебя в полицию! Думаешь, я не позвоню? Я добьюсь, чтобы суд запретил тебе ко мне приближаться! Ты сумасшедшая!

В последующем за этим потоке оскорблений профессорша не раз использовала слова, начинающиеся на «б», «ш» и «с». Нельзя было понять, что ею движет в большей степени – ярость или настоящий страх.

– Уберите от меня эту девчонку! Кто-нибудь, помогите мне! Уберите ее!

Три покупательницы уже стояли в очереди позади Биби, делая бегство девушки еще более проблематичным, чем ей хотелось. Возможно, окружающие узнали эту уважаемую профессоршу. Быть может, несмотря на все ругательства, Соланж Сейнт-Круа выглядела слишком жалкой, похожей на вдову, поэтому безотчетно вызывала сочувствие. Биби казалось, что все покупатели, кассирши и грузчики в передниках смотрели… пялились на нее так, словно она совершила что-то кошмарное в отношении беспомощной пожилой леди. Никто ничего, конечно, не видел, но оскорбление должно было быть просто ужасным… А как по-другому объяснить случившееся? Сейнт-Круа снова и снова взывала о помощи, жалуясь на свою опасную «преследовательницу». Биби вернулась обратно и, повернув налево, пошла вдоль касс. Она была обескуражена до глубины души, а еще унижена. Девушка не понимала, куда идет, пока не поставила корзину со своими покупками на рекламный стенд кока-колы, извинилась перед молодой мамашей с ребенком, на которую случайно натолкнулась, и направилась к ближайшему выходу.

* * *

Слишком много для «плавания».

– Ты вдруг напряглась, – заметила Калида Баттерфляй.

– Плохие воспоминания.

– Мужчины, – сделала массажистка неправильный вывод. – Ничего с ними не поделаешь… разве что пристрелить, но это незаконно.

После случившегося Биби год не посещала «Гелсон», хотя прежде это был ее любимый супермаркет. Даже сейчас девушке казалось, что продавщицы иногда ее узнают и, чтобы не нарываться, стараются исчезнуть поскорее от греха подальше.

С тех пор она ни разу не встречалась с доктором Соланж Сейнт-Круа и очень надеялась, что никогда больше не встретится. Биби не имела ни малейшего понятия, с какой стати профессорша так безумно повела себя с ней. Поразмыслив, девушка предположила, что это, скорее всего, ранняя болезнь Альцгеймера.

Сквозняк заколыхал пламя свечей. Трепещущие каскады мягкого янтарного света рассеивались по комнате, наполненной благоуханием роз. Биби набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула через отверстие в массажном столике.

– Вот так-то лучше, – заметила Калида, – гораздо лучше. – Через несколько минут она произнесла: – Ну, с этим покончено, девочка. А теперь узнаем, почему ты избавилась от рака.

33. В ожидании, когда появятся плохие люди

Полностью одевшись, чувствуя себя приятно уставшей, Биби откупорила охлажденную бутылку шардоне, налила в два бокала и поставила их на пластмассовую столешницу столика с хромированными ножками из обеденного уголка. Калида Баттерфляй забрала несколько свечей из гостиной и расставила их на обеденном и разделочном столах, чтобы создать соответствующую атмосферу для продолжения того, что она задумала.

Поставив чемоданчик из страусовой кожи на черный винил стула с хромированными ножками, Калида спросила у Биби:

– Ты знаешь, что такое гадание?

– Предсказание будущего, – ответила Биби.

– Не только. С помощью гадания можно выявить скрытое знание о сверхъестественной подоплеке событий.

– Какое такое скрытое знание?

– Любое скрытое знание, – сказала Калида, открывая то отделение чемоданчика, где не хранились массажные масла.

– Я не верю в предзнаменования и всю прочую чепуху.

Калида, не обидевшись, бодро заявила:

– Ладно. Гадание, веришь ты в него или нет, от этого менее истинным не становится.

Биби увидела в ее чемоданчике, помимо других вещей, «Зиг-Зауэр П220»… Или это «П226»? Биби узнала оружие потому, что «П226» с магазином, рассчитанным на девятимиллиметровый патрон, был стандартным пистолетом на вооружении морских котиков. Пэкстон приобрел себе «П220» по той причине, что он рассчитан на сорок пятый калибр. В ближнем бою от таких пуль плохим парням достается больше. Внешне эти две модели не отличаются. У Биби имелся «П226», и Пэкстон научил ее им пользоваться. Это был его подарок на обручение.

Затихнувшая тревога насчет Калиды теперь вновь закралась в сердце Биби.

– А зачем пистолет?

Калида взяла оружие из чемоданчика и положила на стол.

– Гадание создает парапсихический эквивалент сейсмических и ударных волн. Большинство людей не чувствуют их или не понимают, что именно они чувствуют. Но некоторые могут их ощущать, а иногда определять их источник.

– А что за люди?

– Плохие. Это все, что тебе нужно знать. Обычно они меня не трогают. Они знают, что не стоит связываться с Калидой Баттерфляй.

Эксцентрические личности и подробности их маний были замечательным материалом для писателя. Услышанное очень заинтересовало Биби.

– А в пистолете – серебряные пули?

Вытащив из чемоданчика бутылочку медицинского спирта, свернутый в небольшой рулон бинт в дюйм шириной и катушку удобного в обращении лейкопластыря, Калида промолвила:

– Не думала, что ты из тех писательниц, которые падки на клише. Старые добрые американские пули для этого дела вполне годятся.

Биби уселась на один из стульев, сжимая винный бокал обеими руками.

– А как тебя зовут на самом деле?

– Калида Баттерфляй. Можешь верить, можешь не верить.

– В Калиду я поверить еще могу, но кем ты была до того, как стала Баттерфляй?

– Ладно. Признаю́. Ты вывела меня на чистую воду. До того, как стать Калидой Баттерфляй, я была Калидой Гусеницей[26].

Массажистка-гадалка положила небольшой пакетик величиной с два спичечных коробка возле бутылки со спиртом, а затем снова полезла в чемоданчик. Потянувшись, Биби взяла этот пакетик. Оказалось, что это набор швейных иголок всевозможных размеров.

– А что ты собираешься здесь шить? – вернув пакетик на место, поинтересовалась девушка.

– Плоть.

За этим ответом следовало бы задать очередной вопрос, но Биби промолчала. Сперва гадание, хотя и казалось совершенно никчемным времяпровождением, обещало ее позабавить, но по мере того как странности множились, нагромождаясь друг на друга, настроение Биби начало ухудшаться. Нэнси и Мэрфи водили знакомство с довольно эксцентричными типами, однако большинство из них были безвредными дурачками, помешанными на серфинге. Их столько раз кидали, вертели, били и кружили чудовищные волны приливов, что окончательно лишили гóловы помешанных остатков здравомыслия. Калида не казалась опасной психичкой, но и до конца намотанной, как новая катушка бечевки, она тоже не была.

Напоследок женщина вытащила из чемоданчика сложенную белую хлопчатобумажную ткань, небольшую серебряную мисочку и фланелевый мешочек, содержимое которого глухо постукивало, когда она его доставала.

– Я не знала, что мои родители интересуются этим. Ну… они никогда не выказывали при мне желания узнать свое будущее. Ну, ты знаешь… Чему быть, того не миновать…

Калида присела, взяла бокал и вылила в рот половину вина с таким видом, словно ей все равно, какой у напитка вкус.

– Как я уже говорила: гадание не только предсказывает будущее.

– Ну да. Гадание также является открытием скрытого знания о сверхъестественной подоплеке событий. И какое знание мои папа и мама хотели в свое время открыть?

– Ты милая девочка, но уж слишком говорливая. Я храню тайны моих клиентов не менее рьяно, чем священники – тайну исповеди.

Биби отповедь Калиды совсем не смутила.

– А когда ты впервые заделалась гадалкой?

Вместо того чтобы ответить, женщина одним глотком допила шардоне. Она опустила бокал на столешницу и уставилась в глаза Биби, словно хотела проверить, как долго та может хранить молчание. Свет пламени свечей касался ее лица, будто пытаясь приподнять тени, частично скрывающие его. Ранее цвет ее глаз менялся в зависимости от угла падающего на них освещения, однако сейчас они приобрели устойчивый оттенок зелени. Они напомнили Биби глаза тигренка, которого ей подарили родители.

Подняв бутылку и вновь наполнив бокал, Калида наконец ответила:

– Я начала двадцать семь лет назад. Мне было тогда шестнадцать. Меня всему обучила мама.

– А как ее звали?

– Талией. Талия Баттерфляй.

– Баттерфляй и Баттерфляй. Значит, вы работаете вместе как мать и дочь? Есть юристы мать и дочь, работающие вместе…

– Моя мама умерла двенадцать лет назад, и ее смерть легкой не была.

Хотя Биби не знала, чему верить, а чему нет, она почувствовала себя неважно из-за своей излишней легкомысленности.

– Извини. А что с ней случилось?

– Однажды ночью, после сеанса, такого же, как этот, появились плохие люди. Они пытали маму и расчленили ее труп. Если ты полагаешь, что я все придумала, поищи в интернете. Преступников так и не нашли.

34. Ушко иглы

Астрагаломантия – предсказание будущего или узнавание тайного знания посредством игральных костей. Церомант капает расплавленным воском в холодную воду и пытается растолковать образы, возникающие на воде. Галомантия – толкования образов, оставленных пригоршней рассыпанной соли. Некромант ищет ответы на свои вопросы у мертвых.

Когда Калида дернула завязки фланелевого мешочка и рассы́пала испещренные знакомыми буквами костяшки на обеденном столе, она произнесла:

– Моя мама изобрела и довела до совершенства оккультное искусство, названное ею словоделомантия.

Биби едва не рассмеялась, но потом подумала о жестоком убийстве и расчлененном трупе, о чем больше можно узнать из интернета. Девушка проглотила свой смех и запила его глотком вина, стараясь скрыть, как близко она была от того, чтобы оскорбить другого человека. Даже среди тех, кто интересуется таким пустым и никчемным занятием, как гадание, встречаются социопаты, и ты невольно можешь стать жертвой их гнева. Впрочем, удивляться этому не стоит. Чем бесполезнее и никчемнее объект вашего интереса, тем выше вероятность, что дорогу вам перейдут люди без морального компаса, склонные к насилию, пустопорожние, бредущие по жизни в поисках подтверждений своих взглядов. К тому же она не хотела задеть чувства Калиды.

– Нам говорят, что в самом начале было Слово, – произнесла женщина, – и этот мир, вся наша Вселенная были созданы после его произнесения. Мама пришла к выводу, что лучший материал для гадалки – это слова. Ни человеческие потроха, ни линии на твоей руке, ни пригоршня соли, высыпанная на стол, а слова. Но если они существовали раньше материи, солнца, мира, морей, людей и гадалок, значит, алфавит должен был существовать еще до того, следовательно, слова можно составлять. Буквы более основательны и могущественны, чем все прочее, и гадалка может использовать это ради того, чтобы узреть тайны Вселенной. Сейчас я задам тебе вопрос, Биби Блэр, и ты должна ответить на него как можно искреннее, откровеннее. В зависимости от твоего ответа я внесу в сеанс определенные изменения. Словоделомантия кажется тебе логичной или нет? Я не спрашиваю, веришь ли ты или не веришь. Меня интересует, кажется ли тебе подобный вид гадания вполне логичным и, если да, – до какой степени.

Калида, подавшись вперед, оперлась о стол и наклонила голову ближе к Биби. Ее светлые волосы вспыхнули и засверкали в пламене свечей, обрамляя лицо женщины подобно золоченым крыльям. Глаза гадалки привели Биби в замешательство своим ястребиным блеском и застывшим вниманием хищника. Хотя эта женщина была немного симпатична Биби, порой девушке начинало казаться, что они были рождены в разных мирах и никогда не смогут понять друг друга.

– Так мамина теория логична, а если логична, то до какой степени? – тихо промолвила Калида.

В стеклянных полусферах на столе пламя свечей шипело и колыхалось, находя нечто инородное на фитилях. Создавалось впечатление, будто тающий воск поддакивает гадалке.

– Ну, я не нахожу много смысла во всем этом гадании, – произнесла Биби, стараясь быть искренней, но при этом не показаться уж слишком высокомерной. – Я больше интересуюсь тем, что с помощью слов обретает свое существование, чем каким-либо оккультизмом, способным узреть скрытое знание.

– А если то, что обретает существование посредством слов, и скрытое знание – одно и то же?

– Я так не думаю, – сказала Биби.

Ястребиноглазая гадалка, казалось, искала глубину во взгляде Биби, словно настоящая хищная птица, что парит в океане воздуха и всматривается в луг далеко внизу в поисках мышки, чтобы обрушиться на нее сверху и сцапать. Потом Калида откинулась на спинку стула. Крылья льняных волос сомкнулись по сторонам лица женщины, прикрывая ей уши. Она вновь отпила вина, прикончив полбокала зараз.

– Ты заперла дверь в квартиру, когда вошла?

Биби кивнула.

– Да.

– А второй выход есть?

– Нет.

– А окна закрыты?

– Да.

– Тогда чем раньше начнем, тем быстрее закончим. Чем быстрее сделаем, тем безопаснее.

Гадалка смахнула костяшки с буквами со стола в серебряную мисочку. Кольца ловили на себя отблески свечей. Биби отпила вина и принялась его смаковать, обдумывая, не обидятся ли ее родители, если она откажется от второй части подарка и отошлет женщину.

Калида поставила мисочку на стол. Из пакетика с иглами женщина вытащила самую длинную иглу, поднесла кончик к пламени свечи, а потом положила ее на сложенную белую ткань. Открутив крышечку бутылочки с медицинским спиртом, Калида засунула большой палец левой руки в горлышко и подержала его немного в спирте. Затем она закрутила крышечку.

Когда гадалка правой рукой взяла иголку длиной в два дюйма, Биби воскликнула:

– Ну, вы ведь не серьезно?

Калида заговорила мягким голосом на незнакомом Биби языке. Женщина вогнала иглу себе в подушечку большого пальца, не под ноготь, а сбоку, пронзив плоть насквозь. Теперь ушко торчало с одной стороны, а сверкающее острие – с другой. Примерно третья часть иглы скрылись в ее плоти.

– Какого черта?! – воскликнула Биби, когда кровь полилась из двух ранок на белую ткань.

Калида произнесла несколько слов на загадочном языке, а затем сквозь стиснутые зубы прошипела, превозмогая боль:

– Твой скептицизм мешает мне помогать тебе. Я вынуждена преодолевать твое неверие. Ничто так не содействует концентрации воли, как боль.

– Это дурость.

– Если ты не прекратишь бесполезные комментарии, – предупредила гадалка, – мне придется проткнуть себе другой иглой ладонь.

– Не придется, мы можем сейчас все это прекратить.

Биби оттолкнула назад стул, на котором сидела.

Лицо Калиды исказила гримаса.

– Мы начали сеанс. Мы должны его закончить, закрыть дверь, которую я распахнула, а не то эти парапсихические ударные волны, упомянутые мною прежде, ничем не остановить. Они радиомаяки, чей зов непреодолимо завлекателен. Если эти люди придут, то ты им не обрадуешься.

Скептицизм Биби не был абсолютным. Пронзившая палец игла и кровь свидетельствовали об искренности Калиды, пусть даже не о ее здравомыслии. После недолгого колебания Биби уселась, выровняв спину, и пододвинула стул поближе к столу.

Мама и папа не стали для нее чужаками лишь потому, что заинтересовались гаданием и сделали ей этот странный «подарок». Ничто не могло уменьшить полноту ее любви к ним, вот только созданный ею приличный образ родителей, судя по всему, не совсем соответствовал действительности. Устоявшееся мнение о внутренней жизни отца и матери теперь представлялось девушке неполным, незрелым и, возможно, наивным.

Помешав правой рукой костяшки в серебряной мисочке, Калида, как казалось, обратилась к кому-то невидимому:

– Я истекаю кровью в жажде получить ответы. Мне нельзя отказать. Приди… – Потом она обратилась к Биби: – Сколько букв ты выберешь?

– Не знаю. Откуда мне знать?

– Девочка, ты должна мне помочь. Сколько букв?

Биби взглянула на кухонное окно над раковиной и ощутила странное успокоение из-за того, что оно в самом деле было закрыто.

– Одиннадцать, – произнесла она, хотя не имела ни малейшего понятия, почему выбрала именно эту цифру. – Одиннадцать букв.

35. На расстоянии полутора миров

Пэкстон и Денни не верили в привидения. Перри не исключал такой возможности, но сам призраков никогда не видел. Только Гибб верил в реальность существования беспокойных духов так же твердо, как в существование воздуха, которым он дышал. Его мама, растившая сына одна, иногда видела покойного мужа прогуливающимся по полям за домом, или стоящим под дубом во дворе, или сидящим на крыльце. Муж всегда улыбался и был полупрозрачен. После увиденного мать заявляла: ее дорогой Гарри отказался отправиться туда, куда попадают все добрые души после смерти, а предпочел остаться со своими обожаемыми женой и сыном, которых он при жизни любил так, как ни один другой мужчина на свете. Гибб ни разу не видел привидение, хотя очень хотел этого. Он знал, привидения существуют, ведь его мама никогда не лгала, а еще после каждой встречи с покойным мужем она прямо-таки светилась от счастья.

Как бы там ни было, никто из морских котиков, включая сомневающегося Перри и верящего в потустороннее Гибба, не думал, что этот городок в бесплодной пустоши на заднем дворе ада могут населять привидения. Хотя, казалось бы, это прóклятое поселение как нельзя лучше подходит для гостей из иного мира. Демоническая, всеразрушающая жестокость, с которой убили жителей, распространилась не только на их тела, но и на их души, лишив этих людей жизни после смерти, а значит, возможности являться в мир живых в виде призраков.

В три часа ночи морские котики покинули свой наблюдательный пост на крыше и двинулись по узким улицам тихо крадучись, словно призраки. Город, освещенный лишь эфемерным, неясным светом, казался мертвым с самого своего появления, будто какой-то кратер на поверхности лишенной атмосферы Луны. Жилища теснились, отделенные друг от друга высокими стенами. Странное глухое размежевание, почти сегрегация[27]. Грубо возведенные, мрачные дома, лишенные комфорта и духа товарищества. Каждая семья жила здесь как отдельное племя на своем крошечном островке в архипелаге. Все эти дома были напрочь лишены самобытности, а также истории. Они не стали даже могильными памятниками для тех, кто здесь когда-то обитал.

У Пэкса мелькнула мысль, не случится ли так, что это самое мертвое из всех мертвых мест станет могилой и для него самого, но старшина отмахнулся от подобной вероятности. Как ни странно это для гражданских, морские котики, закаленные в боях, ценят собственные жизни меньше, чем жизни своих побратимов, меньше даже, нежели честь. Только так ты сможешь победить в войне.

Разделившись на две группы, они принялись окружать цель, тихо ступая по улочкам, тянущимся параллельно к той улице, на которую фасадом выходил дом, – именно на его крыше они и видели террориста. Пэкс и Перри зашли сзади. Здание, расположенное рядом с предполагаемым гнездом Абдуллаха аль-Газали, было полуразрушенным. Четверть часа им потребовалось, чтобы крадучись пересечь огороженный каменным забором и заваленный строительным мусором внутренний дворик и, прошмыгнув мимо полуразрушенной внутренней обстановки дома, очутиться у проема входной двери, выбитой взрывом во время штурма семнадцать месяцев тому назад.

Присев на корточки за порогом, морские котики принялись вблизи рассматривать дом на противоположной стороне. Через приборы ночного видения они наблюдали ту же картину, что до этого выявили с помощью биноклей и перископных видеокамер. За исключением оспин, оставленных пулями, дом был нетронут. Окна защищали закрепленные снаружи металлические ставни. Несмотря на глинобитный кирпич и штукатурку, строение казалось более новым в сравнении с другими. Совсем недавно стены укрепили бетоном. Вполне разумное решение в стране, раздираемой бесконечными религиозными и межплеменными войнами. Времена, когда расхождения во взглядах здесь решались при помощи винтовок, давно сменились эпохой автоматов и гранатометов.

В 5 часов 11 минут утра в кармане бронежилета Пэкстона завибрировала миниатюрная спутниковая радиостанция, разработанная для связи при проведении особо секретных операций. Звонить мог только Перри. Он и Гибб заняли позицию на крыше дома к востоку от цели. Оттуда открывался хороший вид на задний дворик гнезда Абдуллаха аль-Газали.

– Вижу слабый свет в щели между ставнями, – тихим голосом доложил Перри.

Это подтверждало предположение, что курильщик на крыше, замеченный ими вчера вечером, не просто использовал дом в качестве пункта наблюдения, но скрывался в его стенах, возможно, вместе с мясником Абдуллахом аль-Газали.

Пэкс и его люди планировали штурм не раньше, чем рассветет. Лучше подождать, пока позволяет время. Нужно дождаться подтверждения того, что курильщик не единственный обитатель этого дома. Если семеро террористов рассредоточились, положим, в трех зданиях, отстоящих друг от друга на приличном расстоянии, нападение на один из домов встревожит обитателей оставшихся двух, и преимущество внезапности будет утеряно. В таком случае шансы добраться до самого аль-Газали существенно уменьшатся. Как бы там ни было, а штурмовать дом придется утром. Дальнейшее промедление грозит неоправданным риском.

Откуда-то из клонящейся к рассвету ночи донесся странный крик пустынного кота, называемого здесь каракалом. Пэкстон напрягся.

36. Словоделомантия

От происходящего веяло безумием… Проткнутый большой палец… кровь… тигриные глаза белокурой амазонки… Шипящие и потрескивающие фитили свечей… Саламандры свечного пламени, гоняющиеся за собственными грациозными тенями по столешнице… Аромат роз, долетавший из соседней комнаты. Теперь цветы пахли сильнее и в их аромате чудилось что-то «похоронное»… Неизвестные враги, собирающиеся в ночи, чтобы сфокусироваться на ударных волнах, которые Биби не может даже почувствовать… При всем этом девушка ощущала, как скепсис ее дал слабину. На время Калида Баттерфляй обрела в ее глазах ауру авторитетности. Даже самый большой скептик на месте Биби начал бы сомневаться в своих сомнениях.

Гадалка запустила пальцы правой руки в костяшки, насыпанные в серебряную мисочку. Ни она сама, ни Биби не глядели, какие буквы выбирают ее пальцы из алфавитного супа. Она не пыталась определить их на ощупь, словно это была азбука Брайля.

– Я призываю тайное знание об исцелении Биби от рака, – произнесла Калида слегка хрипловатым, но в то же время мелодичным голосом с нотками решимости преодолеть любой отпор неведомой оккультной силы, к которой она обращалась. – Я истекаю кровью в жажде получить ответы. Мне нельзя отказать. Приди… Почему Биби Блэр излечена от глиоматоза мозга?

Калида уронила четыре костяшки на стол. Они ударились, издав звук, характерный для падающих игральных кубиков. Потом женщина взяла из мисочки еще две костяшки… три… и, наконец, последние две. Некоторые из них оказались повернуты так, что букв не было видно. Калида перевернула костяшки и выстроила буквы по алфавиту от «a» до «v»: a, a, e, e, f, i, l, o, s, t, v. Гадалка выложила их в линию на столе таким образом, чтобы, если она повернется налево, а Биби направо, они обе могли их свободно видеть.

Из одиннадцати букв, пусть даже некоторые из них друг друга дублировали, может получиться много слов. Хотя Биби не пыталась что-то сложить из них, девушка теперь видела возможные комбинации: leave, leaf, fast, feast, soft, solve, float, sole…[28]

Калида пальцем выбрала четыре буквы, составив слово «evil»[29]. Это не улучшило Биби настроение.

– Нужно использовать все одиннадцать букв, чтобы добраться до истинного смысла, – принялась объяснять гадалка.

Сначала Калида составила «a fate so evil»[30], на пару секунд задумалась, а потом произнесла:

– Нет, это не ответ. Самое большее это может быть бестолковой угрозой.

– Угрозой? Кто тебе угрожает? Или это мне угрожают?

Не ответив на ее вопросы, женщина поменяла местами несколько букв. Получилось: east evil oaf[31].

– Ошибочка с самого начала, – произнесла она. – «Evil» – не ключевое слово.

В Калиде чувствовалась все нарастающая торопливость. Она хранила молчание. Аромат роз усиливался, но при этом в нем с каждой секундой явственнее ощущался сопутствующий ему запах гниения, вступивший в соперничество с духáми женщин. Мерцающий, неверный свет множества свечей заплясал серебристыми рыбками бликов на столешнице. Призрачные мотыльки беззвучно забили своими крылышками на стенах… Биби почувствовала, как ее охватывает лихорадочный озноб, рожденный не физической болезнью, а душевным дискомфортом. При этом подобный недуг может оказаться не менее опасным, нежели обыкновенная инфекция.

Выложенная на столе фраза «foil a tease»[32] не имела решительно никакого смысла. К тому же одна буква оставалась лишней. «Via least foe»[33] также ясностью не отличалась.

Внезапно Биби увидела то, что не заметила гадалка, протянула руку и сложила: «to save a life»[34].

– Получилось, – уверенным тоном заявила Калида. – Девочка, у тебя интуиция и природная предрасположенность к гаданию. Клиенты никогда не видят того, что им предначертано судьбой. Они сидят, словно жабы, и ждут, пока я накормлю их мухами.

– Ладно, однако я хочу понять, – промолвила Биби. – Значит, я излечилась от рака, чтобы сохранить себе жизнь. Но это я и так знаю.

– Детка, ты совсем неправильно все поняла. Ты можешь читать слова, а я не только читаю, но и вижу их скрытый смысл. Тебя спасли от рака, чтобы ты могла спасти жизнь другому человеку.

Биби не сразу признала правоту Калиды. Спасти от чего? Когда? Где? Зачем? Она не искательница приключений, не героиня комиксов. Она терпеть не может трико и плащи-накидки. Биби не была женщиной действия, если оно не происходило на печатной странице.

– Кого? – спросила девушка. – Кого я должна спасти?

– Этот вопрос будет следующим.

Собираясь с силами, гадалка схватила бокал и быстро глотнула оставшееся в нем вино.

Биби подумала, что шардоне помогает Калиде справиться с болью в проткнутом иглой пальце… или взбодрить свою храбрость… или, возможно, и то и другое…

Помешивая правой рукой костяшки в серебряной мисочке, гадалка промолвила:

– Я истекаю кровью в жажде получить ответы. Мне нельзя…

Прежде чем женщина договорила, смартфон Биби, лежавший на столе, зазвонил, имитируя звонок старых телефонных аппаратов с дисковым номеронабирателем. Девушка бросила взгляд на экран.

– Звонящий не определен, – сказала Биби. – Не отвечать?

Звонок явно встревожил Калиду.

– Нет! Если ты не ответишь, мы не узнаем, они это или не они?

– Что за «они»?

– Плохие люди!

В мерцающем свете свечей гадалка уже не казалась такой самоуверенной. Она явно, как выражаются, не упиралась ногой в горло тому сверхъестественному существу, которому задавала свои вопросы.

– Ответь, ради бога!

Еще больше сбитая с толку, Биби приняла звонок.

– Алло!

– Суперагент? – послышался мужской голос.

– А-а-а… Кто это?

– Что это значит? Почему суперагент?

– Я понятия не имею, о чем вы…

– Не разыгрывайте здесь наивность. Я видел номер на вашей машине.

– А-а-а… Но это не моя машина, а мамина. Кто вы?

Звонивший отключился.

– Какой-то мужчина, – сообщила Биби гадалке. – Я сейчас приехала на мамином авто. Он хотел узнать, почему у меня такой автомобильный номер с претензией.

Из-за морщин, появившихся на лбу Калиды, ее лицо уже не казалось настолько моложавым.

– Не похоже на одного из них.

– Из них он или не из них, но этот мужик должен был видеть, как я подъезжала к дому, или он сейчас торчит на стоянке перед ним. Все явно сползает…

– Что? Что сползает?

– Все! Все сползает вниз, катится с холма к чертям собачьим, – сказала Биби, задаваясь вопросом, с какой стати ее всегдашняя выдержка ей изменила.

Ладно. Она просто не готова принять мир с этими новыми, неожиданными и странными измерениями. Биби готовила себя к тому, что придется писать рассказы для «Антиохского ревю», «Гранте» и «Фургона переселенцев». Недавно ее первый роман опубликовал «Рэндом Хаус». Такова была ее жизнь до недавнего времени. У нее не хватало эмоциональной и психологической гибкости, чтобы легко воспринять неожиданное, необъяснимое исцеление от рака и сверхъестественные последствия этого исцеления.

Калида бросила пытливый взгляд на девушку.

– Все всегда сползает. Жизнь – это снежная лавина, девочка. Ты это знаешь не хуже меня. Иногда она движется медленно, и это почти приятно, а иногда все катится в тартарары. Я прочла твой роман. Сейчас как раз тот случай. Хватай свои лыжи, девочка, и мчись прочь от снежной лавины. Не позволяй, чтобы она тебя догнала.

– А-а-а… Ну да. Я чувствую себя полной салагой.

– Что?

– Занудой, недотепой, ботаником…

Она приподняла полупустой бокал, пододвинулась ближе к Калиде и опорожнила его одним глотком.

– Спасти жизнь, значит, – произнесла гадалка, глядя на костяшки, рассыпанные на столе. – Давай выясним кого…

37. Все, рожденные матерями, временами ходят пи-пи

Крик каракала в ночи встревожил Пэкса. Он подумал, что его мог издать человек, а не животное. Потом послышались еще два. Они доносились из места, находившегося на довольно большом расстоянии от первого кричащего. Тревога старшины только усилилась. Что, если их выследили агенты одного из местных полевых командиров? Что, если враги знают, что он и его люди сейчас в городишке, и теперь дают сигналы друг другу на языке каракалов.

На Ближнем Востоке каракалы обитают, вот только здесь их гораздо меньше, чем в Африке и Азии. Когда-то иранцы приручали этих животных для охоты на птиц. Хотя вес взрослого каракала составляет около сорока фунтов[35], эта дикая кошка может подпрыгивать на высоту семи-восьми футов[36] над землей, кусая и сбивая лапами до восьми-десяти птиц из низко летящей стаи.

Пэкс и Денни застыли, вслушиваясь в ночь. Они хотели услышать еще один дикий крик, чтобы составить мнение, насколько он похож на рев настоящего животного. Их руки сжимали снайперские винтовки МК12. Мысленно бойцы очень жалели, что на вооружении у них нет чего-нибудь с более убийственным калибром…

Время шло. Рассвело. Ничего плохого не случилось. Иногда кричал каракал – на самом деле каракал.

В первые часы после рассвета даже легкий ветерок не смог нарушить звенящую тишину вокруг. Пэкстон очень надеялся, что благоприятный случай подтвердит присутствие в доме с металлическими ставнями еще кого-либо помимо курильщика. В 8 часов 47 минут завибрировал спутниковый телефон. Звонил Перри, сидевший вместе с Гиббом на крыше двухэтажного дома к востоку от их цели.

– Один мужчина, – полушепотом сообщил Пэкстону Перри. – Не курильщик. На заднем дворе. С двумя ведрами.

– Повтори. Ты сказал: ведра?

– Несет ведра… – после паузы Перри добавил: – Вышел через заднюю калитку на улицу… Движется на юг.

– Оружие? – спросил Пэкстон.

– Набедренная кобура.

Если бы террорист не был вооружен и отошел бы далеко от дома-цели, они, пожалуй, попытались бы захватить его для «беседы». Один выстрел встревожит плохих парней и, коль разведка права, плохих девочек тоже.

– Думаю, это нечистоты, – сказал Перри.

Он любил исторические романы, особенно те из них, действие которых происходило в XVIII веке, романы о войне и мореплавании. Порой в речи Перри проскакивали старомодные словечки и выражения. Это не было притворством или осознанным выбором. Просто подобные слова стали частью его лексикона.

– Не понял. Что за нечистоты? – спросил Пэкстон.

– Дерьмо, – ответил Перри, выразив тем самым то, о чем думал сам Пэкс.

Как и большинство небольших поселений в этой разрушенной стране, городишко нес на себе черты средневековья. Здесь не было канализационной системы, отстойников и водопровода, проведенного в частные дома. Исключением являлась ручная водокачка на кухне, качающая воду из частного колодца наверх. Принадлежащие всей общине отхожие места находились под открытым небом за последними зданиями. Это были обычные выгребные ямы, разделенные перегородками. Здесь люди опорожнялись. Сюда же они выливали продукты своей жизнедеятельности. Отхожие места располагались с учетом преобладающих в той или иной местности ветров для того, чтобы ветер гнал вонь прочь от города, в данном случае их разместили в направлении юга и запада.

Возможно, стандарты личной гигиены Абдуллаха аль-Газали не позволяли выливать нечистоты в дальнем углу заднего дворика, но более логичным представлялось то, что террористы время от времени сливают свои испражнения в общественные выгребные ямы, чтобы зловоние и тучи мух не выдали место их пребывания с той же легкостью, как развевающийся над домом черный с красной полосой флаг.

– Одно ведро для женщин, другое для мужчин, – произнес Пэкстон в телефон.

– Весьма благопристойно, – согласился с ним Перри и завершил сеанс радиосвязи.

Это все равно что постучаться в дверь Абдуллаха и представиться чиновниками Бюро переписи населения. Значит, все семеро террористов сидят в одном доме, и лучшего подтверждения этому быть не может. Ведра – первоклассная развединформация.

В глубине теней, в глубине дверного проема здания, располагавшегося напротив рая террористов, Пэкстон и Денни принялись неслышно устанавливать ручной противотанковый гранатомет «Карл Густав М4», очень эффективное противобункерное оружие.

38. «Поцелуй Смерть»

Биби почувствовала ужасную тяжесть, и дело было даже не в шардоне. Ее невероятно утомили все эти странности. Ощущение надвигающейся жестокости витало в воздухе подобно давлению в атмосфере, предшествующему первой молнии, которая, черканув по небу, предвещает своим появлением бурю настолько лютую, что она станет матерью торнадо.

Очевидно, какой-то странный мужчина сейчас торчит на автостоянке, раздумывая над природой тщеславного номерного знака на седане Нэнси. А еще безымянный дух таится где-то на кухне. Запах гниющих роз превратился в зловоние. Пламя свечей поднялось на добрые три-четыре дюйма выше края стеклянных емкостей, в которых они горели. В комнате повеяло необычной прохладой. Часы, висевшие на стене, а также те, что были у нее на руке, остановились. Их быстрые стрелки больше не отмеряли секунды. Электронные часы на микроволновой печи погасли. Казалось, нечто, живущее вне времени, проникло в наш мир и принесло вместе с собой это безвременье. Возможно, плохие люди, привлекаемые парапсихологическими волнами, кем бы они ни были, уже направляются к квартире Биби, чтобы забить ее до смерти, высосать ее кровь, украсть душу, сделать все, что им заблагорассудится, с двумя дурами, возомнившими, будто гадание за кухонным столом может быть безвредным, вероятно, даже забавным.

Сутки назад Биби ни за что не восприняла бы все это всерьез. Она была очень целеустремленной, энергичной самоучкой, которая благодаря самообразованию наработала себе опыта на два диплома, не меньше, а еще уравновешенной реалисткой, любящей фантазировать, но при этом точно знающей грань между реальным миром и ложными интерпретациями действительности. Восприятие жизни Биби было чересчур пытливым, чтобы соглашаться с излишней яркостью и причудливостью миров, создаваемых идеалистами, но при этом девушку совсем не привлекали особо мрачные, усложненные вариации реальности, создаваемые параноиками. Сейчас границы были сметены, по крайней мере, померкли. Впервые в жизни Биби подумала, что современной женщине пистолет нужен не меньше, чем смартфон.

– Мне нужен пистолет, – промолвила она.

Хотя это заявление противоречило ее природе, Биби понимала, что говорит истинную правду.

Пистолет гадалки лежал на столе, однако женщина пододвинула его к себе. Теперь Биби не смогла бы до него дотянуться. Казалось, Калида не исключает возможности, что ее клиентка способна попытаться пристрелить ее, посланницу.

– Мне ваш не нужен, – пояснила Биби. – У меня свой есть. Пэкстон настоял. Я его храню в коробке, в шкафу.

Биби собралась встать, но Калида резко остановила ее:

– Сиди! Надо все закончить, и быстро.

Правой рукой женщина помешала костяшки в серебряной миске.

– Я истекаю кровью в жажде получить ответы. Мне нельзя отказать. Приди…

Похолодало сильнее.

– Я хочу знать имя человека, которого ты должна спасти, – обратилась она непосредственно к Биби. – Сколько букв?

– Не знаю.

– Ты знаешь. Ты просто не знаешь, что знаешь. Сколько букв?

– Десять, – произнесла Биби.

После того, как Калида вытащила из мисочки костяшки, она разложила их на столе в алфавитном порядке: a, b, e, e, h, l, l, l, s, y.

Увидеть имена в мешанине этих букв было труднее, чем обычные слова, но женщина очень быстро выложила из костяшек «sally bheel».

– Знаешь кого-нибудь с таким именем?

– Нет.

– Впрочем, не обязательно, чтобы ты знала этого человека.

Калида переставила буковки: «shelly able».

– Смехотворно, – сказала Биби.

Она не могла отрицать, что в комнате ужасно похолодало. Из ее рта шел пар. Пар также поднимался изо рта гадалки. Как и прежде, Биби первой заметила то, что укрывалось от внимания Калиды. Она протянула руку. Ashley bell. Когда пальцы девушки передвигали две последние буквы на место, она услышала перезвон серебряного колокольчика с тремя язычками, привезенного Капитаном из Вьетнама. Звук был тихим, мелодичным и очень приятным, но Биби знала, что он звучит у нее в памяти.

Калида смотрела на Биби с видом пытливой кошки, которая собирается размотать клубок шерсти, чтобы узнать, какой же дикий секрет сокрыт в его середине. Гадалка не спускала с девушки глаз, выжидая удобного момента, чтобы, потянувшись, ухватиться за кончик и броситься наутек.

– Это имя тебе знакомо?

– Нет, – отрицательно покачав головой, сказала Биби.

– Понятно…

– Нет, но оно находит отклик в моем сердце.

– Отклик, – промолвила гадалка. Похоже, она предпочла бы что-нибудь более основательное.

– Это очень благозвучное имя. Интуитивно хочется узнать ту, что носит его, лично удостовериться, так же она приятна, как приятно звучит ее имя.

– Ее или его. Это может быть и мужчина.

– Ее, – с полной уверенностью в голосе произнесла Биби.

– Откуда такая уверенность?

Биби нахмурилась.

– Не знаю… Я просто знаю…

– Тебе придется не только найти ее. Ты должна спасти ей жизнь.

Биби сидела и смотрела на костяшки. Она едва не вошла в транс, словно каждая из десяти букв была слогом заклятия колдуньи. Девушка задрожала и посмотрела на гадалку.

– Спасти ее от чего? Может, надо опять спросить и вытащить буквы?

– Нет. У нас заканчивается время. Мы и так задержались.

Биби ощутила, что в кухне снова стало тепло, а все часы опять пошли.

– Я должна узнать, почему она в беде или может попасть в беду, где она живет, как выглядит… У меня тысячи вопросов.

С губ Калиды сорвался едва слышный стон, когда она быстро выдернула иглу из раны. Женщина замотала кровоточащий палец испачканной кровавыми пятнами белой тканью.

– Мы получили столько ответов бесплатно, сколько могли. Каждый последующий вопрос будет обходиться нам все дороже и дороже. А теперь отрежь мне несколько полосок этого лейкопластыря. Три дюйма – в самый раз.

Встроенный в катушку механизм отрезал ровно столько, сколько Биби отмеривала.

– А чем мы могли бы расплачиваться? – отрезав первую полоску, спросила девушка.

Калида в спешке крепко обматывала свой палец бинтом, стараясь остановить кровотечение.

– Временем, – ответила гадалка, – отведенным нам временем, днями, затем неделями, а после месяцами. Наши жизни будут таять все быстрее и быстрее, сгорая с противоположной стороны, а затем мы заплатим кое-чем посерьезнее жизней.

– Что может быть серьезнее, чем потеря нескольких лет жизни?

– Утрата способности любить и надеяться. Жить, но ничего не чувствовать, кроме горечи и отчаяния. – Калида вытянула свой большой палец так, чтобы Биби было удобнее обматывать его лейкопластырем. – Никакие ответы не стоят такой цены.

Розы в гостиной снова благоухали. Пламя перестало дико вздыматься над краешками прозрачного стекла подсвечников. Отражения свечей на столешнице и стенах больше не напоминали Биби роящихся насекомых.

Предчувствие надвигающейся опасности должно было бы схлынуть, но… не схлынуло.

Гадалка посредством еще трех полосок пластыря поспешно зафиксировала на своем пальце повязку, а Биби приходила в себя по мере того, как в прежде холодную комнату возвращалось тепло.

– Я не смогу.

Калида, недовольно взглянув на часы, спросила:

– Что не сможешь?

– Спасти ей жизнь, кем бы и где бы она ни была. Все это похоже на полное безумие.

– Конечно сможешь. Это под силу такой девочке, как ты. К тому же у тебя нет другого выбора.

– От меня будет больше вреда, чем пользы. Я собираюсь выйти замуж за героя, но сама не гожусь в героини. Я, конечно, не трусиха, но у меня нет опыта и необходимых навыков.

Высыпав костяшки с буквами «Словодела» во фланелевый мешочек, Калида сунула его и миску в чемоданчик из страусовой кожи.

– Ты хотела знать, почему тебя спасли от рака. Я тебе сказала. Если ты не готова делать то, что от тебя требуют, цена окажется страшной.

– От меня будет больше вреда, нежели пользы, – повторила Биби. – Это может закончиться тем, что и меня, и ту женщину по фамилии Белл убьют.

Калида встала и захлопнула чемоданчик.

– Ты ходила на свидание с вестником Смерти и осталась жива. Если он вновь к тебе придет, поцелуй его и попроси подождать. Поцелуй страстно, с языком, а теперь хватай свой пистолет и давай отсюда сматываться.

– Зачем? Нет, – зевнув, Биби потянулась. – Я ужасно устала и хочу спать.

Калида посмотрела на девушку так, словно та заявила, что собирается добровольно окунуться в котел с кипящим маслом.

– Если ты задержишься здесь еще на десять минут, ты труп… возможно, осталось минут пять…

– Но это моя квартира!

– Уже не твоя. После того, что мы здесь натворили, привлекли их внимание, эта квартира теперь их. Ни один замок их не остановит.

39. Крик любви и боевой клич

Учитывая, что Абдуллах аль-Газали и его сторонники могут быть вооружены до зубов и готовы умереть мученической смертью, было бы чистой воды самоубийством, выбив дверь, сражаться со всеми семерыми, переходя из комнаты в комнату. Их будет ровно семеро. Женщины не останутся в стороне. Если разведка точно определила личности этих двух мамаш, мамаш не в переносном, а в прямом смысле слова… Они с полной готовностью сделали из четырех своих маленьких детей смертников, увешанных взрывчаткой. Эта специальная операция представляла собой научно-фантастический эквивалент охоты на жуков. Надежда на успех в первую очередь зависела от максимально безжалостного использования максимального насилия.

Ручной гранатомет «Карл Густав М4» весит пятнадцать фунтов, на четыре фунта меньше, чем «М3». Общая длина – 37 дюймов. Боеприпасы также назвать легкими было нельзя. Рассмотрев все предполагаемые цели в городе-призраке, морские котики не обнаружили там ничего похожего на бункер. Мертвый городок состоял из наземных строений, многие из которых, судя по всему, прочностью не отличались, поэтому бойцы захватили с собой только четыре гранаты. Дополнительная тяжесть затруднила бы их переход, и, чтобы компенсировать ее, пришлось взять с собой меньше боеприпасов к полуавтоматическим винтовкам и вообще отказаться от снаряжения, не являющегося жизненно необходимым.

Гранатомету требовалась обслуга из двух человек. Один должен был стрелять, а другой заряжать. Наводить будет Пэкстон, а заряжать – Денни. Они решили стрелять не из дверного проема заброшенного дома, а из давным-давно выбитого окна, выходящего на улицу. Кое-кто называет «Карла Густава» «Карлом Джонсоном», сленговым названием мужского полового органа, другие предпочитают сленгизм «гусак», но, как ни называй этот гранатомет, он более эффективен, чем молот Тора[37]. Эффективная дальность стрельбы – более 1300 метров. Теперешняя резиденция Абдуллаха располагалась в двадцати с небольшим футах от гранатометчиков. После взрыва обломки разлетятся во все стороны. Стреляя с колена из-за подоконника, они смогут нагнуть головы и надеяться, что большинство обломков, ударившись о стену перед ними, не причинят им никакого вреда.

Они надели на уши двойные защитные наушники. Денни разложил на полу под окном четыре гранаты. Опустившись на колено, Пэкстон взгромоздил на плечо «Густав». Денни открыл сопло внутри, ручка которого откидывает казенную часть на шарнирах, и засунул первую гранату.

* * *

Крыша двухэтажного дома через улицу от задворок крысиной норы Абдуллаха была окружена высоким глинобитным парапетом, поверх которого располагались железные перила из арматуры. Идеальное место для засады снайпера. Перри и Гибб сидели у двух разных бойниц, смотрящих на задворки дома и улицу.

В утренней тиши пустые ведра скрипели, раскачиваясь на ручках, пока убийца возвращался от общественного нужника. Он вошел через калитку на задний дворик и, медленно ступая, пересек этот залитый потрескавшимся бетоном и усыпанный мусором четырехугольник. Из дома наблюдали за его приближением. Дверь приоткрылась, и он вошел.

Перри нажал на цифру 1 на своем спутниковом телефоне. Когда соединение было установлено, он произнес:

– Все благополучно собрались в доме.

* * *

Учитывая, насколько малым было расстояние до цели, Пэксу не понадобился ни оптический прицел с трехкратным увеличением, ни механический прицел. Грохот взрыва разорвал утреннюю тишину. Отброшенный взрывной волной битый кирпич грохотал по стене дома, за которым они укрылись. Воздух свистел в оконном проеме у них над головами. По крайней мере, так им казалось. Запахло цементной пылью и горящими газами, вырвавшимися из «Густава». Денни чихал, пока открывал сопло внутри и вставлял в ствол вторую гранату.

* * *

Выпущенная «Карлом Густавом» граната способна пробить сталежелезобетон с такой легкостью, с какой нож режет сыр. Мощная взрывная волна должна была сильно повредить внутренности здания. Со своей крыши Перри и Гибб не могли наблюдать за тем, что же происходит с фасадом дома, но они видели, как затряслось, закачалось и начало разрушаться здание. Две внешние ставни выходящих на задний двор окон вынесло взрывной волной, и они, грохоча, покатились по бетону. Битое оконное стекло посыпалось вниз, рикошетя от камня.

Спустя секунд двадцать после попадания гранаты в дом задняя дверь распахнулась. Двое мужчин, пошатываясь, выскочили оттуда. Они, без сомнения, были контужены и потеряли ориентацию. Тот, кто выносил экскременты, выхватил пистолет из набедренной кобуры. У другого в руках был зажат полностью автоматический карабин с выпирающим магазином, возможно, «Узи». Гиббу понадобился один выстрел, чтобы утихомирить того, кто претендовал на главную роль в «Лице со шрамом»[38]. Вторым выстрелом он гарантировал, что тот не поднимется. Перри тем временем избавил другого террориста от обязанностей золотаря.

* * *

После взрыва второй гранаты, выпущенной «Густавом», дом стал напоминать картинку из фильма о трансформерах, когда робот проламывается напрямик через стены здания. Пэкстон собирался пустить в ход две оставшиеся гранаты. Денни зарядил гранатомет, но дом затрясся, словно гигантский пудинг, и развалился, подняв над улицей тучи пыли.

Когда пыль немного улеглась, а воздух очистился, морские котики сорвали с голов защитные наушники, схватили «МК12» и выскользнули наружу. Приближаясь к разрушенному дому, бойцы были начеку, хотя и понимали – шансов на то, что кто-то выжил, почти нет. Перри и Гибб пришли с восточной стороны по улице. Пэкс узнал, что товарищи пристрелили двоих. Под развалинами должны были остаться пятеро.

Настало время вызвать за ними базирующийся на авианосце вертолет, хотя до отлета следует еще кое-что сделать. Главная цель их миссии – доказать миру: нельзя безнаказанно убить 317 американцев, а потом прожить достаточно долго, чтобы у тебя появились собственные внуки. Надо найти труп аль-Газали, сфотографировать его лицо или то, что от него осталось, и взять пробу для анализа ДНК. В противном случае какой-нибудь ушлый баран, хорошо разбирающийся в интернете, подделает доказательства того, что он и есть аль-Газали, а тридцать один процент американцев ему поверят.

Пэкс уже собирался звонить и вызывать вертолет, когда лицо Биби настолько отчетливо возникло у него перед глазами, что руины города-призрака на мгновение перестали существовать. Если прежде его терзала смутная тревога, что Биби попала в беду, теперь он в этом не сомневался. Это была интуиция человека на поле боя, даже более чем просто интуиция. Надо побыстрее закругляться, делать ноги из выгребной ямы, мнящей себя страной, и позвонить Биби, как только радиомолчание будет отменено и они окажутся уже далеко в море на авианосце.

40. Все сползает вниз, катится с холма к чертям собачьим

Калида Баттерфляй превратилась в водоворот, вихрь темной энергии, которой невозможно было противиться. Биби была поймана в силки страха этой женщины, чувствовала, как ужас гадалки, подхватив, кружит ее. Настолько убедительной была паника Калиды, настолько потрясенным и искаженным казалось лицо женщины, что было трудно заподозрить, будто бы она обычная мошенница с криминальными намерениями. Уж слишком много странного случилось за последнее время, чтобы счесть эту особу страдающим галлюцинациями параноиком. Происходит что-то немыслимое. Нечто нехорошее приближается, и приближается очень быстро. Будет разумнее убраться отсюда до того, как станет слишком поздно.

В стенном шкафу, стоящем в спальне, Биби нашла обувную коробку, открыла ее и вытащила кобуру с «Зиг-Зауэром П226».

– Я оставлю здесь массажный столик, – заявила Калида. – Он мне будет мешать. Заберу позже… на следующей неделе или еще когда… Быстрее, девочка! Можешь поторопиться?

Биби нацепила на себя подплечную кобуру, закрепила ее, стянула висевший на вешалке блейзер и накинула его на плечи. В пистолет уже была вставлена полная обойма. Девушка взглянула на свое отражение в зеркальной двери шкафа. Пистолет не выглядывал из-под куртки. В зеркале она совсем не походила на ту Биби, которую помнила. Волосы ее были спутаны, словно она стояла на ветру, хотя ночь выдалась безветренной. Неведомое выражение застыло в темных озерах ее глаз. Лицо окаменело в твердых складках. Такого Биби за собой не замечала. Девушка подумала, что напоминает сейчас отчаявшегося человека или полную идиотку.

В гостиной, пока Калида возилась со своим чемоданчиком, Биби схватила свои сумочку и лэптоп.

– Блин! Какого черта мама и папа навязали тебя на мою голову?

– Не их вина. Они не знали. Ничего похожего прежде со мной не случалось.

– Вообще ничего?

– Ну, я имею в виду эту вонь гниения, холод из ниоткуда, странное пощелкивание свечей и еще часы… А теперь за нами идут плохие люди.

Неотступно следуя за женщиной к входной двери, Биби сказала:

– Я думала, такое всегда происходит.

– Никогда со мной прежде такого не было.

– Совсем никогда? – Биби захлопнула за собой дверь. Она неуклюже возилась с ключом, пытаясь закрыть ее на массивный замок. – Но ты же гадалка, великая пророчица…

Торопливо следуя вдоль балкона к лестнице, Калида ответила ей:

– Такое иногда случалось с моей мамой. Она меня предупреждала, но я, возможно, недостаточно серьезно внимала ее предостережениям.

– Подожди! – торопясь вслед за блондинкой, воскликнула Биби. – Ты серьезно ее не воспринимала? Это правда? Твою мать пытали и расчленили, а ты серьезно ее не воспринимала?

– Попридержи язычок, детка! Иногда ты позволяешь себе язвить там, где не следует.

Длинноногая словоделоманка бежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. Удары ее ног гулко отдавались в металле лестницы. Одетая в ванильно-белые слаксы, яркий кушак и шарфик, с серьгами из нескольких колец в ушах и выставкой перстней на пальцах, Калида вполне могла сойти за очаровательную беглянку из комедии пятидесятых годов прошлого века, танцовщицу из Лас-Вегаса, которая спасается от гангстеров.

Проворная и подвижная, Биби бросилась вслед за гадалкой. Она рисковала упасть и серьезно травмироваться, но вместо этого доказала, хотя в том и не было никакой надобности: все симптомы глиоматоза исчезли, не оставив после себя никаких последствий.

– Знаешь, иногда ты ведешь себя чертовски несносно.

– Лучше быть несносной, чем язвой.

– Я не язва.

– Ты считаешь себя ухом Создателя, – отрезала Калида.

Соскочив с последней ступеньки, она побежала между шезлонгами и краем поблескивающего бассейна, где прежде плавал молодой, прыткий, как лосось, человек.

Быстро несясь слишком близко к краю, Биби левой рукой ухватилась за кончик дорогого на вид, украшенного золотыми звездами голубого шарфика, развевающегося позади Калиды. Она надеялась заставить запаниковавшую гадалку ответить на несколько ее вопросов. Щегольской шарфик, как оказалось, был не просто обернут вокруг шеи женщины, но завязан на свободный узел, что дало толчок к осуществлению законов физики, особенно тех, которые имеют дело с движением, действием и противодействием. Выпустив из руки чемоданчик, Калида издала сдавленный возглас, схватилась за душивший ее шелк и, отшатнувшись на пару шагов назад, столкнулась с Биби, которая на всех парах мчалась вперед. Секунду они качались на месте подобно карданному подвесу гироскопа, но, в отличие от этого прибора, одной из особенностей которого является сохранение равновесия, им было совсем непросто балансировать на облицовочной плитке бассейна, рискуя оступиться и с головой рухнуть в воду. Когда Биби наконец поняла, что следует отпустить удушающий женщину шарф, силы природы, что нередко просто обожают разыгрывать дурацкие шутки с человеческими телами, тотчас же поспешили сделать так, чтобы обе женщины утратили равновесие. Калида упала на колени на плитку, а Биби, отшатнувшись назад, больно плюхнулась попой на один из шезлонгов.

Амазонка от страха и гнева быстро перешла к ужасу и ярости. Вскочив на ноги, гадалка принялась проклинать последними словами Биби и пока еще не рожденных ею от Торпа детей.

– Отстань от меня! Убирайся прочь, сумасшедшая сука!

Когда Калида повернулась к своему уроненному чемоданчику, Биби сказала ей в спину:

– Это я-то сумасшедшая сука? Я? У меня сегодня выдался самый лучший день в жизни! Я излечилась от рака, а потом являешься ты…

Но девушка оборвала себя на полуслове, заслышав в своем голосе жалобные нотки. Биби не хотела выставлять себя жертвой. Храбрые женщины не хнычут. Они не исполняют роль жертвы даже тогда, когда могут извлечь выгоду из подобного разыгрывания. В нашем мире прикидываться жертвой – весьма прибыльно, поэтому каждый стремится нынче поиграть в нее.

Одно из отделений сделанного на заказ чемоданчика при падении раскрылось. Оттуда выпали серебряная мисочка и еще несколько вещиц, которыми Калида пользовалась во время сеансов гадания. Женщина, ссутулившись, в спешке собирала рассыпанные предметы.

Биби поднялась с шезлонга, на который упала.

– Послушай. Возможно, я на самом деле сумасшедшая. Я убегаю из своей квартиры только потому, что ты сказала мне, будто бы кто-то или что-то собирается на меня напасть. Я даже не знаю, кто, что и почему. Полное безумие верить во все это гадание с Эшли Белл, но я послушалась тебя и теперь хочу знать, как ее найти. Скажи, кто такие эти плохие люди.

Зажав чемоданчик в руке, Калида обернулась и мрачно промолвила:

– Ты сама узнаешь, кто они.

Жилищный комплекс, в котором находилась квартира Биби, служил пристанищем многим молодым высококвалифицированным профессионалам, большинство из которых не были связаны узами брака, поэтому строители подумали даже об освещении внутреннего двора. Ради романтичности обстановки (или как там это сейчас называется в среде продвинутых профи?) высокие бронзовые фонари и прочие приспособления, установленные среди травы, яркие и раскаленные добела, освещали каждое лицо в самом выгодном свете, придавая коже мнимый вид здоровья и нивелируя любые изъяны.

В этом выверенном, искусственном свете лицо Калиды казалось таким же бледным, как отбеленная мука. Охваченное страхом, застывшее, словно ломоть хлеба, оно, казалось, уже не могло ничего выражать кроме ужаса.

– Ты узнаешь их, когда увидишь.

– Что мы будем делать? – спросила Биби.

– Мы ничего не будем делать. Я не хочу даже близко к тебе приближаться ни сейчас, ни в будущем. Лично я собираюсь бежать… бежать и прятаться.

Женщина отвернулась и поспешила в направлении автостоянки. От всего ее усыпанного драгоценными камнями шелково-шарфикового великолепия не осталось и следа. Она превратилась во впавшую в отчаяние женщину, бегущую от безумия мира.

41. Воин Олаф и его валькирия

Шестью годами ранее

В течение шести лет найденыш Олаф оставался ее верным другом. Он был чист сердцем, благороден, игрив и мил, таким, каким может быть только пес. Он вышел из дождя, чтобы стать ее лучшим другом. Пес преданно держался рядом с Биби вне зависимости от ее настроения и прочих обстоятельств. К морю и серфингу Олаф относился с не меньшим энтузиазмом, чем его хозяйка.

Когда проявили себя первые симптомы, рак уже распространился от селезенки к печени и сердцу. Доктор Джон Керман назвал его злокачественной гемангиомой. Хотя Биби испытывала глубокую любовь к словам, это слово она возненавидела до конца жизни, так, будто оно являлось одним из имен Зла. Ни химиотерапия, ни облучение не могли бы продлить жизнь пса. Ветеринар сказал, что Олафу осталось жить одну, самое большее две недели.

Биби окружила своего верного друга всей любовью и заботой, которые можно было проявить в настолько короткий срок. Она кормила Олафа его любимыми лакомствами и кое-чем таким, чего псу еще не доводилось попробовать. Биби водила его на прогулки, не туда, куда ей нужно было, а куда ему самому хотелось идти. Они часами сидели на скамейке в «уголке вдохновения» и глядели на море во всей его прозрачности и колеблющейся красоте. При этом девушка, как обычно, поверяла золотистому ретриверу все свои секреты.

Родители не удивлялись преданности Биби, однако они не ожидали, что желание обеспечить наибольший комфорт Олафу в эти последние дни его жизни зайдет так далеко, что дочь захочет принять участие в эвтаназии. Приближался момент, когда рак, в общем-то, безболезненный, начинал доводить живую плоть до агонии. У людей природная смерть – это достойная смерть. Однако животные – существа невинные, и люди, их хозяева, обязаны их жалеть. Биби решила, что Олаф не только не должен страдать, но, когда придет время, – упокоиться без страха. Псу нравился ветеринар, однако он боялся и очень нервничал при виде иголок. Только его заслуживающая полнейшего доверия хозяйка могла сделать ему укол, и он при этом отделывался лишь мгновенным страхом.

Доктор Джон Керман был хорошим человеком. Мужчина выказывал по отношению к людям и животным много доброты и сочувствия. Сначала ветеринар не встретил с пониманием желание Биби позволить ей самой ввести смертельную инъекцию в тело пса. Какой бы здравомыслящей девушка ни казалась для своих лет, ей было все-таки лишь шестнадцать. Вскоре, однако, Биби убедила ветеринара в том, что как ее душа, так и сознание вполне готовы к этому. На протяжении той недели, всякий раз, когда приходилось делать какой-то собаке операцию либо иную процедуру под наркозом, например, чистить зубы, доктор Керман приглашал девушку к себе в хирургический кабинет, чтобы та присутствовала при том, как катетер вводят животному в вену на лапе. Также Биби присутствовала при двух срочных эвтаназиях. Она держалась стойко, а расплакаться позволяла себе позже, дома. Вооружившись шприцом для подкожных впрыскиваний, девушка на зеленом винограде отрабатывала, под каким углом правильно вводить иглу.

Наутро десятого дня после того, как Олафу поставили диагноз, случился кризис. Неожиданно его перестали держать ноги, дыхание затруднилось и он принялся скулить. Джон Керман приехал в бунгало со своей аптечкой и заявил, что время настало. На ночном столике в спальне Биби он разложил все необходимое.

Мэрфи отнес ретривера к ней на кровать. Взрослые оставили пса и его хозяйку на несколько минут одних. Биби смотрела ему в глаза, гладила и говорила ласковые слова, обещая, что однажды они встретятся в мире, где нет смерти.

Когда Биби собралась с духом, ветеринар вернулся и стоял на подхвате, наблюдая, готовый вмешаться, если девушка дрогнет либо допустит какую-нибудь ошибку. Нэнси и Мэрфи сидели на кровати, держали Олафа, гладили и успокаивали его. Пес на этот раз не проявил своего всегдашнего страха по отношению к игле, а лишь с любопытством следил за действиями хозяйки. Ее руки оказались нежными, но сильными и совсем не дрожали. Как только катетер был вставлен в бедренную артерию левой задней лапы и прилеплен пластырем, Биби опустила иглу в ампулу успокоительного и набрала шприцом требуемую дозу. Через катетер она медленно ввела вещество. Доктор Керман был сторонником двухэтапной эвтаназии. Собаку не следует подвергать излишнему стрессу, а надо сперва усыпить. Пока барбитурат выливался из цилиндра шприца в вену, Биби смотрела Олафу прямо в глаза. Девушка видела, как они наливаются усталостью, а затем закрываются с наслаждением от последнего в его жизни отдыха. Когда пес заснул в совершенном спокойствии, о чем свидетельствовало его ровное сердцебиение, Биби с помощью другой иглы ввела лекарство, остановившее благородное сердце животного.

По дороге на кладбище животных родители сидели впереди, а Биби – позади, с завернутым в одеяло трупом Олафа на коленях.

Крематорная система «Пауэр-Пак II» располагалась в похожем на гараж строении позади административного здания кладбища. Обычно, если семья желала подождать во время кремации, люди располагались в зале для посетителей в первом здании. Биби проследила за тем, чтобы труп Олафа сжигали в печи отдельно. По ее настоянию пепел пса не смешали с пеплом других животных. Нэнси и Мэрфи предпочли остаться в зале для посетителей, где к их услугам были журналы, телевизор и кофе. Девушка осталась сидеть на стуле в углу крематория и наблюдала за тем, как ее друг отправляется в последний путь в огненное нутро громоздкой печи.

Спустя более чем два часа, когда прах передали ей в маленькой бронзовой урне, та оказалась еще теплой.

Викинги верили, что павших воинов проводят в Валгаллу красивые девы, которых называют валькириями. Сидя на скамейке в «уголке вдохновения», прогуливаясь по пляжу и в других местах, Биби часто объясняла Олафу, что мир – это поле боя, а каждый мужчина и женщина в определенном смысле слова – воин. Это было частью жизненной философии Капитана, которую Биби усвоила еще до появления Олафа. Каждый сражается, сражается доблестно или поднимает руки и сдается.

– Ты настоящий боец, – говорила она ретриверу, который смотрел на нее так, будто понимал каждое произнесенное хозяйкой слово. – Собаки стараются поступать так, как следует себя вести, по крайней мере, большинство из них. Кто знает, что тебе довелось вынести, прежде чем ты меня отыскал, мой лохматый боец?

В тот день, выйдя из крематория, она стала для Олафа валькирией. Хотя провести его в Валгаллу девушка не могла, Биби привезла урну к себе домой, в бунгало, положила к себе в кровать, где и держала три дня, страдая от своего горя, не желая ни с кем разговаривать и видеть даже родителей.

Во время встречи с Нэнси и Мэрфи, когда доктор Санджай Чандра рассказал о раке мозга Биби, врач хотел узнать, что же она за человек, немного разобраться в ее психологии и личностных качествах. Ему это нужно было, чтобы выбрать наиболее оптимальную линию поведения при обсуждении с Биби ее диагноза.

Мэрфи тогда сказал: «Биби – исключительная девушка. Она умная… Биби догадается, если вы от нее хотя бы что-то утаите… Она предпочтет знать все наверняка, без экивоков и недоговоренностей. Характер у нее куда сильнее, чем может показаться».

Когда эти слова не до конца убедили врача, Мэрфи рассказал доктору Чандре историю с эвтаназией Олафа.

42. Книга уносящихся прочь пантеры и газели

Биби проводила взглядом убегающую с внутреннего дворика Калиду Баттерфляй, пока женщина не скрылась во тьме автостоянки.

Из-за всей этой таинственности и ожидания самого худшего уровень адреналина в крови девушки повысился, и теперь она была, что называется, на взводе. Биби взглянула на часы. 10 часов 4 минуты вечера. Подняв голову, она посмотрела на балкон, тянущийся вдоль третьего этажа, и подумала о своей постели. Возбуждение, вызванное страхом и удивлением, заставляло ее мозг работать быстро. При этом Биби ощущала растущую усталость. Если дать ей шанс, изнеможение нахлынет и сломит ее волю. Недопитая бутылка шардоне может послужить ей ключом, открывающим дверь в страну грез. На самом ли деле она чем-то рискует, запершись в уютном мирке, который сама создала? Ведь на протяжении многих лет он уберегал Биби от всех искушений и тревог большого мира! Калида говорит, что укрыться не получится, надо бежать, но Калида еще не является носительницей истины в последней инстанции. Покидая свою квартиру, Биби заметила, что розы были такими же красивыми и благоухающими, как в первые минуты, когда она только-только пришла домой. И вовсе не воняли гнилью после того, как Калида – теперь девушке это представлялось именно так – загипнотизировала ее у стола на кухне. Очутившись на свежем воздухе калифорнийской ночи, Биби наполовину удалось убедить себя в том, что последние события не были такими уж странными и необъяснимыми, как ей только что казалось.

Однако быть наполовину убежденным в чем-то – этого еще недостаточно. Сердце до сих пор часто-часто билось в ее груди. Девушка подняла сумочку, которую уронила, когда столкнулась с гадалкой, и забросила ее себе за плечо. Зажав в правой руке свой лэптоп, Биби направилась к автостоянке.

Предмет, лежащий в свете фонарей, затененный опахалом пальмовых листьев, привлек ее внимание. Девушка подняла книгу небольшого формата в твердой обложке. Она, должно быть, выпала из чемоданчика Калиды, когда раскрылось отделение с принадлежностями профессии гадалки. Книга была обернута высококачественной материей желтовато-коричневого цвета. Обложку украшали две вставки в стиле арт-деко из затейливо украшенной, тисненой, тонко вырезанной кожи. На одной стороне виднелась запечатленная в профиль пантера, прыгающая к корешку, на другой – газель, несущаяся направо. Больше на обложке не было ничего – ни названия, ни имени автора.

Неподалеку послышался пронзительный, чуть хрипловатый, несмотря на трубные нотки, крик большой голубой цапли. Биби вздрогнула. Она взглянула на небо, уверенная в том, что не слышала хлопанья крыльев низко летящей над землей птицы. За исключением жужжащего вдалеке полицейского вертолета ничто не тревожило прохладной свежести ночного неба. Птицу размером с большую голубую цаплю, чей рост составляет четыре фута, а размах крыльев – шесть, нельзя не заметить, когда она летит по небу. Но крик повторился, на этот раз громче и длительнее, и теперь показался Биби не простым выражением сил природы, а раздавшимся из пространства вне времени мистическим сигналом тревоги, призванным вывести девушку из ее нерешительности. Надеясь успеть ускользнуть прежде, чем появятся плохие люди, Биби выбежала из дворика на автостоянку.

43. Три дня в запертой комнате

Шестью годами ранее

История, которую Мэрфи поведал доктору Санджаю Чандре, кончалась на том, что после кремации Олафа Биби заперлась на три дня в своей спальне вместе с урной, в которой покоился прах пса. Это было вполне естественным окончанием для рассказа, хотя имелась еще одна сцена – о ней никто, помимо Биби, не знал. Возможно, называть случившееся полноценной сценой было бы излишне, однако эпилогом, по крайней мере, вполне прилично. Вот только одна лишь Биби знала о всей сложности и напряженности этого самого эпилога.

В любой другой семье шестнадцатилетняя девушка-подросток не смогла бы три дня сидеть, запершись в своей спальне, питаясь заначками из яблок, крекеров с сырно-арахисовой начинкой и обжаренным миндалем. Когда ее родители спали, Биби выходила за бутылками с водой и газировкой, которые извлекала из холодильника. Она отказывалась отвечать на вопросы, задаваемые ей родителями через дверь, так что спустя некоторое время Мэрфи и Нэнси оставили ее в покое.

Родители всегда очень сильно, беззаветно любили свою дочь, желали ей всего самого хорошего, но при этом никогда не пытались вести ее по жизни, ограничивая свое воспитание элементарнейшими нормами поведения. Никогда они не навязывали ей свои стремления и желания, не заявляли, что знают лучше, как поступать и чего хотеть достичь. Их политика в отношении дочери, если вообще можно говорить о таких вещах, используя подобные термины, была сугубо либертарианской[39]. Любовь к Биби взрастала у них в саду либертарианства. Если их взгляды по поводу чего-то расходились, семья превращалась в поле бесконечного противостояния и споров, так как даже в шестилетнем возрасте Биби иногда выражала свои убеждения, несколько отличающиеся от воззрений ее родителей.

В детстве родня и просто знакомые часто говорили Мэрфи и Нэнси о том, что девочка у них – тихоня, к тому же очень сдержанная в своих поступках. Этим они хотели сказать, что, по их мнению, Биби застенчивая, а то, возможно, даже хуже – замкнутая в себе и недружелюбная. Они считали, что ребенок необычайно самоуверен и независим для своего возраста. Утверждая это, они всего лишь хотели выразить собственную настороженность, вызванную своеобразностью личности Биби. Из самых лучших побуждений они часто говорили о том, что девочка воспринимает все излишне серьезно. Их беспокоило, почему ребенок с таким энтузиазмом и старанием принимается за любое дело, будь это новая книга, серфинг, участие в соревновании по скейтбордингу или обучение игре на кларнете. Эти доброжелатели хотели высказать свое опасение, что у девочки может быть склонность к синдрому навязчивых состояний. А еще они, с трудом скрывая беспокойство за маской похвалы, заявляли, что в Биби, возможно, теплится искра гениальности, по крайней мере, она очень одаренный ребенок. Нэнси и Мэрфи понимали – в одном с ними доме поселился чужой, существо из иного мира, вполне безобидное, но не знакомое со многими основополагающими доктринами их бытия, например, знаменитой философией «чему быть, того не миновать». Как бы там ни было, они радовались тому, что имеют.

И вот, поставив урну с прахом Олафа на расстоянии не дальше вытянутой руки, Биби просидела три дня в затворничестве, но отнюдь не в одиночестве. Что-что, а скучно ей не было. Сидя у себя на кровати или за письменным столом в углу спальни, девушка часами рыдала от горя и писала. Иногда она делала записи в своем перекидном блокноте-дневнике, иногда писала прозу на больших желтых страницах в записной книжке. При этом ее красивый, правильный почерк оставался таким же красивым, сколько бы она ни продолжала писать.

В прошлом Биби часто могла писать до двух часов без остановки, когда все ее внимание полностью поглощали мысли, язык и сюжет повествования. В такие периоды у нее не возникало ни малейшего желания оторваться от страницы. Теперь же, поставив урну с прахом возле себя, девушка черпала вдохновение у горя, которое порождало сильнейшее отчаяние. Ничего подобного этому прежде Биби не испытывала. Ее первичной мотивацией на протяжении всех трех дней было отговорить саму себя от кое-каких плохих идей, особенно от одной, по сравнению с которой самоубийство казалось предпочтительнее.

Биби надрывалась за своей писаниной, доводя себя до такого состояния, чтобы, сломавшись, уже не иметь сил что-либо себе воображать и проваливаться в сон без сновидений. Вот только сны все равно роились в ее голове, полные приключений, угроз и тайн. Биби часто, но далеко не всегда снились высокие, похожие на монахов фигуры, появляющиеся в разных местах и разыгрывающие перед ней разные сценарии. Когда эти зловещие фантомы обращали к ней свои лица, девушка всякий раз просыпалась посреди ночного кошмара, вполне серьезно уверенная в том, что умрет во сне, если увидит больше, чем освещенные бледным лунным светом контуры страшных лиц.

На третий день Биби вспомнила трюк забывания – ему научил ее Капитан. В войнах, в которых он принимал участие, Капитан видел много кровавых последствий человеческого ожесточения и злобу темного конца спектра всевозможных изуверств. Виденное лишало его сна ночь за ночью. Он ходил мрачный и подавленный. Капитан не мог полноценно жить, терзаемый этими воспоминаниями. Трюку забывания его научил или цыган, или вьетнамский шаман, или иракец, занимавшийся местной аналогией вуду. Капитан не мог вспомнить личность своего благодетеля потому, что, воспользовавшись его даром, постарался напрочь забыть о его существовании. Скорее всего, на это у мужчины были веские причины… Первым делом надо записать ненавистное воспоминание, опрометчивое желание или злое намерение на листке бумаги. Этот трюк должен был полностью и навсегда избавить человека от мерзких воспоминаний. Ты произносишь шесть слов, которые имеют великую силу, говоришь их со всей искренностью, от всего сердца. После того, как ты произнес заклинание, надо положить листик бумаги в пепельницу или миску, а затем поджечь. А еще можно разрезать бумагу на мелкие куски и спустить в туалет или похоронить на кладбище. Если ты произнесешь эти волшебные слова со смирением, если ты на самом деле хочешь того, о чем просишь, ты и вправду забудешь.

Биби забыла, не навсегда, а на шесть лет, как оказалось, забыла плохую идею, записанную на полоске бумаги, то, что она хотела сделать и почти сделала, несмотря на угрозу таким образом разрушить всю свою жизнь. Горе осталось, но страх пропал вместе с воспоминанием. Биби в ту ночь спала без сновидений, а на следующее утро вернулась к обычной жизни.

Это был третий раз, когда она воспользовалась методом забывания, которому ее обучил Капитан. Были еще первый и второй, но о них Биби ничего не помнила.

44. Привыкание к паранойе

На автостоянке позади дома ряды автомобилей и толстые колонны, поддерживающие крыши навесов над местом парковки машин, обеспечивали превосходное укрытие для всякого, кто имел преступные намерения. Во всяком случае, здесь Биби вполне могла повстречаться с мужчиной, который звонил ей по поводу тщеславного номера на машине ее матери.

Девушка направилась прямиком к своему «Форду-Эксплореру», стоявшему рядом с «БМВ» Нэнси. Шаг за шагом приближаясь к цели, она всматривалась в ночь, силясь разглядеть подозрительного субъекта, каждую секунду готовая бросить лэптоп и выхватить из кобуры пистолет. Оружие должно его отпугнуть. Биби добралась до своего полноприводного внедорожника без приключений. Никто не собирался на нее нападать. Опустившись на водительское сиденье, она тотчас же заперла дверцы.

Девушка чувствовала себя полной дурой, опасаясь, что «Форд-Эксплорер» может взорваться после того, как она включит зажигание. Машина, разумеется, не взорвалась. В какую бы неприятность из реальной жизни она ни вляпалась, здесь действие разворачивается не по клише фильмов о мафии.

Когда ее машина выезжала со стоянки и сворачивала налево, позади нее мигнули фары другого автомобиля, отразившись в зеркале заднего вида. Следом увязался седан. Биби свернула направо на первом перекрестке, седан неотступно ехал за ней. После еще двух поворотов сомнений не оставалось: за ее машиной увязался хвост.

«Может ли это быть один из плохих людей?» – задала она сама себе вопрос, впервые мысленно написав два последних слова с заглавных букв.

Нет. Здравый смысл подсказывал, что враги, обладающие паранормальными способностями (а плохие люди явно ими обладали), не нуждаются в стандартных методах частных детективов. Будь это плохие люди, они не стали бы садиться ей на хвост, словно частный детектив, выслеживающий чью-то жену, подозреваемую в измене.

Существовал только один способ узнать, кто же едет за ней в седане, однако Биби не хотелось идти на конфронтацию. Она была благодарна Пэкстону за то, что жених настоял на покупке пистолета и научил ее им пользоваться, вот только правда заключалась в том, что являться владельцем оружия, уметь из него стрелять и, наведя его на человека, нажать на курок – не одно и то же. Около пяти минут Биби ехала куда придется и размышляла, что же ей делать дальше. Хвост то отставал, то приближался, потом позволил другому автомобилю встать между ним и машиной Биби, обеспечивая тем самым себе прикрытие, но, как бы страстно девушка этого ни желала, отставать от нее преследователь явно не собирался.

Наконец Биби отважилась действовать решительнее. Она свернула на Пасифик-Коуст-хайвей. Эта улица славится модными ресторанами и увеселительными ночными заведениями. Здесь даже в такое время суток – оживленное движение и много свидетелей. Тут ей нечего бояться. Биби подгадала время так, чтобы остановиться первой на перекрестке перед светофором. Красный свет. Преследователь на колесах оказался на две машины позади нее, почти незаметный за «Кадиллаком-Эскалейдом». Биби остановила свой «Форд-Эксплорер», поставила машину на тормоз и вышла.

Пока она шла мимо «Кадиллака-Эскалейда», сверкающего всевозможными излишествами никчемных побрякушек с рынка запчастей под маркой поставщика, мужчина за рулем бросил на нее сердитый взгляд, всплеснул руками, опустил боковое стекло и вызверился на Биби:

– Дорога не только твоя, сука!

Учитывая, в каком паршивом настроении она была, девушка не колеблясь провела пальцем себе по горлу и оставила водителя волноваться насчет того, не оскорбил ли он опасную психичку.

Преследователь сидел ссутулившись за рулем черного «лексуса». Хотя свет от фонаря играл бликами на лобовом стекле автомобиля, Биби сразу же узнала водителя, и это ее очень удивило. Чаб Кой, начальник охраны больницы, обвинивший ее в том, что она солгала по поводу ночного визита к ней незнакомца с собакой-терапевтом, сидел за рулем «лексуса», похожий на мрачного мистера Тоуда[40]. Его старые полицейские инстинкты, без сомнения, зудели, словно кожа после ядовитого плюща.

Когда Кой заметил приближение Биби, он резко развернул «лексус» налево, едва не зацепив девушку передним бампером, пересек двойную желтую линию и выехал на полосу, ведущую на юг. Под аккомпанемент визжащих тормозов и гудков автомобильных клаксонов Кой, сделав поворот на 180 градусов, умчался в ночь.

45. Нет покоя от врагов

Биби Блэр била сильная дрожь, когда, усевшись за руль своего «эксплорера», девушка захлопнула за собой дверцу автомобиля. Дрожь эту вызывал не страх, вернее, страх тоже присутствовал, но главным раздражителем был гнев. Оскорбляющее вторжение Коя в ее личную жизнь рассердило Биби, но злость на толстяка лишь тлела. Главными причинами возникновения гнева были негодование, шок и досада из-за вторжения чего-то всеразрушающе-беспричинного, ворвавшегося в ее мир. А еще она чувствовала возмущение – все линии истории ее жизни внезапно спутались, несмотря на то, что Биби столько лет выстраивала четкую прямолинейность повествования своего комфортного бытия в этом мире. Случай с Калидой не имел решительно никакого смысла. Зачем открывать дверь в холодное и воняющее гнилыми растениями Где-то, в котором обитают враждебные, чуждые людям силы? Доброго самаритянина в толстовке с капюшоном и с собакой-терапевтом зафиксировали одни камеры видеонаблюдения и не «видели» другие. А теперь вот Чаб Кой и его зудящая интуиция! Зачем он следит за ней посреди ночи? Это далеко за рамками юрисдикции охранника, которая ограничивается пределами территории больницы. Сейчас, вспоминая случившееся, Биби догадалась, что слышала именно Коя, когда тот, позвонив, поинтересовался насчет номерного знака «суперагент». Этот тип вошел в ее жизнь прежде, чем гадание Калиды Баттерфляй могло пригласить туда же сверхъестественное, до того как она впервые услышала о плохих людях, однако здравый смысл подсказывал Биби, что все эти странности взаимосвязаны.

Водитель «кадиллака» позади принялся жать на клаксон, стоило загореться зеленому свету. Еще раз столкнувшись с его ужасной невоспитанностью, Биби теперь решила не вести себя подобно склонной к насилию психопатке.

Спустя несколько минут на улице в спальном районе города, засаженной высокими старыми платанами, на которых к концу зимы не осталось ни единого листочка, Биби остановила свою машину у бордюрного камня и задумалась. Она выключила свет фар, но двигатель по-прежнему работал. Ей было как-то спокойнее осознавать, что есть возможность сорваться с места в любую секунду.

Подумать. Когда в ее квартире начали случаться странности, Биби реагировала на происходящее, призвав животные инстинкты, а не со своей всегдашней спокойной вдумчивостью. Она играла не по своим, а по их правилам, идиотским правилам полупомешанных неврастеников. Теперь Биби осознала, что, играя по этим правилам, она лишь добавляет безумие в происходящее с ней. Надо подумать. Противоречащие реалистическому восприятию действительности, кажущиеся невозможными события последних дней должны иметь логическое объяснение. Надо только подумать. Если она хорошенько разберется в ситуации, то угрозы, которые окружают ее со всех сторон, покажутся не такими страшными или вообще исчезнут. Подумать.

Зазвонил телефон. Идентификатор номера звонящего определил, что Биби делает звонок сама себе. Они еще над ней издеваются. Хитрые ублюдки! Кем бы ни были эти плохие люди, а в технике они толк уж точно знают.

– Да, – стараясь не выдать своих эмоций, сказала девушка.

– Привет, Биби, – произнес мужчина мягким, неуловимо чарующим голосом. – Вы уже нашли Эшли Белл?

Девушка сказала себе, что, участвуя в разговоре, она играет по их правилам, но, сбросив звонок, лишится шансов узнать что-нибудь полезное для себя.

– Кто это? – промолвила Биби.

– При рождении меня звали Фолкнером.

Из полученного ответа можно было сделать вывод, что многозначность и увертки будут фирменным стилем общения с этим человеком, но Биби решила продолжить игру.

– Родственник писателя?

– Рад сообщить, что нет. Терпеть не могу книги и тех, кто их любит, поэтому я изменил свое имя. Уже довольно продолжительный период времени я известен как Биркенау Терезин, – мужчина по буквам повторил свой псевдоним, а затем добавил: – Друзья называют меня Бирком.

Биби очень сомневалась, что это имя можно найти в телефонной книге округа Ориндж, в списках избирателей либо в документации, посвященной налогообложению недвижимого имущества.

– Что вам от меня надо, мистер Терезин?

– Я сейчас стою посреди вашей квартиры.

Биби не заглотила приманку.

– Я бы сказал, вы обладаете хорошим вкусом, – продолжал Терезин, – но вам не хватает средств на приобретение по-настоящему первоклассных вещей. В результате при великолепной задумке получилось довольно скромно. У ваших родителей деньги есть, почему вы не обратились за помощью к ним?

– Их деньги – это их деньги. Я сама зарабатываю.

– Может, зарабатываете, а может, и нет. Мы обнаружили двести сорок восемь страниц романа, который вы сейчас пишете. Мы заберем эти страницы вместе с компьютером и уничтожим их.

Биби взглянула на лэптоп, лежащий на пассажирском сиденье рядом с ней. В его памяти также содержались эти самые 248 страниц текста.

– Мы в свое время доберемся и до лэптопа, – пообещал Терезин.

Биби не дала врагу удовольствия задеть ее этой неуклюжей попыткой представить дело так, будто бы он умеет читать ее мысли.

– Если вы скопируете страницы на флешку, мы до нее тоже доберемся и уничтожим.

По тротуару через озёра электрического света, льющегося от фонарей, и пруды теней, отбрасываемых платанами, к ней приближался мужчина, ведя на поводке немецкую овчарку.

– Что вам от меня нужно? – задала Биби вопрос звонившему.

– Мы хотим убить вас.

Мужчина с собакой прошел мимо ее «Форда-Эксплорера» и последовал дальше. Биби наблюдала за ними через боковое зеркало заднего вида.

– И дело не ограничится пулей в голову, – продолжал Терезин. – Слишком банально для писательницы, чьи рассказы появились в таких уважаемых журналах. Куда оригинальнее смерть от тысячи ран, нанесенных, скажем, остро заточенными карандашами. Вас так и оставят умирать, похожую на дикобраза.

Ответ, который вертелся у нее на языке, был почерпнут из низкобюджетного телевизионного фильма, поэтому девушка промолчала.

– Мы верим в справедливость, Биби. Неужели вы не считаете, что все живые существа на свете заслуживают справедливости?

– Считаю, – ответила она.

– Клетки рака, они живые, Биби. Вы когда-нибудь об этом задумывались? Они настолько сильно радуются жизни, что растут намного быстрее обычных. Опухоль – тоже живое существо. Оно также заслуживает справедливого обращения с собой.

– Я ничего плохого вам не сделала, – сказала девушка, стараясь, чтобы ее голос не звучал плаксиво.

Нельзя выказывать свою слабость.

– Вы оскорбили меня. Вы очень сильно оскорбили нас всех, когда позволили этой пустоголовой массажистке задавать вопросы от вашего лица. Почему Биби Блэр излечена от рака? Ответ прост: чтобы она смогла умереть другой смертью.

Биби не надеялась, что разговор с одержимым жаждой убийства фанатиком может вразумить его, но существовал риск подбросить дров в пламя его безумия и превратить Терезина в еще более опасного психа. С другой стороны, она ничего не добьется, если отключит телефон и сделает вид, будто этого человека не существует на свете. Девушка решила ускорить развитие событий.

– Кто такая Эшли Белл? – спросила она.

Червь снисхождения проявил себя в его голосе со всей откровенностью:

– Вы же не восприняли серьезно всю эту жалкую игру в вопросы?

– А вам какое дело?

– Для нас ты – червяк, полнейшее ничтожество. Мы на тебя наступим, раздавим и не заметим, – не пожелав отвечать ей прямо, промолвил Терезин. – Не надейся ее отыскать. Ты знаешь, дорогая Биби, что у всех смартфонов есть джи-пи-эс? Куда бы ты ни поехала, коварный телефон будет докладывать нам, где ты находишься.

Биби, конечно, знала об этом, но прежде подумать не могла, что окажется в роли дичи.

– Всякий, кто имеет связи в полиции или кое с какими компаниями, работающими в сфере связи, может найти тебя в любое время дня и ночи. А также любой, кто в состоянии взломать их системы, обнаружит тебя, дорогая дурочка.

Телефон казался живым существом, зажатым в ее руке.

– И трехлетний твой «Форд-Эксплорер», – продолжал Терезин, – купленный не за деньги родителей, еще одно гордое свидетельство твоей независимости, имеет, само собой разумеется, систему джи-пи-эс. Спутник будет следить за тобой, куда бы ты ни поехала. Кстати, если ты обратишься за помощью к своим родителям, мы их тоже убьем.

Выключив телефон, Биби уронила его на пол. Однако такой меры было явно недостаточно. Сигнал все равно выдаст ее. Девушка выключила мотор внедорожника. Но, казалось, и этого тоже слишком мало. Она раскрыла молнию на сумке, сунула туда тонкую книгу с пантерой и газелью, застегнула, схватила лэптоп с 248 страницами своего неоконченного романа, порывисто распахнула дверцу и выбралась из машины.

Расставаясь с мобильником и «фордом», Биби допускала возможность невозможного. Если она верит, что плохие люди могут найти ее с помощью высокотехнологических средств, то придется также поверить в то, что, когда Калида проводила сеанс гадания, те же самые люди узнали о происходящем, уловив психический эквивалент сейсмических волн, и смогли обнаружить место их источника.

Свет головных фар автомобиля возник в трех кварталах в западном направлении. Белый холодный мерцающий свет пробивался сквозь ряды платанов-стражей. Это производило странное впечатление. Словно Биби увидела колдовской огонь, имеющий, по крайней мере, внеземное происхождение. Тени, отбрасываемые голыми ветвями, удлинялись, пока не рассеивались. При звуке двигателя Биби порывисто обернулась. В двух кварталах к востоку вспыхнули фары огромного внедорожника, сворачивающего на улицу из-за угла. В этой машине вполне может оказаться полным-полно убийц из ЦРУ. Сложившаяся ситуация, казалось, взята прямо из киноленты, однако многие из наименее правдоподобных киношных злодеев последних десятилетий совсем недавно появились во плоти в реальном мире наравне со всевозможными истеричными социопатами, которых прежде играли в кино актеры. Если она побежит налево или направо, то может попасть в челюсти врага. Двигаясь на север, она будет вынуждена пересекать открытое пространство проезжей части улицы.

Оставшись без жизнеспособных альтернатив, Биби после недолгого колебания приняла как данность новый темный и загадочный мир, в котором она очутилась. Девушка пересекла тротуар и вбежала на лужайку перед частным домом с крытой гонтом крышей, белоснежной покраской стен, широкой верандой спереди и окнами, подсвеченными так, словно внутри в середине фонаря горела свеча. Это было место, где можно найти убежище после долгого, тягостного дня, место, где ты всегда будешь чувствовать себя как дома, вот только этот дом не был ее собственным. Биби подозревала, что, если она попытается найти здесь убежище, стук в дверь приведет сюда в конечном счете Чаба Коя, или того, кто был когда-то Фолкнером, а сейчас предпочитает называться Биркенау Терезином, или еще кого-нибудь такого же эксцентричного и опасного. Она побежала вдоль стены особняка, пересекла местá, освещенные падающим из окон светом, и оказалась во тьме заднего двора. Биби не знала, куда бежит. Девушку гнал инстинкт, подсказывающий, что относительную безопасность ей может обеспечить лишь постоянное движение.

III. Временами мир сходит с ума

46. О том, куда она отправилась, когда не могла вернуться домой

От телефона она избавилась. Машину бросила. Лэптоп оставила себе не из-за его ценности или функциональности, а ради 248 страниц, которые нигде не сохранились, за исключением его памяти. Биби Блэр вступила в темноту заднего дворика покрытого гонтом дома, задаваясь вопросом, от кого она бежит: от спятившего аналога полицейского инспектора из «Les Misérables»[41] либо от некоего персонажа, подражающего роботу-убийце из «Терминатора». Словно от того, подпадают ли ее неприятности под сюжет великой классической литературы или они остаются частью поп-культуры, хоть что-то зависит!

С улицы послышался визг тормозов, но звука столкновения за этим не последовало. Либо аварию предотвратили в последний момент, либо в обеих машинах сидят ее преследователи. Дом был огорожен оштукатуренной сверху кладкой из цементных блоков, которую в Калифорнии называют заборами. Пробежав до конца приусадебного участка, Биби взгромоздила свои сумку и лэптоп на ограду, вцепилась обеими руками за кирпичи, уложенные поверх цементных блоков, и, перебравшись, оказалась на заднем дворе соседнего дома.

Забрав лэптоп и сумку, девушка пробежала мимо плавательного бассейна, тускло освещенного полумесяцем луны. Циркуляционный насос гудел. В проходе между утопающим в темноте домом и забором она заметила прислоненный к стене велосипед с прикрепленной спереди корзинкой для перевозки небольших тяжестей. Биби положила в нее лэптоп и сумку и выкатила велосипед на улицу. Сев на него, начала крутить педали, направившись на запад. Таким образом, к противоправному нарушению границ частных владений она добавила воровство. Оглянувшись, Биби никого не заметила. Ей хотелось верить, что никто не видел, как она похитила велосипед.

Если плохие люди просто бегут за ней, то, вернувшись к собственным внедорожникам, они могут продолжить погоню уже на колесах. Если враги настигнут ее на улице, она – труп. Эти типы не побоятся привести свой приговор в действие при свидетелях, сбив ее автомобилем.

Сейчас Биби нужно съехать с холмов и, перебравшись через мост, ведущий на полуостров Бальбоа, оказаться вне зоны их поисков. Так преследователи не будут знать, куда она отправилась. Доехав до Ньюпортского бульвара, девушка свернула налево и пронеслась мимо больницы. На повороте она сильно нагнулась, стараясь сохранить скорость и срезать путь. После поворота дорога до самого полуострова шла прямо под горку. Три узкие улочки. Почти не видно машин. Биби предпочитала ехать по широкой, чисто выметенной проезжей части, избегая велосипедных полос даже там, где они были. На велополосах могут попасться камушки, ветки и прочий мусор. Если велосипедист несется на большой скорости, столкновение с мусором, весьма вероятно, приведет к тому, что велосипед пойдет юзом, колесо повернется и ударится в бордюр или железный конь вообще сбросит с себя седока. Наклонив голову и подавшись вперед, Биби рассекала прохладу ночи. Она мчалась быстрее, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь. Она неслась мимо редких в это время суток машин и грузовиков. Водители встречали ее широко открытыми от удивления глазами, когда понимали, что среди них появилась велосипедистка. Происходящее веселило бы девушку, если бы она не боялась, что в любой момент ее может сбить сзади машина плохих людей.

Биби также опасалась нарваться на полицейских. Велосипедисту запрещено лететь посреди проезжей части бульвара. Кроме того, еще одним нарушением закона было отсутствие на ее голове шлема. Под курткой у нее спрятано оружие. Разрешение на него оформлено, но что, если возникнет недоразумение?

Прежде чем она успела это осознать, воды гавани уже поблескивали слева, а велосипед мчался по мосту. Биби спустилась с последнего склона и выехала на ровную как пол почву полуострова. Земли́ здесь на всех не хватало, поэтому она стоила дорого. По-настоящему богатые и всего лишь зажиточные люди жили тут в легендарных прибрежных особняках, изображаемых на почтовых марках. Недалеко от этих жилищ располагались старые, ветхие домишки, арендуемые компаниями пляжных крыс, что время от времени занимались низкооплачиваемой, не требующей квалификации работой, оставляющей им вдоволь времени, чтобы резать величественные волны или просто лететь с них кувырком вниз головой. Однако это не имело особого значения. Главное – быть здесь.

Щупальца тумана медленно ползли, застилая своей белесой пеленой океанские воды, проникая на улицы, оседая холодной росой на лице Биби. Она оставила велосипед в переулке позади нескольких магазинчиков, закрытых в это время суток, и пешком направилась к ближайшему из двух пирсов.

Четверг клонился к своему завершению. Транспорта видно почти не было. Для города с такой тесной застройкой и высокой плотностью населения полуостров Бальбоа сейчас выглядел почти пустынным. Легко было поверить, что одинокая женщина может зайти в узкий переулок между двумя домами и пропасть навсегда.

По мере того как туман сочетал узами брака сушу и море, проезжающие машины вызывали в голове Биби ассоциации с подводными аппаратами, бороздящими глубины затонувшего города, впрочем, не такого помпезного, как легендарная Атлантида. Добравшись до пирса, девушка очутилась в полнейшем одиночестве, и лишь железные фонарные столбы, стилизованные под старину, серебрили своим светом наползающий туман.

На случай непредвиденных обстоятельств у нее был ключ от «Погладь кошку». Отперев входную дверь, Биби за одну отведенную для этого минуту успела набрать на клавишной панели код. Расставленные повсюду для отпугивания потенциальных воров лампы системы безопасности давали достаточно света, чтобы Биби могла без особых хлопот добраться до лестницы в дальнем левом углу магазина.

Магазин занимал два стандартных помещения внизу. Ее отец арендовал также и второй этаж. Если бы не он, там располагалась бы квартира, которую владельцы здания сдавали бы в наем. Половину пространств на втором этаже Мэрфи отвел для хранения товаров, а другую использовал под свой личный офис, оборудованный небольшой кухонькой с кладовой и тесной ванной комнатой с душем. Кроме письменного стола и канцелярских шкафов для хранения документации, здесь стояли удобный диван и два кресла. На стенах в рамках висели пять крутых постеров к кинофильму «Бесконечное лето»[42]. Если бы кто-то предложил отцу продать их, он ни за что не расстался бы даже с одним из них.

Включив настольную лампу, Биби опустила жалюзи, пропускающие наружу лишь неясный отсвет. Усевшись в офисное кресло, в котором обычно сидел ее отец, девушка почувствовала себя в относительной безопасности впервые с тех пор, как в спешке покинула свою квартиру. У настольной лампы в рамке стояла фотография ее мамы и самой Биби. Ей хотелось позвонить родителям, но девушка не забыла об угрозе Терезина. Стоит ей обратиться за помощью к ним, он убьет их.

Она подумала, что скажут в полиции, если придет и поведает им свою историю. Не исключено, полицейские применят в отношении Биби закон о лицах, потенциально представляющих угрозу для себя и окружающих, и отправят ее на принудительное психическое освидетельствование. В данный момент, во всяком случае, обращаться за помощью к властям не стоило.

Биби открыла лэптоп и вставила вилку в розетку. На столе в кружке стояли ручки и карандаши. Она выдвинула ящик стола в поисках тетради или блокнота. Среди прочих предметов в ящике находилась небольшая серебряная миска с полиэтиленовым пакетом на застежке, в котором лежали костяшки «Словодела». Девушка несколько секунд внимательно разглядывала его, а затем взяла в руку.

* * *

Войдя через интернет в телефонный справочник округа Ориндж, Биби нашла множество людей с фамилией Белл, но ни одной с именем Эшли. Это еще ничего не значило. Эшли могла оказаться чьей-то женой, не включенной в справочник, или дочерью. Чтобы ее найти, придется обзвонить все телефонные номера или посетить все адреса из справочника. А еще в округе живут другие Беллы, о которых телефонной книге ничего не известно. Задача была не из легких. Следовало все хорошенько обдумать, прежде чем приступать. Должен же быть более быстрый и надежный способ найти ее?

Биби погуглила «Эшли Белл» и нашла множество людей с таким именем и фамилией от Вашингтона до Флориды. Вот только в самом округе Ориндж никто из них не жил. Девушка уже начала сомневаться, что эта женщина – местная. В «Фейсбуке» она наткнулась на фотографии Эшли Белл, как женщин, так и мужчин, но, вглядываясь в их лица, не ощутила никакой эмоциональной связи с ними.

Изучая сведения из интернета, Биби то и дело поглядывала на мисочку с костяшками-буквицами. Мисочка совсем не походила на ту, которой пользовалась Калида, а еще костяшки амазонки были во фланелевом мешочке, а не в полиэтиленовом пакете с застежкой.

Вопросы… Если родители несерьезно относились к словоделомантии, зачем отцу нужен был этот набор для гадания? Не могло ли увлечение превратиться в манию? Допустим, Калида не шарлатанка, а наделенная сверхъестественным даром гадалка, тогда сам набор для гадания без ее дара – ничто. Не считает ли отец себя кем-то вроде медиума?

Полнейшая нелепица. Ее родители до пятидесяти лет счастливо проплавали на волнах вдоль берега, то и дело повторяя свою мантру: «Чему быть, того не миновать». Их отношение к судьбе зиждилось на принципе: не спрашивай, не говори. Родители никогда не проявляли даже малейшего интереса к чему-то, отдаленно близкому к философии. Они жили, чтобы работать и наслаждаться простыми радостями серфинга. Такие люди не могут ни с того ни с сего превратиться в оккультистов. Это не более вероятно, чем если бы отец и мать стали горячо верующими свидетелями Иеговы, ходящими с религиозными брошюрками от двери до двери. Если бы папа «сорвался», то мама последовала бы его примеру. Несмотря на некоторые различия в характере, родители Биби были очень похожи друг на друга. Возможно, в этом заключалось самое важное достоинство их брака, делающее отношения между ними столь прочными и глубокими. Коль уж на то пошло, Нэнси в еще меньшей степени, чем Мэрфи, подходила на роль человека, жаждущего «скрытого знания». Она была «суперагентом», напористым продавцом домов вашей мечты и женщиной, нуждающейся в ремонте недвижимости, серфингистом-деткой, до сих пор предпочитающей коротко стричь волосы, чтобы каждый день экономить энное количество минут, которые она охотно тратила, загорая либо ловя волну. Кроме того, являлась любительницей текилы и пива, острых сортов перца хабанеро и халапеньо, проявляющей куда больше энтузиазма в постели, чем, с точки зрения дочери, полагалось в ее возрасте. Нэнси была слишком приземленным человеком, чтобы пожелать оторваться от земли и воспарить ввысь на гелии оккультных исканий. Если Нэнси не захочет, то Мэрфи в одиночку этим заниматься не станет. Значит, гадание на костяшках «Словодела» не могло быть для них ничем иным, нежели веселым времяпровождением на какой-нибудь вечеринке.

Еще немного посидев за лэптопом, Биби сделала перерыв и пошла в ванную комнату. На туалетном столике возле раковины она обнаружила бутылочку спирта, пакетик со швейными иглами и кусок белой хлопчатобумажной ткани, испещренный как засохшими, так и совсем свежими пятнами крови.

47. Ночные гости

Биби не стала делать каких-либо предположений относительно своих родителей, а также их интереса к оккультизму. Она любила маму и папу и доверяла им. Серебряная мисочка, костяшки с буквами и пятна крови, возможно, на самом деле означают не то, что ей сейчас кажется. Биби затолкала свои предположения на задворки разума до тех пор, пока не найдется какое-нибудь простое объяснение, ставящее все на свои места. Оно обязательно найдется. В этом Биби была непоколебимо уверена. Она еще будет удивляться, почему не додумалась до этого сразу же после того, как обнаружила в ванной комнате такие предметы.

Ужасно устав после перипетий прошедшего дня, девушка взяла бутылку холодного пива из стоящего в офисе холодильника и уселась в кресло. Возможно, пиво охладит ее в хорошем смысле этого слова и она сможет вздремнуть хотя бы несколько часов.

Перестав строить предположения насчет Нэнси и Мэрфи, девушка направила все свои мысли на выяснение личности той, чью жизнь ей придется спасти в качестве платы за избавление от рака. Биби постаралась вспомнить все сказанное ей по телефону Терезином. Он был убежден, что убьет Биби прежде, чем она сможет добраться до Эшли, и эта уверенность, судя по всему, зиждилась отнюдь не на том, что Терезин считал Биби такой уж легкой целью. Вполне логично предположить, что ему известно местопребывание Эшли Белл и он понимает, как трудно Биби будет добраться до нее первой. Из этого допущения проистекали две возможности. Вероятно, Эшли Белл – одна из них, одна из плохих людей. Она обладает паранормальными способностями. Если Эшли Белл захочет, никто не сможет ее отыскать. Второе предположение показалось Биби куда более правдоподобным: она – пленница, которую держат в заключении, руководствуясь своими мерзкими мотивами либо с не менее мерзкой целью. Если Биби права, то ей придется пройти через несколько кругов их рукотворного ада, чтобы освободить Эшли.

Освободить ее…

Спасти Эшли Белл…

За кухонным столом, сидя напротив Калиды, Биби утверждала, что не имеет ни желания, ни возможности стать героиней комиксов, которая только и делает, что спасает незнакомых ей людей. Теперь девушка всерьез обдумывала, как этого добиться. Кое-что изменилось в ней, и эти перемены были отнюдь не к добру. События последних часов не прибавили ей уверенности в собственных силах, она не ощутила в своем сердце больше храбрости, просто сейчас ей казалось, что проще принять безумие, чем бороться с ним.

Девушка поставила пустую бутылку из-под пива на маленький круглый столик, стоящий у кресла, и зажмурилась. Она дошла до такой степени усталости, что даже оторвать руку от подлокотника кресла составляло немало труда, но при этом Биби испытывала большие сомнения насчет того, следует ли спать. Мысли в ее голове продолжали вертеться волчком, не зная усталости. Сколько Биби себя помнила, она всегда была девочкой, у которой мысли вечно крутятся в голове. Даже во сне колесики у нее в мозгу продолжали вертеться, а это угрожало снами…

Если высокие фигуры в мантиях с капюшонами придут к ней в сон сегодня ночью, то явятся они и в настоящее, став частью недавно произошедших событий. Закутанный в саван труп вследствие ограниченности в движении прежде всегда играл в ее снах вспомогательную роль, хотя то и дело порывался принять более деятельное участие в происходящем. Ограниченность в движении трупа во сне удивляла Биби. Во сне возможно все. Кадавр[43] по желанию спящего может в мгновение ока вылезти из собственного кокона, показать лицо и раны, дурачиться, угрожать или степенно выходить на сцену со своим монологом. Вместо этого труп появился в ее больничной палате, как и прежде, в сидячем положении на стуле у окна. Свет заходящего солнца падал на его саван. Он произнес сквозь ткань: «Формы… формы… неизвестные сущности». А прежде труп сидел на плетеной скамейке на крыльце бунгало, безуспешно пытался просунуть руку сквозь хлопчатобумажную ткань, чтобы коснуться Биби, и шептал: «верховный господин», и «должно быть правдой», и «ничего, совсем ничего». Либо она открывала дверь и видела перед собой стоящий на пороге труп, который говорил ей: «силы природы».

Вот только одного страха перед ним было недостаточно, чтобы измотанная до крайности Биби, сейчас без сил рухнувшая в кресло, могла добровольно отказаться от сна… А потом куда более страшный кошмар обрушился на девушку, и весь его ужас состоял в том, что он выходил за рамки кошмара…

Она маленькая. Ей еще нет шести. Она лежит в своей кровати, а ночь давит на окна бунгало. Единственный источник света – слабенький ночничок с Микки-Маусом, воткнутый в розетку в дальнем углу комнаты. Биби – маленькая девочка, но она не боится темноты. Светились его желтые башмаки… светились его красные штаны… светилась его широкая глупая улыбка… Светильник как забавлял Биби, так и немного смущал. Неделю назад родители купили небольшой пятиваттный ночничок, потому что решили: всем детям нужно немного света ночью. Ну, Биби, возможно, и ребенок, но не младенец. Она уже выросла из такого возраста. Глупый Микки-Маус смотрит на нее, словно хочет сказать, что она до сих пор малютка и всегда ею останется. Случались ночи, когда Биби вставала со своей постельки и вынимала из розетки этого глупого светящегося мышонка. Она не хотела обидеть родителей. Они ведь не намеревались сделать ей ничего плохого. Именно поэтому Биби не выбросила Микки-Мауса и не отнесла его в ванную комнату, где мышонок не так бы ее огорчал. На самом деле Биби не хотела иметь у себя в спальне ночничок… не хотела до этой ночи. Теперь же девочка была благодарна тому, что лежит не в полной тьме.

Она лежала на спине, подтянув ручонками одеяльце себе под подбородок, и вслушивалась в шорохи, ожидая, когда оно снова начнет двигаться. Временами оно ползало, шуршало, возилось, делало, черт побери, непонятно что, а потом шорохи смолкали, словно оно, замерев, обдумывало, как же поступить дальше, чего оно хочет и каким образом добиться своей цели. Все это длилось уже более часа.

До того как плохое нáчало происходить, из гостиной доносились голоса и приглушенная музыка из телевизора. Это ее успокаивало. Если бы девочка сейчас их слышала, то вела бы себя намного храбрее, но дом погрузился в гробовую тишину, а оно вновь стало двигаться. Теперь до слуха Биби долетал лишь издаваемый этим нечто тихий шелест. Если бы это был мышонок, возящийся на полу, такой же, как Микки-Маус, никакой беды не было бы. Будь это мышонок, Биби встала бы с кровати и постаралась завоевать его доверие. Она осторожно поймала бы его и вынесла наружу. Мыши издают прикольные звуки. Они не опасны и сами боятся. Это не мышь, и оно, судя по всему, не боится.

Биби не хотелось визжать или звать на помощь. Так ведут себя только маленькие дети. Когда мама и папа прибегут на ее зов, они могут ничего не найти. Потом родители будут все время напоминать ей о ее страхах. Нет, что-то точно есть сейчас тут, в спальне, но не исключено, что только она может его слышать и видеть. Об этом Биби узнала из книжек и по телевизору. А еще девочку беспокоило то, что родители могут это увидеть, и тогда оно на них нападет. Если оно ранит родителей, это будет ее вина. Она не хотела кричать. Пусть оно просто уберется из ее спальни. Каждый раз, когда шум смолкал, Биби начинало казаться, что оно ушло. Но это было не так. Тетя Эдит, которая иногда приезжала к ним в гости из Аризоны, говорила, что, если бы желания были рыбами, на свете не было бы голодных. Вот и стремления Биби оказались бесполезными и безнадежными.

Помимо желания, чтобы страшное оно исчезло, Биби хотелось, чтобы Капитан уже жил в квартире над гаражом. Тогда она смогла бы побежать к нему за помощью. В реальности Капитан еще долго там не появлялся. Он въехал спустя две недели после того, как Биби исполнилось шесть лет. На самом деле они еще не познакомились, но сны не питают особого уважения к должной последовательности прошлого, настоящего и будущего. Пока взрослая Биби видела во сне маленькую Биби, этой взрослой Биби ужасно хотелось, чтобы Капитан оказался рядом как в реальности сегодняшнего дня, так и в давно минувшей ночи страха в ее спальне, в бунгало ее родителей.

Когда очередной период тишины завершился, Биби услышала, как оно передвигается вдоль стены. Отчетливое шуршание шнура стоящей на ночном столике лампы свидетельствовало о том, что оно до нее почти добралось. Биби повернула голову направо, боясь в этот момент увидеть нечто всего в двух футах от своего лица. Но шнур перестал шелестеть, значит, оно двинулось дальше. На сей раз, когда запала тишина, оно наверняка должно было находиться под ее кроватью.

Если бы она захотела сейчас кричать, то не смогла бы. Она дышала, однако не имела достаточно воздуха в легких, чтобы кричать. Если бы ей захотелось убежать, она не смогла бы. Ее сердце стучало громко и быстро. Биби ощущала себя полной жизни. Ее сердце стучало все быстрее и быстрее. Этот стук довел девочку до странного подчинения, граничащего с параличом. Сердце, казалось, выстукивает в ее ушах два неумолимых слова: «моя вина», «моя вина», «моя вина»…

Тишина затопила собой ее спальню. Тишина навалилась на девочку всей своей тяжестью. Много саженей океана тишины давили на нее. Гробовая тишина была полна бременем ожидания. В ней Биби почти слышала мысли этого существа, ощущала его потребности, желания и лихорадочное коварство.

Быть может, оно вероломно приблизилось, не издавая ни малейшего звука, или во всем виновато одеяло, которым она плотно укуталась, заглушая звуки снаружи, но Биби поняла, что оно у нее в кровати, только тогда, когда существо дотронулось под одеялом до ее ноги.

Биби вскочила с офисного кресла, напуганная прикосновением существа в ее сне. Тяжело дыша, она округленными от страха глазами оглядывалась по сторонам. Девушка особо не удивилась бы, если бы сон и реальность слились воедино, лишив ее безопасного одиночества. Она промерзла до костей и эмоционально представляла собой полнейшую развалину.

Причина разрушительного впечатления, произведенного на нее ночным кошмаром, не укрылась от Биби. Из всех ее снов этот был единственным, который также являлся ее воспоминанием. Хотя она давным-давно позабыла о том происшествии, теперь Биби вспомнила, что все это правда, что та ночь в детской спальне и внушавшее ужас ползущее нечто были самой настоящей реальностью.

48. Эвакуация десанта

Пэкстон ожидал увидеть средний транспортный вертолет с экипажем из двух человек. Когда чудовищный «Морской дракон», гремя, опустился с небес и приземлился к западу от городка, так как ни одна из улиц не была достаточно широкой для того, чтобы послужить посадочной площадкой для гиганта с несущим винтом диаметром семьдесят девять футов, старшина догадался, что новый приказ внес изменения в их миссию. Он и его люди появились на поле, стоило последнему из трех больших турбовальных газотурбинных двигателей смолкнуть. Несущий винт хрипя остановился. Направленная вниз тяга бросила пыль и сор им в глаза.

Кроме двух пилотов и еще одного члена экипажа, в вертолете прибыли два спеца по взрывным работам, два спеца по поисково-спасательным операциям, четыре морских пехотинца для защиты экипажа на земле и было доставлено около тонны всевозможного оборудования.

Морским пехотинцам всегда рады, даже если их появление означает, что огневое столкновение с противником, прежде считавшееся маловероятным, теперь кажется вполне реальной опасностью. Морских котиков больше беспокоило то, что «Морской дракон», используемый главным образом для траления мин, был оснащен водруженным на аппарели пулеметом пятидесятого калибра GAU-21, как в случае обеспечения штурмовых действий.

Капрал Нед Сиверт отличался прямотой и любил отпускать колкие замечания насчет политиканов. Он был родом из Хефлина, штат Алабама.

Нед коротко объяснил ситуацию:

– Один тупоголовый сотрудник из Белого дома, ища славы, распустил свой длинный язык. Теперь есть опасность, что сюда могут припереться местные военные в поисках неприятностей.

– Тогда надо поскорее отсюда сматываться, – сказал Пэкс.

– Да, сэр, вы так считаете, а вот некоторые паркетные генералы из западного крыла Белого дома захотели заиметь труп аль-Газали. Им теперь недостаточно ДНК и фотографии в альбом для наклеивания вырезок. Теперь они возжелали заполучить все семь трупов.

– Почему в последнюю минуту?

– Я никогда не спрашиваю почему, а то, чего доброго, они ответят и окажется, что я нахожусь в подчинении у еще больших дураков, чем мне сейчас кажется.

Среди оборудования, доставленного вертолетом, были два переносных бензиновых генератора, компрессоры, гидравлические домкраты и большие пневмоподушки из грубого материала, способные поднять тысячефунтовые бетонные плиты.

– Мы вернемся домой в летающем морге, – сказал Пэкс.

Гибб, чья мать иногда видела дух его отца разгуливающим возле их дома в Джорджии, солдат и сам верящий в привидения и одержимость призраками, сказал:

– Ничего, Пэкс. Храбрых парней не так легко испугать.

Старшина улыбнулся.

– Да, храбрых парней не испугать, они сами кого угодно испугают.

– Не всегда выходит, но скорее уж так, чем иначе, – ответил Гибб.

49. Человек, который взял взаймы имена у смерти

Биби, опустив одну из горизонтальных ламелей жалюзи, выглянула наружу. На тротуаре и автостоянке перед пирсом туман в свете уличных фонарей посверкивал словно алмазная пыль. Девушка замерла до тех пор, пока окончательно убедилась, что «Погладь кошку» не под наблюдением. Она перестала дрожать.

Она вспомнила…

Воспоминание о ползающем в ее спальне нечто вызвало череду регулярно повторяющихся кошмаров, которые мучили ее на протяжении восьми месяцев. За полгода до своего седьмого дня рождения девочка впервые воспользовалась волшебным трюком Капитана, связанным с забыванием воспоминаний, настолько болезненных, что отравляют твое существование. На карточке для записей Биби с помощью Капитана составила описание того, что произошло с ней той страшной ночью, когда Микки-Маус не смог защитить ее от страшилы. Она написала не только о том, что это было, но и как это случилось. Зажав плотную бумагу щипчиками, девочка, повторила шесть слов, которые узнала от Капитана, и сожгла картонку в пламени свечи. Капитан сгреб пепел себе на ладонь и сдул его в мусорное ведро. Мерзкое воспоминание тоже улетучилось вместе с пеплом из ее памяти.

Нет, конечно, весь этот трюк со стиранием воспоминаний с доски ее памяти был по-детски наивен. Биби хотелось забыть случившееся. Волшебства в этом содержалось не больше, чем в бумаге и огне, но она настолько искренне, отчаянно хотела, чтобы чудо свершилось, что события той ночи стерлись из ее памяти на долгие годы. Биби не понимала психологического механизма подавления собственных воспоминаний. Возможно, она просто отказывалась понимать, ведь, если она в прошлом обманула саму себя таким образом, выходило, она совсем не та стойкая и решительная девушка, какой сама себя считала.

Спустя пятнадцать лет после сжигания воспоминания в пламени свечи и более чем шестнадцати после мерзкого вторжения в ее спальню сегодняшний стресс, вызванный экстраординарными событиями, вновь пробудил давно забытые воспоминания. Вот только далеко не всё девушке удалось вспомнить. В ту ночь маленькая Биби точно знала, что именно ползает у нее в спальне под кроватью. Тогда она увидела это, но сейчас не могла вспомнить, что же это было. Возможно, Биби со временем вспомнит, однако совсем не была уверена в том, что уж так сильно этого хочет. Вероятно, она еще пожалеет об этом.

Сейчас не вызывало особого сомнения, что этот необычный случай из далекого прошлого имеет какое-то отношение к ремиссии ее рака и всему произошедшему после того, как Калида Баттерфляй вытащила из серебряной мисочки буквы «Словодела». Во сне, одновременно являвшемся воспоминанием Биби, ползающее нечто в ее спальне должно было представлять собой настоящий ужас, далеко превосходящий то, что люди обычно вкладывают в это слово. Похоже, называя это «нечто» и «оно», Биби просто пытается смягчить правду, превратив когда-то увиденное ею в безобидное детское клише, заурядного монстра ночных кошмаров. Девушка постаралась припомнить, как это было, прокручивая в голове самые напряженные моменты своего кошмара, но в памяти пока не всплывало больше ни единой подробности.

Когда дрожь во всем теле окончательно улеглась, на часах было 4 часа 4 минуты утра. Биби уселась за отцовский стол и, порывшись в ящиках, нашла флешки, которыми никто не пользовался. Она сделала две копии 248 страниц своей рукописи, оставшейся только в памяти лэптопа. Забравшись на коленях под стол, с помощью скотча Биби крепко прилепила одну из флешек к нижней стороне столешницы. Вторую засунула в карман своих джинсов.

Приняв душ в маленькой ванной комнате, оборудованной возле офиса отца, девушка облачилась в ту же одежду, в которой убегала из своей квартиры. Проголодавшись, она заглянула в холодильник на кухне. Ничего из того, что Биби любила, там не оказалось, за исключением пинты[44] шоколадного мороженого, взбитого с арахисовым маслом. Что ни говори, не особо полезный для здоровья завтрак… Ну и что? Если сверхъестественное, как оказалось, уже давно оплело своей паутиной всю ее жизнь, лишив утешения от осознания собственной рациональности, какого черта теперь нужны ей рассудительные поступки наподобие соблюдения диеты с низким содержанием жиров и зарядки по утрам?

Пока Биби ела, сидя за столом в офисе, она заглянула в адресную книгу отца в компьютере. Вторгаться в его частную жизнь не было желания. Она несколько раз порывалась все бросить, но на кону стояло ее будущее, а может, сама жизнь. Ее смущение так и не смогло перерасти в стыд. Биби искала адреса и телефоны четырех человек, которые представляли сейчас для нее наибольший интерес. Она нашла адрес и номер телефона Калиды Баттерфляй. Не обнаружив в адресной книге отца фамилии Эшли Белл, Биркенау Терезина и Чаба Коя, девушка ощутила огромное облегчение. Если бы в адресной книге компьютера Мэрфи она наткнулась хотя бы на одно из этих имен, не говоря уже обо всех, ей пришлось бы не то что делать какие-нибудь нелицеприятные выводы насчет родителей, а ставить под вопрос, может ли она им хотя бы в чем-то доверять. Это было бы для нее очень неприятно, даже болезненно.

Зайдя в интернет, Биби погуглила «Биркенау Терезин». Хотя человека с такими именем и фамилией поисковая система не выдала, зато имелось два места, омраченные историей зла.

Терезин был городком в Чехии. Семьдесят пять лет назад он назывался Терезиенштадт и входил в состав оккупированной Германией Богемии. Нацисты депортировали семь тысяч жителей городка ради того, чтобы превратить его в еврейское гетто. Одновременно в Терезине содержалось до пятидесяти восьми тысяч человек. За годы войны через него прошло более ста пятидесяти тысяч евреев. Впрочем, здесь они пребывали только временно. Терезин был перевалочным пунктом, в который евреев свозили со всех уголков бывшей Чехословакии. Оттуда их потом отправляли в различные лагеря смерти по мере того, как газовые камеры и крематории справлялись со своей работой. Одним из лагерей смерти, куда были посланы десятки тысяч евреев, являлся Аушвиц-Биркенау.

Биби задумалась над тем, какой же характер должен быть у человека, который в своей ненависти к книгам и писателям предпочел фамилию Фолкнера названию места, ставшего синонимом жестокости и смерти.

Прикончив половину пинты мороженого, девушка вдруг вспомнила, что кое о чем забыла, когда копалась в адресной книге своего отца. Она решила исправить эту оплошность, хотя испытывала неловкость из-за того, что оказалась такой недоверчивой дочерью. Биби набрала: «Фолкнер». В справочнике высветилось имя «Келси Фолкнер». Под ним были указаны местный адрес и телефон.

50. Туман и туман времен

Выключив настольную лампу, Биби на ощупь добралась до окна и с помощью пульта управления наполовину приоткрыла ламели жалюзи. Девушка стояла и смотрела на освещенный фонарями туман, который наползал на берег словно призрак ядовитого океана, существовавшего на земле миллиарды лет назад, до того, как образовался нынешний, полный жизненных сил.

Ей не к кому обратиться за помощью. Она вынуждена сама играть роль детектива. Если Биби и была в чем-то железно уверена, так это в том, что у нее осталось совсем немного времени. Плохие люди будут искать ее. Девушка очень боялась, что количество этих самых плохих людей может быть просто ошеломительным. Нет, это не секта пары дюжин психов. Ей придется вступить в сражение с целым батальоном, если не с армией. Не имело решающего значения, будут ли они искать ее обычными способами или с помощью паранормальных методов. Когда плохие люди найдут Биби, они ее убьют. За что? Этого девушка до сих пор понять не могла.

Коль она не ошиблась насчет Эшли Белл и та – пленница негодяев (возможно, одному только Богу ведомо, что ими движет), тогда, чтобы добраться до нее, Биби надо сначала найти этих самых плохих людей. Детектив без колес – не детектив. Девушка знала, где сможет раздобыть тачку, но надо подождать. Звонить раньше семи будет неразумно.

Туман может придать таинственности даже самому обыденному месту. Мысли Биби обратились к Пэксу, который сейчас торчал в какой-то неизвестной ей дыре. Туман придавал ночи также налет меланхолии. Тоска является одной из ипостасей уныния. Она не собиралась поддаваться ему. Тоска лишит ее воли и сил. Как бы сильно она ни любила Пэкса, зацикливаться на нем сейчас не стоит.

Биби вспомнила еще об одной ночи. С ее шестого дня рождения прошло две недели. Вечером в тот день Капитан въехал в помещения над гаражом. Знакомство с ним стало самым важным в ее жизни до тех пор, пока спустя четыре года к ней не пришел Олаф.

Раньше квартиру над гаражом снимала Хадли Роджерс, молодая женщина двадцати с чем-то лет. Она с головой ушла в карьеру в сфере искусств. Хадли не была ни художником, ни преподавателем, а являлась кем-то вроде агента или брокера в сфере торговли произведениями искусств. Она почти никак не присутствовала в жизни Биби. Девочка видела мисс Роджерс в основном сбегающей вниз по лестнице к своему стоящему под навесом «корвету». Эту особу дети, кажется, приводили в полнейшую растерянность, словно она понятия не имела, откуда они берутся и какой в них толк. Мисс Роджерс казалась не человеком из плоти и крови, а ожившим рисунком девушки.

Капитан, наоборот, являлся настоящим и сыграл в ее судьбе свою роль. Старик был высоким, с морщинистым лицом и густыми седыми волосами. Он вел себя обходительно и вежливо даже по отношению к детям. Биби сопровождала свою маму, пока Нэнси показывала Капитану квартиру. К концу этих смотрин девочка пронялась к старику глубочайшей симпатией и поняла, что подружится с ним. Капитан был просто великолепен, несмотря на покрытые шрамами руки и отсутствие двух пальцев, несмотря на то, что лицо у него было обветренным, а глаза – грустными, как у английской чистокровной гончей. Биби прониклась уверенностью в том, что он сможет рассказать ей много занимательных историй.

Ночью, когда туман заволок собой Корона-дель-Мар, девочка никак не могла заснуть. Спустя некоторое время она вылезла из постельки и отправилась на кухню за стаканом молока. Биби приблизилась к кухне, где родители за столом сидели с кружками кофе и ликером «Калуа». Заслышав голос мамы, Биби встревожилась и встала за косяком двери, прислушиваясь.

– Мне кажется, это ошибка, – сказала мама. – У меня на сей счет плохие предчувствия.

– Лично у меня никаких предчувствий нет, детка, – промолвил Мэрфи. – У меня вообще не бывает предчувствий.

– Я серьезно, Мэрфи.

– Да я уже понял это еще час назад.

– Кто переезжает на новое место с двумя чемоданами и спортивной сумкой?

– Чемоданы большие, к тому же у нас тут меблированная квартира.

– Люди обычно перевозят с собой много коробок с личными вещами.

– Ты с ума сходишь из-за пустяка.

– А как же Биби?

– Послушать тебя, детка, так он – педофил.

– Я этого не говорю. Не приписывай мне своих слов. Просто, в отличие от Хадли, которой почти никогда дома не было, он все время будет торчать здесь. Биби он уже понравился. Я не хочу, чтобы она попала под дурное влияние.

– Старики на пенсии больше времени проводят дома, чем горячие, молоденькие девушки, взбирающиеся по карьерной лестнице мира искусств.

– Так значит, ты считаешь, что Хадли горячая? – спросила Нэнси.

– По моим стандартам она даже не теплая, но я умею поставить себя на место остальных людей. Я видел, как на нее глядят другие парни. Это отражалось в их взглядах.

– Смотри, чтобы я тебе глаза не выцарапала.

– Вот ты сидишь и угрожаешь своему мужу, но при этом считаешь угрозой дряхлого старика с восемью пальцами на руках.

Нэнси тихо рассмеялась.

– Я не хочу, чтобы на Биби кто-то плохо влиял.

– Ну, тогда мы должны срочно переезжать во Флориду или еще куда-нибудь, а то к нам сейчас едет твоя сестра Эдит. Она как раз должна уже пересечь границу Аризоны.

Маленькая Биби без молока вернулась в постель. Сон окончательно ее покинул. Девочка опасалась, как бы экзотического, интересного Капитана не сменила вскоре очередная скучная и бесцветная Хадли.

Не стоило ей так волноваться. Капитан прожил над гаражом четыре чудесных года до того ужасного дня крови и смерти.

Сейчас, стоя у окна в офисе отца, Биби видела, как рассвет окрасил розовым цветом наползающий на землю туман. Девушка взглянула на светящийся циферблат своих часов. Почти пора звонить Пого.

51. Громобой

В 7 часов 5 минут утра Биби позвонила Пого со стоящего на столе отца телефона. Она думала, что разбудит его, но голос парня был бодреньким, словно зуб акулы.

– Что нового? – прозвучал ответ после второго гудка.

– Я думала, ты все и сам знаешь.

– Привет, Бибс. Ты никогда раньше не звонила мне в такое время.

– Не гони волну, брат, – промолвила она, а затем спросила насчет тех серферных крыс, с которыми Пого делил квартиру: – Как там Майк и Нат?

– В постелях. Думаю, хреновиной занимаются.

– Удивлена, что ты такой живчик с утра.

– Хотел поймать парочку перед работой, – сказал Пого, имея в виду волны, – но, когда проснулся, увидел за окном молочный суп. Сейчас без собаки-поводыря не обойдешься. Ладно… Ты меня напугала Бибс.

– Ты насчет рака?

– Даже для тебя это была уж слишком крутая переделка.

– Но теперь я здесь и готова бороться.

– Но ты ведь уже победила?

– Дело не в раке. Кое-что случилось вчера. Мне нужна твоя помощь, Пого.

– Зачем же мне еще жить на свете, как не ради того, чтобы тебе помогать?

– Сколько лет твоей «хонде»? В ней установлен джи-пи-эс?

– Блин, Бибс! У нее даже нормальных тормозов нет.

– Можно одолжить тачку на время?

– Конечно.

– Не спросишь зачем?

– А зачем мне знать зачем?

– Мне понадобится тачка на несколько дней.

– У меня есть друзья на колесах, скейтборд, а еще я симпатяга.

– Послушай! К тебе обращается не дочь босса…

– Эй! Мы же с тобой росли вместе, Бибс. Я вообще к Мэрфи не отношусь как к боссу.

– Он тоже в курсе. Я буду очень тебе благодарна, если ты ничего ему не скажешь.

– Ни единого слова не скажу. Когда тебе нужна тачка?

– Чем раньше, тем лучше. Я сейчас в магазине.

– Я буду у тебя минут через двадцать.

– Ты парень что надо, Пого.

– Бибс!

– Что?

– Ты поймала плохую волну?

– Настоящий громобой, – ответила девушка.

– Может, тебе нужно еще что-то, кроме тачки?

– Если понадобится, я тебе скажу, чувак.

Закончив разговор, Биби открыла сумку и вытащила оттуда книгу с пантерой и газелью на обложке. На корешке не было ни названия, ни имени автора. Ничего не написано сзади. Девушка откинула обложку и принялась листать. Чистые страницы, точнее, они казались чистыми до тех пор, пока на них не стали возникать сероватые завитки рукописного текста, дрожащие перед глазами подобно воде. Они исчезали прежде, чем Биби успевала прочесть хотя бы слово. Она вновь принялась листать страницы, на этот раз уже медленнее. Вновь дважды слова возникали на бумаге, дрожа так, будто девушка смотрела на них через проточную воду ручья. Каждый раз они исчезали раньше, нежели Биби успевала их прочесть. Она осмотрела переплет. В переплете просто не было места, чтобы спрятать там электронные устройства и батарейки. Это обычная книга, но не простая…

52. Возвращение домой с мертвецами

Три двигателя, выпущенные «Дженерал Электрик», давали в целом более пятнадцати тысяч лошадиных сил. Рев стоял просто невообразимый. Огромный несущий винт рассекал воздух подобно боксеру-тяжеловесу, молотящему кулаками по подвесной груше. Морские котики, морские пехотинцы и прочие служащие ВМС покинули город-призрак за два часа до заката и со скоростью 150 узлов полетели прочь из этой страны.

Под ними вибрировало днище, тревожа семерых мертвых террористов, упакованных в мешки для трупов. После смерти они оставались такими же беспокойными, как при жизни. Хорошие мужчины и женщины ищут безмятежности, мира и времени на то, чтобы посидеть и подумать. Злые люди бывают бесконечно упрямыми, несговорчивыми и всегда падкими на острые впечатления, которым предаются вновь и вновь. Злу не хватает воображения. Оно живет ощущениями, а не разумом. Вечно озлобленные на весь мир, они не понимают, что причина их злобы – ограниченность мировоззрения, которую они сами себе навязали, их пустота. Никогда не переведутся такие люди, а значит, всегда нужны будут мужчины и женщины, готовые противостоять им.

Перед самым закатом они без приключений добрались до места. Когда вертолет благополучно коснулся палубы авианосца, Пэкстон перевел дух. Предстоял доклад по возвращении с задания, но прежде он позвонит Биби в Калифорнию. Там сейчас утро. Надежда рассеялась спустя три минуты после того, как они выгрузились из вертолета: Вашингтон приказывает всем членам команды сохранять радиомолчание по отношению к внешнему миру еще по крайней мере восемь часов. О причинах этого приказа никто не потрудился им сообщить.

53. Прогуляйся на доске, чувиха

Головные фары машины рассекали туман на автостоянке. Серая «хонда», плавно скользя, остановилась у бордюрного камня подобно автомобилю-призраку. Биби вышла навстречу из переднего входа в «Погладь кошку».

Так как двигатель долго прогревался, Пого оставил мотор работать вхолостую, а сам, обойдя машину, подошел к девушке.

– Сегодня ты больше, чем прежде, похожа на богиню серфинга.

– Возможно, рак пошел мне на пользу.

Биби знала, что симпатична, но сногсшибательной красавицей себя не считала. С другой стороны, по сравнению с Пого многие мужчины-манекенщики из журналов мод выглядели статистами, которые проходят пробы на роли орков в сиквеле «Властелина колец». Казалось, сам Пого не обращает особого внимания на свою физическую красоту, хотя девушки бросались на него в таком количестве и с такой настойчивостью, что воздух, похоже, порой искрился от аромата эстрогена. Иногда Биби думала, что красота Пого доставляет ему скорее неудобства, ставя его в неловкое положение. Они на самом деле выросли вместе, о чем ранее упомянул Пого. Переспать с ним было бы так же немыслимо, как переспать с родным братом, если бы у нее он был. Будучи на два года старше Пого, Биби научила его «падать» (соскальзывать с волны сразу же после того, как ее поймал), делать разворот, проходя вспененную воду, правильно разворачиваться и встречать боком волну, а также множеству иных маленьких хитростей, когда Пого числился в предподростковых серфингистах-дворняжках. Со временем ученик превзошел учительницу. Возможно, его смазливое лицо что-то значило для Биби в ее собственный подростковый период. Тогда ей казалось лестным внимание паренька, к которому неравнодушно относились все девчонки кругом, но со временем Биби стали привлекать в Пого его характер, скромность и отзывчивое сердце.

Поцеловав ее в щеку, парень заглянул девушке в глаза.

– От кого ты прячешься?

– Не в том дело.

Если бы сейчас началось состязание взглядов, никто не захотел бы первым отводить глаза, поэтому Пого решил не заморачиваться. Он принялся оглядывать окутанный туманом берег. Несмотря на утро, никого еще не было видно. Только вдалеке ревела туманная сирена у входа в Ньюпортскую гавань.

– Короче говоря, когда прекратишь упрямиться, ты знаешь, к кому можно обратиться за помощью.

– Я знаю, – заверила его Биби.

Парень распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья и забрал лежащие на нем пакетик со своим завтраком из «Макдоналдса» и роман в мягкой обложке.

Положив на это место лэптоп и сумочку, Биби захлопнула дверцу и сказала:

– Ты, я вижу, больше не прячешь книги.

– Уже не важно, если родители узнают, что я умею читать. От колледжа я благополучно избавлен.

– Ты всегда знаешь, чего хочешь. Тебя не пугает то, что, когда пройдут годы, вдруг поймешь, что упустил нечто важное в жизни?

– Прошлое – это прошлое, Бибс, а будущее – всего лишь иллюзия. Все, что у нас есть, – это настоящее.

Указав рукой на пакетик из «Макдоналдса», Биби сказала:

– Не хочу, чтобы твоя еда остыла, но у меня еще есть к тебе пара вопросов.

Пого махнул рукой в сторону магазина.

– Там микроволновка. Всегда могу подогреть.

В воздухе ощущалась едва уловимая вонь от газов, вырывающихся из выхлопной трубы «хонды». Фальшивый туман смешивался с настоящим.

– Папа упоминал при тебе имя Калиды Баттерфляй?

После секундного колебания Пого сказал:

– Она сюда приходила. Высокая женщина. Блондинка. Когда идет, то побрякушки на ней позвякивают.

– Сюда? И часто?

– Ну… пару раз в месяц.

– Я ее видела, – сказала Биби. – Не похоже, что она серфингистка.

– Сухопутная до кончиков волос. Она даже не из тех, кто мечтает. Эта женщина приходила повидать Мэрфи.

– Зачем?

– Блин! Откуда я знаю? Они поднимались в офис.

Биби встретилась с Пого взглядом, и парень прочел в ее глазах немой вопрос, поэтому тотчас же пояснил:

– Ничего такого, Бибс. Они там ничем таким не занимаются.

Ей неприятно было спрашивать, но пришлось:

– Откуда такая убежденность?

– Не знаю, но я не сомневаюсь в этом… Они давно знакомы, однако дело, я уверен, не в сексе.

– И когда она здесь впервые появилась?

– Ну… года полтора назад…

Наползающий с океана утренний туман бросал вызов солнцу, однако подальше от вод, должно быть, тумана не было. В противном случае реактивные самолеты не вылетали бы из аэропорта имени Джона Уэйна. Драконий рев их двигателей разносился далеко над туманом, словно Биби попала в юрский период.

– А как насчет мужчины по имени Келси Фолкнер?

Подумав, Пого отрицательно покачал головой.

– Никогда о таком не слышал.

– А Биркенау Терезин?

– Если это имя, то дерьмовое.

– Эшли Белл?

– Знавал однажды другую Эшли… Эшли Скаддер. Она предала серфинг ради мира корпоративного финансирования.

– Ну, наверняка есть и те, кто успевает заниматься и тем и другим?

– Таких единицы.

– Лучше я поеду, а ты иди разогревай свой завтрак, – сказала Биби.

Она чмокнула его в щеку на прощание, и Пого крепко обнял ее. Голова парня легла Биби на плечо, а лицо он повернул в сторону.

– Когда Мэрфи позвонил во вторник из больницы и рассказал мне о раке, я закрыл магазин, выключил свет, уселся за прилавком и проплакал больше часа. Мне казалось, я никогда не успокоюсь. Не заставляй меня снова плакать, Бибс.

– Не заставлю, – пообещала девушка.

Парень посмотрел ей в глаза, и Биби, слегка ущипнув его за идеальной формы правильный нос, добавила:

– Спасибо за колеса.

– С каким бы громобоем тебе ни пришлось столкнуться, ходи по доске так уверенно, как только можешь, – промолвил Пого.

Чтобы не упасть с доски, серфингисту приходится постоянно балансировать на ней, перенося тяжесть своего тела.

Биби обошла «хонду», распахнула дверцу со стороны водителя и взглянула на Пого поверх крыши автомобиля. Ее обуревала настолько сильная признательность, что девушка сомневалась, сможет ли подобрать подходящие слова для описания подобного чувства в романе.

– Пока, чувак, – улыбнувшись, произнесла она.

– Пока, чувиха, – ответив ей улыбкой, сказал Пого. – Не забывай ходить по доске, чувиха.

54. Глава о гусенице и грибе

Так как возиться с машинами Пого любил значительно больше, чем заниматься в колледже, хотя и меньше серфинга, его «хонда» ездила лучше, нежели могло показаться, если смотреть на машину со стороны. Хорошо отлаженный двигатель обеспечивал резкий старт с места и много лошадиных сил при подъеме на холмы. Несмотря на шутку, отпущенную насчет тормозов, они оказались в полном порядке.

Калида Баттерфляй жила в Коста-Меса, расположенном поблизости отсюда городке, где прежде проживали представители среднего класса. Потом дела в городе пошли неважно, но незадолго до кризиса 2008 года Коста-Меса вновь пережил подъем. Вследствие текущей неопределенности в сфере экономики облагораживание городка застопорилось. Теперь рядом с новыми двухэтажными домами, частично построенными с учетом пожеланий заказчика, стояли пятидесятилетние особнячки в стиле ранчо. Некоторые при этом находились во вполне ухоженном состоянии, однако попадались запущенные. То же самое можно было сказать о семидесятилетних бунгало. Одни стояли оштукатуренные, другие были обшиты досками. Почти все они нуждались в покраске и ремонте. Иные садики при домах казались ухоженными, но не редкостью являлись и нестриженые лужайки, разросшийся кустарник, а также комья грязи, раскиданные на гравиевых дорожках.

Наибольшими достоинствами городка были его безоблачное будущее в случае, если в стране вновь начнется бурный экономический рост, и огромные старые деревья, простиравшие свои раскидистые ветви над улицами. Все эти ногоплодники, дубы, купаниопсисы, швейцарские сосны и прочие виды деревьев образовывали настоящий лесопарк.

Биби остановила «хонду» в ста футах западнее от дома Калиды, припарковав машину на противоположной стороне улицы, в полумраке, отбрасываемом тенью калифорнийского дуба. Здесь туман уже немного рассеялся, хотя ближе к земле он клубился подобно облачкам ядовитого газа, выпущенного на город вражеской армией.

Дом гадалки-массажистки занимал полтора стандартных участка земли. На поверку это оказалось двухэтажное бунгало в прекрасном состоянии, выстроенное под влиянием стиля крафтсман[45]. Биби наблюдала за домом меньше пяти минут перед тем, как подъемная дверь гаража поехала вверх и серебристый «рейндж ровер», выкатив на подъездную дорожку, свернул на восток и умчался прочь, рассекая низко стелящийся по земле туман. Прежде Биби никогда не видела машины Калиды, поэтому не могла сказать, точно ли это ее автомобиль. Стекла были затемнены. Издали Биби просто не смогла разглядеть, кто там сидит в салоне.

Девушка не была уверена, приехала ли она сюда ради того, чтобы поговорить с Калидой тет-а-тет или просто разнюхать, что здесь к чему. Предпочтя не обременять себя сумочкой, Биби сунула ее под пассажирское сиденье. Она заперла дверцы «хонды» и храбро направилась через улицу. Маленькие овальные листья калифорнийского дуба, сухие и вялые, шуршали под ступнями ее ног, словно панцири насекомых. Когда никто не ответил на ее звонок, Биби позвонила в дверь еще раз. Безрезультатно.

Не скрываясь, будто имела на это полное право, Биби через приоткрытую калитку зашла за угол дома, миновала патио, на который отбрасывала тень увитая вистерией беседка, и вышла на задний дворик. Здесь каменная стена ограждала девушку от любопытных взглядов соседей.

Внимание Биби сразу же приковала причудливо украшенная теплица из стекла и выкрашенного белой краской дерева, расположенная в конце земельного участка. Тридцати футов в длину и двадцати в ширину, сооружение это казалось тут настолько неуместным, что Биби не смогла побороть в себе желание поглядеть на теплицу вблизи.

Четыре глиняные статуи, символизирующие четыре поры года, стояли на постаментах по обе стороны от дорожки, ведущей к сооружению. Весь квартет, а не только статуя, олицетворяющая зиму, выглядел довольно угрожающе. Казалось, после того, как их создали, они вот так и стояли на протяжении целого столетия под проливными дождями, которые не прекращались ни на один день.

Бессмысленно закрывать на замок теплицу, где нет ничего ценного. Дверь с южной стороны оказалась незапертой. Биби шагнула в теплоту и влажность мирка экзотических растений, большинство из которых росло в лотках с плодородной почвой, стоявших на высоких столах, разделенных узкими проходами. Здесь не было орхидей, антуриумов и прочих растений, выращиваемых исключительно ради их красивых цветков. Кажется, все это были пряные и лекарственные травы. Вот только Биби смогла распознать лишь несколько видов, которые люди привыкли использовать у себя на кухне: базилик, мята, цикорий, фенхель, розмарин, тархун и тимьян. Названия остальных трав, а их здесь было раза в два больше, она просто не знала. У некоторых из столов имелся нижний ряд, куда никогда не проникали прямые лучи света. В этих застойных озерцах винноцветных теней росли грибы: поганки, дождевики и какая-то плесень совершенно нездорового вида. Не исключено, что она была смертельно ядовитой.

Разгуливая по теплице, Биби вспомнила об «Алисе в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Там курившая кальян гусеница предложила девочке два кусочка гриба. Хотя Биби уже смирилась с реальностью того, что произошло с ней вчера ночью на кухне собственной квартиры, включая резкое падение температуры, странности со свечным пламенем и часами, вонь гниющих роз, которые на самом деле были недавно срезаны и благоухали, теперь у нее возникло определенное подозрение. Она подумала, что увиденное вчера отчасти можно объяснить наличием галлюциногена, полученного с использованием одного из этих растений. Калида могла подсыпать его в бокал с шардоне, пока Биби на нее не смотрела.

Повернув за угол, девушка заметила на одном из столов проволочную клетку с ярд[46] длиной и в два фута шириной. Там сидело от пятнадцати до двадцати мышей разных оттенков серого и коричневого окраса. Грызуны ели и пили из маленьких мисочек, сновали по клетке взад-вперед, залезали в неглубокие «норки», сделанные из предварительно размоченной до состояния кашицы, порезанной газетной бумаги, чистили себе шерстку, испражнялись и спаривались. Даже беря в расчет, что мыши крайне нервные зверьки, Биби сделала вывод: обитатели клетки тем не менее отличаются уж слишком большой нервозностью – носятся из одного угла в другой, вертятся волчком на месте, когда их собратья непреднамеренно наступают им на хвост. Мыши беспрерывно буравили своими глазками, темными и жидкими, словно капельки нефти, собственную маленькую территорию.

Их поведение заставило Биби взглянуть на цементный пол, на котором ползали те, кто нагнал на мышей такой страх. Одна змея… другая… третья…

55. Фотография

Биби тотчас же определила, что извивающиеся на полу теплицы змеи – это не гадюки. Там вообще не было ни единой змеи одного и того же вида. К герпетологии девушка относилась прохладно, поэтому не могла определить их вид либо сказать по внешним признакам, ядовита ли какая-нибудь из змей или нет. Биби решила, что они всё же безвредны, иначе Калида не позволила бы рептилиям так свободно ползать по полу.

Вот только люди постоянно гибнут, несмотря на холодный расчет и железную логику своих предположений. А ведь она совсем недавно пообещала Пого, что не даст ему повода еще раз оплакивать ее, поэтому девушка принялась осторожно отступать от извивающейся троицы, опасаясь того, что может наступить на четвертую, которая окажется у нее на пути. Биби была готова в любой момент развернуться и дать стрекача, если одна из змей начнет сворачиваться кольцами, готовясь к броску.

Быть может, змеи ошибочно приняли ее за Калиду, появившуюся, чтобы накормить их мышами. Когда девушка отступила, змеи за ней не поползли. Две бесшумно скрылись под столом, на котором стояла клетка с грызунами, а третья принялась взбираться вверх по ножке, собираясь, по-видимому, выбрать среди паникующих мышей ту, что станет ее обедом.

Выйдя из теплицы и захлопнув за собой дверь, Биби с облегчением выпустила из груди воздух.

Во всяком случае, рискнув, она кое-что узнала о Калиде: оккультные интересы гадалки не ограничиваются одной словоделомантией. Либо ее убитая мать была женщиной с разносторонними каббалистическими интересами, либо уже сама Калида расширила первоначальный бизнес матери… В любом случае гадалка теперь представлялась человеком странным, если не полной психичкой.

Как бы то ни было, следовало проникнуть в главное здание. С учетом того, на что намекало содержимое теплицы, в бунгало для Биби найдется много интересного.

Она подергала ручку ведущей на кухню двери. Заперто. Девушка не видела знака, предупреждающего, что дом находится под защитой охранной компании, но ей не хотелось брать в руки камень и бить стекло. Работая над новым романом, Биби многое узнала о взломах, встречалась с детективами, специализирующимися на этом, и даже беседовала с осужденными преступниками, сидящими за множество краж со взломами. Она узнала, что для полноценного обвинения необходимо именно взломать двери или окна, а затем украсть в помещении какую-нибудь вещь. Без этого тебя обвинят в куда менее тяжелом правонарушении – в незаконном проникновении.

То, что она сейчас обдумывает юридические последствия задуманного ею проступка, Биби не на шутку встревожило… Ладно… А у нее есть другой выбор? Полицейские не станут рассматривать ее жалобы на угрозы со стороны сверхъестественных сил, к тому же она не исключала, что плохие люди есть и среди копов. А еще два дня назад Смерть не только стояла на пороге ее дома, но уже трезвонила в дверь и звала выйти поиграть с ней. По сравнению с этим любая неприятность, ожидающая ее сейчас, – слаще и нежнее пудинга.

Среди прочих любопытных фактов об ограблениях со взломом Биби узнала, что, как ни странно, многие люди, заботясь о том, чтобы все замки внизу были заперты, совсем забывают об окнах на втором этаже, а иногда даже о балконных дверях.

По бокам овитой вистерией беседки, затенявшей патио, были набиты планки сечением два на два дюйма, что делало их вполне пригодными в качестве альтернативы перекладинам приставной лестницы. Биби выбрала тот край, где вистерия разрослась не настолько густо. Мысленно сказав самой себе, что это намного безопаснее, чем серфинг, так как в беседке не водятся акулы, девушка устремилась вверх с проворством, которое, признаться, порадовало ее. Возможно, в последние годы она излишне много времени просиживала за письменным столом, сочиняя, но подобный образ жизни пока что не сделал ее рохлей.

Четыре раздвижных окна выходили на беседку и задний двор. Третье оказалось незапертым. Биби опустила нижнюю створку. Звон сработавшей сигнализации не прозвучал. Тогда она перебралась через подоконник, оставив окно открытым на случай, если возникнет необходимость бежать.

Признаться, звание правонарушительницы, совершающей проникновение в дом через открытое окно, пусть даже без кражи, не казалось ей романтичным. Чем-чем, а этим гордиться не стоило. Она хотела вытянуть пистолет из кобуры и начать обыскивать дом, но почувствовала себя крайне глупо. У нее не было подобного опыта. Ее нервы представляли собой натянутые канаты. Если, повернув за угол, она столкнется с Калидой или, того хуже, совершенно посторонним и ни в чем не повинным человеком, то может испугаться и нажать на спусковой крючок. Вместо этого Биби пошла безоружная, спрашивая себя, почему она не удосужилась завоевать черный пояс в одном из боевых искусств.

Девушка проникла в комнату, которая, судя по всему, являлась спальней хозяйки. Обставлена она была куда зауряднее, чем можно было ожидать. Аккуратно заправленная кровать с подзором[47]. Репродукции пейзажей Калифорнии, выполненные на пленэре. Нигде не было видно ни ковров со знаками зодиака, ни черных свечей в подсвечниках из полированных костей, ни жутковатых тотемов, висящих на стене позади изголовья кровати. Змей, кстати, тоже нигде видно не было. Дверца в стенном шкафу оставалась приоткрытой. Внутри висела обычная одежда.

Пойдя на риск быть обвиненной в незаконном проникновении, Биби, однако, не имела намерения рыться в ящиках комодов в доме Калиды, выискивая ее секреты. Наверняка эти тайны не будут иметь никакого отношения к ней. К тому же большинство скрываемых в спальнях секретов имеют весьма убогий вид. Биби предполагала, что все важное для нее здесь будет иметь несколько гротескный, по крайней мере, впечатляющий вид. Она узнает то, что ей надо, как только откроет дверь либо пересечет порог.

Деревянный пол из клена в коридоре второго этажа поскрипывал под ногами. Что бы она ни делала, скрип все равно раздавался. Когда Биби попробовала идти ближе к стене, скрип не стал тише. Девушка зашагала быстрее и увереннее, однако звуки остались такими же, как и когда она медленно, осторожно кралась вперед.

За просторной ванной комнатой располагались еще два помещения. В первом вообще не оказалось мебели. Ничто не висело на стенах. В оконных проемах были установлены зеркала, препятствовавшие попаданию в комнату дневного света. Биби взглянула на себя в зеркало, и ей не понравилось то, что она увидела: взволнованная, маленькая, неуверенная в себе… Посередине пола из бледной древесины клена было выведено аккуратными черными буквами в дюйм высотой: «Талия». Имя матери Калиды. Если верить тому, что рассказала Биби гадалка, двенадцать лет назад плохие люди жестоко пытали Талию, убили ее и расчленили труп. Скорее всего, не в этой комнате, а в другом месте. Эта комната с именем, написанным на полу, не казалась похожей ни на место преступления, ни на усыпальницу жертвы убийства. У Биби почему-то возникло ощущение, что комната является местом общения с кем-то или чем-то, о чем она не имела ни малейшего представления.

Напротив пустой комнаты располагался кабинет. В углу на столе стоял компьютер и два принтера, второй – для цветной печати. Все оборудование – мрачное и молчаливое. Еще здесь была пленэрная живопись на стенах. У стены – комод розового дерева. Посередине комнаты располагался круглый столик с одним приставленным к нему стулом.

Она нашла гротескное и впечатляющее, нашла то, что искала.

На столе стояла серебряная миска с буквицами-костяшками. Рядом виднелись два рядка выложенных костяшек. Судя по всему, Калида вернулась к гаданию, начатому на кухне в квартире Биби. Девушка прочла первый ряд: ashley bell. Ряд внизу содержал адрес: eleven moonrise way[48].

Возле выложенных костяшек лежал лист высококачественной фотобумаги из той, что обычно используют для цветной печати. Когда Биби его перевернула, на нее уставилась симпатичная девочка лет тринадцати. Волосы светло-палевого цвета. Широко посаженные васильковые глаза с оттенком гиацинта. Фото было сделано крупным планом – девочка по плечи. На ней была белая блузка с наглаженным воротничком. Поверх одежды на фотографии было написано: «Калида! Это Эшли Белл».

56. Из хаоса к уверенности

Именно эта девочка… Эшли Белл. Красивое лицо с исполненным спокойствия выражением. Однако в этом спокойствии ощущалась какая-то натянутость. Биби показалось, что девочка за маской спокойствия скрывает от фотографа свои истинные чувства – страх и злость. Биби не исключала, что ее собственное воображение влияет на то, что она видит на фотографии. Возможно, девочка просто устала или старается придать своему лицу одно из тех бессмысленных выражений, которые в наши дни популярны на страницах журналов, посвященных высокой моде. Но нет же! Биби заметила правоту собственных выводов во взгляде девочки. Если цветá на фотографии точно воспроизводят оригинал, эти очаровательные голубые глаза с красноватым отливом, подобно прозрачной дистиллированной воде, выдавали таящуюся в их глубине интуицию и наблюдательность. Они были не только широко посажены, но еще широко открыты. Девочка на фотографии не хмурилась, но выражение этих глаз свидетельствовало о том, что кажущаяся безмятежность ее лица иллюзорна, что фотограф или еще что-то, увиденное ею в той же стороне, очень ее беспокоит.

А еще Биби рассмотрела в этой девочке мягкость и уязвимость, вызвавшие в девушке глубокую симпатию, а также неуловимое внешнее сходство с кем-то, но она не могла понять, с кем именно. Фото произвело на Биби глубочайшее впечатление, потрясшее девушку до глубины души. До сих пор поиски Эшли Белл представляли собой игру без правил, искания чего-то не совсем реального, возможно, иллюзорного, квест без тени веселья для его участницы. Существовал шанс, что все это искусно состряпанное надувательство, включая постановочное гадание под воздействием галлюциногенов. Она могла оказаться жертвой сговора группы безумцев, мотивы поступков которых не в силах понять ни один человек в здравом уме. До этого Биби исполняла свою небезопасную во всех отношениях роль, исходя из того, что она является главной фигурой во всей этой игре, главной и единственной мишенью. Увидев девочку, чей внешний вид и осанка казались одновременно лучезарно-эфемерными и каменно-солидными, Биби в корне поменяла собственное мнение о происходящем. Она паладин, белый рыцарь, второстепенная мишень, ставшая таковой лишь потому, что хочет спасти девочку. Эшли Белл – главная мишень плохих людей и мерило всего того, что должно произойти в дальнейшем. Если выражаться на сленге серфингистов, Эшли Белл – салага, начинающая дворняжка в среде серфингистов, а Биби отведена роль крутого волнолёта, чей долг – уберечь новичка от волн-левиафанов, порожденных разразившимся где-то штормом.

Реальность наконец выкристаллизовалась из хаоса последних двенадцати часов. Она изо всей мочи вбивала в сознание Биби твердую уверенность: Эшли Белл существует и девочка – в беде. Люди, угрожающие ей, обладают странными способностями и находятся вне пределов досягаемости закона. Кроме того, они хорошо организованы и безжалостны.

Калида распечатала фотографию Эшли, которую ей кто-то прислал в формате «джейпег». Было бы нелишним узнать, кто именно. Возможно, Калида распечатала также само пришедшее по электронной почте письмо.

Как любой другой дом, этот тоже издавал звуки, порождаемые им самим, а не людьми, – поскрипывание, постукивание и тихий шелест, производимый расширением, сжатием и проседанием. Несколько подобных звуков заставили Биби замереть, но тишина и ощущение того, что ей ничего не угрожает, успокоили девушку, как только дом перестал жаловаться на силу притяжения.

Она обыскала ящики стола. Ничего. Электрический бумагоизмельчитель заполнил ведро для ненужных документов узкими ленточками бумаги шириной около четверти дюйма. Они разве что пригодились бы во время праздничного парада в честь вернувшихся с луны астронавтов. Просмотрев то, что можно было разобрать, Биби поняла – записи электронного адреса среди резаной бумаги нет.

Девушка заподозрила, что уже чересчур много времени провела в доме. Залезть в компьютер Калиды было бы нелишним, но оставаться здесь надолго Биби не стоит.

В левой руке неся фотографию, а правую сунув под блейзер поближе к пистолету, девушка спустилась по ступенькам лестницы на первый этаж. Ни одна из них не нарушила скрипом царящую в доме тишину. Через окно округлой формы с неба лился золотистый утренний свет, в котором танцевали обычно незаметные пылинки. Казалось, ей предоставлена возможность взглянуть на невидимый мир молекулярного строения мироздания.

Комнаты первого этажа тоже не отличались эксцентричностью. Меблировка здесь была такой же, как в любом нормальном доме. Только войдя на кухню, Биби увидела свидетельство того, что плохие люди побывали здесь. Обеденный стол подвинули в угол. На него взгромоздили стулья. Белый тент из высокопрочного клеенчатого материала был прилеплен синей изолентой к глянцевой мексиканской кафельной плитке пола. Несколько пропитанных кровью половичков лежало поверх тента. Крови было сравнительно немного. Скорее всего, они убили ее так, чтобы кровь не лилась, возможно, удушили. Только после смерти Калиды ее труп расчленили. Так вышло чище, надо было меньше прибирать после себя, да и пронзительных криков, способных разбудить соседей, точно не раздавалось. Труп, скорее всего, вывезли на «рейндж ровере», чтобы избавиться, вот только на столе, возле холодильника, десять отрезанных пальцев, каждый украшенный сверкающим перстнем, лежали аккуратно, словно птифур[49], на тарелке, будто угощение к послеобеденному чаю.

Человеческая жестокость вызывала у Биби отвращение, но шокировать не могла. Она не тратила времени зря, пялясь на отвратительное зрелище либо задаваясь бесплодным вопросом: «Зачем их здесь оставили?» Биби сразу же поняла главное: заметание следов не закончено, а значит, скоро вернутся те, кто уехал отсюда на «рейндж ровере», или приедет кто-нибудь другой.

Когда Биби бросилась из кухни, до ее слуха долетел шум шин на подъездной дорожке и приглушенный скрежет поднимающейся двери гаража.

IV. Собирать осколки, рискуя самой разлететься вдребезги

57. Завтрак с сюрпризом

Заслышав скрежет подъемной двери гаража, Биби потянулась под блейзер к пистолету в кобуре, размышляя, сможет ли она наброситься на того, кто сюда войдет, обезоружить, связать и допросить. Если придет только один, то, вполне возможно, ответ будет утвердительным. Если два, то нет. Если их будет больше двух – они ее наверняка убьют и расчленят куда тщательнее, чем Калиду. Храбрости и хладнокровия недостаточно, когда тебе противостоит банда социопатов, после плотного обеда ты весишь 110 фунтов[50], в обойме твоего пистолета – всего несколько пуль, а ты не склонна к самообману. Она не мешкала ни секунды, дожидаясь, пока дверь гаража закончит свое движение. Выскочив из кухни, Биби направилась прямиком в гостиную и покинула дом через парадную дверь.

Девушка повернулась спиной к восточному краю веранды, за которым мимо дома к гаражу тянулась подъездная дорожка. Не решившись воспользоваться ступеньками, Биби побежала к западному краю веранды, перепрыгнула через перила и ловко приземлилась на ноги. Она пересекла лужайку перед домом, проезжую часть улицы и нашла убежище в «хонде» Пого, стоящей в густой тени под калифорнийским дубом.

Положив фотографию Эшли на приборную панель, девушка выудила из-под водительского сиденья свою сумочку. Она сумеет сыграть неподдельный ужас и панику. Нет проблем. Если она позвонит 9-1-1, полиция может успеть в дом Калиды вовремя, пока они не успели оттуда уехать. Кровь на половиках. Отрезанные пальцы. Убийство. Коль такой звонок не заставит примчаться сюда лучших из лучших во всей полиции Коста-Меса, значит, копы сейчас снимаются в очередном телевизионном реалити-шоу. Только когда Биби расстегнула змейку на своей сумке, она вспомнила, что лишилась мобильника прошлой ночью, бросив его в «эксплорере» вместе с джи-пи-эс.

Если она теперь выскочит на улицу и поднимет крик, чтобы привлечь внимание соседей, то ничего этим не добьется. Убийцы лишь узнают, где она в данный момент находится, а также на какой машине ездит. Пару минут Биби тушилась в собственном раздражении, однако ничего этим тоже не достигла. Тронувшись с места, она развернула «хонду» на сто восемьдесят градусов, чтобы не проезжать мимо дома.

Съеденные перед рассветом полпинты мороженого не то что не поддержали ее силы, а наоборот, привели к сахарному кризису[51]. Биби направилась прямиком к ресторанчику «Нормс». В такое место сейчас ходят одни только работяги. Пища здесь вполне качественная и вкусная, а плохие люди не появятся в «Нормсе», даже если они будут умирать с голоду, а ресторан останется единственным местом на планете, где они смогут наесться от пуза. Из непродолжительного разговора с Биркенау Терезином (Друзья называют меня Бирком) Биби сделала вывод, что он сноб и страдает нарциссизмом. Его друзья должны быть вылепленными из такого же теста кукловодами, презирающими скромность в достатке. Если твои враги – элегантные снобы, мнящие себя элитой, один из способов от них отделаться – обедать в «Нормсе» и покупать одежду в «Кмарте».

Официантка провела Биби к небольшому столику за перегородками в глубине зала. Биби предпочла усесться спиной к большинству посетителей. Больше, чем есть, ей хотелось сейчас выпить кофе. Мысли ее путались от недосыпания и таинственности происходящего с ней. Надо прочистить мозги. Милая проворная официантка принесла вторую чашку крепкого черного кофе, а также заказанные Биби деруны и яичницу-глазунью с беконом. Эта еда обещала смазать мысли девушки, так что ближайшие часы ее голова будет работать как надо.

В фильмах у спасающихся от убийц людей, которые только что видели отрезанные человеческие пальцы, просто не остается времени позавтракать. Кроме того, эти персонажи не принимают ванну, не задумываются о том, как мало жизнь напоминает кино.

Взяв из сумочки небольшой блокнотик, Биби ручкой сделала запись, чтобы не забыть использовать промелькнувшую мысль в своем романе: кино и жизнь. Пока девушка ела, все ее внимание занимал список того, что ей следует купить и сделать, чтобы как можно дольше поддерживать замкнутое существование. Биби не удивило, что, помимо прочего, она записала свою мысль, которую использует в романе. В конце концов, она не вечно будет в бегах, пытаясь остаться в живых и спасти жизнь другому человеку, а вот писательницей останется навсегда.

Ладно. Ей нужен одноразовый сотовый телефон[52]. Хотя у него нет нужных ей функций смартфона, идущие по ее следу гончие не смогут выследить Биби с помощью джи-пи-эс. Если в продаже до сих пор имеются электронные джи-пи-эс-карты, никаким образом не связанные с любым электронным устройством, ранее принадлежавшим ей, она купит одну.

Биби вновь принялась строчить в блокноте. На сей раз запись девушки касалась трех случаев, когда, используя трюк, которому ее научил Капитан, Биби избавлялась от мучительных для нее воспоминаний. Эти случаи произошли на протяжении десяти лет. Девушка считала такую подробность важной.

В первый раз Биби с помощью Капитана сожгла в пламени свечи воспоминание о ползающем нечто. Существо испугало ее всего в пять лет и десять месяцев. Когда Биби исполнилось шесть с половиной, она превратила это воспоминание в пепел.

Второй раз подобное случилось с ней в возрасте десяти лет, на тот момент Капитан уже четыре месяца как находился в могиле. Она сожгла воспоминание о том, что произошло на чердаке над его квартирой. Она до сих пор не может вспомнить, что же там случилось. В тот раз Биби подробно все написала на листке бумаги, а затем, встав перед керамическими дровами в гостиной бунгало родителей, скормила свое воспоминание огню.

Пока девушка записывала все, что помнила, «Нормс» наполнился гомоном, звоном вилок и ножей, звяканьем тарелок и стаканов, даже какой-то отдаленно звучащей музыкой. Источник ее Биби определить не сумела и вскоре вообще позабыла о ней. Она настолько сосредоточилась на записывании, что до ее слуха не долетало даже собственное чавканье и скрип, издаваемый кончиком ручки при соприкосновении с бумагой.

В третий раз это случилось, когда Биби исполнилось шестнадцать лет. После смерти Олафа она едва не тронулась. Горе и горечь повлияли на нее невероятным образом, поэтому в голову ей пришла ужаснейшая мысль, намерение настолько мерзкое, что трудно было поверить, будто такое вообще могло зародиться в ее мозгу. Хотя замысел, зреющий в головке девочки, являлся совершенно чуждым ее характеру, Биби одновременно осознавала то, что будет трудно сопротивляться искушению осуществить его. Если она поддастся соблазну, то разрушит жизни, как собственную, так и родителей. И Биби записала все, что думала, на странице в своем блокноте, затем разорвала ее на мелкие клочки и скормила огню в камине, действуя наверняка, уверенная в том, что, лишь после того, как она выльет все на бумагу и сожжет ее, можно добиться такого же успеха, как прежде.

В этих трех забываниях коренятся теперешние неприятности Биби. Что ползало по полу ее спальни? Что случилось на затканном паутиной чердаке, когда туман начал проникать сквозь чердачные оконца? После кремации Олафа она хотела смягчить нестерпимую боль разбушевавшихся чувств, и ее разум охватила ненормальная идея. Какая? Какое преступление или гнусность она настолько боялась совершить, что сожгла собственную память?

Биби удивилась: пока она писала, не отдавая себе отчета, все съела. Девушка положила вилку на пустую тарелку. Звуки и приятные ароматы вновь достигли ее ушей и носа.

Сидя в обыденной обстановке ресторана «Нормс», Биби задумалась о сложной природе собственного «я», хранящей много тайн. Теперь было достаточно доказательств того, что какая-то темнота все же затаилась в ее сердце, хотя сама Биби всегда считала, будто она дитя моря, песка, морского бриза и летнего солнца. Девушка знала: мало людей могут похвастаться тем, что полностью или хотя бы в основном понимают самих себя. Прежде, впрочем, она думала о себе как об этом меньшинстве, воображала, будто может прочесть Биби Блэр от корки до корки, разобрав в тексте каждое слово.

После того, как она сказала официантке, что ничего больше заказывать не будет, Биби оставила чаевые, взяла счет, намереваясь оплатить его на кассе, и вышла из-за перегородки, за которой сидела. Закинув ремень сумки на плечо, девушка повернулась и увидела Чаба Коя, разместившегося в самом дальнем от нее углу ресторана, где сейчас было полным-полно народу. Начальник охраны больницы завтракал, заняв место возле огромного окна. Кажется, мужчина даже не заметил ее. Все внимание Коя поглощали оладьи на тарелке и сидевшая напротив него Соланж Сейнт-Круа, богоматерь университетской программы писательского мастерства.

58. Из огня да в полымя

Биби не знала, стоит ли причислять Чаба Коя и доктора Сейнт-Круа к плохим людям или их связывал свой собственный заговор, но профессорша разглядывала окружающую обстановку с явным презрением. По мнению Биби, именно так должны были бы вести себя Терезин и его приятели, очутись они в ресторане, где нет белых скатертей и фарфоровой посуды от известного дизайнера. Перед Сейнт-Круа стоял стакан с водой, которую она даже не пригубила. Выражение лица казалось кислее обычного. За столом она сидела выпрямившись, надменно приподняв подбородок, словно собиралась вступить в поединок с каждым, кто сочтет ее пребывание в этой «таверне» недостойным доктора Сейнт-Круа. Ее презрение, впрочем, не было направлено на Коя. Мужчина поедал свои оладьи и вел с профессоршей оживленную беседу, что, судя по всему, его забавляла, но отнюдь не оскорбляла.

Желая остаться незамеченной, Биби отвернулась к ним спиной, присела за столик, вытащила деньги из кошелька и положила рядом с чаевыми. На оплату счета хватит. В глубине зала она заметила две створки дверей с круглыми, как иллюминаторы, стеклами, ведущие на кухню. С самоуверенным видом, так, словно у нее дело к кому-то из персонала и она имеет на то полное право, Биби направилась туда, держась спиной к Чабу Кою и его спутнице.

Поваров и прочий персонал привело в замешательство не столько ее появление на кухне, сколько та стремительность, с которой девушка ворвалась через двери, будто хотела устроить здесь грандиозный скандал. Когда же Биби начала протискиваться между металлическими разделочными столами, мимо гридлей[53], грилей и духовок, один человек спросил, что ей здесь нужно, а другой указал, где тут находится женский туалет. Заметив заднюю дверь, выходящую наружу, Биби отмахнулась от них.

– Свежий воздух, мне нужно на свежий воздух, – сказала она с таким видом, словно зал у нее за спиной вдруг превратился в безвоздушное пространство.

На автостоянке Биби развернула «хонду» так, чтобы иметь возможность лучше видеть вход в ресторан, ссутулилась, сидя за рулем и жалея о том, что у нее нет бейсбольной кепки на голове. Спустя минут двадцать из ресторана вышли Кой и профессорша, еще постояли с минуту, о чем-то болтая, а потом, пожав друг другу руки, расстались. Он направился к своему черному «лексусу». Она села в «мерседес».

Заведя мотор, Биби не знала, за кем последовать, а потом решила воздержаться от такого поступка. Чаб Кой – бывший полицейский. Учитывая это, ему понадобится пара минут, чтобы понять, что за ним хвост. Куда бы профессорша ни ехала, это уже второстепенно по сравнению с тем, что Биби сейчас застукала ее вместе с Коем. Увиденное убедило девушку: они играют в лиге ее врагов и ей нужно всегда помнить об этой встрече. Если возникнет необходимость перекинуться парой слов с Соланж Сейнт-Круа, она теперь знает, где искать стерву.

«Лексус» и «мерседес» скрылись из виду, а Биби все сидела и размышляла над совпадением. Она не верила в совпадения. Было ли им известно, где ее искать? Хотелось ли, чтобы она их заметила? Не могут же они представлять собой всезнающих властителей Вселенной в человеческом обличье… «Ради бога, Бибс! – сказала она сама себе. – Ты с ума сходишь». Если им даже известно, на какой машине она сейчас передвигается, узнать, что намерена перекусить в «Нормсе», они уж никак не могли. За ней никто не ехал. В этом Биби была убеждена. С другой стороны, в случайности она как не верила, так и продолжала не верить.

От «Нормса» девушка отправилась в три отделения своего банка и сняла по двести долларов из каждого банкомата. Теперь у нее было 814 долларов наличными. В гипермаркете купила дешевый мобильник и электронную карту с джи-пи-эс. В другом отделе приобрела бейсбольную кепку и солнцезащитные очки на случай, если ситуация вынудит немного замаскироваться.

На автостоянке она открыла дверцу «хонды» и положила свои покупки на пассажирское сиденье рядом с водительским. Она начинала ощущать себя бывалым агентом ЦРУ, с необыкновенной ловкостью уходящим из расставленной на нее ловушки.

– Это ты, Биби? Биби Блэр! – прозвучал голос за ее спиной.

59. Та, кто первой распознала в ней талант

Биби резко развернулась. Перед ней стояла женщина, чье лицо было смутно ей знакомо, между тем она никак не могла вспомнить, кто это такая. На вид ей было лет тридцать. Копна завитых осветленных волос. Лицо без единой морщинки, словно сырая курятина без кожи. Элегантный нос. Губы порноактрисы. Белоснежные зубы – глядя на них, кажется, можно ослепнуть. Пышный бюст, на котором свободно могли бы присесть несколько ворон.

– Надеюсь, ты не настолько теперь знаменита, чтобы забыть нас, маленьких людей, Краля. Еще даже шести лет не прошло…

– Мисс Хофлайн! – вырвалось у Биби.

Нет, ничто во внешности этой женщины не могло натолкнуть на такую мысль, просто никто среди ее знакомых, за исключением учителя английского языка и литературы в одиннадцатом классе, не называл ее Кралей.

– Сейчас я Марисса Хофлайн-Воршак. Вышла замуж уже года два как. Его зовут Леопольд. Застройщик.

Биби хотелось пошутить: «Если это его фамилия, то почему вы не зоветесь Марисса Хофлайн-Застройщик?» Однако она вовремя спохватилась, вспомнив, что имеет дело с язвой мирового уровня, способной необыкновенно ловко унизить тебя, а затем успешно выкрутиться, доказывая, что ты либо превратно истолковала ее намерение, либо не так интерпретировала все сказанное ею. Лучше не вступать в поединок с миссис Хофлайн-Воршак, соревнуясь в злословии.

– Вы… замечательно выглядите, – вместо этого промолвила Биби.

– Четыре года назад я немного себя… освежила. С твоей стороны очень мило, что ты заметила это.

До «освежения» мисс Хофлайн была тридцатипятилетней брюнеткой с волосами мышиного цвета, кривыми зубами и грудью шестнадцатилетнего мальчика. Ее преображение не обошлось без индустрии пластической хирургии, по крайней мере кварты ботокса и немалой доли магии вуду.

– Теперь я, разумеется, не преподаю. Мне это просто не нужно, – заявила миссис Хофлайн-Воршак. – Видишь тот «бентли» цвета кофе с молоком? Это мой. Но я всегда говорю людям, что первой разглядела твой талант.

Это было, мягко выражаясь, не совсем правдой. Мисс Хофлайн чаще и жарче критиковала Биби, чем любого другого ученика в классе, особенно если речь шла о сочинениях. Девушка много чему научилась от хороших учителей в старших классах, но мисс Хофлайн относилась к той категории преподавателей, из-за которых когда-то ученики придумали шарики из жеваной бумаги.

Словно заметив вспышку негодования в глазах своей бывшей воспитанницы, миссис Хофлайн-Воршак заявила:

– Я неизменно проявляла по отношению к тебе небольшую строгость, дорогуша, ведь тебя надо было периодически подгонять, чтобы ты смогла со временем достичь всего, на что способна.

Биби выдавила из себя улыбку куклы чревовещателя.

– Я это очень ценю. Ну… приятно было с вами встретиться.

Подавшись всем телом вперед так, что ее героических размеров грудь, казалось, вот-вот притянет ее к земле и бывшая учительница потеряет равновесие, миссис Хофлайн-Воршак спросила:

– Можно задать один вопрос?

Биби хотелось поскорее отсюда уехать, а заодно окончательно соскочить с крючка преследователей. Если она согласится, то, пожалуй, это произойдет быстрее.

– Да, конечно, – сказала Биби, ожидая какую-нибудь колкость насчет старой «хонды».

Вместо этого миссис Хофлайн-Воршак сказала:

– Ты что, нажила себе врагов своим романом? Почему ты при пушке?

На мгновение Биби оторопела из-за слова «пушка», а потом промолвила:

– Пистолет… Но я не…

– Ну, Краля! Иногда моему Лео угрожают. Человеку с его положением в обществе просто необходимо иметь разрешение на ношение скрытого оружия. Если у тебя опытный глаз, а у меня глаз острый, ни один портной не сможет пошить такую одежду, чтобы не видно было этой выпуклости.

Никакой выпуклости не было. Пистолет в кобуре уютно прижимался к ее боку в самом широком месте блейзера.

– Ну, тогда должна сказать, что на сей раз вы ошиблись. У меня нет повода ходить с оружием.

Биби хотела отвернуться, но женщина схватила ее за руку.

С заботливостью в голосе не более подлинной, чем ее грудь, «освеженная» бывшая учительница воскликнула:

– Черт! У тебя нет разрешения? Биби! Ты можешь попасть в большие неприятности. Если ходишь с пушкой без разрешения, тебя посадят в тюрьму.

На автостоянке сновали туда-сюда люди, то заходя в гипермаркет, то выходя из него. Голос миссис Хофлайн-Воршак отличался громкостью аукциониста, впрочем, без его изящных модуляций. Люди, удивленно глядя на них, хмурились.

– У меня нет пистолета, – стиснув зубы, сказала Биби. – Отпусти меня.

Женщина отпустила руку девушки только затем, чтобы схватить ее за левый отворот блейзера и, стянув, выставить на всеобщее обозрение кобуру с пистолетом.

– Ты всегда любила нарушать правила, девочка… всегда, но я первой распознала в тебе талант. Я не хочу видеть, как ты разрушаешь свое будущее.

Биби сжала руку миссис Хофлайн-Воршак, вцепившуюся в ее блейзер.

– Леди! Что с вами такое? Отстаньте от меня!

– Коль у тебя нет разрешения на ношение скрытого оружия, ты должна сейчас же снять пистолет, немедленно, и положить в багажник.

Несколько человек, остановившись, принялись наблюдать за ссорой. Они, должно быть, никогда не смотрят новости по телевизору. В наши дни, если в подобной ситуации ты не поспешишь убраться подобру-поздорову, то вполне можешь попасть в число жертв.

– У меня есть разрешение, – прошипела Биби и пошла вокруг «хонды» к месту водителя.

Бывшая учительница английского нагнала ее, когда девушка миновала первую головную фару.

– Если у тебя на самом деле есть разрешение, почему ты с самого начала не сказала? Почему соврала?

Бросив убийственный взгляд на преследовательницу, Биби произнесла, чеканя каждое слово:

– По-то-му, что я не хо-те-ла, что-бы каж-да-я ду-ра зна-ла!

Миссис Хофлайн-Воршак встретила ее взгляд с твердостью гранита.

– Не кричи на меня, юная леди. Если у тебя есть разрешение, покажи, и я не буду беспокоиться о том, что ты разрушишь свою жизнь. В противном случае я позвоню твоим родителям.

– Ради бога! Мне двадцать два года!

– Для меня ты всегда останешься девчонкой.

Биби дошла до двери. Ее бывшая учительница не отставала. Один из зрителей сделал пару шагов вперед. Высокий мускулистый с изможденным лицом и усами как у моржа. Голова повязана банданой. Фуфайка-безрукавка совсем не подходила для утренней прохлады. На его шее извивались татуировки рептилий и пауков. Мужчина показался ей героем «Человека в картинках», вот только в этой реальности Рэй Брэдбери, садясь за компьютер, употреблял ЛСД.

– Прошу прощения, леди. Могу я внести немного мира в вашу беседу?

Биби на секунду замерла на месте.

– Эта женщина настаивает, что знает меня. Я никогда ее прежде не видела. Она сумасшедшая.

Задетая такими словами, миссис Хофлайн-Воршак повернулась к незадачливому миротворцу и принялась защищаться от клеветы Биби. Отступив от «хонды», женщина указала рукой на свою машину в первом ряду.

– Видите вот тот «бентли»? Он мой. Сумасшедшие не ездят на «бентли» цвета кофе с молоком.

Пока она доказывала свою вменяемость, Биби села в «хонду» и включила зажигание. С места она стартовала резковато. Миссис Хофлайн-Воршак даже отскочила прочь, словно опасалась, что ее могут сбить. А вот Человек в картинках застыл на месте, явно уверенный в том, что его накачанному телу не повредит столкновение с каким-то там седаном.

Отъехав от гипермаркета на улицу, Биби заорала настолько громко, как не орала во время странного происшествия:

– Какого хрена?!

Это явно не было случайностью. Не могла она вот так просто встретить свою бывшую учительницу. Во всем произошедшем ощущались тщательное планирование и расчет. Надо будет на досуге хорошенько обо всем этом поразмыслить.

60. Пантера потерянного времени

Проехав несколько кварталов от гипермаркета, Биби нашла убежище на парковке перед торговым комплексом. Помимо выстроившихся в один ряд магазинчиков, разделенных общими стенами, рядом находилось отдельное здание «Донат Хейвен», на крыше которого над гигантским глазурованным пончиком вращался золотой нимб.

Хотя при покупке дешевого мобильника была обещана «мгновенная активация», Биби не удивилась, когда пришлось ждать ответ.

Коротая время в ожидании, девушка читала инструкции к электронной карте и попутно размышляла по поводу неправдоподобной встречи с миссис Хофлайн-Воршак. Сбрасывать случившееся со счетов не стоило. Эта встреча обязательно должна иметь какое-то отношение к ее теперешним неприятностям. С другой стороны, допустив, что ее бывшая учительница принимает участие в заговоре против нее, Биби сходила с тропинки оправданной паранойи и делала шаг на пути к мании. Если Хофлайн-Воршак, то почему не безымянный миротворец с усами как у моржа и татуировками? Если он, то почему бы не заподозрить каждого посетителя «Донат Хейвен»? А как насчет тех, кто проезжает сейчас по улице в машинах? Можно ведь подозревать всех и везде…

«Лучше остынь», – посоветовала Биби самой себе.

Когда карта с привязкой к джи-пи-эс была загружена и активизирована, девушка попыталась определить, где же находится дом № 11 по Мунрайз-вей. Этот адрес был выложен буквицами на столе в кабинете Калиды. Биби не знала названия города или небольшого городка, в котором есть эта улица, но поиск можно было проводить по округáм. В округе Ориндж и в девяти соседних не было ни улицы, ни дороги, ни переулка, ни авеню, ни бульвара, ни аллеи, ни проспекта с таким названием. Не зная, в каком городе проводить поиски, Биби повторяла одно и то же по несколько раз. Довольно утомительно. Если бы она воспользовалась своим лэптопом, процесс значительно ускорился бы, но это рискованно. Плохие люди могут засечь ее, как только она войдет в свою учетную запись в интернете.

Купив мобильный телефон, Биби задумалась, стоит ли звонить родителям. После вчерашней ночи у них, должно быть, похмелье, но не сильное. Вероятно, они еще ей не звонили, однако вскоре обязательно позвонят, встревожатся и начнут засыпать ее сообщениями, отправляемыми на голосовую почту.

Вот только если Терезин и его люди на самом деле обладают связями и возможностями, на которые претендуют, они в состоянии прослушивать телефоны Нэнси и Мэрфи с такой же легкостью, как органы национальной безопасности. Тогда после звонка Биби родителям Терезин сможет определить сигнал ее телефона. А затем она опять окажется у них под колпаком. Чтобы оставаться невидимой для врага, надо звонить лишь тем людям, которых Терезин не догадается поставить на прослушку.

В округе, где проживает более трех миллионов человек, она временно, если не навсегда, очутилась в полнейшем одиночестве.

Биби неохотно выключила телефон, сунула его себе в сумочку и вытащила книгу, принадлежавшую Калиде. Когда девушка открывала ее, ей почудилось, что пантера из тисненой кожи на обложке пришла в движение и прыгнула в сторону корешка. Испугавшись, Биби едва не выронила книгу, но, когда захлопнула ее, пантера осталась такой же застывшей в прыжке, как и прежде.

Девушка принялась листать чистые страницы, надеясь краешком глаза вновь увидеть дрожащие, призрачные строчки скорописи, что возникали на бумаге, слишком неясные и ускользающие, чтобы их можно было прочесть. Но на этот раз она ничего не увидела, сколько ни мелькали в ее руках страницы взад-вперед подобно тому, как свет сменяется тьмой, а тьма светом.

Когда Биби оторвала взгляд от книги, то поняла, что прошло гораздо больше времени, чем несколько минут. Ей показалось, будто она только что очнулась ото сна, который продлился несколько часов. Девушка зевнула, заморгала ресницами и тяжело сглотнула. Рот ее пересох. Биби казалось, что она впала в транс и ей приходится сбрасывать оковы гипноза, но все это было иллюзией. Желудок наполнял съеденный ею завтрак, а мышцы тела не затекли и не болели после долгого сидения за рулем. Она взглянула на часы: и впрямь провела за рулем не более пяти минут. Как бы там ни было, девушка предпочла, стараясь не смотреть на книгу, засунуть ее обратно в сумку.

– Что-то здесь не то, – сказала она сама себе.

61. Пока я лежал, умирая

Был один из тех дней, когда туман подражает океанским волнам, но все же гораздо медленнее, постепенно отступая в теплом утреннем свете, хотя никогда полностью он не покидает бéрега. Спустя час-другой туман вновь начинает наползать на землю, не достигая, впрочем, тех же пределов, а затем отходит, чтобы опять вернуться.

Биби ехала обратно в район Ньюпорт-Бич, и ей пришлось включить головные фары автомобиля задолго до того, как «хонда» достигла моста, ведущего на полуостров Бальбоа. Выехав на эту длинную полоску земли, укрепленную валами и служащую защитой гавани, девушка включила дворники в наиболее медленном режиме, чтобы они стирали с лобового стекла капли конденсата.

Дом, где проживал Келси Фолкнер, располагался на самой оконечности полуострова, в коммерческой зоне, ставшей таковой после того, как цены на недвижимость здесь взлетели до небес. Эта полоска суши в два-три квартала шириной с домами, что выходят окнами как на гавань, так и на океан, становится объектом повышенного внимания со стороны туристов в теплые месяцы года. Благодаря Дику Дейлу[54] и «Дель-Тоунс», создававшим музыку серфингистов в пятидесятых годах прошлого века, это место овеяно легендами, несмотря на то что у нервных типов полностью пологий ландшафт вызывает боязнь, связанную с опустошительными последствиями цунами, случись такое.

Биби оставила «хонду» на платной стоянке, оборудованной паркоматом, и сквозь пропахший морем туман направилась искать нужный ей дом. Что ни говори, а в качестве средоточия секты сумасшедших убийц это место совсем не подходило. Магазин назывался «Серебряные фантазии». Здесь продавали серебряные украшения ручной работы, начиная от недорогих брелоков-сувениров в виде прыгающих дельфинов и заканчивая ожерельями и браслетами эксклюзивной работы ценой в несколько тысяч долларов. Учитывая, что магазин был открыт утром рабочего дня в межсезонье, можно было сделать вывод – местные часто заходят сюда.

Биби нередко проходила мимо этого магазинчика, но вследствие своего полнейшего равнодушия к украшениям ни разу не переступала его порог. Изделия подешевле висели на латунных подставках. Более дорогие побрякушки были выставлены в витринах.

Женщина тридцати с хвостиком лет сидела за столиком в углу и полировала браслет. Внешне она вполне походила на человека из шестидесятых: длинная шелестящая хлопковая юбка, окрашенная вручную блузка, вязанный крючком высокий воротник и болтающиеся серебряные серьги в виде символа мира. Если бы ее поставили на сцену в составе любой из тогдашних групп и дали в руку бубен, все приняли бы женщину за свою.

Оторвавшись от работы, незнакомка улыбнулась Биби и сказала:

– Не о таком дне люди мечтают, когда думают о Калифорнии.

– Туман лучше, нежели цунами, – ответила Биби, хотя никогда прежде не относила себя к излишне впечатлительным особам. – А Келси здесь?

– У себя в мастерской, – указывая на дверь в глубине магазина, промолвила женщина. – Ступайте к нему.

Хотя шансы на то, что ее убьют и расчленят в мастерской ювелира, были минимальными, Биби засомневалась.

– Не тревожьтесь, он там ничего сейчас не отливает, – заверила ее женщина, – просто разрабатывает дизайн нового украшения… – Она нахмурилась. – Вы знакомы?

Биби не знала, что ответить, но все же сказала:

– Нет, мой отец его знает.

– А кто ваш отец?

– Мэрфи Блэр, он владелец…

– А-а-а… Мэрфи! Он в порядке. Проходи.

Мастерская Фолкнера оказалась оборудована куда лучше, чем можно было ожидать от кустаря – небольшая, но очень удобная. Здесь было чисто, пахло только полиролью металла и смазочным маслом. Свет проникал через четыре небольших высоких окна, к которым своим ничего не выражающим лицом прижимался туман.

Мужчине было лет пятьдесят на вид. Седые волосы походили на всклокоченную гриву, что напоминала шевелюру Бетховена. Келси Фолкнер сидел на табурете у кульмана чертежника. Он рисовал ожерелье. При виде девушки мужчина улыбнулся.

– Нежданный луч света в пасмурный день, – сказал он.

Если бы даже та женщина из первой комнаты постаралась морально подготовить Биби к тому, что она сейчас увидит, шок все равно не стал бы от этого меньше. Одна половина его лица была красивой, другая – как у Призрака оперы: грубая маска келоидных рубцов и изодранной плоти, местами красной, словно тело под сорванным волдырем, местами – маслянисто-белесой. Ужасные шрамы ненадолго отвлекали от деформированной челюсти и перекошенной щеки. Создавалось впечатление, что мужчина пережил чудовищный удар, когда мчался на большой скорости. Бóльшую часть его уха будто срезали, а оставшееся походило на грибковую плесень.

Несмотря на то что Биби первым делом заявила о красоте украшений, которые делает мастер, и ей казалось, она сумела скрыть реакцию замешательства, Фолкнер правильно понял мысли девушки. Он выговаривал слова медленно, с отменной дикцией, вопреки тому, что, судя по всему, это требовало от него определенных усилий.

– Извините. Как я понимаю, Рита не подготовила вас?

– Продавщица? Я сказала, что вы знакомы с моим отцом. Она, думаю, решила, будто я должна…

– А кто ваш отец?

– Мэрфи Блэр.

– Приятный и очень энергичный человек. Он иногда покупает у меня украшения для вашей матери.

– Значит, так вы с ним познакомились?

– Да. Уже много лет я предпочитаю ни с кем не вступать в близкий контакт помимо магазина и лишь тех заказчиков, кто настаивает высказать свои пожелания лично мастеру, – вымолвил он и указал рукой на рисунок. – У меня есть моя работа, квартира наверху и книги. Этого достаточно, иногда с избытком.

По тому, как держал себя ювелир, Биби предположила, что он ждет, когда она спросит.

– А что произошло?

Мужчина приподнял голову и оглядел гостью с бóльшим интересом, чем прежде.

– Вы не похожи на других, как я погляжу…

– На кого конкретно?

Бросив на девушку пытливый взгляд, Фолкнер произнес:

– Вообще ни на кого.

– Я – это я. Я такая же, как все.

– Нет, вы другая, – возразил он. – Вами движет не дешевое любопытство.

Догадавшись, что мастер оценивает ее и пока не пришел к окончательному выводу, Биби не ответила, хорошо понимая, что давлением она ничего не добьется.

– Вы меня не жалеете, вы сочувствуете, это я вижу, но не жалеете. А еще я не заметил отвращения и пренебрежения, которые часто примешиваются к жалости.

Биби терпеливо ждала.

Фолкнер зажмурился на секунду, затем кивнул, словно отвечал самому себе на невысказанный вопрос. Открыв глаза, он промолвил:

– Один молодой человек ударил меня обрезком стальной трубы. Пока я лежал, умирая, он изнасиловал мою жену Бетт и нанес ей двадцать три ножевых ранения. Пока я лежал, умирая… Пока она лежала, умирая, – поправил себя мастер, – он облил кислотой ее, а затем мое лицо. Боль, вызванная ожогом кислоты, вывела меня из забытья. Мне удалось выжить, Бетт не смогла.

Биби охотно упала бы сейчас в кресло, если бы оно оказалось рядом.

– А кто это был?

– Роберт Уоррен Фолкнер, Бобби, наш сын. Ему тогда было шестнадцать лет.

– Господи!

Теперь изувеченное лицо уже не тревожило Биби. Куда страшнее было выражение глаз этого человека. Ей хотелось, но она не могла отвести от него взгляда.

– Я вам сочувствую, – произнесла девушка.

Мужчина отвернулся.

Главным элементом наброска на чертежной доске был стилизованный образ вздымающейся птицы с распростертыми крыльями. Должно быть, это феникс.

– А ваше лицо… – промолвила Биби, – можно же что-то сделать… исправить…

– Ну да. Пластические операции, восстановление хирургическим путем, ионизирующее облучение и кортикостероидные инъекции, чтобы не давать образовываться новым шрамам там, где хирурги удалили старые. Но зачем? Бетт этим не вернешь.

Биби не нашлась с ответом, впрочем, даже если бы знала, что сказать, говорить это не следовало.

– Дело в том, – продолжал ювелир, – что он был одержим нацистами, войной и лагерями смерти.

– Аушвиц-Биркенау, Терезин… – произнесла Биби.

– Дахау, Треблинка и другие. Это животное Гитлер интересовалось оккультизмом. Роберт тоже этим заинтересовался, что встревожило Бетт. Она хотела обратиться за помощью к специалисту. Я возражал, утверждал, что в его возрасте многих интересуют разные ужасы. Это часть взросления. Если не нацисты, то ходячие мертвецы или вампиры. Какая разница? Он перерастет свое увлечение. Так я ей говорил. На самом деле я понятия не имел, что происходит в его голове. Бетт предчувствовала беду, а я был в полном неведении, пока…

Туман слепо тыкался в высокие окна. До их слуха долетело едва слышное гудение самолета, вылетевшего из аэропорта имени Джона Уэйна и набирающего высоту над океаном.

Из помещения магазинчика донесся приглушенный голос Риты. Видимо, пришла покупательница.

– А что с ним случилось потом? – спросила Биби.

– Его так и не поймали. Он забрал наши деньги и еще кое-что ценное. Думаю, Роберт давно это планировал… Мне кажется, он мертв.

– Почему вы так решили?

– За столько лет он обязательно мне позвонил бы, чтобы помучить. Под конец Роберт стал очень заносчивым и был несдержанным на язык. Ему нравилось меня шокировать.

– Давно это произошло?

– Семнадцать лет назад.

– Значит, теперь ему тридцать три.

Из другого помещения доносились говор и тихий смех, сопутствующие хорошему бизнесу.

– Зачем вы сюда пришли, мисс Блэр? – раздался голос ювелира.

– Вы боитесь, что он может вернуться? – осматривая мастерскую, спросила Биби.

– Нет. Его жестокость настолько огромна, что он предпочтет, чтобы я жил и страдал.

Девушка посмотрела ювелиру в глаза.

– Но если он вернется? Что тогда?

С полки под наклонно стоящей чертежной доской Келси Фолкнер взял пистолет, который, по-видимому, всегда там лежал.

Однако Биби еще сомневалась.

– Но он же ваш сын.

– Был когда-то. Теперь я не знаю, во что он превратился. – Полюбовавшись оружием, мужчина вновь положил его на полку. – Этому не бывать. Я не заслужил право на отмщение.

Девушка не считала, что ее последний вопрос будет уместным, однако серебро все же являлось здесь связующим звеном, поэтому она спросила:

– Вы когда-либо изготовляли серебряные мисочки, мистер Фолкнер?

– Нет, я делаю только украшения. Мой талант ограничен. Я не Георг Йенсен[55], – грустно произнес он, скрывая за улыбкой свою печаль. – Но вы не ответили на мой вопрос. Зачем вы сюда пришли, мисс Блэр?

– До свидания, мистер Фолкнер. Надеюсь, вы будете отомщены.

62. Улыбка из прошлого

Сидя за рулем «хонды» на автостоянке, Биби никуда не спешила. За те четвертаки, которые закинула в паркомат, она может позволить себе не торопиться. Несколько минут девушка внимательно разглядывала фото Эшли Белл, хотя не понимала, что еще такого собирается увидеть на снимке. Острее, чем прежде, Биби ощутила близость к этой девочке. Ей ужасно захотелось полностью посвятить себя поискам Эшли. Казалось, ее кто-то подталкивает к этому… Нет, не вполне правильно… Это не было похоже на внешнее воздействие, скорее на мощную внутреннюю силу, куда превосходящую любое желание или потребность. Кажется, само ее рождение и двадцать два года жизни – всего лишь подготовка к тому, чтобы отыскать Эшли Белл, избавив ее от той горькой участи, на которую обрекут девочку похитители.

Биби отложила в сторону фотографию, открыла лэптоп и рискнула отправиться в непродолжительное путешествие по сети в поисках чудовища. Она быстро нашла упоминание в прессе о том преступлении. В то время убийство стало настоящей сенсацией. Самой Биби тогда было лет пять. Девочка не обращала внимания на все то, что происходило вне пределов ее семьи. Семнадцать лет назад Фолкнеры жили дальше по берегу, в Лагуна-Бич. Об изуверском поступке Роберта по отношению к родителям Биби уже и так знала больше, чем хотелось. Ей нужна была его фотография. На разных сайтах девушка нашла таких семь. Шесть из них были переданы властям посторонними людьми, а не отцом.

На двух снимках Роберт был слишком мал, поэтому для поисков убийцы они явно не годились. На остальных пяти – запечатленный в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет. Симпатичный парень, возможно, даже красивый. Он смотрел прямо в объектив камеры. На всех фото, за исключением одного, выражение лица Фолкнера казалось очень серьезным. На единственном снимке, где Роберт широко улыбался, ему было лет четырнадцать. Подросток стоял на фоне морского берега, обрамленного пальмами. Биби подавила в себе искушение увидеть жестокость в изгибе его губ или безумие в блеске прищуренных глаз. Роберт выглядел так, как любой другой мальчик. Внешне он скорее походил на будущего святого, чем на убийцу.

Две фотографии были сделаны незадолго до ночи преступления. На первой ему лет пятнадцать, на второй – шестнадцать. Роберт изменился. Без сомнения, его поза теперь казалась более агрессивной. Отношение к окружающим тоже, вероятно, изменилось. Биби не представляла себе переходящее в презрение высокомерие – это читалось на его лице. Теперь он стригся короче, нежели прежде. Особенно коротко – с боков. Волосы были разделены пробором справа, как и раньше, но более тщательно, так, что белая кожа скальпа казалась линией, проведенной на голове мелом. Зачесаны волосы были налево, спадали на лоб и доставали до виска. Биби заметила в его прическе что-то знакомое. Через секунду она поняла, что паренек копирует Гитлера.

Девушка подумала о том, что следовало бы послать лучшую фотографию Роберта своим родителям. Пусть будут настороже, пусть остерегаются опасного человека, похожего на этого подростка, но вовремя поняла: спустя семнадцать лет Роберт настолько сильно изменился внешне, что этот снимок ничем родителям помочь не сможет. А еще Нэнси и Мэрфи захотят знать, чем этот мужчина может быть опасен, какую угрозу он несет непосредственно Биби и в какую неприятность впуталась их дочь. Если она ответит на все их вопросы, они скорее подвергнутся опасности, чем если ничего не станет рассказывать им…

Или она не права?

Автомобили на бульваре Бальбоа катились вдоль побережья в сторону Клина, одного из самых знаменитых среди серфингистов мест на планете, к тому же довольно опасного. По мере удаления от океана туман становился все гуще и гуще. Белесые клубы вились вокруг «хонды». Могло показаться, что мир, который знала Биби, начинает таять, а из молекулярного супа его распада образуется новый, который при любом раскладе будет враждебен по отношению к ней.

Роберт Уоррен Фолкнер, он же Биркенау Терезин, теперь должен жить под другим, вполне буднично звучащим именем, и Биби его пока не знает. Он угрожал ей, что расправится с ее родителями, если она выйдет с ними на связь. Он хочет, чтобы она держалась обособленно от своего окружения. В таком случае, когда враг обнаружит Биби, ему будет проще уничтожить ее. Вот только она подозревала, что, независимо от ее поступков, Нэнси, Мэрфи, Пого – все, кого она любит, уже находятся в списке потенциальных жертв Терезина. Подражая маньяку, устроившему геноцид, своему кумиру, Терезин возжелает глобального исхода. Он убьет не только Биби, но и всех людей, которым она не безразлична, всех тех, кто будет задавать вопросы и требовать правосудия.

Пэкстон Торп сейчас помочь ей не сможет. Биби и на минутку не позволила себе предаться фантазии, будто он теперь прискачет к ней на помощь с противоположного полушария планеты и спасет ее. Но девушка все же ненадолго погрузилась в воспоминания о красоте его тела, уме и добром сердце. Это несколько уняло ее тревоги и оживило надежды.

Заведя автомобиль, Биби вырулила на улицу. Она знала, куда теперь направится, однако понятия не имела, что будет делать на месте. Соланж Сейнт-Круа жила в Лагуна-Бич. Это Биби знала и раньше, но во время поисков в интернете фотографии сына Келси Фолкнера девушка поняла, что профессорша теперь живет в том же доме, где произошло убийство.

63. Сон в море тревог

В глубинах плавучего города Гибб лежал без сна.

Морских котиков подготавливают к тому, чтобы они выдерживали такое, на что не способны другие люди. Если ты не в состоянии физически, психически и психологически вынести все ужасы войны, тебе следует забыть о спецназе и стать полицейским в торговом центре, библиотекарем либо выбрать любую другую профессию поспокойнее. Морской котик видит и сталкивается с такими ужасами, после которых большинству людей годами пришлось бы обращаться за помощью к психиатру. При этом ему ни в коем случае непозволительно превращаться в равнодушного ко всему циника. Если ты избрал путь доблести, это станет твоим навсегда. Нельзя избавиться от выбранной тобой судьбы, продать ее, как продаешь дом, или перестроить в нечто поскоромнее без риска потерять самого себя. Если настанет день и ты откажешься следовать по избранной дороге, ты больше не сможешь жить в созданном тобой мире.

Впрочем, морские котики не лишены страха, а иногда им, как другим людям, снятся кошмары. Первую ночь после уничтожения Абдуллаха аль-Газали и его людей Пэкс Торп разговаривал во сне, даже тихо вскрикивал в четырехместной каюте, в которую их заселили после возвращения с задания. Дремавшие Перри и Денни никак не реагировали на шум, издаваемый старшиной.

Гибб и Пэкс лежали на нижних койках. Их разделял узкий проход. Гибб сейчас не мог заснуть и вслушивался в странные слова, слетавшие с губ старшины. Некоторые из них он даже запомнил.

Утром, позавтракав, он сказал:

– Пэкс, вчера ночью ты во сне снимал триллер в духе Хичкока[56]. Кто кому вылил на лицо кислоту?

Пэкстон, побледнев, оторвал взгляд от своего грязного подноса с едой.

– Безумный сон. Все очень сумбурно, но впечатляет.

– Это Гитлер изнасиловал свою мать? – допытывался Гибб. – И чьи пальцы он отрезал? Старик, когда ты уйдешь в отставку, ты всегда сможешь найти себе работу. Будешь писать сценарии для самых безумных телевизионных шоу по кабельному.

64. Логово литературной львицы

Дом убийцы, расположенный в Лагуна-Бич, оказался трехэтажным зданием. Постройка занимала место на взбирающейся круто вверх улице, что брала начало у Коуст-хайвей. Окна особняков здесь выходили на север и юг. В обоих случаях океана видно не было, но цены на недвижимость все равно кусались. Здесь росли высокие деревья, а палисадники перед жилищами были небольшими. Взгляд поражала мешанина различных архитектурных стилей, зачастую совсем не сочетающихся. Дом, в котором убили Бетт Фолкнер, был построен в стиле модерн: штукатурные и лепные работы, опрятные балкончики-террасы из тика, расположенные рядами, словно коржи в свадебном торте для обескровленной невесты и жениха не краше вареной морковки.

Утром в рабочий день доктор Соланж Сейнт-Круа, скорее всего, должна быть в университете. Сейчас она выступает там хранительницей современной американской литературы и пытается лишить уверенности начинающих писателей. Остановив автомобиль у обочины на противоположной стороне улицы, Биби с полчаса наблюдала за домом. Никто не появился ни на веранде, ни на одном из длинных балконов-террас, ни в каком-нибудь из дорогих окон.

Здесь туман был не такой густой, как в Ньюпорте, но все же довольно приличный. По крайней мере, снимать тут городскую версию «Собаки Баскервилей» можно. Нехватки в охотничьих псах также не чувствовалось. Местные жители разгуливали с четвероногими питомцами разнообразных пород, то поднимаясь, то опускаясь по идущей под наклоном улице. Никого, кажется, не удивило обстоятельство, что девушка в бейсбольной кепке и солнцезащитных очках сидит ссутулившись за рулем машины, годной лишь для свалки, и кого-то высматривает. Жители Лагуна-Бич всегда гордились тем, что здесь проживает множество художников. Город не только принимает все классы и культуры, терпимо относится к экстраординарному, он даже приветствует эксцентричность в горожанах.

Наконец, расставшись с кепкой и солнцезащитными очками, Биби храбро направилась к двери дома Сейнт-Круа. Когда никто не ответил на ее звонок, девушка ленивой походкой прошествовала за угол здания, при этом напустив на себя беспечный вид заправского взломщика. Двери и окна были закрыты, хотя задняя, ведущая в гараж, оказалась заперта изнутри лишь тонкой на вид щеколдой. Если даже дом находится под охраной сигнализации, гараж почти наверняка не подключен к ней. Она сможет, просунув кредитную карточку между дверью и косяком, приподнять щеколду… Вот только сумочку Биби оставила у себя в машине.

Девушка уже хотела вернуться к «хонде» за кредиткой «Виза», когда что-то в ней надломилось. Нет, надлом не был серьезным. Нельзя было сказать, что толстый ствол ее жизненной философии раскололся надвое и рухнул наземь. Нет, но обломившимся сучком дело также не ограничилось. Негодование, вызванное тем, что ее жизнь перевернули вверх дном, тревога, раздражение и замешательство последних восемнадцати часов ее бытия довели Биби до состояния, когда что-то должно было сломаться. Лишь одна ветка на ухоженном дереве, являющемся Биби Блэр, треснула. Ветку эту называли «осторожность». К черту карточку «Виза»! Обойдемся без нее. Девушка ударила ногой в дверь. Звук от удара не встревожил Биби. Наоборот, она была довольна. Наконец-то хотя бы что-то сделала. Девушка ударила во второй раз. Третьим ударом сорвала щеколду. Ее приветствовала тьма гаража.

Биби нащупала выключатель. Машины здесь не оказалось. Биби прикрыла за собой дверь. Из гаража в дом вела другая, солидная на вид, оснащенная массивным ригелем замка. Такую дверь можно сколько угодно пинать ногой, пока не упадешь без сил. Результата все равно не добьешься. Кредитка тут также бесполезна.

На стене висел садоводческий инвентарь. Рядом стоял верстак с выдвижными ящиками, расположенными сбоку от рабочего места на уровне коленей. Девушка обнаружила там множество инструментов, включая отвертку и молоток.

Она склонилась над нижней из четырех дверных петель. Засунула кончик отвертки между головкой и стержнем шарнира и подвинула его примерно на полдюйма. Биби стучала молотком по рукоятке отвертки до тех пор, пока не высвободила стержень. Вскоре все четыре были сорваны и, отброшенные, со звоном упали на бетонный пол.

Каждая шарнирная бочка состояла из пяти цилиндров. Два составляли часть створки, прикрученной к дверному косяку, три – часть створки, что крепилась к двери.

Без стержней цилиндры вместе не держались, а слегка расходились, но дверь все же оставалась на месте.

– Не трусь! – приказала она сама себе.

Отверткой, а затем заостренной стороной головки молотка Биби расширила щель между дверью и косяком. Теперь она сможет засунуть в щель пальцы. Девушка ломала преграду до тех пор, пока цилиндры петель, скрипя и скрежеща, не разошлись. Дверь под углом наклонилась вглубь дюйма на два и сейчас нависала над порогом. Звона сигнализации слышно не было. Мило. В данный момент все держалось на замке. В отличие от петель вращаться он явно не собирался. Девушка навалилась на дверь всем телом. Дерево затрещало вокруг винтов, крепивших врезной замок. Всунутый ригель лязгал в металлической накладке на косяке. Биби скрипела зубами, ругалась и вкладывала всю себя в эту битву с дверью. Дерево трещало и ломалось. Щель увеличилась. Теперь уже Биби смогла протиснуться через нее на кухню. Здесь девушка застыла и вслушалась в тишину, царящую в доме. Она вытерла пот со лба рукавом куртки.

Иногда Биби сожалела, что она не Пэкстон. Он бы сейчас воспользовался кубиком взрывчатки Си-4. Таким образом жених легко вынес бы дверь вместе с частью стены. Соседи в Лагуна-Бич – покладистые. Они, скорее всего, не станут жаловаться до второго или даже третьего взрыва.

Утренний свет пробивался в окутанный океанскими испарениями городок, проникал в высокие, от пола до потолка, окна, оставляя по углам тени. Освещение было вполне приличным, но немного таинственным и мрачноватым, словно свет позднего дня в заснеженном ландшафте зимы.

Девушка двинулась вперед по первому этажу. Планировка была анфиладной. Из одной комнаты Биби попадала в другую. Коридоров здесь просто не было. Она подумала, что внутри дом выглядит намного богаче, нежели снаружи. Бледные полы, выложенные известняковой плиткой, почти лишенные ковров. Нигде не видно штор. Облицованные мрамором камины. Зеркала замечательной глубины. Расставленная под острыми углами мебель из стали и кожи всем своим видом производила угрюмое впечатление. По идее каждый шаг Биби по плитке должен был отдаваться эхом, но она двигалась в совершенной тишине, подобно духу в храме, столетия назад погребенному под сотней футов песка пустынь.

Иногда Биби верила, что никого, кроме нее, здесь нет, но порой девушке начинало казаться, будто ее поджидает засада, а в доме прячется паук-каменщик, предвкушающий момент, когда она сделает фатальный шаг.

Первый этаж, очевидно, предназначался для коктейль-приемов и литературных вечеров, которые стали легендой для факультетских сотрудников, приглашенных лекторов и студентов доктора Сейнт-Круа. Биби не задержалась в колледже надолго, чтобы ее сюда хоть раз пригласили. Она обследовала комнату за комнатой, вещь за вещью. Как ни странно, все увиденное девушкой здесь представлялось ей неуловимо знакомым. Она могла наперед сказать, что ожидает ее за следующим углом, за следующей дверью.

В этих холодных, скудно обставленных помещениях ничто не намекало Биби на роль профессорши в недавних событиях, не подтверждало, что она каким-то образом связана с Терезином. Если где-то и должен быть ключ к загадкам, то в кабинете или домашнем офисе. Искать надо на втором этаже.

Биби начала подниматься по открытой спиральной лестнице, сделанной из стекла и стали, мимо больших окон, к которым туман прижимался легионом наполовину сформировавшихся лиц.

Второй этаж был похож на первый. Лишенный пафоса домашний кинотеатр… Слабо оснащенный тренажерный зал… Наконец она обнаружила кабинет, который искала. По-спартански обставленная комната – вполне в духе кабинета Сейнт-Круа, где Биби бывала, когда училась в колледже. Два черно-белых абстрактных полотна. На книжных полках – мало книг. Отталкивающего вида диван. Черное офисное кресло от «Германа Миллера». Этот единственный удобный предмет мебели во всем доме стоял за столом из матовой стали с панелями, покрытыми серой эмалью.

И это было тревожно знакомо ей.

Только стол мог дать ответы на интересующие Биби вопросы, однако ее ждало разочарование. Здесь не было компьютера. На столе вообще ничего не лежало. В четырех выдвижных ящиках девушка не смогла обнаружить что-либо интересное для себя.

В юго-западном углу кабинета один пролет лестницы вел на третий этаж. Впервые она включила свет. Поднялась к покрытой черным лаком двери. Биби предполагала, что, когда в доме гости, дверь эта запирается. Уж слишком лестница и дверь походили на зловещий вход в запрещенное королевство. Замóк сейчас закрыт не был. Когда Биби схватилась за ручку, то уже знала, что именно скрывается за ней. Нет, о точных деталях она, конечно, не догадалась, но постигла главное: комнаты наверху окажутся совсем непохожими на все, что она видела на первом и втором этажах.

Биби переступила порог и щелкнула выключателем на стене. Зажглись несколько искусно расположенных ламп, сделанных из коричневого витражного стекла. Из сверкающего модерна девушка попала в изысканную эпоху королевы Виктории. Она ступила в светскую гостиную с обоями ручной работы, имеющими яркий, цветастый орнамент. Тонкие кружевные гардины обрамляли темно-бордовые бархатные шторы с бахромой и кисточками. На двух этажерках стоял коллекционный фарфор. Диван в стиле честерфилд. Кресло, обитое кожей, закрепленной гвоздями с широкими шляпками. Большой круглый стол, застеленный тканью, которую в свою очередь прикрывала вязаная скатерка. Сверху стояли портретные бюсты, эмалированные украшения и маленькие картины в рамках.

Биби испытывала чувства детей, нашедших путь в Нарнию, словно она попала в совершенно другой мир, но в то же время ощущала себя человеком, вернувшимся туда, где она прежде уже бывала. Контраст между роскошными тканями и нарочитым беспорядком свидетельствовал скорее не о любви к Викторианской эпохе, а о тревожной одержимости.

За гостиной большая спальня с ванной комнатой повторяла своим убранством то, что она уже прежде видела. Главным предметом мебели была кровать под опрятным балдахином, поддерживаемым четырьмя украшенными резьбой столбиками с вьющейся виноградной лозой и золочеными цветами. Биби стояла внутри спальни, очарованная, и пыталась перебороть сомнения. Вряд ли что-нибудь интересное можно найти в ящиках ночных столиков. Прежде чем девушка решилась следовать дальше, покрытая черным лаком дверь позади захлопнулась.

65. Тишина, подобно раку, растет

Когда Биби шагнула к двери, разделяющей спальню и гостиную, она поняла, что настало время вытащить из кобуры «Зиг-Зауэр».

Пэкс несколько дней обучал ее в стрелковом тире. Биби истратила сотни патронов, стреляя по бумажным мишеням с силуэтами людей, но все же опасалась, что, если дело дойдет до крайности, она примет неправильное решение, будет стрелять тогда, когда не следует, случайно подстрелит того, кого не намеревалась. Ее защита всегда состояла из слов. Если Биби отошьет не того, кого следует, она в любой момент может попросить прощения и попробовать объясниться, но смертельную рану в груди извинениями не вылечишь.

Биби никого не замечала в той части гостиной, которую видела в дверном проеме. Когда тишина стала настолько напряженной, что девушке показалось, будто ее проверяют, насмехаются над ней, она поборола нерешительность и выхватила пистолет. Биби держала его правой рукой, направляя дуло в потолок.

Она взглянула в окно, думая, не расположена ли за ним терраса из тиковых досок, на которую при необходимости можно сбежать. Пока бродила по дому, совершенно утратила ориентацию. Биби не знала, куда выходят окна, а туман, окутавший побережье, не давал ей понять, под каким углом падают солнечные лучи.

Соблюдение полной тишины не особо эффективная стратегия. Тишина изматывает нервы до тех пор, пока воображение не принимается сочинять один тревожный сценарий за другим. В конце концов ты начинаешь предвзято реагировать на малейший шум. Даже невиннейший звук теперь кажется сигналом к нападению. Это приводит к тому, что, когда фатальный момент настает, человек оказывается неготовым. С каждым шагом ее дурное предчувствие все заострялось, пока не достигло остроты бритвы.

В кинофильме героиня, измученная тягостной тишиной, говорит: «Здесь есть кто-нибудь? Кто здесь? Эй! Чего вам надо?» Ответ на этот последний вопрос всегда был вариацией ответа Терезина на ее вопрос по телефону о том, что ему от нее нужно: «Мы хотим вас убить». Затем тишина встречается с тишиной и… продуманным действием.

Девушка сжимала рукоятку пистолета двумя вытянутыми вперед руками. Так ее учил Пэкс. Биби быстро миновала дверь и очутилась в гостиной. Она стояла пригнувшись. Дулом пистолета водила слева направо и справа налево.

Никто не прятался за диваном и креслом. Никто не притаился позади спадающих пышными складками тканей.

Биби стояла одна, думая о том, не могла ли дверь захлопнуться от сквозняка. Однако дом был построен настолько основательно, что это абсолютно исключало проникновение в его стены малейшего сквозняка, как и какого-либо постороннего шума. Девушка верила во внезапно налетающие сквозняки не более чем в совпадения.

Теперь здесь царила какая-то особенная тишина, не похожая на обычную. Казалось, некая колдунья наложила на дом заклятие безмолвия. Биби не слышала ни собственного дыхания, ни биения своего сердца. Девушку встревожил не звук, а легкий запах, будоражащий ее почти на грани восприятия. Нет, это не был запах духов. Аромат казался более тонким, совсем не резким, похожим на вытяжку, сделанную из цветов или специй. Так должны пахнуть свежевымытые волосы, если женщина не пользуется шампунем. Так должно пахнуть свежевымытое тело, если она умудрится смыть весь пот без мыла. Запах не был ни приятным, ни неприятным. Он тревожил, несмотря на всю свою слабость. Он свидетельствовал о чьем-то холодном неумолимом присутствии.

Когда Биби развернулась, сжимая пистолет в обеих руках, она увидела Соланж Сейнт-Круа, находившуюся всего в семи-восьми футах от нее. Профессорша словно материализовалась из воздуха. Только спустя несколько секунд Биби заметила дверь, ведущую в ванную комнату с умывальником-стойкой и ванной на львиных лапах. В интересах доведения до совершенства духа Викторианской эпохи дверь была замаскирована под стену: нижней части с помощью лепнины и морилки придали форму обшивающих стену дубовых панелей, а верхнюю оклеили обоями.

Женщина была одета как обычно, в стильный строгий женский юбочный костюм, который больше подошел бы владелице бюро ритуальных услуг. Седеющие волосы, как всегда, она завязала на затылке в тугой узел. Кожа ее казалась бледнее, чем прежде. Губы – без кровинки. Эта женщина напоминала порождение тумана, лижущего завешенные гардинами окна.

Опасаясь, но не испугавшись пистолета, Сейнт-Круа не приближалась к Биби, но начала двигаться в сторону, словно ожидала, когда можно будет подойти ближе. Намерения профессорши не были очевидными. Биби не увидела где-либо оружия, однако она не удивилась бы, если бы нож самым волшебным образом возник в руке профессорши. В костюме Сейнт-Круа вполне можно было спрятать его.

Храня молчание, профессорша сделала полный круг. Биби, тоже молча, не спускала с нее глаз. Кто из них – планета, а кто – спутник, трудно сказать. Сейнт-Круа прикусила себе нижнюю губу, будто заглушая рвущиеся на волю слова. Все время, пока она кружилась вокруг своей бывшей студентки, профессорша смотрела на нее в упор, не отворачиваясь. Ее голубые глаза напоминали два драгоценных камня, сверкающих ненавистью.

Профессорша начала второй круг. Она натолкнулась на пристенный столик. На нем зазвенели безделушки и разные антикварные вещички.

– Очередное нарушение. Мисс Блэр, что вы здесь делаете? Что вы у меня хотели украсть? Или вы забрались сюда не для этого? Что за извращенную мерзость вы задумали?

Биби ответила вопросом на вопрос:

– Зачем вы завтракали с Чабом Коем?

Прищуренные глаза Сейнт-Круа сверкнули из-под опущенных ресниц.

– Значит, вы за мной следили? Столько лет прошло, а вы все за мной следите?

– Правда как раз в обратном, и вы это знаете.

– В чем в обратном?

– Это вы следите за мной. Я приехала в ресторан первой.

– Ты все та же лживая сука, что и раньше… больная маленькая лживая сука. Но ты даже наполовину не такая умная, как о себе возомнила.

Во внешности женщины не было ничего привлекательного. Профессорша дышала злобой, силой и безжалостностью дикой кошки, вышедшей на охоту.

– Какие у тебя дела с Терезином, с Бобби Фолкнером? – спросила Биби.

Не прекращая свое кружение, вероятно, выжидая удобный момент, когда она сможет, нагнувшись, броситься под пистолет, Сейнт-Круа сказала:

– Этот человек, которого, по-твоему, я должна знать, – он что, плод твоих фантазий или же интриг?

– Семнадцать лет назад в этом доме он убил свою мать и едва не лишил жизни отца.

Профессорша не стала опровергать такое утверждение. Она вообще никак на него не отреагировала.

– Ты готова признаться в том, что сделала, мисс Блэр?

– Я проникла сюда, чтобы узнать, что связывает тебя с убийцей Робертом Фолкнером, с Терезином.

Сейнт-Круа замерла на месте. Она затратила огромные усилия на то, чтобы поддерживать создаваемый ею образ. Она любила и лелеяла его. Именно поэтому Сейнт-Круа очень старалась подавлять свою природную красоту, хотя ей это никогда полностью не удавалось. Сейчас, однако, выражение презрения на ее лице достигло такой силы, что напрочь вытравило все симпатичное, еще сохранившееся в нем. Теперь оно превратилось в олицетворение злобы и омерзения.

– Я говорю о той мерзости, будь она проклята, из-за которой тебя вышвырнули из университета.

– Меня не вышвырнули, я сама ушла.

В прошлый раз, когда Сейнт-Круа и Биби схлестнулись и последняя обвинила свою студентку неизвестно в чем, профессорша слишком далеко не заходила в своем гневе. Теперь же он превратился в ярость и ненависть, совсем не украшающие холодную принцессу литературного слова.

– Ты ушла… Ты ушла потому, что, если бы заартачилась, я бы сделала так, что тебя выгнали бы из колледжа в три шеи.

Профессорша задела Биби за живое. Девушке ужасно захотелось выстрелить Сейнт-Круа в ногу, чтобы та перестала говорить недомолвками.

– Ладно, – произнесла Биби, – а теперь скажи мне, что я сделала.

– Ты сама, черт побери, знаешь!

Холодные глаза профессорши превратились в жгучее голубое пламя в печи крематория, где сжигают домашних животных.

– Предположим, не знаю. Ну же, скажи мне. Выскажись, унизь меня. Если все настолько плохо, заставь меня почувствовать себя полной дрянью. Ты же так обо мне думаешь?

– Кончайте с этим, – раздался мужской голос.

Распахнув покрытую черным лаком дверь, Чаб Кой ступил на третий этаж. Одет он был в черный костюм и серую рубашку. Без галстука. В руке мужчина сжимал пистолет с глушителем.

Биби направляла свой «П226» на профессоршу. Она стояла ближе, чем начальник охраны больницы… Кем, черт бы его побрал, на самом деле был этот человек?

Судя по реакции Сейнт-Круа, профессоршу столь неожиданный визитер удивил не меньше, чем саму Биби.

– Что вы здесь делаете? Вы не имеете права тут находиться. Это мой дом. Сначала эта подлая маленькая сучка, а потом вы… Я не потерплю…

Договорить она не успела: Кой дважды выстрелил ей в грудь.

66. Тот, кто скорее умрет, чем расскажет

Сначала Биби подумала, что Чаб Кой стрелял в нее, но, будучи мазилой, убил по ошибке профессоршу, однако бывший полицейский тотчас же прояснил свои намерения:

– Если бы нашелся человек, который каждое утро стрелял бы в эту стерву, из нее получилась бы намного более приятная женщина и преподавательница.

Биби доводилось видеть ужасные последствия убийства, но присутствовать при таковом, разумеется, случая еще не выпадало. Девушка не смогла справиться с шоком, вызванным зрелищем преждевременно обрываемой жизни. Душевная рана оказалась слишком глубокой и кровоточащей от осознания того, что весь внутренний мир этой женщины, весь ее опыт погибли вместе с ее телом. Каждая вонзившаяся в тело пуля вызвала ужасные конвульсии. Свет жизни моментально погас в ее взоре. Падение трупа разительно отличалось от падения тела того, в ком еще теплится искра жизни. Она тяжело рухнула на пол уже не человеком, а бездушным предметом. Соланж Сейнт-Круа не была ей другом, но Биби все же испытала жалость, не столько к самой профессорше, сколько к самой себе и всем другим людям, рожденным в мире, где правит смерть.

То, что у нее вообще возникла хоть какая-то жалость по отношению к Сейнт-Круа, удивительно, ведь, когда женщина упала, у нее из рукава выскользнул нож. Судя по кнопке на рукоятке, он был выкидным.

Приглушенный звук двух выстрелов не разнесся громом среди стен, а прошелестел шепотом на неизвестном языке. Он не породил эха, а впитался в многослойные матерчатые обои и плисовую обивку викторианской гостиной. В ту же секунду, как доктор Сейнт-Круа превратилась из человека в останки, Чаб Кой опустил оружие, давая Биби понять, что не собирается стрелять в нее, хотя в кобуру пистолет прятать не стал.

– Какого черта! – вырвалось из груди девушки. – Зачем?

– Слишком много ярости, – произнес Кой. – Дура потеряла над собой контроль. У нее такой болтливый язык, что вот-вот должен был вывалиться изо рта, а мне следовало защищать свои интересы.

– Какие интересы? Разве она не из ваших? Вы же завтракали сегодня утром!

Стальные глаза с голубоватыми вкраплениями, прежде острые, словно скальпели, полосующие плоть в поисках не опухоли, а лжи, теперь превратились в два ничего не выражающих люка в погребе, надежно скрывающих за собой все тайны.

– Вы понятия не имеете о действительном положении вещей, мисс Блэр. Существует много групп. Иногда мы можем действовать сообща, но не стоит думать, будто мы заодно. Ставки в этой игре слишком высоки, а когда ставки высоки, большинство людей играют сами за себя.

– И в чем смысл игры? – спросила Биби. – Где Эшли Белл? Что с ней собираются сделать?

Круглое дружелюбное лицо Чаба расплылось в обаятельной улыбке.

– Вам не нужно это знать.

– Нет, нужно. Меня хотят убить.

– И это им удастся, – заверил ее мужчина. – Ради сохранения тайны они убьют вас шестью разными способами.

– Какой тайны?

Мужчина лишь усмехнулся. Биби навела на него пистолет. Продолжая улыбаться, он спрятал свое оружие.

– Вы не сможете хладнокровно убить человека.

– Нет, смогу.

Кой отрицательно покачал головой.

– Моя интуиция копа меня не обманывает. В любом случае я скорее умру, чем что-либо расскажу вам.

Биби опустила пистолет.

– Эшли еще ребенок. Сколько ей? Двенадцать? Тринадцать? Зачем ей умирать?

Мужчина пожал плечами.

– А зачем люди вообще умирают? Кое-кто говорит, что мы никогда этого не узнаем. Для богов мы подобны мухам, которых дети убивают в жаркий летний день.

Она возненавидела его за нарочитое равнодушие.

– Что же вы за мерзавец?

Он вновь улыбнулся.

– Такой, каким вы хотите меня видеть, мисс Блэр.

Когда он уже собирался от нее отвернуться, Биби спросила:

– Вы с ним, с Терезином?

Тупое безразличие его глаз на секунду сменилось колючим блеском. Мужчина вновь повернулся к Биби.

– С этим злобным, фашиствующим паскудой и его тайной нацистской сектой? Мисс Блэр, не заставляйте меня желать вашей смерти. Я его презираю.

– Ну, тогда враг моего врага…

– Все равно мне враг. Примите как данность то, что вы легкая добыча. Когда Терезин был еще подростком, его можно было сравнить с собакой. Теперь пес окончательно одичал. Сейчас Терезин превратился в волка. Он похож и в то же время не похож на других волков. Он всегда бежит во главе стаи. Он мечтает вернуть мир обратно, в эпоху молодости этого самого мира. Его идеал – общество стаи. Рано или поздно они до вас доберутся. Вы считаете их сектой. Что ж, они и впрямь похожи на секту, но куда сильнее и больше, чем вам кажется. Их много, этих тараканов, и у них нет недостатка в средствах.

Мужчина вышел из викторианской гостиной. Биби последовала за ним, однако внезапно остановилась, заподозрив, что сейчас Чаб Кой дал ей подсказку, которую она просто не поняла. Не оставил ли он ей кончик нити? Если она начнет разматывать эту нить на катушке, то сможет разобраться в тайне, окружающей ее, размотает все составляющие этого безумного заговора. Девушка застыла рядом с трупом посреди цветастой викторианской обстановки, глядя, но не видя, вслушиваясь в воспроизводимый в ее памяти разговор, но, кажется, ничего не слыша…

67. Время немного расслабиться

Если Чаб Кой и оставил ей путеводную нить, Биби все равно не смогла найти ее на третьем этаже или вспомнить разговор достаточно ярко, чтобы разглядеть и выудить кончик нити. Сбитая с толку и рассерженная на саму себя, девушка положила в карман выкидной нож Сейнт-Круа. Она схватила декоративную подушку с дивана, расстегнула молнию на отделанной бахромой наволочке, вытряхнула оттуда подушку, а саму наволочку надела на правую руку, словно перчатку. Возвращаясь тем же путем через дом, Биби пыталась вспомнить все то, чего касались ее руки. Она останавливалась и тщательно вытирала предметы, уничтожая отпечатки пальцев, которые могли остаться на них.

Если Биби обвинят в убийстве Соланж Сейнт-Круа, это поставит точку на всех ее поисках Эшли Белл. С таким же успехом Терезин мог бы убить ее. А если приехавший за ней полицейский один из плохих людей, он всегда может сказать, что она оказывала сопротивление, вне зависимости от того, будет ли Биби на самом деле сопротивляться. Тогда ее ждет пуля в голову.

Девушка задумалась над тем, в кого превратится, оставшись в живых. Паранойя теперь у нее в крови. Она подобна вирусной инфекции. Не исключено, что болезнь неизлечима. Биби уже рисовала себе свое будущее в тисках агорафобии вкупе с социофобией, при которых человек страшится открытых пространств и людей, не в состоянии покинуть пределов собственной квартиры, живет за дверями, запертыми на замки, и опущенными жалюзи.

– Да пошло оно, – идя по гостиной, промолвила Биби.

В кухне, на круглом столике, стояла большая женская сумка от известного дизайнера. Когда Биби сюда проникла, сумки на этом месте не было. Должно быть, ее оставила здесь Сейнт-Круа, вошедшая из гаража в дом через расколошмаченную дверь. Нельзя не отдать должное храбрости профессорши. Она сама направилась на поиски взломщика, хотя, как подсказывала Биби интуиция, покойная знала, на кого охотится. Девушка взяла сумку и продолжила вытирать отпечатки пальцев в гараже, где теперь стоял «мерседес» мертвой женщины. Мотор слегка потрескивал, остывая.

Биби распахнула сумочку Сейнт-Круа. Как она и надеялась, там лежал смартфон. Она позвонит своему отцу. Если плохие люди прослушивают телефон Мэрфи, они не накроют ее мобильник.

Он ответил после второго гудка.

– Алло, это Мэрфи.

– Привет, папа.

– Биби! Мы тебе все утро звоним.

– Я не отвечала на звонки.

– Даже на звонки родителей? Что случилось?

– Ничего не случилось. Все в порядке.

– По твоему голосу так не скажешь.

– Не волнуйся за меня, пап. Два дня назад я умирала. Теперь мне нужно время, чтобы немного прийти в себя.

– Можешь мне не рассказывать. Все утро я то улыбаюсь, словно пес, то вот-вот готов расплакаться.

Заслышав, как голос отца вздрогнул от переизбытка эмоций, Биби сказала:

– Папа, не надо меня оплакивать.

– Я тебя очень люблю, дорогая.

– Я тебя тоже люблю, но… я спешу. У меня есть желание проехаться вдоль побережья, найти хорошее местечко и немного расслабиться.

– Вижу, тебе надо немного остыть.

– Вот именно. Я поеду в Карлсбад или Ла-Хойю… точно не знаю. Когда найду себе мотель, позвоню. Извини, что утром не вернула мамин «БМВ».

– Из-за этого мы и начали волноваться, но ничего страшного, детка. Мы сами заедем за машиной. Кстати, как там у вас вчера с Калидой?

– Интересно, – ответила Биби. – Мы об этом поговорим, но позже, когда я вернусь.

Ее подмывало задать вопрос о серебряной мисочке с буквами в его офисе, об упаковке с иглами и о куске белой хлопчатобумажной ткани, испачканной кровавыми пятнами, но она не знала, куда может завести ее этот вопрос, поэтому смолчала. Биби не станет сомневаться в своих родителях. Она просто не может. В трудные времена потрясений, которые на поверку часто оказываются не такими уж страшными, так как в дневном свете ретроспективного взгляда на прошедшие события все видится четче и яснее, человеку нужны люди, а также истины, сомневаться в надежности и верности которых нет ни малейшего повода. Биби знала о слабых местах своих родителей. Они были не особо взрослыми, между тем их легко можно было простить. Опираясь на собственный опыт, девушка верила в то, что коль уж в этом мире и есть кто-нибудь, на кого она может всецело положиться, так это ее родители. Если она вдруг обнаружит, что Нэнси и Мэрфи не такие, как кажутся, это знание опустошит ее. Люди часто злоупотребляют выражением «разбить сердце», но в ее случае оно будет соответствовать ядовитой сущности того, что с ней произойдет.

– Скажи маме, что я люблю ее.

– Она все равно будет за тебя переживать… я тоже…

– Я умею ходить по доске, папа.

– Если ты об этом, то никто лучше тебя по ней не ходит.

– Ладно. Не забывай об этом, пап. Пока.

Закончив разговор, Биби принялась вытирать мобильный.

Телефон зазвонил. Девушка приняла вызов, но ничего не сказала. Терезин сейчас точно не слезал с прослушивания телефона Мэрфи.

– А, вот ты где, милая Биби, – раздался его голос.

Желая хоть немного вывести из себя заносчивого ублюдка, она промолвила:

– Привет, Бобби!

– Вижу, девушка-детектив делает определенные успехи. Ты, должно быть, навестила моего отца. Когда я с тобой покончу, то схожу познакомиться с твоим.

Подойдя к двери, которую она прежде вышибла ударом ноги, Биби сказала:

– Тебе уже тридцать три года, а ты по-прежнему ведешь себя как подросток. У тебя остроумие, словно у ребенка. Ты никогда не вырастешь. Ты начинаешь меня утомлять своей банальностью.

– Тебе ведь нравятся банальности. Я только что прочел твой роман. Наскоро состряпанная пачкотня. Эту книгу, так же, как ее автора, надо сжечь. В любом случае послезавтра мне исполнится тридцать четыре года. Обещаю: к этому времени я повзрослею. Жаль, что я не смогу пригласить тебя на вечеринку, но там будет Эшли. Она моя почетная гостья. После этого ты лишишься последнего шанса найти ее живой. Все начинается сначала. Маленькая жидовка исполнит свою роль…

Биби казалось, что Терезин продолжает болтать для того, чтобы засечь с помощью джи-пи-эс местонахождение ее телефона, однако тот завершил звонок. Не исключено, он и так знает, где ее искать.

Биби еще раз вытерла отпечатки своих пальцев и запустила смартфоном в сумрак гаража.

68. Мужчина, собака и неуловимое мгновение

Хотя подальше от побережья сейчас должен был уже установиться вполне ясный мартовский денек, здесь туман сдавать свои позиции явно не собирался. С наступлением полудня стало понятно, что яснее уже сегодня не будет.

Усевшись в «хонду», Биби положила сумку профессорши и декоративную наволочку на пассажирское сиденье рядом. Вытащив ключи из кармана, завела двигатель.

То, с какой легкостью Терезин выследил номер мобильника профессорши, Биби не на шутку пугало. Пожалуй, подобный трюк вполне под силу службе национальной безопасности, но девушка не понимала, какое отношение этот злобный убийца собственной матери может иметь к правительственным органам НБ. Его быстрота казалась почти сверхъестественной, а не вызванной обычными причинами технического превосходства. Девушка не предполагала, что Терезин может с помощью беспилотника или цирковой пушки забросить во двор по соседству парочку наемных убийц, но в то же время она помнила слова Чаба Коя: «Их много, этих тараканов, и у них нет недостатка в средствах». Биби, как говорят, хотела убраться отсюда еще вчера.

Преодолевая склон, машина покатила вверх по улице. Над «хондой» раскинулись ветви деревьев. Слева, на тротуаре, она заметила на углу высокого мужчину в толстовке с капюшоном, выгуливавшего золотистого ретривера. Девушка с трудом разглядела их в тумане. Мужчину и собаку вполне можно было принять за призраков… А потом они свернули за угол и пропали из виду.

В туманную, прохладную погоду люди надевают толстовки с капюшоном. Десятки людей предпочтут такую одежду, если надо выгулять собаку. Золотистых ретриверов держат многие. Этот мужчина не является тем, кто приходил к ней в больницу. Предположить такое просто смехотворно.

Она проехала перекресток на красный свет, свернула налево и оглядела улицу. Еще больше деревьев. По обочинам стояли легковушки, внедорожники и малотоннажные грузовики. Справа по тротуару, рассекая клубящийся у земли туман, шли мужчина и собака. Теперь они показались ей еще более призрачными, чем прежде. Если это ее ночной гость, он не может быть заодно с Терезином: психопат хочет смерти Биби, а незнакомец ее спас.

«Хонда» рванула вперед. Справа от бордюрного камня на проезжую часть выехал пикап. Биби резко ударила ногой по педали тормоза и нажала на клаксон. «Хонда», взвизгнув, содрогнулась всем корпусом. Водитель пикапа тоже нажал на клаксон и гудел чуть дольше, выражая тем самым свое мнение по отношению к Биби. К моменту, когда наездник на пикапе достиг следующего поворота и свернул вниз, девушка потеряла из виду мужчину с собакой.

Потом она увидела их через полквартала вверх по холму, на дальней стороне улицы. Незнакомец с собакой входил через ворота в низкой каменной ограде парка. Биби добралась туда и оставила «хонду» там, где стоянка была запрещена, однако парочка уже растворилась в тумане среди низко нависших над землей ветвей калифорнийских перечных деревьев.

Войдя в парк, девушка поняла, что небольшая рощица не имеет никакого отношения к туристическому бизнесу. Десять акров земли, на которой росли перечные деревья, ограждала каменная стена. Биби заметила здесь детскую игровую площадку со спиральной горкой и уродливым на вид пластмассовым игровым городком с повышенными мерами безопасности, а также большую, засеянную травой поляну, где собаки могут вволю побегать за летающими тарелками и теннисными мячиками. К северу земля плавно спускалась вниз, образуя овраг, по его бокам были установлены столы для пикников и две беседки, из которых в солнечные дни должен был открываться чудеснейший вид. Мужчины и собаки нигде не было видно. И вообще Биби никого в парке не встретила.

Стоя в стелющихся над землей полотнищах тумана, девушка позвала:

– Эй, вы, сэр, с красивой собакой!

Ответа не последовало.

Яр был глубоким. Внизу клубилось густое марево, поэтому Биби не смогла разглядеть, что там, даже не видно было, насколько овраг уходил вниз. Рельеф его был изрезанным, и склоны постепенно становились все круче. Настоящее королевство змей, рысей и койотов. Ни один здравомыслящий человек не полезет туда сломя голову.

Поросшие бородами из тумана деревья, покинутые всеми беседки и аттракционы на детской площадке вселяли в душу Биби иррациональный страх. Девушке начало казаться, что за ней кто-то наблюдает… не только наблюдает, но манипулирует ею, увлекает вперед. Она оказалась здесь одна, вдалеке от «хонды». Хотя у нее имелся при себе пистолет в подплечной кобуре, Биби больше не чувствовала себя в безопасности.

Развернувшись, девушка направилась через парк обратно. Ледяной палец страха прошел от ее поясницы к основанию шеи. Биби сорвалась с места и побежала, уверенная, что кто-то или что-то гонится за ней по пятам. Когда она выскочила в проход в каменной стене и увидела старую «хонду» Пого, то резко развернулась, готовая встретить врага, но никого позади себя не увидела. Прежде она всегда доверяла своим инстинктам и интуиции. Возможно, это еще одна разница между нормальным миром и тем, что сошел с ума.

Впрочем, такая мысль не успела зародить у Биби тревогу, так как девушка почти сразу же убедилась: она может доверять своей интуиции – в глубине парка, в пределах видимости, из холодной молочной пелены возник силуэт мужчины. Пес на поводке бежал чуть впереди своего хозяина. Они растворились в тумане, а спустя несколько секунд опять возникли, медленно бредущие между стволами перечных деревьев.

Собачник должен был ее услышать. Биби почти отважилась вновь его позвать, но вовремя остановилась. Неожиданно в ее сознании сформировалась железная уверенность, которая тотчас же проникла ей в сердце, кровь и кости: если это тот самый мужчина из больницы, то, столкнувшись лицом к лицу с ним в парке, она сама себя погубит. Вероятно, он ей не враг, но в то же время Биби почему-то чувствовала, что незнакомец представляет собой большую угрозу для нее. Внезапно девушку охватил такой ужас, что пару секунд ей казалось, что она задыхается. А потом Биби заскочила в машину, захлопнула за собой дверцу и укатила прочь, даже не зная, куда едет. Она катила на «хонде» до тех пор, пока не начала ощущать себя в относительной безопасности.

69. Деньги, ключ и адрес

Намереваясь бороться с туманом, заполнившим ее мысли клаустрофобией не менее плотно, чем прибрежные городки своими испарениями, Биби двинулась на север к Ньюпорт-Коуст-драйв и через две мили, убегая от океана, подъехала к залитому солнечным светом торговому центру. «Хонду» она поставила в тихом уголке автостоянки, в перистой тени неплодоносных оливковых деревьев, как можно дальше от оживленного супермаркета «Павильон».

Если Чаб Кой и мертвая профессорша знали, на каком автомобиле ездит Биби, они могли поделиться своими знаниями с другими, и тогда ей вскоре понадобится сменить машину. Без джи-пи-эс «хонду» выследить трудно. Ее врагам нужна большая удача, чтобы засечь ее авто в суматошном округе Ориндж, где живут миллионы, однако врагам как раз удача и сопутствует.

Кой говорил, ей противостоит не только Терезин и многочисленные сторонники его секты. Существуют другие «группы». Биби понятия не имела, что делать с этой информацией. Расскажи ей день назад кто-нибудь о существовании тайного фашистско-оккультного заговора, она решила бы, что имеет дело с жителем Куку-сити. Теперь же ей приходилось свыкаться с мыслью о существовании других заговорщиков, преследующих иные цели. Чаб Кой с пеной у рта доказывал ей, что он не фашист. Неужели Шекспир прав и весь наш сложный мир всего лишь театр, на сцене которого играем мы, люди-актеры? В то же время Г. Ф. Лавкрафт утверждал, что под главной сценой втайне от большинства установлены другие подмостки, на которых разыгрываются иные спектакли, тайком влияющие на жизнь всех, кто находится наверху.

Биби не хотелось в это верить. Жизнь и так полна тревог. Не стоит терзать себя страхами по поводу того, что тролли и молохи затеяли в подвале. С другой стороны, Биби подозревала: если она хочет найти Эшли Белл и не погибнуть во время этих поисков, ей следует принимать параноидальное виденье мира как должное.

Наблюдая за людьми, входящими и выходящими из дверей «Павильона» и других магазинов, Биби вдруг поняла, что она сможет куда быстрее приспособиться к новой «реальности», чем удалось бы на ее месте отцу и матери. Их покорность судьбе, выражающаяся в «чему быть, того не миновать», не поощряла родителей задумываться о причинно-следственной связи событий. Если ты оставляешь все лежащим на пороге судьбы, ты низвергаешь собственный интеллект с пьедестала инструмента, способного изменить мир, до игрушки, забавляясь которой сглаживаешь острые углы реальности. Биби любила острые углы. Они взбадривали девушку, заставляли быть вдумчивее, добавляли интереса в ее жизнь.

Вместительная сумка доктора Сейнт-Круа не оправдала ожиданий Биби. Она надеялась обнаружить в ней полным-полно доказательств преступной деятельности и гнусных намерений. В сумке могла оказаться подсказка, где искать Эшли Белл. Вместо этого там лежала обычная дребедень. Только три найденные вещицы привлекли внимание девушки.

Первой находкой был конверт с пятью тысячами в банкнотах достоинством 100 долларов. Либо эти деньги кто-то заплатил профессорше «под столом», либо она сама собиралась кому-то всучить их. В любом случае от этого конверта несло чем-то грязным и незаконным. Биби пять секунд поборолась с угрызениями совести и взяла деньги. Она не считала подобный поступок воровством. Это предусмотрительность. Когда она пользуется кредитными карточками, то рискует выдать свое местопребывание. Неизвестно, сколько денег ей понадобится, пока она достигнет успеха или погибнет.

Второй вещицей была либо настоящая оса, либо ее идеально изготовленный муляж, помещенный в кусочек отполированного люцита[57] ромбовидной формы. Оса высунула жало, готовясь к нападению. К брелоку прицеплен электронный ключ – не от машины. Ни названия компании, ни логотипа. Биби никогда прежде не видела подобных ключей. Электронный ключ от «мерседеса» Сейнт-Круа висел рядом на втором кольце. На третьем оказалось несколько обычных.

Третьей интересной находкой была бумажная салфетка с красным логотипом сети ресторанов, славящихся не только своими гамбургерами, но и тем обстоятельством, что они подавали завтрак весь день. На салфетке было выведено имя миссис Галины Берг, телефонный номер и адрес в старом квартале городка Тастин. Человек писал печатными буквами. Скорее всего, это был мужчина. В любом случае, это не рука профессорши. Сейнт-Круа отличалась идеальным, очень разборчивым почерком, которым она украшала сочинения своих студентов. Некоторые записи профессорши содержали искрометные либо загадочные советы будущим писателям. В других заключалась едкая критика. У «Нормса», по-видимому, она пила только воду, а завтракала в другом месте.

Галина Берг.

Звонить, предупреждая о визите, было бы неразумно. Это все равно что просить встретить тебя пистолетами и наручниками. К тому же, если понадобится еще раз незаконно проникнуть в чужой дом, сообщать свое имя не имеет смысла.

70. Печенье, чай и темная история

Хотя Биби в течение долгих лет нередко совершала поездки по этой части города, район она знала недостаточно хорошо. Тем удивительнее было то, что, не обращая внимания на номера, указанные на бордюрных камнях и домах, она поняла – это дом Берг, в тот же миг, как увидела его. Просторный двухэтажный особнячок в испанском неоколониальном стиле отличался изрядной долей очарования. Располагаясь в глубине земельного участка, подальше от улицы, он стоял в тени покрытых пурпурной листвой, высоких, могучих виргинских дубов.

Пожилая женщина подметала веранду. Она не подняла головы и не посмотрела на Биби, когда та, проехав мимо, остановила машину через полквартала от ее дома.

Когда Биби пешком вернулась назад, старушка, сметя сор с последних кафельных плиток веранды, приветствовала девушку улыбкой любящей бабушки, наконец-то свидевшейся с дорогой внучкой. Хотя подметальщице было, судя по всему, лет восемьдесят, время обошлось с ее лицом необыкновенно снисходительно, оставив на нем следы былой красоты. Оно лишь придало ее чертам приятную полноту, использовав в случае пожилой дамы методы работы с мягкой скульптурой[58] вместо обычных для него долота и молотка.

– Извините, это вы миссис Берг? – спросила Биби. – Галина Берг?

– Да, – ответила старушка с легким европейским акцентом неизвестного происхождения, который у нее так и остался после долгих лет жизни в Америке.

Выражение житейской мудрости на лице, великодушная улыбка и огоньки веселости в глазах цвета бренди навели девушку на мысль, что миссис Берг догадывается о том, кто такая Биби и зачем к ней пожаловала. При этом в старушке не ощущалось ни грамма враждебности либо злокозненных намерений. Если Биби ошиблась, то «Зиг-Зауэр П226» в любом случае всегда при ней.

Когда девушка представилась, миссис Берг согласно закивала, словно говорила: «Да, все так, как надо». Биби заявила, что ее прислала доктор Сейнт-Круа.

– Входите, входите, – пригласила гостью старушка. – Мы сейчас посидим и почаевничаем с печеньем.

Биби не хотелось идти вслед за миссис Берг в дом, но выхода не было. У нее больше не осталось имен и адресов, куда она могла бы съездить. Так или иначе, если бы Гензель и Гретель не пошли на риск быть зажаренными и съеденными злой ведьмой, они не нашли бы ее сокровищ – жéмчуга и драгоценных камней.

Прихожая в доме от пола до потолка была уставлена книгами. В отличие от кабинета Сейнт-Круа, свободного места на полках не наблюдалось. Миссис Берг провела гостью через арочные двери в гостиную, а оттуда – в столовую. Через распахнутую дверь просматривался кабинет. Каждая комната была меблирована в соответствии с ее предназначением, но при этом являлась продолжением домашней библиотеки. Стены почти полностью были заняты чем-то, и книжные полки виднелись повсюду.

Один из застекленных кухонных шкафчиков тоже под завязку был набит книгами. Кулинарных среди них Биби не заметила.

Пока миссис Берг накладывала на тарелку печенье домашней выпечки и заваривала чай, она рассказывала о том, что они с мужем Максом, умершим семь лет назад, были сиротами. Детей у них нет.

– У нас, по крайней мере, были мы сами. Одно это истинное чудо. А еще мы оба любили книги. Посредством книг человек, не скучая, может прожить тысячи жизней.

Вместо того чтобы отправиться в гостиную, они уселись за кухонным столом друг напротив друга так, словно давние соседки. В сахарном печенье ощущалась большая доля ванилина. Черный чай был на самом деле такой же черный, как кофе. Если бы не мед или персиковый сироп на выбор, он, пожалуй, показался бы девушке горьким.

– Вкусно, – заявила Биби. – У вас очень вкусное печенье, а чай просто замечательный.

– Спасибо, дорогая, – сказала Галина Берг, а затем, подавшись вперед всем телом, с явным любопытством попросила: – А теперь, пожалуйста, расскажите, кто такая доктор Соланж Сейнт-Круа.

– Я думала, вы ее знаете, – озадаченно промолвила Биби. – Когда я сказала, что она меня прислала, вы же провели меня в дом?

Улыбнувшись, старушка махнула рукой, признавая недопонимание, а потом объяснила:

– Господи! Я пригласила вас на чай потому, что вы Биби Блэр.

Ощущение, будто она уже бывала в этом доме, вернулось. Биби удивленно оглядела обстановку на кухне.

– Я читала ваш роман, – в четырех словах раскрыла тайну Галина Берг. – Вы в определенном отношении уникальны: мало найдется писательниц, которые в жизни выглядят красивее, чем на фотографии суперобложки своей книги.

Опубликовав лишь один роман, Биби еще не привыкла к тому, что в ней узнаю́т писательницу. Девушка сказала: доктор Сейнт-Круа является основательницей университетской программы по совершенствованию писательского мастерства.

– Думаю, ужасно скучное занятие, – заявила миссис Берг. – Меня больше интересуете вы, чем она.

За этим последовало несколько минут, в течение которых старушка довольно основательно и логично изложила свое высокое мнение о книге Биби. Эта похвала как польстила девушке, так и немного смутила ее.

Заметив неловкость гостьи, миссис Берг сказала:

– Ладно, об этом мы поговорим позже, если вы не против. Один из второстепенных персонажей вашей книги – женщина, пережившая холокост. Учитывая вашу юность, я удивлена тем, как верно вы поняли саму суть вещей… Но сначала доктор Соланж Сейнт-Круа. Я не хочу показаться грубой, однако эти имя и фамилия представляются мне излишне претензионными. Не уверена, так ли ее звали на самом деле, когда она родилась… Что ж, это не важно. Зачем, скажите, ради бога, этой женщине понадобилось вас ко мне присылать?

Биби едва не ответила «Я не знаю», что было бы странно, однако, к счастью, вовремя сориентировалась:

– Ну, исследование… Наверное, она слышала о вашем огромном собрании книг.

Прозвучало это несколько необычно, в общем, неубедительно. Внезапно девушка, вспомнив замечание миссис Берг, высказанное хозяйкой чуть ранее, преклонный возраст женщины и легкий акцент, связала старушку с определенным историческим контекстом. Это вдохновило Биби рискнуть:

– Исследование о холокосте.

Миссис Берг кивнула.

– Многие люди знают… о моем прошлом. Наверное, доктор Сейнт-Круа тоже. Я выжила в Терезине и Аушвице.

71. Пожилая женщина и барахолка ее памяти

Когда она принялась рассказывать о Терезиенштадте, ныне известном как город Терезин, и об Аушвице-Биркенау, внешность Галины Берг явственно изменилась. На полном лице стали заметны следы прожитых лет. Смешинки больше не собирались вокруг ее рта, не искрились у нее в глазах. Из голоса пропала музыка. В ее словах не слышалось ни гнева, ни горя. Она говорила со стальной решимостью женщины, которая, дай волю ее эмоциям, вообще не сможет ничего сказать.

В 1942 году Галине исполнилось одиннадцать лет. Нацисты депортировали десятки тысяч наиболее именитых и образованных евреев Европы в гарнизонный городок Терезиенштадт. Среди них были преподаватели, судьи, писатели, ученые, инженеры и музыканты. Здесь они ожидали, пока их отправят в один из лагерей смерти. Родители Галины были музыкантами. Отец играл в симфоническом оркестре на бас-кларнете, мать – на скрипке. Благодаря храбрости и жизнестойкости обитателей Терезиенштадт жил богатой культурной жизнью, несмотря на притеснения, угрозу смерти и постепенное умирание всего вокруг. Перенаселение. Скудное питание. Ужасные санитарные условия. Свирепствование инфекционных заболеваний. Мать Галины умерла во время эпидемии тифа. Уже и так наполовину мертвый от голода, ее отец был отправлен в Аушвиц, где его убили со многими тысячами других. Галину отделили от отца и отправили в Аушвиц за несколько недель до того, как концлагерь освободили войска союзников. Ее привезли с другими девочками и мальчиками, многие из которых впоследствии погибли. Из пятнадцати тысяч детей, депортированных в Терезиенштадт, спаслись чуть более тысячи, свыше тысячи ста, но меньше тысячи двухсот.

– Человечество способно на ужасные жестокости, – сказала старушка. – Эта жестокость покажется вам демонической, когда вы постигнете все ее пределы и беспрецедентную порочность, огромный ужас, который не в состоянии понять обычные люди.

Женщина умолкла, и Биби сама вызвалась принести на стол чайничек и налить из него в чашки чай. Стоя с чайником в руке, она не могла избавиться от ощущения, что с ней уже случалось подобное прежде: она не только наливала чай из того же чайника, но делала это в той же самой кухне. Дежавю как пришло, так и ушло. Биби не знала, как на него реагировать, поэтому отмела прочь такую мысль, решив подумать на сей счет, когда выпадет подходящая минута.

Девушка вновь уселась на стул, теперь ей уже было известно, что именно доктор Сейнт-Круа намеревалась разузнавать у этой старухи. Возможно, ей так же, как профессорше, надо знать, какими сверхъестественными знаниями владеет человек, называющий себя Терезином.

– Я слышала, Гитлер интересовался оккультизмом, – сказала Биби. – Учитывая весь опыт, все, что вы прочли, поделитесь, пожалуйста, своим мнением на сей счет. Есть ли книга в вашем собрании, которую вы хотели бы показать мне…

Миссис Берг махнула рукой, давая тем самым понять, что не имеет смысла лазить по дальним полкам.

– Не знаю, благословение это или проклятие, но у меня эйдетическая память. Что бы я ни узнала, сведения прочно остаются в моей голове. Я идеальная запоминательница. Со стороны может показаться, что все безупречно упорядочено и разложено у меня на полочках, но в реальности мой мозг напичкан знаниями как попало. Иногда мне приходится ждать с минуту, пока я все не рассортирую…

Биби ждала, наблюдая за тем, как старушка неторопливо прихлебывает свой чай.

Наконец Галина Берг нарушила тишину:

– Гитлер был немного язычником, но не вполне… Вегетарианец. Когда его дом заполонили мыши, он не позволил, чтобы их убивали. Он верил в то, что его родина, его Германия обладает мистической силой, которая распространяется на немецкий народ, только на тех, кто не утратил чистоту крови. Он не был христианином, просто не мог им быть потому, что христианство имеет иудейские корни. Гитлеру была не интересна сложная оккультная система, произрастающая из христианства, все эти ангелы, демоны, ведьмы, спиритические сеансы и прочее. Однако мысль, что немецкая земля обладает сверхъестественной силой, а народ с чистой кровью может, воспользовавшись ею, стать сверхнародом, сама по себе является оккультной концепцией.

– Ему это не особенно помогло, – сказала Биби.

– Я в целом отношусь к оккультизму со скептицизмом, – заявила Галина, – но считаю, что мир намного более таинственное место, чем мы признаём или отваживаемся признать. Если существует странная природная сила, имеющая власть над нами, некое магическое течение, пока не открытое наукой, и коль люди способны впитывать его в себя, то они становятся теми, кто обладает харизмой. Эта сила помогает заразить своими эгоистическими фантазиями людские массы. Вспомним хотя бы Гитлера, Сталина и Мао.

Несмотря на то что Биби подсластила себе чай, наслаждаться его вкусом она не смогла. Девушка отодвинула от себя чашку.

– Индуистский святой Рамакришна[59] говорил: когда человек становится святым, люди слетаются к нему как осы на мед. Чтобы обрести харизму, надо стать святым, а святой человек не использует свою власть над другими во вред. Если же обычный человек, ничего общего не имеющий со святостью, человек с завышенной самооценкой, страдающий нарциссизмом, получит доступ к этому магическому течению, он сможет привлечь к себе легионы и привести мир к разрухе.

Биби испытала разочарование.

– Значит, в этом выражались его оккультные пристрастия? В мистической силе немецкой земли? Вы не читали о том, что Гитлер, возможно, занимался гаданием?

– Нет.

– Он никогда не интересовался спиритическими сеансами, медиумами, гаданием на растопленном воске, галомантией, некромантией и прочим в том же духе?

– Мне не доводилось о таком читать, но я не самый главный эксперт в мире по Адольфу Гитлеру.

Биби вытащила из сумочки электронный ключ с люцитовым брелоком.

– А это имеет какое-нибудь оккультное значение? – показывая старушке осу в люците, спросила девушка.

Глаза Галины Берг округлились. Она сжала ладони своих рук в кулаки так, словно хотела помешать им потянуться за экзотической вещицей.

– Жалящая оса, – промолвила старушка, – была официальной эмблемой как раз того самого подразделения Schutzstaffel, что охраняло Терезиенштадт.

– Schutzstaffel? Вы имеете в виду СС?

– Да, СС являлись преторианской гвардией Гитлера, ударными войсками, основным инструментом террора диктатора. Главной эмблемой СС была мертвая голова, но подразделение, заправлявшее в Терезиенштадте, называло себя Der Fёhrer’s Wespe, осой фюрера. Они являлись жалом, проводящим в жизнь его политику и решения. На двери коменданта лагеря было похожее изображение.

Засунув ключ с осой обратно в сумочку, Биби сказала:

– Извините, если я вас расстроила.

Галина разжала руки и обхватила ими чашку с остывающим чаем.

– Это всего лишь насекомое в пластике. Мне не стоило так огорчаться… Это всего лишь совпадение… обычный брелок для ключей. Он не имеет никакого отношения к Терезиенштадту, – сказала старушка, отпивая из чашки горький чай. – Дураки, кажется, не понимали, что низводят себя до уровня насекомых.

– А оса имела какое-то оккультное значение для тех эсэсовцев, что охраняли гетто?

– Нет… насколько я знаю, нет… Хотя…

Миссис Берг задумалась. Она смотрела в свою чашку с таким видом, словно хотела разглядеть что-то в темной жидкости.

– Несколько месяцев в гетто жил один цыган. Его к нам направили по ошибке. Евреев и людей цыганской народности содержали отдельно и убивали тоже отдельно друг от друга. Коменданту следовало отослать цыгана из лагеря, но он тянул время в течение двух-трех месяцев, возможно, даже дольше. Ходили слухи, что некоторые офицеры из СС живо интересуются тем, что цыган умеет читать будущее по руке, в расплавленном воске, кажется, в хрустальном шаре тоже. Я не знаю, насколько эти слухи соответствовали правде. Эмблема осы появилась до цыгана и оставалась после его исчезновения.

Они еще посидели за столом на кухне, но больше ни слова не было сказано ни о Гитлере, ни об оккультизме, ни о харизме. Обе женщины чувствовали, что слишком близко подошли к опасной черте. Если продолжат говорить на эти темы, то рискуют накликать на себя беду. Они беседовали на отвлеченные темы. К роману Биби их разговор так и не вернулся. Когда лицо Галины помолодело лет на десять, музыка вернулась в ее голос, а на губах вновь заиграла улыбка, которую Биби впервые увидела при встрече со старушкой, стоящей на веранде, она почувствовала, что пора уезжать, хотя на прощание пообещала вернуться.

72. Незаданные вопросы

Мартовское солнце клонилось на запад, поливая землю скорее не золотыми, а серебряными лучами, чеканя пригоршни монет от редких высококучевых облаков, бегущих по блекло-голубому небу. На улице было светло, но свет этот показался Биби каким-то мрачным. Она ехала сперва по 55-й скоростной автомагистрали, а затем съехала с нее на 73-ю платную автостраду. Путь этот казался ей металлической дорогой из ниоткуда в никуда, а все мчащиеся автомобили походили на бездушных роботов, занимающихся поставленной задачей спустя столетия после гибели человечества.

По дороге в книжный магазин, расположенный в торговом комплексе «Модный остров», Ньюпорт-Бич, Биби никак не могла успокоиться из-за того, что не задала Галине Берг два важных вопроса: «Вам знакомо имя Роберт Уоррен Фолкнер?» и «Знаете ли вы Эшли Белл?» В конце концов, во всей этой истории есть только две ключевые фигуры: девочка, которую надо спасти, и убийца матери по имени Бобби, который хочет помешать найти Эшли. Биби прежде показалось, что доктор Сейнт-Круа имела намерение поговорить с миссис Берг по поводу связи нацистов с оккультизмом, но теперь девушка не была в этом уверена. В какой бы из загадочных групп профессорша ни состояла, каковы бы ни были ее цели в этом безумии, Сейнт-Круа, возможно, считала, что прошедшая Терезиенштадт и Аушвиц старушка знает кое-что относящееся к Фолкнеру или Белл, а может, к ним обоим. Если бы даже миссис Берг и заявила, что никогда не слыхала о таких людях, было бы полезно проследить за ее реакцией.

Не то чтобы Биби сомневалась в том, что поведала ей Галина, сидя в уютной кухне своего дома. Ей можно доверять. Даже если миссис Берг и не пережила холокост, как утверждает, она любит книги, а следовательно, не может иметь ничего общего с человеком, заявляющим, что ненавидит большинство книг и людей, которые их читают. К тому же, окажись она связана с Фолкнером-Терезином, миссис Берг смогла бы предупредить негодяя: девушка, которую он хочет убить, сейчас сидит на кухне в ее доме и пьет чай.

Если в случае с Галиной Берг Биби питала уверенность, что узнала у старушки все возможное, то по поводу Чаба Коя девушка была убеждена: во время их столкновения на третьем этаже, в викторианской гостиной дома Сейнт-Круа, она упустила что-то важное. И вопрос даже не в том, что именно было сказано, а в том, как он это сделал. Были определенные высказывания бывшего копа и само построение фраз, которые теперь, когда память начала воскрешать кое-какие смутные ассоциации, наводили на не менее смутные подозрения. Девушка решила, что ей срочно следует отправиться в книжный магазин.

С платной автострады она съехала на бульвар Джамбори, медленно двигаясь на запад среди прочих машин. До слуха Биби донеслась музыка, свидетельствующая о том, что ее лэптоп, лежащий рядом с ней на пассажирском сиденье, ожил. После поисков фотографии Бобби Фолкнера она вышла из системы, а лэптоп выключился. Сейчас экран вспыхнул, готовясь начать работу.

Когда на полосе, по которой машины двигались на запад, случился небольшой затор, Биби прикоснулась к трекпаду, стараясь выключить лэптоп, однако прибор никак не реагировал на все ее усилия. Девушка потянулась дальше к выключателю электропитания, несколько раз им щелкнула, но тоже безрезультатно.

Нехорошо, вернее, дело дрянь.

С таким движением – то едешь, то стоишь – до «Модного острова» осталось минут десять. Она притормозила, когда свет на светофоре сменился с желтого на красный. Впереди было чуть более десятка машин. Непосредственно перед «хондой» стоял грузовичок, принадлежащий ландшафтной компании. В открытом кузове были свалены газонокосилки, воздуходувки, садовые ножницы, грабли и белый брезент с завернутой в него свежескошенной травой.

Она не хотела делать то, что собиралась, но другого выхода просто не видела. Еще дважды безуспешно нажав на кнопку в попытке выключить лэптоп, Биби захлопнула крышку, отворила дверцу «хонды», выбралась наружу и поспешила к открытому кузову грузовичка. Девушка перебросила лэптоп через задний откидной борт кузова, метнулась обратно к «хонде», села за руль и захлопнула за собой дверцу, не оглядываясь по сторонам на окружавшие ее машины и людей, которых не мог не заинтриговать этот поступок. Пусть удивляются. Это вам Калифорния. Тут никто в точности не знает, что именно может отчебучить сосед в следующий раз.

Она надеялась, что лэптоп упадет в кучу садового инвентаря, но он приземлился посреди одного из больших, похожих на маршмэллоу[60] брезентовых свертков со скошенной травой. Здесь прибор был выставлен на всеобщее обозрение.

Светофор явно не спешил менять цвет. Биби не знала, что будет дальше, однако питала твердую уверенность в том, что, когда кто-то хочет ударить тебя по шее тяжелым ботинком, лучше бежать, чем сидеть на месте.

Неужели современные модели компьютеров даже в выключенном состоянии испускают сигналы, которые можно засечь? Мог ли кто-то, наделенный властью, сделать так, чтобы посредством этого сигнала проникнуть в ее лэптоп и включить его? В новейших моделях телевизоров есть видеокамеры, чтобы видеть смотрящего, и микрофоны, чтобы слышать. Все это делается ради интерактивных развлечений. При покупке такого телевизора у тебя не спрашивают, хочешь ты или нет. Нужно подсуетиться, чтобы отключить эти функции ТВ. Допустим, ты попросишь сделать это, но нет никакой гарантии, отключили их или нет. Возможно, тебе просто скажут, что отключили. Кто знает? Если некто, наделенный властью, сумеет добраться до ее лэптопа на расстоянии и включить его, если лэптоп выполняет назначение приемопередатчика и наделен опознавательным кодом, то он превращается в яркую неоновую вывеску, вопящую: «Приезжайте и берите ее тепленькой!»

Красный свет сменился зеленым. Автомобили пришли в движение, но Биби казалось, что это никогда не кончится. Теперь единственным ее желанием в жизни было мчаться отсюда как можно быстрее. Вереница автомобилей, похожая на бусины в ожерелье, поползла до следующего перекрестка на вершине холма и вновь замерла. «Хонда» была шестой или восьмой машиной в ряду, а грузовичок ландшафтного дизайнера так же ехал впереди нее.

Она услышала звук рассекаемого лопастями воздуха за несколько секунд до того, как вертолет появился над вершиной холма. С земли он казался просто огромным. Вертолет летел на высоте шестидесяти, возможно, семидесяти футов над землей, что было гораздо ниже узаконенной минимальной высоты в данной местности. Он не являлся стандартным – двух-или четырехместным. Не был и огромным военным чудовищем. В небе появился стройный бело-голубой корпус корпоративной модели. Пэкс называл такие «средними близнецами». Два мотора. Вертолет может поднять в воздух до восьми-девяти пассажиров. Главный и хвостовой винты расположены высоко. Выступающая вперед стеклянная кабина. От восьми до девяти тысяч фунтов веса самого вертолета и горючего в его баках пронеслось у нее за лобовым стеклом подобно ракете. Аппарат казался летящим еще ниже, чем на самом деле. Шум, издаваемый двигателями и лопастями несущего винта, достиг жуткого воя, когда вертолет пролетал у нее над головой. Затем аппарат унесся дальше вдоль рядов ожидающих проезда автомобилей.

Красный свет, моргнув, сменился зеленым. Ледоход на реке, состоящий из стали, стеклопластика и резины, вновь пришел в движение, покатившись через вершину холма. Биби воскликнула «да» и ударила ладонями по рулю, когда грузовик ландшафтного дизайнера свернул с бульвара направо.

На перекрестке девушка бросила взгляд в зеркала заднего вида. Вертолет скрылся из поля зрения, но она слышала, что он приближается с тыла. Однако звук не усилился до прежнего. Громадина свернула на север и набрала высоту, чтобы разминуться со старыми деревьями. Девушка повернула голову направо и увидела, как вертолет исчезает в том же направлении, куда уехал грузовик.

За последние восемнадцать часов Биби ни разу не чувствовала себя в растерянности и совершеннейшей прострации, но теперь она соображала и действовала быстро. Впрочем, мысленно девушка предупредила себя о том, что игра еще не закончена. Так оно и вышло.

73. Перед роем

Иногда вследствие притока покупателей в «Модный остров» на просторной автостоянке, занимающей не один акр[61] земли, не хватало места, но только не в этот раз. Биби было где развернуться. Гордость Пого она поставила возле универмага «Нейман Маркус» между красным «феррари» и серебристым «мазерати». Этим она убила сразу двух зайцев: во-первых, привлекая внимание к «хонде», тем самым заставляла поверить, что владелице автомобиля нет никакой нужды от кого-либо прятаться, а во-вторых, давала возможность другим, коль это необходимо, сделать правильные выводы.

Волосы она стянула сзади в конский хвост резинкой, которую носила в своей сумке на такой вот случай. Когда Биби нацепила на нос солнцезащитные очки, то пожалела, что нельзя еще больше изменить свою внешность. Паранджа ей бы сейчас пригодилась. Никто в наше время не станет докучать женщине в парандже, даже если от нее исходит радиационное излучение, а в вещах что-то тикает.

Фотография Эшли Белл лежала на пассажирском сиденье. Вместо того чтобы просто перевернуть ее, девушка свернула фото так, чтобы можно было засунуть его в бардачок.

Выйдя из машины, Биби не увидела вертолет в небе, но услышала шум его двигателей вдалеке. Через три секунды она сообразила – звук приближается. Девушка взглянула на наручные часы. Преследователям хватило пяти минут, чтобы понять: она не в грузовичке ландшафтного дизайнера, их обвели вокруг пальца. То, что они вместо слежки за ней вдоль бульвара направились прямиком сюда, свидетельствовало о возможностях врагов следить за ее перемещениями не только по сигналам лэптопа, от которого Биби недавно избавилась.

Сумочка Сейнт-Круа. Ничего, представляющего для Биби интерес, в ней теперь уже нет, но не исключено, что там спрятан радиомаяк. Если профессорша интересовала их, любая ее вещь, в том числе и сумочка, может оказаться под колпаком… Удивительно, как легко масло паранойи намазывается на хлеб повседневной жизни.

Биби схватила сумочку Сейнт-Круа, горя желанием поскорее избавиться от нее. У ближайшего входа в открытую часть торгового комплекса водитель «Федерал-Экспресса» переносил упаковки из кузова своего грузовичка на тележку, очень напоминающую одну из тех, которыми оснащены прачечные. На ней он развезет упаковки по разным отделам. Когда Биби проходила мимо него, все внимание водителя занимал груз в кузове. Девушка незаметно засунула сумочку между коробками на тележке и поспешила прочь.

Шум моторов вертолета резко усилился. Биби оглянулась. Вертолет пролетал в нескольких сотнях ярдов к северо-востоку настолько низко, что ему пришлось маневрировать между двумя вздымающимися ввысь офисными башнями и зданиями отелей, окружавшими огромный остров розничной торговли в самом сердце комплекса. Очутившись в открытом пространстве, вертолет взял курс на торговый комплекс, двигаясь над Ньюпорт-Центер-драйв и при этом забирая в воздухе то вправо, то влево, так, словно члены экипажа старались окончательно определиться с сигналом, по которому они вели свой летательный аппарат.

Биби не заметила ни названия компании, ни логотипа на фюзеляже. Только регистрационный номер на капоте двигателя. Либо эти люди имеют отношение к правоохранительным органам, что дает им право нарушать инструкции по вопросам воздушного движения, либо они настолько богаты и влиятельны, что чувствуют себя неподвластными букве закона.

Заперев дверцу своего грузовика, водитель «Федерал-Экспресса», насвистывая веселый мотивчик себе под нос, покатил тележку в том же направлении, куда пошла Биби. Девушка полезла к себе в сумочку, думая над тем, не стоит ли избавиться и от электронного ключа с осой в брелоке из люцита. Несмотря на свой малый размер, он, а не сумочка, может испускать сигнал, который привел сюда вертолет. В наши дни есть возможность уменьшить все что угодно. С другой стороны, ей не хотелось от него избавляться, если в том нет необходимости. Этот ключ важен. Вполне возможно, он ей когда-нибудь понадобится. Курьер провез тележку мимо нее в лабиринт расходящихся во все стороны улочек, где несколько тысяч покупателей сновали из магазина в магазин.

Она решила оставить себе ключ, застегнула сумочку на молнию-змейку и зашагала в противоположную от парня из «Федерал-Экспресса» сторону.

Вертолет, низко гремя над торговым комплексом, уж очень походил на осу.

74. Гермиона, Гермиона и люди в черном

Помимо универмагов, окруженных одноэтажными магазинчиками на многих акрах, «Модный остров» состоялв том числе из трехэтажного торгового комплекса «Атриум корт», где находился огромный книжный магазин «Барнес энд Ноубл». Вспоминая о словах Чаба Коя, сказанных им после убийства доктора Сейнт-Круа, Биби выбрала три сборника произведений: Фланнери О’Коннор[62], Торнтона Уайлдера[63] и Джека Лондона.

Ища Лондона, она оказалась в проходе между стендами с книгами вместе с двумя девушками-подростками. Одна была азиатского происхождения, с густыми шелковистыми черными волосами и глазами большими, как у детей на картинах Маргарет Кин[64]. Другая – блондинка с очками в красной пластиковой оправе. Обе были длинноногими, привлекательными, но в то же время по-тинейджерски угловатыми. Биби не могла не услышать их разговор, который со временем принял зловещий оборот.

– Как насчет этой?

– Фильм неважнецкий получился.

– Фильмы обычно хуже книг.

– Мне нравится Джон Грин[65].

– Но экранизация его вышла отстойной.

– Это не его вина. Голливуд добавил в его сюжет всякой хреновины.

– А вот! Как насчет Элис Хоффман[66]?

– Я балдею от Элис Хоффман.

– Всем она нравится, за исключением помешанных на роботах и пришельцах компьютероголовых неудачников.

– Моя сестра сейчас проходит обучение в колледже Германа Мелвилла, говорит, что это все равно, как если бы у тебя камень из почек выходил.

– А у нее что, были камни в почках?

– Нет, она сама почечный камень… Кто, думаешь, они такие?

– Люди в черном. Думаю, президент собрался прошвырнуться по магазинам.

– На копов они не похожи. Какие-то выгребные пауки, а не люди.

– Полагаешь, здесь может случиться что-то плохое?

– Нет. Не тот типаж. Это тебе не «Аллах Акбар» со стрельбой… А Сэлинджера хочешь?

– От болтовни Холдена Колфилда[67] у меня наступает депрессия. Полный зануда.

– Он не зануда, а слетевший с катушек мажор. Кстати, ты и сама иногда ведешь себя как зануда.

– Не как зануда, а как реалистка… Хорошо. Если они не собираются никого убивать во имя их бога, что они здесь делают?

– Кого-то ищут.

– Кого?

– Кто его знает?.. Если бы тот с серьгой искал меня, я бы не возражала.

– Ну-ну, мечтай. Когда он увидел, как ты раздеваешь его взглядом, то посмотрел на тебя с таким видом, словно собирался сказать: «Проваливай отсюда, девочка! Я здесь жду кое-кого, чтобы набить ему морду».

Сжимая три книги, Биби повернулась к девушкам-подросткам.

– Хотите знать, кого они ищут? Они ищут меня.

Девушки уставились на нее как два совенка на яркий дневной свет.

– Сколько их там? – задала вопрос Биби.

– Серьезно? Они вас ищут? – спросила блондинка.

– Ну, считайте все это глупой шуткой для Ютуба, а мне в нос вставлена камера… Можете мне помочь? Их там сколько?

– По крайней мере человек двадцать, – прошептала брюнетка, хотя говорить тихо не имело никакого смысла. – Они повсюду.

– Больше двадцати, – уточнила блондинка. – У них в ушах эти маленькие телефоны. Их тут целая стая.

– А когда вы говорили о людях в черном, то имели в виду, что они одеты как в фильмах – костюмы и солнцезащитные очки?

– Нет, – перейдя от шепота к сценическому шепоту, сообщила брюнетка. – Они все одеты по-разному, но из одной шайки. У них такой вид, знаете ли, будто каждый палку проглотил.

– А как на них реагируют люди?

– Какие люди?

– Ну, покупатели… охрана…

Блондинка пожала плечами.

– Похоже, мы единственные, кто заметил, что происходит нечто странное.

Подруга с ней согласилась.

– Мы замечаем то, что другие не видят. Мы супервнимательные, ведь относимся к тому единственному проценту людей, у кого мозги варят как надо.

– Нет, мы супервнимательные потому, что у нас нет личной жизни, – поправила подругу блондинка.

– Личная жизнь у нас есть, только она такая же отстойная, как кино.

– Я заметила, что в наше время люди предпочитают делать вид, будто они ослепли, когда сталкиваются в жизни с таким, чего не хотят замечать, – сказала блондинка.

– Избирательная слепота. – Брюнетка уже не шептала, только большие темные глаза сверкали духом авантюризма.

– Вы знаете, откуда пошло выражение «выгребные пауки»?

Девушки отрицательно замотали своими головками.

– Во времена, когда не было водопровода, а туалеты еще не устанавливались в домах, люди копали выгребные ямы, а вместо унитазов были деревянные сиденья с выпиленными отверстиями. Пауки любили устраивать себе гнезда и выводить там свое потомство.

– Гадость, – сказала брюнетка.

– Но прикольно, – добавила блондинка.

В голове Биби созрел план.

– Как вас зовут?

Хорошо отрепетированным движением брюнетка показала рукой на блондинку и представила ее:

– Гермиона.

Блондинка, проделав то же самое, сказала:

– Гермиона.

– Две Гермионы?

– Наши мамы в свое время были теми еще поклонницами, – сообщила брюнетка.

Биби не поняла, тогда блондинка развила мысль подруги:

– Когда слава Гарри Поттера гремела вовсю, наши мамы были старшеклассницами со вкусами девочек из средней школы. Они до сих пор не переросли Поттера. Гермиона Грейнджер – его друг по циклу.

– Мы прочли все книги цикла, – сообщила темноволосая Гермиона. – Это наш дочерний долг.

– Все равно что если бы тебе приставили к виску пистолет, – заявила светловолосая Гермиона. – Прочти или умри. Но они ничего себе в общем.

– Послушайте, – сказала Биби. – Мне нужна ваша помощь. Я куплю книги, – она положила три выбранных ею томика на предназначенный для удобства посетителей стул, расстегнула молнию на сумке и полезла внутрь, – а потом мы все вместе пойдем к моей машине. Они высматривают одинокую женщину, – Биби протянула пятьсот долларов из денег доктора Сейнт-Круа одной из Гермион. – Женщина с двумя дочерями-подростками их внимание не привлечет.

Она протянула пятьсот долларов другой Гермионе, которая, прищурив глаза, покусывала губу с таким видом, словно подумывала о том, не попросить ли больше денег, но протянутые банкноты все же взяла.

– Вы слишком молоды для нашей мамы.

– Ну, тогда я стану вашей сестрой, той, у кого нет камней в почках.

75. Девушки, отморозки и «освеженная» женщина

В бейсбольной кепке и солнцезащитных очках, с Гермионами по бокам, Биби вышла из «Атриум корт» на свежий воздух. Она шла неторопливо, словно прогуливалась. Голова высоко поднята, а не опущена, чтобы никто не подумал, будто она может что-то скрывать. В двадцати футах впереди, сжимая в ладони большой бумажный стаканчик кофе «Старбакс», стоял верзила с наушником гарнитуры «свободные руки», висящим на одном ухе. Он всеми силами старался походить на терпеливого мужа, убивающего время в ожидании запоздавшей жены.

– Выгребной паук, – зашептала светловолосая Гермиона, а затем продолжила экзальтированным голосом тринадцатилетней девочки: – А я тебе говорю: мальчикóвая группа должна состоять из мальчиков, а не престарелых дяденек, у которых такие патлы отросли, что уши закрывают.

Другая Гермиона встала на защиту своих идолов:

– Группа только недавно воссоединилась и отправилась в турне. Им не может быть снова девятнадцать.

– Джо! – обратилась к Биби светловолосая Гермиона.

Прежде они решили использовать имя наиболее полюбившейся им из сестер в «Маленьких женщинах»[68]. Теперь ее мнимую сестру называли Джозефиной. Роман Луизы Мэй Олкотт был немного старомодным, однако очень милым. Нельзя было удержаться от того, чтобы его не полюбить. А еще ты выплакивала ведра слез, целую Ниагару, над его страницами. Все это Биби узнала, стоя вместе с молоденькими девушками в очереди перед кассой.

– Джо, Джо, Джозефина… Понимаете? У Мег гормоны пожилой леди. Она сохнет по каким-то старым чудакам…

– Они были симпатягами и симпатягами остались, – сказала Биби, когда троица проходила мимо мужика с кофе «Старбакс». – Им же только по тридцать.

– Нет, мне подавай мальчиков в мальчикóвой группе. Слушай, давай перед отъездом заскочим куда-нибудь и поедим бенье[69] с эспрессо.

– Обожаю бенье, – поддакнула вторая Гермиона.

Они прошли мимо большого пруда с декоративными карпами кои. Вокруг него собрались люди. Зеваки любовались плавными движениями ярко расцвеченных красавцев, изящно шевелящих своими плавниками и медленно скользящих в водной глади.

– Мы обе обожаем бенье и эспрессо. А ты, Джо? Я знаю, ты тоже любишь бенье.

Мужчина с наушником гарнитуры «свободные руки» сидел на скамейке возле пруда. На рыб внимание он не обращал, зато сверлил глазами проходивших по главной дорожке людей.

– Если я накормлю вас бенье за три часа до обеда, мама с меня живьем кожу спустит, – заявила Биби.

– О да! – воскликнула темноволосая Гермиона. – Наша мама – сущий зверь и дьяволица. Она только и делает, что сдирает с живых людей кожу. Господи! Когда ты стала такой взрослой?

– Для нас всех это только к лучшему, – заверила ее Биби, когда они свернули за угол и впереди осталось последних несколько сотен футов до «Неймана Маркуса» и автостоянки с поджидающей на ней «хондой».

Из-за стекол солнцезащитных очков она внимательно изучала толпу снующих взад-вперед покупателей. Вскоре Биби заметила других мужчин, похожих на двух первых. Каждый был одет подчеркнуто небрежно, но во всех случаях имелась спортивная куртка либо другая верхняя одежда, под которой легко спрятать подплечную кобуру. Девочки были правы. Некоторые из ищеек – худые и тощие, с лоснящимися темными волосами, словно у жиголо из старых немых фильмов. Были здесь быки с бритыми головами и бывшие футбольные звезды школьных команд с гладко выбритыми лицами и стильными прическами. Вот только во всей их внешности читалось нечто, благодаря чему Биби без труда смогла выявить каждого и соединить их всех вместе словно звезды хорошо известных ей созвездий. Возможно, девушка чувствовала их настороженность, напряжение хищного волка, готового к прыжку, или она просто ощутила исходящую от этих типов ауру зла. Многие люди начали бы смеяться, услышав об ауре зла. Они не верят в зло. Они верят лишь в проблемы с человеческой психологией. Если прежде Биби тоже, возможно, относилась к такой категории людей, теперь смеяться над злом она уже не стала бы. А еще девочки не ошиблись в том, что ищейки сновали повсюду.

– Мне хотелось бы купить себе новые джинсы, – сказала светловолосая Гермиона. – Мне нравятся те с декоративными стежками на швах и горячими словами на карманах сзади.

– Твоя мама не разрешит, чтобы ты их носила, пока тебе не стукнет тридцать, – хмыкнула темноволосая Гермиона.

– Я все равно буду их носить. Парень читает надпись на твоем кармане, смотрит на твою попу, с этого все и начинается.

– Что начинается? Становление извращенца?

Стая мужчин-загонщиков ее особо не тревожила, а вот в сорока, может, пятидесяти футах впереди Биби увидела серьезную проблему. Марисса Хофлайн-Воршак, бывшая учительница английского языка и литературы одиннадцатых классов, «освеженная» женщина, жена мультимиллионера, энтузиастка, борющаяся за соблюдение закона о ношении скрытого оружия. Судя по всему, дни она проводила, бродя по магазинам, покупая все подряд до тех пор, пока в багажнике ее «бентли» цвета кофе с молоком больше уже ничего не помещалось. Миссис Хофлайн-Воршак стояла перед витриной с двумя пакетами, помеченными торговыми марками самых дорогих бутиков, и взирала на выставленные товары.

Биби подумала о том, что они смогут незаметно проскочить мимо нее, пока бывшая учительница разглядывает великолепие за стеклом, но риск был слишком велик. Если миссис Хофлайн-Воршак отвернется от витрины и встретится лицом к лицу со своей бывшей студенткой, солнцезащитные очки и бейсбольная кепка ее не обманут. Эту суку не проведешь, как бы она ни косила под крутую телку.

– Стоп, – останавливая девушек, сказала Биби. – Видите ту женщину впереди с двумя пакетами? Одета дорого, но без вкуса. Я ее знаю. Она меня выдаст. Она громче грузовиков «Мак-Тракс». Сейчас я ныряю в этот магазин и делаю вид, что ищу себе платье. Вы остаетесь здесь и болтаете… У вас здорово это получается, честно, очень суперски… Когда она уходит, вы идете ко мне и говорите. Ну, когда она совсем отсюда исчезнет. Не хочу рисковать на нее где-то наткнуться.

– Если что, мы ей покажем, – явно радуясь происходящему, произнесла темноволосая Гермиона.

– Зададим ей перцу, – вторила ей светловолосая.

Проход Биби через стеклянную дверь был встречен семью нотами электронного перезвона. Биби влетела сюда прежде, чем девочки успели ее остановить. Две продавщицы тридцати с лишним лет держались в глубине магазинчика, хотя их, пожалуй, следовало называть консультантами по моде, ассистентками-стилистами и всеми прочими высокопарными званиями. Биби подошла к длинной вешалке слева, на которой висели платья, и встала спиной к витрине. С видимым интересом она принялась трогать товар. Девушка очень надеялась на то, что в этом магазине продавщиц учат не набрасываться сразу же на покупательниц, чтобы своей докучливостью не отпугнуть потенциальных клиенток.

Одна из продавщиц, выйдя из глубины помещения, уже преодолела половину пути до Биби, по дороге поправляя то одну, то другую вещь на демонстрационных столиках. Пять нот перезвона возвестили о приходе очередной покупательницы. Если продавщица была ракетой, нацеленной на кошелек Биби, то она тотчас же перенацелилась.

– Миссис Хофлайн-Воршак! Какой приятный сюрприз! – с неподдельной радостью в голосе воскликнула продавщица и поспешила к клиентке.

76. Две мертвые девушки

В тот миг, стоя посреди «Модного острова», Биби едва не поверила, что покорность родителей своей судьбе – наиболее мудрый подход к жизни. Что бы ты ни делала в этом мире, судьба все равно своего добьется, нарушая при том свои собственные причинно-следственные связи. Она дважды за один день повстречала миссис Хофлайн-Воршак, которую до этого не видела почти шесть лет. Почему это должно было произойти именно сейчас, когда Биби проскальзывает мимо фаланг опасных для ее жизни людей? Девушке почти хотелось поднять руки, направиться к ближайшему бару, заказать себе пиво и покорно ожидать, чем это все закончится. Либо чудесное избавление, либо скоропостижная смерть…

Вторая продавщица также поспешила навстречу постоянной покупательнице, поздоровалась с ней, однако не проявила при этом восторга первой, а затем избавила миссис Хофлайн-Воршак от бремени двух пакетов, чтобы «присмотреть за ними, пока вы будете у нас». Первая продавщица, у которой, судя по всему, случилась полнейшая амнезия насчет Биби, осведомилась у покупательницы, хочет ли она чашечку кофе или предпочтет аперитив. Обладая представлениями о социально приемлемом поведении, а также являясь супругой застройщика, миссис Хофлайн-Воршак выразила сомнение по поводу того, не рано ли вкушать аперитивы. Ее тотчас же заверили, что где-то на земном шаре в этот момент как раз наступила пора принимать коктейли. Тогда миссис Хофлайн-Воршак осведомилась, есть ли «то вкусное шампанское». Шампанское, разумеется, нашлось.

Все это время, пока бывшую учительницу встречали и приветствовали так, словно к ним пожаловала особа королевской крови, Биби держалась к ней спиной, боясь, что ее каждую секунду могут узнать. Она не испытывала иллюзий насчет собранных сзади в конский хвост волос, кепки и солнцезащитных очков, которые приспустила на носу. Ее узнают, и опять начнутся придирки. Не дать миссис Хофлайн-Воршак отправиться вслед за ней на улицу и наброситься со своими обвинениями в незаконном ношении оружия можно, только пристрелив суку. Заманчивая перспектива, но проблем Биби она не решит.

Угощение в виде отменного шампанского стало крючком, на который попалась бывшая учительница. Она последовала за продавщицами вглубь магазина мимо дразнящих женских туалетов и драгоценностей, к коим на время утратила интерес.

Только тогда Биби осознала, что она спасена и это спасение столь же чудесно, как и выздоровление от рака мозга. Когда она выскальзывала из магазина, электронный перезвон колокольчиков показался ей сродни сверхъестественному предупреждению свыше: «Она тебя еще найдет». Биби не верила в случайности. Она правильно поняла намек электронных колокольчиков: бывшая учительница от нее не отстанет. История в гипермаркете обязательно будет иметь продолжение.

Обе Гермионы были смущены тем, что не смогли вовремя предупредить Биби о появлении громогласной, словно грузовик «Мак-Тракс», женщины. Миссис Хофлайн-Воршак вроде как шла мимо магазина, не собираясь сюда заходить, затем она резко развернулась и быстро зашагала к двери. С видом заправской стервы она смерила их презрительным взглядом. Ее пышные груди приближались к ним не менее угрожающе, чем два торнадо, а злобные поросячьи глазки сверлили их.

Биби заверила девочек, что они сделали все возможное в сложившейся ситуации, после чего они все вместе продолжили путь по направлению к автостоянке позади «Неймана Маркуса». По дороге они болтали о том, круто или глупо иметь татуировки, а также – что предпочтительнее: крутая дура или отстойная умница.

«Хонда» Пого до сих пор стояла между «феррари» и «мазерати». Никто вроде за машиной не следил. Судя по всему, люди Терезина пока не знали, в каком автомобиле она ездит. Это, однако, Биби не особо успокаивало. Она поступала безответственно, вынуждая девочек сопровождать ее до самой машины, ведь таким образом подвергала их смертельной опасности. С другой стороны, в случае слежки за автостоянкой, осуществляемой в данный момент плохими людьми, будет крайне подозрительным, если старшая сестра сейчас сядет в машину, а обе Гермионы вернутся в торговый комплекс.

Биби сама себе была противна, когда попросила девушек доехать с ней по крайней мере до Ньюпорт-Центер-драйв, что опоясывала торговый комплекс со всех сторон. Угроза этим девочкам в людном месте представлялась Биби куда менее реальной, чем обещание Терезина убить Эшли Белл на свой день рождения, то есть послезавтра. Передав пакет с книгами блондинке, она выудила ключ от машины из своей сумочки, а затем засунула правую руку под куртку поближе к пистолету в кобуре.

Они подошли к «хонде». Никто на них не набросился, когда Биби отперла дверцы автомобиля. Люди усаживались в свои машины или выбирались из них. Другие медленно ехали по автостоянке в поисках свободных мест. Ни у кого, кажется, не было по отношению к ней никаких преступных намерений.

Обеих Гермион, похоже, больше заинтересовала старая серая «хонда», чем стоящие по бокам ее «феррари» и «мазерати». Возможно, в мире роскошных тачек «хонда» казалась какой-то экзотикой. Светловолосая Гермиона уселась сзади, темноволосая, все еще не утратившая энтузиазма в связи с происходящим, забралась на пассажирское место спереди. Она еще надеялась побаловать себя духом приключений.

Когда Биби сдала назад, блондинка с заднего сиденья попросила:

– Лучше не надо высаживать нас на Ньюпорт-Центер-драйв. Сможете отвезти нас на Коуст-хайвей и высадить там?

– Конечно, смогу. На какой стороне?

– На западной. Если вы едете на юг, то вам будет по пути.

– Я отвезу вас, куда захотите.

Когда Биби выехала задним ходом из ряда, никто не стал их таранить, ни одна пуля не разбила автомобильное стекло.

– Если вы сделаете остановку на пересечении Коуст-хайвей и Поппи-авеню, то мы сможем пешком добраться до моего дома, – предложила блондинка.

– Хорошо.

Они доехали до конца проезда между рядами машин. Огромный черный внедорожник не выскочил перед ними, преграждая «хонде» путь.

Они проехали мимо ресторана, возле которого один из бритоголовых быков и один из жиголо эпохи немого кинематографа стояли рядом и о чем-то беседовали. Прилизанный худой как раз вытаскивал из уха наушник своего телефона. Бык бросил взгляд на «хонду», но ни малейшей заинтересованности не проявил.

Сидящая спереди брюнетка спросила:

– А что они с вами сделают, если поймают?

– Убьют.

Еще несколько минут назад молоденькие девушки пришли бы в восторг от подобного откровения, несколько минут назад, но не сейчас.

– Что вы сделали? – спросила брюнетка.

– Ничего.

– Серьезно?

– Да, вполне. Послушайте! Лучше, если вы ничего не будете знать. Я очень вам благодарна за помощь и никогда об этом не забуду.

У блондинки имелся еще один вопрос:

– А вам есть куда бежать?

– Из любой ситуации есть выход, – сказала Биби. – Не волнуйтесь за меня.

Туман, прежде отступивший, вновь ринулся на штурм в эти последние часы дневного света. Без сомнения, туман собирался вторгнуться на несколько миль вглубь суши и встать на ночь лагерем. Они еще не доехали до Коуст-хайвей, как перед ними возникла белая стена. Море находилось в полумиле – четверти отсюда. Медленно наступающее туманное цунами накрыло «хонду». Свет головных фар автомобиля пронзал белесую дымку подобно золотистым кои[70].

Машина сделала поворот к югу. Они в полном молчании преодолели оставшуюся часть пути. Биби свернула направо и остановила «хонду» в нескольких шагах от Поппи-авеню. Брюнетка, распахнув дверцу, выбралась наружу. Развернувшись, она нагнулась и заглянула в салон автомобиля.

– Всего хорошего, Джо.

Пятьсот долларов упали на пассажирское сиденье.

– Э нет, дорогуша! – запротестовала Биби. – Ты их честно заработала.

– Вам нужнее, – возразила девушка. – Я же не в бегах.

Затем место у дверцы заняла блондинка.

– Крепко обнимаю, Джо. Не позволяй гадостным выгребным паукам взять над тобой верх, – сказала она.

Девушка положила свои пятьсот баксов поверх денег подруги и захлопнула дверцу.

Игривые и шумные, еще не научившиеся двигаться грациозно, девчонки зашагали на юг, чуть-чуть склонившись друг к дружке, делясь, судя по всему, своими мыслями. Расцветка их одежды и очертания фигур блекли и расплывались по мере того, как они приближались к источнику тумана. Даже когда они повернули на Поппи-авеню, Биби могла их видеть: на углу улицы вместо застройки располагалась стоянка ресторана «Пять корон». Обе Гермионы обернулись и помахали Биби ручками. Они вряд ли могли ее видеть, но она помахала в ответ.

Учитывая, как мало они были знакомы, девушку несколько удивила та глубина привязанности, которую она испытывала к Гермионам. Привязанность эта еще более окрепла сейчас, когда девичьи фигуры таяли в густом тумане. Возможно, ее привлекла в них странная смесь храбрости и беззащитности, всезнайства и наивности.

Стоило новым подругам скрыться из виду, в голове Биби пронеслось: «Вот идут две мертвые девушки».

Мрачное чувство, внезапно ее охватившее, удивило Биби. Она выпрямилась, сидя за рулем «хонды». Ее встревожила мысль, что эти пять слов могут оказаться пророческими и девочки, не дойдя до дома, попадут в лапы неумолимой смерти. Девушка попыталась открыть дверцу со стороны проезжей части и выйти, но в уши ударил автомобильный гудок. Резкий звук вывел ее из мистического самогипноза, и Биби сидела несколько минут, стараясь привести собственные мысли в порядок. Она не провидица и не цыганка, которая видит грядущее в хрустальном шаре. Она на пять минут вперед не в состоянии предугадать собственное будущее, не говоря уже о будущем других.

Вскоре Биби поняла: мысль «Вот идут две мертвые девушки», вероятнее всего, была результатом ее собственного одиночества. Теперь эти девушки для нее все равно что мертвы, она никогда больше не увидит их. Теперь она снова одинока в своем бегстве и поисках. Ее охватило ужаснейшее чувство одиночества. Никогда прежде Биби не чувствовала себя настолько безнадежно одинокой. Бремя одиночества лишало ее сил, парализовало волю, прикалывало булавками, словно мотылька. Хотя она остановила машину в неположенном месте, Биби могла бы вот так сидеть хоть всю ночь, пока над землей не поднимется заря нового дня. У нее не было возможности обратиться за помощью ни к кому из тех, кого она любила, ведь в таком случае они стали бы очередными мишенями Терезина… Пэкстон другой. Он способен смотреть в лицо опасности. Пэкс! Пожалуйста, вернись домой! Пожалуйста! Для представителей властей ее рассказ покажется горячечным бредом психически неуравновешенного человека. После этого она сразу же станет первой подозреваемой в делах об убийствах Соланж Сейнт-Круа и Калиды Баттерфляй. По мере того как туман вокруг нее становился с каждой минутой гуще, а фары автомобилей, проезжающих мимо «хонды», раз за разом омывали ее своим светом, девушка чувствовала себя все более потерянной. Она принялась искать утешение в опасной жалости к самой себе.

Так продолжалось до тех пор, пока Биби уже не могла больше этого терпеть, а именно минут десять. Черт побери! Она еще способна кое-что сделать. Есть вопросы, на которые Биби должна найти ответы. Многие из этих ответов таятся в ней самой. Она уже смутно понимала, что ищет. Теперь, подобно слепой в наполовину знакомом ей доме, она сможет нащупать свой путь к полному пониманию.

Дождавшись перерыва в потоке проезжающего мимо транспорта, Биби вырулила на Коуст-хайвей и погнала на юг с такой скоростью, словно от этого зависела ее жизнь.

77. Ошейник, ее задержавший

В Лагуна-Бич атмосфера была почти апокалиптической. Туман стлался над землей подобно дыму от мирового пожара. Невидимое солнце настолько выдохлось, что последний дневной свет не имел ни яркости, ни цвета. Унылое, призрачное свечение, которое, кажется, вознамерилось не освещать, а проникать до костей и оставлять рентгеновские отпечатки ее скелета на тротуаре. Со временем это станет палеонтологическим доказательством того, что человечество когда-то существовало.

Каждый третий магазин торговал предметами живописи. К счастью, магазинов одежды было не меньше, чем художественных галерей. Биби купила себе новые вещи, чемодан с мягкими боками на колесиках, а в продовольственном магазине помимо прочего приобрела готовый обед в кулинарии.

По дороге обратно к машине девушка прошла мимо собачьего бутика «Гав». Здесь торговали игрушками и прочими принадлежностями. Одной из вещиц, выставленных в витрине, был кожаный ошейник. Он напомнил ей об Олафе до того, как тот стал Олафом. Примерно такой был на песике, когда он пришел к ее дому тем дождливым днем, только ошейник Олафа был потрепанным, потрескавшимся, измазанным в грязи.

Сейчас, впрочем, ей вспомнился не день появления пса в их доме, а день, когда три года спустя после его смерти она, уже девятнадцатилетняя девушка, перебиралась из бунгало родителей в отдельную квартиру. Тогда вместо одной картонной коробки, стоящей в глубине ее стенного шкафа, книгами были забиты доверху четыре. Биби сидела на полу и перебирала их, откладывая те из томов, которые уже перестали представлять для нее интерес. В последней картонной коробке она обнаружила, что книги сложены таким образом, чтобы посередине на дне образовалась пустота, в которой помещалось несколько предметов, в том числе кусок замши с завернутым в него старым ошейником Олафа. Биби забыла, что в свое время его сберегла. Если когда-либо она испытывала определенное сентиментальное чувство по отношению к этой вещице, то сейчас от него не осталось даже воспоминаний. Кожа была потрескавшейся, грязной, от долгого лежания без проку местами появилась плесень, пряжка была погнутой и покрытой ржавчиной. Не было ни малейшего смысла хранить ошейник, но Биби и на сей раз его не выбросила. Она… Что же она сделала? Неужели пошла в магазин, торгующий принадлежностями для бизнесменов, и купила несгораемый металлический сейф для документов? Точно. Он имел прямоугольную форму с основанием в двадцать дюймов и высотой в десять. Крышка держалась на одной рояльной петле. Простой замок. Латунный ключ. Сейф предназначался для хранения дарственных, завещаний, полисов страхования и бумаг, подобных вышеперечисленным. Положила ли она завернутый в замшу ошейник вместе с другими найденными ею вещами в этот сейф? Да, но…

Теперь же в витрине магазинчика в центре Лагуна-Бич она увидела точно такой же ошейник. Биби не могла вспомнить, что же еще обнаружила в тайнике посреди книг в картонной коробке. И что она сделала с металлическим ящиком для документов? Куда его подевала?

Шины проезжающих автомобилей шелестели и шуршали по мокрому асфальту. Туман ложился капельками росы ей на лицо. С деревьев капало. Большие мотыльки пара махали своими крыльями у стекол фонарей. Биби сама себе показалась чужой незнакомкой.

С последними своими приобретениями девушка вернулась к «хонде», оставленной ею возле восточного конца Форист-авеню. Несколько минут спустя Биби отправилась на Коуст-хайвей в поисках мотеля в северной части города, туда, где никто не станет ее искать, а она сможет найти саму себя.

78. Скрываясь от несуществующего мужа

Мотель не заслуживал ни пяти, ни четырех звездочек. Вероятно, даже три звезды ему можно было дать с большой натяжкой, но здесь было чисто, аккуратно, и, что самое важное, тут Биби смогла сохранить свое инкогнито. Она оставила «хонду» в переулке за два квартала от мотеля, а сама пришла, таща за собой чемодан на колесиках.

За стойкой регистрации в конторке, окрашенной в карибский желто-голубой цвет, сидела женщина. Сама стойка регистрации представляла собой либо настоящий плавник, часть потерпевшего кораблекрушение судна из дерева акации коа, либо искусную подделку, напоминающую о героическом прошлом, связанном с тяготами и лишениями. Дерево было красным, лоснящимся, волокнистым…

Маленькие мотели обычно управляются супружескими парами. Женщина за стойкой проявила столько радости, словно встречала у себя в доме дорогую гостью. На висевшем у нее на блузке бейджике значилось, что зовут ее Дорис. Она ничего не имела против наличных денег, но, согласно правилам, Биби следовало предъявить свою кредитную карточку и водительские права на случай, если гостья что-то поломает у себя в номере.

– Он не разрешает мне иметь кредитки, – заявила Биби, – а еще он порезал мои водительские права.

Она сама удивилась, когда губы ее задрожали, а в голосе зазвучали страх, горечь и душевная боль. Биби никогда не была хорошей актрисой. Судя по всему, чувство одиночества и тревога создавали вполне правдоподобный фон для ее легенды о жене, избиваемой и притесняемой мужем.

– Я приехала сюда на такси, а потом шла, пока не увидела ваш мотель, – промолвила девушка, и глаза ее в этот момент наполнились слезами. – Муж в это место не припрется устраивать скандал. Он не знает, куда я от него сбежала.

Дорис колебалась около секунды, прежде чем сделать исключение из правил.

– У тебя есть семья, дорогая? Кто-либо, к кому можно обратиться за помощью?

– Мои живут в Аризоне. Папа приедет за мной завтра.

Не желая выглядеть ни чересчур назойливой, ни излишне равнодушной, Дорис сказала:

– Если он тебя ударил, девочка, тебе следует заявить на него.

– Он больше, чем просто меня ударил, – произнесла Биби, кладя руку на живот так, словно как раз вспоминала о полученном ею ударе, – намного больше…

Она записалась в журнале как Хейзел Везерфилд, хотя понятия не имела, откуда взяла это имя. Дорис же Биби сказала, что Везерфилд – ее девичья фамилия.

Свободными оставались три номера, все три в одном ряду. Биби выбрала шестой, самый дальний от улицы. Обставлен он был просто, но уютно.

Сидя на одном из двух стульев за небольшим столиком округлой формы, она ужинала орешками кешью, курагой и крекерами, на которые из аэрозольного баллончика брызгала сырным продуктом. Все это Биби запивала кока-колой, купленной в установленном в мотеле автомате. Пока челюсти ее жевали, девушка рассматривала фотографию Эшли Белл. На память ей пришли слова Терезина, которые он сказал Биби во время разговора по мобильнику Сейнт-Круа: «Жаль, что я не смогу пригласить тебя на вечеринку, но там будет Эшли. Она моя почетная гостья. После этого у тебя не останется ни единого шанса найти ее живой. Все начинается сначала. Маленькая жидовка исполнит свою роль…»

Терезин считает себя наследником дела Гитлера. Скорее всего, он взялся, пусть и в символической форме, вновь продолжить «окончательно решать еврейский вопрос», даже если жертва и будет лишь одна. То обстоятельство, сколько его последователей были брошены в торговый комплекс, повсюду шныряя как на земле, так и в воздухе, свидетельствовало о всей серьезности планов Терезина. В конечном счете не имело решающего значения, замыслил ли он ограничиться убийством одной еврейской девочки на свой день рождения либо в его планах широкомасштабное террористическое нападение. Для судьбы Эшли Белл это неважно. Если Биби ее не найдет в самое ближайшее время, девочка умрет.

Случись подобное в эпоху относительного здравомыслия, то есть лет десять-двадцать назад, Биби трудно было бы серьезно отнестись к Терезину. Вот только мир в последние годы окончательно сошел с ума. Антисемитизм, эта вампирская ненависть, которой так и не удалось пробить насквозь сердце и превратить его в прах, заразил столицы определенных иностранных государств и некоторых политиков в Соединенных Штатах. Кроме того, зараза распространилась на высшую школу, а также индустрию развлечений. Среди представителей элит антисемитизм уже принял форму эпидемии. К счастью, обыкновенные американцы, судя по всему, имеют иммунитет к этой заразе. То, что прежде сочли бы сценарием для плохого фильма, теперь вполне можно считать реальной опасностью. У Терезина есть последователи, а кроме того, значительный источник финансирования – все необходимое в наши дни для присоединения к многочисленным группам, подрывающим основы цивилизации.

А еще он обладает некоторой оккультной силой. По собственному опыту Биби знала: сила – больше, чем харизма, получаемая из мистических, магнетических течений земли, как выразилась Галина Берг, хотя не исключено, что и без харизмы здесь не обошлось. Хотелось бы ей лучше понять, какими паранормальными способностями он обладает…

Вслед за этой мыслью в голову Биби пришла другая – о загадочной книге с пантерой и газелью. Закончив есть, девушка вынула из своей сумочки томик Калиды и вернулась вместе с ним к столу. Прежде она трижды ловила взглядом строчки рукописного текста, быстро мелькающие по бумаге кремового цвета. Чернила были сероватыми и казались видимыми будто через толщу воды. Биби ничего не смогла прочесть. Девушка быстро перелистывала две с лихвой сотни чистых страниц, напряженно ожидая, когда же вновь увидит текст. Биби уже почти отчаялась, и тут феномен повторился. Она увидела… и еще раз… Вот только слова промелькнули так быстро, а сами они казались настолько искаженными, что Биби не смогла ничего прочитать. Зато она узнала почерк… ее почерк. Девушка понятия не имела, как ее почерк, пусть и в призрачной форме, мог возникнуть на страницах книги, которой она не касалась ни ручкой, ни карандашом. Между тем девушка решила: одной тайной больше, одной меньше – особой разницы нет.

Она вытащила из сумки ручку и села, думая, что же случится, если она начнет здесь писать. Поколебавшись, принялась выводить строки «Вечера разума», стихотворения Дональда Джастиса[71], которым восхищалась. Когда Биби перешла ко второй строчке, первая начала таять, исчезая со страницы в той же последовательности, в какой ранее записывалась. Ко времени, когда Биби дописала вторую строку, от первой уже ничего не осталось. Когда она закончила третью, вторая последовала примеру первой.

Подобно ощущению, испытанному Биби, когда она листала книгу на автостоянке перед «Донат Хейвен», теперь ее тоже посетило чувство, что время течет быстрее, перестав измеряться секундами и минутами. Сейчас она была как будто заворожена. Биби показалось, что нечто мельтешит в поле ее периферийного зрения. Повернуть голову было совсем непросто, но девушка все же бросила взгляд направо. Женщина в форме, возможно, горничная, явно осведомленная о присутствии здесь Биби, двигалась со скоростью, не доступной человеку. Казалось, кинопленку прокручивают вперед невероятно быстро. Теперь она очутилась не в номере мотеля, а где-то в другом месте.

Испугавшись, Биби выронила ручку, отстранилась от книги и вновь оказалась в своем номере. Вещи вернулись на прежние места. На кровати лежал пакет из магазина «Барнес энд Ноубл». Чемодан на колесиках стоял возле двери ванной комнаты. Согласно ее часам, прошло менее двух минут.

Ничего из написанного ею не сохранилось. Куда подевались строки Дональда Джастиса?

79. Пэкстон размышляет

Пэкс один сидел в салоне, вслушиваясь в рев двигателей самолетов, перемещающихся по инерции либо взлетающих с палубы авианосца. Он думал о «Сейнт-Ангелус Мэдоус», семейном ранчо по разведению лошадей в Техасе. Его родители были немного разочарованы тем, что после окончания школы их сын решил вместо семейного дела вступить в ряды морских котиков. Из трех его братьев Логан, который был на два года младше Пэкстона, тоже пошел служить в ВМС. Эмори и Шанс, с видимой неохотой отказавшись от военной службы, остались работать на ранчо. Они женились, и теперь у них уже есть дети. «Сейнт-Ангелус Мэдоус» – рай для ребятни, прекрасное место, чтобы расти, не отрываясь от земли и под благотворным влиянием собственной семьи. Там есть река, в которой можно купаться. Собаки всегда готовы играть и бегать за детьми. Зимой белым-бело, как в сказке. Летом жарко и зелено. По полям разгуливают голуби. В сезон осенней охоты из высокой травы в небо вспархивают перепела. А еще, конечно же, есть лошади, красивые, умные, игривые лошади.

Они разводили аппалуза. Идеальные рабочие лошадки как для собственного ранчо, так и на продажу. Пасо-фино – замечательная порода для истинных почитателей, высоко ценящих красоту аллюра этих скаковых жеребцов. Андалузская и бельгийская теплокровная также легко поддаются дрессуре и часто становятся победительницами скачек. Кроме того, на ранчо растили и обучали подседельных лошадей. Они же принимали участие в скачках. Можно провести целую жизнь среди лошадок, быть с ними и днем и ночью, но при этом не чувствовать себя blasé[72]. Жеребята всегда очаровательны по весне. Лошади умны, умеют любить, во все времена красивы и грациозны.

Биби родилась серфингистом, не ковбойшей. Пэкс любил серфинг, особенно когда рядом была она, однако годы службы не выветрили из него любви к лошадям. Это был вопрос, ответ на который они пока затруднялись найти. Они время от времени вели беседы на эту тему, но до конца службы Пэкстона еще оставалось несколько месяцев. При этом никто не сомневался в том, что, когда наступит срок, они найдут решение, которое устроит и его и ее. Или побережье, или равнины на плато, или и то и другое, или ни то и ни другое. Особого значения это не будет иметь. Главное, чтобы они оставались вместе.

Дверь приоткрылась. Из-за дверного проема возникло лицо летчика.

– Главный старшина Торп! Ваш вылет.

Пэкстон вскочил со стула и взвалил на плечо тяжелый вещмешок, радуясь тому, что больше не сидит на месте.

80. Правда, которой она не захотела смотреть в лицо

После убийства профессора Сейнт-Круа в ее викторианском убежище Чаб Кой сообщил о существовании разных группировок в этом безумном заговоре, но, возможно, охранник намеревался сказать куда больше, чем это. Кое-какие из фраз, произнесенных Коем, показались Биби уж слишком вычурными, не из лексикона бывшего копа. Она выделила три места, в которых чувствовались литературные аллюзии. Чего-чего, а такого от охранника Биби могла ждать в последнюю очередь. Судя по всему, он не был начитанным человеком. Этот мужчина скорее будет цитировать звезд спорта, чем Шекспира.

Биби думала над тем, не боялся ли Кой, находясь в викторианской гостиной дома профессорши, что его могут подслушать, что в присутствии девушки кто-то опасный способен услышать каждое произнесенное ею слово, где бы она ни находилась. Создавалось впечатление, что Кой думает, будто она сама, ни ее сумочка, ни одежда, а именно ее тело, является передатчиком всего того, что говорит и слышит Биби. Абсурд. Нелепица. Но она не могла додуматься до другой причины, зачем ему вдруг понадобилось разговаривать с ней иносказаниями. Именно в этом Биби его и заподозрила. Эти иносказания состояли из завуалированных ссылок, заготовленных, судя по всему, заранее, на случай, если они еще раз встретятся. Встреча состоялась на третьем этаже дома Сейнт-Круа. Ссылался Кой на произведения литературы, которые, по его мнению, она должна была знать.

Прежде чем раскрыть три книжки, приобретенные в магазинчике «Модного острова», девушка уселась за столик в номере мотеля с ручкой и небольшим перекидным блокнотом, который всегда носила с собой в сумочке. Роясь в памяти, Биби попыталась вспомнить и записать, как можно ближе к первоисточнику, то, что говорил Кой. Спустя десять минут фразы были записаны на странице четким почерком.

Первая запись. Застрелив доктора Сейнт-Круа, он произнес: «Если бы нашелся человек, который каждое утро стрелял бы в эту стерву, из нее получилась бы намного более приятная женщина и преподавательница».

Биби уже знала, где это искать. Она раскрыла «Полное собрание рассказов» Фланнери О’Коннор и нашла «Хорошего человека найти нелегко», один из самых ужасающих рассказов из когда-либо написанных. Девушка открыла книгу на последней странице произведения. После эпизода, описывающего то, как безжалостный убийца прикончил последнюю из семьи, она нашла искомое предложение: «Если бы нашелся человек, который каждую минуту стрелял бы в нее, – сказал Изгой, – из этой старухи получилась бы намного более приятная женщина».

Схожесть в построении фраз и проявлении чувств между словами Коя и цитатой из рассказа не могла быть случайной. Мужчина, должно быть, хотел привлечь ее внимание и сообщить ей что-то жизненно важное, прибегая к иносказанию.

Вторая запись. Когда Биби спросила, почему Эшли, ребенок, которому исполнилось всего-то двенадцать или тринадцать лет, должна умереть, Кой сказал: «А зачем люди вообще умирают? Кое-кто говорит, что мы никогда этого не узнаем. Для богов мы подобны мухам, которых дети убивают в жаркий летний день».

Торнтон Уайлдер. Купленная ею книга содержала три коротких романа автора. Девушка принялась листать «Мост короля Людовика Святого», повествующий о пяти людях, погибших в июле 1714 года, когда считавшийся лучшим в Перу пешеходный мост обрушился в ущелье. Биби просмотрела последние пять страниц, но на нужное ей место наткнулась случайно в конце первой главы: «Кое-кто говорит, что мы никогда этого не узнаем. Для богов мы подобны мухам, которых дети убивают в жаркий летний день».

И вновь сходство не случайное.

Третья запись. Биби спросила у Коя, действует ли он заодно с Терезином, на что бывший коп резко ответил, что презирает фашистскую паскуду. Когда она предположила, что враг его врага, то есть она, может стать ему другом, Кой возразил ей: «Примите как данность то, что вы легкая добыча. Когда Терезин еще был подростком, его можно было сравнить с собакой. Теперь пес окончательно одичал. Сейчас Терезин превратился в волка. Он похож и в то же время не похож на других волков. Он всегда бежит во главе стаи. Он мечтает вернуть мир обратно, в эпоху молодости этого самого мира. Его идеал – это общество стаи».

Джек Лондон. Последний роман сборника назывался «Зов предков». Главным его героем являлся добродушный пес по кличке Бэк, помесь сенбернара и шотландской овчарки. Вырванный из уютного существования в Калифорнии, Бэк продан в собачье рабство и становится ездовой собакой на Клондайке во время золотой лихорадки, охватившей Аляску в 1897 году. Вследствие плохого обращения Бэк сначала привыкает к своему тяжкому существованию, а затем, поняв собственную волчью сущность, сбегает в лес, где начинает мстить людям за их жестокость.

Кой, судя по всему, намекал в этом случае на сам сюжет книги: возвращение собаки к своим жестоким, волчьим корням. На сей раз цитата оказалась поменьше, чем в двух прежних случаях, но в последнем параграфе Биби отыскала следующее: «Его могли видеть бегущим во главе стаи… Он пел песню молодого мира, песню стаи».

Сначала ей казалось, что эти цитаты не способны нести в себе двойного смысла. Уж слишком трудно было бы на ходу вплести их в разговор. Но потом Биби пришло в голову, что Кой мог заранее спланировать убийство Сейнт-Круа, а значит, знать наперед, что сможет произнести цитату из рассказа О’Коннор. А еще он вполне мог предположить, что рано или поздно сама Биби заговорит при нем об Эшли Белл и Терезине, следовательно, он с легкостью сможет ввернуть видоизмененные цитаты, взятые из произведений Уайлдера и Лондона.

Однако оставалось загадкой, что он хотел ей сказать этой безумной игрой слов. Если Кой намеревался, не выдавая себя, помочь ей, не проще ли было всучить Биби записку… или двадцатистраничное подробное описание всего того, что ей следует знать? Не вызывало сомнения – завуалированные ссылки на трех писателей были делом кропотливым. Загадочность поведения Коя могла указывать на то, что он либо человек очень умный, искренне желающий ей блага, либо он с приветом, если вообще не псих. Чем дольше она размышляла по поводу трех аллюзий, тем больше склонялась к выводу: помимо очевидного, здесь ничего нет. Кой – убийца-нигилист, в чем-то похожий на изгоя, Терезин – безжалостный волк с фантазиями помешанного человека, убийство Эшли Белл осуществит идиот, он исполнит его с шумом и яростью, и этот поступок будет лишен малейшего смысла. Вот только человек не выдумывает сложный эзопов язык для того, чтобы сообщить собеседнику то, что тот уже и так знает.

Сбитая с толку, раздраженная, но вся бурлящая энергией, бьющей изнутри, Биби вскочила на ноги и принялась мерить комнату быстрыми шагами. Когда она обрела успокоение в физическом движении, ум девушки также заработал, перескочив от литературных аллюзий к возможности того, что она несет в середине себя нечто, передающее все ею сказанное и услышанное. Кому? Не Терезину. Если бы это был он, то подонок давным-давно нашел и убил бы ее.

Как этот передатчик ввели в нее? Хирургическая операция? Но на ее теле нет шрамов. Инъекция? Микроминиатюризация… нанотехнологии… Ученые утверждали, что со дня на день будут изобретены невероятно сложные механизмы, изготовленные из удивительно малого числа молекул, которые смогут путешествовать по крови, передавая информацию о состоянии здоровья пациента изнутри его организма, даже удалять бляшки из артерий и выполнять другие процедуры на микроскопическом уровне. Коль со дня на день, то почему не сейчас? Если медицинское предназначение, то отчего бы и не слежка?

Это дорога к безумию, в страну Кафки[73]. Биби испугалась не того, что в нее могли впрыснуть крошечный передатчик, а того, что на протяжении минуты серьезно рассматривала такую возможность. Все это нелепо! Сплошное безумие!

Войдя в комнату, девушка несколько раз плеснула на лицо холодной водой. Она энергично принялась вытирать его полотенцем так, словно хотела избавиться от слоя чего-то липкого. Когда Биби посмотрела в зеркало, то узнала это лицо, но ни его затравленное выражение, ни страх, который покрыл бледностью ее кожу, ни плохое предчувствие, скривившее рот.

– Убирайся, – сказала она женщине в зеркале. – Ты мне не нужна.

Какой ей прок от слабой Биби? Ей нужна такая Биби, как прежде.

Девушка вернулась в спальню и села за стол. Она продолжила сравнивать то, что сказал Кой, с тремя первоисточниками, которые он цитировал не всегда точно. Биби думала обо всем этом в контексте вычурно разукрашенной в викторианском стиле гостиной, где разыгралась трагедия. Она размышляла о трех литературных произведениях, об их сюжетах, персонажах, тематике, о тексте и подтексте. Биби думала о трех авторах, вспоминая известные ей сведения об их жизни, интересах помимо писательства.

В голову девушке пришла одна из возможных разгадок того, что намеревался сказать ей Кой. Прежде, еще в детстве, ее разум вращался без остановки словно веретено. На протяжении долгих лет мозг Биби, уподобившись ткацкому станку, неутомимо прял разнообразное полотно, состоящее из впечатлений, чувств, мыслей, идей, концепций и теорий. Сейчас ее постигло озарение… Что, если одна слабая нить, едва различимая в спешной смене мыслей и тревог, оборвалась? Спустя секунды другие нити вплелись, заняв место оборванной так, что Биби даже не заметила этого из-за чудовищной скорости, с какой ткалось полотно. Возможность подобного настолько испугала Биби, что девушка, вскочив со стула, опрокинула его.

Двери в ее голове, давно остававшиеся закрытыми, начали приоткрываться. Прежде запрещенные к посещению комнаты ее памяти зазывали к себе. Ей снова было пять лет. Она лежала одна в освещенной Микки спальне, а под кроватью притаилось что-то злое. Десять лет. Она прячет собачий ошейник. Шестнадцать. Она борется с желанием, которое может погубить ее. У Биби закружилась голова. Она ощутила слабость в коленях. Девушка наткнулась на второй стул и схватилась обеими руками за спинку, стараясь сохранить равновесие. Глаза ее закрылись.

– Нет! Нет! Нет! – воскликнула она преисполненным ужаса голосом.

81. Вероломная предательница

Тонкий кисловатый запах.

Биби открыла глаза и оглядела туалет, душ, белые полотенца на хромированной вешалке… Сначала она не поняла, в какой ванной комнате находится, потом вспомнила о мотеле. Тачка Пого стоит в двух кварталах отсюда. Хейзел Везерфилд – женщина, страдающая от насилия со стороны мужа. Отец Хейзел приезжает из Аризоны утром. Кешью и крекеры. Курага и воздушный сыр.

Ее охватило странное чувство, которое нельзя было назвать ни хорошим, ни плохим. Она не ощущала себя ни расслабленной, ни напряженной. Она не испытывала страха, но и уверенно себя тоже не чувствовала. В ней образовалась пустота, вакуум, высасывающий из нее силы. Биби подумала, что потеряла что-то, вот только никак не могла вспомнить, что именно, поэтому сочла свою утрату за нечто маловажное.

Если и был дым, то он уже рассеялся, оставив лишь неприятную вонь.

Разве она не стояла, опершись о спинку стула? Теперь она обнаружила, что стоит, облокотившись о верх столика с раковиной, изготовленной из кориана. В самой раковине лежало нечто пушистое, напоминающее дохлых гусениц. Пепел… остатки чего-то полностью сожженного. Рядом с раковиной – бутановая зажигалка. Девушка вспомнила, что купила ее в Лагуна-Бич вместе с едой для своего ужина, зубной щеткой, пастой и прочими мелочами. Она никогда не курила, поэтому не поняла, зачем ей понадобилась зажигалка. Наверное, чтобы что-то сжечь.

Вытянув пробку, Биби повернула вентиль холодного крана и смыла пепел. Вращение воды, льющейся в сточное отверстие раковины, напомнило девушке о недавнем головокружении, хотя сейчас голова у нее не кружилась.

Впав в нерешительность, Биби вновь оперлась о столик с раковиной. Не сказать чтобы ей было не по себе либо она чувствовала себя сбитой с толку, просто девушка потеряла ориентацию.

Один из стульев с прямой спинкой лежал перевернутый. Когда она подняла его с пола, то заметила три книги на небольшом обеденном столе. Мягкие обложки каждой из них были согнуты так сильно, что они лежали развернутые, не закрываясь. В каждой из книг не хватало части страницы, вырезанной выкидным ножом, выпавшим из рукава доктора Сейнт-Круа, когда Кой пристрелил ее. От страниц остались только жалкие обрывки.

Перекидной блокнот также был на столе, открытый на чистом листке. По-видимому, она собиралась что-то записать в него.

Ее настроение начало меняться. Она ощутила себя менее отстраненной. Мысли теперь принимали определенную форму.

Книги озадачили Биби. О’Коннор, Уайлдер, Джек Лондон… Она помнила, что покупала их, но не могла вспомнить зачем. С Терезином и его людьми, выслеживающими ее, чтобы убить, у Биби просто нет времени на чтение.

Чаб Кой. Книги имеют к нему какое-то отношение.

Вдруг девушка догадалась, что сделала – Капитанов трюк с памятью.

Она любила Капитана. Он помог несчастной маленькой девочке сохранить ее разум в здравии. Однако оказанная им помощь не решала ее проблем, какими бы они ни были, а лишь учила тому, как лучше подавлять память о них. Причина ужаса никуда не исчезала. Она оставалась и ждала своего часа, чтобы снова приоткрыть дверь и приняться за старое.

Дрожа, шокированная, Биби уселась за стол и уставилась на изувеченные книги большого формата в мягкой обложке.

В доме профессорши Кой говорил что-то важное. Всю значимость услышанного Биби поняла не сразу, а со временем, вот только не могла сейчас вспомнить, что же она поняла. Она сожгла свою память в ходе этого детского ритуала, срабатывающего не столько в силу тех шести слов, которым научилась у Капитана, сколько потому, что она отчаянно хотела, чтобы все получилось. Что бы ни говорил Кой, это должно иметь отношение к тем трем книгам. Мысль встревожила Биби, поставив перед истиной, настолько монументальной, что девушка просто не могла смотреть ей в глаза.

С помощью ножа Биби вырезала то, что осталось от трех важных страниц из трех книг, положила обрывки в блокнот и, захлопнув, сунула в свою сумочку.

В номере было тепло, но Биби чувствовала себя так, словно ее вытесали из ледяной глыбы. Еще одно имя можно внести в список тех, кто вовлечен в заговор против нее. Теперь она не может доверять даже самой себе.

V. Из пепла памяти

82. Возвращение в место, которое она называла злым

С пистолетом и сумочкой Биби покинула безопасный номер мотеля, который, впрочем, уже перестал казаться ей таким уж безопасным. В том новом мире, где она теперь очутилась, каждый миг спокойствия и безопасности оказывался иллюзорным. Спасибо, Калида Баттерфляй, или как там тебя, черт побери, зовут. Теперь любая крепость становилась домом с бумажными стенами, а всякое укромное местечко – ловушкой. Несмотря на прочный барьер, каждая дверь представляла собой приглашение в ее жизнь новых бедствий, как сверхъестественных, так и обычных. Урок из всего происходящего с ней полностью противоречит старой пословице. На самом деле ты должна заглядывать в зубы дареному коню… дареному коню или дареной массажистке. За расслабляющим массажем последовали шардоне и глупое, смехотворное гадание, а потом… Она сама не поняла, как привлекла внимание реинкарнации Гитлера и вместе с ним призвала в свою жизнь сверхъестественные силы. Тебя избавили от рака только затем, чтобы какой-то безумец мог заколоть тысячей карандашей. Девушке хотелось взгреть кого-нибудь хорошенько, однако под рукой никого не было. Не станешь же вымещать раздражение на Мэрфи и Нэнси за то, что они наняли Калиду. Чти своих отца и мать, как говорится. Биби покинула мотель в праведном гневе и раздражении, сдерживаемых с большим трудом.

Хотя было только 19 часов 40 минут, Лагуна-Бич, кажется, готовился отойти ко сну. Окутанные туманом холмы спускались в тишине к океану. Движение транспорта было такое, будто уже наступила полночь. Океан гнал все более густые облака тумана, обнимавшие сушу. Одинокий койот завыл из каньона, словно отбился от своей стаи и теперь тужил по ней.

Биби вела «хонду» Пого на север в слепящую тьму, что как нельзя лучше соответствовало теперешнему состоянию жизни девушки, принявшей вид тягостной трясины загадок и тайн. Все возможные перспективы, открывающиеся перед ней, превратились в такую ужасную мешанину, что Биби даже не хотела об этом сейчас задумываться.

Хотя банда сектантов, заполонившая несколько часов назад торговый комплекс «Модный остров», уже давно должна была оттуда убраться, Биби предпочла другой торговый комплекс. Там она приобрела новые сборники произведений Фланнери О’Коннор, Торнтона Уайлдера и Джека Лондона. Еще она купила фонарик, батарейки и игру «Словодел».

Оттуда она отправилась на юг и достигла Корона-дель-Мар. Там Биби медленно проехала мимо миленького бунгало, где жила девятнадцать лет, пока не перебралась в отдельную квартиру. Спустя год Мэрфи и Нэнси продали дом супружеской паре Джилленхоков, нажившей деньги на скотокрадстве и петушиных боях. Ну, вообще-то, согласно легенде, они были успешными менеджерами инвестиционного банка, которые смогли уйти на покой в тридцать пять лет. Но одной встречи с ними Биби хватило, чтобы понять: они такие же менеджеры инвестиционного банка, как она концертирующая пианистка. В последние два года Джилленхоки предлагали все больше денег соседям, чтобы те продали им свой дом. В конце концов они этого добились. Сейчас Джилленхоки обсуждали с архитектором проект нового дома, который, без сомнения, превратится в предмет зависти всех соседей.

Совсем недавно объединенные участки, ставшие местом будущего строительства, обнесли рабицей, ее из соображений приватности покрыли зеленой полиуретановой пленкой. Хотя окружающий ландшафт был непоправимо испорчен, здания пока еще с землей не сравняли.

Биби остановила автомобиль в двух кварталах от бунгало. Батарейки она вставила в фонарик, но воспользоваться им решила только в квартирке над гаражом. Оставив сумочку под сиденьем и закрыв машину, Биби зашагала по улицам, на которых прекрасно ориентировалась даже в тумане, заполонившем все вокруг.

Ночь уподобилась залу, где прощаются с покойным, а домá в этом мареве напоминали мавзолеи.

В дополнение к большим воротам спереди в строительной ограде имелись еще одни, выходящие на широкий переулок, в сторону которого смотрели задним фасадом все дома с двух идущих параллельно улиц. Все двери гаражей выходили на этот переулок. В любую минуту из-за угла мог выкатить автомобиль или какой-нибудь водитель поднял бы дверь гаража, и фигура Биби открылась бы постороннему глазу.

Закрывающая обзор пленка крепилась с внутренней стороны рабицы. Биби была вынуждена порезать ее ножом Сейнт-Круа, чтобы иметь возможность упираться носками обуви во время подъема. В отличие от остального ограждения верх забора покрывал наличник, это могло защитить ее от острых металлических краев. Риск поранить руки сводился к минимуму. Девушка перелезла через ограду и приземлилась на навес для автомобиля возле гаража.

Углы и плоскости зданий, окружающих мощенный кирпичами внутренний дворик, служили вящему прославлению дыхания моря, которое здесь представляло собой куда менее эфемерную материю, нежели туман, явственно медленно вращающийся против часовой стрелки. Биби ощутила, как таинственная сила тянет ее вверх, прежде чем она взобралась по ступенькам лестницы на балкончик перед дверью квартирки над гаражом.

Дверь оказалась незапертой. Внутри было пусто. Нечего красть. Вандалы были бы огорчены тем фактом, что здания все равно вскоре пойдут под слом, поэтому всем глубоко наплевать, что они здесь поломают.

Биби включила фонарик, частично прикрывая стекло ладонью так, чтобы его бледное свечение, чего доброго, не привлекло бы любопытство кого-нибудь снаружи. Мебель вывезли, когда дом продавали. Слой грязи и пыли покрывал теперь линолеум голубыми и серыми крапинками. Всюду валялись бумажки и панцири мертвых жуков. Кое-где линолеум потрескался и отстал от деревянного настила под ним.

Биби застыла на том же месте, что и в то утро, когда обнаружила мертвое тело. Тогда ей было десять лет. Он завтракал, и это случилось. На столе стояли глубокая тарелка с кашей и мелкая с гренками. Газета была развернута на страницах с редакционными статьями и письмами читателей. Он, должно быть, поднялся на ноги, а затем упал. Голова ударилась об угол стола. Капитан остался лежать на левом боку. Из носа и рта натекло небольшое озерцо крови. Кровь окрасила его глаза. На ресницах застыли кровавые слезы.

Сначала Биби подумала, будто его убили. Но даже после этого она не пустилась наутек, объятая страхом. Чувство утраты было настолько огромным, что вытеснило страх. Место осталось лишь для скорби.

«Нет, дедушка. Нет! Нет! Нет! Ты мне нужен, дедушка».

Впервые она вслух назвала его дедушкой. Первые недели после переезда в квартирку над гаражом она понятия не имела, что Капитан – мамин папа. Он навсегда остался для нее Капитаном. Старик тоже не возражал, так как подозревал, что Нэнси будет злиться, если Биби все время станет повторять слово «дедушка». Для нее самой он был ни папой, ни отцом, а Гюнтером. Так его звали. Капитан говорил, что Нэнси, в общем-то, права. Он никогда не был образцовым отцом, поэтому не заслуживает, чтобы его звали папой. Вот только Биби казалось, что дедушка из него получился просто идеальный.

Между Нэнси и Капитаном не замечалось вражды. Они попросту были отчуждены друг от друга и не знали, как навести мосты взаимопонимания. Это обстоятельство печалило обоих. Иногда между ними пробегали искорки симпатии, однако разглядеть их мог лишь тот, кто способен видеть и понимать, как могла бы сложиться ситуация при других обстоятельствах.

Коронер пришел к выводу, что причина смерти – редкая разновидность аневризмы, которая обрушилась на его организм со всей своей гибельной силой. Капитан даже понятия не имел о своей болезни. Он настолько быстро истек кровью, что надежды на спасение не было.

Нэнси рыдала, сама удивляясь глубине своего горя.

Недели, последовавшие за смертью Капитана, были тяжелы для всех, особенно для Биби. Когда золотистый ретривер пришел к ней во время дождя, она обрела друга, в котором так сильно нуждалась. Она назвала его Олафом в честь второго имени Капитана… Гюнтер Олаф Эриксон, корпус морской пехоты США, в отставке.

Биби предупреждала пса, чтобы он держался подальше от квартиры потому, что там обитает зло, но ничего злого там не было до тех пор, пока в комнатах над гаражом жил Капитан. Из-за него это место было хорошим. Зло пришло после его смерти.

Сейчас, по прошествии двенадцати лет после тех страшных дней, Биби вернулась сюда, чтобы проверить, обретается ли здесь до сих пор зло или нет. Если она и не найдет тут саму скверну, то, по крайней мере, обнаружит что-то, способное помочь ей припомнить, что же на самом деле произошло на чердаке. Она написала в своем небольшом перекидном блокноте, что инцидент был одним из трех целенаправленных случаев забывания. Все это каким-то образом повлияло на возникновение того безумия, в котором она сейчас оказалась.

Называй это шоковой терапией или отчаянием.

У нее не было с собой заправленной бутаном зажигалки. По дороге из мотеля к «хонде» она выбросила ее в мусорную урну. В торговом центре другой зажигалки Биби не покупала. Если у нее случится очередной прорыв и она вспомнит нечто важное, применить трюк Капитана ей будет уже труднее, она не сможет стереть из памяти вновь возвращенные воспоминания и, возможно, сумеет их использовать.

Следуя за лучом фонарика, Биби прошла из кухни в пустую гостиную. Темнота вернула себе квартиру позади нее. Тьма царила по обеим сторонам от Биби. Сумрак впереди с неохотой отступал перед холодным белым светодиодным лучом фонарика.

Девушка еще на кухне ощутила неприятный запах, но не особо резкий. В спальне он усилился, превратившись в вонь. Два года полного запустения дали о себе знать. Плесень расползалась по стенам, а мыши безнаказанно справляли здесь свою нужду.

Открыв стенной шкаф, Биби потянулась левой рукой к качающемуся тросу и дернула вниз складывающуюся лестницу.

83. Чего ты хочешь больше всего?

Биби не зажгла свет на чердаке. Скорее всего, электричество уже отключили, готовя здание к сносу. Даже если провода остались под напряжением, она предпочла не подниматься в свете ряда голых лампочек, тянущихся от одного конька крыши к другому. Двенадцать лет назад Биби очень радовалась этому свету, тогда, но не теперь. В прошлый раз она немного побаивалась и ожидала чего-то не совсем хорошего. Ей хотелось воспроизвести в себе точно такие же чувства, чтобы подхлестнуть собственную память. По мере того как она взрослела, испугать Биби становилось все труднее и труднее. Тьма может поспособствовать ее страху.

Когда девушка добралась до верхней ступеньки лестницы, она ступила на чердак. Луч фонаря посеребрил туман, пробивающийся сквозь забранное сеткой чердачное окно, расположенное сразу под свесом крыши. Медленно движущаяся масса почти пульсировала, словно эманация, призванная из другого мира во время спиритического сеанса. Девушка вспомнила длинные пальцы тумана, проникающие на чердак через то же отверстие двенадцать лет назад тем воскресным утром.

Центральный проход все так же тянулся вдоль стеллажей, хотя от всего того, что прежде на них хранилось, не осталось и следа. Стеллажи были подбиты с одной стороны листами мазонита. Это мешало увидеть, что прячется между ними, до тех пор, пока не подойдешь и не заглянешь туда.

В то давнее воскресенье в предпоследнем из рядов слева от нее, должно быть, она видела привидение. Сейчас, впрочем, Биби не рассчитывала застать его там. Девушка надеялась лишь на то, что, стоя там же и так же доведя себя до похожего психологического состояния, она может вспомнить нечто важное, что спаслось от огня трюка с забыванием, которому ее научил Капитан.

Фонарик осветил тьму слева. Никакой фигуры там не стояло. Она поглядела направо. Тоже никого.

Последний, перпендикулярный главному, проход между стеллажами оставался неосмотренным ею, но логика настаивала на том, что Биби не должна сходить с прежнего места. Девушка посмотрела налево, стараясь вспомнить, кто или что двинулось тогда к ней из тени на свет.

Она вслушивалась в поскрипывания старого здания, а скрипело оно часто. Биби вдыхала неприятные запахи плесени и гнили. Тело ее дрожало, но не от страха, а потому, что ночь выдалась довольно промозглой. Она ждала… ждала…

Биби было не по себе. Она испытывала довольно сильную тревогу, но подлинного страха, как в детстве, не ощущала. Девушка сомневалась, что в сложившихся обстоятельствах сможет воссоздать давнее душевное состояние. Она выключила свет. Чердак погрузился во тьму…

Так лучше…

Ее воображению требуется пища. Поскрипывание теперь слышалось чаще и уж точно громче. Некоторые из этих звуков, скорее всего, издавались не бездушными строительными материалами, из которых было построено проседающее здание, а мышами, крысами и безмолвными ночными птицами, нашедшими себе пристанище на стропилах крыши. Теперь, когда Биби не могла видеть, обоняние обострилось. Запахи от этого приятнее не стали, зато сделались богаче, с бóльшим диапазоном всевозможных оттенков. Ей почудилось, что рядом кто-то дышит. Дыхание было учащенным, но тихим. Девушка замерла, прислушалась и поняла, что эти звуки издает она сама.

Воспоминание пришло без вспышек и озарений, без апокалиптического трубного гласа. Лишь только два голоса – ее и Капитана. Разговор этот имел место задолго до его смерти, не на чердаке, а снаружи, там, где черные ветви дерева убаюкивали оранжевый огонь, но сами не горели.

– Срань господня, – промолвил Капитан.

– Да.

– Извини, Биби. Плохие слова.

– Ничего.

– Слушай, – произнес Капитан. – Я до сих пор дрожу.

– Я тоже.

– Господи! Тебе так долго пришлось это держать в себе.

– Восемь месяцев, пока не появился ты.

– Но я здесь уже с полгода.

– Я должна была убедиться, что тебе можно сказать.

– Бляха-муха! Извини, Биби, но бляха-муха! Что за безумие!

– Я не сумасшедшая.

– Нет, конечно же, нет, детка. У меня и в мыслях ничего подобного не было.

Они сидели на стульях, выставленных на небольшом балкончике за дверью его квартиры. Солнце было оранжевого цвета. До захода за кромку океана оставалось еще более часа. Лучи пробивались сквозь ветви старых смоковниц, растущих в палисаднике перед домом. Деревья возвышались над бунгало. Солнечные лучи стреляли огнем и разгоняли тени в заднем дворе.

– Значит, ты с самого начала решила не рассказывать родителям?

– Ни за что и никогда.

– Почему?

– Я не знаю почему, – сказала Биби. – Просто знаю, что не могу… Просто они такие, как есть. Они добрые, умные…

– Да, они хорошие люди, – согласился Капитан.

– Я их очень люблю.

– Ты должна их любить, детка. Они заслужили твою любовь.

– Да, сэр. Я знаю. Я их люблю.

– Никогда не переставай их любить.

– Нет, сэр. Я не перестану.

– Они подарили тебе жизнь потому, что хотели твоего появления на свет. Они, без сомнения, очень любят тебя.

– Но если бы мои родители узнали, – сказала Биби, – они бы все неправильно поняли.

– Почти любой на их месте, не только они.

– Но они же не хотели бы…

– Нет, не хотели бы.

– Но если они неправильно все поймут, что будет со мной? Что будет с ними, со мной и вообще со всем?

– Да, об этом надо беспокоиться. Тут ты права.

Капитан вытянул вперед руки и взглянул на них. Кисти до сих пор дрожали. Старик посмотрел на Биби.

– Сколько тебе на самом деле лет?

– Столько же, сколько и вчера: шесть с половиной.

– Такое чувство, что и да и нет.

– Ты знаешь, я ведь имею в виду маму и папу. Ну и?

Капитан не повышал голос, однако размышлял он с видимым напряжением. Биби не удивилась бы, если бы вдруг услышала, как мысли вращаются у него в голове.

– Да, я понял, что ты имеешь в виду, но не уверен, смог ли бы выразить свои мысли лучше, чем ты уже сумела.

– Полагаешь, было ошибкой ничего им не рассказывать?

– Поверить не могу, что ты уже восемь месяцев держишь все это в себе, боишься, но ничем не выдаешь свой страх.

– Но все же ты считаешь, что правильнее было бы все им рассказать?

– Нет. Дело не в том, что хорошо, а что плохо. Ты поступила так, как лучше для тебя… как лучше для всех…

Молчаливое солнце пробивалось сквозь листву дерева, и мозаика света и теней на мощеном внутреннем дворике медленно видоизменялась.

– Скажи мне, чего ты хочешь больше всего, – промолвил Капитан.

– Ты… Не поняла.

– Чего бы тебе сейчас больше всего хотелось после всего, о чем ты мне рассказала?

– Мне бы хотелось, чтобы ничего этого не было. Я не хочу больше бояться.

– Значит, ты хочешь забыть о том, что случилось, почему это случилось и как это произошло, – подытожил Капитан.

– Но я не могу забыть. Я все время об этом вспоминаю.

Старик протянул к ней одну из своих больших ладоней, и Биби вложила в нее свою ручку. Они сидели так с минуту, стул напротив стула, держась за руки. Капитан, кажется, обдумывал сложившуюся ситуацию.

– Возможно… Есть способ все забыть…

Когда Биби вырвалась из воспоминаний в настоящее, от оранжевого предзакатного солнца на западе к угольно-черной тьме чердака, кто-то положил сзади ей руку на правое плечо.

Испугавшись, Биби одновременно включила и выронила фонарик. Он покатился по древесностружечной плите пола. Яркий луч очертил арку по центральному проходу.

Она отпрянула от коснувшейся ее плеча руки, пригнулась, схватила фонарик, выпрямилась, развернулась на месте и рубанула лучом воздух. Никого.

В последних боковых проходах между стеллажами справа и слева также никого не было. Если бы кто-то на самом деле коснулся ее плеча, он должен был бы спрятаться в одном из этих проходов.

Храбрые девочки никогда не поддаются страху. Храбрые девочки понимают, что, если уклонятся от борьбы со злом, этот мир от полюса до полюса станет тюрьмой, в которой надзирателями будут худшие представители человечества. Здесь начнут царить жестокость и насилие, а для свободы не останется места. Любое отступление, любой компромисс со злом – это еще один шаг вниз к аду на земле.

Биби выхватила из кобуры пистолет. Одной рукой целиться трудно, но в левой она сжимала фонарик. Она пошла вперед, поворачиваясь то налево, то направо. Если кто-то и коснулся девушки, его сейчас не было ни в одном из последних проходов. Больше ему деваться просто некуда.

84. В ожидании «Эскимосского пирога»

Подобно компании призраков туман сопровождал ее по ступенькам лестницы, пока Биби спускалась от дверей квартиры над гаражом во внутренний дворик. Она пришла сюда для того, чтобы навестить два места, где может таиться потерянная память ее детства. Вторым таким местом была ее детская спальня. Из дома вынесли все, представляющее даже минимальную ценность, начиная от старых бытовых приборов и заканчивая еще более старыми дверными ручками. В самом ближайшем будущем дом все равно пустят на слом, поэтому запирать заднюю дверь не имело решительно никакого смысла.

Биби переступила порог дома, когда-то согретого теплом и радушием. Прежде тут велись громкие разговоры, звучали музыка и смех. Иногда родители ставили кухонный стол под стенку и танцевали. Шесть счастливых лет Олаф был в их семье приемным пушистым ребенком. Все эти воспоминания жили в ее памяти. Биби надеялась, что когда она переступит порог этого дома, где не была три года, то окунется в ностальгию, мысленно возвратившись в наиболее радостные моменты своих счастливых детства и юности.

Вместо этого ее встретил промозглый, дышащий сыростью и грибками воздух. Луч фонарика обнаруживал грязь и повреждения всюду, на чем бы ни останавливался. Потолок местами поблек, а кое-где его даже покоробило. Видно, в крыше образовалась нехилая течь. Штукатурка частично отпала, открыв узкие дощечки дранки. На полу валялся полуразложившийся труп крысы с пустыми глазницами на ухмыляющейся острыми зубками морде, пустые коробочки из-под гамбургеров, алюминиевые банки из-под прохладительных напитков, обертки от конфет… Должно быть, все это набросали рабочие, пока демонтировали то, что еще можно использовать в другом месте. Однако разрушения и строительный мусор не были главными причинами, почему этот дом стал настолько чужим ей. За холодом, пронизывающим воздух, и непоправимостью разгрома лежала пронзающая все естество дома пустота, которая не имела никакого отношения к недостатку в нем мебели или демонтажу центрального отопления. Дело заключалось в отсутствии людей.

Ко времени, когда Биби добралась до своей спальни, она окончательно убедилась в том, что дом не место в пространстве, а место в сердце. В этом непростом мире все тленно, за исключением того, что находится у тебя в сердце и разуме. Любой дом рано или поздно перестает быть таковым, но не вследствие его разрушения. Пока остался в живых хотя бы один человек, помнящий и любящий его, он тоже никуда не девается. Дом – это рассказ о том, что где-то произошло, а не о самом этом месте.

В пустой теперь спальне штукатурка пошла пятнами, потрескалась, а кое-где и осыпалась. Прежде поблескивавший лаком деревянный пол потускнел, покоробился, покрылся щербинками и трещинками. Здесь было еще холоднее, чем внизу. С помощью одинокой кисти фонарика она не могла нарисовать в своем воображении, какой прежде была эта комната. Вся радость от прочитанных ею книжек, все великолепие далеких рок-н-ролльных радиостанций, которые она слушала по ночам, удивляясь разнообразию местных культур, выражаемых в оригинальности стиля диджеев, не помогли воскресить в ее памяти то ощущение цельности и гармонии, что она здесь испытывала. Вместо рая детства Биби видела перед собой мрачное, безрадостное место, где она начинала терять частичку самой себя, где страх заставил ее забыть кое-что теперь очень для нее важное.

Она пришла сюда в надежде, будто вид этой комнаты поможет ей выпустить на свободу воспоминания о том, что же на самом деле произошло здесь семнадцать лет назад. Что же такое испугало ее, когда ползло по полу в слабом свете, испускаемом ночничком с Микки-Маусом, а потом забралось к ней в кровать под одеяло?

Воспоминание, однако, было связано с другим – разговором между ней и Капитаном. Они сидели на кухне через день или два после той беседы с глазу на глаз на балкончике, возвышающемся над внутренним двориком. Мэрфи и Нэнси отправились тем вечером на концерт. Капитан приготовил для себя и Биби свои любимые хот-доги с сыром и перцем чили, а еще разогрел в микроволновой печи картошку фри, купленную в специальном отделе супермаркета, известном только проходящим действительную военную службу или уволенным в запас бойцам корпуса морской пехоты. Они поужинали, сидя за кухонным столом, и ждали, когда освободится немного места в их животах для «Эскимосского пирога». В этот момент Капитан завел речь о забывании:

– Меня этому трюку с забыванием научил один цыган в Украине, когда она уже не была частью Советского Союза, – промолвил Капитан. – Возможно, я ошибаюсь и меня научил этому столетний шаман во Вьетнаме. Я точно не помню, кто и где меня этому обучил, но трюк хороший. С его помощью я забыл много разных ужасов, которые повидал на своем веку и с которыми мне трудно было жить.

– Какие ужасы?

– На войне разное можно увидеть. Если все время вспоминаешь о таком, эти воспоминания постепенно убивают тебя.

– Расскажи.

– Если бы я сам не воспользовался этим трюком и помнил эти ужасы, то все равно ничего тебе не рассказал бы.

– Но я же рассказала о том, что случилось со мной, показала, как это произошло и вообще…

– Лучше бы ты этого не делала, девочка.

Съев хот-доги при свете шести свечей, горевших в небольших подсвечниках из красного стекла, они сидели теперь в теплом мерцании огоньков. Капитан потягивал свою вторую за вечер порцию пива, а Биби притворялась, будто кока-кола с долькой лайма – взрослый напиток, от которого случается похмелье.

– Я люблю трюки и фокусы, – сказала девочка. – Я знаю одного фокусника. Он иногда заходит в «Погладь кошку». Он делает так, что карты исчезают у меня перед носом.

– Заставить забыть плохие воспоминания в тысячу раз труднее. Это настоящее волшебство. Уверен, твой знакомый фокусник прячет карты за спину.

– Так и есть.

– После того, как ты с помощью моего фокуса сожжешь свои воспоминания, они никогда больше к тебе не вернутся. Ты уверена, что забыть обо всем будет лучше?

– Конечно, – заверила его Биби. – Я не хочу бояться всю свою жизнь. А ты уверен, что так будет лучше, Капитан?

– Иногда…

Наступила тишина, которую он прервал:

– Иногда я начинаю копаться в памяти по краям оставленных там дыр. Этих дыр в ней несколько. Я копошусь по краям, стараюсь собрать обгоревшие клочки вместе, пытаюсь заполнить недостающее. И становлюсь одержимым желанием проникнуть в тайны этих пустот. Иногда мне кажется: это вспоминание даже хуже того, если бы я все помнил…

Биби не знала, что ответить. Создавалось впечатление, будто Капитан разговаривает сам с собой. Возможно, ей лучше вообще ничего не говорить.

На солнечном свете или в сумерках, он оставался личностью внушительной. Старик был высок и силен. На голове – копна седых волос. Глаза на обветренном загорелом лице светились скорбью, даже когда он смеялся. В свете горящих свечей он выглядел еще более внушающим доверие, настоящим киногероем, тем, к кому ты обращаешься за помощью, если дела идут хуже некуда, а ты находишься на волосок от смерти.

Допив пиво и обдумав заданный девочкой вопрос, старик вытащил из холодильника третью жестяную банку и сказал:

– Да, мне кажется, так будет лучше, хотя да простит меня Господь, коль я ошибаюсь. Ты знаешь, что такое гипноз?

– Да. Мужчина размахивает у тебя перед глазами часами, а затем заставляет кудахтать, словно ты курица.

– Это все годится разве что для сцены. Ну, еще можно отучить таким образом человека от сигарет или сделать так, чтобы он преодолел страх к полетам. Есть другие области, где эту методику используют при лечении людей. Здесь тоже сперва надо загипнотизировать человека, чтобы трюк с забыванием удался.

– Почему?

– Когда я был под гипнозом, шаман-вудуист вложил в мою голову твердую уверенность в то, что трюк с забыванием удастся. Позже так и случилось, ведь я верил – это и произойдет. Поняла?

Девочка наморщила лобик.

– Кажется, нет.

– Ладно. В том как раз и вся прелесть: ты не должна понимать, как этого добиться, чтобы добиться.

– Этого я тоже не понимаю, – отхлебнув колы с долькой лайма, промолвила Биби.

Она старалась смотреть на него настолько же серьезно, как глядел на нее он. Пусть не думает, будто она маленькая. Она все обмозговала и приняла решение. Она представить себе не может, с какой стати ей хотеть, чтобы у нее остались эти воспоминания.

– Помоги мне, пожалуйста. Ты должен мне помочь, Капитан. Помоги мне так же, как тот цыганский вудуист помог тебе когда-то.

Некоторое время старик хранил молчание. Сегодня вечером он вообще почти не разговаривал, сам на себя не был похож. Он смотрел не на девочку, а на жестяную банку пива в своей ладони, на свечи, на свою левую руку, на два обрубка, где должны были быть его мизинец и безымянный палец.

Наконец Капитан взял один из красных стеклянных подсвечников с горящей свечой и положил ее себе на ладонь. Донышко было толстым, но свеча все равно должна была жечь ему кожу. Казалось, Капитан этого не замечает. Он смотрел на Биби. В его взгляде чувствовалось нечто такое, что, дай ей миллион лет подумать, и она все равно не смогла бы четко определить, что же это. От взгляда Капитана ей стало грустно, не просто грустно, она начала его бояться.

Он сказал ей, чтобы отодвинула стакан с кока-колой, положила руки на колени ладонями вверх и расслабилась. Добавил: все будет хорошо. Она не должна испытывать волнение. Бояться ей нечего. Он все сделает как надо. Биби нужно только вслушиваться в его голос, который постепенно становился все тише и спокойнее, вслушиваться в его голос и смотреть на пламя свечи в стеклянном подсвечнике. Надо смотреть на пламя. Нельзя отводить глаза. Надо следовать за пламенем взглядом, куда бы оно ни переместилось, и слушать его голос. Старик принялся двигать свечой взад-вперед у нее перед глазами, двигать медленно, плавно, делая рукой пассы, напоминающие движение маятника в настенных часах…

Когда Биби пришла в себя, она даже не поняла, что случилось, но Капитан сказал: предварительная часть с гипнозом успешно закончена. Теперь можно непосредственно заняться трюком с памятью. Он дал ей карточку для записей и ручку. Вместе они придумали, что написать. Она должна забыть не только то, что ползло по полу ее спальни восемь месяцев назад, но также то, как и почему оно оказалось там. Когда «петицию» составили должным образом, так, чтобы не оставалось никаких неточностей, Капитан вытащил из кухонного стола щипцы и протянул их Биби, чтобы она сама сожгла карточку.

Девочка свято верила в эффективность трюка с забыванием, в то, что это самое настоящее волшебство, оно вернет ее к нормальной жизни, а мерзкие, страшные воспоминания исчезнут из колоды карт фокусника, и, в отличие от него, она не станет их возвращать.

Биби зажала карточку для записей щипцами.

Сидевший на своем месте напротив Капитан поднял одну из свечей и протянул ей.

Дрожащее пламя доставало до высоты ободка стеклянного подсвечника.

Биби повернула щипчики так, чтобы уголок карточки был нацелен прямо на язычок пламени. Бумага загорелась.

В челюстях щипцов горящая карточка обернулась коконом, из которого рождается ярко расцвеченная бабочка огня, расправляет свои крылышки на белой плотной бумаге, что темнеет и осыпается серыми хлопьями. Бабочка как будто вот-вот собиралась вырваться на свободу, сбросить с себя остатки собственной белой камеры воскрешения, в которой покоилась в своем личиночном состоянии, и вспорхнуть в сияющем полете, но вместо этого рассы́палась на крошечные искорки.

Капитан приказал Биби разжать щипчики, чтобы оставшиеся частички карточки смогли догореть. Девочка подчинилась. Горящие кусочки плотной бумаги упали на красный несгораемый пластик стола, на тот самый хромированный стол, который со временем окажется в ее квартире, на тот самый холодный стол, на который много лет спустя лягут десять букв: ashley bell.

Последний кусочек горящей бумаги вспыхнул в последний раз и спустя две секунды рассыпался пеплом. Капитан смахнул пепел с пластика, отнес к мусорному ведру и, фукнув, сдул его со своих ладоней.

Вернувшись, он постоял несколько секунд, взирая сверху вниз на внучку, а затем спросил:

– Ты боишься чего-нибудь, Биби?

– Боюсь… Не знаю. Ну… в двух кварталах отсюда есть старая собака. Она не слишком дружелюбна. А еще я терпеть не могу ос…

– Когда-либо ночью, оставаясь одна в спальне, ты, случаем, не боялась, что рядом с тобой может быть еще кто-то?

Девочка нахмурилась.

– Как рядом со мной может быть еще кто-то, если я одна?

Вместо того чтобы отвечать на заданный ему вопрос, старик промолвил:

– Полагаю, ночник помогает тебе чувствовать себя в полной безопасности.

– Глупый Микки-Маус, – ответила Биби, скривив личико в выражении, которое никто не принял бы за что-либо иное, кроме раздражения. – Я уже не ребенок. Родители не должны со мной обращаться подобным образом. Я не ребенок и никогда больше не буду маленькой. Так устроена жизнь.

– Ты разве вообще никогда, ни разу не обрадовалась тому, что у тебя есть Микки?

– Нет. Я бы его разбила… случайно, знаешь, если бы не считала, что это будет плохо… Но я все равно могу не удержаться…

Девочка заметила щипцы в своей правой руке. Она втянула носом воздух. Ее глаза расширились.

– Мы сделали?

– Что сделали?

– Ну, трюк с забыванием твоего цыгана-вудуиста?

– Да, сделали. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Я себя замечательно чувствую. Как тебе удалось? Это было круто!

– Помнишь, какие воспоминания мы сожгли?

Девочка задумалась, затем отрицательно помотала головой.

– Нет. Думаю, мне не стоит ничего вспоминать. А что я забыла?

Подойдя к холодильнику, Капитан открыл морозильник.

– Как насчет «Эскимосского пирога»?

Воспоминание казалось настолько живым, что, когда оно отступило, оставив Биби в приговоренном на слом доме, несколько секунд девушка ощущала запах горелой бумаги, витающий в воздухе.

В течение шестнадцати лет Биби ни разу не вспоминала о том, что случилось в ту ночь в ее спальне, ни разу ничего не видела во сне до вчерашней ночи, когда заснула в кресле, стоящем в кабинете отца над магазинчиком «Погладь кошку». Архитектура забываний начала наконец рушиться, но недостаточно быстро. Биби до сих пор не могла припомнить, что же за существо кралось в ее комнате, как там было на самом деле и чем все закончилось. Она вспомнила лишь саму канву.

Несмотря на низкую мощность, свет, испускаемый Микки-Маусом, распространялся во все стороны, не фокусируясь в узкий, но при этом более яркий пучок, освещающий меньше, чем глаза героя комиксов. Биби принялась шарить лучом по комнате, пока не поняла – она узнала здесь все, что могла, и между тем куда меньше, чем надеялась.

Она вспомнила о том, что ей стало известно благодаря ее маме насчет Капитана примерно через месяц после его похорон. Психологическая война… Техника ведения допроса и противостояние ей…

Причины, почему Нэнси отдалилась от своего отца, были одновременно оправдательными и ничтожными. За время, пока старик жил в квартирке над гаражом, концы пропасти, их разделявшей, были соединены мостом. Раны, нанесенные Нэнси непростыми отношениями с ним, зажили, и дочь начала считать, что все ее обиды были воображаемыми. После его смерти она очень переживала. В последовавшие за похоронами недели Нэнси часто и много говорила об отце, куда чаще, чем когда-либо прежде.

Он оставался бойцом и офицером гораздо дольше, нежели другие, давным-давно уже довольствующиеся офисной работой за письменным столом. Карьера инструктора призывников также его не прельщала. В течение последнего десятилетия своей службы Капитан занимался военной разведкой. Он координировал сбор и анализ информации о врагах США, но больше сил и времени уделял разработке методов ведения психологической войны и противостояния допросам. Попавшие в плен солдаты должны были научиться вести себя так, чтобы ни при каких обстоятельствах не выдать врагу жизненно важную информацию.

Это не показалось десятилетней Биби важным. В то время Нэнси рассказывала своей дочери тысячи историй и фактов из жизни Капитана, как интересных, так и вполне обыденных. Психологическая война совсем не впечатлила девочку. Только теперь она поняла: один из способов противостоять допросу – это забыть все то, что хочет выпытать у тебя враг.

Некто, должно быть, двигался к ней по пустому бунгало очень тихо, а она, погруженная в размышления, не обратила внимания на характерные звуки приближающегося человека, совсем не похожие на поскрипывания старого дома, приговоренного к слому. Луч фонаря был тем маячком, по которому нападающий с легкостью нашел ее. Заметила она его в предпоследнюю секунду, когда, отбросив осторожность, он накинулся на нее, выскочив из-за дверного проема.

85. Библиотека Вавилона

За секунду до столкновения белесый, словно лед, свет луча ее фонарика скользнул по его широкому тупому лицу с ямкой на подбородке и нависшими губами. Эта личина на протяжении тысячелетий хорошо знакома всем жертвам мародеров и налетчиков, тем, кого пытали каленым железом и острыми вертелами, тем, кого линчевали и обезглавливали, тем, кого избивали палками в ГУЛАГе.

Нападающий обрушился на нее с ужасной силой слона в посудной лавке. Ей показалось, что от страшного удара внутри нее что-то сломалось. Чудовищная сила приподняла ее тело и увлекла за собой. Столкновение с ней почти не замедлило нападавшего. Он во всю мощь впечатал ее туловище в стену. Боль резанула вниз по хребту к бедрам и ребрам, вверх по спине к рукам. Легкие пронзила настолько жгучая боль, что Биби не смогла дышать.

Фонарик, выпав из ее руки, отлетел в дальний угол комнаты и теперь освещал место пересечения двух стен. В неясном свете она не смогла разглядеть лицо нападавшего. Его голова походила на башку какого-то страдающего слабоумием безрогого минотавра из ночного кошмара. И это было лишь началом ее ужаса.

Пока она хватала ртом воздух в отчаянной попытке вздохнуть, его рот нашел ее губы и просунул язык в отвратительном подражании поцелуя. Его дыхание было жарким. Слюна пенилась. Ей хотелось укусить его за язык, откусить его к чертям, но у Биби перехватило дыхание, и челюсти ее не слушались. Удар о стену почти парализовал девушку. Словно пришпиленная, Биби не могла потянуться к пистолету в подплечной кобуре. Бесстыдно трясь об нее своим телом, нападающий понял, что она вооружена. Он отстранился ровно настолько, чтобы засунуть руку под ее блейзер, выдернуть «Зиг-Зауэр» и швырнуть его через всю комнату. Он выдернул футболку из ее джинсов и сунул руки под ткань. Пальцы впились в груди. Девушка наконец вдохнула воздух. В нос ее ударил исходящий от мужчины запах лука и жареного говяжьего жира.

С возможностью дышать вернулась способность двигать мускулами и озлобленная решимость. Она приподняла правую ногу, опершись ступней и каблуком о крошащуюся штукатурку, и напрягла лодыжку и бедро. Хотя ее зажало между стеной и зверем, Биби смогла ударить коленом между его ног. Точно по яйцам, как она надеялась, попасть не удалось, но нападающий застонал и ослабил хватку. Биби оттолкнулась от стены на полшага и скользнула вбок.

Мужчина махнул рукой и ударил ее кулаком по голове. От удара у нее зазвенело в ушах. Хотя звезд она не увидела, концентрические круги тьмы замельтешили у нее перед глазами. Комната закружилась. Девушка, споткнувшись, пошатнулась и упала на одно колено. Нападающий ударил ее ногой в спину. Биби растянулась лицом вниз. Почти полная беспомощность перед жестокой силой и дикой целеустремленностью врага не только испугала, но и унизила ее. Упав на колени, мужчина грубо перевернул ее на спину. Он с легкостью отбил удары ее кулаков, а затем ухватил одной рукой за горло и сжал достаточно сильно, чтобы дать понять: если захочет, он сможет удавить ее таким образом.

Биби вновь видела его лицо. На него падали тени, но все же девушка смогла различить демоническую и безжалостную решимость, а также извращенное желание, сверкающее во взгляде его зеленых глаз. Нескладное, сильно широкое, словно морда бычка, лицо. В то же время было в его внешности что-то от рептилии. Казалось, из каждой поры его тела сочится ядовитый гной, в котором вымачивается его мозг. Рука нападающего сжимала шею Биби. Лицо бледной луной нависло сверху.

– Я могу тебя трахнуть, а потом убить… или сначала убить, – промолвил он. – Но, если ты заставишь меня тебя убить и я не смогу насладиться тобой живой, я буду убивать тебя очень медленно и больно. Тебе покажется, что ты умираешь целую вечность…

С губ Биби сорвалось проклятие. Он поднял вверх свой левый кулак, огромный, словно кувалда, и прошипел:

– Повтори еще раз, сука.

Первый удар сломает ей нос и опустится на один глаз, раздробив кость. Второй рассечет губы, выбьет зубы и раздробит челюсть. После этого ни один пластический хирург в мире не вернет ей прежний вид, если она, конечно, останется в живых. Для этого чудовища секс и насилие – развлечения, равные по желательности. Когда она ничего не сказала, нападавший опустил кулак, не ударив, а стальными пальцами правой руки сильнее сжал ее нежную кожу на горле.

– Хочешь еще раз это сказать? Хочешь меня обматерить, тупая мымра?

– Нет, – выдавила она из себя.

Он спросил, быстро или медленно она хочет умереть.

– Быстро, – ответила Биби, подразумевая тем самым, что она не будет сопротивляться изнасилованию в обмен на минимальное милосердие с его стороны.

– Терезин, – произнес враг, – расставил повсюду, куда ты можешь заявиться, по человеку. Мне повезло. Ему ты не нужна. Терезин хочет просто убить тебя, но я сперва повеселюсь. А потом я буду веселиться с той маленькой сучкой, что станет его подарком на день рождения.

Он отпустил горло Биби, но ударил ее тыльной стороной ладони по лицу. Этот удар был всего лишь свидетельством его силы и превосходства. Нападавший хотел отбить у нее охоту к сопротивлению, немного оглушить, оставить неподвижной, чтобы беспрепятственно действовать. Он возвышался над ней, расположив колени по обе стороны от ее тела, но пока не наваливался. Он расстегивал пряжку на своем ремне. Биби смотрела на него с видом слабой покорности. Когда она скрестила руки у себя на груди, он рассмеялся низким голосом над этим проявлением девичьей стеснительности. Воспоминание о его языке у нее во рту вызвало всплеск отвращения. Занятый молнией-змейкой на своих джинсах мужчина не заметил, как ее правая рука скользнула под блейзер. Он не видел, что ее пальцы залезают во внутренний карман. Гладкая и холодная рукоятка выкидного ножа «Сейнт-Круа» легла в ладонь Биби. Большой палец коснулся кнопки. Девушка вытащила оружие из-под куртки. Семь дюймов острого как бритва лезвия выскочили, целясь в насильника.

Его джинсы уже повисли на бедрах. Обеими руками он полез к трусам, чтобы поскорее освободиться от одежды. В его глазах светилось безумное желание. Они округлились, когда ее рука резко метнулась в его сторону. Смертоносное лезвие он заметил за мгновение до того, как почувствовал его в себе. Ткань рубашки оказалась не прочнее бумаги, а его тело не тверже сливочного масла. Нож вошел по самую рукоятку. Его рука сомкнулась на ее, желая вытащить лезвие так, чтобы рана оказалась не слишком серьезной, но Биби провернула лезвие, прежде чем выдернуть. Образовалась еще одна рана поперек первой. А затем она ударила врага еще раз мимо его бесполезно хватающих воздух пальцев руки́, вогнала нож по рукоятку и выдернула. Приподнявшись, девушка сбросила с себя нападающего. Тот упал справа от Биби. Она отползла от него.

В пылу борьбы, под ударами, ощущая всю свою беспомощность, Биби сохраняла хладнокровие и сделала все необходимое настолько хорошо, насколько могла. Но теперь ее охватил страх. В мозгу роились десятки картин того, что он с ней мог бы сделать, после чего оставил бы умирать в этой комнате, в детстве служившей ей спальней.

У него должен был быть пистолет. Просто грубое животное возомнило, будто ему не понадобится оружие. Он получал удовольствие от того, что может показать свою силу, и это сделало его уязвимым. Пистолет, скорее всего, под курткой… На нем есть куртка? Или в кобуре на лодыжке. Сейчас он потянется за оружием.

Биби схватила фонарик и осветила лучом пол. Она заметила свой «Зиг-Зауэр». Он лежал в дальнем углу возле стенного шкафа. Чтобы добраться до него, надо будет обойти незадачливого насильника.

Мужик с трудом приподнялся на полу. Настоящий медведь. Толстая жилистая шея. Такую сложно было бы засунуть в петлю при повешении. Несмотря на холод ночи, куртки на нем не было… Или он оставил ее в другой комнате, прежде чем начать подкрадываться к Биби. Джинсы и залитая кровью гавайская рубашка. Руки, накачанные тысячами часов, проведенных в тренажерном зале.

Быстро, но осторожно, сморщиваясь от боли во всем теле, Биби обошла его стороной. Она вновь завладела оружием, радуясь, что Пэкс настоял на том, чтобы обучить ее стрельбе.

Варвар теперь сидел. Он снова полез к себе под рубашку. Без сомнения, кобура была пристегнута ремнем сзади у него на спине. Затраченные усилия напрягли его израненные внутренности. Он старался подавить рвущийся из груди стон боли. Оказалось, незадачливый насильник не в состоянии даже немного повернуть верхней частью своего туловища, чтобы добраться до оружия. Его лицо блестело от пота. В глазах застыла ненависть.

Биби хотелось поскорее отсюда сбежать, но надо было остаться до конца. Положив фонарик на пол, она нацелила пистолет на ублюдка и застыла на достаточном отдалении, чтобы он не смог до нее дотянуться. Оружие девушка сжимала обеими руками, но пистолет предательски дергался, не наводясь на мишень. Казалось, «Зиг-Зауэр» живет собственной жизнью. Даже в своей агонии варвар заметил, как пистолет дрожит в ее руках, и сделал выводы. Любое проявление слабости – лишь повод к насилию, поэтому Биби уняла дрожь.

– Будешь глупить, я выстрелю тебе в голову.

Кажется, он прекратил всякие попытки дотянуться до оружия у себя на спине. Выражение ненависти и ярости сменила боль. Он уселся на полу в позе гигантского младенца: ноги враскорячку, руки на животе, на лице выражение оторопи, вызванное тем, что его плохое поведение привело к настолько печальным для него последствиям.

Когда ублюдок заговорил, он не смотрел ей в глаза. В его голосе не звучало сильных эмоций:

– Тебе не выпутаться живой.

Кровь, пузырящаяся у него на губах, свидетельствовала о том, что затевать с ним спор или учинять допрос нет смысла.

– Это вавилонская библиотека, – промолвил мужчина, брызгая кровью изо рта. – Бесконечное количество комнат. Выхода нет.

Он упал на спину. Голова ударилась о пол, но он ничего не почувствовал, ибо уже умер. Озадаченность сползла с его лица. Теперь оно вообще ничего не выражало.

86. Сломить ее дух

Биби хотелось уйти из бунгало, но сейчас ее уже не так сильно подгоняла необходимость спешить. Первым делом она, испытывая отвращение, обыскала карманы мертвеца и ничего не нашла. Затем перевернула труп на бок с намерением вытащить бумажник из заднего кармана джинсов, однако никакого кошелька там не обнаружилось.

Девушка присела на пол, опершись спиной о стену. Каждый раз, облизывая уголок дрожащего рта, Биби ощущала привкус крови. Она решила не думать, в скольких местах у нее болит тело. Она ждала, пока совершенно успокоится, а еще убедит себя в том, что поступила правильно.

Убийство в целях самообороны не привело ее в уныние, не говоря уже об отчаянии. Это не хладнокровное посягательство на жизнь. Если защищаешь себя и других ни в чем не повинных людей, убивать позволительно. На войне приходится делать это, чтобы не дать врагу воспользоваться плодами своего вероломного нападения и защитить гражданских, которые ценят жизнь и свободу выше идеологии, выше стабильности и закона. Последние два слова часто используют авторитарные правители всех мастей. Способность увидеть это благоприятствовала тому, что Биби ценила Солженицына выше, чем все романы Толстого.

Биби убила, чтобы спастись самой и сохранить шанс спасти жизнь девочке по имени Эшли Белл. Сомнений в оправданности своих действий она не испытывала, но все равно сидела, потрясенная произошедшим.

Она продолжала светить фонариком на мертвеца и мешкала без видимой причины. Мысли ее занимали его слова о вавилонской библиотеке. Он совсем не походил на человека, от которого можно ожидать услышать подобную фразу. Концепцию библиотеки обыгрывали в своем творчестве многие писатели, но особой известности добилось небольшое произведение «Вавилонская библиотека» Хорхе Луи Борхеса.

Бесконечное число комнат, расположенных одна над другой. В них хранятся не только когда-либо написанные книги, но и те, которые еще предстоит написать. Каждая – на всех известных человечеству языках, а также на тех, что еще только возникнут в будущем. А кроме того, там есть книги, описывающие жизни всех, кто жил или будет жить на земле. В этой библиотеке собрана литература каких бы то ни было жанров и на все случаи. Там есть тома бессмысленные и такие, что обладают мнимым смыслом. Огромное их количество гарантирует, что никто не сможет прочитать достаточно много книг, чтобы понять смысл жизни, библиотеки и всего сущего.

Лично на Биби этот рассказ наводил тоску. Впрочем, автор вряд ли считал свой рассказ рассказом. Нигилизм, отрицающий саму сущность нигилизма.

Перед смертью несостоявшийся насильник произнес: «Тебе не выпутаться живой. Это вавилонская библиотека. Бесконечное количество комнат. Выхода нет». По-видимому, единственной его целью было сломить ее дух. В этом желании он совпадал со своим боссом Терезином.

Этот громила не мог сам придумать такое сравнение, следовательно, ему приказали заучить слова наизусть. Вероятно, он должен был произнести их ей прямо в лицо после изнасилования и до того, как намеревался перерезать ей горло. Надо было лишить ее малейшего лучика надежды. Когда получилось так, что в эту ночь смерть нашла не ее, а его, громила все равно исполнил заложенную в него программу.

Если шпиков понаставили и в других местах, где Биби могла появиться, как утверждал громила, каждого из них, скорее всего, вынудили заучить те же самые слова о вавилонской библиотеке. Поиски Биби Терезином оказались даже более масштабными, чем ей раньше представлялось. Его одержимость свидетельствовала: Биби воспринимают как серьезного врага.

Она подумала о том, где могла оставить отпечатки своих пальцев. Ручка на задней двери. Она ее вытрет, когда будет уходить. Надо будет забрать пистолет и выкидной нож. Грязный пол и отваливающаяся от стен штукатурка – не те места, где полицейские эксперты из лаборатории смогут найти что-либо полезное для себя. А ее отпечатки на коже мертвеца? Возможно, однако маловероятно. Нет, она уж точно не собирается его обтирать.

К тому же Биби оставила после себя несколько выдернутых волосков… Несколько капель крови… Если судмедэксперты такие же всеведущие и умные, как демонстрируют в телевизионных шоу о ЦРУ, ей капец. Вот только по телевизору показывают зрелище, а не реальность.

Хотя услышать ее было некому, поднимаясь на ноги, девушка сдержала рвущийся из груди стон.

– Убирайся в ад, – сказала она, адресуя проклятие не только мертвецу, но и Терезину, и остальным из его шайки.

87. Без драконов, черепов и сердец

На морском берегу туман медленными лавинами катился вниз с белых скал, хороня под собой полуостров, гавань за ним и берег за ней. Каждый светофор представлялся одиноким циклопом, смотрящим через туман красной яростью или зеленой завистью либо трусостью. В мареве автомобили казались фонареглазыми зверями, которые попали в Ньюпорт из какой-нибудь мифологии.

Она уже привыкла оставлять машину за пару кварталов от того места, куда собралась. Лучше, чтобы ее возможные преследователи ничего не знали о «хонде» Пого. На сей раз девушка оставила автомобиль на Виа-Лидо. Она прошла на запад до угла, а затем свернула на юг и пересекла несколько кварталов до бульвара. Никогда прежде Биби здесь не бывала, только видела это заведение, проезжая мимо на машине. Люди Терезина не будут ее здесь поджидать. В любом случае Биби была настороже.

На материке звук сирены стал громче. Должно быть, скорая помощь мчалась сейчас к больнице Хоаг. А еще из входа в гавань периодически доносился пронзительный рев… И, кроме того, до слуха Биби долетали приглушенные звуки оркестра, играющего в клубе.

По пути ей встретилось чуть больше дюжины прохожих. Они выныривали из тумана так, словно рождались в нем. Некоторые вели на поводках собак. Те, казалось, по-своему улыбались, радуясь промозглости ночи, а вот люди выглядели не особо довольными. Хотя это был кинг-чарльз-спаниель, пес напомнил ей утреннее приключение и погоню по парку в Лагуна-Бич. После этого она надеялась наткнуться на человека в толстовке с капюшоном и золотистым ретривером на поводке, но никого не встретила.

Неоновая вывеска сначала показалась Биби бессмысленными каракулями в тумане, паря́щими, словно неизвестное на Земле шарик-животное. По мере того как она подошла ближе, голубизна обрела очертания сияющей стеклянной надписи: «Боди-арт».

Тату-салон был приличнее большинства подобных заведений, но не настолько, чтобы избавиться от ауры субкультуры и бунтарства. Броские изображения висели в витрине: крылатая лошадь, зловещий череп с костями, Реактивный Енот, грудастая Вампирша, змея с весами, усыпанными драгоценными каменьями, сердце, пронзенное шипами оплетающих его ветвей. Судя по всему, художник этого салона может превратить кожу человека в первоклассную галерею искусств.

В просторном помещении пол имел цвет красного дерева, а стены были увешаны дюжинами производящих сильное впечатление дизайнов татуировок. Два из четырех стульев, предназначенных для посетителей, занимали бородатые мужики за тридцать, которые, кажется, подражали участникам группы ZZ Top. Их руки покрывали переплетающиеся тату. Мужчина помоложе сидел в кресле, напоминающем те, что устанавливают в парикмахерских. Спинку в них можно откинуть назад. В таком кресле удобно наносить контур и краски будущей татуировки на руки, пока все заинтересованные могут наблюдать за процессом. В глубине заведения, за состоящим из нитей бус занавесом, располагались комнаты с мягкими лежаками для тех, кому надо прилечь, чтобы подставить спину, грудь или иные, более интимные части своего тела под иголку татуировщика.

Биби привыкла к мужскому вниманию, однако трое сидевших в тату-салоне уделили его девушке куда больше, чем обычно бывает в таких случаях. Когда она распахнула дверь, мужчины оживленно беседовали о чем-то. Стоило Биби закрыть за собой дверь, как запала глубокая тишина, словно перед ними появилась знаменитость или богиня. Она знала, что это не красота произвела на них настолько сильное впечатление, а то, что сделал с ее красотой тот урод: у поцарапанного левого уха запеклась кровь, вдоль скулы тянулся лиловый синяк, в припухшем уголке рта виднелась глубокая, покрытая сукровицей ссадина.

У парня двадцати с лишним лет, сидевшего в кресле как из парикмахерской, она спросила:

– Сколько придется ждать, чтобы мне сделали татуировку?

Молодой человек слез со своего насеста и промолвил:

– Нисколько. Кевин и Чарли зашли просто языки размять.

Чарли, у которого преждевременно поседели волосы на голове и лице, кивнув Биби, добавил:

– Мэм.

На Кевине была ковбойская шляпа. Мужчина приподнял ее и нахлобучил вновь.

– Приятная встреча.

– Я Джош, – представился татуировщик.

Биби не назвала своего имени, тогда он продолжил:

– Я смогу сделать любую татуировку, все, что на стенах или в одном из этих альбомов с тату клиентов.

– Только без драконов, черепов и сердец, – сказала Биби. – Ничего, кроме четырех слов на запястье, там, где они будут спрятаны рукавом.

Джош пододвинул к ней блокнот и карандаш. Биби печатными буквами вывела четыре слова, каждое – отдельной строкой. Все у нее вышло, как ей хотелось.

Показав блокнот Кевину и Чарли так, чтобы те могли прочесть написанное, Джош произнес:

– У меня есть книга с разными начертаниями букв…

– Хочу обычный шрифт, – оборвала его Биби. – Буквы – черные, большие.

– Можно украсить словá летучими мышами и птицами или…

– Только слова.

– Эти буквы не очень шикарно выйдут, – разочарованно промолвил татуировщик.

– Меня устраивает, – заверила его Биби. – Сколько?

Джош назвал цену. Она согласилась.

Когда Биби села в кресло, Джош сказал ей:

– Надо бы снять куртку.

На ней была нацеплена подплечная кобура, поэтому девушка не согласилась:

– Нет, так не пойдет.

Она закатала рукав блейзера до локтя, затем – длинный рукав футболки. После чего указала место на два дюйма выше выступающей кости запястья.

– Начните отсюда, а потом поднимайтесь вверх по руке. Сделайте, пожалуйста, буквы поубористее, поближе друг к другу.

Принеся инструменты, Джош спросил:

– Хотите пару таблеток аспирина или тайленола?

– А что, очень больно?

– Ну… Я предложил аспирин из-за того… ну, из-за того, что случилось с вашим лицом… А тату… ну, немного жжет.

– Спасибо, обойдусь.

Чарли взглянул на Кевина. Тот мрачно кивнул. Чарли покачал головой. Оба они выглядели хмуро.

– Кажется, вы как-то слишком спокойно к этому относитесь, – произнес Джош. – Извините, если вмешиваюсь не в свое дело.

– Я не злюсь, – сказала Биби. – Злость никому не помогает. Я просто полна решимости.

– Решимости для чего? – спросил Чарли.

– Решимости для того, чтобы со мной больше ничего подобного не случилось.

Они молчали до тех пор, пока Джош закончил первые три буквы.

– Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что такая девушка, как вы, мисс, не должна позволять, чтобы с вами так обращались, – сказал Кевин.

– Вообще с грубостью нельзя мириться, – тщательно подбирая слова, заметил Чарли.

– Спасибо за понимание, – произнесла Биби. – Я и не мирилась.

– Рад это слышать, – промолвил Чарли.

Спустя некоторое время Кевин попытался вызвать ее на откровенность:

– Мне кажется, у того, кто на вас набросился с кулаками, вид не лучше.

– Это уж точно.

– Надеюсь, вы сломали ему нос или еще что-то…

– Он мертв, – ответила Биби.

Пока Джош не закончил делать татуировку, все молчали.

Кожа покраснела и немного припухала вокруг четырех слов, записанных в четыре ряда, но надпись получилась вполне аккуратной и легко читалась. Джош обмотал свою работу несколькими слоями бинта, прилепил его где надо пластырем, а потом протянул Биби небольшой тюбик с антисептической мазью для превентивной обработки против попадания инфекции.

– Две-три недели обращайтесь с татуировкой так, словно это рана. Не мочите. Если будет чесаться, шлепните по коже, но не чешите.

Когда Биби заплатила за работу, он заметил:

– В качестве художника я себя никак не проявил, но было приятно с вами познакомиться, Эшли.

– Я не Эшли, – поправила она Джоша.

Под повязкой на правой руке было запечатлено обещание: «Эшли Белл будет жить».

VI. Девушка, которая была и не была там

88. «Бест вестерн», которого нет

С татуировкой и обновленная, Биби вернулась к своей «хонде», оставленной на Виа-Лидо. Усевшись на место водителя, девушка принялась наблюдать за улицей и расположенными на ней деловыми зданиями, что постепенно таяли в наступающих волнах густого тумана. Туман придавал постройкам новые очертания, затем рассеивался, чтобы опять сгуститься. Картина повторялась раз за разом. Как будто небесные силы решили положить конец этому миру, но в последнюю минуту изменили свое намерение.

Когда Биби придумала, что сказать матери, она позвонила с дешевого телефона.

– Биби! Мы надеялись, ты дашь о себе знать раньше. Тебе удалось найти подходящий мотель? Где ты остановилась?

– Я поехала до Сан-Диего, мам, а там немного поиграла в туристку. Очень интересный город. Потом нашла приличное заведение и пообедала…

Она не лгала, по крайней мере, ни о чем по-настоящему важном. Биби почти не обманывала своих родителей, хотя самой девушке казалось, что за последнее время она преуспела в искусстве лжи. Несмотря на то что держать Мэрфи и Нэнси в неведении было необходимо для их же безопасности, чтобы родители не оказались в списке потенциальных жертв Терезина, дочь не ощущала себя спокойно и хотела поскорее завершить тягостный разговор.

– Я сняла номер в «Бест вестерн». Здесь чисто и тихо. Буду отсыпаться.

– В каком из «Бест вестернов»?

– В лучшем «Бест вестерне» из всех «Бест вестернов». Ну, ты должна знать сеть их мотелей.

– В Сан-Диего их несколько.

– Ну… я не знаю. На здании написано просто «Бест вестерн».

– Там в названии должно быть продолжение «Бест вестерн Даунтаун», «Бест вестерн Оултаун», «Бест вестерн Харбор»… что-то в этом духе.

– Вроде нет ничего.

– На ночном столике должна лежать рекламка… или брошюрка в выдвижном ящичке. Там можно найти полное название. Посмотри.

– Ладно. Подожди секунду, – зажав ладонью телефон, Биби досчитала до двадцати, наблюдая за интригующим зрелищем ползущего над землей тумана. – Ну вот, здесь есть и карточка с рекламой, и брошюра, но тут написано просто: «Бест вестерн». Ладно, все это ерунда. Главное, я рада, что вкусно поела и выспалась. Тут я только на одну ночь. Завтра, скорее всего, вернусь в Ла-Хойю, побуду там денек-другой.

Биби боялась, что мама сейчас потребует, чтобы она подошла к окну и описала ту часть города, где расположен мотель, но вместо этого Нэнси спросила:

– Ты же не собираешься на побережье Ла-Хойи?

– Нет, я не намерена кататься на доске. Слишком холодная вода.

– Твой папа говорит, в Тихом океане сейчас шторм. Прогнозируют, что от Нижней Калифорнии и до Ла-Хойи сегодня будут дымящиеся левиафаны. Помни: ты только что из больницы.

– Мама, я даже доску с собой не взяла! Я хочу себя побаловать и весь день ходить по магазинам, покупая вещи, которые мне не нужны. Послушай! Я хочу кое-что у тебя спросить. Это касается Капитана… дедушки…

– Я так и думала, что ты о нем часто вспоминаешь.

– Да, вспоминаю, – призналась Биби. – Мне просто нужно знать для моего нового романа. Он рассказывал о том времени, когда служил в разведке? Меня интересует методика противостояния допросам, которую разработала его команда.

– Это была секретная информация, дорогуша.

– Но он же говорил об этом немного?

– Совсем немного.

– Он что-нибудь говорил о подавлении памяти?

– А что это?

– Ну, это когда люди специально забывают что-то, вычеркивают из памяти те или иные воспоминания, а потом даже не помнят, что подобное с ними когда-то случалось.

– Скорее похоже на научную фантастику. Не думаю, что твой дед занимался таким.

– Я тут разузнала, что это вполне возможно, но теперь меня больше интересует, как сделать так, чтобы опять все вспомнить.

– Над какой книгой ты в данный момент работаешь? Как по мне, это уже научная фантастика.

– Нет, все это вполне реально. Ладно, я устала. Сейчас выпью чего-нибудь из мини-бара и пойду на боковую.

– Если тебе надо выспаться, чтобы забыть об этом забывании, ложись скорее спать, дорогая. Забудь о работе на пару дней.

– Ты права, мам. Хорошо. Пойду спать. Я тебя люблю. Передай папе – я его тоже люблю. Скажи ему, что не собираюсь кататься на дымящихся левиафанах на побережье Ла-Хойи.

После бесконечных заверений во взаимной любви Биби завершила звонок и отключилась от связи.

Она покатила на погомобиле прочь с полуострова, а затем выехала на Пасифик-Коуст-хайвей. «Хонда» медленно ехала сквозь призрачное море тумана. Направляясь к своему мотелю в Лагуна-Бич, Биби пыталась убедить себя в том, что она не стала прожженной обманщицей. Будучи ребенком с далеко не безоблачным детством, маленькая Биби многое скрывала от своих отца и матери, лишь позже, когда появился Капитан, она все ему выложила, но это не считается… Девушка была уверена в том, что никогда бессовестно не лгала родителям в лицо. Некоторые люди полагают, будто романы сродни лжи потому, что фабула и персонажи выдуманы, однако художественная литература – информационно-поисковая система, с помощью которой вы можете узреть неуловимые оттенки истины, луща их слой за слоем. Особенно если это те истины, которых редко, если вообще когда-нибудь касаются авторы научной литературы, либо потому, что они не верят в них, либо из-за того, что не хотят, чтобы подобное существовало. Ко времени, когда она добралась до Корона-дель-Мар, девушка решила: она лгунья, но не злостная и не злопамятная.

По пути она остановилась у супермаркета и купила тайленол с повышенным содержанием лечащих веществ, аспирин, мотрин и большой тюбик не содержащего ароматизаторов обезболивающего крема. Возможно, она и так напичкана разными лекарствами, но в любом случае за одну ночь с ее печенью ничего плохого не произойдет. Храбрые девочки не жалуются, получая физические травмы, однако неуязвимыми их никто не назовет. Ей было неприятно признавать, что все ее тело болит и онемело после той передряги, в которую она попала, но самообман не свидетельствует о твердости духа. Бинты… пластырь… йод… Большой, для всей семьи, пакет с арахисовой пастой в молочном шоколаде от «Риза». Учитывая, что она и так может умереть в любую минуту, риск уйти в мир иной из-за диабета или артериосклероза ужасно мал.

Биби купила также пинту водки. В номере ее мотеля не было мини-бара, подобного тому, о котором она рассказывала матери, когда врала, что остановилась в «Бест вестерне».

В Лагуна-Бич она оставила «хонду» за два квартала от мотеля. Кроме купленной раньше электронной карты и игры «Словодел», Биби несла в пакете из книжного магазина три новых книжных сборника, а еще то, что она приобрела в супермаркете. Девушка вернулась в свой номер, остановившись по дороге только с намерением купить в автомате кока-колу.

Хотя Биби не умела пить, она с нетерпением ожидала нескольких порций водки с кока-колой. Это укрепит ее в противостоянии тому, что может поджидать впереди. С другой стороны, девушка подозревала, что в ближайшие часы ей представятся неплохие шансы узнать, где сейчас находится Эшли Белл. Тогда понадобятся ясная голова и быстрые ноги.

89. Хозяин ее судьбы, капитан ее души

Биби сняла с себя блейзер, смешала кока-колу и водку во взятом в номере стакане, выдавила две таблетки тайленола и уселась за небольшой столик сравнивать новые книги О’Коннор, Уайлдера и Лондона со старыми в поисках ранее вырезанных ножом частей страниц. Она множество раз перечитывали строки, которые вы́резала, сожгла и забыла, но это не особо прояснило ситуацию. Строки, или части этих строк, или вариации на тему этих строк были произнесены ей Чабом Коем на третьем этаже в викторианском прибежище доктора Сейнт-Круа, однако больше она ничего не помнила… Либо она забыла, в каком точно контексте их слышала, либо трюк с памятью, которому обучилась у Капитана, так просто обойти было невозможно…

Отложив книги в сторону, Биби занялась костяшками, испещренными буквами, из игры «Словодел», которую она недавно купила. Серебряной мисочки у нее не было, но это как раз ничего. Биби не горела желанием впутывать себя в гадание. Она много раз слышала, как люди говорят, что игры с доской уиджа[74] могут быть опасными. Когда люди задают вопросы и получают на них ответы, эти ответы зачастую идут не от самой доски, а из мира духов, от сущности, которая не обязательно благосклонно расположена к вам. Даже если она преднамеренно вас не обманет и не собьет с толку своими ответами, вы открываете дверь и со временем можете пожалеть о том, что установили контакт с мертвыми, прóклятыми или еще с чем-то похуже. У Биби были серфинг, книги и мальчики. Доска уиджа ее просто не интересовала. Она особо не верила в то, что злобные сущности толпятся где-то у выходов из Иномирья в ожидании того, что ничего плохого не подозревающие, невежественные людишки откроют перед ними мистические врата. Но если предположить, что все это правда, словоделомантия не менее опасна, чем доска уиджа. К тому же Биби не собиралась протыкать иглой большой палец, особенно если учесть, что вопрос о месте пребывания Эшли, как подозревала девушка, был задан Калидой Баттерфляй незадолго до того, как гадалку убили.

Кто-то легонько стукнул в дверь ее номера. Три едва слышных стука.

Какого хрена? Выхватив пистолет, Биби вскочила на ноги и замерла.

Стук не возобновился, и тогда девушка подошла к двери и заглянула через глазок на искаженный мир, и без того неясно видимый в тумане. Над ее дверью у входа светилась лампочка. В ее свете не было видно ни Смерти, ни кого-либо еще, стоящего на пороге в тумане. Она осталась у глазка на случай, если ее неуловимый гость вернется, чтобы вновь постучать. Прошла одна минута… другая, но ее терпение не вознаградилось.

Девушка подумала о том, чтобы подойти к одному из окон и отодвинуть в сторону светонепроницаемую штору. Плохая идея. Если она себя выдаст, то станет легкой мишенью.

Позвонить на пост? Сообщить о подозрительной личности? Дорис, возможно, еще на месте. Милая Дорис ей поверит. Нет. Нельзя никого подвергать опасности.

Ничего лучшего не оставалось, как вернуться к столу. Стук был едва слышным. Возможно, ей просто почудилось.

Биби расставила двадцать семь букв «Словодела» в два ряда, одна над другой, точно так, как они лежали на круглом столике в кабинете Калиды. На первой значилось: ashley bell. На второй был адрес: eleven moonrise way.

Согласно электронной карте, такого адреса не было ни в округе Ориндж, ни вообще в Южной Калифорнии.

Прошлой ночью в кухне дома Биби, когда они искали ответ на вопрос «почему ее избавили от рака?», Калида не смогла ничего сложить из выпавших одиннадцати букв. Она принялась складывать костяшки в «судьба настолько злая», затем «восточный злой простак», потом «через наименьшего врага». Биби удалось разглядеть правду: «спасти жизнь».

То же самое произошло и во второй раз. Калида подбирала дурацкие сочетания букв, получая «sally bheel» и «shelly able», а Биби и тогда оказалась права. Эшли Белл. Последующие события доказали ее правоту.

Скорее всего, Калиде так и не удалось сложить верную комбинацию из семнадцати костяшек. По какой-то причине, естественной или сверхъестественной, Биби и только она могла правильно определить местопребывание Эшли.

Из множества синонимов слова «улица», из имеющихся в распоряжении Биби букв можно было составить лишь два слова: ни «авеню», ни «бульвар», ни «магистраль», ни «шоссе», ни «автострада», ни «проспект», а лишь «way»[75] и «lane»[76].

Она начала с «lane». Оказалось, что из тринадцати оставшихся букв Биби не в силах составить мало-мальски осмысленное слово без того, чтобы не отпадала парочка костяшек. Очевидно, «lane» здесь не подходит. Значит, «way».

Палец слегка барабанил по стеклу окна. Тук-тук-тук-тук-тук. Такой же тихий звук, как и прежде… повторяющийся… Тук-тук-тук-тук-тук. Окно справа от двери.

Стол – слева. Расстояние в двенадцать-четырнадцать футов от самого дальнего из двух окон. Биби не была уверена в том, что же могло вызвать это постукивание. Возможно, большая ночная бабочка бьется о стекло. Однако могут ли они летать в таком тумане? Их хрупкие крыльца должны быстро пропитаться влагой, и бабочки просто не смогут взлететь.

Рядом со «Словоделом» наготове лежал пистолет. Хотя она еще ни разу не стреляла в живого человека, теперь Биби была уверена, что рука ее не дрогнет. Она заколола мужчину ножом. Что ни говори, а это куда более страшный способ лишить человека жизни. Здравый смысл девушки давно означил разницу между предумышленным убийством и самообороной. Теперь же она осознала это отличие на эмоциональном уровне. Сострадание и болезненная реакция на насилие не поставят ее больше в рискованное положение, когда убийство окажется жизненной необходимостью.

Она подождала, не возобновится ли едва ощутимое постукивание в окно. Не возобновилось.

На двери – врезной замок и засов к нему. Над ним – второй засов, сам по себе. Дверная цепочка из нержавеющей стали.

А вот через окна проникнуть будет легко.

Когда ничего больше не произошло, Биби отпила водки с кока-колой.

«Пэкс! Куда бы тебя ни послали, тебе, черт побери, лучше оставаться в живых. Ты мне нужен, здоровяк, очень нужен».

Теперь, после того как она отвергла «lane» и остановилась на «way», оставшиеся четырнадцать букв все равно не желали складываться в одно либо два слова, которые могли бы означать название улицы.

Биби решила, что число «одиннадцать» тоже верное. Калида ошиблась только в названии. Не «moonrise»[77]. Гадалка выбрала его, так как слово это первым приходит на ум. К тому же оно импонировало ее экзотической натуре.

Нужно было учесть сокращения, обозначающие южный и северный – So. и No. Биби начала с первого сокращения и принялась выписывать в блокноте возможные комбинации: So. Remino, So. Mirone, So. Inmore, So. Emorin… Если улица носит чье-то имя и призвана увековечить память о местном семействе или выдающемся члене общины, тогда возможна масса вариантов.

Тук-тук-тук-тук-тук. Ближайшее окно. Два фута от нее. Тяжелая ткань светонепроницаемых штор не давала тем, кто снаружи, определить, в каком месте номера она сейчас находится.

Натаскав из супа букв как можно больше вариантов с указанием на северный и южный, Биби быстро составила другой список, гораздо короче, используя все восемь букв, составляющих слово «moonrise». Она включила электронную карту и принялась вводить названия, начав с короткого списка.

Тук-тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук. Звук теперь долетал от двух окон одновременно. Едва слышимый. Если не мотыльки, то воображение. Нет смысла реагировать, пока стекло выдерживает.

11 Omni Rose Way.

Не найдено.

11 Rose Omni Way.

Не найдено.

Тук-тук-тук-тук-тук. Более настойчивый, но все же довольно тихий. Тук-тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук.

11 Rose Mino Way.

Не найдено.

11 Simeroon Way.

Не найдено.

11 Morisoen Way.

Не найдено.

Скребущийся в дверь звук. Словно собака, стоя на задних лапах, водит по ней передними. Что бы это ни было, когда Биби откроет дверь, собаки там точно не окажется.

11 Sonomire Way.

На экране электронной карты появился округ Ориндж. Мигающий красный указатель привлек ее внимание к Сономир-вей, расположенной в юго-восточной части карты. Эта территория находилась за городом и непосредственно относилась к юрисдикции властей округа. Биби увеличила выбранный ею квадрат карты, затем сделала то же с четвертушкой квадрата, на которой располагалась улица.

Сономир-вей была одной из шестнадцати пересекающихся друг с другом под прямыми углами улиц и движением транспорта в три ряда. Все они назывались «way». Большое расстояние между ними и отсутствие переулков наводило на мысль, что здесь вряд ли могут располагаться жилые районы. В голову Биби закралось подозрение, что там, вероятно, расположен район сосредоточения компаний и производств, но на карте ничего проясняющего ситуацию указано не было.

Когда скрести в дверь перестали, кто-то упорно подергал за ручку, поворачивая ее взад-вперед. Теперь не оставалось ни единого сомнения в том, что все эти звуки ей не чудятся, что она не имеет дело с любящими летать в тумане ночными мотыльками. Девушка ясно видела, как свет отражается от металла, пока круглая ручка вращается вокруг своей оси туда-сюда.

Постукивание, затем легкие удары по стеклу, царапанье, а теперь проверка, заперта ли дверь, не казались Биби настолько уж серьезными и опасными. На нее никто сейчас не собирается нападать. Скорее всего, кое-кто хочет отвлечь ее внимание, не дать найти новую комбинацию букв, помимо «moonrise», а потом отыскать Сономир-вей на электронной карте.

Ручка перестала вращаться. Ни тебе постукиваний, ни царапанья.

Выключив электронную карту и вытащив шнур с подзарядкой, Биби подумала о том, что сегодня, чуть раньше, проявила себя самой настоящей предательницей. Помня об этом предательстве, она не купила в этот день еще одну бутановую зажигалку. Девушка надеялась, что если она в очередной раз вдруг начнет рвать бумагу на мелкие клочки с намерением спустить их затем в унитаз, то сможет вовремя остановиться, сложить вместе обрывки и прочесть то, что собралась отправить в дыру памяти. Она была предательницей поневоле и не отдавала отчет в своих действиях, но это еще не значило, что теперь исправилась или не будет и впредь предавать саму себя.

Если она сейчас пытается найти повод не ехать обыскивать дом на Сономир-вей, то шумы за дверью и окнами могут быть воображаемыми, вот только Биби уверена, что на самом деле слышит это. А еще она видела, как вращается ручка двери. Коль уж звуки и движение ручки настоящие и она является случайной виновницей всего этого, значит, владеет некоторыми паранормальными способностями и теперь невольно ими пользуется.

Подобная перспектива не обрадовала Биби. Если именно это она столько времени скрывала от себя с помощью трюка с забыванием, то лучше бы данные знания так и остались лежать кучкой золы. Ежели ей удастся спасти Эшли Белл, все, что она хочет, – вернуться к своей прежней, нормальной, жизни, которую рак и одержимость спасением девочки перевернули с ног на голову. Обычная, повседневная жизнь, по поводу которой многие люди жалуются, будто им не хватает искорки или изюминки, всегда казалась Биби воистину чудесной. В мире столько разнообразных удивительных вещей, что она не хотела да и не смогла бы в полной мере справиться с бóльшими чудесами, чем те, что предлагает этот мир всем, кто согласен их увидеть.

Натянув на себя блейзер, девушка в левую руку взяла электронную карту, а правой сжала рукоятку пистолета. У двери она замерла и выглянула в глазок. Если тот, кто скребся, поджидает ее снаружи, то сейчас его не видно. Два квартала прогулки через туман и таящиеся в нем угрозы, а затем все то, что ожидает ее на Сономир-вей. Впереди Биби предстоит серьезная проверка ее храбрости и отваги. Как бы там ни было, какими бы бедами эта ночь ей ни грозила, девушка была уверена в двух позитивных моментах: во-первых, долгожданный конец всем ее тревогам не за горами, а во-вторых, не было сомнений, что скучать сегодня ночью ей не придется.

90. Первое потрясение из трех

Дверь была заперта. Пэкстон постучался. Отперла Нэнси. Она настолько порывисто бросилась его обнимать, словно намеревалась на ощупь убедиться в том, что он материален. Подошел Мэрфи. Он тоже полез с объятиями. Они вот так стояли, обнявшись, все трое с минуту, пока родители Биби, дрожа и стараясь подавить восклицания переживаемой ими душевной боли, не подвели его к больничной койке, словно к лежащему в гробу телу покойницы, выставленной во время заупокойной в церкви. Биби, неукротимая Биби, лежала, ничего не ощущая, в коме, одетая в пижаму, подключенная к электрокардиографу и электроэнцефалографу, с электрошапочкой на голове, опутанная множеством электродов… Она лежала с введенным в вену катетером, получая через него жидкость и необходимые для жизнедеятельности организма питательные вещества.

У медсестры была кожа цвета молочного шоколада и черты лица приятные и неземные, как у Мадонны Рафаэля. Волосы сплетены в косу и скреплены на затылке. Она готовилась заменить полиэтиленовый мешочек с раствором для капельницы. На бейджике, приколотом к ее форме, убористым почерком было выведено имя: «Петронелла».

При виде Пэкстона медсестра улыбнулась и, хотя одет он был в гражданское, заявила:

– А вы, как я понимаю, морячок милой девушки.

Эти слова, а еще вид удручающего состояния Биби потрясли Пэкса до глубины души. Он чувствовал, что сейчас находится на поворотном этапе собственной жизни. Теперь Пэкстон более ясно видел свой жизненный путь и смысл своего существования в этом мире. Это стало подобно откровению. Он прошел долгую дорогу от техасского ранчо по разведению лошадей до спецназовца. Совсем недавно он видел смерть Абдуллаха аль-Газали. С самого своего рождения ему предназначалось стать морским котиком. Вся его жизнь была нацелена на это. Так стрела, выпущенная умелым стрелком из арбалета, всегда попадает в самое яблочко мишени. Для морского котика существует две святыни: боевое братство и родина. Семья, Бог, общество и свобода тоже священны, однако на войне следует забыть о своих привязанностях, оставить их на время в тени, полностью посвятив себя побратимам и долгу перед страной, ради которой рискуешь жизнью. Или ты в первую очередь боец, или никакой ты не боец вообще. Свою любовь к семье ты выражаешь прежде всего тем, что оказываешься на линии огня и погибаешь, если того требуют обстоятельства. Но теперь, стоя и глядя на лежащую в коме Биби, прекрасно осознавая, насколько она дорога его сердцу и то, что он может вскоре ее лишиться, Пэкстон чувствовал: любовь его возросла до такой степени, словно внутри началась ядерная реакция. Его охватила непреодолимая нежность. Сейчас Пэкстон понимал: отныне он готов умереть разве что ради нее. Он не задумываясь, не сходя с этого места, отдал бы свою жизнь, но куда больше ему хотелось бы не умереть, а жить ради нее, независимо от того, означает ли это конец его службы в ВМС или нет.

В мозгу Пэкса прозвучал голос Биби: «Дудочник Питер собрал кучу соленых перцев. Идеальное произношение, Петронелла». Если бы Пэкстон в данный момент не смотрел на лицо Биби, он подумал бы, что она говорит на самом деле. Уж слишком ясно и громко звучали эти слова в его голове, вот только губы девушки не шевелились, а на лбу не появилось ни единой морщинки. Ресницы ее не трепетали, хотя, несмотря на безмятежность лба, глазные яблоки под веками беспрерывно двигались. Так выглядят люди, погруженные в глубокий сон. Идеальное произношение, Петронелла. Ни разу в жизни прежде не случалось у Пэкса слуховых галлюцинаций. Это встревожило его сильнее, чем можно было бы ожидать.

Когда взгляд Пэкстона переместился с Биби на Петронеллу, которая продолжала возиться с капельницей, стоя с противоположной от мужчины стороны постели больной, выражение лица Пэкса, должно быть, свидетельствовало о том, что его беспокоит нечто еще более грозное, чем состояние невесты. Медсестра бросила на него встревоженный взгляд.

– Вы нормально себя чувствуете? – вскинув голову, осведомилась Петронелла.

Ему явно было плохо, очень плохо. Когда в тебя попадает пуля – болит, но не так сильно. В его жизни случались трудные моменты и безнадежные ситуации, тогда, казалось, земля уходила у него из-под ног. Ему чудилось, что он может умереть, и смерть представлялась даже не самым худшим из возможного, но если Биби скончается, Пэкстон тоже умрет, однако не физически. Умрет его душа, а ему придется, оставаясь живым мертвецом, существовать в мире, в котором у него нет сердца. Пэкстон ее любил. Да. Он попросил ее выйти за него замуж. Да. Но только сейчас и здесь понял, насколько сильно переплелись их судьбы и жизни.

– С вами все в порядке?

Прежде чем Пэкс нашелся с ответом медсестре, стоявшая в ногах постели Нэнси заговорила дрожащим от избытка чувств голосом:

– Я привезла сюда Биби во вторник. Это самый страшный день в моей жизни. Доктор Чандра поставил диагноз в среду. Ужасно суматошный день. Мы хотели… Мы хотели поужинать здесь… ужин неповиновения…

– Втроем, – продолжил за нее Мэрфи, когда его жена не совладала с эмоциями. – Только первоклассная, вкусная еда: чизбургеры с халапеньо, хот-доги с чили и сыром и прочая всячина, которую есть вредно. Как Нэнси уже сказала, это должен был быть ужин неповиновения, но Биби заявила, что и мы, и она слишком устали. Ей хотелось немного перекусить, а потом поискать в лэптопе, что за чертов рак у нее. Она хотела узнать о нем все, чтобы бороться.

По щекам Нэнси текли ручейки слез. Глаза ее покраснели, а рот дрожал.

– Это был последний раз, когда мы с ней разговаривали, – сказала она.

– Не последний, – возразил Мэрфи, обнимая жену за плечи. – Наша девочка еще выкарабкается, обязательно выкарабкается.

– Ночью со среды на четверг она впала в кому, – продолжила рассказ Нэнси. – Нам сказали, что такое с глиомой никогда не случается, разве что в самом конце, но вот произошло…

Новостью для Пэкса это не было. Он уже разговаривал с Нэнси и Мэрфи несколько раз по телефону, когда утром в пятницу был отменен режим радиомолчания и мир узнал о смерти Абдуллаха аль-Газали. Похоже, им просто надо было выговориться. Пэкстон был этому только рад. Зрелище бледной, словно на катафалке, Биби потрясло его до глубины души. Ему нужно время собраться с духом.

Пэкстону понадобилось почти двое с половиной суток, чтобы, узнав о случившемся с Биби, оформить внеочередной отпуск, преодолеть полземного шара сначала на военном, а затем на гражданском самолете, а потом добираться до больницы на такси, предпочтя не тратить время на оформление проката автомобиля.

В этот момент был ровно час дня. Воскресенье. Небо за окном казалось безмятежно голубым и ясным. Биби лежала в коме уже четвертый день.

Закончив с капельницей, Петронелла сказала:

– Я дежурила в среду вечером. Биби, как я понимаю, не из тех, кто любит жаловаться, поэтому, когда девушка сказала, что у нее болит голова, я дала ей максимально разрешенную дозу. Иногда люди с раком мозга страдают сильными головными болями. Это случилось незадолго до семи. После того – одни сплошные странности.

Оторвав взгляд от Биби, Пэкстон спросил:

– Что за странности?

– Странности во всем, – продолжала рассказывать Петронелла. – Во-первых, врачи не могут определить причину. Глиома не настолько велика, чтобы, оказывая давление на мозг, привести к коме. Томография головного мозга не выявила внутримозгового кровоизлияния. Нет кислородного голодания. Не обнаружено никаких заметных нарушений в циркуляции крови в мозгу. Если у человека серьезные проблемы с печенью и почками, может произойти интоксикация мозга, но у нее с этим полный порядок. Девушка находится в глубокой коме, однако, – рука медсестры метнулась к показателям на экране электроэнцефалографа, – посмотрите на ее мозговые волны.

Пэкстон и сам видел, но не знал, что по этому поводу вообще думать.

– Я вам рассказываю в общих чертах, однако дело еще запутаннее, чем может показаться, – говорила Петронелла. – Врач лучше вам объяснит, если сможет. У вашей девочки мозговая активность человека, который одновременно и спит, и бодрствует. У тех, кто впадает в кому, таких мозговых волн вообще быть не может. Ее сознание должно быть отключено. У людей в коме не бывает снов, но взгляните на ее глаза. Она спит. Это быстрый сон. Сейчас она видит сны.

Мэрфи искал утешения во всем, в чем только мог.

– Мне кажется, насколько странным бы это ни казалось, звучит обнадеживающе.

– Лично я ничего обнадеживающего здесь не вижу, – возразила Нэнси. – Я боюсь.

Потянувшись поверх поднятого предохранительного перила, Пэкстон прикоснулся к правой руке Биби. Она была теплой, но податливой настолько, словно в ней вообще не было костей.

– Когда я дала ей лекарство от головной боли, – сообщила им Петронелла, – на прощание сказала, что буду к ней заходить и проверять. Я так и поступила, только мне казалось, что девушка просто спит.

Тот же чистый, ясный голос Биби, каким она рассказывала Пэкстону о дудочнике Питере, прозвучал у него в голове: «А теперь быстро… В том же месте… Ни туда, ни сюда… Где прошлое встречается с будущим».

Нет, это были не ее слова. Биби кого-то цитировала, вот только Пэкстон не мог вспомнить кого, хотя ему казалось, что он должен был бы догадаться.

Когда он впервые услышал голос невесты, то счел это за слуховую галлюцинацию. На сей раз Пэкстон понимал – не все так просто. Избыток впечатлительности и проблемы со слухом здесь ни при чем. Другое дело, он понятия не имел, что же это может быть такое.

Тем временем Петронелла, которая пару секунд назад вспоминала свой последний разговор с Биби, снова перевела взгляд с Пэкса на свою пациентку, а затем ее лицо исказилось в какой-то замысловатой удивленно-шокированной гримасе. Он помнил, что Биби несколько раз вслух размышляла при нем по поводу, была ли теперешняя реакция людей на происходящее такой всегда, или столетие существования кинематографа повлияло на то, как люди выражают собственные эмоции. Все мы бессознательно подражаем Кэри Гранту, Кэтрин Хепбёрн, Брэдли Куперу и Дженнифер Лоуренс, тому, как эти актеры реагировали на подобные ситуации, случавшиеся с ними в фильмах. Наши естественные реакции искажены, так как мы хотим быть похожими на киноидолов.

Глаза медсестры округлились. Одну руку она прижала к груди, ошарашенная чем-то, что увидела на левой стороне лица Биби.

– Что за хрень?! – воскликнула Петронелла.

Стоя с противоположной стороны кровати, Пэкс ничего не видел, однако Нэнси и Мэрфи видели. Крик одновременно сорвался с их губ.

91. Второе потрясение из трех

Выпустив руку Биби из своей, Пэкстон обогнул больничную койку как раз вовремя, чтобы увидеть, как царапины и ссадины заканчивают образовываться на завитке и противозавитке ушной раковины, а также на мочке левого уха. Крошечные бусинки крови проступили на краях ранок, таких же загадочных и непонятных, как стигматы[78]. Алые капельки росли на поврежденной плоти и с необыкновенной быстротой свертывались, сигнализируя о наступлении первой стадии заживания. Пока это происходило с ухом, у левого виска появился синяк. Сначала он был бледно-красным, как дешевое вино, однако затем потемнел до более выдержанного напитка, который начал разливаться по скуле.

– Господи! Господи! – воскликнула Нэнси.

Вся она тряслась от страха. Пэкстон не сомневался: до такого ужаса Нэнси довела мысль, такая же, что возникла и у него – сейчас этот синяк и еще более страшные раны расползутся по всему лицу Биби. Возможно, они имеют дело со странной болезнью, последствия которой напоминают те, что вызваны избиением. Кровоподтек дополз до подбородка и дальше распространяться не стал. Он потемнел до бордового, а затем – до темно-фиолетового. Пока липкие сгустки крови на ухе начали высыхать и превращаться в корочку, небольшая царапина заалела в левом уголке ее рта. Кожа воспалилась за считанные секунды. Из новообразовавшейся раны вниз по подбородку потекла кровь, но дальше все происходило так же стремительно, как и в предыдущих случаях. Почти сразу же ранка начала заживать. На этом образование стигматов завершилось, и больше никаких новых ран, во всяком случае сейчас, не появлялось.

Пока происходили все эти метаморфозы, Петронелла стояла как громом пораженная, но, когда изменения закончились, она тотчас же начала действовать. Ее рука потянулась к кнопке экстренного вызова, провод прибора запутался в предохранительном ограждении. Она связалась с медсестрами, дежурившими на своем посту на четвертом этаже. С авторитетом, рожденным годами успешной борьбы с кризисами, случавшимися у пациентов, Петронелла заявила дежурной медсестре: в палату № 456 надо срочно прислать старшую по смене.

– У нас тут кризис.

– Что произошло с моей девочкой? – с нехарактерными для нее нотками беспочвенных обвинений призвала Нэнси к ответу медсестру. Страх на время лишил ее способности здраво рассуждать, а место рассудительности заняла злость. – Что случилось с ее бедным личиком?

Мэрфи обнял жену одной рукой. В голосе его звучала настойчивость:

– Тише, милая. Успокойся. Она тоже не знает, что происходит.

Когда Нэнси попыталась высвободиться, муж еще сильнее обнял ее.

– Никто ничего знать не может. Это полное безумие. С Биби все будет хорошо.

– Посмотри на нее! Посмотри, что с лицом Биби! С ней, блин, все нехорошо!

– Да, но она выкарабкается. Она умеет ходить по доске лучше нас с тобой. Она, как всегда, справится.

Нэнси успокаиваться не собиралась. Она вся ощетинилась. Казалось, ее коротко остриженные волосы встали дыбом в ответ на статическое напряжение, возникшее в палате. Если глаза женщины и не метали громы и молнии, то, похоже, вот-вот должны были начать это делать. Желваки ходили по бокам крепко сжатых челюстей. Однако гнев ее не был направлен ни на кого конкретно, будь то человек или еще что-то. На самом деле это была всего лишь защитная реакция на отчаяние, нежелание покоряться судьбе.

Взглянув на светящиеся кривые линии на сердечном мониторе, Петронелла промолвила, обращаясь, тем не менее, скорее к себе:

– Ритм сердца и кровяное давление – без изменений.

Пребывая в полнейшей растерянности, Пэкстон стоял, потеряв способность действовать. Это было совсем нехорошо. И во время непредвиденных столкновений, и в ходе запланированных операций главный старшина каждый раз молниеносно реагировал на происходящее, никогда при этом не изменяя ни стратегии, ни тактики. Обдуманное действие всегда лучше обдуманного бездействия, но сначала нужно иметь, что обдумывать. Требуются факты, обстоятельства, нечто, поддающееся анализу. Он видел на лице любимой следы побоев, а не болезни. Выслеживая опасных психопатов, о чьих преступлениях в последние годы часто сообщали средства массовой информации, Пэкстону пришлось повидать довольно много женщин и мужчин, которых эти психопаты избивали ради получения нужных им сведений, чтобы научить бояться своего нового босса или просто потехи ради. Он знал, на что смотрит. С юношеской жаждой мести и мужским отвращением к жестокости Пэкстон хотел найти того, кто сделал это с Биби, и убить его. Вот тут начинались проблемы. Любой, кто не присутствовал при появлении на ее лице стигматов, наверняка скажет – Пэкстон сошел с ума, но у мужчины возникло сильнейшее подозрение, что призрачный нападавший сделал свое черное дело в ином мире, там, где сейчас витает дух Биби, пока ее тело остается здесь. Пэкстон не мог попасть в это Иномирье.

Старшую по смене звали Джулия. На вид ей было лет сорок. Подтянутая фигура. Стремительной походкой ярой поклонницы фитнеса она влетела в комнату, выслушала Петронеллу, а затем окинула Пэкстона подозрительным взглядом. Что ни говори, а при его росте и фигуре грозовое выражение, застывшее на лице после того, как он увидел кровь и синяки Биби, не могло не вызвать подозрений. Впрочем, все сомнения в правдивости невероятного рассказа Петронеллы, тотчас же испарились, стоило Джулии осмотреть внимательнее следы побоев на лице Биби и понять, что они давнишние. Она заходила в эту палату менее часа назад – перезапустить сердечный монитор, когда ни с того ни с сего он начал издавать тревожные сигналы. С техникой иногда такое случается. Тогда с лицом Биби все было в порядке.

В неменьшей степени ошеломленная, чем все собравшиеся, Джулия между тем имела задатки хорошего менеджера в наш век бесконечных судебных разбирательств. Медсестра дала распоряжение, чтобы все оставались на своих местах, пока она не позовет начальника охраны больницы, а тот уже опросит присутствующих и снимет все это на видео. Нэнси снова рассердилась не к месту, но Мэрфи удалось быстро успокоить ее. Джулия пообещала вернуться через десять минут.

В ее отсутствие разговор не клеился. Это несколько удивляло Пэкстона. Все четверо стали свидетелями чего-то необычного, почти сверхъестественного. Конечно, они видели одно и то же, но, как правило, в таких ситуациях люди начинают говорить, делятся впечатлениями, и это длится до тех пор, пока все окончательно не выдыхаются. Обычно, начав обсуждать нечто одно, люди быстро переходят на другие схожие темы, не забывая об НЛО, снежном человеке и полтергейсте. Быть может, их сдержанность объяснялась тем фактом, что Биби, и так приговоренная к смерти болезнью, теперь стала жертвой еще одного неизвестного врага, сущность которого казалась просто непознаваемой. Они не строили пустых предположений, а утешали друг друга, смотрели не на собеседника, а на лицо лежащей на кровати милой девушки, каждую секунду ожидая, не появятся ли на нем очередные следы побоев от рук фантомного нечто.

Джулия сдержала свое обещание с точностью до минуты. Глава больничной охраны в прошлом был детективом убойного отдела. Уйдя в отставку лет в пятьдесят, он решил заняться менее рискованным делом. Седовласый, с удлиненными чертами лица и долговязой фигурой, охранник производил впечатление человека, наделенного природным чувством собственного достоинства. На вид он казался скорее не отставным копом, а судьей, если судьи в наше время все еще обладают таким же чувством самоуважения, что и прежде. Звали его Эдгаром Альвином. Он представился по очереди Нэнси, Мэрфи и Пэксу, каждый раз повторяя свое имя и должность так, словно боялся, что они могут что-то не расслышать, если сказанное не будет сопровождаться взглядом его глаз прямо в глаза собеседника. У него было крепкое рукопожатие. Манеры – спокойные и дружелюбные. Эдгар Альвин понравился Пэкстону.

Начальник охраны попросил у Нэнси и Мэрфи разрешения сделать снимки повреждений на лице Биби с близкого расстояния, заверив их, что эти фото останутся в ее деле и никто, за исключением ограниченного круга лиц работников больницы, не увидит их. Он только-только принялся за дело, когда с его губ сорвался возглас. Все сгрудились, чтобы увидеть очередное необъяснимое потемнение кожи Биби, запечатленное на сей раз с помощью камеры.

92. Третье потрясение из трех

На этот раз лицо Биби не послужило холстом для синяков и ссадин. Обе ее руки лежали поверх тонкого одеяла. Правый рукав пижамы девушки был закатан почти до самого локтя. На обнаженной руке, на расстоянии двух дюймов от костей запястья, начали появляться черные буквы, по одной зараз. Казалось, ее кожа стала пергаментом, на котором неизвестный своим пером ставит клеймо, заявляя права на тело и душу Биби. Хотя в надписи не было ни проклятий, ни имен демонов, сами по себе аккуратные черные буквы, появляющиеся на теле Биби с неумолимой настойчивостью, не могли восприниматься иначе, нежели зловещий знак, вне зависимости от того, что же там писалось.

Мэрфи отпрянул при виде букв, словно кто-то вырезáл их на теле дочери ножом, отвернулся лишь для того, чтобы вновь посмотреть и снова отвернуться.

– Это неправильно… неправильно… неправильно… – только и мог, что повторять, он.

Против страха гнев – слабая защита. Нэнси уже не сопротивлялась нахлынувшему на нее чувству. Она застыла у изножья кровати, ошеломленная, потрясенная, лишившаяся голоса и способности двигаться. Женщина смотрела на возникающие на руке дочери буквы с таким видом, будто читала свой и Биби приговор.

Пэкс надеялся и на этот раз услышать у себя в голове голос невесты, какими бы непонятными и загадочными ни были бы эти слова. Первые два ряда букв на руке составляли чье-то имя и фамилию. Буквы начали образовывать третий ряд, но ничего, помимо возгласов удивления двух медсестер, Пэкстон пока не слышал.

– Это же татуировка! – воскликнул Эдгар Альвин. – Очень простая татуировка. Ее плохо удалили лазером, а теперь она проявляется. Такое возможно?

– У Биби никогда не было татуировок, – сказала Нэнси.

Это «не было» вместо «нет» указывало на то, что бессознательно женщина уже смирилась с судьбой, отчаялась бороться.

По спине Пэкстона пробежал холодок. Когда он заговорил, то тщательно подбирал времена глаголов, а также слова, желая как можно яснее выразить позицию Биби.

– Она не против татуировок. Когда они красивые, ей это даже нравится, но сама Биби считает, что тату ей не подходят. Она полагает, с помощью татуировки человек хочет удовлетворить ту или иную собственную эмоциональную потребность. Она же удовлетворяет все свои потребности иными способами.

Начальник охраны делал снимки. Медсёстры с изумленно-серьезными выражениями лиц людей, чья непоколебимая вера была поколеблена, наблюдали. Нэнси стояла, оцепенев в своем горе и беспомощности. Мэрфи кусал себя за костяшки сжатой в кулак руки. Кулак он сжал в непроизвольном желании избить невидимого обидчика дочери, а вот покусывание костяшек пальцев выдавало в нем сбитого с толку мальчика, спрятавшегося в мужском теле. Солнечные шлюзы раскрылись, выплеснув стремительные потоки алого света. Он проник через окно в палату и осветил четвертую, последнюю, строку букв, возникшую на руке Биби. Теперь послание, обещание, вызов судьбе или что там еще на самом деле было завершено: «ЭШЛИ БЕЛЛ БУДЕТ ЖИТЬ».

– Кто такая Эшли Белл? – спросил Эдгар Альвин.

Никто из присутствующих прежде никогда не слышал о человеке с таким именем.

– Где сейчас моя Биби? Чье это имя у нее на руке? – воскликнула Нэнси. – Что вообще происходит? Что это? Я теперь ничего не понимаю.

Голос женщины прозвучал настолько жалко, что ее муж, всегда готовый прийти с утешениями, на сей раз не знал, что делать. Он повернулся к Пэксу с выражением, которое знакомо любому командиру, побывавшему на поле боя. Мэрфи нужны сейчас были четкие указания, руководство, если не руководство, то, по крайней мере, заверение в том, что на его инстинкты можно положиться, если не заверение, то хотя бы утверждение, что все будет хорошо.

Вот только, в отличие от поля боя, никакой уверенности сейчас главный старшина не ощущал. Он понятия не имел, что сказать Мэрфи. Он не знал, что делать. Он чувствовал себя неловко, еще и глупо. От него здесь не было никакой пользы. Пэкстон просто возненавидел обуревавшие его чувства. В этой беспрецедентной ситуации он, возможно, и впрямь похож был на глупого и бесполезного, но прежде, слава богу, никогда таким не являлся и в дальнейшем становиться таковым не намерен. С самых ранних воспоминаний, относящихся к бытности его со своей семьей на ранчо, Пэкстон чувствовал ритм жизни и всегда двигался с ним в унисон, вне зависимости от того, как этот ритм менялся. Он постоянно шагал в ногу. Ритм неизменно присутствовал. Это не было его выдумкой. Ритм существовал не в нем, а рядом, но Пэкстон всякий раз его ощущал. Все, что ему сейчас нужно, – снова различить его.

Нэнси, обойдя угол кровати, подошла справа и взяла руку дочери в свои ладони. Однако, похоже, вялость и безжизненность этой руки вызвала в матери, если не отвращение, то, по крайней мере, уныние и подавленное состояние. Возможно, четыре простых, но в то же время загадочных слова, от которых женщина не могла отвести глаз, наталкивали Нэнси на мысль, что ее прежде незыблемый взгляд на мир требует срочного пересмотра. Это явно очень тревожило и угнетало ее. Пэкстону показалось, что ошеломленное, вконец убитое состояние Нэнси не только объясняется положением ее дочери, но также имеет куда более сложную подоплеку, чем горе, вызванное напастью, обрушившейся на Биби. Какие бы еще страхи и ужасы ни терзали женщину, Нэнси отвернулась от кровати и подошла к окну. Так она и стояла, взирая на бескрайнее небо, по которому носились чайки, ловя волну ветра и занимаясь серфингом без того, чтобы вечно приближаться к берегу.

Эдгар Альвин намеревался заснять рассказ каждого о непонятно как появившихся следах побоев на лице Биби. Петронелла как раз собиралась начать излагать свою версию произошедшего, когда дверь открылась и в палату зашел моложавый врач в белом халате. Ему уже сообщили о травмах лица пациентки, но он пока не знал о татуировке, состоящей из четырех слов. Доктор направился прямиком к больной и был в равной мере удивлен и обеспокоен тем, что увидел. Выпрямившись, он принялся внимательно слушать показания, которые Петронелла давала на камеру. Искренняя тревога врача расположила его к Пэкстону раньше, чем они познакомились.

После рукопожатия доктор Чандра заявил:

– Когда я сказал Биби, что ей осталось жить около года, она так на меня посмотрела, будто… Мне казалось, даже если захочу, я не смогу отвести глаз. Она сказала: «Один год… всего один год… Ну, это мы еще посмотрим». Ее поведение произвело на меня сильное впечатление. Я позволил себе непозволительное: понадеялся, что, возможно, у нее будет еще один или два дополнительных года жизни… возможно, произойдет невозможное, а теперь вот это… Кома и все эти чудеса. Понятия не имею, что делать. Мне нужно проконсультироваться с коллегами: другими онкологами, неврологами… Не знаю, с кем еще…

Врач обошел кровать Биби слева и приблизился к оборудованному колесиками для удобства перемещения прибору ЭЭГ. Набрав что-то на клавиатуре, он начал рассказывать о необычных показателях, которые высветились на экране вследствие его манипуляций. Доктор говорил о пяти мозговых волнах (гамма, бета, альфа, тета и дельта), об их диапазонах частот, амплитудах и показателях при оптимальном функционировании головного мозга. Временами на экране появлялся вывод не пяти, а двадцати показателей мозговой активности. Данные поступали от множества электродов, установленных на электрошапочке, надетой на голову Биби. Система также позволяла делать 3D-картирование головного мозга с четырех ракурсов. Доктор Чандра вывел несколько изображений подобного рода на экран, не свежее картирование, а то, что проводилось в течение предыдущих нескольких дней. Он принялся объяснять. Помимо прочего, Пэкстон увидел так называемые целостный анализ и электронно-спектральное отображение.

Если бы не доходчивые пояснения доктора Чандры, Пэкс вообще бы ничего не понял. Впрочем, большинство информации и так прошло высоко над его головой, словно «Боинг-747», летящий на крейсерской высоте.

Главное, что у него осталось в мозгу после беседы с врачом, – общее представление о ситуации. Этого хватило, чтобы подтвердить его подозрения: происходит нечто непредсказуемое, важное и загадочное. Быть может, это будет эпохальной вехой в истории развития медицины, но, не исключено, данный факт станет историческим в более широком смысле слова.

Каждая из пяти мозговых волн служила показателем определенной деятельности головного мозга. Существует идеальный рисунок волны, свидетельствующий, что та или иная деятельность достигла своего максимума. Гамма-волны отвечают за обучение, познавательные способности, восприятие, обработку информации и взаимодействие всех чувств с целью познания окружающего мира. Слишком слабые гамма-волны говорят о нарушении обучаемости и депрессии. Слишком сильные – о тревоге и стрессе. Оптимальные бета-волны обеспечивают хорошую память и быстрое решение задач и проблем. Идеальные альфа-волны наблюдаются, когда человек расслаблен, но не рассеян. При идеальных тета-волнах достигают своего максимума творческая изобретательность, эмоциональная привязанность, интуиция. Оптимальные дельта-волны появляются при полном задействовании иммунной системы и прочих механизмов излечения организма, а также они имеют место во время глубокого сна, восстанавливающего силы.

– Когда человек бодрствует, – рассказывал доктор Чандра, – у него фиксируют все пять мозговых волновых колебаний, но только одно из них превалирует в зависимости от состояния его сознания.

Мэрфи и Нэнси, должно быть, уже слышали об этом раньше, однако женщина, повернувшись спиной к окну, внимала тому, о чем говорит врач. Мэрфи подошел к Пэксу. И он, и медсестры внимательно слушали пояснения доктора Чандры.

Эдгар Альвин снимал врача на видео. Вряд ли это имело хоть какое-то отношение к ограждению от возможного судебного иска. Скорее начальник охраны тоже чувствовал, что происходящее сейчас в этой палате может со временем войти в историю.

Выведя на экран более упрощенную схему двадцати показателей мозговой активности Биби в реальном времени, Санджай Чандра сказал:

– Но сейчас ни одна из волн не доминирует над остальными. Сейчас, в эту самую минуту, все они оптимальны и идеальны. Это беспрецедентно. Никогда прежде такого не замечалось. Биби – уникальный случай. Рисунок не изменен с утра четверга, когда мы впервые подключили ее к ЭЭГ. Это уже более трех с половиной суток.

– А прибор не может быть неисправным? – задал вопрос Пэкс.

– Нет. Мы первым делом предположили такую возможность. Это уже второй ЭЭГ. Показатели в точности такие же, как в первом случае.

– И что это значит? – спросил Альвин, стараясь ради снимаемого им видео.

Чандра пару секунд с озадаченным видом смотрел на изображение показателей пяти танцующих на экране мозговых волн.

– А значит это то, что, впав в кому, пациентка на самом деле не находится в ней, по крайней мере, в той коме, о которой имеет представление медицина. Биби пребывает одновременно на многих уровнях сознания сразу, в то время как любой из нас может находиться только на одном. Она погружена в глубокий сон и в то же время находится на самом высоком уровне познавательной деятельности своего мозга. Она узнаёт новое, с невероятной скоростью обрабатывает информацию, быстро ищет в своей памяти необходимые ей воспоминания, решает встающие перед ней задачи, проявляет огромную изобретательность и творческий потенциал. Вместе с тем Биби переживает сильнейшие эмоциональные потрясения, крепко спит и видит сны.

В эту самую секунду в голове Пэкса прозвучал голос любимой. На сей раз слова казались произнесенными отчетливее и громче. Пэкстон надеялся, что слышит его не в последний раз. Хотя Биби промолвила только девять слов, они произвели на мужчину сильнейшее, сравнимое с ударом, впечатление. Руки его вцепились в предохранительное перильце. Будь рядом стул, он на него точно упал бы.

93. Разговор по душам в час отчаяния

Биби вышла за дверь шестого номера мотеля в глухую ночь, раскинувшуюся над Лагуна-Бич. Если нечто до этого на самом деле стучало, скреблось и шуршало за окнами и дверью, чтобы привлечь ее внимание, сейчас оно либо ушло, либо наблюдало за ней, прячась в белесом тумане. Сжимая электронную карту в левой руке, а пистолет – в правой, девушка шла через густые облака, в которых следовало бы задействовать радиолокационную навигацию. В городе царила гробовая тишина. Создавалось впечатление, что здесь прошла эпидемия чумы, не оставив в живых ни животных, ни насекомых. В ярах койоты, не желая охотиться вслепую, предпочли мирный сон. На своих насестах и в гнездах птицы сидели, обвернувшись крыльями и нахохлившись. Лишь уличные фонари, установленные с одинаковым интервалом друг от друга, исполняли свое предназначение. Остальной свет, падающий из окон частных домов, магазинов и церквей, чьи настоятели испытывали нерациональную надежду на то, что в этот поздний час к ним зайдут прихожане, был блеклым, смутным, неясным, лишенным всяческой конкретики. Расстояние до источника этого света определить было трудно. Некоторые из них окружали слабые ореолы, иногда несколько ореолов. Другие напоминали угасающие звезды, которым вскоре предстоит превратиться в черные дыры.

В таком мареве с ней может произойти все что угодно. Напасть на нее в тумане не представляло большого труда, однако Биби благополучно добралась до «хонды» Пого.

Положив переносной прибор джи-пи-эс, пистолет и сумочку на пассажирское сиденье, девушка уселась за руль, заперла двери и подумала, не следует ли позвонить Пэксу. Если жених пытался выйти на связь с ней в течение минувших суток, то ее звонок остался записанным на голосовую почту, либо же его принял Терезин. Со смартфоном пришлось расстаться так же, как с «Фордом-Эксплорером». Нет, скорее всего, Пэкс не звонил. Он сейчас на задании, поэтому должен сохранять радиомолчание. Если она ему позвонит, то лишь огорчится из-за бесплодной попытки.

Несмотря на туман, Биби решила не включать джи-пи-эс. Она запомнила маршрут к одиннадцатому дому по Сономир-вей. Там девушка должна отыскать плененную Эшли Белл, если, конечно, последнее гадание Калиды, совершенное прежде, чем у нее отобрали жизнь и пальцы, было не напрасным. Впрочем, в спустившихся на землю облаках путеводный голос, сообщающий расстояние до ближайшего поворота, был бы нелишним.

Девушка завела двигатель и включила фары. Лучи смогли пробить туннель в упавших на землю небесах на двенадцать, самое большее четырнадцать футов. Перед тем, как машина отъехала от бордюрного камня, Биби испытала сильнейшее желание, острую потребность поговорить с Пэксом, будто он может ее слышать, несмотря на то что их разделяет полмира, поговорить без телефона. Это было сродни глупости ребенка или тинейджерки, но Биби умудрилась объединять обе эти ипостаси вместе с психологией взрослого человека, так как ее личность оставалась неизменной еще с детства.

Девушка зажмурилась, перевела дух и подумала, как бы выразить свою любовь и тоску по жениху, но, когда заговорила, с удивлением услышала:

– Пэкс! Ты мне нужен. Я не сплю. Найди меня.

* * *

Никто, кроме Пэкстона, не услышал ее голоса, но в его мозгу слова Биби прозвучали вполне отчетливо: «Пэкс! Ты мне нужен. Я не сплю. Найди меня».

Если бы со времени появления в палате больницы он дважды не слышал ее голоса, то, скорее всего, решил бы, что ему почудилось, или он впустую начал бы тратить драгоценное время, пытаясь найти услышанному рациональное объяснение. Предыдущие два случая, когда прозвучала скороговорка с именем Петронеллы на закуску и было сказано что-то о месте, где прошлое встречается с будущим, подготовили Пэкстона к восприятию реальности феномена. Теперь он был настороже и ловил каждое слово, которое мог бы услышать, следя за малейшим нюансом.

В отличие от предшествующих этому посланий (или как еще их можно назвать), именно последнее адресовалось непосредственно ему. Человек, впавший в кому, не отдает себе отчета в том, что происходит вокруг, но Биби явно знала – Пэкс вернулся. С другой стороны, он читал о впавших в кому больных, которые после пробуждения слово в слово передавали все сказанное кем-то в то время, когда они находились без сознания. Если кто-либо и может, оставаясь в коме, быть прочно привязанным к королевству бодрствования, находящемуся над поверхностью вод сна, так это Биби, настолько сильно любящая мир со всеми его чудесами.

А еще Биби обратилась к нему, когда доктор Чандра сказал, что она пребывает на многих уровнях сознания одновременно, при этом крепко спит и видит сны. Биби, должно быть, услышала врача, поэтому сказала, что не спит, вопреки показателям мозговых волн, несмотря на быстрое движение глаз, а это ведь означало ту фазу сна, когда спящий видит сновидения.

Эдгар Альвин начал снимать медсестру Джулию. Все, кто находился в палате, за исключением Пэкстона, с интересом слушали ее описание необъяснимого появления татуировки.

«Найди меня, – сказала Биби. – Найди меня». Она лежала на кровати у него перед глазами. Ее нечего было искать. Пэкс мог бы счесть ее слова за бред или недоразумение разума, потерянного в ложном мире, созданном комой или чем это было на самом деле, но голос Биби в его голове звучал, как всегда, по делу, самоуверенно, без малейшей тени паники либо растерянности, спокойно и решительно. Пэкстон не знал, как Биби удалось пробиться к его сознанию, не понимал, почему она не может объяснить природу своего состояния и собственные потребности более подробно и понятно. Однако ограничения ее возможностей общаться с ним не являются оправданием, коль уж он вдруг пожелает отмахнуться от ее просьбы или будет ожидать дальнейших сообщений от Биби, которых, кстати, может и не последовать.

Между тем если Биби, в каком бы странном и отдаленном отсюда месте она сейчас ни находилась, не теряла самообладания, то Пэкс явно начинал его терять и понятия не имел, чем сможет ей помочь.

* * *

Туман корчился в свете фар так, словно искал себе подходящую форму, в которую собирался воплотиться, но не находил. Двигатель тихо урчал, выражая животное удовольствие перед предстоящей поездкой. Первые волны приветственного тепла поднимались снизу, а также из расположенных на приборной панели вентиляционных отверстий. Колдовской свет горящих индикаторов отразился в ее глазах, когда Биби встретилась со своим погруженным в сумрак отражением в зеркале заднего вида… Каждая малейшая деталь происходящего внезапно показалась ей чудовищно важной. Всюду девушке мерещился сокрытый смысл, не менее загадочный, чем гадание на чаинках или поиски ответов в хрустальном шаре либо с помощью костяшек «Словодела».

Биби сидела за рулем, раздумывая, что же она сейчас произнесла, обращаясь к Пэксу. Зачем вообще что-либо говорила? Хотя он в данный момент должен был быть на другом полушарии планеты, девушку удивило не то, что она с ним разговаривает, а то, что она ему сказала. Зачем ей говорить, будто она не спит, если это очевидно не так? Зачем просит Пэкса найти ее, ведь она никуда не терялась? Просто она явно нуждается в нем. Он всегда ей нужен. В сложившемся вокруг нее безумии присутствие Пэкстона рядом с ней могло бы придать толику здравого смысла этой сумасшедшей ночи.

Биби напомнила себе о самом главном, о том, о чем узнала, когда покинула свою квартиру и пустилась в бега: у нее есть секреты от самой себя. Кое-какие воспоминания, эпизоды ее прошлого напрочь забыты после того, как Биби воспользовалась трюком, которому научил ее Капитан. Ей удалось воскресить кое-что из забытого. Теперь Биби знала: воспоминания не превратились в золу, не сдуты с ладони и не забыты навечно. Они запрятаны, запечатаны в большом бочонке и ждут, когда их там обнаружат. Быть может, смысл того, что она только что сказала, обращаясь к Пэкстону, станет яснее, когда она отыщет эту бочку, выбьет затычку и опорожнит емкость, выпьет до последней капли то, что там хранилось. А пока она не понимала себя и не могла себе доверять. Это пугало, но не так сильно, как перспектива умереть от рака.

– Пошевеливайся, Бибс! – приказала она себе.

Она не единственная попала в беду. Эшли Белл убьют. Кто знает, через какие страдания, ужасы и издевательства девочка пройдет прежде, чем ей нанесут смертельный удар? Эшли осталось жить меньше суток.

Когда «хонда» отъехала от обочины и покатила на юг по Пасифик-Коуст-хайвей, джи-пи-эс принялся указывать ей путь подобно маленькому духу-наставнику, живущему в коробке.

* * *

Пэкстон привык знать, что следует делать, и точно выполнять это. Подготовка морских котиков имеет физический, интеллектуальный и моральный аспекты. Экзамены – на грани человеческих возможностей. Тебя разбирают на части и собирают снова, но уже в улучшенном виде. Ничего общего с обучением в Гарварде. Воспитание в человеке чести, доблести, цельности личности и этических норм поведения, достаточно крепких, чтобы пережить суровые военные будни. Воспитание чувства товарищества, неизменного до конца твоих дней. Задача при тренировках спецназовца – сделать тебя уверенным, но не заносчивым, смелым, но не безрассудным, осторожным, но готовым пойти на разумный риск, скорее проницательным, чем хитрым, скорее целенаправленным, чем своенравным, и во всех отношениях (физическом, интеллектуальном и моральном) сильным и готовым любому задать жáру. Ты становишься морским котиком, чтобы уметь делать все, что потребуется. Если не сможешь – умрешь.

Пэкстон ощущал, как умирает, наблюдая за Эдгаром Альвином, записывающим показания Мэрфи, и глядя на неподвижно лежащую в своей койке Биби. На нее навалились рак и кома, но было еще что-то, черт побери, и это что-то поставило в тупик экспертов от медицины. Не исключено, это что-то станет ее спасением. Однако Пэкстон не хотел позволить себе слишком полагаться на свой природный оптимизм. Поступить так было бы опрометчиво. В этом мире существует больше мнимых надежд, чем настоящих.

Что делать? А затем вошел, отворив дверь, тот, кто был ему сейчас нужен. Пого. На самом деле его звали Авереллом Бомонтом Стенхоупом Третьим, но все называли его просто Пого, называли хотя бы потому, что на другие свои имена он не откликался. Уже долгое время Пого был лучшим другом Биби, пожалуй, куда более близким, чем любая из подружек. Биби не знала истории происхождения его прозвища. Парня звали Пого столько, сколько она себя помнила. Пэкс неплохо относился к молодому человеку и считал, что Биби повезло с товарищем, но в то же время еще недостаточно хорошо успел его изучить. Он уже понял: в общении с большинством людей Пого прикидывается немного туповатым, что не соответствовало истине. Его на самом деле не интересовали деньги. Пого притворялся лентяем, но таковым не являлся. Несмотря на внешность кинозвезды, ему не хватало тщеславия, поэтому в зеркало он глядел лишь во время бритья.

По пути к кровати Биби Пого обменялся с Пэксом рукопожатием. Приблизившись к койке, он остановился. При виде девушки на глаза его навернулись слезы. Пока Эдгар Альвин записывал на камеру заявление Нэнси, Пого узнал, что же всех так встревожило. Пэкстон заметил, как парень чуть приободрился. Видимо, паранормальная природа последних событий зародила в его душе надежду, но затем рассудительность, похоже, поумерила его пыл, или же парень инстинктивно понял, сколько опасностей несет в себе чрезмерный оптимизм, тем самым последовав по пути умозаключений, которым незадолго до этого хаживал сам Пэкс.

Когда он смог увести Пого в сторону от остальных, то тихо сказал парню:

– Кажется, мы сможем ей помочь, но не здесь.

– А что мы должны сделать?

– Ну, это только предположение… Мне надо будет все еще раз обдумать по дороге отсюда.

– Обдумать? Ты не шутишь?

– Нет. Слышал, что Нэнси рассказывала о случившемся? Есть кое-что такое, чего они не знают.

– А ты знаешь?

– Знаю.

Хотя Биби утверждала, что Пого скорее реалист, чем мечтатель, парень не входил в легион закоренелых скептиков, которые делают этот мир еще хуже, сомневаясь в мотивах и здравомыслии всякого, кто не является их собственным клоном. Он сразу же принял правила игры:

– Что мне делать?

– У тебя есть машина?

– Да, я ее так называю, – сказал Пого, смахнул слезы с ресниц кончиками пальцев, а затем вытер их о ткань джинсов, – но многие знакомые так не считают. Моей «хонде» лет тридцать. Надо бы покрасить, а в остальном бегает вполне гладко. А за рулем я буду?

– Ну да. Это же твоя машина.

Пого улыбнулся.

– Чувак! Это будет круто! Я отправляюсь в путь – спасать Биби в компании с Невероятным Халком в качестве моего охранника.

VII. Надо найти двух девушек

94. Девушка, которую, нам только кажется, мы знаем

Пэкстон забросил свой вещмешок на заднее сиденье «хонды», неуклюже забрался на переднее пассажирское и захлопнул за собой дверцу. Пого повернул ключ в замке зажигания. Сразу же решился вопрос, хлам ли это или не хлам. Оказалось, что нет.

– Ты починил двигатель?

– Все время довожу его до кондиции.

– Такое чувство, будто движок от армейского джипа.

– Если бы моя детка была трансформером, – сказал Пого, – она превратилась бы в «Додж-Чарджер» 1968 года.

– Прекрасно. Движок, значит, «440 магнум»?

– У тебя острый слух на двигатели, – заметил Пого, выезжая с автостоянки и сворачивая вправо, на улицу.

– Надо бы привести ее в порядок. Кузов в общем выглядит вполне прилично, – сказал Пэкс.

– Если привести все в порядок, то не будет так прикольно, как сейчас, – усмехнулся Пого.

Они поехали на квартиру к Биби. Было вполне логично начать именно с ее жилища. Нэнси дала Пэкстону ключ, чтобы жених дочери там переночевал. Она, разумеется, не догадывалась, что у мужчины есть еще какие-то планы.

– Тебе иногда не казалось, что Биби, которую мы знаем, является лишь частью подлинной Биби? – задал вопрос Пого.

– Она – та, за кого себя выдает. В этом заключается часть ее обаяния. Она не надевает масок. Она не притворяется… Но я понимаю, к чему ты клонишь. Биби в определенном смысле слова – загадочная натура.

– Очень загадочная, – согласился с ним Пого. – В глубине ее души есть подводные течения. Они бьют из таких глубин, что, если бы ты рискнул погрузиться в эту пучину, тебя в лепешку бы раздавило толщей океанской воды над головой.

Пэкстон согласно кивнул.

– Иногда создается впечатление, что она сама о себе не все знает, по крайней мере, не знает того, о чем ты сейчас сказал мне.

Остановившись на красный свет, Пого, не глядя на Пэкса, хотя оба они были в солнцезащитных очках и, следовательно, защищены от проявлений при посторонних излишней сентиментальности, промолвил:

– Мне кажется, Бибс – самый близкий для меня человек. Она мне как сестра. Мы не только друзья, мы словно брат и сестра. Короче говоря, одна в двух ипостасях. Чувак, я очень ценю наши отношения. Я бы никогда не осмелился сделать что-то, чтобы их разрушить.

– Я знаю. Мог бы и не говорить. Биби тоже относится к тебе как к брату.

– Ну, я просто хотел, чтобы между нами не было никаких неясностей. Я по-настоящему обрадовался, когда познакомился с тобой и ты оказался именно таким чуваком, каким она мне тебя описывала.

– Я достоин ее?

– Она заслуживает лучшего, но ты вполне сгодишься.

Пэкстон рассмеялся. На светофоре зажегся зеленый свет.

– А ты бы не хотел стать морским котиком? – спросил он. – Думаю, это тебе вполне по плечу.

– Я был рожден котиком, но морским, а не военно-морским. Я не амбициозный пижон.

– Знаю, – сказал Пэкс. – Тобой движет вдохновение, а не амбиции, искусство, а не деньги, честь, а не слава.

– Брат, ты спутал меня с другим Пого.

– Не думаю. Мне известно, что прячется под капотом. Не забывай, у меня идеальный слух на моторы.

С квартал они молчали. Хотя день выдался теплым, мартовское солнце посверкивало инеем на стеклах окон, на белой штукатурке стен и даже на поблескивающих кристалликами глазури краях неподатливых веерообразных листьев вечнозеленых пальм.

– Полагаешь, мы в самом деле сможем ей помочь? – спросил Пого.

– Я не хочу думать о чем-то другом.

– Но рак мозга, а потом кома. Это очень… очень плохо.

– Рак да, а вот комы нет. Согласно мозговым волнам, никакая это не кома.

– Не кома, тогда что?

Пэкстон думал об этом с тех пор, как услышал голос Биби в третий раз.

– Мы видим, как она лежит в кровати. Мы думаем, что это она, Биби, но вдруг ошибаемся и это не совсем Биби, не вся она…

Выруливая на автостоянку позади квартирного комплекса, Пого спросил:

– Ты, часом, не надышался во время последнего задания какого-нибудь паршивого газа?

– Когда ты спишь и видишь сон, то в определенном смысле ты мертв для окружающего мира. Ты живешь во сне. Но Биби не видит сон…

– Конфигурация мозговых волн свидетельствует, что она видит сны.

– Согласно электроэнцефалограмме, Биби вообще не спит, и это полная чушь. По крайней мере, она сказала, что не спит.

– Сказала? Когда?

Пого вписался между двумя более новыми автомобилями куда лучшей родословной, чем его «хонда», и Пэкстон, вздохнув, промолвил:

– Ладно. Слушай.

Он описал те три раза, когда Биби заговаривала с ним в его мозгу.

– Она как бы осознает то, что происходит в больнице, но в то же время сейчас находится в совершенно другом месте.

– Ну… и где она сейчас?

– Блин, если бы я знал!

– Существует где-то вне своего тела?

– Я не говорю, что это не звучит абсурдно.

– А мне кажется, именно это ты и имеешь в виду.

– Не знаю, абсурдно оно или нет, но именно это похоже на правду. Она хочет, чтобы я… мы нашли ее.

Пого выключил двигатель. Светловолосый, загорелый, с глазами темными и ясными, словно сапфиры, в профиль он больше напоминал не обычного представителя калифорнийских серферных крыс, а истинного капитана корабля. Было что-то в чертах этого лица, свидетельствующее об ответственности и компетенции, хотя пройдет еще пара десятилетий, прежде чем все это, сейчас едва угадывающееся в форме костей, в полной мере отразится у Пого на лице. Кем бы со временем он ни стал, жизнь его навсегда будет связана с морем. Посмотришь на этого парня, и тебе кажется, будто до твоего слуха долетает шум морского прибоя.

Немного подумав, Пого промолвил:

– Не знаю, верю ли я на самом деле в телепатию.

– Я тоже не уверен в этом, – признался Пэкс. – Одно мне известно точно: сон это или не сон, но то, что происходит с ней там, отражается на ее физическом состоянии. Ты сам видел синяки, ссадины и татуировку.

– Очень странно.

– У меня предчувствие, что, когда мы во всем разберемся, странным это нам не покажется. Когда соберем все частицы головоломки, все станет яснее ясного.

– Очень умно с твоей стороны было сагитировать меня подписаться на эту авантюру еще в больнице, прежде чем ты объяснил, что это за миссия для водорослеголовых.

– Ты, как я погляжу, подписался не задумываясь. А кто такой водорослеголовый?

– Дурак, плохой серфингист. На доске он времени проводит меньше, чем стряхивает со своей головы водоросли. Я был таким, пока Биби не научила меня держаться на серфборде. «Найди меня». Гм… И где же ее искать?

Сдернув с лица солнцезащитные очки, Пэкстон сказал:

– Логичнее будет начать с ее квартиры.

Пого тоже снял свои очки.

– А что, если мы напортачим в этом деле для Шерлока?

– Нет, не напортачим.

Пэкс открыл дверцу со своей стороны.

– Значит, то, что происходит с ней там, отражается на ней здесь? – промолвил Пого.

Пэкстон, повернув голову, встретился с ним взглядом. Он знал, каким будет следующий вопрос. Каждый человек, кому Биби по-настоящему не безразлична, не мог его не задать.

– Значит… если она умрет там? – продолжил парень.

– Не умрет, – сказал Пэкс и вышел из машины.

95. Знакомый дом, в котором прежде не бывала

Голос был твердым, но добрым. До того, как диктовать голосовые указания к системе джи-пи-эс, этой женщине почти наверняка довелось поработать медсестрой или учительницей начальных классов. Ее голос вселял в сердце Биби уверенность, пока «хонда» лавировала в тумане и полумраке. Девушка поехала на юг вдоль побережья к Лагуна-Каньон-роуд, а потом принялась петлять, удаляясь от моря. Даже в погожие деньки на этой дороге попадались участки, небезопасные для водителя.

Биби не отличалась суеверностью. Она не верила в то, что после полуночи наступает час ведьм, когда можно увидеть пролетающую на помеле по ночному небу зловредную наездницу, но сегодня в воздухе повсюду витало ощущение потусторонней угрозы. Оправданная паранойя трогала струны арфы нервов девушки до тех пор, пока она начала полусерьезно верить в то, что за катарактой тумана мир в данную минуту претерпевает грандиозные изменения, словно там меняют декорации перед началом очередного действия пьесы. Биби балансировала между нерациональным страхом и интуитивным предчувствием скорого возвращения Пэкса домой, который, она чувствовала, уже совсем близко от нее. Время от времени девушка бросала взгляд направо, будто на самом деле надеялась увидеть любимого сидящим рядом, но, конечно, никого на пассажирском сиденье не было.

По мере того как идущая по дну каньона дорога петляла между изборожденными склонами, туман, сначала напоминающий капающую, недавно постиранную простыню, медленно истончился, превратившись в тюль гардин, а затем вообще рассыпался на отдельные, жмущиеся к земле лоскутки. Ко времени, когда «хонда» проехала под Первой автомагистралью и свернула с Каньон-роуд на местную дорогу, пребывающую в юрисдикции штата, туман окончательно рассеялся. Вскоре, преодолев последнюю скоростную автостраду, принадлежащую штату, машина заехала в малозаселенную местность. В холодном блеклом свете луны за окнами автомобиля мелькали невысокие холмы и засушливые равнины, на которых росла чахлая трава.

Ее виртуальная спутница, чье недолгое руководство поездкой пока что было безукоризненным, впервые заговорила так, как не должны разговаривать системы джи-пи-эс. Такого просто не бывает. Голос, казалось, принадлежал девочке: «Через двести ярдов вам захочется остановиться у дома слева от дороги».

Шоссе постепенно поднималось, затем свернуло направо, пошло вниз и… впереди возник дом, о котором сообщил ей голос. Мягкий свет лился из задернутых шторами окон. Два обстоятельства заставили Биби снять ногу с акселератора и позволить машине медленно катиться под уклон. Во-первых, этот трехэтажный дом не был характерен не то что для Калифорнии, казалось, он вообще попал сюда с другого континента, причем там он стоял не в чистом поле, а в большом городе, окруженный со всех сторон другими домами. Несмотря на протекающий козырек или навес без крыльца над главным входом, дом производил очень солидное впечатление. Стены были кирпичными, а угловые камни кладки – известняковыми. Известняк окружал каждое из окон здания. Четыре дымохода торчали из высокой двускатной крыши, покрытой, судя по всему, черепицей. Помимо всей неуместности такого дома в подобном месте, чувство, что она уже где-то его видела, заставило Биби ехать очень медленно. Она не могла вспомнить, что бывала в этих краях прежде, но в то же время дом казался ей знакомым. Полное дежавю.

Когда Биби проезжала мимо него, внезапное воспоминание промелькнуло в ее памяти: Эшли Белл в белом платье с бледно-голубым кружевным воротником стоит у окна на третьем этаже этого самого дома. Больше ей ничего вспомнить не удалось. Она не помнила, при каких обстоятельствах это случилось, не помнила точной даты, но воспоминание было настолько ярким, что Биби ничуть не сомневалось – все так и есть.

Ощущение странного родства между ней и этой девочкой, возникшее в тот миг, когда Биби впервые увидела ее фото в кабинете Калиды, чувство почти родственной связи между ними, своеобразного сестринства вновь захлестнуло ее, становясь даже острее, чем прежде. Эшли Белл в белом платье с бледно-голубым кружевным воротником стоит у окна на третьем этаже… Если они и впрямь знакомы, то в ее прошлом должен таиться еще один случай самообмана, еще одна часть жизни Биби отредактирована и сожжена с помощью трюка с забыванием, которому обучил ее Капитан.

Она не решилась сразу же повернуть «хонду» на грунтовую подъездную дорожку, а потом смело направиться к дому. Есть множество способов умереть по глупости. Биби надеялась обезопасить себя от очень уж глупых. Поддав газу, девушка миновала низину, скрылась из виду за очередным пологим холмом и только затем притормозила на обочине шоссе. Некоторое время она сидела, обдумывая очередной свой шаг, решая, будет ли он неоправданно глупым или просто глупым. В конце концов, ей ничего не остается, как залезть в этот дом.

Голос девочки из системы джи-пи-эс мог принадлежать Эшли Белл. А кому еще? В этом деле больше никто из детей не замешан. После непродолжительного отсутствия сверхъестественные силы, которые Калида пригласила в ее жизнь, вернулись.

96. Коробка обычных вещей

Квартирка Биби была обставлена со вкусом и тщательно подобранной мебелью в стиле середины прошлого века с легким оттенком арт-деко. Здесь ощущались простота, чистота, гостеприимство, а учитывая последние события, еще и загадочность. Пэкстон сбросил с плеча грузный вещмешок. Вместе с Пого он стоял, обозревая гостиную, столовую и открытую кухню за ней. Они настороженно вслушивались в каждый звук, словно что-то незнакомое, но до крайности неприятное могло материализоваться перед ними в любую секунду.

– Что ищем? – спросил Пого.

– Все, что не похоже на нашу девочку.

– Немного неопределенно, я бы сказал.

– Наоборот. Яснее ясного. Если перед тобой положат три шляпы и скажут, что одна из них принадлежит Биби, ты сразу угадаешь, чья ее, мне так кажется…

– Она терпеть не может шляп.

– Вот именно. Если ты увидишь шляпу – тут же заподозришь неладное.

– То есть шляпа – это метафора всего, что не похоже на Биби, что есть не-Биби.

– Мы узнаем, когда увидим.

– Думаешь?

– Мы ищем, поэтому найдем. Люди обычно не замечают всякие странности лишь потому, что не ожидают их увидеть.

– Все морские котики имеют склонность впадать в мистику?

– Война или отупляет мозги до отчаяния, или заостряет их так, что люди начинают интуитивно понимать, где правда, а где нет, – заявил Пэкс.

– Чьи это слова?

– Мои. Давай разделимся?

– Хорошо. Я беру на себя кабинет, – предложил Пого, – а ты – спальню. По-моему, будет неправильно, если я стану рыться в женских вещах.

Пэкстон тоже не горел желанием заниматься этим, хотя им двигали совсем другие мотивы, чем Пого. Когда ему было одиннадцать лет, скоропостижно скончалась его горячо любимая бабушка, мать его мамы Салли Мэй Колтер. Спустя неделю после этого мама забрала его с собой, помогать упаковывать вещи для того, чтобы пожертвовать их благотворительному магазинчику поношенной одежды. Они также разбирали книги, драгоценности и разные безделушки Салли, решая, что из них следует передать друзьям и родне на память о покойнице. День выдался бы исключительно мрачным, если бы мама не принялась рассказывать множество неизвестных ему историй, в которых фигурировала бабушка и которые позволили ему хранить о ней память все эти годы. Роясь в выдвижных ящиках ночных столиков, высоком комоде на ножках и низком комодике Биби, Пэкс боролся с чувством, будто делает предварительный осмотр перед тем, как решить, от чего избавляться после ее смерти.

Забравшись на трехступенчатую лесенку, на самой высокой из полок стенного шкафа он обнаружил металлический сейф прямоугольной формы с основанием в двадцать дюймов и высотой в десять. Пэкс не мог себе представить ничего более противоречащего характеру Биби, чем это. Она была практичной девушкой, а сейф – непрактичным. Несгораемый, но не термостойкий. Если такой поместить в действительно жаркое пламя, то он автоматически откроется. Удобный при транспортировке. Для взломщика он трудности не представит, зато привлечет усиленное внимание. Какой смысл покупать сейф, если ключ к нему ты прилепила скотчем к крышке?

Закончив обыскивать кабинет, Пого рылся в кухонных шкафчиках, когда туда зашел Пэкс и поставил свою находку на обеденный стол. На красном пластике черное покрытие металлического ящика выглядело как-то угрожающе. Невольно хотелось позвонить и вызвать саперов, в чьи обязанности входит обезвреживание бомб.

– Нашел? – спросил Пого.

– Возможно.

Они уселись за стол. Пэкстон вставил ключ. Рояльная петля с трудом, но все же поддалась. Сверху, занимая бóльшую часть места, лежал завернутый в скомканную замшевую ткань потрепанный, потрескавшийся, покрытый коркой грязи собачий ошейник. Зацепив вещицу одним пальцем, Пэкс поднял ее.

– Видел прежде? – спросил он.

– Нет.

– Почему она это хранила? Как думаешь?

Пого взял ошейник в руки. С него тотчас же начала сыпаться, опадая, засохшая грязь.

– Джаспер, – прочел он имя, аккуратно выведенное на ошейнике.

– У нее когда-то был пес по кличке Джаспер?

– Вроде того…

Нахмурившись, Пого взял из сейфа перекидной блокнот.

– Здесь рассказы о собаке по имени Джаспер.

Блокнот имел в длину девять дюймов, а в ширину – шесть. Почти дюйм в толщину. Более двух сотен листов в линейку. На обложке название и товарный знак компании-производителя канцелярских принадлежностей были закрашены, создавая бледно-бежевый фон для прекрасно выполненного тушью и пером рисунка в стиле арт-деко: застывшие в прыжке пантера и газель. Каждая на своих задних конечностях прыгает в противоположную от другой сторону.

– Это я рисовал, – сказал Пого. – Я разукрасил обложки почти на всех ее блокнотах и дневниках. Биби уже тогда любила арт-деко.

– Не знал, что у тебя такой талант.

Пого пожал плечами.

– Сколько вам тогда было лет?

– Когда Биби писала о Джаспере, ей было лет… десять, а мне восемь.

– Такая техника рисунка в восемь лет? Ну ты вундеркинд!

– Нет, я Норман Роквелл[79]. Просто у меня рано проявилась способность к рисованию. Форму и перспективу я чувствовал. Люди посещают художественную школу не для того, чтобы учиться, а чтобы оттачивать свое мастерство. Я бы мог заняться живописью, но мне не хотелось. Нельзя заниматься чем-то, если этого по-настоящему не хочешь.

Пэкстон считал, что зачастую люди оказываются куда сложнее, чем выглядят со стороны. Самое грустное заключается в том, что большинство из них не понимает всей глубины своих талантов и способностей. То, что Пого, судя по всему, познал себя в полной мере, было одной из причин привязанности Биби к нему.

– А почему пантера и газель?

– Красивый дизайн, а так… я уже не помню, почему выбрал…

Пэкс принялся листать исписанные аккуратным почерком страницы. Этот почерк мало чем отличался от того, как пишет Биби сейчас, разве что теперь было поменьше девичьих украшательств. Например, маленькая Биби зачастую писала над «i» крошечный кружочек в тех случаях, когда хотела подчеркнуть выразительность слова. Букву «j» она всегда украшала звездочкой.

– Черновик каждого рассказа Биби писала в другом блокнотике, – сказал Пого, – редактировала несколько раз, а затем переписывала сюда.

Рассказики занимали около двух третей блокнота. На первой чистой странице за ними Пэкс обнаружил две строки одного из любимейших стихотворений Биби – «Вечер разума» Дональда Джастиса:

Вечер разума пришел,

Светлячки во мне зажег.

Рассказы писались синими чернилами, эти строчки – черными. Синий цвет успел выцвести, черные сохранили свою яркость, словно недавно написанные. Ни одного кружочка над «i» видно не было. Отсутствовали и другие витиеватости почерка десятилетней Биби.

Все еще недоуменно уставившись на ошейник, Пого промолвил:

– Биби говорила, что в тот день, когда Олаф пришел к ним под дверь во время дождя, на нем был старый грязный ошейник, но она ничего не рассказывала об этой надписи клички пса.

– Джаспер? Кличка пса из ее рассказов? Не могла ли Биби знать какого-то другого пса с такой же кличкой, и, возможно, это его ошейник?

Пого отрицательно помотал головой.

– Пес в рассказах придуман Биби. Он меньше, чем Олаф. Черно-серая дворняжка, а не золотистый ретривер. Для Джаспера этот ошейник оказался бы слишком большим.

Пого повернул в руке полоску кожи. Пряжка тихо звякнула. Крошечные пылинки сухой грязи падали через его пальцы на стол.

– Что меня удивляет, – сказал он, – так это то, что Биби долгое время писала рассказики о бездомном, всеми брошенном псе Джаспере, а потом настал день, когда на пороге ее дома появился другой бездомный пес по кличке Джаспер.

– Даже самые пронырливые умы в Лас-Вегасе не в силах все предусмотреть, – заметил Пэкс. – Не исключено, что это всего лишь совпадение…

Разглядывая ошейник, Пого с сомнением в голосе промолвил:

– Думаешь, всего лишь совпадение?

– Биби не верила в них.

– Знаю. А ты?

– Я тоже не верю.

Отложив в сторону ошейник с кличкой животного, Пого воскликнул:

– Какого черта она нам ничего об этом никогда не рассказывала?!

Пэкс не знал, что и думать на сей счет. Интуиция подсказывала ему: каким бы незначительным, даже глупым ни казалось совпадение клички выдуманного беспородного песика Джаспера и золотистого ретривера, которого впоследствии назвали Олафом, на самом деле это очень важно. Интуиция, знание, приходящее раньше логических умозаключений и рассуждений, заставляла его волосы на затылке вставать дыбом, а по его спине бежал озноб.

Вместо того чтобы отвечать на вопрос Пого, он поднял небольшой полиэтиленовый пакетик с застежкой-змейкой от «Зиплок» и сказал:

– А тут у нас что такое? Сейчас посмотрим.

Обычно в таких пакетиках люди хранят свой дневной рацион витаминов или прописанных врачом лекарств. Здесь же лежал кусок иссохшей кожи с волосами, содранный с головы. Та часть волос, что ближе к корням, слиплась вместе, судя по всему, скрепленная кровью.

97. Где живут тени, там ложатся их тени

Вооруженная и взволнованная, Биби вела молчаливый спор сама с собой о целесообразности проникать без приглашения в этот странный дом, который стоит подобно массивному могильному камню в безлюдной пустыне Мохаве. Она направилась к особняку не со стороны шоссе, а напрямик, по песку, россыпи маленьких сланцевых камушков и по чахлой растительности, как будто слегка фосфоресцирующим под лунным светом, что не только освещал ей дорогу, но и выдавал приближение девушки к дому. Биби производила куда больше шума, чем ей хотелось, особенно если учесть, что она считала себя умеющей передвигаться по бездорожью с грацией койота. По крайней мере, ночь выдалась холодной, значит, насчет гремучих змей тревожиться не стоит, а вот скорпионы вполне могли сейчас где-нибудь ползать в полной темноте.

Дом был обращен фасадом на север. Добравшись до восточной стены, девушка крадущейся походкой пошла вдоль нее, осторожно заглядывая в освещенные окна, завешанные только гардинами. В комнатах стояла мебель и царила гробовая тишина. Никого из людей видно не было.

Как и с северной стороны, с южной тоже не оказалось веранды. Только выложенный из кирпича квадрат со стороной в шесть футов заменял собой крыльцо сзади дома. Создавалось впечатление, что дверь сорвали с петель средневековым тараном. Треснувшая так, что во все стороны полетели щепки, дверь лежала на известняковых плитах прихожей, освещенной бра с плафонами из матового стекла. При виде последствий произошедшего здесь Биби следовало бы поспешить прочь, но вместо этого она вошла в дом.

Она никогда тут не бывала, но в то же время дом казался ей знакомым. В ее памяти остался обрывок воспоминания об Эшли Белл, которая стояла у центрального окна. Голос, принадлежащий девочке, возможно, самой Эшли, сообщил ей – она захочет остановить здесь машину. Биби не могла, не имела права отступить. Ее спасли от рака для того, чтобы она спасла жизнь Эшли. Она одна стоит между Смертью и девочкой двенадцати-тринадцати лет.

Лежавшая на земле дверь заскрипела под ногами. Избежать скрипа было невозможно, но Биби постаралась проскочить это место как можно быстрее. Никто не окликнул ее, не спустился посмотреть, кто бы мог здесь шуметь. Дом утопал в тиши.

Войдя в него, Биби одновременно погрузилась в странное состояние знания и незнания. Это было чистой воды дежавю, когда человеку представляется знакомым то, что он видит впервые. Более того, Биби не только казалось здесь все знакомым, она даже могла предугадать, что именно обнаружит за очередным поворотом. Постирочная – справа по коридору. Верно. Большая кладовка – слева. Верно. Впереди должна быть кухня. В точку! Вот только, зная, какая комната будет следующей, Биби не помнила, чтобы здесь бывала.

Как для XXI века, на кухне все было очень устаревшим. Ни тебе микроволновки, ни посудомоечной машины. Газовая плита и маленький холодильник с надписью «Электролюкс» на дверце. Ему, должно быть, много десятков лет, но внешне он кажется почти новым, по крайней мере, к нему очень бережно относились.

В других комнатах мебель в стиле арт-деко выглядела излишне громоздкой, хотя отличалась опрятностью. Изготовлена она была из красного дерева с острова Амбон, но встречались тут и предметы обстановки, покрытые черным лаком. Даже в свое время эта мебель стоила немалых денег. Теперь же она превратилась в объекты страсти коллекционеров. То там, то тут Биби обнаруживала перевернутый стул или столик, однако большинство предметов мебели стояло на своих местах. Стёкла изогнутого вперед серванта были разбиты, но содержимое осталось целым. Погром не был систематическим. По-видимому, люди, его натворившие, пришли сюда с другой, намного более важной целью и учиняли свой вандализм между делом.

Из гостиной Биби вошла в прихожую, выходящую окнами на север. Краешком глаза она заметила слева темную тень, метнувшуюся прочь. Высокая, худая, ссутуленная фигура. Сжимая обеими руками пистолет, девушка порывисто развернулась, но никого не увидела. Если бы там на самом деле кто-то был, она услышала бы звук быстрых шагов, скрип темно-красных половиц и затрудненное дыхание, но ничто не потревожило необычную тишину, царящую в этом доме. К тому же фигура двигалась со скоростью, превышающей любые разумные предположения: прихожую она пересекла за долю секунды.

Окно из воспоминания Биби, у которого Эшли стоит в белом платье с бледно-голубым кружевным воротником, находилось на третьем этаже. Девушка преодолела один пролет лестницы, за ним другой. Когда она уже почти добралась до второго этажа, черный силуэт возник перед ней и в мгновение ока проскочил мимо, метнувшись вниз. Биби даже не была уверена, что это человек. Нечто не коснулось ее, но от него повеяло леденящим душу холодом. Биби едва не потеряла равновесие. Она прижалась к перилам, удерживаясь на ногах, и глянула вниз: тень, промелькнув по последним ступенькам нижнего пролета, скрылась из виду.

Девушка не знала, тот ли это дух – если слово «дух» приемлемо для описания того, чему только что стала свидетельницей, – которого она видела в прихожей на первом этаже, но откуда-то ей было известно: по дому он носится не в припадке злобы и ярости. Нет, это измученная душа, претерпевшая множество страданий, доведенная произошедшим до крайней степени отчаяния.

Когда Биби дошла до второго этажа, то увидела на ковровой дорожке мертвого человека, лежавшего на спине. Судя по всему, его забили насмерть дубинками люди, испытывающие от совершаемого ими насилия истинное упоение. Одежду его пропитала кровь. Лицо и череп изувечили до такой степени, что Биби тотчас же отвернулась.

Его преступление состояло в том, что он посмел себя защищать. Биби не понимала, откуда, но она это точно знала.

Если Эшли Белл все еще находится в этом доме, девочка может сейчас быть на третьем этаже, в комнате с окном из ее воспоминания.

Сердце громко стучало в груди. Чувствуя себя водолазом в скафандре, всплывающим на поверхность через бесконечные сажени воды, сомкнувшиеся над головой, Биби продолжила взбираться вверх по лестнице. Пистолет казался ей настолько тяжелым, что ныли запястья рук.

98. Маленький сувенир перенесенной травмы

Сидя на кухне дома Биби, Пэкстон постоянно думал, что ему нужны свечи. Его бы воля, он поставил бы на стол с полдюжины, если не больше, свечей в стеклянных подсвечниках, хотя сейчас было лишь пятнадцать минут третьего после полудня, солнце ярко светило прямо в окно, а сложившаяся атмосфера совсем не напоминала романтическую. Несколько раз ему казалось, будто в воздухе витает сильный аромат роз, несмотря на то что нигде в квартире он их не нашел, освежителем воздуха Биби, насколько он знал, тоже не пользуется, поэтому объяснить фантом запаха роз мужчина не мог. То же самое Пэкстону казалось в больничной палате, когда в его голове звучал ее голос.

Запах цветов вновь ударил ему в нос после того, как он озадаченно уставился на крошечный полиэтиленовый пакетик, хранящий кусок высохшей человеческой кожи с пучком густых седых волос, которые прилипли у корней запекшейся кровью.

– Если мы ищем не-Биби, – промолвил Пэкстон, – то это как раз оно самое.

– И да и нет, – сказал Пого. – В день похорон ее дедушки…

– Капитана?

– Ну да. С кладбища все вернулись в бунгало поминать покойного. Ну, знаешь, все как обычно: еда, выпивка и воспоминания. Собралось человек семьдесят, может, восемьдесят. Толчея. Шум. Я нигде не мог найти Бибс. Она куда-то пропала. Она очень любила старика. Тогда я подумал, что ее надо искать на берегу океана. Пошел к «уголку вдохновения» и обнаружил ее сидящей на скамейке. Бибс меня не замечала до тех пор, пока я не уселся рядом с ней. В руках она держала вот этот пакетик.

– Это его волосы? – спросил Пэкс.

– Да. Из-за аневризма случился разрыв тканей. Старик, по-видимому, как раз вставал, когда с ним все это произошло. Во время падения Капитан ударился головой прямехонько о твердый угол стола. На нем прилип кусочек его кожи с волосами. Бибс, когда нашла его тело, взяла эту кожу и сохранила.

– А зачем? Совсем на нее не похоже. Слишком… мрачно.

– Она мне не объяснила, а я спрашивать не стал. Мы всегда делились друг с другом своими секретами, но у каждого было право задействовать принцип минимальной осведомленности. Никто из нас после этого не пытался лезть к другому с расспросами. Она попросила меня никому не рассказывать. Я пообещал и сдержал свое обещание до сегодняшнего дня. Тогда мне было восемь, а ей – десять. Биби учила меня, когда с детской доски я перебрался на шортборд. Она была для меня все равно что богиня. Биби и сейчас для меня почти богиня, сейчас и всегда будет. У богинь должны быть тайны. Это часть их образа. Если ты выведаешь тайну богини, ты умрешь.

Посмотрев в последний раз на полиэтиленовый пакетик, Пэкс отложил его в сторону и принялся осматривать четыре оставшихся предмета в металлическом сейфе.

99. Девочка, которая любила лошадей

На третьем этаже в коридоре, сразу за лестницей, лежала мертвая женщина. Очередное доказательство бесчеловечной жестокости тех, кто ворвался в дом. Убитый мужчина со второго этажа, вероятно, был ее мужем. Она, скорее всего, тоже оказала сопротивление. Недалеко от ее трупа валялись вилы. С какой еще целью их могли принести в элегантно обставленный дом? На зубцах ржавого «оружия» не заметно было следов крови. Из увиденного Биби пришла к заключению, что, не обладая действенным оружием защиты в виде пистолета, бедняжка так и не смогла ранить убийц ее мужа. Биби не хотелось смотреть на труп, но она все же преодолела свое отвращение. Девушка ощущала себя замешанной в произошедшем, хотя, разумеется, не могла нести никакой ответственности за поступки Терезина и его отморозков. Если они доберутся до нее, то сделают с ней то же самое, а может, и хуже. В женщину выпустили несколько пуль, попав в живот, грудь и лицо. Биби отвернулась, испытывая скорее жалость, чем ужас. Ей показалось, что, задержи она свой взгляд на трупе на секунду дольше, – каким-то образом станет причастной к убийству.

Биби представлялось маловероятным обнаружить в доме еще один труп, но девушка шла по коридору, боясь того, что окажется неправа. Если Эшли спряталась в своей комнате, они нашли ее там и увезли с собой. Терезин сам заявлял – девочка нужна ему ко дню рождения. Скорее всего, потом ее будут насиловать в особо извращенной форме, пытать, а под конец убьют во время церемонии. В своем безумии Терезин собрался еще раз запустить в действие «окончательное решение еврейского вопроса», как называл это Гитлер. Вот только всегда существовала возможность того, что, столкнувшись с сопротивлением, как в случае с ее отцом на втором этаже и матерью на третьем, похитители выйдут из себя и изменят свои намерения.

Когда Биби вошла в комнату слева в самом конце коридора, дверь которой оставалась приоткрытой, она уже знала, что еще обнаружит здесь, вне зависимости от того, будет ли там труп или нет, – лошадей. Зажатый в правой руке пистолет теперь смотрел дулом в пол. Биби сейчас не опасалась того, что кто-нибудь из фашистских убийц может все еще оставаться в доме. Она переступила порог.

Ее предчувствие оправдалось: картины, изображающие лошадей, бронзовые и фарфоровые статуэтки скакунов, книги об этих животных. Дом – это явно еще одно, о чем Биби напрочь позабыла. Без помощи трюка Капитана здесь не обошлось. Она бывала в этом доме раньше, только не могла вспомнить, когда и при каких обстоятельствах. С ходом времени Биби находила все больше несгоревших обрывков воспоминаний, сберегшихся в золе: этот дом, эта комната, факт, что Эшли Белл любит лошадей и превосходно ездит на них.

«Я должна знать Эшли! Я должна была по крайней мере хотя бы раз с ней встречаться в прошлом!»

А как по-другому она могла узнать о том, что здесь есть и где оно находится? Откуда ей известно о лошадях в спальне девочки?

Дверцы высокого встроенного в стену гардероба были открыты. Одежда, раньше висевшая там, теперь сорвана с плечиков и лежит на полу. Биби с тревогой в душе приблизилась к гардеробу, хотя пистолет в руке не приподняла. Секретная перегородка с задней стороны шкафа, о которой девушка уже почему-то знала наперед, была отодвинута в сторону. В тайничке размером с небольшой шкафчик никого не оказалось. Если девочка там пряталась, Терезин и его люди нашли ее.

100. Часы наручные, настенные, на микроволновке, на духовке…

Внезапно у Пэкстона появилось ощущение, что у них катастрофически мало времени. Чувство возникло само по себе, беспричинно, словно впереди появился край, а за ним – бездна. Биби от него удалялась, пойманная кем-то злобным. Теперь ее увлекали от него прочь на огромной скорости, в непонятном направлении и с неясными целями. Это не имело смысла. Биби сейчас лежит в коме в больничной палате. Никто не сможет похитить ее из охраняемого медицинского учреждения. Если бы ее состояние изменилось, Нэнси или Мэрфи позвонили бы ему.

Четвертым предметом, вынутым из черного металлического ящика, был небольшой диктофон. В него вставлена микрокассета, но прослушать запись не представлялось возможным: батарейки разрядились.

Пока Пого рылся на полках кладовой и в выдвижных ящиках шкафов кухни, Пэкс принялся изучать пятую вещицу. Это был сложенный пополам пожелтевший листок тетрадной бумаги в линию с выписанными на нем несколькими цитатами и упоминанием их источников. Почерк не похож ни на теперешний, аккуратный, Биби, ни на более вычурный его вариант, которым писала маленькая девочка. Решительные линии чуть наклоненных букв наводили на мысль, что писал мужчина. Дешевая бумага истрепалась на концах. Ее покрывали бурые пятна времени и жира, выделяемого человеческой кожей. Листок столько раз складывали и раскладывали в свое время, что на сгибе пришлось скреплять его скотчем.

Пэкс принялся вслух читать Пого цитаты:

– «Этот мир – холст нашего воображения». Высказывание принадлежит Генри Дэвиду Торо[80].

– Ну да, парень с берегов Уолденского пруда, – заметил Пого.

– Вижу, ты в школе все же учился.

– Сколько ни старайся забыть, что ни делай, а кое-что напрочь засело в твоей голове.

– Следующее высказывание тоже его: «Если вы уверенно идете туда, куда зовут вас ваши мечты, стараясь жить той жизнью, какую вы сами себе придумали, вам будет сопутствовать необычайный успех».

Найдя упаковку с батарейками ААА «Дюрасел», Пого положил две штуки на стол.

– А Торо с Уолденского пруда, случаем, не тот парень, который вещал о силе позитивного мышления?

– Нет, об этом писал Норман Винсент Пил…[81] Следующий некто Анатоль Франс[82]: «Знание – ничто, воображение – всё».

– Кажется, я уловил, в чем тут дело, – сказал Пого, вытряхивая негодные батарейки из диктофона.

– Я тоже. Воображение, воображаемый, мечта… А вот и Джозеф Конрад[83].

– «Сердце тьмы»? – предположил Пого.

– Парень! Тебе хорошо удается притворяться, – откашлявшись, Пэкс продолжил: – «Только в человеческом воображении каждая истина обретает свое полное и окончательное воплощение. Воображение, а не изобретение, является верховным господином искусства жизни».

– Закручено, чувак.

Чувство, что времени осталось совсем немного и в самом ближайшем будущем Биби ожидает нечто воистину непоправимое, лишь усилилось. Пэкстон перевел взгляд со своих наручных часов на часы, висевшие на стене. Секундная стрелка плавно скользила вокруг циферблата, а вот минутная, щелкнув, скакнула с 2 часов 19 минут дня на 20 минут так, словно это был спусковой крючок пистолета.

– Следующая цитата. Кеннет Грэм написал…

– А-а-а… автор «Ветра в ивах»… Мистер Тоуд, мистер Крот, мистер Барсук, мистер Рэтти у Ворот Рассвета и все такое прочее.

– Он написал: «Как правило, взрослые очень внимательны, когда речь касается фактов. В то же время они с грустным видом ищут более высокий дар воображения». Ты знаешь Уоллеса Стивенса?[84]

– Поэт. Новые батарейки не помогли. Диктофону капец.

– Капец?

– Капец полный, сломан, но я знаю парня, который сможет его отремонтировать.

– Ну, поэт Уоллес Стивенс, значит, написал: «В мире слов воображение – одна из сил природы». И еще… Об этом парне ты вполне мог слышать. Зовут его Шекспиром.

И чуть воображенье даст возникнуть

Безвестным образам, перо поэта

Их воплощает и воздушным теням

Дарует и обитель, и названье[85].

Задумавшись над словами Шекспира, Пого тряхнул волосами и сказал:

– У меня уже голова от всего этого разболелась. Что бы все это значило?

– Не знаю, но думаю, список составил ее дед.

– Капитан? Ну да. А она так часто перечитывала его записи, что бумага вконец обтрепалась.

Пэкс перевел взгляд со своих наручных часов на электронные микроволновой печи, а затем на часы духовки… Его взгляд переместился к окнам, за которыми дневной свет уже начал заметно меркнуть. Пружина тревоги все больше сжималась в нем.

– У тебя такой вид, словно ты опаздываешь на танцы, – промолвил Пого.

– Биби опять со мной общается, – решившись, сказал Пэкс.

– И что она говорит?

– На сей раз это не слова, а чувства. У нее кончается время. Надо спешить. Кто-то плохой преследует ее.

Пого погрустнел:

– Рак мозга?

– Не что-то, а кто-то.

– С ней сейчас Нэнси и Мэрфи – иногда мать или отец, но чаще они оба. А еще есть другие люди…

– Проблема в том, что это происходит не в больнице, а в другом месте, где она теперь находится.

– Я понимаю, мы угодили в «Сумеречную зону»[86], – промолвил Пого. – Я уже смирился с этим, но, когда ты говоришь о подобных вещах настолько спокойно, мне становится немного не по себе.

Пэкс вынул шестой предмет из сейфа. На сей раз им оказалась детская книжка-картинка, написанная короткими предложениями и простым языком. «Большое приключение Печеньки».

– Эта книжка имеется в продаже столько, сколько себя помню, – сказал Пого. – Когда Нэнси была маленькой, это была ее любимая сказка. Я получил от нее в подарок такую же в пять лет.

– А Биби книжка нравилась?

– Кажется, да… в детстве. Лично я никогда не считал ее образцом бессмертной литературы.

– Если она ее любила, то почему не положила на полку у себя в общей комнате или в кабинете? – задал вопрос Пэкстон.

– Разрази меня гром!

Пока Пэкс листал «Большое приключение Печеньки», Пого вытащил последнюю вещицу из стального ящика.

– Святая сука!

– Что это?

Взмахнув несколькими соединенными скрепкой страницами распечатанного на принтере текста, Пого сообщил:

– Это сочинение Бибс написала профессорше, которая вынудила ее расстаться с университетской программой по повышению писательского мастерства… – сделав паузу, молодой человек чванливым голосом произнес: – доктору Соланж Сейнт-Круа.

– Учитывая, что тебя самого зовут Аверелл Бомонт Стенхоуп Третий, сарказм неуместен, – заметил Пэкс.

– Признаю́. Ты, кстати, читал?

– Биби рассказывала, но сам я в глаза не видел это сочинение.

Пого передал ему четыре странички.

– Прочти. Может, ты поймешь, что вывело из себя великую профессоршу. Ни я, ни Биби так ничего понять и не смогли.

Взглянув на часы на микроволновке и духовке, Пэкстон промолвил:

– Лучше я прочту в машине. Давай сейчас поедем к человеку, который сможет починить диктофон.

– Сочинение лежало в сейфе вместе со всем остальным. Возможно, там говорится о том, что напрямую связано с происходящим. Прочти его лучше сейчас.

С видимой неохотой Пэкс принялся читать вслух. Несколько раз он обрывал чтение и смеялся, хотя тема была лишена даже тени юмора.

– В этом вся Биби.

– Живописно, – согласился Пого.

– Но я не пойму, с какой стати профессорша слетела с катушек.

– Ну, в таком случае это будет первой нашей ниточкой.

– Поясни.

– Мы можем съездить к святой суке и спросить ее, почему у нее сорвало крышу, как у Везувия. Мне известно, где она живет.

Пэкс больше не смотрел ни на стенные, ни на часы у себя на запястье, ни на те, что были на микроволновке. Он ощущал, но не видел, как стремительная стрелка отметает каждую секунду даже не перед его лицом, а прямо на нем. Ощущение было таким же острым, как иногда во время боя, когда кажется, что ты песок, струящийся через крошечное отверстие в песочных часах и падающий вниз. Они отыскали уйму разнообразных странностей, однако почти ничего не смогли понять из увиденного. Обдуманное действие всегда лучше обдуманного бездействия, даже если беседа с преподавательницей колледжа о ее бурной реакции на сочинение студентки пять лет назад может показаться не совсем адекватной.

– Ладно, – вставая из-за стола, промолвил Пэкстон. – Поедем в гости к профессорше.

– Допрашивать будешь ты, – сказал Пого.

– Не допрашивать, а беседовать.

– Учитывая, как она обошлась с Бибс, я бы с радостью окунул ее головой в воду.

– Никаких пыток утоплением, тисков для пальцев, электрошока причинного места, бамбуковых побегов под ногти и громкой музыки в стиле диско, чтобы подавить волю. Оставим эту чушь для Голливуда. Психология и детектор лжи – вот все, что тебе нужно для установления истины.

Сложив лист с выписанными цитатами о воображении, Пэкстон засунул страничку под канцелярскую скрепку, соединяющую четыре страницы сочинения Биби, что довело доктора Сейнт-Круа до белого каления. Потом сунул бумагу между страниц блокнота с пантерой и газелью, в который маленькая Биби записывала рассказики о песике Джаспере. Он не видел смысла забирать собачий ошейник, детскую книгу или полиэтиленовый пакетик с волосами Капитана. Пого захватил нуждавшийся в ремонте диктофон.

– Оставайся здесь, – сказал Пэкс.

Пого спросил, может ли она его слышать.

– Нет, – ответил Пэкстон, – но я и прежде разговаривал с Биби даже тогда, когда она не могла меня слышать.

101. Их много, и они коварны

Пока Биби спускалась вниз по лестнице дома, из которого похитили Эшли, обходя десятой дорогой ужасные трупы, два духа разной величины проносились в поле ее периферийного зрения, быстрые, стремительные, словно летучие мыши, вот только размером с человека. Они хранили, как и прежде, гробовое молчание. Биби чувствовала, что они мечутся по дому, обуреваемые не яростью, а мукой. Теперь они в своей истерии пролетали быстрее, чем прежде. С непредсказуемой стремительностью духи вынырнули из периферии зрения Биби и ринулись к ней. Она немного испугалась, хотя уже была готова к подобному повороту событий. Девушка начинала подозревать, что они хотят чего-то от нее и это кое-что она не сможет, не должна им давать. Лишенные внешности призраки со все возрастающей частотой и смелостью принялись задевать Биби, проносясь мимо. Духи были бестелесными, поэтому она не ощущала соприкосновения чужой плоти со своей, но ее начали бить дрожь и озноб. Озноб этот не рождался в ней, как прежде, а проносился сквозь нее словно ледяная шрапнель. Боли не было, между тем девушка не удивилась бы, увидев капельки крови, проступающие на ее одежде.

Биби охватило сильнейшее желание побыстрее выскочить из этого дома. Она очень беспокоилась, но не боялась и предпочла встретить опасность лицом к лицу, чем пуститься от нее наутек. Биби засунула пистолет в кобуру, чтобы освободить обе руки. Спустилась на второй этаж и пересекла прихожую, направляясь к выходу.

Когда призраки вновь устремились к ней, девушка взмахнула обеими руками, словно отгоняла их от себя. Они были невесомыми, как тени. Она не имела над ними власти, не могла ударом руки отбросить их прочь. Биби чувствовала себя глупой и неуклюжей, однако верила в то, что, если не окажет сопротивления, они станут агрессивнее и, возможно, обретя силу, будут представлять собой настоящую угрозу.

Девушка выскочила за дверь, спрыгнула со ступеньки во двор, на песчаную каменистую почву, поросшую пучками сорной травы, которая, возможно, никогда не бывает зеленой. Всё вокруг тускло освещала луна, отбрасывая густые тени. Духи, как Биби и надеялась, не последовали за ней из дома, оставшись привязанными к этому месту, где жили и умерли, чтобы вновь существовать в своем горе.

Биби побежала, спотыкаясь. Она несколько раз едва не упала, пока не добралась до усыпанной гравием обочины шоссе штата. Там девушка остановилась и обернулась. Дом все так же казался зданием не из этого времени и места. Она жадно хватала ртом воздух, ожидая, не обрушится ли он подобно особняку из рассказа «Падение дома Ашеров» Эдгара По. Здесь не было черного, мрачного озера, как в рассказе, не было болотной жижи, в которую могли бы погрузиться руины дома.

Теперь необходимость идти напрямик отпала, поэтому Биби двинулась по шоссе на восток, туда, где на обочине стояла «хонда» Пого. По дороге она думала о духах, оставшихся в доме, о том, что им было нужно от нее.

Из нескольких возможностей Биби остановилась на одной, тотчас же поверив, что так оно и есть, как только эта мысль пришла ей на ум: они хотели ее задержать, воспрепятствовать ей, остановить ее… Следовательно, эти духи не могут быть душами родителей Эшли, застреленной женщины и забитого насмерть мужчины, как она первоначально подумала. Биби избавлена от рака мозга для того, чтобы спасти Эшли жизнь, но есть силы, не только люди, но и сверхъестественные сущности, которые хотят этому помешать. Если девочку убьют, рак мозга, скорее всего, вернется, так как она не справилась с возложенной на нее миссией.

Дорога к «хонде» заняла больше времени, чем Биби предполагала. Она уже начала тревожиться, что прошла то место, где оставила машину. Может быть, ее украли, таким образом лишив Биби возможности вовремя добраться до Сономир-вей. Задержка… препятствие… преграда… Темные, быстрые, словно летучие мыши, духи из дома не были единственными, кто вставал у нее на пути с того времени, как все это началось. Когда она сидела за маленьким круглым столиком в номере мотеля, составляя из костяшек «Словодела» правильное название улицы, нечто скреблось и стучало в дверь, постукивало в окна, отвлекая ее внимание, мешая сосредоточиться и отгадать название «Сономир-вей». Туман? В первую же ночь густой туман спустился с моря и проник далеко вглубь суши. На следующий день марево отступило, но лишь для того, чтобы тотчас же вернуться вместе с закатом и остаться на вторую ночь. Туман сгустился, уменьшая кругозор Биби и значительно замедляя передвижение. Теперь ей показалось, что он уж слишком густой, до противоестественности. Это не природа, а Терезин с помощью подвластных ему сверхъестественных сил наслал на нее пелену, чтобы мешать ей, замедляя передвижение.

«Хонды» нигде не было видно, и Биби перешла на бег.

Потоки крови, разгоняемые быстро стучащим в груди сердцем, прояснили ее сознание. Пока глаза лихорадочно искали машину, в голову пришла очередная мысль: быть может, ее врагов не так уж много и они не настолько коварны, как она прежде себе представляла. В мотеле ей мог почудиться стук в дверь, ведь, открыв ее, она не столкнулась снаружи ни с какой угрозой.

Если чернильные привидения не были настоящими, они вполне могли оказаться галлюцинацией. Такой уровень самообмана уже может свидетельствовать о серьезных проблемах. В конце концов, недавно она сама себя предала, когда вырезала из книги и сожгла в раковине ванной комнаты мотеля страницы произведений О’Коннор, Уайлдера и Лондона только затем, чтобы не дать себе утвердиться в каких-то подозрениях насчет Чаба Коя.

Нет, конечно, дело не только в ней. Она не могла вот так взять и представить себе туман благодаря своему воображению. Это природное, вполне естественное явление или сверхъестественные козни Терезина.

А так ли это?

Биби замерла посредине шоссе. Сердце, словно обезумев, стучало в груди. Казалось, оно хочет вырваться и унестись в ночь, оставив ее побежденный труп валяться на асфальте. Огромная, ужасная, едва различимая тайна гнездилась на задворках разума девушки. Биби ощущала ее присутствие, ее значимость, понимала, какой степени разрушительная сила высвободится, если тайна перестанет быть таковой… Биби стояла на шоссе и ждала… ждала… Черные небеса, луна, планеты и бесчисленные миллиарды звезд начали давить на нее сверху. Девушку охватила слабость. Она боялась, как бы у нее не подогнулись колени. Послышался неприятный электронный писк. Должно быть, именно такой звук постоянно слышат те, кто страдает от тиннитуса[87].

«Это мой прокля́тый мозговой монитор такое себе позволяет», – пронеслось у нее в голове.

Девушка понятия не имела, о чем она. Руки ее потянулись к голове, желая сорвать электрошапочку, которая давила со всех сторон, но на голове ничего, кроме бейсбольной кепки, не оказалось. В глазах потемнело… все поплыло… Или это мир вокруг начал расплываться, меняя свои очертания?

Биби зажмурилась.

В тот миг девушка знала, что с ней происходит. Она овладела собой перед лицом гнева и отвращения к самой себе. Судьба. Биби сдает позиции, отступает из-за иллюзии того, что это судьба диктует ей, как сложится ее жизнь. Чему быть, того не миновать. Que sera sera[88]. К черту! Она любила родителей, но не хотела быть на них похожей. Судьба не диктует ей условия. Она – госпожа собственного грядущего и капитан своей души. Она не отступит. Из букв, составляющих ее имя, слово «поражение» не сложишь. Она уже и так далеко зашла. Отступать сейчас все равно нет смысла.

Миллиарды звезд теперь не так сильно давили на нее. Темная материя, составляющая бóльшую часть Вселенной, уже не наваливалась ей на плечи. Был ли пронзительный звук, резанувший ее слух, криками планет, вращающихся вокруг своих расплавленных ядер, или не был, он в любом случае затих. Широко открыв глаза, Биби зашагала на восток. Ночная темень прояснилась. Когда девушка поднялась на небольшой пригорок, то увидела «хонду», стоявшую на обочине там, где Биби ее оставила.

Прежде чем открыть дверцу автомобиля, девушка посмотрела на север, за шоссе, где неровный рельеф местности сглаживался ночной теменью. Казалось, под серыми одеялами лежит несметное количество спящих гигантов. Возможно, ее внимание привлек звук… возможно, на Биби воздействовали некие сверхъестественные силы… На границе пределов видимости она заметила высокую фигуру в толстовке с капюшоном, а затем собаку. Обоих серебрил лунный свет.

Ее первоначальным порывом было перебежать шоссе, окликнуть незнакомца и поспешить к нему, пока марево вновь не скрыло мужчину и собаку из виду. Но затем Биби подумала о том, что, подобно туману, черным призракам в доме и всем этим стукам, шорохам и шелестам за дверью и окнами в мотеле, эти двое появились здесь не случайно. Все они хотят одного и того же: отвлечь ее от главной цели. Такой была изначальная миссия человека с собакой. Они ее не вылечили. Иммунная система или воля Всевышнего должна была справиться с раком прежде, чем мужчина с собакой появились в ее палате. Не важно, живые ли они существа из плоти и крови или же оккультные сущности, преследующие ее. В любом случае она ничего не добьется, даже если догонит высокого субъекта и ухватит его за рукав толстовки.

Биби очень надеялась, что ей удастся спасти Эшли Белл. Вот только, как бы самоотверженно она ни искала девочку, Терезин или, не исключено, тот, кто стоит за ним, так же настойчиво будут мешать ей. Пока призрачный человек с собакой брели на расстоянии настолько точно рассчитанном, что уже казались в тумане выходцами из иного мира, едва-едва заметными в этом, Биби задумалась над тем, не является ли убийство Эшли всего-навсего побочной целью врага. Что, если девочка лишь приманка? Они хотят заманить Биби туда, откуда она не сможет убежать. Что, если она, а не Эшли – их главная жертва?

Отвернувшись от мужчины с собакой, Биби села в машину и завела мотор.

102. Злобная ведьма распускает волосы

Штукатурка вместо хлеба, тиковые доски вместо мяса. Гарнир из перил, изготовленных из нержавеющей стали и стекла. В другое время дом доктора Сейнт-Круа сравнили бы с дагвудским сэндвичем, названным так в честь незадачливого Дагвуда Бамстеда, героя комиксов, прежде популярного среди любителей страничек юмора в конце газет, а теперь напрочь позабытого. Пэкстон знал о существовании Дагвуда по комиксу «Блондинка». Бабушка Салли Мэй Колтер почти так же сильно была увлечена им, как и своим любимым комиксом «Лил Абнер». Бабушка долгие годы собирала эти комиксы по мере их выхода из печати, так что собрание было полным.

У входной двери Пэкстон сказал товарищу:

– Помни: с помощью меда ты быстрее всего добьешься, чем с помощью уксуса.

– Ты видел фото в том журнале, у Биби? Видел? Так вот эта знаменитая профессорша просто расцветает на уксусе.

– Ее вполне может не оказаться дома, – промолвил Пэкс и нажал на звонок.

Он почти не узнал женщину, открывшую им дверь. Куда-то запропастился пошитый на заказ, дорогой, но очень невзрачного вида деловой костюм. На ней был аозай[89] из спадающей вниз шелковой ткани, единый ансамбль, состоящий из туники и штанов. Белая ткань с разбросанными по ней в симметричном беспорядке сиренево-синими, ультрамариновыми и шафранно-желтыми цветами. Классический образец национальной вьетнамской одежды, одеяние женственное, как и вся дамская мода. Обычно волосы Сейнт-Круа завязывала сзади в тугой, словно камень, пучок. Вследствие этого она внешне походила на женщину из семей пионеров-первопроходцев XIX века, закаленную десятилетиями борьбы с жарой, холодом, ветрами, индейцами и прочими бесчисленными лишениями и препятствиями, которые ожидали их в прериях. Сегодня, однако, было воскресенье, и профессорша распустила свои седеющие волосы, теперь казавшиеся не столько седыми, сколько серебристыми, пышными и густыми, такими же шелковистыми, как ткань ее аозая. Кожа Сейнт-Круа, всегда безупречная на фотографиях и во время появления на ТВ-экранах, теперь выглядела не только такой же идеальной, но еще и живой, а не холодной, словно кварц. Биби когда-то определила цвет глаз Сейнт-Круа: голубого химического геля в медицинском пузыре со льдом. В цвете она не ошиблась, однако теперь в них не чувствовалось ничего холодного, тем паче ледяного. В прошлом профессорша явно была ярким образцом американской красавицы, разбивающей парням сердца. В свои пятьдесят лет она бы и сейчас производила впечатление, если бы не созданный ею имидж.

– Доктор Сейнт-Круа… – начал Пэкс.

Прежде чем Пого смог в свою очередь раскрыть рот, Соланж Сейнт-Круа заметила чернило татуировки на правом бицепсе Пэкстона.

– Глазам своим не верю, – произнесла она.

Одним пальцем профессорша приподняла короткий рукав его футболки, наполовину скрывавший единственную татуировку на теле Пэкса. Это была эмблема морских котиков, на которой орел застыл, сидя на трезубце, скрещивающемся с якорем. В лапе у птицы зажат пистоль с кремневым замком. Татуировка была выполнена черным и золотым цветами.

– Настоящая, молодой человек? – поинтересовалась профессорша.

– Извините, мэм…

– Нет, вы настоящий доблестный сорвиголова, – развеяла свои сомнения профессорша. – Прежде я была знакома только с одним морским котиком. Все, что я о нем написала, спрятала и заперла до тех пор, пока не состарюсь и сама не захочу, чтобы люди обо всем узнали.

Вторично приподняв рукав на татуировке Пэкстона, Сейнт-Круа посмотрела на Пого и улыбнулась. Тот покраснел. Прежде Пэкс никогда не видел, как друг Биби краснеет.

– Обожаю экзотику, – обратилась она к Пэкстону. – Скажите мне, что вас официально прислали с заданием огромной важности. Вы служите в военной разведке, и ваше расследование имеет первоочередное значение для национальной безопасности.

– Не для национальной безопасности, но это вопрос жизни и смерти, – заявил он.

Пэкстон не стал ни подтверждать, ни опровергать свое отношение к какой-либо из структур военной разведки. Пусть лучше считает, что с высоты своей ученой проницательности она смогла сразу же его раскусить. Учитывая, какой радостью загорелись ее глаза, судя по тону речи, можно было предположить, что это воскресенье выдалось скучнее, чем она надеялась. Вполне возможно, уже несколько дней у профессорши тянется серая полоса в жизни, поэтому она с радостью поверит в то, что Пэкстон является как раз тем, за кого себя выдает. Поэтому она впустит непрошеных гостей в свой дом. Сейчас больше всего на свете она жаждет красок жизни, а Пэкс и Пого могут оказаться теми, кто принес с собой коробочку с сорока восемью цветными мелками разнообразных оттенков.

– Мэм! Я главный старшина Пэкстон Торп, а это Аверелл Бомонт Стенхоуп Третий.

– Из бостонских Стенхоупов? – спросила Сейнт-Круа.

– Нет, мэм, – ответил Пого, прекрасно знавший, что бостонских Стенхоупов не существует в природе, а ее вопрос – хитрая ловушка. – Я из виргинских.

Сей факт не соответствовал истине, однако поймать парня на горячем профессорша не сможет.

– Коль уделите нам минут пятнадцать вашего времени, мы будем очень вам признательны, а хотите – можем встретиться с вами завтра в колледже, у вас в кабинете.

Пэкстон все еще опасался, как бы профессорша не потребовала доказательств его работы в разведке. Если она захочет увидеть документы Пэкса, то ничего кроме военного билета у него нет, а там, разумеется, не указано, что он тот, за кого сейчас выдает себя. Но Сейнт-Круа отступила в сторону и пригласила их войти. Она повела мужчин по стерильно чистым комнатам, обставленным сверкающей современной мебелью. Ее аозай, несмотря на свободный покрой, при ходьбе плотно прилегал к фигуре. Казалось, женщина не идет, а плывет в изобличающих полутенях помещений дома с грацией декоративного карпа кои, яркая чешуя которого поблескивает в мягко освещенной воде аквариума. Сейнт-Круа не носила никакой обуви. Для женщины выше пяти футов[90], у нее были очень маленькие ножки, словно у ребенка, которого собираются отдать в балетную школу.

– Надо помешать суп, – заявила она.

Профессорша провела гостей в просторную кухню с кленовым полом, выкрашенным серой краской, кухонной мебелью под стать ему, с высокими длинными кухонными столами со столешницами цвета черного гранита, с бытовой техникой из нержавеющей стали. Большая кастрюля стояла на плите. Пламя лизало ее днище.

– Картофельный с луком-пореем, – сказала Сейнт-Круа.

Пэкстон почувствовал запахи картофеля, лука-порея, тархуна и сливочного масла. Табуреты с мягкими сиденьями были выстроены в линию вдоль одной стороны большого стола, стоящего посередине кухни. Сейнт-Круа предложила мужчинам присаживаться.

На столе стояли бутылка восемнадцатилетнего шотландского виски «Макаллан», емкость со льдом, где содовую и виски уже смешали в пропорции один к одному, и хрустальный бокал «Баккара», в котором к вышеназванным ингредиентам добавили кубики льда. Неизвестно, всегда ли по воскресеньям доктор Соланж Сейнт-Круа начинала напиваться в 3 часа 10 минут дня или сегодняшнее воскресенье было исключением, но женщина не потрудилась поискать себе оправдание. Помешав суп в кастрюльке, она водрузила крышку на место, оставив небольшую щель, а затем извлекла на свет божий еще два бокала. С самоуверенностью человека, который всегда делает то, что хочет, и не терпит возражений, Сейнт-Круа не стала спрашивать, желают ли они присоединиться к ней или, если желают, что предпочли бы выпить. Стоя напротив них с другой стороны стола, она принялась рассказывать о своей любви к кулинарии и смешивании коктейлей. Пэкс понял, что отказ от шотландского виски будет расценен как серьезнейшее оскорбление, после чего прямо-таки девичий энтузиазм профессорши и неподдельная радость при их появлении на пороге ее дома в мгновение ока сменятся враждебностью.

Пого наблюдал за Сейнт-Круа, прищурив глаза, словно подозревал женщину в том, что она задумала их отравить, но, судя по всему, пришел к тем же выводам, что и старший товарищ.

Пододвинув наполненные бокалы по черному «граниту» ближе к мужчинам, профессорша промолвила:

– Итак, вы назвали это вопросом жизни и смерти.

Опасаясь произносить имя Биби без предварительной подготовки, Пэкстон ввел эквивалент шотландского виски и сливок в свою абсурдную фантазию, выросшую на питательном грунте военной разведки:

– Вопрос жизни и смерти, хотя это звучит излишне мелодраматично. К национальной безопасности, впрочем, дело тоже имеет отношение.

– Иногда маленькие мелодрамы даже полезны, – заявила профессорша. – Если бы жизнь походила на рассказы Раймонда Карвера[91], мы давно бы уже рехнулись.

Пэкстон знал, кто такой Раймонд Карвер, но решил, что будет естественнее, если он разыграет секундное недоумение, а затем продолжит.

– В любом случае мы здесь для того, чтобы задать вопросы по поводу одной особы.

– Подозреваемого? – перебила его Сейнт-Круа.

Судя по всему, она восприняла происходящее так же серьезно, как некоторые люди вполне серьезно относятся к мошенникам, что звонят по телефону, представляются чиновниками налогового управления США и требуют перевести деньги на счета в иностранных банках.

– Подозреваемая в определенном смысле слова, – промолвил Пэкс. – Дело в том, что в интересах национальной безопасности мы не имеем права обсуждать с вами все нюансы ее деятельности.

– Женщина, значит… Оказывается, я знакома с той, кто представляет собой источник национальной безопасности. Как мило!

– Да, мэм. Это ваша бывшая студентка Биби Блэр.

Воскресная мягкость ее лица превратилась в будничную каменную твердость.

– Сифилисная маленькая шлюшка.

103. Храбрые девочки с ума не сходят

Оправданная паранойя – средство выживания, но всеохватывающая и всепоглощающая вроде подозрения каждого встречного в том, что он является злокозненным инопланетянином, – мантра неудачника. В этом пейзаже легко было утратить ориентацию. Между небольшими скоплениями зданий расстилались пустоши. Сейчас повсюду царил полнейший мрак, так что дома казались давным-давно покинутыми. Над темной землей лишь далеко на севере виднелось какое-то свечение, квадратные мили желтоватого и холодно-голубого света, совсем не похожего на теплый свет цивилизации. Это было каким-то неземным фосфоресцирующим свечением. Чем дальше ехала Биби, тем враждебнее становилась ночь. Девушке казалось, будто она из Калифорнии попала в место без названия и выхода. Она ощущала, как двигается по тонкой полосе, разделяющей здоровую и больную психику. Ее положение становилось все более безнадежным.

Несмотря на антисептическую мазь, татуировка на запястье правой руки, состоящая из четырех слов, горела огнем под несколькими слоями бинтов. Ей казалось, что это пострашнее, чем просто инфекция. Или бактерии сейчас разъедают ее кожу, или в краску входили какие-то ядовитые токсины… Буквы немилосердно зудели. Биби приказала себе ни в коем случае не чесать руку. Обезболивающий крем и бинты она оставила в мотеле. Ей все равно нечем себя перевязать. К тому же у нее нет на это времени. Биби подумала, не мог ли зуд возникнуть из-за того, что татуировщик преднамеренно инфицировал ее. Нет. Она избрала салон по наитию, поэтому беспокоиться о том, что мастер тату может быть из той же шайки, что и Терезин, было так же глупо, как видеть в каждом встречном злобного пришельца.

Несколько минут она не замечала ни единой машины, которая двигалась бы ей навстречу или в одном с ней направлении. Девушка забеспокоилась, не поставлен ли блокпост на дороге впереди. Она боялась, что на следующем повороте или подъеме может столкнуться с головорезами из плохих людей. И стоило автомобилю, едущему ей навстречу, наконец-то появиться из-за поворота, Биби вся напряглась, опасаясь, что лобовое стекло «хонды» сейчас разлетится на осколки под дождем пуль. Каждый автомобилист, пристраивающийся к ее машине сзади, мог оказаться хвостом. Девушка всегда немного сбрасывала скорость. Водитель другого автомобиля всякий раз медлил, по крайней мере, ей так казалось, а обгоняя «хонду», ехал неторопливо, бросая на нее недоброжелательный взгляд.

До Сономир-вей оставалось от пятнадцати до двадцати минут езды, когда неприятный звук заглушил шелест шин по дороге и гудение двигателя. Звук отдаленно был похож на трепыхание пойманной рыбы в плетеной корзине. Сначала ей показалось, что это хлопает спущенная шина. В таком случае Биби понадобится вся ее сила, чтобы, крутя руль, справиться с управлением, но ничего подобного не произошло.

Последовавшая за звуком тишина ее не успокоила. Спустя минуту звук повторился. На сей раз Биби показалось, что он раздается из-под машины. Что-то отвалилось и, кажется, задевает теперь асфальт. Однако «хонда» продолжала нестись вперед, а лампочки аварийной сигнализации не зажигались на приборной панели.

В третий раз, когда прозвучал звук, Биби поняла, что его источник находится в середине машины, на заднем сиденье либо на полу под передним пассажирским.

Внезапно до нее дошло, что же это такое.

Прошлой ночью, заснув в кресле отца в его офисе, расположенном над магазинчиком «Погладь кошку», она увидела во сне то, что на самом деле произошло в ее спальне, когда ей еще не исполнилось шести лет. Эту правду она вычеркнула из своей памяти, используя методику огня и забывания, которой обучил ее Капитан. Во сне она всего не узнала. Биби до сих пор не известны источник и природа угрозы. Она была лишь убеждена в том, что нечто злобное подползло к ней по полу спальни и забралось под одеяло.

И вот оно вернулось.

После непродолжительной тишины, во время которой оно, скорее всего, вынашивало свои желания и взвешивало шансы, послышался чвакающий звук, словно там был скользкий обитатель мрачных вод и болотной грязи, чье тело, также состоящее из этой самой грязи, едва не распадается на части. Теперь оно, очутившись в незнакомой для него обстановке, твердо намерено добраться до нее… до Биби… Кажется, существо хотело то ли залезть по спинке переднего пассажирского кресла вверх, то ли протиснуться над насосом коробки передач на консоль между передними сиденьями, что будет для него, похоже, совсем несложно.

Выехав на прямой участок шоссе, Биби повернула голову и заглянула вниз через консоль. Перламутровое освещение, льющееся с приборной панели, так далеко не достигало. Сзади салон автомобиля утопал в тенях, которые не мог разогнать проникающий в стекла лунный свет. Если нечто скрутилось кольцами и дрожит мелкой дрожью, желая взобраться наверх, а теперь узрело ее, Биби все равно не заметила блеска, отражающегося от глаз твари во тьме.

Шины с правой стороны зашуршали по каменистому грунту обочины шоссе. Биби снова повернула голову вперед, крутанула руль налево и вернула «хонду» на дорогу. Буквально пара секунд отделяла девушку от того, что автомобиль рисковал врезаться в низенькое ограждение дороги.

Неизвестно, было ли это безумием или, наоборот, здравой мыслью, либо таким образом вышел наружу забытый жизненный опыт, но Биби вообразила себе, что, если она откажется прислушиваться к возне этого существа, перестанет в него верить, вообразит себе, будто оно исчезло и больше не вернется, так и произойдет, она избавится от него. Сработала ли таким образом та же стратегия, применяемая ею, когда Биби была еще маленькой испуганной девочкой? Она не помнила.

Спустя пару минут ее теория доказала свою истинность, хотя сзади все же раздалось несколько звуков, слегка напоминающих речь. Низкие, гортанные и носовые звуки не были оформлены в слова, но в то же время сумели выразить тоску, страстное стремление к чему-то, горечь и неумолимую злобу, по сравнению с которой бледнеет обыкновенная ненависть.

104. Пьяница, пекарша и фабрикантка звезд

После того как доктор Сейнт-Круа обозвала Биби сифилисной маленькой шлюшкой, мысль, что у бывшей студентки возникли серьезные неприятности в отношениях с одним из агентств, занимающихся вопросами национальной безопасности, невероятно обрадовала профессоршу, поэтому суровость черт тотчас же разгладилась, сменившись воскресной расслабленностью. Вот только на губах играла злорадная улыбка. Будь рядом с ней люди, истово верующие в Бога, такое поведение вызвало бы у них по меньшей мере беспокойство.

– Я знала, что рано или поздно эта подлая сучка однажды провалится в трясину. Надеюсь, болото окажется достаточно глубоким, чтобы она ушла в него с головой. Она вообразила себе, что хитрее меня, что меня можно легко шантажировать. Представьте себе семнадцатилетнюю соплячку, которая посмела бросить вызов женщине с моим опытом, связями в обществе и репутацией. Маленькая дура.

На мгновение Пэкстону жутко захотелось отринуть свой образ морского котика из разведки, превратиться в Бетт Дейвис[92], запустить бокалом в лицо профессорше, наговорить каких-нибудь гадостей, настолько обидных, чтобы той пришлось лечить свое эго до конца нынешнего года, но такое поведение не особо эффективно в подобного рода дознаниях. Преданному Пого оказалось труднее скрыть свой гнев, поэтому нужно было действовать прежде, чем профессорша, взглянув на парня, увидит на его лице выражение отвращения. Пэкс улыбнулся Пого, подмигнул, приподнял бокал, словно собирался произнести тост, но на самом деле намекал ему, что лучше выпить, а не бушевать.

– Я сделаю все возможное, слышите, все, что в моих силах, для того чтобы только помочь осудить мисс Блэр за содеянное, – заявила Сейнт-Круа. – Меня не надо посвящать в секретные тонкости вашего расследования. Мне достаточно знать, что она получит что-то между пожизненным заключением и смертным приговором.

Профессорша одарила Пэкса очаровательной улыбкой.

– У вас есть основания надеяться, мэм, – промолвил он, – однако вы должны понимать, что я не имею права ничего, решительно ничего сообщать вам о возможном обвинительном заключении.

Лицо профессорши просияло. Она взмахнула руками. Рукава ее цветастой туники затрепетали словно крылья бабочки.

– Что за чудесное выражение «обвинительное заключение»! Это все, что я хотела услышать. Я в таком замечательном настроении. Вы даже не можете себе представить в каком. Когда вы позвонили в дверь, я как раз собиралась делать пирожки. Вы не против, главный старшина, если я буду этим заниматься, пока продолжается наша беседа?

Пэкстон не совсем понял, что она подразумевает под «делать пирожки», но согласился. Конечно, она может продолжать заниматься тем, чем хочет, если это не помешает в их расследовании.

Пока профессорша перемещалась к одному из двух холодильников с морозильными камерами, Пэкстон попробовал разбавленный шотландский виски. Его удивило, что в напиток не были добавлены сливки. Еще больше – то, что сама доктор Сейнт-Круа пила свой виски также без сливок.

Желая унять клокочущую в душе ярость, Пого одним глотком осушил бóльшую часть бокала.

Соланж Сейнт-Круа, босоногая и беспечная, вернулась к столу с миской, поверх которой было накинуто полотенце. Сорвав его, женщина открыла всеобщему обозрению большой катыш поднявшегося сдобного теста.

– Люблю выпекать. Просто обожаю.

Из шкафчика она извлекла противень и двадцать белых керамических формочек для пирожных, а затем принесла все это и также разложила на столе.

Сейнт-Круа долила себе и предложила освежить их бокалы. Когда Пого согласился выпить по второй, женщина улыбнулась ему улыбкой лисицы, смотрящей на нежного кролика. Покончив со своими обязанностями барменши, привередливая пекарша вымыла руки. Она двигалась так, словно полагала, будто за ней наблюдают с эротическими поползновениями. Вернувшись к расположенному в центре кухни столу, Сейнт-Круа принялась запихивать маслянистое тесто в формочки.

– И что вы хотите узнать о мисс Биби Блэр? – подмигнув Пэкстону голубым глазом, поинтересовалась она. – Находились ли ее родители под действием алкоголя, наркотиков, или они просто страдают дешевым снобизмом, поэтому решили дать своей дочери такое глупое имя? Ладно, извините. Это вы пришли сюда задавать мне вопросы, а не наоборот.

Пэкстона поразило, как быстро и легко профессорша сделала далеко идущие выводы, исходя из его татуировки морских котиков, а потом поверила, что они явились сюда с официальной миссией в качестве представителей правоохранительных органов. Пожалуй, времена, когда преподаватели колледжей строили лекции по своей дисциплине, исходя из уважения к логике и здравому смыслу, остались в далеком прошлом. Судя по всему, сегодняшние профессора не особенно уважают эту самую пресловутую логику.

– Ну, – начал Пэкс, – как вы, должно быть, понимаете, мы здесь потому, что нас интересуют обстоятельства исключения мисс Блэр из университета.

Приподняв брови, Сейнт-Круа произнесла:

– Нигде в письменной форме не указано, что ее выгнали из университета. Она сама ушла по доброй воле из-за того, что программа обучения показалась ей слишком трудной, а царящая у нас атмосфера не отвечала ее вкусам. Кто, кроме нее, может лучше знать об этом?

Улыбнувшись, Пэкстон покачал головой.

– Поверьте нам на слово, доктор Сейнт-Круа, мы провели достаточно дотошную следственную работу. Из различных источников нам стало известно, что за всей этой историей должно таиться кое-что еще. Мы подозреваем, действия, ставшие причиной ее исключения из университета, могут иметь ту же природу, что и поведение, вызвавшее наш интерес к этой особе.

– Вот именно, – сказал Пого, который, похоже, обеспокоился тем, что его излишняя молчаливость покажется профессорше подозрительной.

Внимание Сейнт-Круа тем временем скорее занимали формочки для пирожных, чем Пэкстон с Пого.

– Я задала им написать сочинение. Студенты должны были выбрать знакомого, в доме которого ни разу не бывали. Человек мог быть другим студентом, сотрудником университета либо кем-то из преподавателей. Это была проверка их наблюдательности и способности к аналитическим рассуждениям. Я хотела проверить их склонность к составлению правильного психологического портрета другого человека, а также силу их воображения. Каждый должен был составить подробный, яркий, живой рассказ, вполне убедительный, соответствующий психологии выбранного студентом лица, вне зависимости от того, живет ли знакомый в комнате общежития, квартире или частном доме. Мисс Блэр решила сделать героиней своего сочинения меня.

– Вас это задело?

– Нет. Я сама позволила студентам писать о себе. Я предполагала, что те из них, кто выберет меня, не удержатся от того, чтобы немного не пройтись по моей персоне. Ничего страшного. Я не тонкокожа. Когда мисс Блэр во всех подробностях описала первый и второй этажи моего дома, меня это не удивило. Здесь проходили вечеринки, на которых собирались преподаватели и студенты прошлых годов. Я устраивала замечательные приемы, создавая уникальную атмосферу, в ней непринужденность соседствовала с высокоинтеллектуальными беседами. Меня не удивило, но огорчило то, что мисс Блэр отыскала этих людей, а потом выведала у них полную информацию о планировке дома, внутреннем дизайне, мебели и малейших штришках личного во всем. Сочинение должно было стать плодом воображения автора, а не журналистским репортажем с места события. Описания Блэр были великолепными, стиль необычайно ярким и утонченным для человека ее возраста, но все же это сочинение попахивало не совсем честным подходом к получению исходного материала. Я продолжила чтение и была шокирована, осознав, что мисс Блэр не просто повела себя бесчестно, она совершила преступление.

Запала тишина. Сейнт-Круа продолжала раскладывать тесто в формочки. Пэкстон догадался, что профессорша занимает руки лишь для того, чтобы не дать бушевавшему в ней гневу вырваться на свободу. Если бы она дала волю своей злости, то сразу же стала бы в их глазах казаться куда старше и менее привлекательной, чем сейчас.

– Какое преступление вы имеете в виду? – поинтересовался Пэкс.

Закончив с пятой формочкой, профессорша ответила:

– Взлом… ну, не совсем взлом. В конечном счете она ничего, насколько я знаю, в доме не украла. Кажется, это называется незаконным проникновением. Она без приглашения вошла в мой дом, когда меня там не было, обшарила каждый уголок, побывала даже на третьем этаже, куда я ни разу не допускала моих гостей, разве что самых близких. Ее поступок – грубое нарушение моего права на частную жизнь. Третий этаж – это мое святилище.

Пэкстон знал, что Биби на такое просто не способна, но выступать в ее защиту он, разумеется, не спешил. Он бросил на Пого еще один предостерегающий взгляд.

– Почему старшин причисляют к младшему командному составу, а не к настоящим офицерам? – спросила Сейнт-Круа, взглянув на Пэкстона. – Глядя на вас, я не замечаю ничего «младшего».

– Так уж заведено на флоте. Полагается делать четкое разграничение между офицерами и младшим командным составом, чтобы мы не забывали наше место в иерархии.

– Слишком не задавались, – произнес Пого, доказав, что ему не хватает ни хитрости, ни таланта к выведыванию у человека нужной информации.

Пэкстон боялся, как бы слова Пого не заставили ее удивиться тому обстоятельству, что военнослужащих в низком звании отправляют с официальным заданием, к тому же имеющим отношение к гражданской жизни, но потом он понял по ее полуулыбке и смотрящим прямо на него глазам, что женщина дает знать: ее дверь открыта для любых, в том числе личных, разговоров и ко всему тому, что может за этим последовать.

– А как мисс Блэр могла незаконно проникнуть к вам? Она что, разбила окно или взломала замок?

– Понятия не имею, – призналась профессорша. – Как раз это меня больше всего вывело из себя. Она должна была иметь ключ от одного из замков в доме. Ума не приложу, как она все это провернула. После случившегося я поменяла все замки.

– Вы уверены в том, что у нее был ключ?

Еще раз отхлебнув из своего бокала, Сейнт-Круа вновь занялась тестом и формочками.

– Я сильная и многогранная женщина, главный старшина, – не глядя собеседнику в глаза, продолжала профессорша. – У меня много сущностей, как сказал один поэт. Мне пришлось стать многогранной и многоликой, чтобы добиться успеха и признания в разрываемом борьбой мире высшей школы и литературы, где принцип «ты – мне, я – тебе» уступает в популярности только преднамеренной клевете.

Она снова умолкла, но Пэкстон знал, что лучше сейчас ее не подстегивать. Закончив наполнять шестую формочку, женщина перешла к седьмой.

– Репутация – это все в том мире, где я обитаю. Я защищаю свою репутацию так же отчаянно, как другие свои семьи, богатства, свою честь, если верят в это. Я разработала и воплотила в жизнь самую успешную в нашей стране университетскую программу для будущих писателей. Люди верят, что у меня острый глаз на гениев и я умею растить таланты. Некоторые из моих бывших студентов теперь члены Американской академии искусств и литературы. Трое стали лауреатами премии ПЕН-Фолкнера в области литературы, двое – премии Национальной книжной ассоциации и еще два человека – пулитцеровскими лауреатами. Менее значимых наград столько, что я их просто не стану перечислять. Я создаю звезд. Ради занимаемого мной положения мне приходится поддерживать имидж спартанской отрешенности. Окружающие должны верить, что ради литературы я жертвую всем, в том числе своей личной жизнью. Репутация холодного безразличия ко всему, помимо литературы, является вполне желательной при данных обстоятельствах эксцентричностью. Для многих я стала иконой. Занимаемому мной положению не повредит даже то, если я публично признаю, что некоторые из моих наиболее маститых выпускников на поверку оказались не особо талантливыми, претенциозными глупцами. С другой стороны, кое-какие аспекты моей личной жизни вступают в острое противоречие с образом, создаваемым мной на публику. В случае разглашения подобная информация может существенно навредить мне, поэтому я стараюсь держать эти аспекты моей жизни в секрете от тех, кто может неправильно меня понять.

Пого сидел с выпученными глазами, словно представлял себе неизвестно какие запретные страстишки, забыв, что противоречащий образу и репутации аспект ее «многогранной» личности заключен в любви к стилю, литературе, возможно, этическим ценностям Викторианской эпохи.

– Мисс Блэр, – продолжала профессорша, – вывела меня на страницах своей вымогательской писульки в образе многогранной, как идеально обработанный бриллиант, женщины. Она писала о третьем этаже моего дома так, будто находит все мои секреты очаровательными, а мои тайные интересы свидетельствуют лишь о глубине моей личности и интеллекта. Вот только все ее лизоблюдство являлось ширмой, за которой мисс Блэр скрывала свой шантаж. Ей хотелось моей похвалы, моей протекции, признания ее таланта, всего того, что способно было со временем сделать из нее звезду в обмен, разумеется, на ее молчание.

– А что, если она никогда не бывала в вашем доме? – рискнул спросить Пэкстон. – Если она просто верно вообразила себе ваши интересы?

Оторвав взгляд от формочки, Сейнт-Круа посмотрела на старшину со снисходительной жалостью интеллектуально развитого человека, которую он выказывает по отношению к тому, кто отстает в развитии из-за плохой наследственности либо прочих неблагоприятных обстоятельств.

– Ни один человек не обладает настолько гениальной интуицией, чтобы досконально узнать все о месте, где он ни разу не побывал. Ее описание третьего этажа было таким же скрупулезным и дотошным, как первых двух. Это уже не художественная литература, а самая настоящая журналистика… на девяносто пять процентов журналистика. Черт! На все девяносто восемь. Эта маленькая сучка точно пробралась в мой дом. Похоже, она делала пометки. Я настолько сильно дорожу моей личной жизнью, что почти ни с кем ею не делюсь. Бóльшую часть ночей провожу в спальне на третьем, а не на втором этаже. Только избранные, а их очень мало, делили ее со мной. Никто из них не рискнул бы нашими отношениями ради того, чтобы разболтать мои секреты наглой маленькой шлюшке.

Не отдавая отчета в том, что делает, профессорша заполнила формочку тестом, а затем выдрала его так, словно раздирала горло бывшей студентке. Она с отвращением отшвырнула от себя кусочки теста, вытерла руки о кухонное полотенце и долила в свой бокал виски. Если душевное спокойствие к ней не вернулось, то, по крайней мере, Сейнт-Круа вдруг осознала, что, разглагольствуя, она так и не удосужилась объяснить собеседникам, что же могло вызвать у нее настолько бурную реакцию. Профессорша не догадывалась, что они читали сочинение Биби. Ее гости вполне могли сейчас воображать себе всевозможные извращения, начиная от связывания своего сексуального партнера с последующей жестокой поркой и заканчивая ритуальными жертвоприношениями животных. Их замешательство, кажется, позабавило ее. Гнев, искажавший черты лица женщины, сгладился. На нем появилось почти кокетливое выражение. Она слизала каплю со своей губы.

– Если вы хотите проверить, насколько мои обвинения соответствуют правде, я дам вам почитать ее сочинение, а затем проведу на третий этаж, чтобы вы все увидели сами.

105. Пассажир

С бессвязными восклицаниями злобной решимости невидимое существо, кажется, принялось корчиться под сиденьями, стараясь протиснуться между полом и боковинами и все же попасть в нишу для ног под местом водителя, откуда ему будет легче на нее прыгнуть.

Биби не имела желания бросать автомобиль и добираться пешком сквозь эту странную и враждебную ночь, поэтому девушка вытащила пистолет из-под блейзера и теперь вела, держась за руль только левой рукой. Ей даже пришлось сбавить скорость.

Если она и не вернулась во времени в ту жуткую ночь, когда ей не исполнилось еще шести лет, в эмоциональном плане Биби вполне соответствовала тому случаю. Не существует достойного эквивалента ужасному опыту ребенка, который впервые в жизни узнаёт, что зло отнюдь не является выдумкой из сказки, что оно шагает по миру, принимая бессчетное число форм, и больше всего оно любит причинять страдания безвинным. С открытием этой истины кончается детство, вне зависимости от того, каков на данный момент возраст ребенка. Биби вновь ощутила металлический привкус первого знакомства со злом, почувствовала детский ужас, струящийся по венам. Сердце ее отчаянно стучало в груди, словно собиралось вдребезги разбить грудную кость, его защищавшую, либо само разбиться. Ощущение собственной беспомощности, испытанное ею давным-давно, теперь казалось просто недопустимым. Слишком много усилий было потрачено Биби на протяжении всех этих лет, чтобы оставить позади давние, забытые ужасы ради заурядных страхов и тревог обычной, повседневной жизни.

– Нет, – произнесла Биби, – нет, не может быть… Этого не было… этого не могло случиться… этому не бывать…

Хотя то корчащееся, судорожно извивающееся, неповоротливое существо казалось вполне реальным в спальне бунгало, здесь оно никак реальным быть не могло. Она убила его той ночью, хотя и не помнила как. Семнадцатью годами позже оно просто не могло вернуться, чтобы продолжить ее мучить. То было другое место и другое время. Существо не могло материализоваться как призрак с целью возобновить преследование. То, что возилось под пассажирским сиденьем, издавая бессвязные звуки, лишенные смысла в большей мере, чем крик животного, было всего-навсего еще одним обличьем того, что стучало в дверь мотеля и барабанило по оконному стеклу. Это еще одна помеха, подобная туману, призракам в доме, откуда похитили девочку, мужчине с золотистым ретривером, которые всеми силами пытались отвлечь Биби от поисков Эшли Белл.

Как Чаб Кой, начальник охраны больницы… Какое он вообще имеет отношение ко всему этому? Разве что старается сбить ее с верного пути, вставляя палки в колеса… Он появился в «Нормсе», завтракал вместе с Сейнт-Круа, а затем проник в викторианское убежище профессорши только ради того, чтобы убить ее прежде, чем она промолвит важное признание… вероятно… Он говорил загадками, делая аллюзии на произведения Фланнери О’Коннор, Торнтона Уайлдера и Джека Лондона, с которыми человек его типа должен быть знаком не в большей степени, чем с физикой элементарных частиц.

Внезапно правда касательно Чаба Коя, подобно ночной птице, парящей в темноте и острым зрением выслеживающей свою жертву, обрушилась на нее. Та самая правда, которую Биби уже поняла немного раньше и сожгла, задействовав трюк с забыванием. Пистолет она сжимала правой рукой, а машину вела левой, петляя по пустой автомагистрали. Ее сердце не просто стучало, оно прыгало в груди: гуп-гуп-гуп-гуп… Ее грудь разрывали бешеные конвульсии. В голове пронеслась мысль: «Он цитировал эти выдержки из книг не потому, что хотел, а потому, что я его заставила». Возможно, то была не вся правда, превращенная ею в пепел в рукомойнике ванной комнаты мотеля, но это, по крайней мере, зеркальное отражение из комнаты смеха той правды. Биби понятия не имела, как могла заставить Чаба Коя делать что-то. В этом отсутствовал малейший здравый смысл. Она продолжала обдумывать свое безумное озарение, стараясь придать ему логичности, но вместо того чтобы стать яснее, мысль девушки потеряла всякую связность. Вдруг Биби осознала – нечто под пассажирским креслом, ее нежелательный пассажир, уже некоторое время вообще не издал ни звука.

106. Интуиция отца

Палата № 456. Воскресенье. 3 часа 29 минут дня. За окном – голубое небо. Солнце уже начало клониться на запад, но еще не окрасилось в красноватый цвет захода. На экране электрокардиографа вырастали пики сердечной жизнедеятельности девушки. Звук отключили, но линия продолжала бесконечно повторять саму себя. На дисплее ЭЭГ пять показателей мозговых волн одновременно демонстрировали оптимальный рисунок. Любой невролог скажет, что это попросту невозможно.

Нэнси сидела у окна. В руках она сжимала газету, которая была ей не нужна, но, когда волонтерка в полосатой форме из добрых побуждений протянула ее женщине, та отказываться не стала. Она делала вид, что читает, однако так и не перевернула издание с первой страницы на вторую.

На другом стуле со смартфоном в руке Мэрфи выяснял, благоприятствует ли погода серфингистам в Австралии. Брайтон-Бей. Наррабин. Торки. Мыс Опасности. Затем он заинтересовался Бали. Высокие волны в Кута-Риф, Нуса-Дуа и Паданг-Паданг. Масатлан и Сан-Блас на тихоокеанском побережье Центральной Мексики. Тодос-Сантос в Южной Нижней Калифорнии и Залив Скорпионов. Дурбан в Южной Африке и мыс Святого Франциска. Нет, ни в одном из этих мест он не хотел бы сегодня заниматься серфингом. Возможно, он вообще никогда больше не будет кататься на доске… Однако Мэрфи продолжал проверять. Пайплайн, Сансет и Ваимеа на северном побережье Оáху. Залив Гонолулу и Маалаеа на Мауи. Он ощущал, как теряет разум, медленно сползая в отдушину тихого безумия.

Между Гавайями и Уругваем оторвался от своего телефона и взглянул на экран ЭКГ. Огонек, обозначающий ритм сердца, прыгал над и под средней линией. Систолия и диастолия – в норме, без отклонений, хотя движение показателей несколько ускорилось с тех пор, как он смотрел на электрокардиограф в прошлый раз.

Как и во все предыдущие дни, на кровати неподвижно лежала Биби. Ее волосы выбивались из-под нелепо выглядевшей электрошапочки. Вдруг дочь застонала.

Выронив газету, Нэнси вскочила на ноги.

Она подбежала к койке именно в тот момент, когда с губ Биби сорвалось:

– Нет, черт, нет, нет…

Волны и приливы забыты. Мэрфи очутился у кровати как раз вовремя, чтобы оказаться между дочерью и женой.

Лицо девушки наморщилось, а веки, прикрывающие глаза, сжались еще плотнее.

– Этого не было… этого не могло случиться… этому не бывать…

Склонившись над перильцем, Нэнси положила руку дочери на плечо и промолвила:

– Родная, ты меня слышишь? Биби! Все хорошо. Папа и я, мы вместе с тобой.

– Этого не могло случиться… этому не бывать… – настаивала Биби.

Она принялась мотать головой из стороны в сторону, словно сокрушаясь, отрицая, оказывая сопротивление.

Мэрфи потянулся к кнопке экстренного вызова, но заколебался.

Эмоционально-духовная связь, существующая между отцом и дочерью, всегда являлась для него загадкой. Ты, сам не ведая откуда, знаешь, когда она в безопасности, а когда ей что-то угрожает. Биби могла отправиться к Клину кататься на «горах», на больших «трясунах», раза в три выше ее ростом, поехать туда, где «злая» вода, когда существует вполне реальная угроза быть смытой на подводные скалы у волнолома, расположенного неподалеку от входа в гавань. Отправиться туда, где уже неоднократно гибли серфингисты, а ты уверен, что ничего плохого с ней не произойдет. А в другой раз, в юном возрасте, она катается с парой своих подруг на велосипедах по мощенному булыжниками «променаду», что тянется вдоль всего полуострова, или по улочкам, где почти никто не ездит, к югу от нижнего пирса Бальбоа. И между тем он звонит ей и просит вернуться домой либо заехать в «Погладь кошку», чтобы составить ему компанию. Биби чувствует нотки тревоги в его голосе и всегда слушается папу… Ничего плохого с ней так и не произошло, но Мэрфи верил: не позвони он, не измени распорядок ее дня, и все могло бы сложиться по-другому. Нет, эта связь не была ясновиденьем, но и простой интуицией назвать ее трудно.

Когда Биби вновь издала стон и начала мотать головой, Нэнси отстранила руку от плеча дочери и прикоснулась к покрытому ссадинами лицу.

– Дорогая, ты меня слышишь? Проснись ради своей мамы. Очнись и улыбнись мне и папе.

Сам не зная откуда, Мэрфи понимал, сколь бы иррационально это ни звучало, что, находясь в коме, его дочь пребывает в большей безопасности, чем если она очнется. Травмы на лице Биби, татуировка, такие же загадочные, как стигматы, вроде бы служили достаточными доводами против подобного хода мыслей, но интуиция подсказывала Мэрфи – все будет хорошо. Ему казалось, что в коме, как ни странно, заключается надежда Биби, и, пребывая в ней, она имеет шанс… На что? Победить рак? Глиоматоз головного мозга, от которого никто не излечивался? Мэрфи наблюдал, как под бледными веками быстро-быстро двигаются глазные яблоки. Он взглянул на пять мозговых волн, показывающих идеальную синхронность. Никто из врачей прежде такого не видел. Он подумал о том, какой же уникальной всегда была дочь. Теперь его отчаянное желание не казалось таким уж нерациональным.

– Этому не бывать, – повторила Биби.

Приложив ладонь ко лбу дочери, наполовину прикрытому электрошапочкой, Нэнси, кажется, вознамерилась во что бы то ни стало разбудить ее.

– Нет, – тихо, но с такой решимостью произнес Мэрфи, что испугал жену. – Нет, нет, детка. Пусть спит. Ей надо сейчас спать.

Нэнси посмотрела на мужа так, словно перед ней стоял король чудиков, шибзиков и лунатиков.

– Это не сон, Мэрфи. Это чертова кома, вызванная раком.

Указав рукой на экран с показателями мозговой активности дочери, Мэрфи промолвил:

– Не кома, а что-то другое.

Нэнси смотрела мимо него на дорогое дитя, затем перевела взгляд на мужа. Она увидела что-то в глазах, в выражении лица Мэрфи, что заставило ее замереть.

Румянец залил его щеки и даже лоб. Ему вдруг стало жарко. Такого он прежде не испытывал. Лицо Мэрфи покрыли капельки пота, пота благоговейного восторга, если таковой вообще существует на свете. Лицо мужчины должно было сейчас все сверкать от пота… глаза тоже…

Взглянув еще раз на дочь, Мэрфи произнес, стараясь успокоить жену:

– Она устоит на доске.

107. На деснах их зубов

Они уселись в «хонду», оставленную в двадцати ярдах вверх по той улице, где стоял дом Соланж Сейнт-Круа. Пого сидел за рулем, Пэкс – рядом с ним на пассажирском сиденье. Пробиваясь сквозь отбрасываемые на машину тени, золотые монеты солнечного сияния дрожали на лобовом стекле.

– Елы-палы, Бэтмен! – воскликнул Пого. – Что бы она с нами сделала, если бы мы согласились пойти за ней на третий этаж?

– Думаю, моей подготовки в спецназе хватило бы, и я вышел бы из боя живым. А у тебя, мне говорили, сильный удар правой.

– Наполовину разбавленный виски… Ее мамаша, видно, с пеленок подливала ей в молоко это пойло.

Вглядываясь в тонированные стекла больших окон на фоне установленных рядами блоков из плитняка, Пэкстон задался вопросом: а не наблюдает ли сейчас профессорша за ними, облизывая губы так, словно кошка, слизывающая капельки сливок?

– Есть в ней все же кое-что приятное. Мне ее даже жаль, – сказал он.

– С чего бы это? – не согласился Пого.

– Она делает вид, что полностью распоряжается своей жизнью, но в глубине души знает – это не так. Ей хотелось иметь влияние в области литературы, но она получила лишь обычную грубую власть. Вместо того чтобы вести жизнь человека из этой сферы, она ездит по конференциям, симпозиумам, выступает на заседаниях комитетов, продвигает литературу, которая поднимает востребованную в обществе проблематику. Коктейль-приемы для нее превратились в паутину, где острословие вытеснило ум. Блоги завистников поливают ее грязью. Она считает себя свободной духом Холли Голайтли[93], однако с мозгами Джейн Остин[94]. Вот только беда в том, что в современных университетских кругах нет места свободным духом. Все там подчинено строгой морализации без тени радости бытия. Поэтому ей приходится жить двумя жизнями, вернее тремя, как я предполагаю… возможно, их даже четыре… В конечном счете оказывается, что нет большой радости в том, чтобы вместо одной быть несколькими Соланж Сейнт-Круа.

Пого глядел на него во все глаза.

– Что такое? – спросил у него Пэкс.

– Мне кажется, ты сейчас несешь полную околесицу.

– Я часто несу всякую чушь, – признал Пэкс.

Он взглянул на свои наручные часы, затем перевел взгляд на часы приборной доски. Его вновь посетило ощущение, будто у них остается катастрофически мало времени.

– Лучше поехали.

Пого завел мотор.

– Все, что мы с точностью можем сказать о профессорше: она выжила Бибс из университета и оскорбляла ее в супермаркете, называя почти нецензурными словами.

Пока «хонда» катила вниз к Коуст-хайвей и деловому сердцу Лагуна-Бич, Пэкстон заявил:

– Что ж, подведем сальдо… Значит, по какой-то неизвестной нам причине Капитан передал Биби листок, исписанный цитатами знаменитых людей, которые в один голос прославляют воображение.

– Да. И Бибс перечитывала его столько раз, что бумага просто на глазах рассыпается.

– Итак, Капитан умирает. Биби тогда было десять лет. Она очень переживала и начала писать рассказы о бездомном псе по кличке Джаспер.

– Она исписала не одну сотню страниц.

– Настает день, и пес по кличке Джаспер приходит к ней…

– А она прячет ото всех ошейник с его именем.

– Ты уверен, что Биби ни разу о нем не заикнулась?

– Ни разу, – твердо заявил Пого и свернул на север по Коуст-хайвей.

– В семнадцать лет она пишет о доме Сейнт-Круа…

– Это все глупая ложь. Биби не могла украсть где-то ключ и забраться в дом.

– Конечно, не могла, но, учитывая характер и психологию профессорши, поставив себя на ее место, я не могу не согласиться, что со своей точки зрения она абсолютно права… Как такое вообще возможно?

– Ну… она же Бибс…

– Я не Ватсон, а ты совсем не похож на Шерлока, – снова взглянув на свои часы «Джи-Шок», промолвил Пэкстон. – А ускориться нельзя?

Как обычно случается в этом месте Форист-авеню, движение транспорта застопорилось.

– Я бы поднажал, но у моей тачки нет телепорта, – сказал Пого.

– Извини. Просто мне кажется, у нас осталось немного времени, чтобы со всем разобраться.

– Я-то еду. Ладно. Однако куда нам теперь?

Переведя дух, Пэкс признался:

– Не знаю.

108. Всепроникающий холод

Биби остановила «хонду» на обочине автомагистрали. Девушка была уверена, почти уверена в том, что на данный момент она в машине одна.

Следует добраться до Сономир-вей и найти Эшли Белл, но прежде надо вернуть себе самообладание. Ее швыряет из одной крайности в другую, из одного кризиса в другой. Она позволяет событиям бить ее наотмашь со всех сторон. Она стала похожа на пинбол. Обстоятельства способны сломить волю кого угодно. Нет того, кто сможет стоять, расправив плечи, когда на него обрушилось цунами. Но с донным противотечением она, по крайней мере, вполне сможет справиться. Главное – держать голову над водой, пока волны схлынут, а потом плыть.

Хуже всего то, что она позволила с собой играть. Слишком долгое время понадобилось для догадки – не мытьем, так катаньем ей постоянно мешают в ее поисках. Чересчур много сил, эмоций и… часов потратила Биби на беспочвенные страхи и тревоги, ища защиты от того, что на самом деле не представляло для нее ни малейшей опасности. Постукивание в дверь. Царапанье в дверь. Человек в капюшоне и его собака. Татуировка также была не к месту. Чего она добилась, сделав себе тату? Эшли Белл будет жить. Яркая демонстрация несгибаемой решимости – не ее стиль. Обычно она тихо делает свое дело. Все эти «ты сможешь, детка» и «быстрее, быстрее» не для нее. Татуировка была вызовом, вот только Биби не понимала, кому или чему. Неужели судьбе? Она не верит в судьбу. Она – хозяйка собственной участи. Она верит в добрые поступки и свободную волю. Она сама себе судьба.

Биби сидела в машине с выключенным двигателем. Теперь снова завела его, но фары зажигать не стала.

Девушка жила одновременно в настоящем и прошлом, по крайней мере, ощущала связь с забытыми или полузабытыми событиями, которые придают очертания тому, что происходит с ней в данный момент. Она знала, как справиться с настоящим и как в нем все устроено, как заставить «сейчас» работать себе на благо, но Биби совсем плохо ориентировалась в своем прошлом. Когда наступало время вспомнить, ей надо было хвататься за вычеркнутые из памяти дни и счищать с них шелуху, стараясь увидеть, что же может таиться внутри.

Также она жила в двух мирах с тех пор, как Калида Баттерфляй за столом у нее на кухне начала искать скрытые смыслы. Первый мир существовал в соответствии с законами причинно-следственных связей, согласно логике. Он имел строгую структуру. То, что является истиной, познавалось в этом мире с помощью наблюдения и интуиции. Второй мир был диким. В нем сверхъестественное больше не таилось под покровом занавеса, веришь ты в него или нет. Оно то и дело проявляло себя. За прошедший час Биби твердо убедилась в том, что ее прошлое, начиная, по крайней мере, с того времени, как ей исполнилось десять лет, существовало во втором, диком, мире.

Из своей сумочки девушка извлекла красивую, с кожаным переплетом книгу, принадлежавшую Калиде, на страницах которой слабые серые строки, написанные почерком Биби, мелькали, сразу же исчезая. Только сейчас она увидела – это ее детский почерк. Он отличался от теперешнего тем, что маленькая Биби любила украшать написанное различными каллиграфическими изысками. Эта книга должна была быть связующим звеном не только между настоящим и прошлым, но и между двумя мирами, в которых она теперь жила.

Биби включила освещение над головой, открыла волшебную книгу и принялась листать страницы кремового цвета. Призрачного почерка она не видела. Строки Дональда Джастиса, написанные девушкой на странице, как исчезли, так и не появились. Она их писала обычными чернилами, а не исчезающими… следовательно, они переместились на другое место подобно тому, как, исчезнув с одного экрана, электронное сообщение появляется на другом… Из одной книги в другую…

Чтобы вновь овладеть собой и стать прежней Биби Блэр, какой она была до того, как на голову обрушился весь этот хаос, ей надо связать воедино прошлое и настоящее, а также те два мира, в которых она сейчас живет. Девушка не представляла, каким образом книга может помочь ей в этом, если вообще может, но интуиция подсказывала – ничего лучше у нее под рукой на данный момент нет. Нет смысла владеть волшебной книгой и не пользоваться ею.

Порывшись в сумочке, Биби нашла ручку… Она ощущала, как мелкое божество времени во всех его трех ипостасях, олицетворяющих прошедшее, настоящее и будущее, ускользает от нее. В центре системы ее ценностей всегда были работа и успех. Она часто предпочитала действовать ради самого действия, ненавидела пассивность, но на этот раз Биби постаралась забыть о срочности поисков девочки и сосредоточилась на том, что же написать…

Когда Биби принималась за следующую строку, предыдущая исчезала с бумаги. Закончив писать, она наблюдала, как последние слова бледнеют и тают. Хотя она ничего существенного этим не достигла, Биби посетило чувство, что все сделано хорошо. В душе ее затеплилась слабая надежда.

Отложив в сторону книгу и ручку, девушка выудила из бутылочки две капсулы тайленола. Поцарапанное ухо и покрытое синяками лицо болели. Татуировка на руке горела огнем, пекла всеми вертикальными и горизонтальными палочками, из которых состояли буквы. В бутылке, захваченной Биби из мотеля, оставалось достаточно теплой кока-колы, чтобы запить болеутоляющее.

Девушка погасила освещение в салоне автомобиля, выключила фары и вернулась на шоссе. Спустя пару секунд строгий, но заботливый голос женщины из системы джи-пи-эс продолжил давать ей указания насчет того, как добраться до Сономир-вей. Ехать оставалось менее десяти минут.

Сказать, что туман вернулся, было бы неточно. На сей раз он наползал не с запада, не от моря, давшего жизнь предыдущей мгле, а с внушающего страх востока, со стороны пустыни Мохаве, где нет открытых водоемов, где просто нечему породить эти белесые массы испарений. Туман двигался не легкой, кошачьей поступью, как выразился Карл Сэндберг[95], нет, он лился стремительным паводком, настолько густым, что Биби эмоционально готова была к столкновению, словно имела дело со стеной воды. За какие-то несколько секунд дорога перед ней исчезла. Незримым стал окружающий ее пейзаж. От света фар было бы сейчас не больше пользы, чем от воспоминания о солнце в голове шахтера, заваленного в выработке.

Следуя инструкциям джи-пи-эс, Биби думала о том, что женщина, которой она была, та, которой хотела опять стать, не являлась такой, какой ей следовало быть, ибо она отреклась от важного опыта своего детства. С помощью трюка с забыванием, освоенного девочкой благодаря Капитану, она подавила в себе знания, что должны были бы оказать важнейшее воздействие на формирование ее личности, интеллекта, эмоционального здоровья и воли. Становиться личностью на полуправде – очень плохо. Когда Биби осознала это, странный холод сковал ее тело, всепроникающий холод, такой, какого она прежде никогда не испытывала. Если в ближайшие часы она узнает о себе всю правду, знание навалится на нее, и под его грузом она изменится. Неважно, спасет ли при этом Эшли Белл или нет. Она уже никогда не сможет быть прежней Биби Блэр.

VIII. От Биби для Белл

109. Официантка с восемью пальцами и шансы умереть

Не зная, куда бы податься, не имея понятия, что же еще предпринять, они отправились в любимый ресторанчик Пого. Рассказывали, что три большие акулы, свешивающиеся с потолка, когда-то рассекали воды океана. Это не были подделки, выполненные из пластика и папье-маше. Таксидермисту удалось придать их коже лоснящийся глянец, словно они совсем недавно плавали в воде в поисках пищи. Кое-кто клялся и божился, что в пузе самой большой из акул были найдены украшенный гравировкой медальон и рубиновый перстень, принадлежавшие легендарному серфингисту Томми Кордовану, который пропал при таинственных обстоятельствах. Но верить этим россказням можно было не больше, чем тому, будто в том же акульем желудке нашли человеческие кости, которые после ДНК-анализа оказались частью скелета без вести пропавшей летчицы Амелии Эрхарт[96].

Стены заведения украшали яркие доски для серфинга и фотографии местных знаменитостей в среде серфингистов начиная с тридцатых годов прошлого века. Все эти парни, а в последнее время все чаще девушки были почти никому неизвестны за пределами небольшого мирка помешанных на серфинге доскоголовых, проживающих в Южной Калифорнии. Среди представителей местного пляжного племени, однако, они пользовались неизменным уважением, зачастую доводившим их до статуса современных полубогов.

Люди приходили сюда потому, что здесь вкусно кормили, но главное заключалось в том, что этот ресторан был пропитан романтикой старой Калифорнии, такой, какой она являлась прежде и какой ей уже никогда не суждено стать. Пэкстон вообще сегодня не завтракал. Ни он, ни Пого не обедали. Они уселись в угловой кабинке за перегородками. До ужина здесь царило затишье.

Принесшая меню официантка в полной мере соответствовала если не теме, то внутреннему убранству ресторана. Рост загорелой амазонки со светлыми, коротко стриженными волосами, уложенными в так называемую прическу пажа, достигал почти шести футов. На вид ей было лет сорок. Этакая несколько увеличенная версия Николь Кидман. В зависимости от угла падения света ее глаза казались то голубыми, то зелеными, то голубовато-серыми. На бейджике официантки было написано Канани, что в переводе с гавайского означает «красавица». От персонала здесь не требовали ходить в форме. Одета женщина была в широкие белые брюки и того же цвета блузку. Талию повязывал красный шелковый кушак, а шею – золотисто-красный шелковый шарфик. С мочек ушей свисали изысканные золотые серьги, запястья украшали броские браслеты. На пальцах блестели восемь бриллиантовых перстеньков. Их могло быть и десять, но у женщины отсутствовали два пальца. По иронии судьбы на обеих руках не было как раз безымянного, на котором принято носить кольца.

Канани улыбалась и выглядела вполне приятной женщиной, вот только невольно создавалось впечатление, будто она ушла глубоко в себя и позволяет миру думать о ней все, что ему заблагорассудится, оставляя скрытым от посторонних свою истинную сущность.

Когда женщина приняла заказ на пиво и отошла, Пого сказал:

– Эта Канани заполонила воображение Бибс. Уверен, со временем она обязательно опишет ее в одной из своих книг.

– А что случилось с ее пальцами?

– Никто не знает. Один мужик поинтересовался, но лучше бы он этого не делал. Меня здесь не было, когда это произошло, поэтому не знаю, решил ли он тупо пошутить или одного вопроса хватило, чтобы у Канани сорвало крышу. Она на него набросилась и так врезала, что мужик лежал после этого в отключке.

– Ее не уволили за это?

– Ну, она хорошая официантка, а еще Вейланд Цукерман, владелец ресторана, то ли в нее по уши втрескался, то ли боится до чертиков. Никто в точности до сих пор не может разобрать.

Когда Канани принесла две бутылочки «Короны», два стакана и салфетки, она доказала, что справляется не менее ловко, чем любая другая официантка с десятью пальцами на руках.

Пэкс и Пого заказали рыбные тако[97] и тарелку энчилад[98] со швейцарским сыром, черной фасолью и рисом, которую собирались разделить на двоих.

– Каким образом к тебе прилипла кличка Пого? – поинтересовался Пэкстон.

– Понятия не имею.

– Серьезно? Или просто не хочешь рассказывать, как Канани о своих пальцах?

– Ни разу не бил тех, кто приставал ко мне с расспросами. Сколько себя помню, меня звали Пого. Никто не взял на себя чести стать моим вторым крестным отцом.

– Когда-то выходили комиксы с персонажем, которого так звали.

– Знаю, но сомневаюсь, что меня назвали в честь него. Все в моей семье люди серьезные, комиксы не читают, к тому же этот выходил очень давно.

Канани принесла их заказ. Некоторое время оба только и делали, что жевали.

– У меня на душе неспокойно, – признался Пого. – Пока мы тут поедаем тако и запиваем его пивом, Бибс ждет, что мы будем действовать.

– Мы сейчас не в силах ей помочь… Ну, можешь позвонить своему аудио-видео-богу и спросить, смог ли он починить диктофон.

– По крайней мере, что-то, – согласился Пого и, положив на тарелку тако, вытащил свой смартфон.

Ранее, по дороге к особняку доктора Сейнт-Круа в Лагуна-Бич, они остановили «хонду» у дома одного серфингиста по имени Ганеш Пател. Его увлечение аудио-и видеосистемами постепенно переросло в бизнес, который не вызывал у самого Ганеша восторга. В конце концов он продал дело. Полученных денег хватило, чтобы проводить все свое время на побережье. Ганеш сказал, что диктофоны с записью на микрокассете этого типа давным-давно вышли из употребления. Сейчас их заменили цифровые аналоги с намного большей вместимостью, но он сможет починить этот образчик неандертальской технологии. Он вообще в силах починить любую технику по своему профилю.

Ганеш ответил. Пого его выслушал, вставляя по ходу слова типа: «угу», «ага», «м-м-м», «круто»…

– Покедаво, чувак, – сказал он, завершая звонок.

Достаточно долго пообщавшись с семейством Блэр, Пэкс уже знал, что «покедаво» значит «до скорого», «пока».

– Он разобрал диктофон, разложил детали на верстаке и теперь ждет вдохновения, чтобы найти неполадку и собрать его обратно, – промолвил Пого. – Старик! Когда он об этом говорит, создается впечатление, что у него там, на верстаке, не железяка, а классная телка.

– У каждого свой пунктик. Не заставляй меня начинать рассказывать о гранатомете «Карл Густав».

– Это тот, что все взрывает?

– Очень красиво взрывает, – заметил Пэкс.

Они почти доели и подумывали, не заказать ли по второй бутылочке, когда Пого спросил:

– Думаешь, это возможно?

– Что возможно?

– Ну, то, что Бибс теперь как бы не в больнице и, если с ней там что-то произойдет, она может умереть не только там, но и здесь.

– У нее рак мозга, Пого. Случится с ней что-то плохое в «Сумеречной зоне» или нет, она все равно может умереть от глиомы.

– Да… ну… Я понимаю… конечно… – Он с таким видом взглянул на висящие повсюду желтоватые фотографии давно умерших серфингистов, на акул, застывших в своей бесконечной охоте, словно смотрел на все это впервые, будто ресторан вдруг стал чужим, превратившись в мешанину сюрреалистических углов и метафорический поток вымышленного ландшафта. – Но… А что будет с нами, если она умрет?

После паузы Пэкс ответил:

– Даже думать о таком не хочу.

– Я тоже.

– Вот и не будем.

Закончив есть, они заказали себе по второй порции пива.

Пэкстон захватил блокнот с рисунком пантеры и газели на обложке. Развернув его на столе, принялся пролистывать рассказы о Джаспере в поисках чего-то такого, о чем и сам не имел определенного представления. Надо найти хотя бы что-то, что может помочь ему ответить на призыв Биби: «Найди меня».

Рассказы принадлежат перу десятилетней девочки, но очень умной девочки. Написаны они были талантливо. В них ощущалось своеобразное очарование.

Как бы там ни было, а Пэкс уличил себя в том, что поспешно пролистывает последний рассказ о Джаспере. За ним, на левой странице разворота, были выведены две строчки из любимого стихотворения Биби:

Вечер разума пришел,

Светлячки во мне зажег.

Окунув палец в пиво, мужчина провел им по строке «Вечер разума пришел». Черные чернила тотчас же поплыли.

– Биби написала это не десять лет назад, а недавно. Кажется, примерно с месяц тому, а может, даже раньше.

Выдавив сок из дольки лайма над горлышком своей пивной бутылки, Пого спросил:

– По-твоему, это вообще важно?

– Полагаю, да.

– Что ты об этом думаешь?

Пэкс уже хотел сказать, что не знает, как вдруг слова, написанные знакомым правильным почерком, словно по мановению волшебной палочки начали появляться на странице, расположенной справа. До всего этого безумного случая с Биби ему предоставлялось совсем немного возможностей попробовать на вкус острую приправу сверхъестественного, однако внезапно это стало частью его рациона. Симптомами такой пробы оказались озноб и мурашки, бегающие по спине. Сверхъестественное постоянно сопровождалось одинаковыми проявлениями. Так после перца хабанеро во рту всегда горит огонь, а все тело прошибает пот.

Пого видел то же самое. Пэкс повернул блокнот так, чтобы оба они могли читать.

На первой строке рукой Биби было выведено: «Я храбрая девочка».

110. Девушка, которую нужно призвать к порядку

На электронной карте шестнадцать улиц, восемь из которых тянулись с востока на запад, а восемь – с севера на юг, никак обозначены не были, но, когда система джи-пи-эс сообщила Биби, что, повернув направо, она выедет на Сономир-вей, ее встретил при въезде монументальный указатель, вдруг возникший из тумана. Он выглядел как настоящий монолит, похожий на тот, что установили подобные богам пришельцы, пытаясь унизить, но в то же время побудить похожих на обезьян своим интеллектом предков человека добиться чего-нибудь большего в последующие тысячелетия[99]. Каменная стела поднималась в высоту футов на четырнадцать, а в ширину имела семь. На полированном черном граните матовая лента из нержавеющей стали окружила люминесцентные буквы вывески, сейчас, в четыре часа ночи, ярко светящиеся голубым светом. Как для девяноста восьми квадратных футов гранитной поверхности надпись была мелковатой. Складывалось впечатление, будто монолит – это крик, привлекающий ваше внимание к скромной пометке. Название полагалось, по-видимому, произносить благоговейным шепотом: «Технологический парк “Сономир”».

Медленно, осторожно катя по улице, рассчитанной на движение в четыре ряда, Биби понимала, что имеет дело кое с чем воистину грандиозным. Гигантские низкие строения, не более четырех-пяти этажей, разглядеть удавалось лишь в свете ламп ландшафтной подсветки, на самом деле являвшихся хорошо замаскированными прожекторами системы безопасности технологического парка. Свет был мертвенно-холодным, бледным. За рядами освещенных окон, несмотря на поздний час, работали люди или роботы. В тумане все нюансы архитектуры различить было трудно, однако у Биби сложилось впечатление, что даже среди бела дня эта архитектура показалась бы ей дегуманизированной и милитаристической. Здания похожи на огромные боевые корабли, плывущие в море тумана, нет, на звездный флот, готовящийся не просто уничтожить какой-нибудь город, а испепелить целую планету.

«До дома номер одиннадцать по Сономир-вей осталось сто ярдов. На левой стороне», – сообщил голос по джи-пи-эс.

Биби остановила «хонду» у бордюрного камня, выключила фары и мотор. Отключив электронную карту, девушка сидела в темноте, пока туман создавал призрачные армии, а затем медленно двигал ими в ночи. Из головы не выходили забитый насмерть мужчина и застреленная женщина, лежащие в доме, из которого похитили Эшли Белл. Она вспоминала вид их окровавленных тел. Все травмы, полученные в драке с громилой, когда она забралась в бунгало, где прежде жила, казались пустячными по сравнению с любой из увиденных ею ран. Биби надо осмелеть и набраться храбрости. Учитывая, как мало этой самой отваги у нее теперь осталось, Биби не потратила на сборы много времени.

Она вышла из машины. Чмоканье уплотнения и лязг закрывающейся дверцы автомобиля разнеслись по туманной мгле. Чмоканье вряд ли кто-нибудь услышал, а вот лязг должны были все те, кто, возможно, сейчас настороженно поджидает, когда она приедет. Белесый туман казался влажным, вязким и холодным. Он попадал ей в уши и заполнял горло. Она вдохнула его, и легкие тотчас же отяжелели. Взойдя на тротуар, девушка остальную часть пути решила преодолеть пешком.

Строительство «Технологического парка “Сономир”» явно еще не завершилось. Территорию, где должно было бы располагаться здание под номером 11, ограждал строительный забор с широкими воротами, одна створка которых оставалась приоткрытой. Металлическая табличка на закрытой створке ворот гласила: строящийся объект принадлежит корпорации «Терезин». До окончания строительства оставалось менее четырнадцати месяцев, следовательно, туман скрывает солидное сооружение: возведенные крылья по бокам центрального здания, а быть может, – несколько уже готовых строений.

Единственным источником света на территории стройки были окна одного из двух больших, раза в два шире обычных строительных фургончиков-трейлеров. Девушка осторожно начала приближаться к источнику света по неровной, усыпанной мусором земле. Заглянув в одно из окон, Биби увидела комнату. Шесть, а может, восемь офисных стульев стояли вокруг масштабированного макета возводимого комплекса размером с обеденный стол. На большой территории раскинулись зубчатые помпезные строения, словно рожденные фантазией поклонника авиации. Между ними располагались небольшие площади, затененные рощицами финиковых пальм. Пейзаж оживляли многочисленные фонтаны и довольно обширный водоем, который вполне заслуживал называться озером.

За другим окном располагалась комната, где были два больших кульмана, поднимавшихся на разную высоту и поворачивающихся под разнообразными углами. Рядом стояла сопутствующая им мебель. Архитекторские проекты и графики строительства крепились булавками к стенам, покрытым пробковым деревом.

Биби прошла мимо еще одного темного окна и остановилась у следующего. Узенькие полоски света пробивались сквозь опущенные жалюзи, окрашивая собой перья тумана. Приглушенные звуки в комнате манили ее, но девушка, сколько ни прислушивалась, не могла расслышать, о чем говорят. Строители в наше время приступают к работе рано, однако не до рассвета. Кто бы там сейчас ни совещался, они обсуждают куда более интересные с ее точки зрения проблемы, чем цена на бетон или предполагаемая дата поставки следующей партии стальных балок.

Девушка прошла до конца фургончика-трейлера, где обнаружила еще одно окно, завешенное жалюзи. Биби завернула за угол, надеясь, что офисные помещения тянутся и дальше. Там может оказаться последнее окно, на этот раз ничем не занавешенное.

В немыслимом для пустыни Мохаве тумане два автомобиля стояли почти полностью скрытые, словно обернутые набивкой матраса. Один из них был, скорее всего, «Кадиллаком-Эскалейдом», а второй, как ни странно, седаном. Видимость была настолько отвратной, что Биби почти миновала большую машину, прежде чем заметила эмблему «Бентли» на капоте. Она сделала еще пару шагов, чтобы убедиться, что ей не померещилось, когда в более ярком свете заметила: машина эта весьма бледна для цвета кофе с молоком.

Если два мира столкнулись и заняли одно и то же пространство, мир, где действуют причинно-следственные связи, и непредсказуемый, где сверхъестественные безумные карты ложатся на стол так, как им заблагорассудится, вполне могло быть, что бывшая учительница и «освеженная» женщина Марисса Хофлайн-Воршак очутилась в это время суток в этом месте. В соответствии с постоянно изменяющимися правилами игры из всех застройщиков Калифорнии проектом Терезина должен был заниматься именно муж магазиноманки.

Более срочными вопросами, на которые ей следовало найти ответ, являлись: «Где сейчас находятся сильно накачанные груди и женщина за ними?» и «Как ей не встретиться с сумасшедшей сукой?» Оба вопроса тотчас же получили ответ, когда фары «бентли» вспыхнули, ослепив Биби, и дверца со стороны водителя приоткрылась.

Та, что первой разглядела талант в будущей писательнице, выбралась из седана, освещенная косым, неверным светом, льющимся из салона и от фар автомобиля. Когда женщина подошла ближе, Биби увидела, что она оделась в соответствии с местом и временем: высокие тонкие каблуки, черные обтягивающие женские брюки чуть ниже колен, державшиеся на талии поясом, украшенным «драгоценными камнями», блузка с вырезом настолько глубоким, что в нем уместился бы целый выводок котят, и белая кожаная куртка с черными вставками.

Бывшая учительница, коварная и расчетливая госпожа злословия в классной комнате, одарила девушку улыбкой, которую Биби, несмотря на дорогой макияж, сразу же узнала из опыта своих школьных лет. Усмешка, преисполненная самодовольства и упоения своей властью, окрашенная непонятным негодованием в связи с тем, что она возомнила, будто ты ее обидела, а теперь ей следует тебе отомстить. Хофлайн-Воршак, как всегда, горела желанием отплатить настоящей обидой за мнимую и обрушить на твою голову дождь мелочных репрессий.

Вот только на сей раз эти репрессии могут оказаться не такими уж мелкими.

– Я могла спросить, какого черта ты здесь делаешь, но не стану, – сказала Хофлайн-Воршак. – Ты все равно соврешь, как соврала о пистолете и праве на скрытое ношение оружия. Ты такая же маленькая мятежница и лгунья, какой была.

Туман, казалось, расходится перед женщиной, уступая той место, словно она и туман были двумя противоположно заряженными полюсами.

– Стоять! – приказала Биби. – Ни с места!

Женщина остановилась, но сперва сделала еще два шага, заставив Биби отступить.

– Ты когда-нибудь вырастешь, Краля?

– Не называй меня так.

– Почему? Потому что это тебя задевает за живое? Легкомысленная маленькая Краля! Вся в серфинге и пляжных вечеринках… Такая вся сексапильная в бикини… Ты даже еще более пустоголовая и нелепая, чем твои не расставшиеся с подростковым возрастом родители.

– Ты понятия не имеешь, какие они, мои родители. Ты ничего о них не знаешь.

– Они приходили на родительские собрания. Я раскусила их с первого взгляда, как только увидела. А еще я с первого взгляда узнáю девушку, которую нужно призвать к порядку.

Биби не думала, что в трейлере их кто-то может услышать, но на всякий случай вытащила из кобуры свой пистолет. Улыбка бывшей учительницы превратилась в меццалуну[100] презрения, не менее острую, чем тот кухонный нож, сравнение с которым пришло на ум Биби.

– Ты хочешь, чтобы тебя убили, глупая девчонка? Зачем ты бегаешь среди ночи и играешь в Нэнси Дрю?[101] Смерть еще не самое худшее, что может тебя ожидать. Когда ты попадешь к нам в руки, мы сломаем тебя так основательно, что никто не сможет собрать по частям. С тобой будет покончено.

111. Похоже на записку в бутылке

Акулы, прикрепленные к потолку проволокой, едва покачивались в своем мертвом плавании над головой. Десятилетия загорелых поджарых серфингистов, стоящих со своими шортбордами и лонгбордами, улыбались со стен. А на столе на странице блокнота возникли три слова: «Я храбрая девочка».

– Безумие, однако я знаю, о чем это, – сказал Пого.

– Я тоже.

– Конечно. Те книжки.

– Да, те книжки, – поддакнул Пэкс.

Во рту у него пересохло. Сердце в груди застучало с ускоренной прытью.

На следующих трех строках было выведено: «Когда я вчера встречалась с Галиной Берг, то не спросила у нее насчет Роберта Уоррена Фолкнера. Почему? Он может быть известным неонацистом».

– А эти имена тебе о чем-то говорят? – спросил Пого.

– Галина Берг… имя вроде смутно мне знакомо, а вот о втором человеке я впервые слышу.

– Как Бибс могла встречаться с Галиной Берг вчера, если она уже четыре дня лежит в коме?

– Не могла…

На бумаге начала быстро проявляться четвертая строка. Последним появился вопросительный знак. «Почему я не спросила Галину Берг об Эшли Белл?»

– Это имя вытатуировано на ее руке, – промолвил Пого.

Около минуты они молча смотрели в блокнот, с нетерпением ожидая, когда появится пятая строка, но потом Пого полез за своим смартфоном.

Подошла Канани и спросила, не нужно ли им еще чего-нибудь. Пэкстон сказал, что нет, тогда официантка принесла счет.

Пока Пэкс подсчитывал чаевые и расплачивался, Пого обронил:

– Получше, чем с Джонами Смитами и Хизер, но в стране достаточно Эшли Белл, чтобы впустую потратить больше времени, чем у нас есть.

– Поищи Роберта Уоррена Фолкнера.

– Уже ищу.

Ничего больше, по-видимому, не собиралось появляться на страницах блокнота, однако Пэкс не хотел возобновлять листание страниц в поисках дальнейших сообщений. Он боялся разрушить ту связь, которая позволяла Биби, пребывающей в коме или в загадочном Иномирье, куда она попала, общаться с ними. Создавалось впечатление, что его девчонка, дрейфующая по волнам моря чужого мира, закупорила записку в бутылку и бросила за борт. Каким-то чудом бутылку прибило к берегам этого мира.

Пэкстон взял «Корону», однако поставил ее на стол, так и не отхлебнув. От запотевшей емкости пальцы его намокли. Мужчина вытер их о ткань джинсов. Он понял, что нервничает. Пэкс очень редко нервничал. Он бывал встревоженным, озадаченным, обеспокоенным, иногда испытывал страх, но весьма редко нервничал. Приподняв голову, мужчина посмотрел на акул. Это было частью его работы. Он знал, как смириться с гибелью людей, с которыми сражался плечом к плечу, своих братьев и друзей, но понятия не имел, как справиться с утратой вне зоны антитеррористической операции.

– Тут немало Робертов Фолкнеров, но ни одного, насколько я вижу, со вторым именем.

– А Галина Берг?

Пого быстро набрал это имя и сообщил Пэкстону:

– Литературный псевдоним. Под ним она издала всего одну книгу, свой первый роман… «Из пасти дракона».

– Чей литературный псевдоним?

Смартфон был целой планетой в руках Пого. Он состоял из миллиардов, потраченных на его рекламную раскрутку, и мудрости бесчисленного числа экспертов, утверждавших, что это техническое чудо – единственное из возможных настоящих чудес. Но когда молодой человек оторвал взгляд от экрана, его глаза и лицо выражали удивление от столкновения с чудом иного мира, чудом ярким и мелодичным, которое как-то ухитрилось проникнуть в относительно более серый и невзрачный мир высоких технологий.

– Галина Берг – псевдоним Тобы Рингельбаум.

Еще маленькой Тоба сбежала из еврейского гетто Терезиенштадт, в котором во время эпидемии тифа скончалась ее мать. Позже Тоба выжила в лагере смерти Аушвиц, где погиб ее отец. Спустя несколько десятилетий, выйдя замуж за Макса Кляйна и перебравшись в США, она написала серию подростковых романов о школе для девочек «Академия храбрых». Наделенная разнообразными талантами директриса этого заведения была авантюристкой и мастером боевых искусств. Она не только обучала своих воспитанниц, но вместе с ними боролась со злодеями, представляющими собой ту или иную голову многоликой гидры под названием «тоталитаризм».

Пэкстон знал все это потому, что был знаком с Тобой Рингельбаум. Он дважды виделся с пожилой женщиной в присутствии Биби. Пого знал ее даже лучше. Он вместе с Биби часто бывал у нее в гостях.

Биби в десятилетнем возрасте впервые натолкнулась на серию книг о храбрых девочках. С той поры она читала и перечитывала их, даже будучи подростком.

В блокноте написанные ее рукой строки едва не сверкали: «Когда я вчера встречалась с Галиной Берг, то не спросила у нее насчет Роберта Уоррена Фолкнера. Почему? Он может быть известным неонацистом».

Этот вопрос вызвал в мозгу Пэкстона встречный: «Почему она обращается к своему другу и наставнице Тобе Рингельбаум, называя ее литературным псевдонимом?»

– Я позвоню Тобе, если хочешь с ней встретиться, – предложил Пого.

– Хочу, – сказал Пэкс, – но лучше поторопиться. Ты сможешь позвонить ей из машины. Давай, пошли.

112. Учительница года

В посеребренном светом автомобильных фар тумане, который медленно, однако неуклонно вращался, словно в формирующихся галактиках, Марисса Хофлайн-Воршак стояла, будто на картине представителя одной из школ религиозной живописи. Там святые всегда стоят либо парят в окружении сияющего нимба. Впрочем, если судить из того, что Биби успела о ней узнать, бывшая учительница английского была не святой, а скорее червем. Как бы то ни было, черви предпочтительнее тем, что не знают разницы между плохим и хорошим.

И это «мы», звучащее в ее угрозе…

«Когда ты попадешь к нам в руки, мы сломаем тебя так основательно, что никто не сможет собрать по частям. С тобой будет покончено».

Ее слова устранили малейшие сомнения в том, что Хофлайн-Воршак имеет непосредственное отношение к неонацистской секте во главе с Терезином, а выбор ее мужа в качестве застройщика новой штаб-квартиры корпорации «Терезин» не является всего лишь удивительным совпадением.

– Где девочка? – спросила Биби. – Где вы ее держите?

– Если я тебе скажу…

– Рассказывай.

– Если тебе на самом деле нужно, чтобы я сказала…

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сама знаешь.

– Не говори загадками.

– Не заставляй меня говорить загадками.

Биби подняла зажатый в правой руке пистолет.

– Краля ведет себя плохо, – сказала Хофлайн-Воршак.

– Господи! Да я же тебя сейчас пристрелю, – вымолвила Биби.

Девушка не была уверена в степени серьезности своей угрозы. Недавно она ударила ножом громилу, что напал на нее, избил и пытался изнасиловать. Биби убила его, но тогда она оказалась в безвыходном положении, а нападавший был чужаком. Куда труднее будет лишить жизни того, кого знаешь, даже если имеешь дело с этой ужасной женщиной. Знакомство порождает не только презрение, но и снисходительность, пусть даже невольную.

Лицо Хофлайн-Воршак представляло собой гнездо эмоций-гадюк: язвительность, пренебрежение, ненависть и высокомерие. Она не осмелилась сделать шаг вперед, однако встала в воинственную позу.

– Знаешь что, глупая маленькая дурында? Ты просто пустоголовая Краля! – никогда прежде ее бывшая учительница не пользовалась при ней жаргоном серфингистов. – Ты все неправильно поняла. Ты до сих пор не можешь сообразить, что же происходит. Если бы я и сейчас работала в школе, а ты была бы моей ученицей, то я поставила бы тебе D[102]. С моей стороны это было бы необычайно великодушно.

Биби схватилась за рукоятку обеими руками.

– Где Эшли Белл?

– Ты возомнила себе, будто понимаешь убившего собственную мать Бобби Фолкнера. Ты думаешь, разобралась в его психологии, в том, кто такой Терезин и во главе какой секты он стоит… Краля! Ты ни черта не знаешь. Ты просто жалкая в своей наивности. Это не секта. Это никогда не было сектой. Секта – это всего лишь глупое клише…

В тумане волосы Биби стали мокрыми, а вот в пузыре ясного воздуха, образовавшегося вокруг Хофлайн-Воршак, длинные, подпрыгивающие при ходьбе светлые локоны заслуживали того, чтобы их снимали в рекламе шампуня.

– Оглянись вокруг, Би-и-би-и, – специально искажая звучание имени девушки, произнесла женщина, – оглянись вокруг, и ты, надеюсь, заметишь, что секта, как ты ее называешь, трансформировалась в гигантский промышленный конгломерат, который может позволить себе крайне дорогую стройку центрального представительства, равного по мощи университетскому городку. Быть может, до тебя дойдет, что в этом деле замешаны тысячи людей, если не десятки тысяч… не сотни тысяч. Разве это можно назвать безумной нацистской сектой? Это ты безумна, Краля.

– Но вы же фашисты.

– Все в наше время фашисты, дорогуша. Этим словом уже никого не обидишь. Эта страна обнимает всех тех фашистских диктаторов, которых прежде сторонилась. Поцеловать и загримировать. Теперь фашизм вполне респектабелен. Такова правда жизни.

Биби приподняла дуло пистолета, целясь на сей раз ей не в грудь, а в лицо. Их разделяло шесть или семь футов. С точки зрения Хофлайн-Воршак дуло должно выглядеть, словно черная дыра, засасывающая в себя с чудовищной силой планеты.

– Где они держат девочку? Второй раз я этот вопрос не задам.

– Хорошо. Ты не будешь больше спрашивать. Признаться, я устала от твоих вопросов.

Всю свою жизнь Биби старалась сдерживать гнев. Она сознательно взяла на себя роль переговорщицы между милосердной, услужливой частью себя и более темным «я», временами поддающимся желанию ударить в ответ, огрызнуться. Ее привычка вести себя цивилизованно, по крайней мере, проявлять свой гнев сдержанно, была обусловлена не благородством, а страхом, что она может потерять над собой контроль. Биби подозревала: если она слетит с катушек, то способна нанести куда больше вреда обидчику, чем вся пережитая ею обида, хотя никаких доказательств этого, ни внутренних, ни внешних, не имелось.

– Где Эшли? – требовательно произнесла она.

С губ Хофлайн-Воршак слетел лающий смешок.

– Ты опять спросила. Ты только что сказала: больше спрашивать не будешь, а сама спросила. Послушай, Краля! Тебе не нужна эта маленькая жидовка. Тебе с самого начала была нужна не она. Разве ты еще не догадалась, что это отвлекающий маневр? Или ты поймешь, когда тебе сунут это под нос?

В Биби нарастал гнев. Она уже ненавидела эту женщину. Марисса Хофлайн была плохой учительницей. Она бы и за тысячу лет не завоевала звание «Учитель года» ни одной из организаций. А теперь эта женщина превратилась в неважнецкую богатую жену, совершенно не испытывающую признательности по отношению к выпавшей ей удаче, ставшую благодаря деньгам карикатурным образом духовного уродства, вызванного привилегиями и самодовольством. Она говорила без остановки. Ей хотелось все испортить. Хофлайн-Воршак по-прежнему трещала, трещала и трещала без умолку. Она просто жаждет наговорить Биби такое, чего та слышать не хочет.

– Тебе не нужна маленькая жидовка, Краля. Лучше сделай то, что должна. Посмотри в лицо ужасной правде. Прими то, что ты обязана принять в себе. Узнай себя, а затем соверши поступок, сделай то, что тебе следует сделать.

Лицо Хофлайн-Воршак превратилось в воплощение лицемерного самодовольства. Биби ужасно хотелось вмазать ей… снова и снова… Заткнуть ей пасть. Убить ее. Но между преднамеренным убийством и самозащитой есть разница.

Злость, которую девушка так долго боялась выпустить наружу, перешла в ярость, что привело к появлению подавляемого страха. Она, по крайней мере, поняла хотя бы это. Трюк Капитана, оказывается, не сжег ее травматические переживания. Он просто засунул их в глубокую нору ее памяти. Там же, во тьме, гнездился связанный с ними страх. В течение семнадцати лет страх едва тлел, пока не превратился в куда более обжигающую, яркую подавленную тревогу, окрашенную беспомощностью и плохими предчувствиями.

– Узнай себя, Краля, – повторила Хофлайн-Воршак.

– Заткнись.

– Узнай свои тайны.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись!

– Ты знаешь, что я права, Краля, – промолвила бывшая учительница. – Он спросил у тебя, чего бы тебе хотелось больше всего, а ты ответила: забыть. Вот только тогда тебе нужно было куда больше, чем просто забыть. Сейчас же ты нуждаешься совсем в другом.

113. Чего не опишешь словами

Построенный в испанском неоколониальном стиле дом производил очень благоприятное впечатление. В комнатах и даже в коридорах стояли книжные шкафы. Стол на кухне использовался скорее как место, за которым можно посидеть и поболтать, чем по своему прямому назначению. Приятное, располагающее к себе лицо Тобы светилось радушной улыбкой и добротой. Домик был очень милым и спокойным. Здесь следовало бы отдыхать умом и сердцем, но сейчас Пэкстон просто не мог позволить себе поддаться волшебству этого места и одинокой пожилой женщины.

Хозяйка предложила на выбор чай и кофе, которые приготовила к приходу гостей сразу же после того, как Пэкс позвонил ей и попросил позволить им приехать. Ни он, ни Пого ничего пить не стали. Когда Тоба услышала о раке мозга Биби и о том, что четыре дня назад девушка впала в кому, она вылила в кухонную раковину чай из полной чашки, налила туда кофе, а затем добавила ирландский сливочный ликер «Бейлис» и бурбон. Все это она проделала прежде, чем смогла выговорить хотя бы слово. Голос ее дрожал, чего за Тобой вообще-то не замечалось.

– Я редко пью, но иногда случается такое, что даже напиться не грех.

Затем гости рассказали ей подробнее о странном состоянии, в которое впала Биби: беспрецедентный в истории медицины рисунок мозговых волн, следы побоев на лице, возникшие сами по себе… О татуировке ничего пока сказано не было, однако и этого вполне хватило для того, чтобы не только еще больше огорчить пожилую женщину, но и подстегнуть ее воображение, а также заинтриговать. Они рассказали ей о Джаспере, Олафе и долгое время хранившемся собачьем ошейнике, о причине того, почему доктор Сейнт-Круа выжила Биби из университета.

Хотя Пэкс принес с собой блокнот с рисунками Пого на обложке, молодые люди сначала не сказали о призрачных строках, появлявшихся на страницах. Ничего выведывать им не приходилось. Тоба была на их стороне, но даже во время неофициальной беседы или обмена мнениями следовало придерживаться кое-каких методов ведения допроса. Общаешься ли ты с вражеским солдатом или с другом, информация, полученная поэтапно, шаг за шагом, всегда будет более подробной и ценной. И дело не в том, что собеседник специально утаивает часть информации, просто человеческий мозг не всегда сразу осознает все то, что он знает. Человеку требуется время собрать воедино все мысли, завязать в своем мозгу множество маленьких узелков для того, чтобы в полной мере восстановить картину прошедшего.

Когда они завуалированно дали понять, что, находясь в коме, Биби произнесла «Я храбрая девочка», Тоба вскочила с кухонного стула так, словно ее плоть и кости помолодели лет эдак на шестьдесят.

– Она очень любила эти книги. Биби проявила огромную изобретательность как для четырнадцатилетней девочки, стараясь узнать номер моего телефона, который нигде не был указан. Она позвонила и очень извинялась за то, что, выведав мой номер, звонит вот так, без приглашения… Ладно, пошли. Идите за мной. Я вам кое-что покажу. Пого это уже видел, а вы, Пэкстон, нет. Я покажу вам мой кабинет, в котором писала… пишу…

Они прошли вслед за Тобой по коридору, к лестнице, ведущей на второй этаж. По бокам книги на полках стояли в идеальном порядке. Как ни удивительно, пыли нигде не было видно.

– Дело в том, – рассказывала по дороге Тоба, – что цикл о храбрых девочках пользовался определенной популярностью, но в бестселлерах никогда не числился. Кое-какие письма от читателей я получала, однако дверь моего дома не штурмовали стучащие в нее маленькие девочки. Мне польстило то, сколько предприимчивости выказала Биби, чтобы на меня выйти. За те несколько минут, что мы говорили по телефону, девочка произвела на меня самое лучшее впечатление, поэтому я сказала: если она хочет – может приходить со своей мамой в гости… ненадолго, на полчаса. А еще я разрешила принести пять-шесть книг, чтобы я могла их подписать для нее. Я никогда не устраивала официальных встреч с читателями, на которых авторы подписывают свои книги. Мне всегда казалось, что для меня это уж слишком претенциозно. Кто я такая, в конце-то концов? Тоба Рингельбаум, женщина, которая еще в детстве должна была умереть десятки раз. Я же не мистер Сол Беллоу[103], хотя, признáюсь, мне бы очень хотелось писать так же хорошо, как он. Девочка показалась мне просто очаровательной, возможно, излишне серьезной для своих лет, но в то же время вся она светилась радостью. Она была похожа на губку, впитывающую знания, и все время пребывала в поисках чего-то неуловимого, того, что вечно от нее ускользало. Мне кажется, Биби до сих пор не смогла его найти.

Огромное количество книг в кабинете писательницы не было для гостей сюрпризом. Вместо приземистого европейского антикварного столика, который Пэкс ожидал здесь увидеть, тут стоял большой ультрасовременный подковообразный стол. На столе был компьютер последней модели с большим, словно рекламный щит, экраном, принтеры, сканер и еще несколько самых современных электронных прибамбасов. Было видно, что эта старушка до сих пор в деле. Пэкс почувствовал неловкость, ведь, несмотря на заверения Тобы в том, что она до сих пор пишет, считал это преувеличением.

– Это пульт управления звездного корабля капитана Тобы-Ван Кеноби, – промолвил Пого. – Да пребудет с вами сила! Вы истинный приверженец социальных сетей… или так себе?

– Не особо. Мне известны куда более плодотворные способы проводить свое свободное время. К тому же социальные сети зачастую оказываются антисоциальными и совсем не дружественными, но мне кажется, стоит иногда заглядывать с целью узнать, что там пишут.

На полках, отведенных под ее романы, Тоба выставила американские издания цикла о храбрых девочках в соответствии с порядком их выхода в свет. Всего насчитывалось сорок шесть книг.

– Биби сказала, что черпает вдохновение из моего творчества, что я ее наставница, – промолвила Тоба. – Я в достаточной степени тщеславна, чтобы признать первое, но отнюдь не второе. Как я могу быть наставницей девушки, которая, в семнадцать лет закончив школу, уже писала лучше меня?

– Возможно, вы были ей наставницей в другом, – заметил Пэкс. – Я имею в виду моральные ценности, которые прививали в «Академии храбрых». Много людей сейчас скажут, что все это излишне пафосно и старомодно, однако Биби говорила: кодекс чести храбрых девочек – пример замечательного расширения и применения естественного права.

Тобе его слова явно польстили, но потом она, должно быть, подумала о лежащей в коме Биби. Поднеся чашку к губам, пожилая женщина сделала большой глоток кофе, приправленного алкоголем.

– Если и есть что-то, что произвело на нее по-настоящему сильное впечатление, чего, как Биби казалось в четырнадцать лет, ей не хватает, и что она впоследствии старалась развить в собственном характере, так это замечательная концепция свободной воли. Мы часто с ней говорили на данную тему. Люди сами способны строить свою жизнь так, как считают нужным, преодолевая трудности. Отрицать существование свободной воли опасно. Есть риск, что тогда человек будет считать себя лишь состоящей из плоти машиной, что все старания и борьба бесполезны, что конкретная личность не несет никакой ответственности за происходящее вокруг.

– Можно рассказать о татуировке? – спросил Пого.

Пэкс утвердительно кивнул.

Рассказ о четырех словах, которые без помощи татуировщика и чернил сами по себе появились на руке Биби, не испугал Тобу Рингельбаум. Ей также не нужно было особо стараться поверить в услышанное. Писательница не делала большой тайны из того, что во время своего заключения в Терезиенштадте и впоследствии, когда ее освободили из Аушвица за несколько часов до того, как по плану должны были убить, она не раз становилась свидетельницей событий, не поддающихся рациональному объяснению. Все законы природы и логики в тех случаях не действовали, и Тоба оставалась в живых тогда, когда это было попросту невозможно. Некоторые назвали бы все произошедшее совпадениями, орудием судьбы, но другие сочли бы случившееся чудесами, а чудесам, как известно, совершенно незачем считаться с судьбой. Тоба никогда не вдавалась в конкретные описания того, что с ней произошло. Даже своему супругу Максу она ничего не рассказала. Она считала все эти переживания слишком личными. К тому же было бы весьма затруднительно поведать об этом посредством обычной человеческой речи. Неописуемое перестает быть неописуемым, если его кто-то пытается описать.

Когда Пого закончил свой рассказ, Пэкстон раскрыл блокнот с пумой и газелью на обложке и показал строчки, недавно возникшие на чистой странице. Тоба внимательно слушала. Она больше не притронулась к приправленному алкоголем кофе. Мужчина рассказал, как эти строки появились, а потом прочел их. Пэкстон не знал, было ли то, о чем Тоба только что узнала, более или менее удивительным по сравнению с событиями, свидетельницей которых она стала в гетто и лагере смерти, но улыбка, скользнувшая по губам старушки, дала мужчине право считать, что давние и современные чудеса имеют что-то общее между собой.

– Значит, дела у Биби не столь безнадежны, как я думала, – отставляя от себя чашку, сказала Тоба.

– С какой стати ей обращаться к вам, называя вас Галиной Берг, вашим литературным псевдонимом? – спросил Пэкс.

– Не знаю, – ответила Тоба, – очень странно.

– А кто такой Роберт Уоррен Фолкнер?

– Никогда не слыхала о человеке с такой фамилией.

– Главное, кто такая эта Эшли Белл?

114. Ужасная женщина и ужасный удар

Туман, который Биби вобрала себе в легкие на пару секунд, заполнил ее голову. Марисса Хофлайн-Воршак говорила о событиях, о которых просто не могла знать: «Он спросил у тебя, чего бы тебе хотелось больше всего, а ты ответила: забыть. Вот только тогда тебе нужно было куда больше, чем просто забыть. Сейчас же ты нуждаешься совсем в другом». Она не знала Капитана. Дед умер за много лет до того, как эта ужасная женщина вошла в жизнь Биби.

Одетая дорого для дешевого ночного клуба, наряженная как в видеозаписи музыкального номера Элвиса Пресли последних лет его жизни, с этими высокими тонкими каблуками, с обтягивающими женскими брюками чуть ниже колен, с глубоким декольте и в черно-белой кожаной куртке, мисс Хофлайн, стоя в пузыре чистого воздуха посреди белесого тумана, освещенная сзади фарами «бентли», всем своим видом просто взывала к тому, чтобы ее увидели, оценили и поняли.

Биби показалось, будто она слышит, как кто-то приближается к ней сзади. Зашуршал гравий. Девушка резко развернулась, нацелив дуло пистолета в ночь, но никого не увидела. Электричество по-прежнему светилось сквозь жалюзи в окошках строительного фургончика-трейлера. Оттуда доносились приглушенные голоса. Разобрать, о чем там говорят, было невозможно. Не исключено, люди беседуют не по-английски. Словно голоса загробного мира во время спиритического сеанса, долетающие из облачка эктоплазмы, парящего в воздухе.

– Они нас не слышат, – промолвила миссис Хофлайн-Воршак.

Биби развернулась к бывшей учительнице, опасаясь подвергнуться нападению, но женщина все так же стояла на прежнем месте. Самодовольное выражение полнейшего торжества, застывшее на ее лице, подсказывало, что бывшая учительница намеревается уничтожить Биби не физически, а с помощью слов.

– Они не услышат, если ты сама не захочешь, – сказала Хофлайн-Воршак. – Но если захочешь, то да, эти люди всегда готовы тебя услышать.

Биби чувствовала, как туман сковывает ее и физически, и психологически. В этом тумане даже клокочущий внутри нее гнев не в силах вырваться наружу. Когда Хофлайн-Воршак вышла из машины, события могли развернуться по-всякому, но Биби заранее никак не представляла, что ситуация примет совершенно фантастический оборот. Ни разу за два минувших дня девушка не чувствовала себя настолько растерянной, совершенно не контролирующей ситуацию.

– Краля, чего ты хочешь? – с ноткой раздражения в голосе спросила Хофлайн-Воршак. – Чего тебе на самом деле нужно?

– Эшли Белл, черт побери! Где вы ее держите?

– Ее местонахождение – это следующий эпизод в нашем повествовании. Чего ты хочешь сейчас на самом деле? Какие мотивы тобою движут? Если желание спасти девочку, если такова мотивация твоих поступков, то сперва тебе следует узнать о себе всю правду. Если же ты боишься правды, если ты трусиха, как мне кажется, ты руководствуешься желанием не узнавать о себе ничего нового. В этом случае ты никого не спасешь.

– Зачем ты мне это говоришь? Все это чушь. Мы не в классе.

– Думаешь?

В голосе женщины звенела глубочайшая уверенность в своей правоте. В глазах сверкал вызов. Казалось, вот-вот по бокам от них появятся стены, а потом из-под земли вырастут парты.

– Какой ты хочешь меня видеть, Краля?

– Что?

– Дело в том, что я буду такой, какой ты захочешь меня увидеть.

Туман был повсюду, густой, непроницаемый везде, за исключением того места, где стояла Хофлайн-Воршак, но сама женщина творила туман одной своей речью, превратившись в машину затемнения смысла.

– С первого года в старшей школе ты была всего лишь помехой на моем пути, – промолвила Биби. – Люди не могут измениться в одночасье.

– Хочешь сказать, я и дальше должна оставаться помехой? Чтобы я помешала тебе добраться до Эшли и узнать правду о себе?

Последние два дня и так были насыщены сюрреализмом, но теперь в происходящем чувствовался явный перебор.

– Ты та, кем являешься.

Биби не хотелось пускаться в дискуссии. Она желала покончить с пререканиями.

Несмотря на высокие каблуки, облегающие штаны и груди такого размера, с которыми двигаться наверняка было совсем непросто, Хофлайн-Воршак кинулась вперед необычайно проворно. Одной рукой она постаралась схватить ствол «Зиг-Зауэра», другой дернула Биби за покрытое запекшейся кровью ухо. Добраться до оружия противнице не удалось, а вот уху досталось. С уст девушки слетел приглушенный, преисполненный боли крик. Из оскаленного рта бывшей учительницы вырвалось шипение, как у зомби. Биби не стала стрелять из пистолета, а изо всей силы ударила стволом по лбу нападавшей. Раздался неприятный звук. Хофлайн-Воршак растянулась на гравии лицом вниз. Голова повернута чуть в сторону, освещена светом и покрыта тенями, отбрасываемыми фарами «бентли». Очень живописная поза, словно женщина принимала участие в гротескном показе мод и теперь изображала жертву преступления. Она явно была близка к тому, чтобы потерять сознание, но скосившийся на Биби глаз горел такой всепоглощающей ненавистью, что казалось: вот-вот и из этого глаза ударит электрическая дуга. Можно было, конечно, подождать и убедиться, что глаз закроется, а бывшая учительница потеряет сознание, но гнев, которым Биби руководствовалась прежде, теперь завладел ею. Схватив пистолет за дуло, девушка опустила рукоятку на голову Хофлайн-Воршак. Била она не изо всей мочи, однако все же достаточно сильно, чтобы пылавший ненавистью глаз закрыло трепещущее веко, которое вскоре перестало трепетать.

Случившееся заполнило сердце Биби радостью с толикой стыда. Она ощутила собственную силу, но в восторг от этого не пришла. Если бы не стыд, девушка продолжала бы бить врага до тех пор, пока не разглядела бы кости черепа, а светлые волосы не потемнели бы от крови. Но она вернула контроль над собой и в спешке завинтила вентиль, который выпустил бьющую под давлением ярость, порожденную ее страхом.

Кто-то в трейлере все так же продолжал приглушенно бубнить. Какое-нибудь очередное коварство или обыкновенная болтовня… планы по уничтожению города с помощью ядерной бомбы или игра в покер… Биби не могла точно знать, о чем там болтают.

Среди собравшихся в трейлере наверняка есть Воршак, счастливый супруг Мариссы. Не исключено, там же находится и Роберт Уоррен Фолкнер, он же Терезин. Она может устроить ему большой сюрприз. Что, если ей сейчас зайти в трейлер и пристрелить подонка? Этим она расстроит празднование его дня рождения и спасет жизнь Эшли Белл. Но ездит ли по делам глава такой секты, вернее, такой корпорации, без сопровождения в лице нескольких телохранителей? Маловероятно. Она не знает, сколько человек может быть в трейлере, в помещениях и коридорчике, в которые не могла заглянуть снаружи.

Биби подумала, что разумнее осмотреть территорию стройки, чем бросаться опрометью в бой… а еще разумнее не задумываться о странном поведении Мариссы Хофлайн-Воршак и о том, чем все закончилось.

Какова твоя мотивация?

Я хочу спасти Эшли Белл.

Честно?

Да. Спасти Эшли Белл или умереть.

Туман со всех сторон окутал ее.

115. Жизнь Тобы. Факты и вымысел

Старушка явно не страдала артритом. Она двигалась быстро и ни на что не жаловалась. Суставы ее пальцев не были искривлены. Нигде на теле не замечалось каких-либо уплотнений. Пожилая женщина не носила очков. Пэкстон сомневался, что она пользовалась контактными линзами. В целом Тоба производила впечатление здорового человека. В одиннадцать лет ей довелось испытать много страданий и ужасов, когда ее отправили в Аушвиц. Ангел-казначей, в обязанности которого входит подсчет долгов каждой из живущих душ, по-видимому, решил, что с нее довольно, и Тоба дожила до восьмидесяти лет, особо ничем за это не расплачиваясь.

Старушка проследовала мимо собрания романов о храбрых девочках на разных языках к другим полкам, на которых стояли подростковые книги, написанные ею вне этого цикла. С полностью заставленной томами полки Тоба сняла единственную книгу, опубликованную под псевдонимом Галина Берг. Роман «Из пасти дракона» был ее первым литературным опытом. На обложке изображен стилизованный дракон с человеческими черепами вместо глаз. Дизайн обложки, судя по всему, создавался поспешно, поэтому был плохо продуман и не производил хорошего впечатления. Хотя слово «роман» под названием теоретически должно было помочь читателю разобраться, с чем они имеют дело, внешний вид давал широкое пространство для интерпретации содержания «Из пасти дракона».

– Книгу почти никто не покупал. С точки зрения книгопродаж – полнейшая катастрофа. Обложка не говорила читателю «Купи меня», – сказала Тоба. – Впрочем, дело не только в этом: мне не хватило таланта выразить словами то, что я намеревалась донести до читателя. В книге я хотела описать историю девушки, ее путешествие по Аду, но без пессимизма, а с толикой надежды. Она выжила в Дахау, преодолела свою психологическую травму и начала новую жизнь в Америке.

– Книга автобиографична? – спросил Пого.

– Не совсем, но в ее основе – подлинные события. Прототипом главной героини стала Арлин Блюм. С ней я познакомилась здесь, в Америке, после войны. Конечно, когда я писала роман, то внесла кое-какие изменения.

Разглядывая разворот обложки спереди, Пэкс промолвил:

– И вы назвали героиню Эшли Белл.

– Это имя не режет ухо американцу, – объяснила Тоба.

Пого был прям, как линия разметки на автомагистрали, и предсказуем, как дорожный знак. Услышанное явно сбило молодого человека с толку.

– Татуировка на руке у Биби: «Эшли Белл будет жить». Эта женщина в самом деле выжила, но ее имя было Арлин Блюм…

– А она до сих пор жива? – поинтересовался Пэкс.

– Как ни печально, нет, – ответила Тоба. – Она умерла четыре года назад.

– Значит, Эшли Белл – не имя реального человека, а литературный персонаж, – произнес Пого. – К чему тогда эта татуировка?

– Во время той первой встречи, когда она приехала ко мне вместе с мамой, – промолвила старушка, – Биби узнала, что я написала еще один роман под псевдонимом Галина Берг. Ей очень захотелось его прочесть. Я сказала ей, что книгу эту давно не переиздавали. На то есть все основания. Мой талант не пригоден для обработки подобного рода материала. Я нашла свою métier[104] в приключенческой литературе для девочек. Но Биби все же выклянчила у меня эту книгу.

– Не только для девочек, – возразил Пэкстон.

Цикл о школе для мальчиков «Академия храбрых» состоял из одиннадцати книг. Когда юный Пэкс еще жил на ранчо вместе со своей семьей, даже не помышляя о возможности стать в будущем морским котиком, он читал эти книжки.

– Мы с Биби познакомились через интернет только потому, что и я и она читали книги Тобы Рингельбаум.

– Она рассказывала. Это меня позабавило. К сожалению, книги для мальчиков не продавались так же хорошо, как для девочек. В противном случае я бы написала больше, – благообразные складки ее изборожденного годами лица выражали чистейшее удовольствие, а глаза цвета бренди сверкнули. – Мне было очень весело, когда доводилось влезать в голову юноши и воображать, что он чувствует, если ему приходится бить морды плохим парням.

– Девочки в книгах тоже неплохо справлялись с этим, – сказал Пэкс. – Думаю, это одна из причин, почему Биби так нравились ваши произведения.

– Вернемся к делу, – перебил его Пого. – Что означает эта татуировка? Где сейчас находится сознание Биби? Что ей снится или не снится? Что она там делает? Какое отношение ко всему этому имеет Эшли Белл?

– Тоба! – обратился к старушке Пэкстон, возвращая ей «Из пасти дракона». – Что вы думаете на сей счет?

– Есть еще одна странность, – старушка поставила книгу на полку, а вместо нее взяла соседнюю. – У меня немного экземпляров американского издания, поэтому я дала Биби британское.

Вместо дракона на обложке было изображено красивое лицо девочки лет двенадцати-тринадцати. Очень светлые волосы. Кожа такая же гладкая и чистая, как бисквитный фарфор. Замечательные, василькового цвета, широко посаженные глаза светились умом. Взгляд ясный, прямой. Милые округлости личика. В уголках рта заметна едва различимая складка, свидетельствующая о сопротивлении и в то же время мольбе о помощи. Казалось, на этот раз воображаемое и реальность стали едины.

– Когда Арлин Блюм прочла рукопись книги, прототипом героини которой она стала, милая женщина обрадовалась больше, чем ей следовало, учитывая, как плохо у меня получилось, – сказала Тоба. – Она была очень милым, великодушным человеком… Тем временем британский издатель решил изобразить на обложке лицо Эшли Белл вместо страшного дракона. Я с согласия Арлин послала им ее детскую фотографию. Девочкой она была очень красивой. Снимок, конечно, оказался черно-белым, но художник нарисовал с фото невероятно точное, почти реалистическое изображение. Уверена, что только поэтому британское издание покупали намного охотнее.

– Завораживающий взгляд, – признал Пого. – А когда она выросла, то стала красавицей?

– Да, но сердце у Арлин было даже еще более прекрасным, чем лицо. Как я уже говорила, она умерла четыре года назад, однако я до сих пор по ней тоскую.

Насколько поразительным ни казалось бы изображение на суперобложке, странностью это вряд ли можно было бы назвать.

– Тоба! – обратился к женщине Пэкс. – Мы не понимаем, каким образом и зачем Биби могла сделать себе эту татуировку. Какое отношение ко всему происходящему имеет Эшли Белл? Вы сказали, в этом деле «есть еще одна странность»…

– В романе Эшли Белл выживает в Дахау. Арлин Блюм тоже выжила. Героиня переезжает в Америку, как и ее прототип. В начале семидесятых она, подобно Арлин, становится успешным и уважаемым хирургом. Мой вымысел прочно привязан к правде жизни. Срисованная с Арлин, моя Эшли Белл в романе работает хирургом-онкологом и специализируется на раке мозга.

116. Реальность и риелтор

На западе солнце клонилось к морю. В небе проплывали разные по своим очертаниям облака. Оставалось еще с четверть часа. Вскоре день подойдет к своему концу на пылающем небосводе. Словно тáя, тени становились все длиннее и длиннее в золотистом свечении, которое вскорости должно было окраситься кровью.

Стоя у окна палаты № 456, Нэнси посмотрела вниз на больничную автостоянку. Увиденное ей совсем не понравилось. Женщина поспешно отвернулась. Ряды припаркованных автомобилей напомнили ей о гробах, которые Нэнси видела по телевизору. В этой передаче солдат, погибших на войне, отправляли самолетом домой.

Мэрфи спустился в кафе за сэндвичами и макаронным салатом на ужин. Есть они будут здесь, в палате дочери. Никто из них не хотел уходить, пока не закончатся отведенные для приема посетителей часы. Возможно, они задержатся подольше.

Пока Мэрфи отсутствовал, Нэнси решила завязать с риелторством, вне зависимости от того, как будут развиваться события. Ей нравилось продавать дома, помогать людям обрести новое жилище. В этом деле Нэнси преуспела. Риелтором, надо признать, она была лучшим, чем Мэрфи – продавцом досок для серфинга, а муж, что ни говори, добился в своем бизнесе определенных успехов. Но если что-то случится с Биби – не просто неопределенное что-то, надо смотреть правде в глаза: она умрет, – в любом доме мира в воображении Нэнси возникнет дух дочери. Показывая очередной особняк очередному потенциальному покупателю, она будет думать о том, что здесь могли бы жить Биби, Пэкс и их дети. Любой участок земли, ждущий, когда архитектор закончит проект дома, станет в ее глазах могилой, на которую вот-вот установят надгробный камень. В беспокойстве меряя шагами палату, выкрученная, словно тряпка в руках безжалостной судьбы, Нэнси предавалась горестным раздумьям.

Хотя со стороны могло показаться, что она собирается заключить с судьбой сделку, желая выторговать дочери жизнь, на самом деле это было не так. В подобного рода сделках нет ни малейшего смысла. Ну, возможно, пойдя на столь жалкую уловку, ты и почувствуешь себя чуть лучше, все же она придаст тебе ощущение, что ты что-то контролируешь там, где ничего от тебя не зависит, но в конечном счете во всем этом нет никакого смысла. Чему быть, того не миновать. Судьба – та еще сучка. Никаких сделок она не признаёт. Просто Нэнси отчетливо понимала, что смерть дочери, которой предстоит умереть совсем молодой, лишает смысла всю эту работу, связанную с продажей недвижимости, лишает смысла само ее существование. Однако надо смотреть правде в глаза, как бы тяжела она ни была.

Нэнси стояла у кровати и смотрела на лицо впавшей в кому дочери, и в этот момент из поврежденного уха полилась свежая кровь. Она попала на наволочку подушки, затем на простыню. Создавалось впечатление, что невидимое нечто вновь изо всей силы оцарапало Биби ухо, и теперь, когда корочка свернувшейся крови содрана, кровотечение возобновилось.

117. Приливы ночи

Около сотни футов Биби преодолела, бредя сквозь белое безмолвие, вполне достойное того, чтобы сравниться с арктической метелью. Конечно, леденящего тело ветра и полярной стужи здесь не было, но ориентацию она все равно потеряла. Было страшно. Когда свет, льющийся из окон вагончика-трейлера, стал не ярче фантомного свечения только что выключенного экрана телевизора, Биби вытащила фонарик, лежавший во внутреннем кармане ее куртки, и осмелилась его включить.

Если у них тут по территории бродят охранники, ее могут заметить, но сейчас это не особо тревожило Биби. Интуиция подсказывала ей, что, коль что-нибудь и произойдет, дело придется иметь с обыкновенными безоружными отставными копами по найму. С тех пор как Пого прикатил на своей машине к магазинчику «Погладь кошку» и она отправилась в путь в поисках ответов, Биби преодолела куда большее расстояние, чем показывал счетчик пробега. Ей казалось, она заехала в незнакомую страну на неизвестном континенте и теперь стоит на краю безымянной пропасти. Есть привычный всем мир и мир сверхъестественного, который бросает на него тень. Занавес, их разделяющий, сначала прохудился, а теперь вообще изорвался в клочья.

Или, не исключено, сейчас распадается иной занавес – между ее жизнью в том виде, в каком она сложилась, и жизнью, какой она должна была быть, если бы не… Пропасть, над которой Биби в настоящее время стояла, называлась истиной.

Тело ее болело после побоев от рук человека, позже убитого ею. Ухо жгло огнем. Тайленол остался в «хонде». Не важно. Боль ей не помеха. Она только обострит ее чувства, заставит быстрее соображать.

Густой туман оказывал отчаянное сопротивление свету. Луч фонарика был здесь бессилен. Туман не только стлался, клубился и растекался по земле, он приставал к окружающим предметам так, как не свойственно этому мареву. Среди всеобщей сумрачной расплывчатости более плотные образования мглы, подобно мху на складе инструментов, возникали на поддонах для транспортировки строительных блоков и сложенных в кучу ящиков с тротуарной плиткой. Туман закутывал в саван одноковшовые экскаваторы, вилочные погрузчики и прочее оборудование наподобие того, как хозяева закутывают мебель в доме в конце сезона.

Она заметила, или это ей только показалось, что в клубящемся тумане быстро передвигались тени. Они бежали по бокам от нее, белесо-серые, лишенные ясных очертаний, низкорослые, словно собаки или американские рыси. Нет, они не были ни собаками, ни рысями. Они были изящнее собак и больше рысей. А еще они показались ей больше койотов. Было в них что-то от волков. Биби не видела блеска их глаз, словно эти сущности являлись всего лишь тенями той беды, что заполонила ее разум. Они передвигались бесшумно, словно призраки.

В дневном свете все здесь должно казаться просто громадным, однако в сумраке окружающее принимало поистине исполинские размеры, прямо округ в округе Ориндж. Биби скорее чувствовала, чем видела вздымающиеся ввысь законченные и недостроенные здания, возведенные по проекту, макет которого разглядела в окне фургончика-трейлера. Дважды девушка натыкалась на большущие подъемные краны, уравновешенные массивными балластами. Их стрелы терялись в тумане подобно восстановленным скелетам динозавров из юрского периода.

Биби преодолевала путь черепашьим шагом, направляясь на восток, туда, где заканчивался огороженный строительный участок. Там, судя по всему, была уже достроенная часть комплекса. Строительство началось на востоке участка, а затем передвигалось на запад. Временами утоптанная земля уступала место выложенным плиткой дорожкам. Сквозь мутный, медленно перемещающийся туман проглядывались площади, мощенные известняком с узором из кварцита и гранита. Биби обошла фонтан футов пятидесяти в диаметре. Пока что в нем воды не было. Из тумана вырисовывались неясные очертания нескольких дельфинов, словно выпрыгивающих из воды спина к спине. Когда подадут воду, скорее всего, из них будут бить струи.

Биби уже боялась, что заплутала в аморфном лабиринте, который обманул ее, постоянно меняясь у нее перед глазами, когда увидела впереди огоньки. Сперва они показались ей бледными и загадочными. Два ряда больших сфер плавали в воздухе. Первая находилась на расстоянии примерно футов пятнадцать над землей, вторая – на таком же отдалении над первой. Они становились ярче по мере приближения. Биби заподозрила, что это совсем не парящие сферы, а окна-иллюминаторы диаметром в шесть-семь футов. Ее подозрения подтвердились, когда, подойдя ближе, она разглядела расходившиеся лучами из центра горбыльки оконных переплетов, на которые крепились четвертушки стекол.

Хотя первоначальное впечатление о здании сложилось у нее лишь благодаря размеру и расположению его огромных окон-иллюминаторов, на ум Биби тотчас же пришло сравнение с огромным судном. Девушка приближалась к нему с благоговейным страхом. Так, должно быть, в 1912 году чувствовал себя всякий, подходя со стороны доков к вздымающемуся ввысь «Титанику». Даже приблизившись на расстояние нескольких ярдов, когда стало понятно, что никакой это не корабль, девушка все же не могла хорошо его разглядеть. Впрочем, Биби не оставляло ощущение, что здание должно по длине быть с футбольное поле, если не больше, иметь сводчатую крышу, как в авиационном ангаре, без окон на первом этаже. Идя вдоль стены строения, она прикоснулась рукой к закругляющейся поверхности. Оказалось, здание обшито металлическими листами. На одинаковом расстоянии друг от друга Биби нащупала участки, где сваривали вместе отдельные листы стали.

Ко времени, когда она добралась до угла постройки и обнаружила гладкую стену, большое количество похожих на волков преследователей, не то реальных, не то воображаемых, обступило ее. Казалось, их специально тренировали для того, чтобы они охраняли именно это здание, в которое Биби теперь стремилась попасть. Они были тенями теней, явно бестелесными. Однако теперь до ее слуха долетели тихое дыхание и царапанье когтей о тротуарную плитку. В руке у нее был зажат пистолет, влажный от тумана и, возможно, крови Хофлайн-Воршак, но Биби очень сомневалась, что пули помогут отбиться от призрачной стаи, хотя бы от одного из фантомных существ.

Тусклый луч ее фонарика осветил матовую поверхность стальной двери восьми футов в высоту и пяти в ширину. Наверху она была закруглена и защищена небольшим навесом. Несмотря на современные материалы, от двери веяло средневековьем. Нигде не было видно ни ручки, ни замочной скважины, ни даже щели, в которую полагалось засовывать карточку-ключ. Единственным возможным местом разблокировки замка было большое овальное углубление на широкой стальной раме, обрамляющей дверь.

Биби несколько секунд стояла, признавая свое поражение, а затем вспомнила. Из кармана блейзера она извлекла электронный ключ с прикрепленным к нему брелоком, в середине люцита которого покоилась мертвая оса.

118. Он может починить все… почти…

Дом на Камео-Хайлендс был обителью музыки в той же мере, как дом Тобы Рингельбаум служил храмом книг. Ганеш Пател, легенда серфинга и аудио-видео-кудесник, спроектировал, смонтировал и продал много музыкальных систем, рассчитанных на покрытие всего жилища клиента, но у себя дома он имел в каждой комнате независимую от других систему. Это обеспечивало идеальную громкость, чистоту и отражение звука. При этом Ганеш все время что-то менял и усовершенствовал.

Когда Пэкс и Пого приехали забрать отремонтированный диктофон, гостиная гремела музыкой, которую Пэкстону никогда еще не доводилось слыхивать. Это был гавайский свей под гитару и электронное пианино. Образовавшееся нагромождение звуков казалось достойным мотауна[105]. Исполнителем песни мог быть Элтон Джон, если бы, конечно, он родился в Нашвилле и вырос на записях Джонни Кэша[106]. Но в общем воспринималось это совсем не плохо. Ганеш уменьшил громкость ровно настолько, чтобы можно было общаться без крика.

– Этот маленький щенок, – заявил хозяин дома, протягивая им лежащий на ладони диктофон, – был крутым для своего времени. Ты чувствовал себя тузом и навороченным, словно суперагент. Если приходилось его прятать, диктофон записывал и то, о чем базарили в противоположной стороне комнаты. Даже если нужно было взять у кого-то интервью в открытую, такой щенок на столе придавал происходящему вид встречи на явочной квартире.

– А можно сделать тише? – попросил Пого.

Ганеш, улыбнувшись, отрицательно покачал головой.

– Не выйдет.

Мужчина был худым, черноволосым, сильным и проворным. Так, должно быть, выглядел его дед по отцовской линии, который на улицах Нью-Дели гипнотизировал кобр не только с помощью традиционной флейты, но и посредством одних лишь рук. Кобры впадали в транс и не кусали своего заклинателя. Точно не известно, был или не был его дед заклинателем змей. Быть может, он на самом деле умел щелчками и поглаживанием своих рук доводить кобр до состояния транса, а может, не мог. Кое-кто утверждал, что Ганеш родился и вырос в Бостоне. Уже три поколения его семьи владели сетью ресторанов. Единственный его контакт с Индией произошел в двадцатиместном кинотеатре, располагавшемся в семейной резиденции, где мальчик смотрел музыкальные фильмы, снятые в Болливуде. Густые черные волосы, тонкие черты лица и большие выразительные глаза пользовались успехом у женщин, но если он чувствовал, что очередная красавица, на которую запал, положительно воспримет экзотику, то начинал вещать о подлинном или мнимом экзотическом прошлом своей семьи. Никто, даже женщины, не обижались и не разочаровывались, узнав о выдумках, коими он приукрасил свою биографию. Уж слишком веселым, кипучим энергией и приветливым человеком он был.

– А тот старый чувак на пленке, он приходится Биби дядей или кем? – спросил Ганеш.

– Ее дед, – объяснил Пэкс, – отец Нэнси.

– Ух ты! Ну, он явно скорее дедуля Мюнстер, чем дедуля Уолтон[107]. Он что, был алкашом или сидел на грибочках?

– Морской пехотинец в отставке, – сказал Пэкс. – Я никогда не знал его лично. Он умер намного раньше, чем я появился на горизонте. Биби его очень любила… Музыка слишком громкая.

– Разве не здорово? – воскликнул Ганеш, пританцовывая на месте. – Не могу удержаться, чтобы не пуститься под нее в пляс. Ты не говорил, что нельзя слушать запись, вот я и послушал.

– Ничего страшного, – сказал Пого.

– Я думал, запись немного повреждена, хотел подчистить звук, перенести ее при надобности, но с ней все в порядке. Звук чистый, однако там полный бред. Старый чувак летал на чем-то выше, чем поднимаются самолеты «Джет-Блу». Он реально ввел меня в трепет. Мне пришлось врубить музон, чтобы многоножки прекратили ползать у меня по спине. Думаю, он и на Биби наводил ту еще жуть, хотя не похоже, чтобы это ей чем-то навредило. Кстати, как там наша великолепная Каха Хуна?

Каха Хуна в гавайской мифологии была богиней серфинга, песка и солнца. Ганеш не шутил и не иронизировал, когда называл Биби богиней серфинга.

Пэкс и Пого сошлись на том, что не стоит рассказывать о делах Биби членам пляжного сообщества. Не признавая этого вслух, они испытывали суеверный страх, считая, что чем больше серфингистов знает о раке мозга и коме, тем скорее она умрет.

– В порядке, – ответил Пэкс.

– Нормально, – вторил ему Пого.

Согласно кивая головой в такт музыке, Ганеш заявил:

– Она крутая и стильная. Я даже немного влюбился в нее… издали, но потом понял, что недостаточно хорош для нее. А ты хорош, Пэкс?

– Постараюсь быть хорошим.

– Постарайся.

– Большое спасибо за это, – указывая на диктофон в руке Ганеша, сказал Пэкстон.

– Ништяк, – ответил тот. – Было прикольно разобрать его и собрать снова. Плевое дело. Я что угодно могу починить, за исключением, – он постучал пальцем по диктофону, – головы этого дедули-морпеха. У старого чувака с головой были большие проблемы.

Усевшись за руль «хонды», Пого вставил ключ в замок зажигания, но поворачивать не стал, а вместо этого произнес:

– Дедуля Мюнстер, значит…

– Не заморачивайся. Ганеш – это Ганеш.

– Не думаю.

– Через пару минут мы все сами узнаем, – сказал Пэкс и включил магнитофон.

С Камео-Хайлендс открывался чудесный вид на заходящее в океан солнце. Небо окрасилось в волшебный ультрамарин, словно вышедшее из-под кисти Максфилда Пэрриша[108]. Облака пламенели огнем, переливаясь оттенками оранжевого и алого от Сан-Клемента на юге до Лонг-Бич на севере. Солнце окунулось в море, став похожим на большую круглую капельку крови.

119. Мужчина, которому здесь не место

Электронный ключ идеально вошел в углубление, люцит с осой вспыхнул, словно лампочка накаливания, и пневматическая стальная дверь резко распахнулась. Помещение за порогом имело более высокое давление. Порыв дезинфицированного воздуха ударил ей в лицо, сдувая туман с плеч и спины. Когда Биби вошла внутрь, ни одно из похожих на волков существ-теней не набросилось на нее. Теперь девушка задалась мыслью, действительно ли эти тени охраняли строение, или их заданием было загнать ее сюда, если она не захочет сделать это по собственной воле. Дверь со скрипом закрылась позади нее.

Биби стояла в том, что, возможно, являлось приемным залом, спроектированным так, чтобы подавлять входящего и вселять в него благоговейный трепет. В ширину он был около восьмидесяти футов, в высоту – футов сорок, в глубину – около шестидесяти. Освещение состояло из потолочных светильников, свет которых падал с потолка прямо вниз, не рассеиваясь. Все поверхности покрывали плиты белого кварца. У этого минерала нет текстурных особенностей мрамора, поэтому свет он отражает в любой части покрытия одинаково. Единственным украшением был вделанный в стену напротив двери диск двадцати футов в диаметре из какого-то кроваво-красного камня, возможно, карнелиана. Диск украшали стилизованные молнии из черного гранита.

Биби узнала их – это видоизмененные двойные молнии, использованные в свое время эсэсовцами. Похожий символ печатался на первой странице «Das Schwarze Korps» («Черный корпус»), официальной газеты Schutzstaffel[109], главного политического инструмента Гитлера, сеявшего повсюду смерть и ужас. Цветá нацистского знамени были смело представлены в огромном помещении, правда, не совсем на своих местах. Вместо красного полотнища была белая стена, вместо белого круга – красный, а черную свастику заменили черные двойные молнии. Каково бы ни было предназначение этого здания, Терезин особо не скрывал, у кого черпает свое вдохновение. Возможно, это потому, что во втором десятилетии нового столетия, оказавшемся очень бурным, пугающе много людей желают приобщиться к любой системе взглядов, которая, какой бы иллюзорной и лживой ни была, успокоит их страхи и оправдает ненависть. Они просто жаждут, чтобы их обманули.

С разумом Биби происходило что-то непонятное. Она не боялась ни здания, ни того, что могло здесь находиться, ни Терезина, возможно, поджидающего ее тут. Она боялась саму себя, своего потенциала, который долгое время не принимала, но теперь уже не сможет отрицать.

Биби не страшил закупоренный и накопленный в ней гнев. Этот гнев вырвался наружу, когда ей пришлось ударить по голове свою бывшую учительницу. Ярость и способность причинять физический вред другому человеку были оправданными. В ней не угадывалось и следа дикости. Зависть и ненависть, испытываемые к другим на расовой, религиозной и классовой основе, являлись источником сильнейших потрясений, иногда губящих целые цивилизации, но ее гнев имел другое происхождение. Она ненавидела варварство и жестокость, невежество и высокомерие, демонизацию мнения оппонента и жесткосердие по отношению к безвинному. Она могла обуздывать даже сильный гнев, порожденный семнадцатью годами сдерживания и подавления знания о собственной природе. Причиной этого ограничения себя стал страх того, что она может совершить нечто ужасное, хотя не имела ни малейшего понятия, что именно.

Кроме гнева и ярости, существовал некий потенциал, которым она владела, потенциал забытый, но не утраченный. Он возвращался. По правде говоря, в течение прошедших двух суток Биби не только искала Эшли Белл, но и пыталась узнать о себе всю правду.

В колоссальном черно-красно-белом зале не было никакой мебели, кроме огромной глыбы черного как ночь гранита, служащего, судя по всему, стойкой регистрации. Сооружение было очень высоким, поэтому человек за ним должен был бы стоять, чтобы входящий мог его увидеть. Этот предмет «мебели» вызвал у Биби живейший интерес, и девушка направилась к нему. Когда до стойки оставалось всего несколько ярдов, из-за нее возникла поднимающаяся фигура Чаба Коя. В руке у него был зажат тазер.

Готовясь к написанию своего нового романа, Биби читала о тазерах. Есть электрошокеры, диапазон поражения которых ограничивается длиной вашей руки, есть такие, что выстреливают двумя небольшими электродами на проводках на расстояние пятнадцати футов. В руках у Коя была зажата более практичная модель.

– Черт бы тебя побрал, женщина, мне здесь не место, – сказал он.

Под давлением сжатого азота проволока зашелестела в направлении Биби, и электроды прицепились прямо к ткани футболки. Электрический разряд поразил ее периферийную нервную систему, не давая возможности мозгу посылать сигналы по чувствительным и двигательным нервам. Сломленная болью, не владеющая мышцами рук и ног, Биби рухнула на белый кварц пола, стараясь выкрикнуть проклятия, но язык не слушался ее.

120. Тяжелый путь

Биби не смогла сфокусировать взгляд на Чабе Кое. Девушка дергалась в личном мирке боли и нейромышечном параличе, словно раздавленный жук, который не в состоянии выбраться из своего расколотого хитинового панциря. Но она понимала, что он делает, видела, как Чаб Кой обходит стойку, сжимая в руке тазер, как снимает использованный картридж и со щелчком ставит на его место новый. Она знала его недолго, однако уже успела сообразить, что Кой – человек жестокий. Биби это хорошо понимала. Ее опасения тотчас же оправдались. В глаза ей словно плеснули краски цвета индиго. Электрический разряд резанул бритвой по лучащимся во все стороны нервным проходящим путям. Зубы лязгнули. Руки дернулись как у марионетки, которую водит пьяный кукловод.

Пока Биби корчилась на полу, Кой, склонившись над девушкой, начал обходить вокруг нее, произнося громким голосом:

– Ты понимаешь, что я не принадлежу этому месту? Ты же понимаешь, что я тебе говорю? Зачем упрямо настаиваешь на этой линии сюжета? Зачем тебе Чаб Кой? Или ты любишь только по-плохому? По-другому ты просто не в состоянии до всего дойти?

Глаза ее наполняли слезы, выжимаемые болью. Казалось, белый кварц помещения дрожит, испаряясь, будто это не камень, а конденсированный, окаменевший туман, который сейчас возвращается в свое естественное газообразное состояние. Единственный темный предмет, кроме выхаживающих вокруг ее тела туфлей Коя, лежал на расстоянии десяти футов от Биби. Наверняка это ее пистолет. Если она сможет добраться до оружия, то воспользоваться им уж точно сумеет. Пэкс ее обучал. Она готова применить оружие. Ни тени сомнения в этом не оставалось. И она не собирается его им пугать, не станет бить как кастетом, а нажмет на спусковой крючок и будет стрелять, пока не выстреляет всю обойму. Она убьет ублюдка.

– Итак, я полицейский детектив на пенсии, который теперь имеет удовольствие быть начальником охраны больницы. Логично. Ты сделала меня более опытным, более опасным, чем обычный коп в отставке. Неплохо. Не скажу, что очень умно, но вполне допустимо…

Он продолжал ходить кругами, пока Биби, дрожа и извиваясь всем телом, прикладывая все свои силы, ползла по полу, вибрирующему, словно замерзшее море под потолочными светильниками. Временами казалось, будто кварцевая плита кренится, и Биби боялась, что сейчас покатится, набирая скорость, пока не сорвется с края в гладкий вентиляционный желоб, по которому поедет вниз, все глубже и глубже, в ледяные пещеры. Ее уже начал бить озноб.

– Изначально моя работа заключалась в том, чтобы поддерживать атмосферу заговора и паранойи, которая будет становиться все тягостнее и запутаннее с каждым последующим событием. Но это все, чем мне следовало заниматься. Ну, еще разве что служить тебе помехой, неожиданно появляясь всякий раз, когда ход твоих мыслей воскрешает нечто такое, что ты считаешь невообразимым.

«Зиг-Зауэр» лежал всего в нескольких дюймах от нее, примерзший к наклоненному ледяному полю вопреки всем законам гравитации, согласно которым ему сейчас нужно было нестись прочь от нее, вращаясь по наклонной поверхности. Биби потянулась к оружию правой рукой, вновь обретя возможность двигаться.

Вставив третий картридж, Кой выстрелил девушке в спину. Электроды, которые способны послать заряд даже через целый дюйм надетой на человека ткани, без труда справились с блейзером и футболкой. Зубы змеи впрыснули яд электрического разряда в человеческое тело. Знатоки в области техники называют это нейромышечным параличом. Этот серьезный научный термин обозначает состояние полной потери контроля над собственным телом. Сбитый с толку разум больше не может отличить естественные электрические сигналы тела от шторма бессмысленных статистических помех. Вот только производимое на человека воздействие намного грубее, чем может показаться. С каждым разрядом холодная бурная река ощущений накрывала девушку с головой, лишая ее в то же время способности хоть каким-то образом реагировать на них. Биби подумала, что после четвертого или пятого картриджа может обмочиться и потерять остатки уважения к себе.

Кой ударом ноги послал пистолет подальше от спазматически скрученных пальцев девушки. «Зиг-Зауэр» унесся прочь за пределы видимости ее слезящихся глаз, которые к тому же жгли соленые слезы.

– Ты вообще слушаешь меня, женщина? – прогромыхал над ней Кой, словно какой-то языческий бог стихий, обращающийся к распростертой пред ним ниц грешнице. – Подумай о моем имени. Чаб не менее несерьезное имя, чем Биби. Разве тебе так не кажется? Да, я должен служить тебе помехой, но часть меня так же, как часть тебя, хочет, чтобы ты узнала правду и обрела свободу.

Во рту у Биби появился металлический привкус, не знакомый вкус крови, она не прикусила себе язык, это был привкус ржавчины. К горлу подкатил горький комок жалости к себе. Сейчас ее стошнит. Плоть ее напряглась, в то время как кости, казалось, превратились в дрожащий на тарелке студень.

– Я ограничен в средствах. Ты меня ограничила. Я могу лишь обходным путем проскользнуть мимо упрямой и всему сопротивляющейся Биби в попытке достучаться до другой Биби, той, которая хочет вспомнить все, узнать правду. Поэтому мне пришлось приложить усилия, чтобы достичь этого тем, что я начал говорить словами, нехарактерными для моего персонажа. Ты меня слушаешь, Краля?

Ей показалось, что она ответила утвердительно.

– Что ты сказала?

– Да.

– Да? Что?

– Да, я слушаю, – до ее слуха донеслись шелестящие слоги, шепеляво срывающиеся с ее губ и отскакивающие от кварца. – Да.

– Я попытался достучаться до твоего сознания, говоря так, как не свойственно моему персонажу, – сказал он. – Чаб Кой, бывший детектив из убойного отдела, не должен интересоваться американской классикой. Джек Лондон, Торнтон Уайлдер и Фланнери О’Коннор входят в пантеон твоих любимых писателей. Ты меня слушаешь, Краля?

– Да, – прошептала она.

– Слушать и слышать не одно и то же, – заявил Кой с жестокой властностью божества каменного века, вооруженного современными технологиями.

Он выстрелил в нее четвертым картриджем тазера.

Она не потеряла сознание. Она не обмочила себе штаны. Она не пыталась нащупать свой пистолет. Она вообще ничего не делала, просто лежала на раскаленном противне кварца и таяла будто сливочное масло.

Голос Коя оставался таким же суровым, как и прежде, разве что в его тоне исчезли резкие нотки:

– Я пытался предупредить тебя, подсказать, кем являюсь на самом деле, но ты меня проигнорировала и все сама себе испортила этим трюком с забыванием.

Девушка смотрела на его туфли, которые находились всего в нескольких дюймах от ее лица. Легкие кожаные туфли от «Гуччи». На нем не могут быть «Гуччи». Слишком дорого для него… слишком непрактично…

Он молча обошел ее тело несколько раз.

А вот носки на нем правильные. Не от модного модельера, с причудливым рисунком, а черные, простые. Смесь синтетики и хлопка. Последнего – немного. Такие носки продают в «Уол-марте»[110]. Хорошие носки для копа.

– Ты серьезно согласна скорее умереть, чем признать правду, кто ты такая на самом деле? – спросил он.

– Нет.

– Что ты сказала?

– Нет, я не хочу умирать.

– Скажи так, чтобы я поверил.

– Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ.

После недолгого молчания мужчина произнес с жалостью и презрением одновременно:

– Тогда докажи это. Разберись со мной.

Она лежала в прострации. Голова повернута налево и прижата израненной частью лица к полу. Кровоточащее ухо вновь начало жечь огнем и пульсировать. По-видимому, хаос, вызванный последним разрядом тазера, улегся, и нервная система девушки вновь обрела способность верно чувствовать то, что происходит с ее организмом.

– Если ты сможешь доказать самой себе, кем являешься на самом деле, это еще не значит, что ты останешься в живых, – сказал Кой. – Есть шанс, что ты в конечном счете умрешь или сойдешь с ума, но, разобравшись со мной, ты этим кое-чего все же добьешься.

Лежа в приемном зале здания, где создавался новый мир фашистской ненависти, девушка думала о том, что нужно сделать, отредактировать, пересмотреть…

Сзади послышался шелест, два глухих удара и звук мягкого падения, словно занавес, соскользнув, упал на пол… Вот только здесь не было никаких занавесов.

Она ждала, вслушиваясь. Ничего.

С трудом привстав, Биби повернула голову и увидела оставленные на полу туфли Чаба Коя, бесформенную груду его одежды, из которой выглядывали подмышечная кобура для пистолетов и тазер. Казалось, этот человек, обезоружив себя, скинул одежду и вышел отсюда голым, хотя Биби не слышала, чтобы где-то открывалась и закрывалась дверь.

Ранее в номере мотеля, вчитываясь в цитаты, взятые из произведений О’Коннор, Уайлдера и Лондона, Биби уже начала подозревать, что Чаб Кой не просто говорит языком литературных персонажей, он сам является персонажем, созданным ею героем. Если бы она не вырезала страницы из книги, если бы не сожгла их в рукомойнике, если бы не воспользовалась трюком с забыванием ради сохранения этого мира, который сейчас, пожалуй, уже слишком далеко зашел в своем создании, чтобы его можно было легко разрушить, поиски Эшли Белл закончились бы еще в мотеле.

С точки зрения постороннего наблюдателя она могла показаться побежденной и раздавленной. На четвереньках Биби подползла к стойке из черного гранита и уселась на полу, опершись спиной о полированный камень. Бейсбольную кепку она потеряла. Волосы ее пребывали в полнейшем беспорядке. Если избитое лицо такое же бледно-серое, пепельное, как и руки, то она должна выглядеть одновременно слабой и дикой.

Слабой, впрочем, она не была, а дикой являлась ровно настолько, насколько дикими были джунгли, ожидающие, когда Биби откроет их внутри себя, настолько, насколько дика природа силы, дремлющей в ней, силы, о которой она вскоре узнает. Она не чувствовала себя побежденной. Она рвалась в бой.

121. Капитан сожалеет

Пэкс и Пого стояли рядом с родителями Биби возле ее постели. Тело девушки под одеялом била мелкая дрожь. Временами оно дергалось чуть сильнее. Лежащие поверх одеяла кисти рук делали странные движения, словно выщипывали что-то неприятное кончиками пальцев. Казалось, пальцы движутся в такт пронизывающей комнату жалящей энергии, которую могут чувствовать только они.

Увиденное странное зрелище расстроило Нэнси до слез, но Мэрфи не дал жене нажать на кнопку вызова медсестры. Хотя это зрелище огорчило его не меньше, чем Нэнси, Мэрфи доверился отцовской интуиции. А она убеждала его: дочери сейчас ничто не угрожает, напротив, теперь в своем разуме, в своей душе Биби находит таинственное место, намного более реальное, чем любой сон, куда более глубокое, чем любая кома, но в то же время вполне безопасное.

Дрожь и прочие непроизвольные движения сначала ослабли, а затем полностью прекратились. Кардиомонитор, прежде отметивший незначительное увеличение сердцебиения, теперь фиксировал такое же незначительное уменьшение. А тем временем пять мозговых волн продолжали демонстрировать все ту же оптимальную синхронность.

Еще до того прослушав микрокассету, Пэкс и Пого имели больше оснований, нежели Мэрфи, надеяться на лучшее. Но при этом они опасались, что в самой Биби таится смертельная для нее угроза, такая, с которой, возможно, не сталкивался ни один человек на свете.

Они рассказали родителям Биби о приключениях прошедшего дня: сейф и вещи, в нем найденные, включая вот эту аудиозапись и собачий ошейник с именем «Джаспер»… визит к доктору Сейнт-Круа… причина, по которой она заставила Биби бросить учебу в колледже… блокнот с пантерой и газелью… строки, написанные рукой Биби, появлявшиеся у них на глазах… встреча к Тобой Рингельбаум… Эшли Белл, оказавшаяся литературной героиней, чьим прототипом была женщина, выжившая в Дахау и впоследствии ставшая хирургом, специалистом по раку мозга…

Услышанное произвело на Нэнси и Мэрфи сильнейшее впечатление. Родители Биби были озадачены, заинтригованы и засы́пали молодых людей вопросами, ответы на которые им непременно хотелось тотчас же услышать.

– На все вопросы ответов у нас все равно нет, – сказал им Пого, – но вот кассета… Когда прослушаешь, то словно в передряге с дымящимся левиафаном побывал. Наша Бибс куда больше, чем мы о ней думаем…

Прежде чем включить аудиозапись, Пэкстон захотел узнать все, что можно, о капитане Гюнтере Олафе Эриксоне. Нэнси почти не поддерживала с ним отношений бóльшую часть своей жизни и впустила его в свое сердце лишь тогда, когда Биби подружилась с дедом. Интересно, что же произошло в прошлом между Нэнси и ее отцом?

Из того немногого, о чем Пэкс обмолвился после прихода в палату № 456, Нэнси узнала: на кассете записано признание, которое навсегда способно изменить ее мнение о своих отце и дочери. Стараясь сжать значительную часть собственного прошлого в несколько фраз, Нэнси одновременно придерживала одну из слегка подергивающихся рук дочери. Взгляд ее блуждал от пола к давящей снаружи на оконное стекло ночи, оттуда переходил на лицо Биби, но чаще всего задерживался на небольшом диктофоне, который Пэкс не выпускал из рук. Он держал его так, словно диктофон был слишком ценным и мужчина боялся того, что кто-то может сбить его на пол, после чего аппарат разобьется.

Нэнси сказала, что ее отец вообще-то был хорошим человеком. Он старался поступать так, как надо. Проблема состояла в выборе приоритетов. Скорее всего, ему вообще не следовало жениться, а если уж он женился, то иметь детей уж точно не стоило. У ее отца было две дочери – сама Нэнси и Эдит. Имея психологию воина, любя не только собственную семью, но и свою страну, Гюнтер то и дело отправлялся добровольцем на войну, сделав службу в корпусе морской пехоты не просто карьерой, а образом жизни. Семья, обязанности мужа и отца всегда находились для него на заднем плане. Он как будто играл роль телезрителя, временами включающего душещипательный телевизионный сериал, когда это позволяли сделать перерывы между обычными войнами и паузы между войнами холодными. Гюнтер любил жену и дочерей, однако не умел словами выразить им свою любовь. Он разговаривал языком чести, доблести и самопожертвования. Капитан вполне понимал чувства тех, кто рискует собой ради страны и кто погибает, спасая жизнь побратима. Ему непросто было найти общий язык с женой, любящей обычные радости, все те мелочи, которые, как говорят, составляют смысл существования. То же относилось и к его дочерям, удавшимся в мать. Будучи детьми, они понятия не имели, насколько опасен мир, не знали о тех жертвах, что необходимы для того, чтобы защитить Америку и уберечь ее жителей от ужасов и лишений, которые многие люди в других странах воспринимают как данность бытия.

Когда мать Нэнси погибла в автокатастрофе, Гюнтер был далеко, на войне. Он не успел вернуться домой вовремя и не присутствовал на похоронах. Возможно, мужчина и понимал, чего ждут от него убитые горем дочери, но дать им ожидаемое все равно был не в состоянии. Утрата, если не опустошила, то пошатнула его волю, а кроме того, сбила с толку, словно впервые Гюнтер понял: риск погибнуть от рук солдата враждебного государства не единственное, что угрожает его стране. До этого времени автомобильные аварии, пожары и рак казались ему почти абстрактными угрозами, едва ли не последствиями козней неприятеля. Интуитивно он осознавал, что без женской руки в воспитании двух дочерей ему не обойтись, но при этом жениться во второй раз не собирался. «Ни одна женщина не сможет заменить мне вашей мамы». Поэтому Гюнтер связался с сестрой покойной жены, которая с радостью поселила племянниц в своем доме.

– Я по-настоящему узнала отца только после того, как он перебрался жить в квартиру над гаражом, – сказала Нэнси. – То, как он общался с Биби… Когда война больше его не звала, он обнаружил в себе отцовские чувства, – ее взгляд вновь остановился на диктофоне в руке Пэкса. – Ты сказал, что он оставил эту запись для Биби. Думаешь, будет удобно нам слушать ее?

– Я считаю, всем нам просто необходимо это услышать, – промолвил Пэкстон.

Пого был полностью с ним согласен.

– Но если в палату зайдет медсестра или еще кто-нибудь посторонний, мы выключим диктофон. Запись слишком личная и очень странная. Никто кроме нас не должен ее услышать.

– Коль кто-нибудь и может решать что-то, так это лишь Биби. Запись предназначена ей, – сказал Пэкс.

Он положил диктофон на кровать. Нэнси и Мэрфи придвинулись поближе. Пэкстон нажал кнопку воспроизведения записи. Из небольшого динамика послышался приглушенный, но в то же время производящий сильное впечатление голос Капитана.

«Моя милая девочка! Дорогая Биби! Это мое извинение на случай, если так получится, что мне придется извиняться. У меня осталось всего несколько лет на то, чтобы поразмыслить над своим поступком. Теперь я в меньшей мере, чем прежде, уверен в том, что не совершил ошибки. Временами сожаления разъедают мою душу. Я говорю о страшном происшествии, которое помог тебе забыть. А еще ты вычеркнула из своей памяти сам трюк с забыванием, вычеркнула не потому, что тебя заставили забыть, а потому, что дети, вырастая, часто многое забывают из происходившего с ними в детстве…»

122. Биби на краю

Несмотря на яркость освещения, стилизованный в духе фашизма, чем-то напоминающий огромную пещеру приемный зал производил на Биби гнетущее впечатление. Ей вспомнилась музыка Мусоргского «Ночь на Лысой горе» из диснеевской «Фантазии». Приходя в себя после четырех разрядов тазера, девушка сидела на полу, опершись спиной о черный гранит стойки. Наполовину серьезно Биби представляла, как освещение погаснет, а потом в наступившей темноте запрыгают по полу тролли, а великаны-людоеды будут карабкаться сквозь кварц, выползая из нижнего мира, жаждущие насладиться плотью ничего не подозревающих людей.

Она очень-очень сильно боялась. Ей ужасно страшно было быть Биби Блэр. Она вычеркнула Чаба Коя из этого мира. Одежда и прочие вещи охранника некоторое время лежали, но, когда Биби задержала на них свой взгляд, они исчезли, словно девушка стерла их ластиком. Она подумала, что сходит с ума. То, что, как ей казалось, произошло, просто не могло случиться. Биби не могла вычеркнуть человека из бытия лишь силой своего желания. Прошло всего два дня с тех пор, как ее выписали из больницы, а Калида Баттерфляй задалась целью проникнуть в тайны скрытого знания от лица самой Биби, и теперь девушка уверовала в то, будто сверхъестественные силы правят миром. Или здесь вообще нет ничего сверхъестественного?

Не может ли все это быть бредом психически нестабильного разума? Если Чаб Кой настолько нематериален, что от него можно избавиться, лишь пожелав этого, то возникает справедливое подозрение: Калида, Хофлайн-Воршак, татуировщик, женщина в мотеле, безымянные громилы, даже сам Роберт Уоррен Фолкнер, он же Терезин, являются всего лишь фантомами, навеянными несварением желудка, избытком пива, лишней ложкой горчицы или кусочком сыра. Она вполне способна уничтожить этих людей, если раньше сама же вообразила себе их. В этом случае необязательно, чтобы у нее были серьезные проблемы с психикой, вот только…

Вот только эти двое суток, преисполненные борьбы за свободу и жизнь, ее изнурительные, напряженные поиски Эшли Белл совсем не казались сном. Все выглядело для Биби мучительно реальным. Все мышцы и суставы ее тела болели. Пульсирующая боль в израненном ухе не унималась. Ей вторила боль в скуле. Когда девушка пыталась сжать зубы или прикасалась к своему покрытому синяками лицу, боль становилась просто нестерпимой. Если она не может избавить себя от нее, значит, те, кто сделал это с Биби, а также их лидер, глава секты и убийца собственной матери, должны быть вполне реальными людьми. Разве не так?

Коль Роберт Уоррен Фолкнер, он же Терезин, – плод ее воображения, то никакой корпорации «Терезин» просто не существует. Если нет корпорации, то нет и задания, которое она сейчас пытается выполнить. Все это плод ее горячечного воображения. Разглядывая акр белого кварца, посверкивающего у нее перед глазами, она попыталась отредактировать структуру бытия, повернуть вспять последние события до момента, когда остановила «хонду» на Сономир-вей, до того, как зашла на территорию стройки и повстречалась с Мариссой Хофлайн-Воршак, но ни приемный зал, ни здание исчезать не желали.

Биби не была уверена, подтверждает ли неизменность сооружения его наличие в реальности или все это следствие ее веры. Просто подсознание отказывается вычеркивать корпорацию «Терезин» из контекста. Обычно больной разум не особенно последователен, когда дело касается галлюцинаций.

В добавление к ее замешательству, бросая очередной вызов здравомыслию, послышался голос Капитана. Голос лился по залу, словно его транслировала система оповещения. Но все это может происходить у нее в голове.

– Моя милая девочка! Дорогая Биби! Это мое извинение на случай, если так получится, что мне придется извиняться. У меня осталось всего несколько лет…

Она не может этого слышать. Капитан мертв. Он уже двенадцать лет как умер. В последовавшие за его смертью от аневризма месяцы она очень по нему скучала, хотела, чтобы он вернулся. Было плохо этого хотеть. Если она бессознательно позвала его в мир, возвращение Капитана сейчас оказалось бы столь же неправильным, как и его возвращение тогда.

– Я говорю о страшном происшествии, которое помог тебе забыть. А еще…

Биби отказывалась слушать. Слушая, она захочет его возвращения. Она не должна этого хотеть, не смеет этого хотеть. Давным-давно Биби узнала почему… Серьезно?

С трудом поднявшись на ноги, девушка привалилась к граниту стойки. Затем нетвердой походкой направилась к лежавшему вдалеке черному предмету, который не мог быть ничем иным, как ее пистолетом.

Капитан думал, что она способна забыть о трюке с забыванием. Он принялся рассказывать о том, как все тогда происходило.

Дошагав, Биби подобрала оружие и оглянулась, обозревая огромное помещение. Она не знала, что делать. Кто теперь к ней заявится?

Капитан продолжал говорить. Она ясно видела его лицо, оставшееся запечатленным в памяти… его улыбку… Дела бы шли лучше, если бы он остался жив. Нет.

* * *

Палата № 456. Экран электроэнцефалографа с пятью идеальными волнами. Биби ходила на своей доске, как бы там ни было. Четыре человека стояли вокруг ее койки. Девушка не спала и не бодрствовала, но пребывала в обоих этих состояниях одновременно. Она лежала в постели, при этом находясь в таинственном Иномирье.

Из диктофона Капитан начал рассказывать о природе методики забывания, но не о причине, почему ему пришлось ею воспользоваться. Черты лица Нэнси ожесточились. На нем появилось негодование. Женщина, должно быть, вспоминала дни, когда она чувствовала себя брошенной отцом.

– Что он говорит? Он что, промыл ей мозги?

– Возможно, это и было ошибкой, но на то имелись веские основания, – сказал Пэкстон. – Лучше послушайте.

Он знал, что следующее признание старика рассердит как Нэнси, так и Мэрфи, но самый большой шок они испытают, когда Капитан расскажет, о чем же он помог забыть внучке.

«Трюк с забыванием удался настолько хорошо не потому, что меня научил ему цыган, или столетний шаман, или я узнал его в каком-то уголке Земли, славящемся своей магией, как я тебе говорил. Он удался потому, что эту методику разработали куда более умные люди в разведке. Это часть психологической защиты на случай, когда тебя будет допрашивать враг. Если человека загипнотизировать и внушить ему, что трюк с забыванием сработает, он будет податлив на самогипноз до конца своих дней, всегда сможет забыть то, что пожелает стереть из своей памяти».

Загорелое лицо Мэрфи посерело.

– Он ее гипнотизировал?

– Слушайте, – промолвил Пэкс.

«Теперь я перехожу к более трудной для меня части рассказа, Биби. Непосвященному это может показаться куда хуже, чем есть на самом деле. Я знал, что это никак не повредит твоему здоровью. Послушай, родная! Гипноз настолько сильно помогает при трюке с забыванием лишь потому, что человеку, подвергающемуся этому, в нашем случае тебе, вводят в организм один медицинский препарат для того, чтобы он стал податлив гипнотическому внушению. В тот вечер, когда я обучил тебя этому трюку с забыванием, твои мама и папа были на концерте. Мы ужинали на кухне хот-догами с сыром и перцем чили, а также разогретой в микроволновке картошкой фри. После ужина, до того, как мы ели «Эскимосский пирог», я обучил тебя трюку… Медицинский препарат, о котором я ранее упоминал, был в кока-коле».

Лицо Нэнси исказилось яростью. Пэксу показалось, что в таком состоянии женщина может схватить диктофон и разбить его. Он прикрыл его рукой.

– Да выслушайте сперва.

* * *

– В тот вечер, когда я обучил тебя этому трюку с забыванием, твои мама и папа были на концерте…

Голос смолкать не собирался. Биби не могла его заглушить, ибо он звучал у нее в мозгу. Чем дольше она его слушала, тем мягче, теплее он звучал, тем отчетливее вставал у нее перед глазами образ Капитана, то, как он ее защищал. Когда старик жил в квартирке над гаражом, она чувствовала себя в безопасности, зная, что он наблюдает за бунгало. Окно ее спальни выходило на дворик, поэтому Капитан мог следить за тем, чтобы с ней все было в порядке.

Биби очутилась позади стойки из черного гранита. Она не знала, как и зачем туда пришла. Там стояли два высоких табурета. На них, должно быть, сидят охранники или администраторы. Биби не стала забираться на табурет, а забилась в пространство для ног под стойкой, словно ребенок, ищущий укромное место, где можно спрятаться.

– Я не знаю, что натворил… Ну, в смысле, я не знаю, как большая дырка в твоей памяти способна сказаться на тебе со временем. Слишком поздно я подумал о том, что, вероятно, могут возникнуть какие-то проблемы в психологическом развитии ребенка. Когда используешь эту методику забывания на взрослом человеке, дело обстоит по-другому. Личность взрослого уже полностью сформировалась. Но если… Господи! Надеюсь, ничего плохого не произойдет. В любом случае мне кажется, ты бы не смогла жить полноценной жизнью с такими воспоминаниями… даже не столько с самими воспоминаниями, сколько с осознанием того, что произошло и на что ты способна.

Биби понимала – приближается момент узнать главное, вспомнить, чем же являлось то нечто, то существо, которое вторглось к ней в спальню, когда ей было пять лет. Девушка еще глубже забилась в нишу для ног. Ее охватил страх, усиленный вдвое тем, что именно Капитан открывает перед ней истину. Если ее воображение обладает ярким и страшным творческим потенциалом, не исключено, что сегодня ночью и он, и это жуткое существо из ее спальни появятся в приемном зале для того, чтобы рыскать повсюду и заглянуть в единственное место, где она могла спрятаться. Что все это значит? Колдовство? Но она же не ведьма.

– Спустя шесть месяцев после того, как я перебрался жить в квартирку над гаражом, и восемь месяцев после страшного происшествия ты наконец мне доверилась и рассказала обо всем. Ты думала, тебе не следует рассказывать о произошедшем твоим родителям, потому что они… ну… что они тебя не поймут. Не знаю, права ты была тогда или нет, но забыть все показалось наилучшим выходом. А тут появился я, тот, кто может сделать так, чтобы ты все забыла. Совпадение? Я никогда не верил в совпадения. Я знаю, какая ты. Вижу, как быстро ты взрослеешь. Ну, для такой маленькой девочки у тебя очень зрелый ум и доброе сердце. Подозреваю, ты тоже не веришь в совпадения… Как бы там ни было, ты рассказала мне свою яркую, дикую и очень мрачную историю. В собственной глупости, свойственной всем взрослым, которым не хватает воображения, я попытался убедить тебя в том, что ты видела плохой сон. Тогда ты продемонстрировала мне свои способности. Признаться, ничто из произошедшего на войне так не испугало меня, как то, чему я стал свидетелем тогда на кухне. Я записываю свой голос на эту кассету для того, чтобы… Когда я вручу тебе ее, то скажу на словах, а сейчас… Я не знаю… Эта запись поможет тебе, станет чем-то вроде психологической реабилитации в случае, если окажется, что я беспечный глупец, что мне не следовало учить тебя этому трюку с забыванием, а тебе не стоило забывать о том, что тогда произошло, забывать, на что ты способна.

В своем убежище под стойкой Биби плакала, вспоминая Капитана. Он терзался сожалениями и переживал насчет того, что чем-то мог ей навредить, хотя его появление в квартире над гаражом стало для нее сродни благословению. То, что ей сейчас напомнили о ее прежнем горе, совсем не способствовало уменьшению страха, который она испытывала теперь. Горе и ужас завладели ею в одинаковой мере. Хотя Биби сказала себе, что храбрые девочки ни от чего не прячутся, а грудью встречают любую опасность, сама она осталась сидеть в тени ниши для ног, пододвинув согнутые колени к самому подбородку и обхватив их руками. С ее губ сорвался тонюсенький звук страдания, когда Капитан из прошлого начал говорить о самом главном.

123. Случай с книгой

Семнадцатью годами ранее

Биби полюбила эту книжку так сильно, как обещала ей мама, так же сильно, как любила книгу Нэнси, когда была еще маленькой девочкой. Книжка называлась «Большое приключение Печеньки». Слова и картинки. Биби перешла к книгам почти без картинок довольно рано, а недавно научилась читать их самостоятельно, без маминой помощи. Девочка очень гордилась, что умеет читать лучше, чем полагается ребенку ее возраста.

Печенька, пряничный человечек из имбирного теста с капельками шоколада вместо глазок и белой улыбкой из сахарной глазури, был самым интересным персонажем из всего прочитанного ею до сих пор. Смешной, симпатичный, он всегда был готов к приключениям. Печенька ожил после того, как его испекли, лежа на противне и остывая. Почему он ожил, осталось загадкой. Автор ничего по этому поводу не написал. Печенька не был хрупким, не ломался легко, как вы могли бы подумать. Будучи слепленным из имбирного теста, он, однако, таил в себе волшебство, как снеговик Фрости.

Когда Печенька сбежал из пекарни, то очутился в многолюдном городе. Человечек был рад тому, что теперь сможет исследовать большой мир, учиться и делать открытия. Иногда ему было страшно. Однажды грузовик, чуть не наехав на Печеньку, едва не раздавил его. В другой раз за ним погналась голодная собака, но в большинстве случаев его приключения были забавными и уморительными.

За неделю после того, как мама подарила ей эту книжку, Биби перечитала ее, казалось, тысячу раз, а может, две тысячи. Печенька, можно сказать, стал ей лучшим другом. Биби с трудом сходилась с детьми ее возраста. Ребята в детском саду казались девочке неинтересными. Тетя Эдит и кое-кто из родни считал Биби другой. Девочка подслушала, как они говорят об этом с мамой. Биби не понимала, что это значит, как можно быть другой, и это ее, по правде говоря, не особо заботило. Если бы кто-то спросил у девочки ее мнение, Биби честно сказала бы, что находит этих родственников странными. Почему? Она не смогла бы внятно это пояснить, как родня не смогла бы объяснить, почему считает ее другой.

Затем в ее жизни появился замечательный Печенька, тоже другой. У этого пряничного человечка было храброе сердце и дерзкий дух. Биби тоже хотела стать храброй и дерзкой. Печенька и Биби – друзья навек.

В перерывах между чтением книжки она иногда придумывала свои собственные рассказики о дальнейших похождениях Печеньки. Хорошо рисовать девочка не умела, поэтому даже не пыталась запечатлеть на бумаге похождения пряничного человечка, но в своем воображении видела яркие, живые картинки в цвете, похожие на галлюцинации.

В тот вечер, после того как ее уложили в постель и поцеловали на ночь, Биби уселась на кровати и в мягком свете прикроватной лампы еще несколько раз пролистала книжку «Большое приключение Печеньки». До ее слуха долетали приглушенные голоса и музыка из телевизора, стоящего в гостиной. Возможно, девочка задремала. По крайней мере, открыв глаза, она обнаружила, что книжка лежит у нее на груди. Биби приподнялась с груды подушечек, на которых лежала. В доме царила тишина. Ее родители, видимо, пошли спать.

Биби посидела так немножко, разглядывая свой любимый рисунок Печеньки и разговаривая с ним, словно он на самом деле был ее настоящим, а не воображаемым другом и мог ее услышать. Девочка сказала, что она хочет, чтобы он ожил и пришел к ней так же, как в этой чудесной книге. Она и впрямь сильно-сильно этого захотела. Ей очень нужно было это сейчас. В своем воображении Биби видела, как Печенька встает со страницы книжки столь же ясно, как он на картинке поднимался с противня, чтобы отправиться путешествовать по городу.

Когда все это началось, то происходило словно в мультфильме Уолта Диснея, однако доброй сказка была недолго. Печенька не сразу выпрыгнул со страницы книжки, разведя в стороны ручки и сверкая сахарной пудрой или пыльцой фей. Он не стал разговаривать с ней голоском мультипликационного персонажа. Нет. Сначала он немного повернул голову на рисунке, будто хотел получше разглядеть Биби. Она даже не была уверена, что ей это не почудилось. Поворот головки был едва уловимым. Затем Печенька подмигнул. Глаза Биби расширились. Улыбка пряничного человечка превратилась в кривобокую усмешку. Девочка открыла рот от удивления. Она тихо вскрикнула, однако подавила в себе этот звук. Книжка не была интерактивной. Никаких тебе голограмм, которые меняются в зависимости от того, под каким углом на них смотреть. Внезапно Печенька стал трехмерным, в то время как остальная часть рисунка осталась прежней. Он сделал попытку вырваться из плена двухмерного изображения. Теперь происходящее совсем не походило на мультик Уолта Диснея.

Биби сбросила книжку с кровати. Она упала на пол, словно туристическая палатка – корешком вверх. Ее страницы начали немилосердно шуршать, пока пряничный человечек старался выбраться в этот мир. Девочка сидела на коленях на кровати, удивленная и немного напуганная. Радость и тревога боролись в ее сердце. Биби была словно заворожена видом того, как книжка начала передвигаться взад-вперед по полу, будто это совсем и не книга, а большой экзотический жук.

Печенька был добрым и веселым. Он не обидел даже голодную собаку, захотевшую его съесть. Ничего плохого не случалось с детьми в книжках, которые читала Биби. Эти дети отправлялись в путь в поисках приключений с говорящими животными, феями, ожившими любимыми игрушками и глупыми существами с других планет, но ничто не могло навредить им. Когда Печенька вылезет из книжки, он станет для нее Винни-Пухом, а она для него – Кристофером Робином. Они будут лучшими друзьями. Скорее всего, но… Что-то в кривой улыбке Печеньки ее встревожило. Он подмигнул ей своим блестящим шоколадным глазом, и в этом не было ничего плохого. Подмигивание показалось ей дружелюбным, немного насмешливым. А вот после улыбки девочка засомневалась, что они станут лучшими друзьями.

Книжка, перевернувшись, раскрылась. Пряничный человечек поднялся из нее. Страницы отчаянно бились по бокам от него, словно крылья. Он выполз из книги, темный, странный и совсем не такой веселый, как Печенька. Он… нет, оно показалось каким-то нескладным, кособоким, бугорчатым, неуклюже, с заметным трудом бредущим на своих коротких толстых ножках. Оно не было тонким, как пряничный человечек, а выглядело толстым, достигая в высоту если не восьми, то шести дюймов. Движения его были дерганными, порывистыми, лишенными малейшей грациозности. Казалось, оно мучится. Белые губы его открывались в немом крике. Существо качало уродливой головой из стороны в сторону, поддерживая ее своими оканчивающимися «варежками» руками.

Плоть. Даже с расстояния восьми-десяти футов Биби видела, что оно состоит не из теста, а из плоти. В книге Печенька был слеплен из имбирного теста. Его раскатали, придали ему форму и испекли. Конечно, это было глупо. Хотя Биби очень любила книжку, она понимала, что в ней много глупостей и несообразностей. Нужно волшебство, магия маленького снеговика Фрости, чтобы Печенька стал гибким, сильным и проворным. Биби не обладала таким волшебством. Когда она хотела, чтобы пряничный человечек ожил, она совсем не думала об этом. В ее воображении Печенька был пряничной зверушкой. Теперь же она получила животное, нет, не животное, а нечто гораздо примитивнее, какую-то гниющую массу растительного и животного происхождения, слепленную вместе в трясине, а затем оживленную ударом молнии, хотя настоящей жизни в этом существе она не видела.

В безмолвном крике существо подобрало книжку, которая оказалась больше его, и запустило ею в Биби. Оно промахнулось, но книжка попала в прикроватную лампу. Свет погас, когда лампа завалилась набок.

Биби сбежала бы, если бы крошечное существо, созданное волей девочки, не стояло между ней и дверью. Единственный свет исходил от Микки-Мауса. Ночник родители купили недавно. До сегодня Биби его стеснялась и подумывала, как бы от него избавиться. Она, конечно, ребенок, но не младенец, чтобы нуждаться в ночничке. Когда оно исчезло в тени, куда не достигало свечение Микки, Биби подавила желание позвать на помощь. Она не хотела вести себя как маленькая. Вполне возможно, она даже не смогла бы закричать. Казалось, стучащее в груди сердце подскакивает до горла. Ей стало трудно сглотнуть слюну. Она сделала попытку сказать существу, чтобы то уходило, но с губ вместо слов сорвался едва слышимый прерывистый свист.

К тому же, если прибегут родители, они, возможно, не увидят существо. В книгах взрослые часто не видят эльфов, фей и других сказочных персонажей, потому что, в отличие от детей, они в них не верят. Тогда папа и мама решат, что она маленькая, и станут относиться к ней как к маленькой. Хуже будет, если существо из книги, совсем не похожее на Печеньку, ранит ее родителей. Оно было небольшим, похоже, зубов не имело, но обладало колоссальной силой, учитывая, как запустило в нее книгой. Если мама и папа пострадают, вина ляжет на Биби. Они не станут ее укорять, скажут «чему быть, того не миновать», но она-то будет знать правду.

Сидя на коленях на кровати, Биби вслушивалась в то, как существо передвигается по комнате. Судя по стучащим, шуршащим и шаркающим звукам, оно еще более несуразное, неповоротливое, неуклюжее, чем девочке сперва показалось. В нем явно не было ни капли магии. Не исключено, что оно слепое. Оно не могло ни разговаривать, ни кричать. Возможно, оно глухое. Возможно, не чувствует запахов. Если существо способно лишь ковылять по полу, оно найдет ее только по чистой случайности. Может статься, оно вообще не ищет ее. Вероятно, у него даже мозгов нет. Должно быть, оно и вовсе не способно чего-то хотеть. Глупое перекрученное нечто…

Хотя сердце стучало так быстро, как никогда прежде, отскакивая от ребер, словно пинбол, подскакивая даже к горлу, Биби говорила себе, что, коль скоро она пожелала, чтобы оно вышло из книжки, она может так же легко захотеть, чтобы оно туда вернулось. Поэтому девочка начала страстно желать. Это был ее долг, ее ответственность перед родителями.

Она снова скользнула под одеяльце, села, опершись спиной о подушки, и принялась страстно желать, чтобы этот Непеченька пополз обратно к книге, лежащей на полу, скользнул между страницами и растворился в рисунке, из которого возник. Около часа царила относительная тишина, прерываемая время от времени шорохами, производимыми существом. У нее пересохло во рту. От силы ее желания и работы воображения у девочки закружилась голова. Когда ужасное существо наконец долгое время не издало ни единого звука, Биби подумала, что все же добилась своего. Девочка лежала неподвижно, словно камень, и вслушивалась в тишину. Секунда за секундой, минута за минутой она лежала, испытывая все больше надежды на избавление. Впрочем, хотя сердце и не стучало в ее груди так быстро, как раньше, оно все же билось очень сильно.

Тишина закончилась: существо заскреблось у ближайшей к изголовью кровати стены. Шнур лампы задвигался с задней стороны ночного столика. Если этому ужасному маленькому уродцу и отказано было в пяти чувствах, оно отыскало дорогу к ней с помощью шестого. Биби ожидала, что оно заберется на ночной столик, находящийся в двух футах от ее лица, но вместо этого существо залезло под кровать и затаилось.

Она ошибалась, считая, будто у него нет мозгов. Оно вполне может думать, хотеть и искать. Единственным звуком, долетающим до слуха Биби в гробовом молчании комнаты, был неистовый стук собственного сердца в груди. Это громкое сердцебиение ввергло девочку в странный ступор сродни параличу, который, впрочем, не лишил ее слуха. Биби представляла себе, как существо строит под кроватью свои козни.

Девочка не знала, как оно смогло оказаться у нее под одеялом без того, чтобы она его услышала или почувствовала. Когда оно коснулось ее босой ноги, Биби сбросила с кровати одеяло. Ее крик был не громче сухого сипения, зародившегося у нее в горле.

Дело дошло до противостояния творца и творения. В слабом свете лампочки в пять ватт, установленной в Микки-Маусе, Биби подалась вперед и, схватив существо обеими руками, оторвала от щиколотки своей ноги. Холодное, но не скользкое тельце извивалось. Его била странная беспорядочная дрожь. Удержать существо в руках было совсем непросто. Стук сердца, казалось, сотрясал все ее тело. Дыхание стало учащенным, сиплым, со свистом. Она так страстно желала, чтобы это убралось восвояси, что у нее от боли раскалывался череп. В ушах стучало так, словно резко поменялось атмосферное давление. В левой ноздре лопнул капилляр. Оттуда потекла струйка крови. Изловчившись, «лучший друг» вывернулся из захвата и шлепнулся Биби на грудь. Теперь они смотрели друг другу в лицо. Девочка вновь схватила существо. Шоколадные капельки глаз совсем не казались добрыми, приветливыми и… шоколадными. В нее вперились черные маслянистые пятна какого-то вещества. Биби показалось, что вся ненависть мира кипит в этих двух крапинках. Открыв рот, существо наклонялось все ближе и ближе, словно хотело высосать из ее дыхания саму жизнь. Головная боль раскалывала ее череп. Взгляд застлал кровавый туман. Биби вонзила пальцы в податливую плоть существа. Теперь девочка уже не просто хотела, чтобы оно исчезло, она приказывала этому уродству, вызванному к жизни ее желанием, убираться прочь. Чтобы подчеркнуть свою власть, она плюнула в существо. Оно обмякло в ее руках, перестало сопротивляться, а затем исчезло. Биби услышала треск бумаги лежащей где-то во тьме книжки. Это вернулся в мир Печеньки тот, кто не был им. Когда в руках Биби ничего не осталось, бумага зашелестела в последний раз, а затем наступила гробовая тишина.

Найдя в себе силы, Биби потянулась к лежащей на ночном столике лампе и включила ее. Свет был очень ярким. Девочке захотелось, чтобы солнце на этот раз взошло раньше положенного времени. Сейчас слишком много света быть просто не могло. Она откинулась головой назад на подушки. Из одной ноздри капала кровь. Слезы лились из глаз. Она опасалась, что сейчас ее может стошнить. Зря боялась. Похоже было на то, что сердце никогда не перестанет громко биться в груди, но вскоре сердцебиение успокоилось. Долгое время девочка полулежала, опершись об изголовье кровати, в состоянии близком к ступору. Не то чтобы она не могла двигаться или говорить. Ей просто не хотелось этого делать. Биби боялась, как бы глупым движением или неуместным словом она не призвала в этот мир еще какое-нибудь существо.

Потом девочка заснула.

Настало утро.

Она проснулась, приняла душ и позавтракала.

Она вела себя молчаливее, чем обычно, что не укрылось от внимания родителей, а вот разум ее, как и всегда, вращался, крутился, вертелся с умопомрачительной скоростью, сплетая шерстистые мысли в тугие нити, из которых ткалось полотно умозаключений и предположений. До шестого ее дня рождения жизнь Биби изменилась самым драматическим образом, изменилась окончательно и необратимо. Приходилось лишь принять то, кем она стала. Нужно быть осторожнее. Нельзя желать прихода в этот мир чего-то, что не принадлежит ему. Истории – вещь хорошая. Они делают жизнь лучше, веселее, но истории должны оставаться между обложками книг.

124. Капитан и его альбатрос

Пэкстон стоял и следил за цифрами, появляющимися на счетчике ленты. Два сердечника медленно вращались. Лента двигалась к магнитной головке. В отличие от Мэрфи и Нэнси, он не особо внимательно вслушивался в слова Капитана. Он уже все это слышал, когда сидел вместе с Пого в машине. Ему никогда не суждено забыть услышанное. По мере того как намагниченная ацетатная пленка перематывалась с одной катушки на другую, рассказывая о прошлом, мужчине казалось, что на самом деле он слышит о своем будущем. С благоговейным ужасом и восхищением он думал о том, с какой удивительной женщиной свела его судьба, как чудесно сложится их жизнь, если, конечно, Биби выживет.

Пока звучал голос Капитана, палата № 456 словно отделилась от здания, где была, как мыльный пузырь, когда его полностью надувают, отрывается от своего кружочка на палочке. Они стали совершенно независимым мирком, оторвались и полетели. Казалось, если сейчас распахнуть дверь, за ней вместо больничного коридора будет невообразимая пустота. Голос Капитана гипнотизировал, завораживал не меньше медицинского препарата, подсыпанного стариком в кока-колу маленькой Биби. Хотя то, что он рассказывал, выходило за рамки повседневности, никто из четверых не выразил ни тени сомнения. Все собравшиеся к этому времени уже знали другие случаи, когда воображение Биби делало ее жизнь лучше (Джаспер, которого она потом назвала Олафом) или хуже (сочинение о доме доктора Сейнт-Круа). В тот момент Нэнси срочно понадобился стул, и Мэрфи пододвинул ей один из стоящих в палате. Биби по-прежнему лежала, явно никак не воспринимая внешний мир. Ее сознание жило в другом мире, созданном живым воображением девушки. После упоминания инцидента в спальне внучки, который он помог ей забыть, Капитан рассказал, как девочка для того, чтобы доказать правдивость собственных слов, снова вызвала существо из книжки, на сей раз в кухне квартирки над гаражом. Увиденное произвело на обоих жуткое впечатление, хотя Биби держалась лучше: у нее уже был опыт по отсылке подобного рода существ обратно, туда, откуда они пришли.

«Биби! – звучал из могилы голос Капитана. – Учитывая, что восемь месяцев ты прожила с этой тайной, прежде чем все мне рассказать, учитывая, что воспоминания о случившемся все равно продолжали тебя мучить, а страх перед тем, что ты можешь еще раз невольно вызвать к жизни это существо силой своего воображения, судя по всему, меньше не становился, я до сих пор убежден: трюк с забыванием был тогда оптимальным решением. Совпадений не существует. Я появился в тот момент твоей жизни неслучайно. У меня были все необходимые знания для того, чтобы помочь и защитить тебя. Я верю, что поступил правильно».

Вскочив со стула так, словно рядом был ее отец, которому можно все высказать прямо в лицо, Нэнси воскликнула:

– Накачать наркотиками, загипнотизировать и промыть мозги – это правильно?

Затем женщина, кажется, поняв всю абсурдность своего поведения, смирилась. Колени ее вновь подогнулись, и она села обратно на стул.

Капитан продолжал:

«У тебя очень сильное, красочное, богатое воображение. Иногда мне кажется, что у тебя талант, по-настоящему большой талант. Я считаю, ты рождена, чтобы придумывать разные истории. Это замечательный дар. Иногда в художественной литературе, которую я читал, оказывалось больше правды жизни, чем в научной. Думаю, это потому, что художественная литература может позволить себе иметь дело со сверхъестественным, а научная – нет. В художественной литературе пишут о человеческом сердце, душе, непознанном и непознаваемом. Книги способны врачевать разбитые сердца и ущербные умы. Если ты станешь писателем, Биби, то будешь врачевательницей душ человеческих. Я начинаю опасаться, что, использовав трюк с забыванием, лишил тебя части твоего драгоценного таланта. Теперь ты не сможешь его контролировать и вследствие этого не станешь той, кем могла бы стать. Именно поэтому я начал выписывать цитаты известных писателей о великом значении воображения. Думаешь, пустое занятие? Господи! Надеюсь, что нет. За последнее время, как ты помнишь, мы часто обсуждали эту тему. Как мог, я старался, чтобы ты развивала свой дар. Надеюсь, то, что превратилось в пепел, когда мы воспользовались трюком с забыванием, не особенно повлияет на развитие твоего дара и ты станешь тем, кем тебе предназначено стать».

125. В мире ее созданий

– Как мог, я старался, чтобы ты развивала свой дар. Надеюсь, то, что превратилось в пепел, когда мы воспользовались трюком с забыванием, не особенно повлияет на развитие твоего дара и ты станешь тем, кем тебе предназначено стать.

Биби выбралась из ниши для ног. Теперь она стояла, выпрямившись во весь рост, маленькая фигурка в огромной пещере белого кварца. Она смотрела на красный круг камня и две стилизованные молнии на нем.

Долгие годы ее мучил один и тот же кошмар. Во сне она видела две высокие горбатые с уродливыми руками и ногами фигуры, одетые в мантии с надвинутыми на головы капюшонами. Подволакивая при ходьбе ноги, они тащили завернутый в саван труп. Она стояла у окна своей спальни и смотрела на залитый светом чеширской луны мощенный кирпичом внутренний дворик за бунгало. Она смотрела на этих уродливых существ и боялась того, что они делают, боялась, что они вернут Капитана в квартиру над гаражом, туда, где он умер.

«Как странно устроен человеческий разум, – подумалось ей. – Как ему удается скрывать от самого себя, на какие страшные поступки он способен».

Во сне один из тех двоих чувствовал, что она на него смотрит, и поворачивал голову в надвинутом на нее капюшоне. После этого сразу же становилось светлее, а Биби из сна видела вместо человеческого лица личину Смерти. Увиденное настолько пугало ее, что, проснувшись, она не могла вспомнить, что же это было. Но теперь Биби наконец вспомнила. Под капюшоном не скрывался человеческий череп или гниющая плоть, кишащая червями и жуками. Там виднелось ее личико, бледное и полное суровой решимости. Это не Смерть в мантии с капюшоном тащила Капитана из могилы, а его любимая десятилетняя внучка желала воскресить деда из мертвых. Во сне она интуитивно отдавала отчет о страшной мощи, сокрытой в ней. Просыпаясь, всякий раз превращала свое знание в пепел.

Вопреки всем его сомнениям, Капитан оказался прав, научив ее трюку с забыванием. Невзирая на свой ужасный опыт, связанный с пряничным человечком, Биби не устояла бы перед искушением вернуть Капитана в мир живых. Теперь она понимала, что в течение недель, последовавших за смертью деда, она, приходя в опустевшую квартирку над гаражом, несколько раз невольно возвращала Капитана из могилы, однако при виде ожившего трупа неизменно отсылала его обратно, а потом забывала об увиденном. Шаги в других комнатах. Свежая кровь, капающая с ручки двери, ведущей в спальню. Зловещее привидение на чердаке, которое вышло из тени на свет. Все это были краткие, не доведенные до конца возвращения деда. Если бы ей удалось осуществить желание, ужас содеянного убил бы ее.

Когда золотистый ретривер Олаф умер спустя шесть лет после смерти деда, трюк старика начал давать слабину. Капитан ошибался, утверждая, что травматические переживания можно навсегда вычеркнуть из памяти. На самом деле они покоятся в ее глубочайших дырах и ждут, когда, попав в стрессовую ситуацию, человек сам поможет выбраться им на поверхность. Биби хотела видеть, как кремируют пса, для того, чтобы быть уверенной, что его тело точно превратится в прах. Если она сохранила волосы Капитана, то шерсть Олафа на память не срезала. Сознательно или бессознательно она боялась, что может вернуть его, вообразив себе это. Биби прекрасно понимала, что получит лишь страшное и чуждое нечто, отдаленно похожее на того пса, которого любила. Хотя Олаф после кремации превратился в урну с прахом, ей все равно хотелось воскресить его. Три дня она провела в своей спальне одна, страдая от потери друга. Это опять должно было привести к воскрешению мертвеца, поэтому Биби пришлось в отчаянии воспользоваться трюком с забыванием.

* * *

Когда Пэкс выключил диктофон и забрал его с кровати, Биби открыла глаза.

Он произнес ее имя, но девушка смотрела не на него.

Взгляд ее блуждал из стороны в сторону, ни на ком не останавливаясь. Затем она, так ничего и не ответив, вновь сомкнула веки.

* * *

Когда Биби отвернулась от красного круга с черными молниями, на мгновение большой белый зал и маленькая белая палата стали одним целым. В десяти футах от нее находилась больничная кровать, обставленная всевозможными мониторами и капельницей. Нэнси, Мэрфи, Пого и красавец Пэкстон обступили койку и смотрели на лежащую в ней Биби.

Она сразу же поняла, что означает это видение. Вернее, никакого видения в паранормальном смысле слова здесь не было. Так на самом деле обстоят дела в реальном мире. Просто голос Капитана из могилы помог ей это понять. Биби не удивило то, что она может одновременно существовать в двух мирах, пребывая в двух различных физических состояниях. В глубинах своего сердца и разума она уже давно об этом догадывалась, но ей понадобился второй мир-текст, чтобы спасти себя в первом. Ей надо было высвободиться из тисков трюка с забыванием, чтобы вновь открыть в себе чудесную силу своего воображения и вылечить саму себя.

Собственную боль она всегда лечила, читая, сочиняя и записывая свои произведения. Более эффективной терапии Биби не знала.

Больничное видение растаяло, оставшись в другом мире, в другой жизни.

Образ минувшего… Ей шесть лет. Она и Капитан сидят на кухне в бунгало. Стальные щипчики в ее руке. Зажатая в них карточка для записей. Белая плотная бумага вспыхивает. Отражение ярких, красивых бабочек в глазах Капитана…

Если прошлое на самом деле можно оставить в прошлом, то она этого наконец достигла. Будущее там, где сходятся все угрозы, но иного у нее просто нет. Она обязана встретиться с ними лицом к лицу и в реальном мире, где сейчас лежит в больничной палате, и в мире, созданном ее воображением.

Как она уже призналась сама себе чуть раньше, когда просила Пэкса найти ее, она не спит. Детальный мир ее воображения был таким же материальным, словно кварц у нее под ногами, словно острая боль, что пронзает ее израненное ухо и пульсирует в покрытой синяками и ссадинами скуле.

Это место находилось между небом и землей, где она подошла к последней стадии своего невообразимого приключения и поисков, которые следует довести до конца.

Несмотря на всю свою силу создателя, в этом мире Биби не в большей степени бессмертна, чем в первом, из которого пришла сюда. Она не богиня, а одаренная фантазерка. Выстрел в голову положит конец и ей, и всему, чего она смогла достичь благодаря своему воображению. Если она умрет здесь, она умрет и в мире, которому принадлежала. Биби не была так уж уверена в том, что у нее хорошие шансы выжить.

Из подплечной кобуры она извлекла свой пистолет, подумала немного, а затем положила его на черный гранит стойки.

Остался один враг. В этом мире, как и в мире, где она родилась, главного врага побеждают не насилием.

Позади стойки регистрации виднелись три двери из такого же белого кварца на облицовке, что и стены. Биби выбрала среднюю, над которой был закреплен красно-черный символ тоталитаризма. За дверью оказался небольшой коридорчик, ведущий к просторному помещению перед шестью лифтами. Она нажала на кнопку. Двери одной из кабинок разъехались в стороны. Биби ступила внутрь. На щитке лифта имелись кнопки четырех этажей и подвала. Кнопка четвертого засветилась сама по себе, и кабинка лифта поехала вверх.

В мире, созданном ею, Биби воображала себе других людей, наделенных властью. Сейчас она пробралась в логово самого влиятельного из них. Она подумала о Келси Фолкнере, ювелире и отце этого человека. Часть его лица сохранила природную красоту, часть была обезображена. Девушка подумала о его жене Бетт, которую изнасиловал собственный сын, а затем, ударив двадцать три раза ножом, облил ее лицо кислотой. А потом этот подросток, одержимый Гитлером и оккультизмом, забрал их деньги, какие-то драгоценности и начал новую жизнь.

Недавно, получив четыре разряда тазера, она поняла, какой силой и властью обладает, после чего легко стерла Чаба Коя из этого мира. Его роль свелась к пяти появлениям на сцене. Вот только он был второстепенным персонажем, плохо продуманным, все прошлое которого сводилось к тому, что когда-то он работал детективом. В отличие от него, Роберт Уоррен Фолкнер, он же Биркенау Терезин, имеет яркое и весьма запутанное прошлое. Патологическая склонность к насилию делает этого человека очень колоритным и запоминающимся персонажем. К тому же все, кто стоял у нее на пути, либо были членами секты Терезина, либо имели какое-то отношение к ней. Он паук в середине паутины, главный антагонист, с которым борется героиня. Ей не удастся вычеркнуть его из этого мира без того, чтобы не рухнул сам этот мир. Только наиболее педантичные писатели, начиная создавать очередную книгу, всегда знают, какова будет судьба их героев. Если писатель предоставляет персонажам свободу воли, со временем его может удивить, кто же в конечном счете умрет, а кто останется в живых.

Лифт поднялся на четвертый этаж. Она вышла в длинный, плохо освещенный коридор, по обеим сторонам которого виднелись закрытые двери. В самом конце дверь оставалась широко распахнутой. Оттуда лился более яркий свет. Девушка пошла к ней.

Она боялась, но страх не мешал ей действовать. Осторожная, внимательная, осмотрительная. Храбрые девочки всегда были осторожными, внимательными и осмотрительными. Она пришла сюда спасти жизнь Эшли Белл. Теперь Биби понимала, что если она преуспеет, то тем самым избежит смерти от рака в реальном, а не воображаемом мире. В случае неудачи она погубит саму себя.

За дверью располагался длинный зал. Стены закруглялись к полу, а сам сводчатый потолок был тридцати футов в высоту. Олимпийская архитектура, совсем не подходящая для масштабов простого человека. Нечто похожее создавал Альберт Шпеер, любимый архитектор Гитлера. Потолок и стены обшиты панелями из вишневого дерева, покрытыми несколькими слоями лака. Они сверкали глубиной темно-красного кристалла, мягко и в то же время ярко. Свет лился узенькими веерами вверх и вниз из установленных на стенах бра, украшенных абажурами в виде золоченых листьев. Биби увидела окна-иллюминаторы, сначала показавшиеся ей таинственными, излучающими сияние сферами, повисшими в воздухе. Вогнутые наружу, в диаметре они были около семи футов. Стекла окон вделаны в бронзовые горбыльки. Вдоль центра широкого зала пол, выложенный плитами полированного черного гранита, не отражал света бра. Биби казалось, будто внизу, у нее под ногами, – глубокий космос, а сама она передвигается благодаря силе гравитации.

В дальнем конце зала, перед стеной, на которой висел гобелен, воспроизводящий красный круг и черные молнии, виденные ею в приемном зале, стоял огромный стол из нержавеющей стали и гранита, подходящий разве что каким-нибудь мифологическим персонажам. Биби не удивилась бы, окажись за столом минотавр с человеческим телом и бычьей головой, или рогатый получеловек-полукозел, или какое-нибудь крылатое чудище со светящимися глазами.

Вместо всех этих страшилищ ее поджидал мужчина атлетического телосложения в превосходно скроенном костюме от прекрасного портного, в белой рубашке и черном галстуке. Из нагрудного кармана пиджака выглядывал красный платок. Несмотря на семнадцать прошедших лет в его внешности угадывался шестнадцатилетний парень, убивший мать и оставивший умирать отца. Он по-прежнему делал ровный пробор в своих угольно-черных волосах и зачесывал их налево, хотя люди, не имеющие представления о его одержимости Третьим рейхом, пожалуй, не додумались бы, что он подражает Гитлеру.

До определенной степени его импозантная внешность защищала Терезина от подобного рода подозрений. В новом столетии образ кажется важнее содержания, а внешность зачастую важнее скрывающейся в глубине истины. Он был красивым пареньком и превратился в мужчину с внешностью киноактера и определенным шармом. Гитлер и большинство лидеров нацистской партии были некрасивыми людьми, одутловатыми и лишенными подбородка, как Гиммлер, или грубыми, как Хесс[111] и Борманн. Встречались среди них и сущие уроды, но им удалось довести великий народ до ада на земле и окунуть мир в хаос и разрушение. Окажись они внешне похожими на Терезина, кто знает, сколько людей переманили бы на свою сторону, и в результате им, возможно, удалось бы победить.

Пока Биби шагала через зал, элегантный убийца вышел из-за стола и встал рядом с офисным креслом, в котором спиной к вошедшей сидела девочка. Блестящие светлые волосы были того же бледно-палевого оттенка, что и у Эшли Белл на фотографии, найденной в доме Калиды.

– Почему все идеологи тоталитаризма, начиная от коммунистов и заканчивая фашистами, так любят красный и черный цвета? – спросила Биби, обращаясь к Терезину.

Тембр его голоса, очень мужественный, что-то среднее между басом и тенором, был не менее грозным оружием, чем внешность.

– Черный символизирует смерть, вернее, власть над жизнью и смертью. Красный – кровь тех, кто посмеет не уважать эту власть. Не исключено, впрочем, что их предпочитают потому, что красный и черный – цвета колеса рулетки, цвета судьбы. Наша судьба – править, ваша – подчиняться. Мы – агенты судьбы, диктующие другим ее волю.

– Короче говоря, куча лошадиного навоза, – подытожила Биби, останавливаясь в десяти футах от мужчины.

– Может, и так, прекрасная Биби, но в наше время люди падки на лошадиный навоз.

Мужчина порывисто повернул офисное кресло так, чтобы Биби видела ту, которая в нем сидит. Правая рука Эшли Белл была прикована наручниками к подлокотнику.

– Вот девочка, имя ее ты сама выбрала во время сеанса гадания, – заявил Терезин.

– Я забираю девочку у тебя, – уверенным тоном заявила Биби.

Длинное лезвие выскочило из рукоятки ножа. Она и не заметила, как мужчина вытащил его. Острое как бритва лезвие замерло у самого горла Эшли.

В написании этого сюжета участвовали два автора. Помимо самой Биби Блэр, пишущей книги и считающей, что все о себе знает, существовала другая Биби Блэр, Теневая Биби, наделенная паранормальным талантом, утаенным от своей сестры-близнеца с помощью трюка с забыванием. Обе они, желая унять душевную боль и обрести душевный покой, обращались к сочинительству. Придумав поиски Эшли Белл, Биби на самом деле пыталась узнать о себе всю скрываемую до сих пор правду, ибо это наделяло ее способностью изменять ткань бытия не только здесь, но и в реальном мире. Например, она сможет излечить себя от рака. А вот Теневая Биби вознамерилась сохранить знание об этой силе в дыре памяти, куда ее в свое время запрятал Капитан, ибо знание это было связано с сильными травматическими переживаниями. Чтобы помешать Биби понять, что ее настоящий враг – собственное альтер эго, Теневая Биби создала антагониста – Терезина. Теперь, когда Биби и Теневая Биби воссоединились в единое целое, вернув себе память, антагонист стал им больше не нужен.

Слегка проведя плоской стороной лезвия по горлу девочки, Терезин промолвил:

– Если я ее убью, ты тоже умрешь.

Сначала Биби не совсем поняла, что Терезин имеет в виду и как он вообще может о таком знать. Она уже подумывала о том, чтобы попытаться вычеркнуть его из созданного ею мира, провести по этому человеку своим ластиком так, как она сделала с Чабом Коем.

Терезин улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Не сработает, прекрасная Биби. Сама хорошенько подумай, и ты поймешь почему…

126. Опасное искусство

Биби ощутила, как развитие сюжета ускользает из ее рук. Она почувствовала себя растерянной. У нее началась легкая клаустрофобия. Архитектура этому всецело способствовала. Длинная цилиндрическая форма зала и окна-иллюминаторы создавали иллюзию, что она находится внутри подводной лодки. Туман, словно сумрачный океан, достигал окаймленных бронзой стекол. Учитывая грандиозность зала и манию величия, заметную во всем, эта субмарина вполне могла быть «Наутилусом» Жюля Верна, а Терезин – капитаном Немо с заскоками Ахава[112].

Он сказал: «Если я ее убью, ты тоже умрешь».

Смысл его слов внезапно дошел до ее сознания. Девушку качнуло, когда о ее тело ударилась парапсихологическая сейсмическая волна. Ему известна правда о поисках Биби: она хочет спасти себя, избавившись от рака. Для этого Биби надо встретиться с Эшли Белл. Зачем? Она еще точно не знала. Если Терезин был всего лишь придуманным ею персонажем, служащим определенным целям развития сюжета, он не может знать о ней ничего такого, за исключением тех эпизодов, в которых принимал непосредственное участие. Терезин не должен был бы знать, что, убив девочку, он тем самым погубит саму Биби.

– Рак пожирает твой мозг, – продолжал Терезин. – С каждым днем, если не с каждым часом твоя созидательная сила писательницы уменьшается. Вскоре ты не сможешь придумать даже рассказ, не говоря уж о длинном приключенческом романе. Если я убью девочку, твое выматывающее путешествие окажется напрасным. Тебе придется начать все заново с новыми персонажами, с новыми приключениями, ты будешь вынуждена придумывать еще одну историю ради собственного спасения. Но времени у тебя на это уже нет.

Возможно, рак уже дал довольно сильные метастазы. Думать становилось все труднее. Биби понимала: услышанное ею – лишь часть правды, но у девушки не хватало сил постигнуть то, о чем умолчал Терезин. Ее решимость пошатнулась. Ею завладело дурное предчувствие.

Сидящая в кресле красивая девочка хранила запечатленное на фотографии выражение невозмутимости, дающейся ей с большим трудом, маски, надетой для того, чтобы похититель не имел удовольствия лицезреть обуреваемые ею чувства.

– Скажи, – промолвил Терезин, – когда ты пишешь, вынуждена ли была придумывать персонаж, кажущийся тебе не менее реальным, нежели человек, которого ты встречала в реальном мире?

– Бывало, но к тебе это не относится.

– А не случалось ли так, что персонаж обретал свободу воли и начинал совершать действия, которые первоначально по твоему плану не предусматривались, но в то же время целиком отвечали характеру этого персонажа?

– У каждого писателя, доверяющего своей интуиции, такое случается. Для этого персонаж должен быть проработан до мельчайших подробностей.

Даже снисходительная ухмылка могла сойти за милую улыбку на этом красивом лице.

– А разве не возникало у тебя жутковатого чувства, когда, сидя за компьютером, тебе начинало казаться, что один из твоих персонажей догадывается, кто руководит его жизнью, что его выдумали и создали? И вот этот персонаж поднимает бунт, и тебе приходится прилагать немало усилий, чтобы заставить его следовать намеченным тобой курсом.

– Нет, – солгала она. – Такого не бывает.

– Литература – опасное искусство, Биби Блэр. Ты создаешь новые миры, населенные людьми настолько реальными, насколько реальными можешь их сделать. Знаешь, как ученые объясняют возникновение Вселенной?

Биби снова попыталась покончить с Терезином… На сей раз посредством аневризма… Потом она представила себе, как мужчина падает, сраженный инфарктом.

Терезин смотрел на нее со снисходительной улыбкой, в которой сквозила жалость. Эта снисходительность бесила Биби.

Когда прошло достаточно много времени, чтобы стало ясно: избавиться от него не удастся, Терезин повторил свой вопрос:

– Знаешь, как ученые объясняют возникновение Вселенной?

– О чем ты?

– Они вообще ничего объяснить не могут. Нет, Большой взрыв дал им основание утверждать, почему и как Вселенная расширялась, но, если задать им вопрос, откуда все появилось, ученые не найдут ответа. Некоторые говорят, что Вселенная произошла из ничего. Они придумывают смехотворные, не поддающиеся проверке теории с целью доказать, что не только что-то может произойти из ничего, но и подобное случается постоянно. Действие без причины. Эффект без предпосылки.

В кресле Эшли Белл смиренно зажмурилась, словно девочка почувствовала в модуляции голоса Терезина, что вскоре дело дойдет до крещендо и, чтобы подчеркнуть важность своих слов, мужчина перережет ей горло.

– Но некоторые философы, включая самых уважаемых и влиятельных, утверждают: мир был придуман, – продолжал Терезин. – Ученые, заявляющие, что из ничего может получиться все, потешаются над философами, однако воображение, по крайней мере, предполагает источник и стоящую за ней силу. Так как мое существование вызвано тем, что ты придумала и рассказала сама себе мою историю, я склоняюсь на сторону философов.

– К чему ты клонишь?

Мужчина отвел от горла Эшли нож, позволив свету отразиться от лезвия.

– Литература – опасное искусство, – повторил он. – Создавать миры – рискованное дело. Рискуют не только читатели, которых могут переманить от света к тьме, от добра к злу, от надежды к отчаянию. Рискует также автор.

Пока нож не был прижат к горлу Эшли, у Биби была возможность наброситься на Терезина и сбить его с ног. При падении он может удариться головой о гранитную столешницу и выронить оружие. Биби прикидывала, как этого добиться. Застать Терезина врасплох, устремившись к креслу, на котором сидит девочка. Воспользоваться инерцией движения и своей силой, чтобы толкнуть кресло на врага. Неблагоразумно. Без учета последствий. Обдуманное действие всегда лучше необдуманного. Девушка колебалась.

– Когда автор создает своих героев, – промолвил Терезин, – он… она думает, что знает, какие страдания должны свалиться на голову того, кто, как я, предпочел путь силы всему остальному. Вот только с твоим воображением, тесно связанным с паранормальными способностями, ты наделила меня куда бóльшим, чем можешь предположить.

Схватив левой рукой голову Эшли, он откинул ее назад, а затем поднес острие ножа к коже за скулой. Шанс напасть на него был утрачен.

– А еще можно вогнать лезвие ей через рот, прямиком в мягкие ткани нёба, а оттуда в мозг. Как думаешь, уже настало время?

За прикрытыми веками глаза девочки закатились.

Взгляд Терезина схлестнулся со взглядом Биби. Он бросал ей вызов. Его глаза блестели черным льдом. Ни капельки тепла.

Гитлер вел политику, приведшую к систематическому истреблению миллионов, но он ни разу не побывал ни в одном лагере смерти, не наблюдал за тем, как людей расстреливали, отправляли в газовые камеры либо еще полуживых везли в крематории. Он не бывал в концлагерях, где голодающие политические, военнопленные и христиане умирали от непосильного рабского труда. Когда города его страны бомбили, Гитлер ни разу не ходил среди руин, не подбадривал гражданских, не старался поднять их дух. Он мог отдать приказ совершать чудовищные злодеяния, но был слишком брезглив, чтобы видеть это.

Если Терезин и его секта придут к власти, он не только без угрызений совести будет отдавать приказы учинять массовые убийства, а и сам с большим удовольствием станет участвовать в казнях.

– Если б ты на самом деле хотел убить девочку, то уже давным-давно убил бы ее, – сказала Биби. – Тебе что-то от меня надо. Слушаю…

– Я позволю тебе ее спасти, а значит, спасти себя. Взамен хочу, чтобы, покинув этот мир, ты сохранила его в неприкосновенности. Он станет моей игровой площадкой.

Биби показалось, что Терезин издевается над ней.

– Но это же все не настоящее!

– Где-то в своем мире живет Гек Финн. С ним случается много такого, о чем Твен понятия не имел. Шерлок Холмс даже сейчас раскрывает новые дела.

Биби колебалась с ответом, боясь сказать что-то не то.

Терезин страдал манией величия, был безумцем, что ни говори, но в то же время не являлся полным неудачником и, в отличие от Гитлера, смог преуспеть в обществе. Если он на самом деле верит, что придуманный ею мир будет существовать и после того, как повествование закончится, что в каком-то мистическом месте он окажется настоящим и будет продолжать вращаться вокруг своей оси, возможно, сложившаяся ситуация не такая уж и безвыходная.

– В неприкосновенности, значит? – промолвила она, обведя руками величественный зал и окутанный туманом мир за окнами-иллюминаторами.

Теперь Биби тоже включилась в начатую им игру.

– И как я могу сохранить его в неприкосновенности?

– Закончи книгу и опубликуй.

– Ты хочешь, чтобы я села за компьютер и начала писать…

– Нет. Ты уже и так в своем воображении почти все сделала. Книга – у тебя в голове. Тебе нужно лишь вообразить, будто информация сохранена в памяти твоего компьютера, а компьютер находится в мире, где ты родилась.

Биби едва не возразила, что он украл компьютер из ее квартиры, а лэптоп ей самой пришлось забросить в кузов грузовичка, принадлежащего ландшафтной компании, когда ее выслеживали его люди на вертолете. Однако она вовремя вспомнила – все это произошло в этом мире, в этом повествовании, а не в реальности, где она умирает от глиоматоза головного мозга.

Замешательство Биби, пусть и непродолжительное, казалось вполне логичным, если учесть, что рак уже сейчас уменьшает ее умственные способности.

– Я могу вонзить острие ножа ей в глаз, – промолвил Терезин, – однако сначала отрежу ей губы и нос, а ты не сможешь мне помешать.

– Будет тебе этот мир, – ответила Биби, уверенная, что легко обмануть себя он не даст.

Что бы она ни сказала, что бы ни сделала, насилия не избежать.

Взгляд Терезина оставался холодным, а вот в голосе зазвучали нотки детской радости:

– Ты опубликуешь этот роман?

– Да.

– И этот мир будет моим?

– Если не ошибся в своих предположениях, то да.

– Нет, не ошибся. Ты удивляешь меня, прекрасная Биби. Тебе бы следовало больше доверять силе художественного слова. Иногда литература – единственный способ познать истину, хотя бы таким, окольным, путем.

Закрыв нож, он бросил его на столешницу. Оружие, заскользив по черному граниту, остановилось и начало лениво вращаться, словно стрелочка в какой-то игре на удачу.

Когда Терезин подошел к ней, девушка приготовилась защищаться от удара кулаком или спрятанным ножом, но мужчина лишь улыбнулся и прошел мимо, направляясь к распахнутой двери в дальнем конце зала.

Биби вообразила себе, как он умирает от тромбоза, аортального порока сердца, затем представила, как внезапно Терезина охватывают голубые языки пламени. Самовозгорание. Температура жарче, чем на солнце. В мгновение ока он превращается в золу и угольки.

Резко развернувшись, мужчина вытащил из-под пиджака пистолет и сделал шаг к ней навстречу.

– Иногда персонаж понимает своего автора не хуже, нежели автор его.

Дуло пистолета было пустой глазницей черепа, бесконечностью, окруженной сталью. Он ждал. Она подняла взгляд и посмотрела Терезину прямо в глаза.

– Каждый раз, когда ты безуспешно пытаешься меня уничтожить, я становлюсь сильнее. Ты это чувствуешь, прекрасная Биби? Лично я это чувствую и понимаю.

Девушка ничего не ответила, и мужчина воспринял ее молчание как знак согласия. Он сунул оружие в кобуру, повернулся к ней спиной и пошел своей дорогой.

Биби до сих пор не могла поверить, что все кончено. Возможно, ей следует что-то сказать напоследок. Есть вопрос, который ей стоит задать. Если она не спросит, Терезин решит, что она играет с ним нечестно.

– Откуда ты знаешь, сдержу ли я обещание? – повысив голос, промолвила Биби. – У тебя нет гарантии, что я оставлю тебе этот мир.

Где-то на середине зала он остановился и оглянулся.

– Ты девочка, которая старается быть лучше, ты любишь истину и держишь данное тобой слово. Ты мой создатель, если уж на то пошло. Коль мы не можем доверять нашим богам, кому мы вообще тогда можем верить?

«Творческая жизнь» Генри Миллера[113]. В этом эссе автор писал: сумасшедшим «вечно снится, что они спят». Ее удивило, что эти слова пришли ей сейчас на ум. Неплохая отповедь Терезину. Потом ей подумалось – эта цитата даже слишком неплохая, поэтому Биби промолчала.

Она провожала взглядом Терезина до тех пор, пока он не вышел в коридор, а затем направился к лифтам.

127. Биби и Белл

Противоестественный для пустыни Мохаве туман, призрак моря, плескавшегося на этом месте миллионы лет назад, омывал окна-иллюминаторы. Белые аморфные образы проплывали мимо окон, огромные и странные. Казалось, воображение Биби решило наделить туман очертаниями тех жутковатых левиафанов, что бороздили океан в его юные дни.

Подходя к симпатичной девочке, сидящей в кресле с пугающим безучастием, Биби окинула ее беглым взглядом. Она посмотрела на наручники, приковавшие Эшли к подлокотнику. Под пристальным взглядом Биби они упали на пол.

Эшли Белл встала и сделала шаг навстречу. На ногах – белые чулки и черные лакированные туфли. Одета девочка в белую плиссированную юбку и накрахмаленную белую блузку с вышитыми на манжетах и воротнике светло-голубыми бабочками.

Эшли и Биби застыли вот так, глядя друг другу в глаза, на расстоянии фута, не больше. Кожа лица Эшли была чистая, как на фотографии. Идеально правильные черты. Широко посаженные глаза поражали даже не столько своей редкой голубизной, присущей некоторым гиацинтам, сколько необыкновенной ясностью и прозрачностью. Взгляд был прямым и проникал, кажется, в самую душу Биби.

– Тебе тринадцать, а мне двадцать два, но ты не ниже меня, – промолвила Биби. – Как такое возможно?

Эшли, улыбнувшись, ответила:

– И то верно. Как же так получилось?

Биби с удивлением услышала свои слова:

– Я тебя знаю. Мы раньше встречались?

– Да. Восемь лет назад.

– Где?

– В книге, – ответила Эшли Белл.

– Ты выжила в Дахау? – со все растущим удивлением спросила Биби.

– Да, а затем я переехала в Америку.

– Ты одета в то же платье, в каком эсэсовцы тебя застали, когда приехали за твоей семьей?

– Да. Мама и папа оказали сопротивление, поэтому их убили, а меня вытащили из дома.

Удивление, вызванное эмоциями. Изумление от интеллекта. Растущее восхищение.

– Понятно… Вот, значит, где я видела этот дом прежде, – промолвила Биби, – в книге Тобы Рингельбаум. Дом стоял в немецком городе, а не посреди пустыни Мохаве. Как я могла забыть тебя и замечательную книгу Тобы? Как я вообще могла забыть Тобу?

Биби черпала из реальности только то, что нужно было ей для создания своего произведения, но вычеркивала из памяти все, что могло заставить ее понять: она в придуманном ею мире и находится словно во сне, она не излечилась от рака и не в состоянии никуда отправиться в поисках лекарства от своей болезни.

– Ты выросла и стала хирургом-онкологом, специалистом по раку мозга, – вспомнила Биби.

– Тебе не нужен онколог, Бибс, больше не нужен, – сказала Эшли. – И мне ничего на самом деле не угрожало. Как моя жизнь могла быть в опасности, если мою историю рассказали много лет назад? Эту книгу уже давным-давно никто не издает. Если кого и надо спасать, так это тебя, – голос ее переменился, теперь Эшли разговаривала с ней голосом самой Биби. – Тебе нужно было преодолеть преграды, созданные трюком Капитана, и вспомнить, что в твоей власти вылечить саму себя.

– Думаешь, я смогу? У меня получится?

– Если ты смогла вообразить себе Джаспера настолько достоверно, что настал день и он к тебе пришел, значит, ты вполне можешь вообразить себе, что не больна раком.

Пока Эшли Белл говорила это, с ней начали происходить удивительные метаморфозы: светлые волосы потемнели почти до черноты, голубые глаза стали карими, а черты лица – зеркальным отражением черт лица Биби.

Биби, которая была на самом деле Эшли, положила руку на лоб Биби, а затем проникла в него так, словно плоть и кости девушки не представляли собой никакой преграды для нее. Кончики пальцев слепо изучали поверхность мозга, касаясь извилин, борозд и складок. Девушка стояла затаив дыхание. Слишком личным, интимным казалось ей происходящее, ведь мозг – это трон души. Некоторые считают, что никакой души нет, и все мы порой задумываемся над тем, не правы ли скептики. Возможно, все мы всего лишь животные. Но Биби, которая была на самом деле Эшли, не просто водила пальцами по извилинам и бороздам, она с корнем вырывала раковую паутину. Биби также видела то, что ощущали пальцы другой, видела всю сложность строения мозга, этот шедевр серого вещества, а внутри его – слабое свечение, отнюдь не являющееся обычными мозговыми волнами. Это сверкала вечная сущность девушки, которую любил Пэкстон.

Когда другая Биби отстранила от ее мозга руку, вокруг ее пальцев виднелись темные пасма какой-то инородной, мерзко воняющей ткани, которые не могли быть ничем иным, кроме ужасных нитей глиомы. Она скатала похожие на паучью сеть волокна в посверкивающий слизью комок величиной с мячик для гольфа и забросила его далеко в сторону. Подавшись вперед всем телом, обняла Биби.

– А теперь будем закругляться, Бибс, – сказала она шепотом. – Зажмурься. Давай покончим с этим и отправимся домой.

Когда спустя несколько секунд Биби открыла глаза, то осталась только она. Больше не было двух Биби. Так должно быть и в дальнейшем.

В чрезвычайном восхищении и благоговейном страхе девушка зашагала по колоссальному залу, словно человек, рожденный и выросший в глубокой пещере, а по прошествии практически четверти столетия вышедший наружу и впервые узревший звездное небо.

Она сделала все так, как говорил ей Терезин. Она представила себе все свои приключения, все свои поиски Эшли Белл, сбереженные в памяти своего домашнего компьютера и лэптопа, но не ради Терезина, а ради самой себя, ради того, чтобы никогда больше ничего не забыть. У Биби не было ни малейшего желания пытаться опубликовать эту книгу. А еще она не собиралась оставлять этот мир в руках психопата, убившего собственную мать. Пусть уж лучше ей придется погибнуть вместе с ним. Она не бог-создатель, она смертная лгунья.

Не было никакой необходимости идти по коридору к лифтам. Теперь Биби понимала истинную природу этого места. Она вообразила, как подобно бестелесному духу парит вниз сквозь этажи в приемный зал. Спустя секунду девушка очутилась там, где пожелала.

Биби подняла глаза на большой красный круг с двумя стилизованными молниями-близнецами. Камень растаял, словно восковой, и потек на пол. Стены вокруг нее начали терять свою матовость, постепенно становясь прозрачными как стекло. Одновременно, будто мираж в пустыне, возникли очертания палаты № 456, но почти сразу же мираж начал приобретать вполне материальные образы, хотя пока Биби не видела там ни посетителей, ни саму себя.

Она не пошла, а поплыла в воздухе над растворяющимся полом приемного зала по направлению к больничной койке. Рассеявшиеся как дым стены здания уже не могли служить туману преградой, и тот нахлынул со всех сторон. Белесое море навсегда поглотило будущую резиденцию корпорации «Терезин» вместе с остальным миром, который за прошедшие четыре дня создало ее воображение. Впрочем, ей казалось, что минуло не четыре, а всего лишь два дня. Под конец не осталось даже тумана.

Предохранительное перильце было опущено. Она взобралась на матрас, положила голову на подушку и прикрыла глаза.

Когда она снова их открыла, то увидела четырех человек, которых любила больше всего на этом свете.

128. Благослови тебя Господь, Эрик Сигал!

Что можно сказать о двадцатипятилетней девушке, которая умерла? То, что она была на три года старше Биби Блэр, являлась несчастной героиней «Истории любви» Эрика Сигала[114], не имела ни единого шанса выжить и, умерев, разбила миллионы сердец.

Когда Биби открыла глаза, то увидела четыре сердца, готовые разбиться. Она тотчас же дала им понять, что все не так уж плохо.

– Ух ты… Больше я в эти игры не играю. Рак мозга – та еще гадость.

Видя, как дочь стаскивает с головы электрошапочку, Нэнси воскликнула:

– Дорогая, что ты делаешь?

– У меня прическа не в порядке, – сказала девушка, пока электроэнцефалограф подавал тревожные сигналы. – Волосы у меня все потные и грязные. От меня воняет потом. Какая гадость! Хочу сейчас же принять душ.

Биби поднялась на кровати и вперила взгляд в катетер, прилепленный пластырем возле сгиба ее левой руки, размышляя, стоит или нет вынимать его самостоятельно.

Мэрфи повел себя немного странно, одновременно охваченный неизъяснимой радостью и тревогой. Руки у него тряслись. Он навис над дочерью.

– Ты проснулась! Ты говоришь! Детка! Не вставай! Успокойся, Биби! Нельзя вставать! Ты говоришь… Посмотри на себя… Я люблю тебя. Ты меня очень напугала…

– Привет, здоровяк! Я люблю тебя больше, чем кислород, – сказала девушка Пэкстону, а затем обратилась к Пого: – Ты был там, когда я нуждалась в тебе, одолжил свою тачку… Нет, подожди. Я же все это выдумала… Хорошо, если бы все было на самом деле, ты мне все равно одолжил бы ее. Или я не права?

– Mi jalopy es su jalopy[115], – сказал Пого.

Пэкс и Пого, кажется, восприняли внезапное пробуждение Биби намного спокойнее, чем ее родители. Казалось, они отчасти понимают, что с ней произошло, хотя она сама не имела ни малейшего представления, как такое возможно.

На сигнал тревоги прибежала медсестра. Быстро оправившись от удивления при виде своей впавшей в кому пациентки в столь подвижном состоянии, Петронелла постаралась всех успокоить и объяснила Биби, что катетер до распоряжения лечащего врача снимать никак нельзя.

– Биби, твой организм еще нуждается в питательных растворах.

– Все, что мне нужно, – так это два чизбургера и пицца, – возразила девушка. – Я ужасно проголодалась. От глюкозной диеты все равно мало толку. А еще от меня воняет.

– Совсем не воняет, – сказала медсестра.

– Ну, у меня-то самой тоже нос есть. Если даже вы все скажете, что это не так, я все равно чувствую запах. Кстати, рака мозга у меня больше нет. Давайте вы снова проведете все эти исследования, возьмете у меня анализы и отпустите домой. – Подмигнув Пэксу, она добавила: – Ты выглядишь просто восхитительно. Чего улыбаешься?

Подошли оставшийся на дежурстве ночью интерн и еще одна медсестра. Вспыхнул спор, есть или нет у Биби рак и кто вправе распорядиться провести ей повторное обследование. Не лучше ли подождать до утра? Лаборанты и техники находились на местах. Можно было сделать все, начиная от рентгена и заканчивая магнитно-резонансной томографией. В ревматологии все это делается круглосуточно. Мэрфи и Нэнси подумали, что загвоздка в страховой компании. Медики сомневаются, захочет ли компания оплачивать обследование во внеурочное время. Родители заявили – они оплатят наличными, а страховая компания может катиться куда подальше.

Пэкстон сказал, что сам заплатит за обследование. Пого заявил: он продаст чертову машину и тоже сможет заплатить. Тотчас же, впрочем, выяснилось, что родители Биби все не так поняли, никаких проблем со страховкой нет и никто наличными платить не будет. Старшая медсестра на дежурстве позвонила доктору Санджаю Чандре. Врач выразил сомнение насчет того, что Биби может знать, излечилась ли она от рака. Он вообще сомневался, способен ли глиоматоз головного мозга дать ремиссию, но разрешил снять катетер и провести всестороннее обследование после разговора с Биби, узнав, что прежние симптомы больше себя никак не проявляют.

Когда Биби поднялась с кровати, мама набросилась на нее с азартом риелтора, которому ни за что нельзя отпустить клиента. Нэнси плакала. Поцелуи женщины были уж слишком мокрыми.

– Как такое возможно? Как так могло случиться? – причитала она.

– В конечном счете будет не то, что будет, – сказала ей дочь и, заметив непонимание матери, добавила: – Я люблю тебя, мама, всегда любила и буду любить.

Мэрфи тоже стоял рядом. Получились групповые обнимашки. Папа находился еще в большем расстройстве чувств, чем мама. Несмотря на все «порву волну», «сделаю ее», «проедусь на левиафане», несмотря на то, что Мэрфи был бесстрашным Большим Кахуна[116] своего поколения, в душе он оставался мягкосердечным и ласковым, словно котенок. Он не мог говорить, лишь снова и снова повторял ее имя. Видно было, что еще совсем недавно он сомневался, увидит ли дочь живой. Пого смотрел на нее голубыми глазами, которые так легко топили сердца других женщин, но взгляд его был чист подобно взгляду сводного брата, любящего свою сестру так же сильно, как она его.

– Бибс, – произнес он.

– Чувак, – ответила она ему.

Он продержал ее в своих объятиях ровно столько, чтобы удостовериться, что Биби такая же реальная, как всегда.

В пропитанной потом, мятой пижаме, с растрепанными, свалявшимися под электрошапочкой волосами, Биби бросилась в объятия Пэкстона, прекрасно, впрочем, понимая: от дыхания из ее рта на полированной стали может возникнуть ржавчина. Он так крепко прижал ее к своей груди, что комната на некоторое время совершенно пропала из виду. Биби сказала – сегодня она ужасная замарашка, а Пэкстон сказал – большей красавицы, чем она, он не видывал. Она сказала, что воняет, а он заявил, что от нее пахнет весной и ему ужасно хочется ее поцеловать.

Когда санитар прикатил медицинскую каталку, Биби вместе с капельницей перебралась на нее.

– Извините, но от меня неприятно пахнет, – заявила она ему.

– Я нанюхался здесь такого, что вам и не снилось, – успокоил ее санитар.

Пэкстон, Пого, Нэнси и Мэрфи, нарушая больничные правила, сопровождали Биби в ее поездке во время обследования, хотя зачастую им не удавалось влезть в один лифт с каталкой и медперсоналом. Не спрашивая ни у кого разрешения, они собрались за спиной у техника, работающего на магнитно-резонансном томографе, и наблюдали через большое стекло, как тело Биби заезжает в зловещего вида туннель, а девушка машет им руками, когда ее голова уже исчезает под прибором.

На этот раз все сложилось примерно так же, как она себе вообразила, когда ночной посетитель с золотистым ретривером излечили ее, а потом было проведено обследование, давшее поразительные результаты. Доктор Чандра заявился к ней в палату посреди ночи со свитой изумленных врачей и практически слово в слово повторил Биби все то, что он уже говорил во время их воображаемой беседы: ничто в истории медицины не подготовило его к подобному повороту событий, он не может объяснить, как так вышло, что от ее раковой опухоли не осталось и следа…

Биби обняла врача, как и в первый раз, только теперь еще добавила: она извиняется за то, что от нее воняет, словно от свиньи. Доктор Чандра сказал девушке: удивительные показатели ее электроэнцефалограммы и последующее полное излечение от рака вызовут живейший интерес специалистов в разных областях медицины. Хотя Биби знала причину своего выздоровления и намеревалась хранить тайну в тесном кругу своей семьи, она согласилась на протяжении ближайших недель поступить в распоряжение медицины. Заранее извинившись за свой запах, Биби снова обняла врача.

Доктор Чандра одновременно выглядел довольным и сбитым с толку.

– В среду, когда я сказал, что вам осталось жить не больше года, вы ответили – «мы еще посмотрим». Помните?

– Да, помню.

– Как будто вы знали, что скоро вернетесь домой.

Выписка посреди ночи имела в прошлом прецеденты, но все же являлась большой редкостью. Как бы там ни было, а в 2 часа 25 минут Биби уже принимала душ в доме своих родителей, расположенном в районе Корона-дель-Мар. Вода была настолько горячей, насколько она могла выдержать. Благодать…

Никого не клонило в сон, особенно Биби, которая беспробудно проспала пару дней, если, конечно, это можно было назвать сном. Пэкс и Пого по дороге заехали в супермаркет, торгующий круглые сутки, и купили говяжье филе, гамбургские круглые булочки, помидоры, салат-латук и сладкий белый лук. Поскольку Биби уже дня четыре не ела ничего существенного, ее предупредили, что первое время ей нужно соблюдать диету, но девушка решила: так как ее не сломил рак, расстройство желудка уж точно не сломит. Ко времени, когда она спустилась на кухню, родители, жених и лучший друг пили «Корону», подпевали «Бич Бойз» и с соблюдением всех правил жарили чудовищные бургеры. Пэкс первым заметил, что синяки с ее лица сошли, опухшее поцарапанное ухо пришло в норму и вообще, судя по всему, Биби сама себя исцелила.

– Да, – поймав на себе близкие к восхищению взгляды окружающих, произнесла девушка, – у меня для вас припасены очень важные новости. Не знаю, куда это нас заведет в ближайшем будущем, но, куда бы ни завело, друзья мои, если вы и дальше будете на меня взирать с таким выражением, будто у вас слов не хватает, чтобы описать, какая я огромная ценность, я так вам врежу, что не поздоровится. Мам, тебя это тоже касается.

Они ели гамбургеры на крыше. На западе чернел ночной океан. Они разговаривали, пока небо на востоке не окрасилось в розовый цвет. Засидевшись, встретили рассвет. Биби сидела на коленях у Пэкстона и время от времени, восхищенная, прикасалась к его лицу.

129. Куда она теперь отправится

Люди, купившие дом у ее родителей, не собирались пускать крытый гонтом бунгало на слом. Биби вообразила себе разрушение дома для того, чтобы подстегнуть сюжет, задать нужный тон поискам, от которых зависели жизнь и смерть. Дом был почти таким же, как в ее детстве. Солнечным днем, во вторник, чуть менее двух суток после выписки Биби из больницы, она позвонила в дверь, но никто не открыл ей.

Новые владельцы были приятными людьми, а не вызывающими справедливые подозрения Джилленхоками, которые утверждали, что являются ушедшими на покой менеджерами инвестиционного банка в альтернативном мире фантазий Биби. Они не будут против, если она немного посидит на веранде их дома. Кресел-качалок больше здесь не было. Биби уселась на один из шезлонгов и принялась разглядывать улицу. Пальмовые листья шелестели под дуновениями легкого бриза. Смоковницы, трепеща на слабом ветерке, казалось, подмигивают ей своими листочками, темно-зелеными с одной стороны и светло-зелеными с другой.

В течение недель, последовавших за смертью Капитана, Биби сидела здесь и сочиняла рассказы о Джаспере. Как бы сильно она ни любила своих родителей, они не в состоянии были понять ее так же хорошо, как понимал Капитан. Если бы силой своего воображения она не вызвала к жизни милого Джаспера, то, вполне возможно, ей хватило бы сил оживить Капитана. Ей ужасно нужен был пес, пес, окутанный подходящей для девушки таинственностью. Природа не являлась для Биби просто красивым двигателем, питаемым энергией судьбы. Она не верила в совпадения. Капитан тоже в них не верил. И собаки в них не верят. В своей безмерной радости и способности любить собаки знают об истинной природе вещей куда больше, чем кажется.

Этот дом всегда останется для нее родным. Возможно, настанет день и они с Пэксом его купят. Дом там, где сердце. Нет, не все так просто. Дом там, где ты борешься в мире постоянной борьбы для того, чтобы стать лучше. Дом становится домом в твоем сердце только тогда, когда, оглянувшись назад, ты однажды можешь заявить: несмотря на все ошибки и неудачи, это было твое особенное место, где ты начала различать, пусть и неясно, контуры своей души.

* * *

В среду она и Пэкстон сидели на скамейке в «уголке вдохновения» и наблюдали за тем, как океан обрушивает на песчаный берег миллионы кусочков охлажденного и пенящегося солнца.

До окончания дополнительного срока службы всего три месяца. Он решил в это время оставаться здесь, в США, обучая новобранцев. Он и так посвятил МВС десять лет. Оставшиеся годы его жизни должен принадлежать Биби.

Стая пеликанов низко летела вдоль берега. Мелкие кулики бегали по мокрому песку в поисках поживы. В паре сотне ярдов от берега из воды выпрыгивали и вновь в нее погружались дельфины. Биби и Пэкс обсуждали то, насколько осторожной она должна быть со своим воображением. Это не ее мир, нельзя его изменять, даже если ей кажется, что эти изменения пойдут всем во благо. Учитывая, какими плачевными могут стать последствия бурного полета ее фантазии, лучше ограничивать его страницами книг. Если у них будут дети, вернее, когда у них будут дети, и в один страшный день рак или подобный ему смертельный недуг начнет угрожать их жизни, если случится подобная этому беда иного рода, тогда, только тогда она имеет право рискнуть что-то изменить, несмотря на возможные негативные последствия. Храбрые девочки всегда вели себя благоразумно и сдержанно. Пэкстон размышлял о том, уникальна ли Биби в этом мире или у каждого есть искорка силы воображения, только она едва теплится. Ей же казалось, что скорее второе. Биби не считала себя какой-то особенной.

– Если нас когда-то придумали какие-нибудь мечтатели во Вселенной, – промолвила она, – способность оказывать влияние на наше будущее должна быть у нас в крови.

В сверкающей на солнце воде танцевали дельфины.

* * *

В субботу Биби обедала вместе с Пого в «Пяти коронах» в Корона-дель-Мар. Она приехала на полчаса раньше и оставила машину на принадлежащей ресторану автостоянке.

Пересечение Пасифик-Коуст-хайвей и Поппи-авеню привлекло внимание Биби: она остановилась, вспоминая двух девушек-подростков, светловолосую Гермиону и темноволосую Гермиону. Они шли на юг до угла, а затем повернули на запад. Тинейджерки еще не научились двигаться с женской грацией. Они шли, прижавшись друг к другу, такие живые и энергичные. Кажется, они смеялись. Несмотря на то что Биби лишь недавно познакомилась с ними, она помнила, как ощутила необыкновенную привязанность к ним. Привязанность эта была вызвана их храбростью и в то же время беззащитностью, всезнайством и наивностью. Когда фигурки молоденьких девушек растаяли в густом тумане, Биби сама себе сказала: «Вот идут две мертвые девушки». Мысль эта встревожила ее.

Теперь она поняла смысл своих слов. Две Гермионы, дочери фанатичных почитательниц Гарри Поттера, не шли навстречу своему убийце либо еще чему-либо настолько же страшному. Они были мертвыми девочками потому, что никогда не были живыми. Они являлись плодом воображения Биби. Они ни разу не вздохнули, не засмеялись вслух так, чтобы звук их смеха был слышен другим.

Сейчас Биби прогулялась вдоль затененной ветвями деревьев Поппи-стрит до самого моря, шла мимо домов, которые видела тысячи раз. Она рассматривала каждое здание с бóльшим интересом, чем прежде, втайне надеясь увидеть этих девушек в окне, или сидящими на террасе в шезлонгах, или выходящими из двери. Впрочем, Биби прекрасно понимала: эти поиски могут закончиться лишь тем самым, что и поиски Эшли Белл, а именно – встречей с собой. Лучик надежды, однако, теплился в ее душе, врачуя грусть, которая омрачает сердце любого писателя, прекрасно понимающего: несмотря на все муки творчества, долгие часы, просиженные за клавиатурой, утомительный умственный труд и эмоциональное опустошение, все его творения – лишь призраки Правды, такие же мимолетные, как остальные дела рук человеческих в этом мире в пределах времени.

Позже, обедая, она поделилась с Пого своей мыслью, и приятель сказал:

– Да, но и у меня, и у тебя есть сегодня, а имея сегодня, ты владеешь всем временем и всем миром, заключенным в этом сегодня. Ходи по доске, чувиха.

130. Она слышит песню в птичьем яйце

На закате он вошел в магазин на полуострове Бальбоа возле второго из двух пирсов. Нет, это не был ювелирный магазинчик «Серебряные фантазии». Здесь такого вообще отродясь не бывало. В Ньюпорт-Бич никогда не жил серебряных дел мастер Келси Фолкнер. Мальчишка Роберт Уоррен Фолкнер никогда не убивал свою мать. В том доме, оказалось, располагается сувенирный магазинчик, торгующий поделками из морских раковин, плавникового дерева и стекла, отполированного до необыкновенной гладкости бесконечным воздействием океанских волн…

У него не было прошлого, за исключением того, которое она ему придумала. Ему нравилось выдуманное ею прошлое. Оно предвещало интересное будущее. Он не сомневался в том, что с легкостью сможет состряпать для себя былое без порочащих его пятен, такое, к которому не придраться. Он ничего не имел против того, чтобы все начать с чистого листа, так сказать. С ним остались лишь черный костюм и наличные деньги, которые были при нем, когда он в последний раз видел ее. Он обладал определенными талантами и силой, поэтому не сомневался, что скоро пойдет вверх.

Небо пламенело на западе и багровело на востоке. Он вернулся к машине, которую украл днем. Он выехал на ней с полуострова, затем свернул на юг, проехал немного по Коуст-хайвей, а после направился в сторону от побережья. Автомобиль бросил на поперечной улочке, которую выбрал для этой цели раньше.

Это был богатый мир, предлагающий множество возможностей красивому, обходительному, умному и целенаправленному человеку. Несмотря на все уважение к экстраординарным способностям этой женщины, созданный ею мир представлял собой жиденький суп по сравнению с тушеным мясом действительности. Ее ошибка заключалась в том, что она состряпала повествование, в котором он узнал о ее истинной природе в воображаемом мире, теперь оставленном ими обоими позади. Он тогда в полной мере осознал экзистенциальную[117] опасность, нависшую над ним, а также представившийся ему шанс.

В свете рубиново-сапфирового заката мужчина направился к ближайшему фешенебельному ночному клубу, который давно уже заприметил. Не следовало недооценивать отважной мисс Блэр. У нее было настолько живое воображение, что девушка могла расслышать песню птицы, пока та еще сидит в желтке яйца. Рано или поздно мисс Блэр способна подумать о том, не открыла ли она ему дверь, когда воображала себе поиски Эшли Белл в памяти своих компьютеров в этом мире. Как только эта мысль в ней зародится, Биби будет настороже и, если он попадется ей на глаза, начнет неотступно преследовать его. Надо изменить внешность. Сперва прическа. Подражание Адольфу – это уж слишком по-детски.

Когда (когда – не если, а именно когда) он обретет достаточно власти и влияния, то будет действовать хладнокровно и в открытую против своих врагов. В этом мире, как и в том, который он покинул, враги у него будут одни и те же. Начать надо с сожжения книг. Первыми должны быть сожжены произведения этой милашки Биби. Она отдаст должное иронии судьбы. Она создала его ненавидящим книги и образованных людей. Она пожнет последствия его ненависти. Пока ее книги будут гореть, она будет ехать в первом поезде, отправляющемся в первый лагерь смерти.

Выходящее окнами на гавань Ньюпорта здание ночного клуба было элегантным, роскошным, великолепным, выдержанным в серо-голубых тонах с добавлениями черного и серебристого. Из громадных окон открывался вид на стоящие на якоре яхты и меньшие по размеру катера, рассекающие сумеречные воды океана, отражающие свет домов и установленных на причале фонарей. Романтичная обстановка.

Бар был большим и роскошным во всех отношениях. Явно место, где собираются богатые, зачастую одинокие люди: разведенные, вдовцы и вдовы, никогда не бывшие замужем или ставшие холостыми на одну ночь. Здесь они могут найти людей своего круга. Он заказал себе мартини, делая вид, будто не замечает интереса со стороны женщин, а тем временем незаметно составлял собственное мнение о каждой из них.

Самый быстрый способ получить деньги, завести полезные знакомства и занять стабильное положение в обществе – обзавестись женой, у которой все это уже есть. В другом мире Биби воображала его сначала главой религиозной секты, затем молодым миллиардером, сделавшим себе состояние на высоких технологиях. С деньгами и положением в обществе он сможет быстрее достичь своих целей, занявшись политикой. Он может сам стать «золотым мальчиком» от политики или действовать через подставное лицо. Сейчас его это не заботило.

Женщина должна быть красивой, но не слишком сексуальной и яркой. Она должна быть утонченной, элегантной и хорошо воспитанной. В идеале избраннице следует быть на несколько лет старше и не такой красивой, как он. Надо, чтобы ей польстило его внимание. Он заметил ее на противоположной стороне подковообразной барной стойки. Ухоженная блондинка лет сорока, может, сорока двух. Изысканный бриллиантовый кулон и перстень с большим камнем на указательном пальце свидетельствовали о том, что она не замужем и очень богата.

Они встречались несколько раз взглядами. Когда барный стул подле нее освободился, блондинка смело и кокетливо посмотрела на мужчину, указывая рукой на свободное место. Держа бокал мартини, он с самоуверенным видом подошел к ней. Женщину звали Элизабет Баррет Редклифф, но друзья называли ее просто Бетти.

Коль он не желает привлечь к своей персоне внимание со стороны Биби Блэр, особенно если хочет стать известной в этой стране фигурой, ему не следует носить имя Роберта Фолкнера или Бирка Терезина. Нужно простое солидное имя уважаемого члена общества. Он уже придумал, как назовется, но прошло довольно много лет, прежде чем до него дошло, что его имя навеяно ему Биби. Она упомянула его в своем первом романе, который он, согласно ее воображению, должен был бы прочесть. Это, по крайней мере, Биби нарисовала себе, когда столкнулась с ним в другом созданном ее воображением мире. Он представился Бетти и попал в собственную ловушку. Бетти не любила читать. То же можно было сказать и об избранном обществе, в котором она вращалась. Бывший Бирк Терезин без труда подтвердил свою легенду безупречно подделанными документами.

Прошло несколько лет. Его дела шли в гору. Только тогда он узнал, что его новое имя, Томас Рипли, является именем центрального персонажа пяти романов Патриции Хайсмит, именем социопата и убийцы. Тем временем его фотография уже появилась во многих хвалебных газетных статьях, а имя – в заголовках. Теперь он понимал, что даже со своей новой внешностью не сможет укрыться от внимания Биби Блэр. Лучше бы он назвался Бобом Смитом. Он не знал, стоит ли ему волноваться или еще рано, пока не проснулся ночью от кошмара, в котором видел наемных убийц. Выскочив из постели, Рипли устремился в свой кабинет, где принялся искать фотографию мужа Биби Блэр, морского котика в отставке. Его не на шутку испугало то, что, как оказалось, супруг этой знаменитой писательницы никогда, похоже, не позволял себя фотографировать. Также не оказалось снимка Пэкстона Торпа в государственном архиве, где хранятся данные о бывших морских котиках ВМС. А что за люди вместе с ним служили? Как выглядят все эти ветераны из спецназа?

Не вполне отдавая отчет в том, что делает, Томас Рипли очутился у окна. Он смотрел вниз на свой личный причал в Ньюпортской гавани, свою шикарную яхту, дрожащие на темной воде лунные блики… Лишь лунный свет да рябь на воде. Ничего больше. Все было так, как должно было быть, пока… Он стоял и ждал, мучимый собственным воображением.

Об авторе

Дин Кунц – автор множества книг, ставших абсолютными бестселлерами согласно рейтингу «Нью-Йорк таймс». Живет в Южной Калифорнии со своей супругой Гердой, золотистыми ретриверами Анной и надежной Трикси.

Face.com/Dean Koontz Official

@deankoontz

Письма автору следует посылать по адресу:

Dean Koontz

P.O. Box 9529

Newport Beach, California 92658

1

Джеймс Лафайетт Дикки (1923–1997) – американский поэт, прозаик. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Дюйм – мера длины, равная 2,54 см. (Примеч. ред.)

3

«Паутина Шарлотты» – очень популярный в англоязычных странах детский роман американского писателя Теренса Хэнбери Уайта о дружбе маленького поросенка и паучихи, которая помогла ему избежать смерти. Первое издание вышло в 1952 году.

4

Женский парикмахер (фр.).

5

Интерком – переговорное устройство, предназначенное для передачи голосовых сообщений посредством громкой связи. (Примеч. ред.)

6

«Херши» – крупнейший производитель шоколадных батончиков в Северной Америке.

7

То есть разведчиком-диверсантом сил специальных операций ВМС США.

8

Chastity – целомудренная, невинная (фр.).

9

Так называют фазу Луны, когда она визуально похожа на улыбку, расположенную горизонтально относительно Земли.

10

Лэптоп (англ. laptop – lap – колени и top – верх) – термин, означающий как ноутбуки, так и нетбуки, смартбуки. (Примеч. ред.)

11

Фунт – мера веса, равная 0, 45 кг. (Примеч. ред.)

12

Каламбур, построенный на сходности произношения слов в английском языке. Имеются в виду американский писатель Эдгар Аллан По, автор множества мистических новелл, и Винни-Пух.

13

Перевод В. Постникова.

14

Аллюзия на известный детский стишок.

15

Фут – мера длины, равная 30,48 см. (Примеч. ред.)

16

Дословный перевод английских скороговорок «Peter Piper picked a peck of pickled peppers» и «She sells sea shells at the sea shore».

17

Американский сейсмолог Чарльз Рихтер предложил в 1935 году шкалу значений магнитуды землетрясения.

18

«Chubb» с английского можно перевести как «круглолицый».

19

«Coy» переводится как «застенчивый», «скромный», «робкий».

20

Со времен битников существует сленговое выражение «Ни за что, Хосе», однако здесь автор, скорее всего, обыгрывает название одноименного кинофильма 2015 года.

21

Адам Сэндлер – современный американский комедийный актер.

22

«Безумные мотивы» – анимационный сериал «Ворнер Бразерс», а также группа мультипликационных персонажей, которые первоначально являлись пародией на мультфильмы Диснея.

23

Около 1 м 75 см – 1 м 80 см. (Примеч. ред.)

24

Грета Гарбо (1905–1990) – шведская и американская актриса. В 1954 году получила почетную премию «Оскар» за выдающийся вклад в развитие киноискусства.

25

Израэль Камакавиво’оле (1959–1997) – гавайский музыкант, исполнявший песни под аккомпанемент гавайской гитары укулеле.

26

В тексте оригинала присутствует игра слов. «Butterfly» с английского переводится как «бабочка», а «Caterpillar» – как «гусеница».

27

Сегрегация – политика принудительного отделения какой-либо группы населения. (Примеч. ред.)

28

Уходить, листок, быстрый, пир, мягкий, решать, плавать, подошва (англ.).

29

Зло (англ.).

30

Судьба – такая злая (англ.).

31

Восточный злой простак (англ.).

32

Обверни фольгой задиру (англ.).

33

Через наименьшего врага (англ.).

34

Спасти жизнь (англ.).

35

Около 18 кг. (Примеч. ред.)

36

2–2,5 м. (Примеч. ред.)

37

Тор – в скандинавской мифологии один из высших богов, бог грома и бури, защищающий богов и людей от великанов и чудовищ. Вооружен боевым молотом.

38

«Лицо со шрамом» – американский художественный фильм 1983 года режиссера Брайана де Пальмы о боссе наркомафии.

39

Либертарианство – политическая философия, в основе которой лежит запрет на агрессивное насилие, то есть запрет на применение силы или угрозы к другому лицу либо его имуществу, вопреки воле этого лица.

40

Мистер Тоуд – один из персонажей сказочной повести шотландского писателя Кеннета Грэма «Ветер в ивах» (1908). «Toad» по-английски означает «жаба».

41

«Отверженные» (фр. «Les Misérables») – роман-эпопея французского классика Виктора Гюго, один из самых великих романов XIX столетия. Полицейский инспектор Жавер всю жизнь преследует главного героя Жана Вальжана.

42

«Бесконечное лето» – культовый документальный фильм 1966 года о серфинге режиссера Брюса Брауна.

43

Кадавр (устар., ирон.) – труп, мертвец. (Примеч. ред.)

44

Пинта – единица объема, составляющая около 0,5 литра. (Примеч. ред.)

45

Крафтсман – стиль, который отличается использованием в дизайне постройки множества деталей из дерева. (Примеч. ред.)

46

Ярд – мера длины, равная 91,44 см. (Примеч. ред.)

47

Подзор – спускающаяся над кроватью кружевная оборка, кайма. (Примеч. ред.)

48

Мунрайз-вей, одиннадцать (англ.).

49

Птифур – ассорти из разного маленького печенья или пирожных, которое чаще готовится из одинакового теста, но отличается оформлением и добавками. (Примеч. ред.)

50

Около 50 кг. (Примеч. ред.)

51

Сахарный кризис – упадок сил, вызванный переизбытком глюкозы в крови после употребления в пищу большого количества сахара.

52

Имеется в виду дешевый сотовый телефон с минимальными функциями.

53

Гридль – аппарат для приготовления мяса, рыбы и овощей, имеющий толстый сплошной лист железа или чугуна, нагреваемый углями, электричеством или газом. (Примеч. ред.)

54

Дик Дейл (род. 1937) – американский гитарист, играющий в стиле серф-рок. Известен как Король сёрф-гитары. Начинал свою карьеру в составе группы «Дель-Тоунс».

55

Георг Йенсен (1866–1935) – знаменитый датский ювелир.

56

Альфред Хичкок (1899–1980) – кинорежиссер, продюсер и сценарист. До 1939 года работал в Великобритании, а затем в США.

57

Люцит – органическое стекло. (Примеч. ред.)

58

Мягкая скульптура – тип скульптуры, созданной с использованием ткани, пенорезины, пластмассы, бумаги, волокна и подобных материалов, которые податливы и нетверды.

59

Рамакришна Парамахамса (1836–1886) – реформатор индуизма, мистик и проповедник.

60

Маршмэллоу – зефироподобные конфеты, состоящие из сахара, кукурузного сиропа, желатина и прочих ингредиентов, взбитых до состояния губки.

61

Акр – земельная мера в Англии и Америке, равная 4047 кв. м. (Примеч. ред.)

62

Фланнери О’Коннор (1925–1964) – писательница Юга США, мастер южной готики.

63

Торнтон Найвен Уайлдер (1897–1975) – американский прозаик, драматург и эссеист, лауреат Пулитцеровской премии (одной из наиболее престижных наград США в области литературы, журналистики, музыки и театра) (1928, 1938 и 1943 годы).

64

Маргарет Кин (род. 1927) – американская художница, получившая известность благодаря портретам женщин и детей, отличительной чертой которых являются преувеличенно большие глаза.

65

Джон Грин – американский писатель, яркий представитель современной реалистической подростковой беллетристики.

66

Элис Хоффман (род. 1952) – современная американская писательница, тяготеет к магическому реализму.

67

Холден Колфилд – главное действующее лицо романа Джерома Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи», ставшее символом юношеского бунта и нонконформизма.

68

«Маленькие женщины» – роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832–1888). В книге описывается жизнь четырех сестер семейства Марч.

69

Бенье – зажаренный во фритюре пончик без дырочки и чаще всего без начинки. По форме бенье может быть квадратным, круглым или обычной полоской из теста.

70

Золотистый кои – разновидность карпа, золотая рыбка. (Примеч. ред.)

71

Дональд Джастис (1925–2004) – американский поэт и учитель.

72

Измученным (фр.).

73

Франц Кафка (1883–1924) – один из выдающихся немецкоязычных писателей XX века. Его произведения пронизаны абсурдом и страхом перед внешним миром и высшим авторитетом, способны пробуждать в читателе соответствующие тревожные чувства.

74

Уиджа – доска для спиритических сеансов с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 1 до 9 и нулем, словами «да» и «нет» и со специальной планшеткой-указателем. Изобретена в XIX веке американцем Элайджей Бондом как не связанная с мистикой домашняя игра.

75

Проезд (англ.).

76

Переулок (англ.).

77

Восход луны (англ.).

78

Стигматы – болезненные кровоточащие раны, открывающиеся на тех участках тела отдельных католических сподвижников, где были раны распятого Христа. (Примеч. ред.)

79

Норман Роквелл (1894–1978) – американский художник, иллюстратор. Его стиль в живописи полностью сформировался уже к пятнадцати годам.

80

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель, философ, общественный деятель, борец за гражданские права, создатель концепции ненасильственной смены власти посредством массового гражданского неповиновения.

81

Норман Винсент Пил (1898–1993) – американский писатель, богослов, священник, создатель «Теории позитивного мышления».

82

Анатоль Франс (1844–1924) – французский писатель и литературный критик, лауреат Нобелевской премии (1921).

83

Джозеф Конрад (1857–1924) – псевдоним Теодора Юзефа Конрада Коженевского, английского писателя, известного в первую очередь своими произведениями на морскую тематику.

84

Уоллес Стивенс (1879–1955) – американский поэт.

85

Перевод М. Лозинского.

86

«Сумеречная зона» – американский телевизионный сериал. Каждая серия – отдельный эпизод в жанрах фэнтези, научной фантастики или мистики, часто заканчивающийся неожиданной развязкой.

87

Тиннитус – ощущение постоянного шума в ушах, одной из причин которого является поражение слухового анализатора вследствие воздействия внешнего шума.

88

Чему быть, того не миновать (франц.).

89

Аозáй – вьетнамский костюм, преимущественно женский. В современном виде это длинная шелковая рубаха, надетая поверх штанов.

90

Выше 1 м 50 см. (Примеч. ред.)

91

Раймонд Карвер (1938–1988) – американский поэт и новеллист, крупнейший мастер англоязычной короткой прозы второй половины XX века, относился к школе «грязного реализма».

92

Бетт Дейвис (1908–1989) – одна из величайших американских актрис, иногда позволявшая себе закатывать ужасные истерики.

93

Холли Голайтли – главная героиня романа Трумена Капоте «Завтрак у Тиффани», жизнерадостная красавица. На основе романа был снят одноименный фильм с Одри Хепберн в главной роли.

94

Джейн Остин (1775–1817) – английская писательница, провозвестница реализма в британской литературе. Ее книги являются признанными шедеврами.

95

Карл Август Сэндберг (1878–1967) – американский поэт, историк, романист и фольклорист, лауреат Пулитцеровской премии.

96

Амелия Эрхарт (1897–1937) – известная американская писательница и пионер авиации. Она была первой женщиной-пилотом, перелетевшей через Атлантический океан.

97

Тако – традиционное блюдо мексиканской кухни, состоящее из кукурузной или пшеничной лепешки, наполненной разнообразной начинкой (мясо, рыба, овощи).

98

Энчилада – традиционное блюдо мексиканской кухни. Энчилада представляет собой блин из кукурузной муки, в которую завернута мясная начинка.

99

Аллюзия на фильм Стэнли Кубрика «2001 год: космическая одиссея» (1968).

100

Меццалуна – нож, состоящий из одного или двух изогнутых лезвий с ручкой на каждом конце. Он часто используется для измельчения зелени или специй, а также для рубки мяса в фарш.

101

Нэнси Дрю – литературный и киноперсонаж, девушка-детектив, известная во многих странах мира. Была создана Эдвардом Стратемаэром. Нэнси Дрю впервые появилась в его книге «Тайна старых часов», опубликованной в 1930 году.

102

Предпоследняя отметка в шкале оценивания знаний в Соединенных Штатах.

103

Сол Беллоу (1915–2005) – американский писатель еврейского происхождения, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1976 год, прозаик, известный также как эссеист и педагог.

104

Специализация (фр.).

105

Мотаун – музыкальное направление в 60-х годах ХХ века.

106

Джонни Кэш (1932–2003) – американский певец и композитор-песенник, ключевая фигура в музыке кантри.

107

Персонажи двух телевизионных сериалов. Дедуля Мюнстер – добродушный вампир, один из героев комедийного сериала «Семейка монстров», любитель черного юмора. Дедуля Уолтон – образец доброты и понимания, является героем сериала «Уолтоны», повествующего о дружной американской семье, которая живет в сельской глубинке во времена Великой депрессии и Второй мировой войны.

108

Максфилд Пэрриш (1870–1966) – американский художник, иллюстратор, знаменитый благодаря многочисленным работам на сказочные и мифологические сюжеты.

109

СС.

110

«Уол-март» – сеть универмагов, торгующих товарами по ценам ниже средних.

111

Рудольф Хесс (1900–1947) – комендант концентрационного лагеря Освенцим.

112

Капитан Ахав – герой романа Германа Мелвилла «Моби Дик», одержимый идеей фикс человек, губящий себя и свое судно.

113

Генри Миллер (1891–1980) – американский писатель и художник.

114

«История любви» – любовный роман Эрика Сигала, вышедший в 1970 году и принесший известность автору. Главная героиня умирает молодой от рака.

115

Мой драндулет – твой драндулет (исп.).

116

Кахуна – гавайский знахарь, шаман, в современном языке этим словом часто обозначают человека, достигшего невиданных высот в своем деле.

117

Экзистенциальный – связанный с бытием, существованием человека. (Примеч. ред.)

Content

Дин Кунц
Эшли Белл

I. Девушка, которая собиралась выйти замуж за героя

II. Девушка с миссией, девушка в бегах

III. Временами мир сходит с ума

IV. Собирать осколки, рискуя самой разлететься вдребезги

V. Из пепла памяти

VI. Девушка, которая была и не была там

VII. Надо найти двух девушек

VIII. От Биби для Белл

Об авторе

1