Катажина Колчевська

Кто, если не я?

© Katarzyna Kołczewska, 2013

© Shutterstock.com / Julza \ Andrey Armyagov, обложка, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2016

* * *

Моей дочери

Часть 1

Глава 1

Я пообещала себе, что буду отвечать на каждый пятый звонок. Приходилось иногда брать трубку, иначе бы и в дом могли вломиться в поисках трупа, моего трупа.

Зазвонил телефон. Как раз пятый звонок.

– Алло. – Я надеялась, что мой тон был достаточно отпугивающим.

– Пани доктор? Это Марцинковска. Помните меня? – заорала трубка мне в ухо.

– Да, да, помню, пани Марцинковска, – ответила я, застигнутая врасплох. – Вот только не могу понять, откуда у вас мой номер?

– Пани доктор, дорогая, спасите меня, – зарыдала в трубку моя бывшая пациентка. – Пани доктор, у меня кровотечение не прекращается.

– Простите, пани, но я в отпуске за свой счет, надолго, и сейчас не принимаю, – твердо заявила я. В общем, я уже догадалась, куда свернет разговор, и начала злиться. И хватило же у нее наглости звонить домой!

– Знаю, мне в кооперативе сказали, но пани доктор… Только вы мне можете помочь, – заныла умирающим голосом Марцинковска.

– Я же сказала, что не работаю и пациентов не принимаю. Езжайте в районную поликлинику, – сообщила я непререкаемым тоном.

– Пани доктор, я всюду была. Туды-сюды гоняют, пилюли прописывают и домой шлют. Уже два месяца хожу. Пани доктор, а у вас руки золотые, примите меня, – запричитала Марцинковска, переходя на местный говор.

– Но я сейчас вообще нигде не работаю. Вам ясно? Не работаю и никого не принимаю. – Я уже почти орала.

– Пани доктор, ну пожалуйста. У меня все болит и слабость такая… Никто мне помочь не может. Умоляю, пани доктор.

– Нет, извините. До свиданья, пани, – рявкнула я и бросила трубку, хотя в ней еще звучали рыдания Марцинковской.

Меня трясло от возмущения и злости. Ну почему эти женщины думают, что если я их оперировала сто лет тому назад, то можно звонить мне домой? Неужели букет цветов и коньяк из «Певекса» давали им на это право? Мне уже несколько месяцев пациентки не звонили. Я так разозлилась, что пришлось выпить стаканчик чего покрепче. Потом еще два, и, в общем, до вечера кое-как дотянула.

Магда опять прислала письмо. Судя по дате на конверте, оно пролежало в почтовом ящике пару недель. Надо бы ответить, а то она начнет волноваться и пристанет с расспросами и упреками. Вот только что я могла написать? Рассказать правду о том, что все бросила и ничем не занимаюсь? Написать я не успела. Магда позвонила сама. Это оказался как раз пятый звонок.

– Анна?

– Она самая. Родную сестру не узнаешь. – Я надеялась, что мой тон отобьет у нее охоту продолжать разговор.

– Голос у тебя странный. Спала?

– Нет, с чего бы?

Конечно не спала, уже целую неделю не спала. Я пригоршнями глотала снотворное и запивала коньяком, но состояние после этого трудно было назвать сном.

– Ну конечно, кто ж спит в такое время, – заявила Магда учительским тоном.

О господи, началось.

– Кажется, я простыла немного, – соврала я. Хотя как можно простудиться, если не выходишь из дому?..

– У вас тоже погода ужасная? – спросила Магда.

– Да-а-а…

Да откуда мне знать, какая у нас погода!.. Зачем оно мне надо. Разговор тем временем становился все более нелепым и бессвязным.

– Мы с Робертом за тебя переживаем. На письма не отвечаешь, трубку не берешь. Ты хоть иногда бываешь дома?

– Да, иногда бываю.

– Может, я приеду тебя проведать? Я сейчас свободна, Роберт то в командировках, то на работе, а я дома так давно не была.

Я потеряла дар речи. Вот только визита сестры мне не хватало.

– Слушай, а может, давай ты к нам? – Магда совсем разошлась. – Чего тебе сидеть одной в таком большом доме? Приезжай прямо сейчас, погостишь до Рождества.

– Я бы рада, – вежливо соврала я в очередной раз, – но у меня столько дел…

Еще одна ложь.

– Ой, Анна, ну что за отговорки! Какие у тебя там дела?

– Ну, знаешь, с гминой[1] рассчитаться, кухню отремонтировать, на чердаке порядок навести и все такое.

Ложь, ложь, ложь…

– Так ты еще не рассчиталась? И кухню не доделала?

Вопросы, вопросы, вопросы. Вот откуда она взялась на мою голову? Я вышла из себя.

– Нет, не доделала, – ответила ей холодно.

Честно говоря, я так разозлилась, что не смогла сдержаться.

– Извини, я не хотела лезть в твои дела. Просто надеялась, что ты приедешь и мы проведем вместе хоть немного времени, – заявила Магда тоном обиженной младшей сестры.

– Магда, пожалуйста, перестань. Я разберусь с делами и позвоню тебе…

– А может, на Вигилию[2] приедешь? Ну пожалуйста, пообещай! Будет Гося с семьей, и Игорь, и еще несколько друзей. Мы все будем рады, если ты приедешь.

Да, могу себе это представить. Ну просто море радости. Куча незнакомых варшавских снобов.

– Постараюсь, – соврала я в очередной раз.

– Пожалуйста, позвони мне на следующей неделе. Позвони – и мы обо всем договоримся.

Магда, моя младшая сестричка, когда-то была самым близким для меня человеком. Когда-то… Потом все стало так сложно. Она единственная, кто остался из моей семьи. Единственная, кто хоть что-то значит для меня. Вот только сказать ей об этом я не могу. Как не могу сказать, что не делала того, в чем она меня винила. Я не убивала нашу маму.

Зазвонил телефон. В пятый раз за последние три дня. Какого черта им всем от меня надо? То за целый месяц пяти телефонных звонков не набралось, а тут на тебе. Ужасно болела голова. Да иду уже!

– Алло, – ответила я отталкивающим тоном. Как обычно.

– Анна, привет. Это Тадеуш.

– Тадеуш? – воскликнула я.

Уж чего-чего, а звонка из отделения, от моего заместителя, я никак не ожидала.

– Тебя дома не застанешь. Ты уезжала куда-то?

Вот почему люди задают столько лишних вопросов?

– Да, ненадолго. Чем вызван такой интерес к моей персоне?

– Мы тут всем коллективом о тебе переживаем. Не соскучилась еще о нас? Как ты там, без дежурств и пациентов?

– Уж как-то справляюсь, – ответила я холодно.

«И по вам совершенно не скучаю», – продолжила про себя.

– Может, тебе чего-нибудь надо?

– Чего, например?

– Ну не знаю, купить тебе чего-нибудь. Может, книжки, газеты?

– Тадеуш, я не калека. Вопрос не по адресу. – Телефонная трубка с моей стороны уже льдом покрылась.

– Анна, извини, ты не так поняла. Не злись, пожалуйста.

– Тадеуш, я всегда была злой, с чего бы мне сейчас меняться?

– Может, я не вовремя позвонил? Давай я перезвоню попозже.

– А зачем ты вообще звонил? Может, и перезванивать не стоит…

– Просто хотел спросить, как ты. Извини, – запнувшись, сказал он. – А еще хотел спросить, не могла бы ты нам помочь? У нас людей не хватает в консультации. Я тут подумал, может, вернешься, подзаработаешь немного. – Он запинался, как ученик. Выглядело это жалко. Я молчала, наслаждаясь мгновениями триумфа. – А вообще, как дела? – закончил он совсем уж испуганно.

– Ты надо мной издеваешься?

– Скажешь тоже. Зачем? – ответил он тихо. Казалось, что на том конце провода маленький мальчик. Разговор становился все более неприятным.

– Как у меня дела? А какое тебе дело? Ты у нас получил что хотел. О, извини, еще и исполняющий обязанности. Ты думал, я тебя всю жизнь за ручку водить буду? Вернуться в клинику? Ничего себе, отличное предложение! – заорала я в трубку. – Я в отпуске, в заслуженном отпуске, отдыхаю я.

– Аня, ты не так меня поняла! – на том конце провода был уже не ученик, а дошкольник.

– Нет, я все отлично поняла. Я тебя всему научила, я позволила защититься. Ты стал ездить на конгрессы и встречи. Вот только своего отделения не было. Ты подговорил своего дружка, этого, прости господи, директора, меня с работы выпереть. Неоплачиваемый отпуск!

– Аня, – простонал он.

– Не перебивай! Не смей! Я сама закончу! Я не должна была уходить в отпуск. Я со всем прекрасно справлялась, и с работой, и с пациентками, и с отделением. Но я же тебе мешала, да? И таких хороших друзей, как у тебя, у меня не нашлось. А сейчас я тебе должна в консультации помогать? Как кто? – Я сопела и плевалась в телефонную трубку. – Не звони мне больше! Ни тебя, ни коллег твоих чертовых я знать не желаю! И в твою заботу не верю! – проорала я и швырнула трубку.

«Надо выпить!» – сказала я себе.

Я проснулась. Опять звонил телефон. Вот холера! Который час? Очень хотелось пить. Кто-то постучал. Это в дверь звонят?

Мысли путались.

О господи. Это в дверь звонят! Кого там, к чертям собачьим, принесло?! И зачем? Почтальон? Или колядники? Так еще не Рождество. Или мне так показалось.

– Иду, – крикнула в сторону коридора, чтобы перестали звонить. Звонок отдавался в голове глухой болью.

Наконец мне удалось отыскать какую-то блузку и туфли.

– Кто там? – крикнула через двери.

– Иоанна.

Иоанна? Да мы уже полгода не виделись. С тех пор как я ушла из больницы.

– Ты что здесь делаешь? – продолжила я разговор через закрытую дверь, все еще надеясь, что Иоанна уйдет.

– А ты как думаешь? Открой, а то я стою тут, внимание привлекаю. На меня уже все оглядываются – четверть часа в дверь тарабаню.

– Как ты узнала, что я дома?

– Да открой ты наконец.

– Сейчас, сейчас, ключи ищу.

Пришлось открывать – иначе бы отделаться от Иоанны не удалось. Я нашла ключ и повернула его в замочной скважине. Нажала на ручку, и дверь с трудом открылась, впуская в дом ледяной воздух.

– Под домом же машина стоит, где ты еще можешь быть? Тебя уже месяц никто не видел, трубку ты не берешь. Что происходит? – повысила она голос.

– Все в порядке. Просто я была занята. А ты труп приехала искать? – спросила я холодно, давая понять, что ее тут никто не ждал.

– Что? Какой труп? Ты о чем? Была занята? Чем? – Она задавала вопросы, а сама тем временем продвигалась все дальше и дальше вглубь дома, пока наконец не остановилась на пороге моей комнаты.

– Господи, да что ж тут творится! – воскликнула она. Ей было все равно, что я ее не приглашала и, в общем, что не слишком довольна этим визитом.

– Иоанна, мне сейчас не до гостей. У меня все в порядке. Я тебе на следующей неделе позвоню, приглашу на кофе. Устраивает? – Я все еще стояла в коридоре, надеясь, что визит будет недолгим.

Голова раскалывалась от боли. Я не мылась уже пару дней. Меня трясло, и мучила изжога. Сейчас я могла мечтать только об одном – чтобы Иоанна побыстрее убралась. Иначе все закончится катастрофой.

– Боже, что ты с собой сделала… Взгляни на себя в зеркало! Почему тут такой беспорядок? О боже, ты пила?! – Она орала, а я удивлялась, откуда столько силы в ее старых легких.

– Нет.

– Как это нет, я же вижу. А это что?

«Бутылка “Яся Вендровничка”[3]. Слепая, что ли?» – подумала я. Боже, как болит голова!

– Анька, ты сама все выпила? За день? Или за два? – спросила она, немного успокоившись, а через мгновение уже отвернулась и продолжила обыскивать комнату.

– Аська, у меня сил нет и голова болит. Отцепись, а? – попросила я. На вежливость меня уже не хватало.

– Еще бы у тебя голова не болела. О, эстазолам и еще реланиум. Неплохой набор.

Она уже добралась до кофейного столика. Кофе там тоже был, но на него она почему-то внимания не обратила. Я так разнервничалась, что у меня начали трястись руки. И голова тоже.

– Ты с ума сошла? Что ты делаешь? Решила счеты с жизнью свести? – продолжила допрос Иоанна. Морщины на ее лице стали еще глубже. Только сейчас я заметила, как она постарела за это время.

– А почему бы и нет? – холодно ответила я.

– Глупо так мучиться. Можешь сразу со всем покончить – у тебя тут таблеток столько, что проще раз и наверняка.

Это было уже слишком.

– Оставь меня в покое, Аська! Чего приперлась. Тебя кто-то просил?..

От боли и злости слезы брызнули из глаз. Меня еще сильнее затрясло. Я злилась и на нее, и на себя.

– Вообще-то, просили. Если бы ты брала трубку, мне бы не пришлось ехать сюда и торчать, как дуре, под дверью. Магда позвонила, просила посмотреть, как у тебя дела. Она сейчас не может вырваться из Варшавы. Что ты с собой сделала? Сколько времени прошло? Полгода? Да ты уже в развалину превратилась!..

– Очумела, Аська? Ты лучше на себя посмотри и не лезь в чужие дела. Ты же у нас сильная. Реалистка. Вот только нормальным врачом стать не смогла. Педиатр, тоже мне. Ты кроме колик и цвета какашек хоть в чем-то еще разбираешься? Извини, но я тебя сюда не звала. Это мой дом, не сестры, а мой! – Я орала так, что почти сорвала голос.

Болели легкие и голова. В мозгах крутилась только одна мысль – как бы поскорее напиться. Я мечтала, чтобы крепкий пряный алкоголь наполнил желудок и высушил слезы.

– Хорошо, я ухожу. Только ты загляни в зеркало. Всего на секунду. Хотя бы ради того, чтобы было с кем выпить. Или чтобы заглянуть в глаза болезни, которая тебя убивает.

– До свидания, – сказала я, имея в виду «иди к черту».

– Завтра около двенадцати придет девушка, приберет у тебя. Откроешь ей. Если не откроешь – я позвоню в полицию или вызову пожарных. Ты же знаешь, я могу.

Я знала. Побрела на кухню, вытащила бутылку из холодильника и сделала большой глоток. От крепкого ледяного спиртного перехватило горло. Дыхание сбилось, но лишь на секунду. Потом плотная жидкость опустилась в желудок, в голове привычно зазвенело, но по-прежнему кое-чего не хватало. Нужно принять успокоительное. Я вернулась в свою комнату, и тут меня охватила злость. Кровь бросилась в лицо. На столике ничего не было. Эта тварь забрала мои лекарства!

Я так распсиховалась, что без таблеток не уснула бы. Вот холера. Запасов у меня не было – только то, что на столике. Я умылась, оделась, причесалась и села в машину. Меня трясло. Грипп, наверное, начинается или простуда, подумала я.

Машину я вела с трудом, но до аптеки все-таки добралась. В темноте, на коленке выписала себе рецепт. Но, к сожалению, без разговора с фармацевтом не обошлось.

– О, добрый вечер, пани доктор. Ужасная погода, правда? Не хочется нос из дома высовывать, – заговорила со мной милая пани магистр лет сорока.

– Да, конечно. – Я тоже попыталась быть милой.

– Только три рецепта? Сейчас посмотрю, все ли у нас есть. Вы приехали в последнюю минуту, я уже закрываться собралась. Что-то мне нехорошо, может, грипп подхватила. Вы тоже плохо выглядите, – озабоченно отметила фармацевт.

– Тоже грипп, наверное. Сколько с меня?

– Пятнадцать сорок. А от гриппа вам ничего не надо?

– Нет, дома что-то есть, – сказала я и быстро вышла из аптеки. Продолжать разговор не хотелось.

Вернувшись домой, я приняла сразу две таблетки и отправилась в постель. Давно уже так крепко не спала. Утром я встала рано, неожиданно бодрая и выспавшаяся, и решила позвонить Иоанне. Новых проблем мне не хотелось.

– Добрый день, это Анна, – начала я заискивающе.

– Ну как настроение – получше?

Боже, да эта женщина кого угодно с ума сведет. Я ей вчера нахамила, а она, судя по голосу, рада моему звонку.

– Я хочу извиниться за вчерашнее. Знаешь, меня понесло и я наговорила кучу глупостей. – Я старалась сохранить остатки достоинства.

– Да не бери в голову, я не обиделась.

Хотя имела на то полное право.

– Иоанна.

– Да.

– Прошу тебя, не говори Магде, в каком виде ты меня застала.

– Ха, я сразу поняла, что ты из-за этого звонишь.

– Пожалуйста, сделай мне одолжение. Это наши семейные дела, и мы сами разберемся.

– Не скажу, но при одном условии.

– Каком?

– Если ты сегодня позвонишь Магде, договоришься и поедешь к ним на все праздники.

– Да ты… – разозлилась я, но потом напомнила себе, что надо быть милой.

– Знаю, я чудовище. Ну что, договорились? Завтра ты звонишь Магде. А если я узнаю, что вы не поговорили, то в красках опишу ей вчерашнюю картину.

Я не хотела, чтобы сестра знала, что со мной происходит. Не хотела, чтобы она приезжала и рассказывала, что я гублю свою жизнь. Я и без нее это знала.

Девушка пришла ровно в полдень. Она была с Украины, но по-польски говорила вполне сносно. Мы условились об оплате. Позвонила Магде, мы договорились о том, что я приеду к ним на праздники, и обсудили все детали. Потом я вышла из дому: не хотела смотреть, как чужая баба будет выгребать мой мусор. Оделась потеплее, прихватила одеяло и устроилась на скамейке под орехом. На той самой, где раньше, в ясные дни, сидели родители, когда у них выпадала свободная минутка, а отец был трезвый.

Я пробыла там до вечера. Сколько уже месяцев на свежий воздух не выходила… В тот день я уснула без таблеток.

Глава 2

Через несколько дней все опять пошло по-старому. Я потеряла счет времени, не знала, день или ночь, утро или вечер, даже какой сегодня день недели. Не раздвигала шторы, не выключала свет. Телевизор работал целыми днями. В доме опять был беспорядок. Я не мылась и не брала трубку.

Зазвонил телефон – не знаю, посреди дня или ночи. Он звонил упрямо, непрерывно, как будто кто-то вновь и вновь набирал мой номер. Где-то в глубине черепа и под сердцем билась мысль: «Да возьми ты уже трубку!»

– Да, – ответила я, наконец добравшись до телефона.

Мимоходом взглянула на часы. Час… Час дня или ночи?

– Аня, о боже, Аня. Хорошо, что ты ответила. – Голос в трубке был похож на голос моей сестры.

– Магда, ты плачешь? Что случилось?

– Аня… они в аварию попали… – простонала моя сестра.

– Какая авария? Кто попал?

– Анна, господи, ну почему? – продолжала она рыдать.

– Магда, что случилось? Кто попал в аварию? – Я пыталась понять, что произошло. Повысила голос, надеясь, что она все-таки сможет хоть что-то объяснить.

Как обычно, голова раскалывалась и меня тошнило. Голос Магды доносился как из-за океана. Господи, ну какого я подняла трубку.

– Гося… Гося с Павлом попали в аварию… Наверное, все плохо… Нам сказали, чтобы мы приехали прямо сейчас… и что им не повезло…

– Магда, успокойся! Перестань плакать и расскажи, что случилось, – приказала я, надеясь, что она наконец придет в себя, но тут же поняла свою ошибку. – Магда, Роберт с тобой?

В трубке раздавался то ли плач, то ли вой, трудно было разобрать, что творится на другом конце провода. Меня трясло, бросало то в жар, то в холод. Волосы встали дыбом, и сердце колотилось, как бешеное.

– Магда, Роберт… позови Роберта, – рявкнула я во всю мощь своих легких. – Дай ему трубку.

На той стороне провода все стихло.

– Слышишь меня? Алло! – вновь заорала я.

– Анна? Это Роберт, – ответил через мгновение мой зять.

– Роберт, ради бога, объясни, что происходит.

– Гося с Павлом попали в аварию под Торунем. Ехали к тебе и врезались в фуру.

– Ко мне? – удивилась я, но тут до меня дошло.

Холера! Ведь это сегодня! Мы же договаривались, что они заедут за мной и отвезут на праздники в Варшаву, потому что Магда не хотела, чтобы я так далеко ехала сама. Господи, да это сегодня, а я совсем забыла.

– Роберт, что с ними? Где они?

– Нам по телефону сказали только, что Гося в реанимации, а с Олей все в порядке. Обе в больнице Святого Йосифа. О Павле ничего говорить не захотели. Не знаю, как он. Мы так переживаем, Аня. Боимся самого худшего, – отрывисто сказал Роберт.

– Не говори так, мы же еще ничего не знаем. Слышишь! Даже думать не смей о таких глупостях! – одернула я его.

«Нужно все разузнать, все точно выяснить», – лихорадочно думала я. Нельзя сейчас поддаваться панике.

– Оля ехала с ними? Боже, Роберт, ну зачем они взяли ее с собой! – воскликнула я.

– Конечно, с ними. Они же на праздники ехали. Как же они могли ее оставить?

– Где вы сейчас? – попыталась выяснить я.

– Выезжаем из Варшавы, будем там через три часа.

– Я тоже выезжаю, встретимся на месте! – заявила так твердо, как только смогла.

Я разговаривала с Робертом, но все время слышала всхлипы Магды.

Господи, ну почему меня не оставят в покое? Я села в машину и поехала.

Меньше чем за час добралась до больницы, спросила, где можно найти дежурного врача из реанимации, и постучала в дверь.

Я его разбудила. Он оказался совсем пацан, лет на двадцать младше меня. «Он вообще хоть что-то умеет?» – подумала я и уже смотрела на него, как на врага.

– Вам сегодня привезли молодую пару после аварии. Я хотела бы узнать, в каком они состоянии?

Неожиданно я поняла, что не знаю фамилию Госи по мужу. Примчалась узнать, как они, а даже не представляю себе, о ком спрашивать.

– А вы член семьи?

– Тетка.

– У них больше нет близких родственников? Родители?

– Моя сестра с мужем сейчас едут сюда, будут через час. Пан доктор, я сама врач, можете мне все рассказать.

– Пожалуйста, присядьте. У нас в отделении только женщина, – он потянулся за бумагами, – пани Малгоржата Урбаник. Она в очень тяжелом состоянии. Травма головы и повреждение внутренних органов. Пани доктор, если честно, мы не знаем, доживет ли она до утра, – сказал он спокойно. Знаю я ваши штучки!

– Что значит «доживет ли»? Сделайте все, чтобы дожила. Она должна выжить. Что вы сейчас предпринимаете? Оперируете, проводите анализы? – Я почти кричала, задавая ему вопросы и высказывая претензии.

– Сейчас мы ждем.

– Чего вы ждете? – взорвалась я. – Чего ждете?

Мои надпочечники вырабатывали литры адреналина, повышая давление до предела. Артерии еле выдерживали. Мысли путались. Возбужденные мышцы спровоцировали дрожь в руках, с которой я не могла справиться.

Молодой врач смотрел на меня, как на капризного пациента, и соображал, как от меня отделаться. Я ненавидела его за то, что вынуждена находиться здесь и вести этот разговор.

– Успокойтесь, пожалуйста, – сказал он неприязненным тоном. – Она в тяжелом состоянии, слишком много внутренних повреждений. Сейчас мы ждем консультацию нейрохирурга. Мы считаем, что у нее могла наступить смерть мозга.

– Считаете? Вы так считаете? Так почему тогда ничего не делаете? Где начальник отделения? Я хочу поговорить с ординатором! Если он закончил смену, то вытащите его из дома. Слышите! Немедленно! – орала я.

– Успокойтесь, пани. Как только получим результаты анализов, примем решение об операции. Но пока мы можем только ждать, – сообщил он спокойным тоном. Он был хорош, я признавала это. И оттого еще больше ненавидела.

– Ждать! Ждать! Чего мне ждать? Сейчас приедут ее родители, и что я должна буду им сказать? Что их дочка умерла, пока вы ждали?

Я понимала отчасти, что зря срываю на нем злость. Понимала, что этот мальчишка не может мне помочь, и именно беспомощность доводила меня до отчаяния. Когда я думала о Малгосе, о той очаровательной девочке, которую помню с рождения, за грудиной начинала пульсировать боль. Я пообещала себе, что не буду думать о самом худшем. Только не сейчас. Сейчас надо было что-то делать!

– Я понимаю, что вы нервничаете, но вы же сама врач и знаете, что бывают ситуации, в которых мы просто бессильны. Мы можем только ждать. Это жизнь, а не серия «Скорой помощи». Пытайтесь не думать о плохом, – холодным, заученным тоном ответил мне мальчишка.

Я молчала целую минуту. Отчаянно искала в этой ситуации хоть что-то, что могло зависеть от меня, что я могла изменить.

– А как ребенок? – вдруг воскликнула я.

– Насколько я знаю, девочка в аварии практически не пострадала и сейчас находится в педиатрии, – ответил он вежливо, но тем же тоном.

– А что с Павлом? Это ее муж.

– Его к нам не привозили.

– Не знаете, где он может быть? Может, в другом отделении? Если бы с ним все было в порядке, то он сейчас сидел бы рядом с Малгосей. Если его здесь нет – значит, что-то случилось. Может, его в другое отделение положили? – допытывалась я, надеясь, что хоть тут я что-то смогу сделать.

– Насколько я знаю, в нашу больницу его вообще не привозили.

– Значит, он в другой больнице? Конечно же, в другой. Кто еще сегодня дежурит? – Теперь, когда у меня появилась цель, я почувствовала себя лучше.

– Вот номер «скорой». Можете позвонить и спросить, – сказал он и зевнул.

– А откуда можно позвонить? Телефонной карты у меня нет, и купить ее сейчас негде. Можно отсюда?

Не похоже это было на просьбу, да и прозвучало не совсем вежливо.

– Мы не разрешаем пациентам пользоваться нашим телефоном.

– Где вы тут, молодой человек, пациента видите? – рявкнула я.

– Ну… ведь… – начал он несмело.

– Пожалуйста, сынок, набери этот номер и дай мне трубку. Видишь, у меня руки дрожат. Иначе я буду тут сидеть, пока ты этого не сделаешь, – заявила я, медленно и четко выговаривая каждое слово. Я старалась говорить спокойно и веско.

Видимо, в моем голосе было что-то такое, что заставило парнишку выполнить мою «просьбу». Через минуту я выяснила, что случилось с Павлом. Я готова была поспорить, что этот молодой идиот тоже все знал, вот только по какой-то непонятной причине не хотел мне говорить.

– Желаю тебе, сынок, если окажешься в такой ситуации, нарваться на такую же сволочь, как ты сам, – пожелала я ему ледяным голосом, выходя из кабинета.

Может, он не заслужил такого отношения, но я была в ярости. Я злилась на свое бессилие, на Магду, которой мне придется все рассказать. На этого молодого докторишку, который ничего не делал. На Павла, из-за того, что он попал в аварию и погиб. Злилась на Госю, которая лежала сейчас, опутанная трубками, и отказывалась дышать. Да что они себе думают! Какое они имели право взваливать это на меня? Плевать на все, я еду домой! Я слишком стара для такого. Зачем мне здесь торчать?! Помочь я ничем не могу, они сами все узнают и сами решат все свои проблемы. «Я умываю руки!» – решила я и твердо зашагала к выходу из больницы.

Мы встретились на ступеньках. Когда я увидела Магду, то машинально схватила ее за запястье. Не знаю, чего я ожидала. Неудивительно, что пульс у нее был слабый и нерегулярный. Магда сразу же бросилась мне на шею, как ребенок, который ищет помощи и поддержки и надеется, что все тревоги сразу исчезнут. Только мне нечем было ее утешить. Я не могла сказать того, что она хотела услышать, и сбежать тоже не могла. Пару раз глубоко вдохнула. Придется мне за это браться. Кто, если не я? За годы работы врачом я приобрела навыки, которые могли пригодиться в самых неожиданных случаях. Отрастила толстую кожу. Потому вдохнула поглубже и сглотнула. Профессиональная толстокожесть часто помогала мне пережить такие ситуации.

– Мадзя, присядь, пожалуйста, – заговорила я с ней, как с капризной пациенткой, и подвела к стульям в больничном коридоре.

– Аня, где она, где моя Гося? – простонала сестра. Смотрела на меня доверчиво, как ребенок.

– Скоро мы к ней пойдем.

– Почему скоро? Почему не сейчас? Что с моей маленькой доченькой? Аня, я хочу видеть Госю! – требовала Магда. Выражение лица, и голос, и глаза были у нее сейчас как у четырехлетней девочки. Маленькой, обиженной девочки. Мне стало жаль ее.

– Магда, пожалуйста, прими эту таблетку и выпей воды. – Я протянула ей лекарство. На всякий случай теперь я хранила в сумочке небольшой запас.

Магда посмотрела на меня, и вдруг что-то изменилось в ее глазах. Изменилось выражение лица. Плотно сжались губы.

– Что это? Что ты мне даешь? Почему ты меня к ней не пускаешь? Я хочу увидеть Госю. Я должна к ней пойти. Понимаешь? Должна! Я ей нужна! Я нужна моей маленькой дочечке! – закричала она, вскакивая со стула. Видимо, она решила сменить тактику. Превратилась теперь в заботливую мамочку.

Я начала с ней бороться. Наконец с помощью Роберта мне удалось усадить ее на стул.

– Магда, прошу, сделай то, что тебе Аня говорит, – вмешался мой зять. Он был бледен, но держал себя в руках.

– Мы сейчас не можем к ней пойти, ей делают какие-то анализы, – соврала я, пытаясь выиграть время. – Прими таблетку, немного успокоишься. Не можешь же ты пойти к ней в таком состоянии, только ее растревожишь. Успокойся, Магда, а то нас никто в реанимацию не пустит. Там лежат тяжелобольные, а ты ворвешься с криками и истериками, – уговаривала я ее с упреком в голосе.

– Хорошо, давай свою таблетку, – согласилась она, но через минуту опять сорвалась с места. – Какие анализы? Что они с ней делают? Ты с врачом говорила?

– Да, говорила.

– И что? – спросила она, глядя мне прямо в глаза.

– Еще не до конца известно, какие у нее повреждения. Мы еще не знаем, что с ней… Проглотила? Запей. – Я протянула ей бутылку минеральной воды.

– Как это не знаешь? Ты же врач! – сказала она уже вполне осмысленно.

– Я гинеколог.

– А это не одно и то же?

– Кое-кто так не считает. Магда, давай посидим еще минутку, хорошо? А потом пойдем к Малгосе. Нам надо сейчас о Павле поговорить, – наконец набралась я смелости. Почему-то мне казалось, что рассказать о нем будет проще, чем о ее дочери.

– А Павел тоже здесь? – спросила Магда уже почти спокойно.

– К сожалению, нет.

– А где? В другой больнице? В какой? – продолжала она задавать вопросы, даже не пытаясь понять, что я хочу ей сказать.

– Магда, подожди, дай Анне договорить, – вмешался Роберт, который держался спокойнее. Какой-то он был слишком спокойный.

– Павел не в больнице. Он погиб, – выпалила я одним духом.

– Боже, Анна, что ты говоришь?! Как это? – Магда посмотрела на меня, как на умалишенную. – Я тебе не верю, просто не верю! Он в другой больнице и, наверное, очень беспокоится о жене и дочке. Ты ослышалась. Сама пей свои таблетки, а то ты какую-то чушь городишь. Роберт, поезжай в «скорую». Поезжай туда, ты должен его найти. Представляешь, как он сейчас волнуется, – командовала Магда своим отработанным учительским тоном.

Лицо сестры изменилось и теперь напоминало устрашающую маску или личико дефективного ребенка. Хуже всего было то, что Магда перестала плакать. Я обливалась холодным потом.

– Ты уверена? – вмешался Роберт со своей мужской практичностью.

– Да, я разговаривала с врачом «скорой», который был на месте аварии. Они попытались реанимировать Павла, но безрезультатно. Магда, что ты делаешь? – спросила я, совершенно сбитая с толку.

Сестра вела себя очень странно. Она рылась в сумочке и поправляла одежду. Потом вытащила пудреницу и начала пудрить нос.

– Тебе рассказали, как все случилось? – спросил Роберт, совсем не обращая внимания на то, что творит его жена.

– Фуру занесло на льду, и она столкнула их машину с дороги. Они в дерево врезались.

– А… где… Оля? – спросила Магда, крася губы красной помадой.

Я дар речи потеряла. Украдкой заглянула в сумку – вдруг лекарства перепутала?

– Мадзя, с Олей, похоже, все в порядке. Я ее еще не видела, но мне и в больнице сказали и в «скорой», что у нее лишь несколько ушибов и она сильно напугана, – объясняла я сестре, как маленькому ребенку, все еще растерянно глядя на нее.

– Ну, так давай заберем ее. Гося, наверное, захочет увидеть дочку. Вот мы все вместе к ней и пойдем!

Я совсем перестала понимать, что происходит.

– Магда, Гося без сознания, – попыталась я объяснить.

Ты должна придерживаться фактов, думала я. Главное, придерживаться фактов.

– Она проснется, как только мы придем! – холодно ответила моя сестра.

– Господи, Магда! – заорала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мне казалось, будто я лечу в пропасть.

– Роберт, я в туалет, – выпалила я и, сорвавшись с места, помчалась в ту сторону, где видела дверь с надписью «Туалет для пациентов».

Мне нужно было успокоиться. Влетев в туалет, я захлопнула дверь. Прижалась лбом к холодному кафелю на стене и начала молиться. Я не молилась уже лет тридцать или даже сорок. Просила Бога, чтобы забрал меня отсюда. Пусть сделает так, чтобы я сидела сейчас в машине и ехала в свой пустой и тихий дом. Хотя нет – неважно куда, лишь бы подальше.

Я подошла к умывальнику и повернула кран. Плеснув в лицо чудесной прохладной водой, почувствовала облегчение и настоящее наслаждение. Как оргазм перед казнью. Я умылась еще раз и тут случайно заглянула в зеркало над умывальником. Почему мой взгляд задержался на этом исцарапанном и грязном кусочке стекла? Я уставилась в него так, словно в первый раз в жизни увидела свое отражение. Знала же, что это я, но в зеркале видела незнакомку. На меня смотрела старая развалина. Взлохмаченные жирные волосы с седыми корнями, помятое, испитое лицо и безумные глаза. Они были хуже всего. В первый раз в жизни я не смела встретиться с собой взглядом.

Опустила веки и прижалась лбом к холодной поверхности зеркала. Поняла, что должна сейчас вернуться и идти до конца. Я пережила смерть матери и долгое, многолетнее угасание отца. Пережила смерть брата и множество смертей своих пациенток. Справлюсь и с медленным умиранием племянницы. Сколько это может еще продолжаться? Три часа, пять?

Я вернулась к сестре и зятю. Магда сидела на том же самом стуле и равнодушно разглядывала ногти. Роберт возился с телефоном, словно пробовал до кого-то дозвониться, но не знал, как работает этот аппарат.

– Магда? Как ты?

– Нормально.

Нормально? Странный ответ, но я пообещала себе ничему не удивляться.

– Роберт, мы можем поговорить? – шепнула на ухо моему зятю и, подхватив за локоть, осторожно отвела в сторону.

– Да, слушаю.

– Только так, чтобы Магда не слышала…

– Она и так не услышит, а если и услышит, то ничего не поймет, – сказал он спокойно и рассудительно.

– Роберт, Гося в плохом состоянии.

– Насколько все плохо? – спросил он тем же самым спокойным тоном.

– Она может и не выжить. Очень плохие шансы.

– Магда очень расстроится, – тихо сказал он.

Расстроится? Магда расстроится! «Господи, да что же это?» – застонала я про себя.

– Конечно, но ты должен помочь мне сказать ей об этом, – непререкаемым тоном сказала я ему.

– Да, Аня, спасибо, – его голос был спокоен и невыразителен.

Меня затрясло. Уже в который раз за этот вечер. Это реакция на стресс или он просто такой толстокожий?

– «Спасибо»! Да за что ты меня благодаришь?

– За то, что ты сейчас с нами. Ты замечательная. Не знаю, как бы мы без тебя это пережили.

Я тогда подумала: а может, он тут единственный здравомыслящий из нас троих. Может, он знает, что говорит.

– Что вы там делаете? Мы идем к ней или нет? – Голос Магды вернул меня к реальности.

– Да, сейчас пойдем. Роберт, а ты Игорю звонил? – вспомнила я вдруг о том, что у них еще и сын есть, который, черт возьми, тоже должен быть с нами.

– Да, звонил, но он трубку не берет. Я надиктовал на автоответчик.

– Так еще раз попробуй.

– Аня, четыре часа утра. Если он дома, то, наверное, спит как убитый.

– Ну, так разбуди. Давай!

Меня-то они разбудили!

Роберт еще раз набрал номер и, мучимый угрызениями совести, ждал, пока кто-то поднимет трубку.

– Звони-звони, пока не ответит, – не сдавалась я. Уж мне-то известно, как они умеют звонить – до последнего, так что мертвого поднимут.

Я уселась рядом с Магдой и уставилась на зятя, чтобы даже и не думал отойти от автомата.

– А толку? Может, его дома нет? – умоляюще сказал Роберт.

– У него есть девушка? Ей звонили?

– Анна, четыре часа утра. Смилуйся, – простонал он.

– Почти пять! Звони ей, а потом всем его приятелям. У тебя есть их телефоны?

Роберт долго копался в записной книжке, потом опять набрал какой-то номер.

– Роберт, звони, пока кто-то не ответит, и найди Игоря, а я пойду узнаю, можем ли мы увидеть Госю.

Я вернулась через несколько минут. Узнала только, что состояние моей племянницы не улучшилось. Хотя и не ухудшилось, потому что хуже было некуда.

– Можем идти. Вот только, Магда, – я повернулась к своей застывшей сестре, – Гося не очень хорошо выглядит.

– Представляю, она же в аварию попала. Пойдем к ней, может, ей надо помочь умыться, в порядок себя привести. Утром купим ей пижаму.

– Магда, не нужна ей пижама, и умыться она сейчас не сможет. Она без сознания и подключена к респиратору, капельнице, монитору и еще бог знает к какой аппаратуре. – Магда уже начала меня бесить.

– Но она же когда-то придет в себя, – упрямо заявила моя сестра. – Вот тогда пижама ей и понадобится.

Боже, я о зеленом, она о квадратном. Хотя я уже мало чему удивлялась.

– Роберт, ну что там с Игорем?

– Я его нашел наконец, но он сейчас не в Торуне, сможет приехать только через час.

– Значит, не будем его ждать. Идем, – решила я.

Меня трясло, как от белой горячки. Я взяла Магду под руку, и мы пошли. Роберт плелся за нами, как на смертную казнь.

Я предполагала, что Гося может быть на себя не похожа, но такого я не ожидала. У нее все лицо было изранено и в синяках. Обезображено. И все эти трубки, провода, аппараты. В гинекологии я к такому не привыкла.

– Гося? Это наша Гося? – спросила, а вернее простонала Магда.

– Да, Мадзя, это Гося. Мы не можем здесь долго находиться. Поговори с ней, может, она нас услышит, – ответила я.

Но Магда меня не услышала – она потеряла сознание и повалилась на пол. Потянула за собой меня, и это немного смягчило удар.

Через два часа, когда наконец появился Игорь, мы с Робертом сидели в кардиологии. Магда тоже была там, в отделении кардиологической реанимации, с обширным инфарктом. Говоря простыми словами, все было очень грустно. Роберт еще держался, но только за счет силы воли. Кто-то из них двоих должен был держаться, и жребий пал на него.

Я чувствовала себя, как побитая собака: не ощущала ни усталости, ни злости, ни страха или печали, ни угрызений совести. Была только физическая боль, вот только я не могла определить ее источник. Пыталась сохранить трезвость мысли и рассудительность. Думала о том, что надо найти тело Павла и подготовиться к похоронам. И еще надо отыскать их машину – наверное, придется решать какие-то вопросы с полицией. Магде надо будет тут остаться на время. Дежурный врач сказал, что она должна выкарабкаться. «Ей повезло, что это в больнице случилось», – сказал он. Мне захотелось заорать на него: «Повезло! Ты называешь это “повезло”?» Но я вовремя прикусила язык.

Мы ждали новостей о Госе, когда я услышала обрывок разговора Роберта и Игоря. У меня самой чуть инфаркт не случился.

– Папа, а где Оля? Что с ней?

– Тетя узнавала, она тут, в педиатрии.

Оля! Боже, я совсем о малышке забыла. «Что же с ней делать?» – думала я лихорадочно.

– Роберт, мы забыли про Олю! – воскликнула я.

– Аня, не забыли. Ты же сама сказала, что она тут, в педиатрии, – ответил Роберт устало.

– Да, но я туда не зашла, даже не позвонила! Игорь, иди посмотри, как она там. Или нет, лучше оставайся, я сама пойду.

Я рванулась с места. Вбежала в отделение и пролетела по коридору, как ночной кошмар. Нашла сестринскую, но была в таком состоянии, что даже не поздоровалась.

– Сестра, где дежурный врач?

– Вторая дверь направо, – ответила та машинально, но тут же спохватилась: – Секундочку. А вы по какому вопросу? Подождите!

Но я уже открывала двери ординаторской. За письменным столом сидела женщина лет сорока.

– Здравствуйте! Пани доктор, где моя девочка, Оля? Ее привезли после аварии.

– Оля? После аварии? Сейчас, минутку…

– Они вчера вечером попали в аварию. Ее мать сейчас в реанимации, отец погиб на месте, – хрипела я. Мне не хватало воздуха.

– Да, вот ее история болезни.

– Что с ней, пани доктор?

– Пожалуйста, успокойтесь. С ребенком все в порядке. Вы хотите ее увидеть?

Я не хотела, совсем не хотела. Я умирала от усталости, была напугана и подавлена, но как я могла сказать «нет»? Если бы отказалась, чувствовала бы себя еще хуже. Склонила голову и скрепя сердце побрела за доктором. Мы вошли в палату, где на кроватках спали четыре малышки. На вид им было по два, может, по четыре годика, и каждая могла оказаться Олей, но я бы не узнала ее. Ведь видела ее всего пару раз, в последний раз на Вигилию, год назад. Наверное, за это время она сильно изменилась. Я чувствовала себя очень глупо, но спросила:

– А где она?

Врач показала на ближайшую кроватку. В ней спала девочка в поношенной больничной пижамке. Я подошла поближе, присмотрелась к ней и очень удивилась. Оля была страшненькой, с грубыми чертами лица, тусклыми, взлохмаченными волосами и длинными черными ресницами. Ее вряд ли можно было сравнить с ангелочком. Спала так спокойно и крепко, не осознавая, что ее мир разрушен. Распался на куски. Все, что она знала и любила, исчезло, и осталась лишь пустота. Никто не знал, как ее заполнить. Я не представляла себе, что делать с этим спящим ребенком и как все исправить. Как вернуть время назад и предотвратить трагедию.

Это стало каплей, переполнившей чашу. Безграничная печаль обрушилась на меня. Я не выдержала и разрыдалась. Мне помогла та незнакомая женщина-доктор. Отвела в свой кабинет, позволила выплакаться, подала мне платочки и, наконец, предложила реланиум и стакан воды. Я взяла себя в руки и умылась.

– Может, пани выпьет чего-нибудь, кофе или чаю?

– Если можно, то, пожалуйста, кофе.

– Я себе тоже налью, – сказала докторша и захлопотала возле чайника в маленькой кухне. – Я должна спросить, а кем вам приходится девочка, которой вы интересовались?

– Я ее тетя, вернее бабушка… не знаю, как это называется, – путалась я в показаниях. – В общем, ее бабушка моя родная сестра.

– А у нее есть более близкие родственники? Молоко, сахар?

– Да, пожалуйста. – Я не любила сладкое, но сейчас мне нужен был сахар. – Ее отец вчера погиб в аварии, мать, как мне сказали, на грани смерти, у бабушки – инфаркт, она в кардиологии, а дед с дядей сейчас сидят с ней, – выпалила я на одном дыхании, словно заученное стихотворение.

– Мне очень жаль. В таком случае вы являетесь единственным человеком, который может взять на себя ответственность за ребенка.

Ответственность? Какую ответственность?! Я только хотела узнать, как она себя чувствует, думала я, маленькими глоточками глотая лучший кофе в моей жизни.

– Послушайте… – сказала докторша хорошо знакомым тоном, который я сама часто использовала.

– Слабковска, Анна Слабковска, извините, не представилась.

– Пани Анна, Оля здоровый и сильный ребенок, она практически не пострадала при аварии, только немного напугана и растеряна, что не удивительно: чужие люди, незнакомое место. Мы дали ей легкое успокоительное, и, насколько я знаю, она спокойно спит всю ночь. Среди близких людей и в другом окружении она быстро придет в себя. У нас нет оснований задерживать ее в больнице, наоборот, я бы хотела, чтобы вы побыстрее забрали ее отсюда. Больничная атмосфера очень плохо влияет на таких маленьких детей.

– Да, я понимаю, но кто сейчас может ее забрать? – спросила я.

На самом деле спрашивала я саму себя. Зазвонил телефон, и доктора вызвали в отделение. Она разрешила мне остаться и допить кофе. Благодаря этому я могла немного посидеть в одиночестве и спокойно подумать. Что делать с Олей? Конечно, нужно ее отсюда забрать, только вот куда и кто сможет о ней позаботиться? Магда, я это прекрасно понимала, отпадает, Роберту придется позаботиться о моей сестре и их дочери и заняться похоронами зятя. Насколько я знала, Павел был единственным ребенком в семье, его отец пару лет назад умер, а мать уже старушка. Что касается Игоря, то парню всего двадцать, и все, что он знает о детях, – только то, откуда они берутся.

– С меня хватит! – громко заявила я. – С меня хватит. Мне нужно поспать. До завтра все равно ничего не изменится, а завтра мы вместе с Робертом все решим. Я сейчас слишком устала, – объясняла я ситуацию чашке с кофе.

Я вышла из комнаты и отыскала доктора в сестринской.

– Пани доктор, спасибо вам большое.

– Вы уже уходите?

– Да, мне надо немного отдохнуть. Мы вернемся завтра и заберем Олю.

– Пани Аня, прошу вас, не беспокойтесь, малышка может оставаться тут так долго, как будет нужно.

– Спасибо, – только и смогла сказать я и неохотно побрела в кардиологию.

По дороге назад я растерялась. В больнице начиналась обычная рабочая суета. Роберт и Игорь сидели там, где я их оставила, и тупо смотрели друг на друга.

– Игорь, ты был у Госи? Как она? Все так же? – сразу набросилась я на него, потому что мне нужно было выплеснуть эмоции, а он больше всего для этого подходил.

– Еще нет. Как там Оля?

– Нормально. С ней все хорошо, и завтра ее хотят выписать из больницы. Пойди узнай, как там Гося, а нам с Робертом нужно отдохнуть. В случае чего – звони. А, и дай ключи, – приказала я.

– Какие ключи? – спросил он, уставившись на меня круглыми глазами.

– От твоей квартиры, нам же надо где-то остановиться, умыться и отдохнуть.

– Но…

– Игорь, никаких «но». Даже если у тебя там бардак – меня это мало волнует. Если у тебя гости – у них десять минут, чтобы свалить.

– А мне что делать? Я должен тут остаться? – испуганно спросил он.

– Конечно. Узнай, как дела у мамы и сестры, и в случае чего – звони.

Глава 3

К моему удивлению, жилище Игоря оказалось достаточно чистым и там никого не было, а самое странное, холодильник ломился от еды. Мы съели по бутерброду с сыром, выпили двойную дозу реланиума (в моем случае это была уже тройная доза) и пошли спать.

Меня разбудил Роберт. Я чувствовала себя так, словно заснула минуту назад.

– Роберт, что случилось? Который час?

– Двенадцать.

– О боже. Ничего себе поспали! Ты давно проснулся?

– С полчаса назад.

– Что-то случилась? – встревоженно спросила я, потому что выглядел он сейчас еще хуже, чем несколько часов тому назад.

– Я звонил Игорю. Малгося умерла после того, как мы уехали.

– Мне очень жаль, – сказала я искренне, даже не пытаясь казаться удивленной. – А как Магда?

– С ней, кажется, все в порядке. Она уже чувствует себя получше, ей дают лекарства, и она отдыхает.

– Она уже знает?

– Нет, – ответил он грустно и замолчал.

Я не смогла выдавить из себя ни слова. Сердце щемило от жалости.

Роберт вышел и заперся в другой комнате. Я полежала еще немного, тупо глядя в окно. Потом услышала легкий стук в дверь. Пришел Игорь.

– Здравствуй, тетя. Вы тут с папой хорошо устроились?

– Да, спасибо. Игорь, мне ужасно жаль.

– Да, это так тяжело…

Он старался быть сильным. Не хотел расклеиться у меня на глазах. Я для него была старой, чужой бабой, которая к тому же несколько часов назад вела себя с ним, как с молокососом.

– А это что? – спросила я, указав на сумку, которую он принес с собой.

– Вещи Госи. Не знаю, что с ними делать. Мне их в больнице отдали, – сказал он, с ужасом глядя на сумку.

– Иди отдохни, я сама обо всем позабочусь, – сказала я ему.

Я приняла душ, причесалась и пошла в магазин. Купила хлеб, кое-какие мелочи для Магды, ночную рубашку, тапочки и туалетные принадлежности. У нее же ничего с собой не было. Потом пошла в магазин, где продавали товары для детей, и купила пижамку и плюшевую собачку. Тогда, утром, я пообещала себе, что больше никогда не забуду об Оле. Вернувшись в квартиру Игоря, обнаружила, что Роберт уже принял душ и готовит на кухне кофе.

– Я знаю, это не самое подходящее время, но нам надо кое-что обсудить… – начала я, когда мы сели завтракать. Аппетита не было ни у кого.

– Аня, Аня… Ты не можешь сидеть без дела, это правда. Ты все время должна что-то делать и преодолевать трудности? – сказал мой зять старым, утомленным голосом.

– Вот только последние долгие месяцы я вообще ничем не занималась.

– Вряд ли это пошло тебе на пользу.

– Роберт, я хочу поговорить о другом. Об Оле и Павле…

– Но я не хочу говорить о другом, – перебил он меня уверенно и жестко. Через мгновение его глаза потеплели. – Скажи, как ты обходишься без работы, без пациенток и своего отделения?

– Знаешь, сейчас не лучшее время о том говорить.

– Как по мне, так самое время, – опять жестко отозвался он. – Сидим, завтракаем, кофе попиваем, никуда не спешим, и пусть так и будет.

– Ну хорошо, – согласилась я. – Все просто отлично. Отдыхаю, делаю то, на что никогда времени не хватало, или то, что на потом откладывала. Никому ничего не должна. Делаю что хочу и когда хочу, ем что хочу, телевизор смотрю, когда хочу. Живешь в свое удовольствие, просто рай на земле.

– А если серьезно? – начал допытываться Роберт. Слушал он меня очень внимательно.

– А если серьезно, это тупик. Полный тупик. За полгода я совершенно опустилась. Не могла уснуть без таблеток и дожить до вечера без алкоголя. Ни с кем не общалась, не мылась неделями и вообще не выходила из дому.

Я рассказывала о том, что еще вчера было моей жизнью, как о сюжете какого-то фильма. Словно это было сотни, тысячи лет тому назад и вообще происходило не со мной.

– Магда подозревала, что так и будет, и очень о тебе беспокоилась. Ведь ты не собиралась приезжать на эти проклятые праздники, правда? – спросил он укоризненно.

– Нет, Роберт, я хотела приехать! – решительно заявила я и замолчала. Потом, через мгновение, добавила тихо и искренне: – Впрочем, не знаю, я забыла, что уже Рождество. Я просто потеряла счет времени. Подожди, а Вигилия когда? Завтра или послезавтра?

– Завтра. Похоже, отмечать мы ее будем здесь, и это будет очень грустная Вигилия.

– Да, к сожалению. Надо что-то купить, а то эти два дня все магазины будут закрыты.

– Аня, времена изменились. Сейчас девяностые, у нас рыночная экономика, а это областной центр. Тут всегда какие-нибудь магазины открыты. Не переживай.

– Боже, как же это странно, что мы тут сидим, разговариваем, а Магда там, в больнице, совсем одна, и Гося… – сказала я грустно.

– И Павел, – продолжил Роберт этот список. – Только от нас уже ничего не зависит, Анна. Мы не можем ничего сделать. Просто должны смириться с нашей беспомощностью и с тем, что уже случилось. – Его голос стал еще грустнее.

Я взглянула на зятя. Неожиданно мне показалось, что он постарел лет на сто.

– Не могу понять, как ты так спокойно все это переносишь?

– Ты тоже хорошо держишься.

– Да, но это не моя жена и не моя дочь. И не мой зять.

– Зато твоя сестра. А вообще, чего ты ждешь? Хочешь, чтобы я тоже валялся в той больнице? В нейрохирургии, например с инсультом. Тогда бы ты все поняла?

– Тогда бы я все поняла, вот только меня бы здесь уже не было. – Я улыбнулась уголком рта.

– Признайся, что хотела сбежать.

– О да, такие мысли появляются и сейчас. Приблизительно раз в четверть часа.

Мы горько улыбнулись друг другу, и каждый пошел в свою комнату. Как же нам повезло, что квартира оказалась такой большой.

У меня в комнате был телевизор, я включила его и бездумно уставилась в экран. Приблизительно через час проснулся Игорь, и мы поехали в больницу. Было уже темно, и часы посещений давно прошли, но нас без проблем пустили в кардиологию. Мы сразу пошли к врачу, чтобы спросить, в каком состоянии Магда, и предупредить, что хотим сообщить ей о смерти дочери. Подождали в коридоре. Медсестра дала ей успокоительное, а потом кивнула нам, что можем зайти.

Не знаю, у кого это было на лице написано, но Магда, как нас увидела, сразу все поняла.

– Она умерла, правда? – спросила спокойно.

Мы не могли выдавить из себя ни слова.

– Гося умерла, – повторила она грустно. Жалобно.

– Да, Магда, – подтвердила я, набравшись храбрости.

– Когда?

– Сегодня утром, около семи, – прошептала я, глядя в пол, потому что боялась взглянуть ей в глаза. Мои нервы были на пределе – я ждала чего-то, не знаю чего, но чего-то ужасного.

– Какой сегодня день?

– Двадцать третье декабря, – ответил Роберт.

– Она приходила в себя? Говорила что-то? – спросила Магда.

Я взглянула на нее. Магда смотрела на нас и казалась совсем спокойной, но в глазах ее была жалость. Кого она жалела? Себя или нас? Нас, которые должны были принести ей эту весть, или себя, потому что ей пришлось это услышать. Она вела себя так мужественно. Какая ирония! Именно Магда сейчас придавала нам сил.

– Мама, мне сказали, что она так и не пришла в сознание, – отозвался Игорь.

– Вас с ней не было, – сказала Магда без осуждения и укора, просто констатировала факт.

– Нет, нас с ней рядом не было. Я остался тут, а тетя с папой поехали отдохнуть.

– Вы у Оли были? – спросила Магда. – Бедная, осталась малышка одна в целом свете.

– Мадзя, не говори так. У нее есть мы, – отозвался Роберт. Он взял ее за руку и присел на край кровати.

– Когда я была у нее утром, она спокойно спала. Я с врачом поговорила, мне сказали, что с ней все в порядке и мы должны забрать ее из больницы, как только сможем, – сказала я.

– Аня, сходи к ней, – попросила сестра.

– Да, конечно, пойду. Я ей пижамку купила и плюшевую собачку. Только вот хотела сначала тебя проведать.

– Похоже, я буду жить, – она слабо улыбнулась. – Мне сказали, что после праздника Трех Королей[4] я покину это заведение.

– Да, нам тоже так сказали, – подтвердил Павел.

– Ты ходить можешь? Может, тебя в туалет отвести? Я рубашку ночную тебе купила, все же лучше, чем в больничной, туалетные принадлежности и еще кое-что по мелочи. Может, хочешь переодется? – предложила я.

– Нет, ходить я не могу, но если б ты помогла умыться и переодеться, я бы себя немного лучше чувствовала.

Мужчины вышли из палаты. Они не напрашивались, не пытались помочь.

– Слушай, Магда, а сколько уже Оле? – спросила я несмело, моя ее губкой в тазу, выпрошенном у дежурной медсестры. Таз я перед этим тщательно выдраила в больничной прачечной, стараясь не думать, что там раньше могло быть.

– Три. Но она уже такая самостоятельная, – поведала Магда. Я понятия не имела, что значит самостоятельная трехлетка.

Я помогла Магде привести себя в порядок, переодеться, причесаться и отправилась к Оле. Меня трясло от страха. Боялась, что она меня не узнает. Глупо! Конечно, не узнает, ведь я ее не узнала. Боялась, что спросит про Госю или Павла, а я на сто процентов была уверена, что спросит. Как разговаривать с трехлетней девочкой? Такие детки уже умеют говорить? Пойму ли я ее?

– Привет, Оля, – сказала я, когда вошла к ней в палату. Малышка повернулась и посмотрела на меня огромными серыми глазами. – Ты меня помнишь? Это я, твоя тетя. Тетя Аня.

– Тетя, а мама? – спросила она осмысленно и отчетливо. Не могла же я сделать вид, что не поняла ее.

– Мама не может сейчас прийти, она болеет.

– Боеет? Мама боеет? – спросила девочка, и ее огромные глаза стали еще больше.

– Да, милая, мама болеет, но она очень по тебе скучает и передала тебе эту собачку. Посмотри, какая красивая. Она хочет, чтобы ты ее обняла.

– А папа? – спросила девочка, прижимая к себе игрушку.

– Оля, папа тоже болеет.

– Папа боеет?

– Да. Ой, а что тут у тебя? – сменила я тему. – Книжечки? Откуда у тебя такие красивые книжечки?

Они были совсем не красивые, сразу было видно, что это больничные книжки, старые, потрепанные и грязные.

– Пани даа.

– Тебе пани дала?

– Ага.

– Почитать тебе книжку?

– Ага.

– Покажи, что тут у нас. О, паровозик. Давай читать про паровозик. «Стоит на станции…»

– Паавозик.

– В далекие страны он людей…

– Воит…

– Какая ты молодец! Знаешь этот стишок?

– Ага.

– Тогда давай читать вместе, хорошо?.. «Длинный-предлинный стоит и пыхтит…»

Я оставалась с ней, пока она не уснула. Мы читали книжки, потом играли с собачкой и с одеяльцем в «Ку-ку», раз двадцать я ответила на вопрос, где ее мама и папа. Я покормила ее ужином, мы погуляли по коридору и сходили сделать пи-пи в туалет. Я обратила внимание, что подгузник у нее мокрый, хотя мы пару раз были в туалете. Мой опыт и знания о том, как часто маленькие дети писают и когда нужно менять подгузники, были равны нулю.

Когда Оля уснула, я вернулась к Магде. Мы еще немного с ней посидели, потом попрощались и втроем поехали домой.

– Магда такая мужественная, – начала я разговор в машине, чтобы прервать молчание.

– Да, она уже свое отплакала и отстрадала. Ее сердце разбилось, но теперь его лечат. Она такая спокойная, – ответил Роберт. Мне показалось, что в его голосе звучала зависть.

«А когда разобьется твое? Когда ты отплачешь?» – подумала я, но не решилась сказать вслух.

– Завтра надо Олю из больницы забрать, – начала я трудный разговор.

– Да, знаю, мы сегодня должны были ее забрать. Плохо, что она там осталась, – грустно сказал Роберт и задумался. Несколько минут мы молчали.

– Слушай, а что мы с ней делать будем? – спросила я, споткнувшись на этом «мы». – Что вы с ней делать будете? – исправилась.

– Не знаю, Аня. Конечно, ее оттуда надо забрать. Когда Магда выйдет из больницы, мы сядем и подумаем, что нам дальше делать. Все наладится, пусть только Магда придет в себя.

Прозвучало это так хорошо, что я почти поверила, но через секунду очнулась.

– Что ты несешь! Магда тяжело больна. Выйдет из больницы через пару недель, не раньше. У нее ведь обширный инфаркт. Уже ничто не будет по-старому, – раздраженно выкрикивала я.

– Но я же не говорил, что Магда должна будет о ней заботиться, – защищался Роберт. – Я только сказал, что когда Магда выйдет из больницы, тогда мы и решим, что делать дальше.

– Роберт, Оле всего три года. Она еще совсем маленькая.

– Я знаю, нам от этого не убежать, это наша обязанность – позаботиться о ребенке.

– Да, у вас выбора нет, вы должны будете о ней позаботиться. На праздниках мы все равно будем здесь все вместе, – заявила я.

Это не мое дело, напомнила сама себе.

– Может, давайте отвезем ее к Госе, там места больше, – робко предложил Игорь.

– Мы тебе уже надоели? – набросилась я на него. – Нет, Игорь, конечно, это отличная идея, переехать туда, где каждую минуту, каждую проклятую секунду все будет напоминать Ольке и твоему отцу о Госе и Павле. Супер! Вот только не тебя она будет спрашивать каждые пять минут, где ее мама, – добавила я.

Он хорошо подходил на роль боксерской груши, потому я от него не отставала.

– Ладно, тогда я вообще молчу. Делайте что хотите, – ответил он обиженно.

Я уснула быстро, без снотворного и спиртного. Надо же, смогла. Вот такая маленькая победа! Только перед сном пообещала себе завтра выбраться в магазин. Мне нужно было купить себе какую-то одежду, ведь та, в которой я приехала, уже стала, мягко говоря, несвежей. Кроме того, не могла же я спать в майке в квартире, где, кроме меня, живут еще два мужика. Мои ноги выглядели не очень аппетитно.

На следующее утро за завтраком я нарвалась на скандал, сообщив, что еду в центр за покупками. Роберт уставился на меня со страхом, решив, что это нездоровая реакция на стресс. Зато Игорь не смог удержаться от глубокомысленных замечаний, соответствующих его мужской природе.

– Ты что, тетя, с ума сошла? Что ты собралась покупать? – воскликнул он.

– То, что нужно, – ответила резко, показывая, что обсуждение этой темы закрыто.

– А кто тогда Олю из больницы заберет? – спросил мой зять.

– Ты. Ты ее самый близкий родственник, ближе, чем я. Деду они должны отдать ребенка без проблем. Тетя это совсем не то, и потом я тетка ее матери, а не самой Оли, – объяснила я.

– А я в полицию поеду, – предложил Игорь. Невооруженным глазом было видно, что он на все готов, только бы в больнице поменьше бывать. Опять эта мужская природа.

– Хорошо, значит, встречаемся здесь? А кто тогда к Магде пойдет? – упорно продолжал допытываться Роберт.

– Ладно, тогда я по магазинам, Игорь в полицию, ты к Магде и все встретимся в больнице.

– А во что ты оденешь Олю? – спросил Игорь, у которого неожиданно случился проблеск интеллекта.

– Как «во что»? Должна же у нее быть хоть какая-то одежда, – заявила я.

– А какая? Я не знаю, во что она была одета и в каком сейчас состоянии эти вещи, – настаивал Игорь.

– Знаешь, а ты прав. Надо найти какое-то одеяльце, чтобы ее завернуть, – подумала я вслух.

– Аня, она же уже не младенец, чтобы ее в одеяльца заворачивать, – возразил Роберт.

– Ну, так купим ей что-то в центре. Нет, есть идея получше, – меня вдруг осенило. – Надо ей из дома вещи привезти. Одежки, игрушки, ну и всякие мелочи. – Я сама плохо представляла себе, о чем говорю. Мелочи? Какие мелочи могут понадобиться трехлетнему ребенку?

– Да, ты права, Аня, давай съездим к Госе.

– Но только сначала по магазинам, – вздохнула я. – Хорошо бы переодеться.

– Ладно, по дороге где-нибудь остановимся. Игорь, встретимся у мамы!

И мы поехали. Я в первый раз увидела жилище Малгоси. У нее был чудесный домик на окраине, всего три комнаты, кухня и ванная. Сказочный домик! Я взглянула на Госю другими глазами. Дом стоял в старом саду, среди деревьев – никаких цветочных грядок, клумб с розами и искусственных газонов. Окно ванной выходило в сад – просто мечта. Дом был уютный и чистенький, и повсюду следы Оли, так, словно она своей маленькой личностью заполняла каждый его закуток. А может, все это было создано для нее. Мы нашли чемоданы и упаковали все, что могло принадлежать Оле: одежду, игрушки, подушечки и одеяльца с ее кроватки. В ванной мы взяли полотенце и щетку для волос с бабочками.

Когда мы уже уходили, я заметила на комоде в гостиной несколько фотографий. На одной Гося, Павел и Оля были сняты втроем. Наверное, фотографировались недавно – малышка выглядела почти так же, как вчера в больнице. Еще там был постановочный свадебный снимок Малгоси и Павла с эффектом сепии. Я тайком спрятала обе фотографии в сумку.

Когда мы приехали, Магда еще спала, поэтому мы с Робертом пошли к Оле. В коридоре встретили доктора, с которой я разговаривала в ту скорбную ночь. То было вчера, но мне казалось, что прошли годы, десятилетия.

– Здравствуйте, пани доктор, – поздоровалась я с ней.

– О, добрый день, – улыбнулась она нам. Интересно, это была искренняя улыбка, потому что она узнала меня, или просто «дежурная»? – Вы к Оле пришли?

– Мы пришли ее забрать. Это ее дед. – Я представила доктору Роберта.

– А как ваша жена себя чувствует? Я слышала, она в кардиологии.

– Вроде ей уже лучше.

– Прошу вас в мой кабинет, – она открыла нам дверь. В последний момент я заметила табличку: «Руководитель клиники, проф. Янина Хмель». Ничего себе!

– Прошу, присаживайтесь. Чаю или кофе?

Когда мы присели на стулья, каждый с чашечкой кофе, пани профессор начала спокойно рассказывать нам об особенностях процедуры усыновления в Олиной ситуации. Мы смотрели друг на друга круглыми глазами, не в состоянии понять ее слов. Казалось, она говорила на другом языке. Какое усыновление, какое судебное заседание? Заместитель опекуна? Временная опека над ребенком? Суд по семейным делам? Какой суд? Роберт ее дед, я ее тетя, и мы просто хотим забрать малышку из больницы, только и всего. Мы слушали ее, как ребенок слушает рассказ о пекле и вечных муках.

Наконец, почти через три часа, Роберт пошел к Магде, а мы вместе с Олей вернулись домой к Игорю. Я совершенно не представляла себе, что с ней делать. Сняла с малышки куртку, посадила ее перед телевизором и включила какую-то передачу, которая, как мне показалось, подойдет ребенку. Оля была такая тихая, не протестовала, когда я одевала ее и забирала из больницы. Она вообще все время молчала, и я даже начала беспокоиться. Все время обнимала ту плюшевую собачку, что я ей дала. Я сидела рядом с девочкой и все думала, где же Роберт с Игорем и когда они наконец вернутся домой. Не знаю почему, но я очень на них рассчитывала. Надеялась, что они смогут ее развеселить и хоть что-то изменится. Тишина уже начала меня пугать.

– Оля, а ты кушать хочешь?

– Де мама? – спросила она, глядя на меня огромными грустными глазами.

– Я же говорила. Мама сейчас не может прийти.

– А де она?

– Господи, – вздохнула я. И зачем полезла, сидели бы тихо, смотрели эти дурацкие мультики. Я начала объяснять. – Понимаешь… мама… ну, она… не знаю, где мама, – сдалась я через минуту.

– На аботе?

– Аботе? А что это значит?

– Мама на аботе?

– А, на работе? Ты спрашиваешь, на работе ли мама? – переспросила я с надеждой в голосе.

– Ага, мама на аботе?

– Нет, Оля, мама не на работе, она не может прийти к тебе, но она очень скучает и очень тебя любит.

– Мама не на аботе?

– Нет, нет, не на работе. Кушать хочешь?

– Ага.

– Что у нас тут? – спросила я, открывая холодильник, радуясь тому, что мне удалось отвлечь внимание девочки. – А у нас тут колбаска, а в шкафчике есть булочки. Хочешь бутербродик?

– Ага, бодик, – поддакнула она.

Я делала ей бутерброд, когда Оля опять спросила:

– Папа в гаязе?

– Что? – переспросила я.

– Папа в гаязе?

– Ты спрашиваешь, где папа?

– Папа гаязе, – заявила она. Видимо, сама себе отвечала.

– Да, папа гаязе, – подтвердила я. Решила, что так будет лучше, чем рассказывать ей, что папа болеет, или выдумывать еще какую-нибудь ложь. Пусть остается версия Оли, что бы ни означало это «гаязе».

– Олечка, бутерброд готов, держи.

– Момидолка?

– Помидорка? Хочешь помидорку?

– Да, – подтвердила она.

– Хорошо, сейчас сделаем тебе помидорку.

Порезала помидор на тонкие ломтики и всунула кусок ей в ротик. Она его почти сразу выплюнула мне в руку.

– Невкусно? Ты же хотела помидорку?

– Похая, – заявила она со стоическим спокойствием.

Я взяла кусочек в рот, может, помидор гнилой или жесткий, или вообще с ним что-то не так. Все в порядке, помидор как помидор. Проглотила кусочек и чуть не подавилась. Шкурка! Конечно, ее же нужно было обрезать. Аккуратно поснимала шкурку с каждой тоненькой дольки.

Потом мы решили все остальные насущные проблемы и еще пописали.

– Знаешь что, Оля, а поехали за покупками, в магазин? – предложила я.

– Мазин?

– Да, в магазин. Купим что-нибудь поесть, подгузники, горшок и все, что тебе нужно. Будешь подсказывать, что купить.

– Бошой?

– Хочешь купить что-то большое?

– Бошой мазин?

– В большой магазин? – Видимо, я говорила слишком быстро, и она не успевала за мной. – Да, поедем в большой магазин.

– И Оля?

– Конечно, и Оля тоже, ты же мне должна помочь – ведь я не знаю, что ты кушаешь.

Наверное, она любила ездить за покупками, потому что явно обрадовалась. Одеть ее у меня получилось уже намного проще, чем в больнице, мы взяли собачку и поехали. По дороге в супермаркет она меня о чем-то спрашивала, но поняла я только один вопрос:

– А мама?

– А мама тоже с тобой в магазин ездит? – Я казалась себе полной дурой, словно не понимала, о чем спрашиваю.

– Мама мазин?

– Может, мама тоже поехала в магазин.

– Оля к маме.

– Хочешь к маме?

– Ага.

– Но мы не можем сейчас к ней поехать. Понимаешь? А пойдем потом есть мороженое? – попробовала я сменить тему. Чем бы еще подкупить такого маленького ребенка? А ей вообще можно мороженое? – Мы приехали, выходим, – сообщила я с облегчением.

Мы вышли из машины, и Оля сразу побежала к магазинным тележкам.

– Катася.

– Хочешь, чтобы мы взяли тележку? – спросила я.

Оля не ответила, но сразу начала залезать в тележку, и я поняла, что нужно ее туда посадить. Если честно, мы с ней провели едва ли больше часа, но я уже вымоталась. У меня мозги закипали.

Для начала мы поехали за хлебом.

– Буля, буля! – закричала Оля.

– Хочешь булочку? – спросила я. Это было легко.

– Да! Купи!

– Пожалуйста. Какая ты у нас вежливая!

Что же ей купить покушать? Чем кормить такого маленького ребенка? Она уже нормально ест? Не могу же я кормить ее только бутербродами с ветчиной. Ну, мороженое ей можно, как я уже выяснила, но одним мороженым кормить не будешь.

– Оля, а что ты будешь на ужин? – рискнула спросить я. Хотя скорее подумала вслух, чем и правда обращалась к малышке.

– Ы…ыок.

«Ыок»? А что это такое, «ыок»? Чеснок? Песок? У меня пекло под шапкой, пришлось ее снять.

– Оля, а что такое «ыок»? – спросила у малышки, не рассчитывая на объяснение.

– Ыок, – повторила та.

Ыок! Ну конечно, все понятно! Ыок! Да какой, к чертям, ыок! Вдруг у меня в голове прояснилось. СЫРОК! Все так просто! «Ыок» это сырок.

– Оля, ты сырок ешь?

– Да, ыок.

– Супер! – Я радовалась, как ребенок. – А какой ты любишь? Творог или обычный сыр? Может, плавленый? Или творожок? – щебетала я, пихая тележку к холодильнику. – Хочешь такой сырок? Или такой? – спрашивала я у малышки, показывая ей разные виды и сорта сыров. Через пару минут я во всем разобралась! Оля на ужин ест гомогенизированный сыр! Ванильный и клубничный! Так, значит, с ужином мы разобрались, теперь нужно решить вопрос с завтраком.

– Оля, а что ты на завтрак ешь?

– Касю.

Ну, это совсем просто. Каша! Вот только какая? Я начала толкать тележку в сторону стеллажей с мукой, рисом и кашами. Выбор был огромный: гречневая, ячменная, кускус, но мне казалось, что маленькому ребенку они не подходят. Как называлась та каша, которую мама нам в детстве варила?

– Извините, пани, – позвала я девушку из персонала, – а где у вас тут манная каша?

– Там, внизу, – показала она. – Вот только у нас быстрой каши нет.

«Быстрой? А какая есть? Медленная?» – чуть не ляпнула я.

– Мне для ребенка надо, – ответила несмело.

– Для ребенка? Детское питание у нас вон там, на третьем стеллаже, справа.

Я покатила тележку в ту сторону и потеряла дар речи. Целый стеллаж товаров для детей. Кашки, десертики, баночки с детским питанием, закусками и супами, соки, чай и молоко с разными вкусами. Ну, просто как в раю!

– Писять! – попросила Оля, и меня окатило ушатом холодной воды.

– Как писать? Тут негде пописать!

– Писять!

– Оля, ты должна потерпеть еще немного, – твердо сказала я, попытавшись улыбнуться.

– Писять!

Я сняла ее с тележки, поставила на пол и начала с глупым видом смотреть по сторонам, сама не зная, чего искать.

– Пописяла! – заявила Оля.

– Я знаю, милая. Сейчас мы что-нибудь придумаем. – Я уже начинала сердиться. – Есть! Ура! Вон там туалет. Давай оставим покупки здесь, а сами пойдем пописаем.

– Пописяла! – повторила девочка. Я посмотрела на нее, и тут до меня дошло. Оля стояла в луже. Штанишки и низ рубашки промокли насквозь. Какое счастье, что я куртку вовремя сняла.

– Холера, да что ты натворила? – вырвалось у меня. – Не могла подождать немного? И что нам теперь делать? Как ты домой поедешь, такая мокрая? Холодно же. Зима! – кричала я. Малышка искривила ротик и чуть не плакала. – Надо это убрать. Ты что, раньше сказать не могла? – ругала я ее.

Оля разревелась. Вокруг начали собираться покупатели. Ребенок орал во весь голос.

К нам подошла какая-то женщина из персонала.

– Пожалуйста, не нервничайте, – сказала она холодно. – Позаботьтесь о внучке, а мы тут уберем.

– Позаботиться? – спросила я, перекрикивая Олю.

– Да, пожалуйста, успокойте и переоденьте ребенка. И не кричите на нее. Тележку с покупками можете оставить здесь. У нас есть комната матери и ребенка. – Она указала на табличку метрах в двадцати от нас. Судя по тону и выражению лица, она хотела сказать: «Да убери отсюда этого психованного ребенка, а то уже покупатели собираются! Скандала в магазине нам еще не хватало!»

Я попробовала взять Олю на руки так, чтобы самой не замочиться, но не получилось. Я сняла куртку, подняла малышку, забрала сумку и наши вещи и отправилась в сторону «комнаты матери и ребенка». Пока мы шли, Оля заходилась в громком плаче и душераздирающим голосом выкрикивала «мама». Я чувствовала на себе взгляды всех покупателей магазина и была готова провалиться сквозь землю. Мы обе промокли, и я сама уже почти плакала.

Возле касс меня осенило, что мне не во что переодеть Олю. Есть тут какие-то тряпки? Что-то вроде было. Кажется, краем глаза я замечала какие-то одежки. Вернулась к тому стеллажу, где осталась наша тележка. Как я устала! Не обращая внимания на выражения лиц персонала и крики Оли, усадила ее в тележку, взяла какую-то кашу, две крайние баночки с едой, подгузники, пару пакетиков сока и пошла за стеллаж, надеясь, что там найдется какая-нибудь одежда. Там были целые ряды вешалок с чем-то гадким, по цвету и качеству напоминающим туалетную бумагу. Я взяла штанишки, блузку, трусики, рубашечку и носки, которые, как мне казалось, подходили Оле по размеру. Потому двинулась в сторону касс, везя в тележке красного, заплаканного ребенка. Пыхтела как паровоз. Мне повезло, что в день Вигилии народу было не так уж много. Я заплатила, и мы поехали со всеми нашими пожитками в «комнату», которая должна была стать нашим спасением, нашим Ноевым ковчегом. Там я обнаружила что-то типа столика, умывальник и стул. Комнатка была чистой, и еще там нашлись бумажные полотенца, так что я смогла вытереть Олю насухо. Когда мы остались одни, она немножко успокоилась, тихонечко хныкала и всхлипывала. Все время звала Госю.

– Мама, хочу к маме.

Хотя я вся была на нервах, но мне стало жаль эту осиротевшую малютку.

Худшее, однако, было еще впереди. Когда я попробовала надеть Оле подгузник, у девочки началась истерика. Она вырывалась, падала на пол, срывала подгузник и кричала: «Нет, нет». Я не могла понять, откуда у такой маленькой девочки столько сил. Я убрала подгузник, но штаны, носки и туфли надеть все равно пришлось. Мы сражались за каждый сантиметр одежды. Она сопротивлялась. Не слышала меня, а я умоляла, кричала, грозила ей. Я ужасно разозлилась, но решила, что не поддамся, и все-таки наконец мне удалось ее одеть. Мы провели в той комнате почти полчаса. Полчаса я одевала ребенка! За это время можно кесарево сечение сделать! Я промокла от ее мочи и собственного пота. Радовалась, что не успела переодеться в те вещи, которые купила утром, и теперь меня дома ждали чистые брюки и блузка. Наконец, я запихнула Олю вместе с покупками в машину, села на место водителя, заперла двери и зарыдала вместе с малышкой.

На парковке погасли фонари. Магазин уже закрывался, и нужно было ехать домой. Неужели так поздно? Я обернулась и увидела, что Оля уснула. Завела машину и поехала к Игорю. Под домом встретила Роберта. Он когда увидел мою машину, чуть под колеса не бросился.

– Господи, Анька, где вы были? – закричал он, и глаза у него были бешеные. – Я тут чуть не умер! Где вы пропали? Хоть бы записку написала, когда уходила.

– Успокойся, мы ездили за продуктами, – ответила я. Сейчас я чувствовала себя такой старой, не было сил даже на то, чтобы злиться.

– Успокойся! Успокойся! Ты забрала ребенка, и вы исчезли на полдня, – продолжал кричать на меня Роберт. На него это было совсем непохоже.

– Тихо, малышка спит, – пробормотала я, – лучше помоги мне с покупками.

Увидев спящую Олю, он замолчал, но вид у него все еще был взбешенный. Я осторожно взяла малышку на руки и занесла в квартиру. Положила на диван, на котором спала сама, и осторожно, стараясь не разбудить, сняла с нее ботиночки, шапку и куртку. Укрыла ребенка одеялом и вышла. Роберт метался по кухне, пытаясь заварить чай.

– Дай мне, – сказала я, забирая у него горячий чайник. – А то еще обожжешься. Где Игорь?

– Поехал вас искать, – ответил он тихо, садясь за стол.

– Искать? А ты не подумал, что я уже взрослая и в Торуне бы не потерялась?

– Не знаю, Аня, я просто не знаю, – ответил он так тихо, что я едва услышала.

Я повернулась к нему. Роберт неподвижно сидел за столом, спрятав лицо в ладонях.

– Тебе плохо? – спросила я безразлично.

Меня не волновало его самочувствие. Я уже почти перешла свой предел прочности. Всего три дня назад я была дома, у себя дома. Лежала на любимом диване, смотрела сериалы и попивала коньячок. Боже, как же я скучала по этому сейчас. Как мне всего этого не хватало.

– Послушай, Роберт, может, выпьем? Игорь говорил, у него тут что-то есть. Ну как? – предложила я. От одной мысли у меня слюнки потекли.

Тишина. Он продолжал сидеть в той же позе.

– Нет, мне решительно нужно выпить! – заявила я, обыскивая шкафчики в поисках алкоголя.

В этот момент входная дверь с шумом распахнулась.

– Нашлись? – заорал Игорь.

– Тихо, Ольку разбудишь, – крикнула в ответ.

– Да где вы, к чертям, были? – повысил на меня голос этот щенок. – Мы тут с отцом чуть с ума не сошли.

– Если б с Олей что-то случилось, я бы этого не пережил, – еле слышно прошептал Роберт.

– Ты о чем? – спросила я удивленно.

– Ты совсем из ума выжила? Видишь, чего добилась? Хочешь еще и отца до могилы довести? – заорал на меня Игорь.

– Никого я не доводила, и не смей так со мной разговаривать, говнюк! – Я подошла ближе и встала с ним лицом к лицу.

– Ясно, извините, уважаемая тетушка. А теперь, если тетушка позволит, я покину это изысканное общество и немного посплю, – заявил он с иронией, брызгая слюной мне в нос, и покинул комнату.

– Подожди! – заорала я. – У тебя здесь есть что-нибудь выпить?

Он повернул голову и нехотя посмотрел на меня. Потом снова отвернулся и зашел в свою спальню, нарочито громко хлопнув дверью.

– Тихо, Оля спит, – крикнула я ему вслед.

Через минуту я нашла в морозилке бутылку водки «Абсолют» и разлила по стаканам. Потом полезла в холодильник за апельсиновым соком и обернулась. Стакан Роберта был уже пуст. Сам он сидел прямо, вот только голова опущена. Мой зять был страшен, как смертный грех.

Свой стакан я выпила одним махом, сока уже расхотелось.

Глава 4

Новый день начался с Олиных криков:

– Мама, мама.

– Привет, Оля. Выспалась? – Я старалась улыбаться.

– Де мама? – спросила малышка.

– Мамы нет, милая. Ой, смотри, снег идет. – Я показала в окно.

– Де мама?

Боже, ну до чего же упрямый ребенок.

– Мама болеет! Я же тебе говорила. Она не может к тебе прийти. И папа тоже болеет, – предупредила я ее следующий вопрос. – А давай в твоих вещах порядок наведем, все разложим. Поищем, что бы нам сегодня надеть. Еще мы тебе игрушки из дому привезли – пошли посмотрим.

Я собрала постель, перетащила ее с дивана на кресло и начала потихоньку выкладывать одежду и другие вещи из чемоданов. Оля живо реагировала на каждую мелочь. Она так радовалась, когда видела свои вещи. Честно говоря, я удивилась, что такой маленький ребенок может узнавать свою собственность.

– Это Оли, – выкрикивала она радостно, хватая каждую вещь и прижимая к себе. Через пару минут в ее маленьких ручках уже ничего не помещалось.

– Да, это все твое. А чья это такая красивая блузочка?

– Оли, – подтвердила малышка.

– Хорошо. А давай выберем, во что ты сегодня оденешься. Смотри, какое красивое платьице.

– Не хочу, – наотрез отказалась она.

– А что хочешь? Ты же не можешь все время ходить в том, в чем спала. Давай наденем это платьице! – сказала я строго.

– Не, не хочу! Олеля!

Я бросила одежку и подошла к окну. Погода была ужасная, шел дождь со снегом. Двадцать пятое декабря, Рождество. Я глубоко вдохнула. Это же всего лишь маленький ребенок, подумала я и вернулась к Оле. Всего лишь маленький осиротевший ребенок.

– А посмотри, какие тут у нас мишки красивые и цветочки, ой, а это у нас бабочки или пчелки? Смотри, какие красивые, – попробовала уговорить ее по-доброму.

– Не, не хочу!

– Хорошо, а давай тогда вот эти красивые голубые штанишки и блузку с цветочками? – Я уже почти умоляла.

– Не!

– Что тут у вас происходит? – спросил Роберт, войдя в комнату.

– Проблемы с выбором одежды, – проворчала я.

– А именно?

– Она не хочет одеваться.

– Оля, ты почему не хочешь одеваться? – спросил он у малышки.

– Не хочу! – крикнула та и разрыдалась еще громче.

– Тетя тебя оденет, и мы пойдем гулять, хорошо? – Роберт попробовал подкупить малышку.

– Не, мама!

– Что мама? – не выдержала я.

– Мама дене Олю, – заявила девочка.

– А где ты тут маму видишь? – Я уже кричала.

– Оля, иди к дедушке. – Роберт протянул к ней руки и взглянул на меня с укоризной.

Я поняла, что должна выйти из комнаты, и вышла. В конце концов, это не мое дело. За закрытой дверью плач Оли зазвучал еще громче. Я почувствовала, что мне нужно пойти к ним. Кто, если не я? Мне и не с такими проблемами в жизни пришлось справляться – неужели не справлюсь с маленькой девочкой?

Я вернулась в комнату. Роберт попробовал взять Олю на руки, но та брыкалась и вслепую била ногами. Я подошла к чемодану и высыпала все вещи на пол. Потом выбрала три комплекта одежды: трусики, белье, блузки и разложила их на диване.

– Оля, – обратилась я к ней уже почти спокойно, – посмотри, тут твои вещи. Можешь сама выбрать, во что одеться, а потом мы кое-что сделаем вместе. Поиграем или… – Я не знала, что сказать дальше, и на мгновение растерялась. Чем любят заниматься трехлетние девочки? Какие у них любимые развлечения? – Поедем, посмотрим на что-то хорошее. Но сначала нужно одеться. Скажи, что ты хочешь делать? Может, потом заглянем во второй чемодан? Что-то мне кажется, что там были какие-то мышки и кубики. А еще я там красивую куклу видела. Не знаешь, чьи это игрушки? – Я разговаривала с ней беспрестанно, как заведенная, и сама себе удивлялась, откуда берется этот словесный поток. – Давай наденем вот эти симпатичные штанишки с божьими коровками. Божья коровка, улети на небко… Знаешь эту песенку? А может, знаешь еще какую-нибудь про божьих коровок? Потому что я больше песенок не знаю. Да и вообще тетя у тебя совсем не музыкальная, никогда петь не умела. Может, ты мне что-нибудь споешь? А ты знаешь, что сегодня Рождество? Давай возьмем дедушку и поедем вместе смотреть на большую-пребольшую разноцветную елку. Знаешь, что такое елка? Помнишь, какая елка у вас была в прошлом году? – Горло начало пересыхать, но толк от моей болтовни все-таки был.

Я говорила и делала свое дело. Оля уже была в колготках, штанишках, майке, и я как раз надевала ей блузку.

– Помнишь такое дерево? Красивое, разноцветное, с шариками и огоньками. Ура! – закричала я и облегченно вздохнула. – Мы уже оделись! Теперь можем навести порядок в волшебном сундуке, полном сокровищ! – сказала я, показывая на чемодан с игрушками. Оля тут же начала в нем копаться.

Я бросила на Роберта взгляд, исполненный гордости.

– Экзамен по гинекологии – сущие мелочи по сравнению с этим, – сказала я с усмешкой.

Мы пили кофе и наблюдали, как Оля наводит порядок в своих игрушках. Вдруг, ни с того ни с сего, она сказала:

– Мама, ам, ам.

– Олечка, ты кушать хочешь? – спросила я. Глупый вопрос, учитывая, что мы еще не завтракали. Игорь спал, во всяком случае, не выходил из своей комнаты.

– Да.

– А что ты хочешь? – спросил Роберт.

– Касю, – твердо заявила она. Надо же, какой решительный и самостоятельный ребенок. Знает, чего хочет.

Я приготовила кашу, поставила тарелочку на стол, набрала немного в ложку и поднесла к ее ротику.

– Нее, мама! – завопила Оля и отвернулась от ложки.

– Оленька, но мамы сейчас нет. Тебе тетя кашки даст, хорошо? – уговаривал ее Роберт.

– Не, мама, – ответила Оля с упрямством, которое было нам уже хорошо известно.

– Мама придет позже. Она очень рассердится, если узнает, что ты не позавтракала, – соврала я.

– Я хочу к маме!

– Я тоже хочу к маме, но сейчас ее здесь нет. – Я уже начинала злиться.

– А де она?

Я взглянула на Роберта со страхом и укоризной, а он сидел тихо и делал вид, что его здесь нет. Мужская храбрость! Помог бы мне, ну хоть как-то. Вчера я была сама, сегодня сама…

– Дедушка тебе объяснит, где мама, а я пока покормлю, хорошо? – с предвкушением заявила я.

– Оля, мамочка не может прийти, потому что… – начал Роберт и тут же замолчал. Малышка смотрела на него и ждала.

– Потому что… она очень занята… и… – запинался бедняга.

– Оля, доедай быстренько кашку и поедем искать маму. Но ты должна все съесть, а то у тебя не будет сил ее искать. И мама будет сердиться.

– Хочу к маме!

– Тогда давай ешь, – не отступалась я.

– Не! Мама! – упорствовала Оля. Похоже, мне достался достойный соперник.

– Ну, раз нет, так нет. Тогда я выбрасываю кашку, – сказала я спокойно и пошла к раковине.

– Аня, что ты делаешь? – спросил Роберт, устало уставившись на меня.

– Ничего, если не хочет, пусть не ест.

– Да ты что? Это же ребенок. Ей надо поесть.

– Когда проголодается, поест.

Он посмотрел на меня испуганно. На самом деле я понятия не имела, могут ли такие дети заморить себя голодом из-за стресса, от упрямства или отчаяния. Но что-то мне подсказывало, что Оля зла себе не причинит. Что она сильнее, чем все мы, вместе взятые, и умнее, чем нам кажется. Я выбросила кашу и помыла мисочку. Потом налила себе чаю.

Тут меня озарило. Я кинулась в прихожую и отыскала в сумке фотографии, которые забрала из дома Госи.

– Оля, иди сюда, я тебе что-то покажу, – позвала я, а когда девочка прибежала, я устроилась в кресле и усадила ее на колени.

– Смотри, – показала я фотографию, на которой она была с родителями. – А кто это?

– Оля, – ответила малышка, показывая пальчиком себя на фотографии.

– А кто еще?

– Мама.

– И..?

– Папа!

– Так, это ты, мама и папа. Видишь? Вот они, на фотографии, тебе улыбаются. Они тебя очень любят. Мама тебя любит, и папа тоже любит. Но они не могут быть сейчас рядом с тобой, потому что они на небе у Бога и прийти не могут, – объясняла я ей, глядя на Роберта. В его глазах я видела страх. Я сама ужасно боялась, но когда-нибудь мы должны будем ей это сказать.

– У Бози? Мама и папа у Бози? – спросила Оля.

– Да, родная, у Бози, – выдохнула я. Оказывается, этот ребенок уже знал кое-что о религии.

– Оля тоже к Бозе? – заявила она.

Конечно, можно было предвидеть, что она тоже захочет пойти к Богу, как и ее родители.

– Нет, это не так просто. Бог сам решает, кто к нему пойдет и когда, – ответила я.

– Оля сильно плоси! – сказал ребенок. На мои глаза навернулись слезы.

– Когда-нибудь, Оля, ты тоже пойдешь к Богу и встретишься там с мамой и папой. Каждый из нас туда пойдет.

– Тетя?

– Да, Оля, и тетя туда пойдет.

– Когда?

– Этого никто не знает.

– А Бозя?

– Может, он и знает, вот только нам он не скажет.

– Почему?

– Потому что Бог обиделся на тетю много лет тому назад, дорогая! Но когда-нибудь придет тот день, когда мы все встретимся.

– Оля, Аня, смотрите, снег идет, – позвал нас Роберт.

Оля побежала к окну, а у меня камень с души упал.

Остаток праздничного дня прошел без особых проблем. Вечером тихий стук Роберта вырвал меня из дремы. Оля спала на диване, а я сидела перед телевизором.

– Смотришь? – спросил Роберт, заглядывая в комнату.

– Нет, просто сижу.

– Может, хочешь чаю или еще чего-нибудь? Ты вообще ужинала?

– Нет, сейчас на кухню прийду.

Я не сразу смогла встать с кресла. Должна признать, Оля меня замучила.

Чтобы присматривать за таким маленьким ребенком, нужно иметь отличное здоровье. Я потянулась, поправила одеяльце на спящей Оле и вытащила собачку из-под головы девочки. Она ее все время с собой носила. Только когда мы выходили из дома, удалось ее убедить, что собачку лучше оставить. Она и имя щенку придумала – его теперь Гав-гав звали.

Когда я зашла на кухню, то увидела, что Роберт и Игорь сидят за пышно накрытым столом. Такой приятный сюрприз!

– Ой, я, наверно, квартирой ошиблась, извините, – сказала я с улыбкой.

– Тетя, сегодня же праздник, Рождество, – напомнил мне Игорь.

– Вы что, сами все наготовили? Бутербродики. Салатики. Глазам не верю! Рыба? – Я не могла прийти в себя от удивления.

– А что, шикарно должно получиться. Разве нет? – с гордостью произнес Игорь.

– Я же говорил, что у нас рыночная экономика. Даже в рождественский вечер найдется ресторан, где продают навынос, – вернул нас Роберт с неба на землю.

– Не так мы должны были праздновать, – грустно сказала я, садясь на стул и накладывая себе рыбу по-гречески.

– Да, Аня, не так, – меланхолично поддакнул Роберт.

Ну, я бы точно праздновала по-другому. Лежала бы на диване перед телевизором, как и все последние месяцы, выпила бы море спиртного, проглотила десятки таблеток и была бы совсем не рада услышать телефонный звонок. Да, это была моя жизнь. По крайней мере так она выглядела еще пару дней назад. Все было так, как должно быть, – я отдыхала в отпуске за свой собственный счет.

– Нам нужно обсудить, что мы будем делать дальше, – сказал Роберт, выводя меня из задумчивости.

– Что именно? – спросила я, делая вид, что не понимаю, о чем речь.

На самом деле я не хотела ничего знать: догадывалась, к чему он клонит, и не хотела этого слышать.

– Магда выйдет из больницы через три-четыре недели. К сожалению, появились определенные осложнения, о которых мы тебе не говорили.

– Осложнения? Да что там могло осложниться? Я всегда считала, что инфаркт есть инфаркт. А что врач говорит?

– Аня, не знаю, хочешь – сама у него спроси. А вообще я не об этом хотел поговорить. Пора нам отсюда съезжать.

– Конечно, – перебила я его. – Мне не во что переодеться, я не знаю, что происходит дома. Выскочила в чем была, а сколько уже прошло? Три дня?

– Аня, ты можешь взять к себе Олю? – попросил Роберт, словно о какой-то мелочи: сигарете, стакане воды или денег в долг дать. Я дар речи потеряла. Не могла выдавить из себя ни слова.

– Когда Магда выйдет из больницы, она все равно будет слишком слаба, чтобы за ней присматривать, – пытался он мне объяснить. – Я должен возвращаться в Варшаву, у меня там куча неотложных дел. Игорь займется похоронами, и, ко всему, мы не представляем себе, как заботиться о таком маленьком ребенке.

«Ага, а я, можно подумать, представляю?» – хотела спросить его, но голос куда-то пропал. Я сидела с полным салата ртом и не могла ни прожевать, ни выплюнуть. Просто тупо глазела на скатерть, а голова шла кругом.

Да какое право он имеет просить меня об этом?! Он вообще понимает, о чем говорит? Я должна взять себе Олю? Забрать к себе домой? Да я же не представляю себе, как надо заботиться о детях. Вообще не представляю. Я и о себе заботиться не умею – вон, за два месяца довела себя до ручки, а они мне хотят такую малышку доверить. И как надолго? На месяц? На год? Я им что, камера хранения? У меня своя жизнь. Да, она пустая и бессмысленная, бесцельно потраченная, но пусть уж такой и остается.

Все во мне бунтовало и кричало, но где-то в глубине души я понимала, что должна это сделать. Такова реальность. У меня нет выхода – придется взять на себя заботу об Оле, пока Магда не придет в норму.

– Извините, но я пойду полежу, – сказала я им и пошла в «свою» комнату.

– Аня, Аня, пожалуйста! Нам надо поговорить! – кричал Роберт.

Бесполезно. Я ввалилась в комнату, заперла дверь и просидела там до утра. Да, я не вышла бы, даже если бы начался пожар, даже если бы лопнул мочевой пузырь. Я не хотела ни с кем разговаривать.

В ту ночь я почти не спала, лежала на кровати и крутилась с боку на бок, но осторожно, потому что рядом спала Оля. Я попробовала представить себе ее в своем доме и в своей жизни, но понимала, что там ей не место. Однако факты были неумолимы – я единственная, кто сможет о ней позаботиться, пока бабушка болеет. Потом Магда за ней присмотрит – она всегда была прекрасной матерью, станет и отличным опекуном для внучки.

У Игоря мы прожили до Нового года. Я ничего не ответила Роберту, не сказала ни «да», ни «нет», несколько долгих дней держала его в неуверенности, но к Новому году все же приняла решение.

– Я сегодня домой еду, – сообщила я утром, когда открыла двери комнаты и встретила Роберта в коридоре. И добавила через секунду, отвратительно долгую секунду: – С Олей.

– Не обязательно ехать сегодня, – сказал он, даже не пытаясь скрыть облегчения.

Я отвернулась на мгновение – мне показалось, что в комнате проснулась Оля.

– Спасибо, – робко пробормотал он мне в спину.

– Только на два, максимум, три месяца, – твердо заявила я, глядя в стену.

Глава 5

Домой я ехала очень медленно, километров сорок-пятьдесят в час. Шел снег, и видимость была плохая, да к тому же я устала. Оля спала на заднем сиденье, а у меня появилось время подумать. Я не представляла себе, как я со всем справлюсь. Что это значит, иметь ребенка? К ним вообще инструкции прилагаются? И где такую инструкцию найти на польском?

Я вела машину и размышляла о своей прежней жизни. О работе, которая была для меня всем и которую уже потеряла. Думала о родных и брате, которых тоже потеряла, и о сестре. Можно ли еще все исправить?

Я всю жизнь тяжело работала, с ранних лет. Ведь я была самая старшая в семье, присматривала за малышами, когда мама работала в поле или хлопотала по хозяйству. Помогала я и в поле, и по хозяйству, как любой другой ребенок. Когда Магда и брат немного подросли, работала наравне с мамой. Потом, когда мама начала болеть, я работала уже за нас двоих. Старалась, чтобы отец не заметил, что мама уже не справляется. Боялась, что он снова напьется и обидит ее. Каждый день я высматривала из окна кухни, в каком состоянии он возвращается домой и не должны ли мы все прятаться, чтобы не попасть под горячую руку. Когда я начала работать в больнице, все равно не смогла их оставить, хотя на самом деле все время проводила в отделении, почти поселилась там. Работа была для меня всем, она позволяла хоть ненадолго убежать из дома. Вернулась я, когда на операционном столе у меня умерла мама, а у отца случился инсульт. Он потом угасал еще долгих десять лет. Я проклинала этого беспомощного мужчину, когда кормила и мыла его неподвижное тело. Я не могла простить ни его, ни себя. Может, Магда была права, что все те десять лет со мной не разговаривала? Может быть, мы оба – и я, и отец – заслужили это отчуждение?

Когда я добралась до дома, то сразу пришла в себя, распаковала вещи и сделала то, что нужно в такой ситуации: взяла в руки телефонную трубку и набрала номер Иоанны.

– Слушаю, – отозвалась та наконец.

Ответа пришлось ждать так долго, что я уже думала повесить трубку.

– Здравствуй, Ася! Это Анна, – сказала и замолчала, испуганно ожидая ее реакции.

– О, привет! Как дела? Тебе что-то нужно? Может, таблетки или бутылка? – спросила она весело.

– Нет, Иоанна, мне твоя помощь нужна.

– О, это что-то новенькое, – ответила она удивленно.

– У меня тут маленький ребенок, а я не представляю себе, что с ней делать.

– Вот это да! В твои-то годы? – с деланным возмущением воскликнула подруга.

– Иоанна, перестань, я серьезно.

– Сколько ты сегодня таблеток выпила? Мышки белые у тебя там не бегают? – продолжала она немилосердно издеваться надо мной, но что-то странное звучало в ее голосе.

– Ты что, выпила? – спросила я. Мне редко удавалось увидеть, чтоб она употребляла спиртное.

– Ну, конечно. Сейчас же Новый год. Ты тоже должна, сегодня можно. Приезжай к нам, напьемся вместе!

– Иоанна, я утром перезвоню, – решила я и положила трубку.

Потом начала топить печь. Всего несколько дней прошло, а дом успел промерзнуть насквозь. В таком холоде жить просто нельзя – еще простужу Олю. Покрутилась немного и легла на кровать рядом с малышкой. Она спала крепко и спокойно. Так приятно пахла. Я даже не заметила, как уснула.

– Мама, – разбудила меня Оля своим привычным криком. А раньше она тоже, когда просыпалась, первым делом о маме думала? – Мама, где мама? – спрашивала девочка, рассматривая незнакомую комнату.

– Олечка, доброе утро. Выспалась?

– Выпалась!

Она обняла Гав-гава, и мы еще немного полежали вместе, разглядывая все кругом. Я словно в первый раз увидела хорошо знакомую комнату, и то, что я увидела, мне не понравилось.

– Знаешь, Оля, а давай устроим с тобой сегодня день уборки? Наведем тут немножко порядок, а потом ты выберешь себе комнату. Будешь там жить, пока ты в гостях у тети. Знаешь, сколько здесь комнат? Можешь выбрать себе одну, и мы сложим там твои вещи. – Я рассказывала все это скорее себе, чем Оле, но мне казалось, что девочка внимательно меня слушает. – Сможешь тогда там спать, если захочешь, необязательно здесь. Мы туда твои вещи перенесем. Ты же знаешь, что какое-то время тебе придется побыть здесь, со мной, пока бабушка не выздоровеет и тебя не заберет.

– Баба?

– Да, поедешь к бабушке. Хочешь?

– Где баба?

– Бабушка сейчас болеет. Но мы к ней поедем, как только она выздоровеет. Ты кушать хочешь? Кашку сварить?

– Не, мама, – ответила Оля.

«Ну конечно, тебя лишь это волнует, только вот где та мама?» – подумала я.

– Милая, мамы нет. Мама на небе. Где тут мамина фотография? Пойдем поищем. – Я начала копаться в чемодане с Олиными вещами. – О, вот она. Посмотри! Это мама, а это папа.

– Мама!

– Хм… где же мы ее поставим? Нам нужно хорошее место, чтобы мама все время на тебя смотрела. Может, тут, на холодильнике?

– Ага, тут, – одобрила Оля.

– Вот так! Ну что, давай завтракать?

– Мама!

– Ты всегда такая упрямая? – спросила я и ответила сама себе: – Конечно, но к тете тебе все равно придется привыкать.

– Тетя?

– Да, чего тебе? – О, что-то новенькое.

– Тетя.

– Да, тетя сейчас сварит тебе кашку.

Перед завтраком я решила переодеть Олю. Сняла с нее пижамку, и у меня дух перехватило.

– Господи, что это! – завопила я в ужасе. Оля была покрыта пятнами. Животик, спина, ножки – все в красной сыпи.

– Хорошо тетка о тебе позаботилась! Ведь вчера утром ничего такого не было. Что это, а? – спрашивала я Олю, которая стояла передо мной и сама с интересом рассматривала свой животик. – Может, аллергия? Оля, а у тебя есть на что-нибудь аллергия?

В ответ – тишина. А чего я ожидала? Что ребенок мне сейчас предоставит список продуктов? Вдруг это какая-нибудь тяжелая аллергическая реакция? Холера, ну почему Магда мне ничего не сказала! Пора звонить Иоанне!

Я бросилась к телефону. Прижимая плечом трубку, продолжала переодевать Олю.

– Алло, – услышала я в трубке заспанный голос.

– Привет, это я, Анна!

– Боже, ты вообще знаешь, который час?

– Нет, ты мне скажи.

– Семь! Семь часов утра. А у меня сегодня отгул.

– Извини, но мне нужна твоя помощь.

– С каких пор ты просишь о помощи? – спросила она. Видимо, еще не протрезвела после вчерашнего.

– Не я, у меня тут маленький трехлетний ребенок. Несколько дней тому назад ее родители погибли в аварии, и я сейчас должна за ней присматривать. Я вообще не представляю себе, что мне с ней делать. Она вся в сыпи. Я не знаю, что ей можно кушать. Может, это тяжелая аллергия или она заболела, а я ничего о ней не знаю. – Я выпалила все это на едином дыхании, не давая Иоанне возможности меня перебить.

– А я-то думала, что вчера это был сон или дурная шутка.

– Это не шутка дурная. Это я опекунша дурная. В общем, она мне описала полкровати, не хочет кушать и вся в сыпи.

– Анна, а откуда вообще этот ребенок взялся? – спросила Иоанна с сомнением в голосе.

– Даже не знаю… Приполз?

– А вот это и правда дурная шутка.

Все это время я боролась с Олей, которая, сидя у меня на коленях, пыталась вырвать трубку, или засунуть сразу все пальцы в диск, или хотя бы нажать на рычаг телефона.

– Оля, перестань, – сказала я девочке. – Поверь, не мой. – Это уже Иоанне. – Но и не краденый. Это внучка Магды. Ася, прошу, приезжай, прежде чем я как-то наврежу этой малышке.

– А где Магда? – спросила Иоанна. Она еще не знала, что таких вопросов лучше не задавать.

– В кардиологии, с обширным инфарктом, – ответила я вполне спокойно.

– Вот черт! Больше вопросов нет. Через полчаса буду. Выдержите?

– А куда мы денемся. Выдержим.

Я положила трубку, а Оля тут же ее схватила и приложила к уху.

– Ало, ало, мама?

– Оля, положи трубку.

– Мама, иди к Оле завта?

– Оля, с кем ты разговариваешь?

– А, Оля, мама боля и в небе у Бози?

Оля разговаривала с мамой на небесах, вот придумала. Я не знала, что мне делать. Забрать у нее трубку или нет? Объяснить, что глупо звонить по молчащему телефону маме, которая умерла? Что вообще малышка понимает из того, что ей или при ней говорят?

– Баба тозе боля, в бонице. Ага! Ало! Ага! Да, да, – продолжала Оля свой воображаемый разговор.

Что мне делать? У меня в голове все перемешалось. К счастью, прежде чем я на что-то решилась, Оля положила трубку на рычаг и радостно заявила:

– Мама люби Оля и иде завта!

Ну конечно! Надеюсь, что ты, девочка, не знаешь, что значит «завтра».

– Конечно, милая, мама тебя любит.

– Ам, ам.

– Ты хочешь кушать? – спросила я.

– Ага!

– Супер! – завопила я от искренней радости. Вроде мелочь, а сколько счастья.

По дороге в кухню взглянула на часы. Семь двадцать пять. Как давно мы с Олей проснулись? Час назад? Сорок пять минут? Я уже так устала, а еще весь день впереди. По дороге в кухню я уже пыхтела, как паровоз. Как люди умудряются растить детей? Все время с ними. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и триста шестьдесят пять дней в году. А у некоторых ведь двое, трое или, не дай Бог, еще больше. Следующие два месяца станут долгими, как вечность.

Сколько часов в двух месяцах?..

– Кася! – Оля вернула меня на кухню.

– Да, да, уже варю.

– Кася! – то был уже крик.

– Олька, сейчас все будет готово. – Я пыталась успокоиться, но руки дрожали, и я рассыпала кашу по столешнице.

– Оля гоодная! Кася! – завопила она, и ее ротик изогнулся идеальной подковкой.

– Быстрее я ее сделать не смогу!

Сняла чайник с горелки, руки нервно тряслись, и, естественно, я облилась кипятком.

– Вот холера! Олька! Перестань меня подгонять! – закричала я и сунула покрасневшие пальцы под холодную воду.

– Олеля! – выкрикнула Оля и швырнула собачку на пол, а потом сама повалилась туда же и начала вопить. Она не плакала, только вопила.

Я оцепенела. Она никогда так со своим Гав-гавом не обращалась, и еще эти вопли на полу. Что это такое? Она же не спотыкалась, я сама видела. Я стояла, оцепенев, вода продолжала литься из крана, каша превратилась в один сплошной ком, а соплячка просто лежала на полу и выла.

Я собрала все физические и душевные силы, какие только остались, и подошла к Оле. Подняла малышку с пола, вместе с оскорбленным Гав-гавом, и попыталась успокоить и обнять ее, но та вырвалась, выхватила у меня песика, опять швырнула на пол, сама повалилась вслед за ним и продолжила выть. Она была такая сердитая и злая. Я не знала, что делать. Отвернулась и начала искать в холодильнике что-нибудь на завтрак. Потом переступила через нее, села за стол и откусила кусочек.

Вопли немного стихли. Я заметила, что она на меня поглядывает. Как только наши глаза встречались, она отворачивалась и начинала выть громче.

– Может, хватит уже? – спросила я безразличным голосом.

– У-у-у-у, – это «у» только усиливалось.

– Ясно, значит, еще нет. Мммм… какой вкусный бутербродик, – промурлыкала я, заметив краем глаза, что малышка за мной наблюдает.

Медленно я доела завтрак, хотя еда стала поперек горла. Сложила посуду в мойку, не спеша подошла к Оле и села рядом. Решила подождать. Через пару минут, которые показались мне вечностью, раздался звонок в дверь.

– Уже поздно! – крикнула я.

Опять позвонили. Я пошла открывать Иоанне.

– Уже поздно, – повторила, открывая двери.

– Для чего? – Иоанна даже не пыталась скрыть удивления. – Где ребенок?

– Мы сейчас в процессе завтрака, – объяснила я, направляясь в кухню.

Аська пошла за мной, она никогда не обращала внимания на этикет и не нуждалась в приглашениях.

– Ого, какой свинарник, – воскликнула она восторженно.

– Оля, сядь вот сюда, – сказала я, показывая на стул. Теперь из-за стола были видны только огромные серые глаза.

– Привет, Оля, – поздоровалась Иоанна. – Можно сесть вот тут, рядом с тобой? – Такого голоса у нее я еще никогда не слышала. – Ты уже позавтракала?

– Не, – ответила девочка, глядя на край стола перед собой.

– А что будешь кушать?

– Касю.

– Отлично! Можно с тобой? – спросила она.

– Ага!

– И мне каши, – крикнула Аська.

Я с интересом посмотрела на нее.

– Ты серьезно? – переспросила, чтобы убедиться.

– Конечно. Мы с ней сейчас поедим кашку. Тетя Аня покормит Олю, а тетя Ася сама все съест, – ответила она с усмешкой, заговорщически подмигивая девчонке.

– Ага, – несмело согласилась Оля и улыбнулась.

– Две порции каши. Будет сделано, – подхватила я Аськин тон. – Молочно-рисовая с клубникой или рисово-клубничная с молоком?

– Клубничная, – радостно завопила Иоанна.

– Кубиняя, – повторила Оля.

– Иоанна, может, ты сначала на ту сыпь посмотришь? – напомнила себе и ей. – Вдруг у Оли аллергия на кашу?

– Да ну ее, эту сыпь, мы каши хотим! – воскликнула Аська. Она явно хотела подорвать теткин авторитет.

– Хоче каси, – отозвалось маленькое эхо из-под стола.

Я поставила две мисочки с кашей на стол.

– Кто первый? – спросила Иоанна.

– Оля! – ответила девочка. Мисочки быстро опустели.

– А у тебя есть какие-нибудь игрушки? – спросила Иоанна у малышки.

– Ага!

– Игрушки в чемодане в моей комнате. Идите туда, а я сейчас тут немного приберу, сделаю кофе и приду к вам, – сказала я.

Услышав «приберу», Аська взглянула на меня, как на сумасшедшую.

– Немного? Да тут целый день понадобится, чтобы «немного прибрать».

– Тетя, – позвала ее Оля из комнаты.

– Иду, иду. – Иоанна побежала.

Я посмотрела по сторонам. Холера, Аська была права. Я вздохнула, сделала кофе и пошла к ним. Они уже рассыпали все игрушки по полу и копались в этой куче, как в сундуке, полном сокровищ. Немного поиграли, а потом Иоанна уселась в кресло, а Оля уже развлекалась сама.

– Мне нужно позвонить, – сказала моя подруга, сделав пару глотков кофе.

– Ты знаешь, где телефон.

Она ушла, вернулась через пару минут и уселась в то самое кресло.

– Сейчас приедет медсестра из отделения, Моника, а после обеда Марианна – она тут уборку сделает.

– Та, которая уже приходила?

– Да, она. Мы должны поговорить, но сами, а тебе нужно отдохнуть.

– Я знала, что ты командовать начнешь, – проворчала я, но на самом деле была ей очень благодарна. Благодарна, что нашелся кто-то, кто думал за меня, контролировал ситуацию, знал, что нужно делать, и делал.

Наконец, в первый раз за эту неделю, я не должна была решать за всех, кто-то решал за меня.

– Ты ужасно выглядишь. Хуже, чем в прошлый раз, когда я тебя видела, – заявила Иоанна.

– Ну, спасибо, подруженька!

– А когда я тебе подружкой стала?

Я не смогла удержать улыбку, откинулась на спинку кресла и наконец расслабилась.

– Осмотришь Олю? – спросила.

– А зачем? Это здоровый, красивый и довольный жизнью ребенок. Не испорти ее.

– Тпру! Тпру! Легко сказать, – вспомнила я присказку из популярного сериала.

– Что?

– Да что ты? У вас телевизора в педиатрии нет?

– Есть, только времени нет его смотреть. У нас все на дежурствах, а не сериалы смотрят, как в гинекологии.

Как мне было хорошо, наконец я почувствовала себя как дома. Ирония, правда, была в том, что я и была у себя дома, вот только не чувствовала себя так хорошо уже несколько месяцев.

– А откуда ты знаешь, что у нее нет аллергии?

– Ищешь, к чему придраться? Дети с аллергией не так выглядят.

– Но ты даже не посмотрела на сыпь!

– А зачем? Чем ты ее купала?

– Я ее не купала, если честно.

– А во что одевала?

– В ее одежду. Я ей что-то купила наспех в магазине.

– Стирала?

– Что?

– Ты постирала ту одежду, прежде чем одеть ребенка?

– Нет.

– Она была в больнице?

– Да, почти три дня.

– Вот тебе и ответ. У ребенка после грязных тряпок и больничного белья сыпь обязательно появится. Даже у тебя появилась бы.

– Я на свете уже пятьдесят пять лет живу, и ни разу сыпи не было.

– Потому что ты толстокожая.

– Может, ей дать что-нибудь?

– Моника привезет из отделения лекарство, выкупает ее и помажет мазью.

– Я сама могу ее выкупать.

– Слушай, спрячь свою гордость в карман. Ты еще не раз будешь ее купать.

– Постой, как только бабка выздоровеет, она к ней переедет…

– Баба? – подхватила Оля.

Иоанна многозначительно посмотрела на меня.

– Ты что, малышня, подслушиваешь? А какие у тебя лошадки красивые! – промурлыкала она, садясь рядом с Олей на ковре.

Приехала Моника. Она оказалась дружелюбной, опрятной женщиной лет сорока, невысокой, статной, с осветленными прядями на голове и ярким макияжем. В общем, тип жены новоиспеченного богача. Но она оказалась отличным профессионалом: Оля сразу ее приняла и без протестов разрешила себя выкупать, помазать мазью, одеть и накормить. Видно было, что медсестра любит детей и свою работу. Я ей сразу позавидовала.

Моника занялась Олей, Марианна домом, а мы с Иоанной забились в какой-то уголок и разговаривали. Наконец хоть какая-то часть этой ноши свалилась у меня с плеч. Пусть не вся, но достаточно, чтобы почувствовать себя лучше.

Уходя, Аська задала мне тот вопрос. Она единственная, кто мог сделать это так легко.

– Слушай, а ты еще пьешь?

– Нет, – соврала я.

– А успокоительные?

– А зачем? К вечеру я уже так устаю, что сразу засыпаю. Да и Оля иногда просыпается по ночам, и я должна ее слышать.

Иоанна посмотрела на меня подозрительно, но отстала. Я на самом деле почти не пила в эти дни.

Прошел праздник Трех Королей, но Магда все еще лежала в больнице. После похорон Малгоси и Павла Роберт занялся ее «переездом» в Варшаву, вроде это было ближе. Оказалось, что ее состояние все-таки осложнилось и пришлось делать шунтирование. Мне никто не сказал, на когда намечена операция и как она себя будет чувствовать потом. Моего мнения никто не спросил, и никому до меня не было дела. Оля потихоньку врастала в мою жизнь.

Глава 6

Откуда-то издалека, прорываясь сквозь шум в голове, послышался звонок. Он не давал мне покоя. Назойливый, как омерзительная толстая муха, он садился на меня и не давал себя прогнать. Доставал со всех сторон, даже забирался под одеяло. Наконец, я попыталась на нем сосредоточиться. Что это вообще такое? Откуда он? Где эта муха? Сознание медленно возвращалось. Звонок становился все ближе, громче, заглушал шум в моей голове. Он уже причинял боль. Мне с трудом удалось поднять веки, а звонок все не умолкал. Звонок? Да, звонок в двери. «Холера! Что же это такое?» – спросила я себя и открыла глаза. В окна лился дневной свет. Я лежала на кровати в своей комнате, которая служила мне и столовой, и спальней, и гостиной, и кабинетом. Звонок все никак не умолкал, он звенел без передышки и действовал мне на нервы. Пришлось встать, потому что это был единственный способ от него отделаться. Открыла входную дверь. Солнце ослепило меня, и я несколько секунд ничего не могла разглядеть. Кто-то оттолкнул меня с дороги и ворвался в дом:

– Холера, что происходит? Ты жива? Почему трубку не берешь и дверь не открываешь? – кричала Иоанна.

Каждый звук отражался от моего затылка и громом атомного взрыва отдавался в той части мозга, что отвечала за восприятие речи.

– Не ори так, – попросила я.

– Буду орать, меня тут чуть кондрашка не хватила! Я пятнадцать минут звонила! Я полицию вызвала – сама двери выбивать не хотела.

– Какую полицию?

– Обычную! Холера! Польскую национальную полицию!

– Так отмени вызов. Видишь же, что я жива.

– А где Оля? – крикнула Аська, врываясь в мою комнату. – Ее нигде нет! Где Оля?

– Оля? – переспросила я тихо, и тут до меня дошло. Где Оля?

– Оля! – звала Аська, мечась по дому. – Оля! Ты о ней забыла? Холера! Забыла о ней?

– Оля! – Я кинулась вслед за ней.

Мы посмотрели в ванной, в гостевой комнате, в старой спальне моих родителей, но ребенка нигде не было. Наконец, осталась только кухня, но она была заперта, потому вряд ли бы малышка могла туда зайти. Иоанна открыла двери и ахнула. В этот самый момент в дом ворвались двое полицейских.

– Что здесь происходит? Кто кричал? – заорал один из них.

– Вы вызывали полицию? – спросил второй.

Я стояла в дверях кухни, а Иоанна пыталась пройти вглубь по полу, покрытому осколками тарелок, стаканов, рассыпанной кашей и макаронами. Там было все – и джемы, которые еще мама закатывала, и разлитый смородиновый сок, и запасы риса, каш и других продуктов, которые я уже столько лет не использовала. Я огляделась. Нигде и следа Оли. Вернее, повсюду ее следы, а ее самой не видно.

– Оля! Ау! Ты где? – выкрикивала Иоанна, осторожно ступая по полу, чтобы не поскользнуться. Она старалась не наступать на осколки стекла, которые могли проколоть обувь и впиться в подошву или стопу.

– Оля! Оля, ты где?

– Оля, ау!

– Олька, отзовись! – вопила я, стоя в дверях кухни.

Полицейские заглядывали внутрь из-за моего плеча.

– Кого вы ищете? Мы можем помочь? Разрешите нам войти, – нудил один у меня над ухом.

– Оля, Оля, Оля, – повторяла я, как заведенная.

Иоанна была уже на середине кухни.

– Тихо! – вдруг воскликнула она.

– Что? Оля? Оля? – повторяла я свой вопрос.

– Тихо, – шикнула Иоанна.

Как только я умолкла, полицейский номер один решил воспользоваться ситуацией.

– Попрошу вас, отойдите от двери и позвольте мне войти! – заявил он официальным тоном.

– Тихо! Заткнитесь все! – рявкнула Иоанна.

Мы замолчали, и воцарилась тишина. Аська стояла посреди кухни и прислушивалась. Через пару мгновений мы услышали тоненький писк. От осенних мышей и то шума больше. Иоанна подошла к шкафчику под мойкой, открыла его и полезла внутрь. Мы услышали крик Оли. Я видела только плечи Иоанны, которые ходили ходуном, словно она боролась с тигром. До нас доносился лишь шум и приглушенные голоса.

– Кто там? Какое-то животное? – спросил полицейский.

– Там девочка, Оля, – сообщила я ему.

– Оля, отдай мне. Немедленно! – орала Аська вглубь шкафчика. Через минуту она поднялась, держа разбитую бутылку. Ее руки и лицо были расцарапаны. Она отошла от шкафчика и сообщила с охренительно геройским видом:

– Теперь она себе хоть навредить не сможет.

Из шкафчика раздался детский плач. Я подошла и встала на колени перед открытыми дверцами.

Внутри, рядом с мусорным ведром сидела Оля. Она была такая чумазая.

– Олька! А ну быстро вылазь оттуда!

– Что это за ребенок? Пани, объясните, что здесь происходит! – начал допытываться полицейский номер один. Видимо, из них двоих он был главный.

– А может, вы от нас отцепитесь? Не видите, что творится? – рявкнула я через плечо.

– Анька, успокойся! Господа просто хотят помочь. Я сейчас им все объясню, а ты займись ребенком, – сказала мне Иоанна и повернулась к полицейским. – Уже все в порядке, прошу прощения, что я вас зря вызвала. – Она вежливо выпроводила их из кухни.

– Оля, выходи оттуда, немедленно! – потребовала я.

В ответ услышала плач.

– Оля, выходи. Иди сюда! – попросила я еще раз. Плач перешел в рев.

Попробовала вытащить мусорное ведро, но малышка вцепилась в него изо всех сил, на которые была способна.

– Оля! Выходи! – Я пыталась вытащить ведро, стоя в коленно-локтевой позиции, что не способствовало правильному дыханию.

Ничего, только плач. Наконец, я ухватила ведро покрепче и дернула его на себя. Больно ударилась головой о верхний край шкафчика, зашаталась и повалилась на спину. Мусор из ведра вывалился прямо на меня, и я начала яростно его счищать. Меня переполняла злость, а голова раскалывалась от боли.

– Ну ты и засранка! – Я собралась, влезла в шкафчик и попыталась схватить одну из брыкающихся ног. Оля яростно отбивалась, лягалась и молотила руками вслепую. Мне все же удалось схватить ее за ногу, потом я поймала вторую и наконец-то вытащила крошечное чудовище из его логова.

– Засранка мелкая, успокойся! – Я схватила ее и прижала, стараясь не давать ей махать руками. Синяки и царапины, полученные в схватке с Олей, уже начинали болеть.

– Перестань, – кричала я, а малявка продолжала брыкаться. – Оля, перестань, пожалуйста! Я все равно сильнее! Ты со мной не справишься! – пыталась я убедить ее.

Безрезультатно. У меня уже сил не хватало держать девчонку.

– Олька, успокойся!

– Сама успокойся, – услышала я у себя над головой.

– Иоанна, отвали. Без тебя обойдусь!

– Успокойся! Отпусти ребенка! Анька, слышишь? Отпусти Олю!

Я не могла разжать объятий. Оля вырывалась все слабей и слабей.

– Анька, пусти. Ты же ее покалечишь! – кричала Иоанна. Я взглянула на нее. Вид у нее был испуганный. – Пожалуйста, Аня, отпусти Олю, – просила она.

Я и сама испугалась, когда поняла, что держу малышку так крепко, что она вообще перестала двигаться. Отпустила ее, и девочка бессильно повалилась на пол. Она плакала. Господи, она плакала! Жива! Боже, жива!

– Ты сумасшедшая! – рявкнула на меня Иоанна, взяла Олю на руки и вышла из кухни.

– Прости меня, Олечка, прости, – причитала я, идя за ними в комнату. – Я не хотела тебе больно сделать!

Иоанна усадила Олю в кресло. Она нежно прижимала ее к себе и гладила. Малышка плакала все тише, иногда ее тельце сотрясалось от рыданий, а потом они вновь стихали.

– Оля, Оленька, слышишь? Прости меня, – стонала я, стоя на коленях на ковре, и гладила Олю по маленьким плечикам.

– Успокойся, – жестко прервала меня Иоанна. – Тебя что, совесть мучает? Перестань, ты выглядишь жалко. Иди, убери в кухне или себя в порядок приведи. С первого взгляда ясно, что у тебя похмелье. Займись собой, дай ребенку успокоиться.

Она была права. Я с трудом поднялась с пола и пошла в кухню. Меня мучила жажда. Вчера вечером я напилась – у Оли опять случилась истерика, а я не смогла с ней справиться.

Я заварила чаю себе и Иоанне, выпила соку и проглотила горсть аспирина. Окинула взглядом беспорядок на полу и пошла в прихожую за большим ведром и метлой. Медленно и методично начала сгребать мусор. Каждый раз, как я наклоняла голову, шум в ушах усиливался и перед глазами все плыло. Я собирала осколки посуды и стекла, остатки еды и при виде каждого большого куска содрогалась от мысли, что Оля могла им пораниться, подавиться или порезаться. Как она могла поразбивать все это, а сама остаться целой? Может, Господь наконец начал о ней заботиться? Только вот почему тогда Он привел ее в мой дом? В худшее место, куда могла попасть трехлетняя девочка, потерявшая родителей. Не знаю почему, может, потому, что я стояла на коленях на полу или из-за похмелья и мук совести, но я вдруг взглянула на ситуацию глазами Оли. Села на пол и обхватила голову руками. В этот момент в кухню вошла Иоанна.

– Малышка спит, а ты тут как? Совесть мучает? – спросила она язвительно.

– Иоанна, я худшее, что могло случиться с этим ребенком.

– Не преувеличивай, могло быть и хуже.

– Да что ты?

Она посмотрела на содержимое ведра, а потом на остатки беспорядка на полу. Взгляд задержался на моем испитом лице.

– Хотя знаешь, наверное, ты права. Если бы она осталась в больнице, по крайней мере ее жизни ничего бы не угрожало.

– Не смейся, мне сейчас не до шуток.

– А я и не шучу. Просто чудо, что она осталась цела в этой кухне.

– Да что ты? – саркастично спросила я.

Прошло несколько минут, а мы так и сидели – я на полу, обхватив голову руками, а Иоанна за столом. Держала в ладонях чашку с чаем, словно хотела согреть, хотя жидкость, наверное, давно уже остыла. Я взглянула на Иоанну снизу вверх – вид у нее был усталый. На когда-то красивом лице проступали глубокие морщины, под глазами обозначились мешки и темные круги, а голубые глаза казались серыми и тусклыми. Она выглядела старше своих пятидесяти лет.

– Иоанна, у тебя все в порядке? – спросила я.

– Анька, у тебя выхода нет, – она не обратила внимания на мои слова. – Твоя сестра не переживет, если с ребенком что-то случится. Ты должна взять себя в руки. Забрала Олю из больницы, так заботься о ней. Сказала «А», так говори «Б», и так до конца алфавита. Ты же сама меня этому учила.

– Да, знаю. Вот только зря я на это согласилась.

– Сейчас не время думать, зря или не зря. Надо как-то это пережить.

Я знала, что она права. Если уж согласилась присмотреть за Олей, то должна хотя бы позаботиться, чтобы с ней не случилась какая-нибудь беда. Я не могла потерять Магду и остатки доверия, которое она ко мне испытывала.

– Иоанна, ты поможешь мне?

– Да, сейчас мы тут все уберем.

– Я не о том, – сказала я тихо.

– Попытаюсь. Я тебе еще не все долги отдала, – ответила она.

Потом встала со стула и пошла к телефону, куда-то звонила, с кем-то разговаривала. Ходила туда-сюда по дому. Кажется, заглянула к Оле. Через пару минут снова зашла ко мне в кухню. Я все время сидела на полу. На меня навалился стыд.

– Сейчас приедет Марианна, соберет тут все и уберет в доме. Часа через два, когда Оля проснется, тут будет Моника. Она тебе покажет, как ухаживать за ребенком. Еще раз! – подчеркнула она. – Как ее купать, сажать на горшок, чистить уши и стричь ногти. – Она многозначительно ткнула мне под нос исцарапанную руку.

– Спасибо.

– А ты подними зад и собери тут все пустые бутылки из-под коньяка, вина, наливок и всего остального баловства. А вообще у тебя еще много такого припасено?

– Почему ты спрашиваешь? Я же столько лет в больнице работала – поднакопилось немного, – с улыбкой ответила я.

– Потому что я все это заберу.

– Ты с ума сошла?

– Нет, это ты с ума сошла. Сейчас ты мне покажешь, где все лежит, и поможешь выбросить. Или вылить. Хочешь, сделай это сама. Вот только я отсюда не выйду, пока у тебя все запасы не уничтожу.

– А не слишком ли далеко ты зашла?

– Далеко зашла ты вчера и сегодня утром! Если мы сейчас этого не сделаем, я позвоню Магде и приглашу ее сюда на следующую попойку. Когда намечается представление? Сегодня вечером? Завтра?

– Иоанна, не перегибай палку, – умоляла я, когда мы шли в мою комнату.

Откуда она только знала, где искать? Сразу открыла нужные шкафчики и начала систематично, с упорством маньяка, носить по две-три бутылки в кухню и выливать их содержимое в раковину.

– Иоанна, не надо. Не имеешь права. Не трогай мои вещи! – бушевала я, мотаясь за ней туда-сюда.

Она больше не обращала на меня внимания и только молча делала свое дело.

Между походами на кухню зашла к Оле, поправила ей одеяльце и поцеловала в щечку.

– Посмотри, как сладко спит. Чудо, а не ребенок. Поцелуй ее. Это же так приятно, – прощебетала она и пошла за очередной порцией.

– Иоанна, хватит! Достаточно! Я не буду больше пить. Зачем все выливать? – Я продолжала ходить за ней. – Что толку? Я же могу просто пойти в магазин и купить себе водки. Да перестань ты, наконец!

Она остановилась и повернулась ко мне.

– Ты только послушай себя! Только послушай! Ты говоришь, как старая алкоголичка. Я не сомневаюсь, что ты поедешь в магазин и сделаешь новые запасы. Не сомневаюсь, что через пару дней, когда тебя перестанет мучить совесть, ты опять напьешься. Я только надеюсь, что перед этим ты убедишься, что Оля в безопасности и не сможет причинить себе вред, и что ты выпьешь немного меньше, чтобы встать раньше, когда она проснется. Пообещай мне это. Пообещай, что выпьешь вполовину меньше.

– Попытаюсь, – сказала я тихо.

– Хорошо.

Иоанна опять сходила на кухню.

– Может быть, поможешь? Чертовски много собралось всего. Некоторые уже столько лет тут стоят!..

– Алкоголь не портится, – заявила я с улыбкой и послушно пошла за Иоанной.

Когда пришла Марианна, из кухни невыносимо воняло. Разбросанные по полу мусор и еда и так выглядели и пахли не очень, к тому же из мойки в нос бил запах алкоголя. Марианна не скривилась и если что и подумала, то виду не подала. Напротив, она спокойно взялась за работу. Иоанна собиралась уже уходить, когда я ей сказала:

– Ты о долге вспомнила, но то было давно, и ты уже все вернула, даже с процентами.

Ее слова меня зацепили, и я должна была все прояснить.

– Да, деньги я отдала, но долг еще не вернула.

– Это были только деньги.

– Для тебя только деньги, а для меня – моя жизнь, будущее моей дочери и моей семьи. Никакие проценты это не компенсируют. Сейчас у меня есть шанс все вернуть сполна.

– Спасибо тебе большое.

– За то, что твою водяру вылила? – усмехнулась она и вышла.

Я сидела за столом и думала о том, что она сказала. Мы познакомились, когда после окончания института Аська пришла работать в больницу. Сначала она приходила смотреть на роды, потом сама начала их принимать. Через несколько лет стала хорошим врачом, которая всей душой переживала за своих маленьких пациентов. Она не успела закончить специализацию, когда родилась Дорота, ее второй ребенок. Иоанна быстро поняла, что с малышкой что-то не так.

– Пани, вы слишком беспокоитесь, ребенок развивается нормально, может, немного медленнее, но все в норме, – говорили ей педиатры.

– Еще рано ставить какие-либо диагнозы, – объясняли неврологи.

– Я знаю, что с моей доченькой что-то не так, – упрямо твердила Иоанна.

Наконец она нашла профессора из Германии, который приехал на несколько дней в Варшаву. С решительностью молодой матери она остановила его после лекции и на ломаном немецком попросила осмотреть Дороту. Профессор подтвердил диагноз и показал Иоанне, как можно вылечить ребенка. Она взяла дочку, книги и инструкции от профессора и вернулась в нашу глушь. Целых два года просидела дома, занимаясь дочкой. Пришлось взять неоплачиваемый отпуск, а деньги зарабатывал ее муж, молодой учитель. Им было тяжело, пришлось брать в долг. Сначала у родственников, потом у друзей и, наконец, просто у знакомых. Однажды она постучала и в мою дверь.

– Я знаю, что мы мало знакомы, но не могла бы ты одолжить мне денег? – просто спросила она.

Вот так, напрямую, не пытаясь меня очаровывать. Честно сказала, сколько ей нужно, а сумма оказалась немаленькая. Объяснила, что вернуть сможет нескоро. Я согласилась, деньги у меня тогда были. Вот так, вопреки убеждениям, что друзьям в долг не дают, и началась наша дружба. Через пару лет Иоанна вернулась на работу, а Дорота пошла в садик. Она стала нормальным, здоровым ребенком. Иоанна вернула деньги в срок, как и договаривались. Всю сумму, до последнего гроша.

Глава 7

Дни тянулись долго и медленно. Я считала каждый час и каждые сутки. Через пару недель в нашей с Олей жизни установился определенный распорядок. Встали, утреннее «Де мама?», завтрак «каша из пакетика», второй завтрак – йогурт или сырок, тихий час, поспали, обед из баночки, дневное «Де мама?», истерика, опять поспали, ужин, вечернее «Де мама?», истерика и в кровать. Я научилась кормить ее, менять подгузники и кое-как заботиться о гигиене. Но не знала, как с ней играть и чем ее занять. Не могла ни обнять, ни приласкать ее. У меня не хватало ни терпения, ни понимания для этого ребенка.

– Еще пара дней, Оля, только пара дней, – повторяла я себе и ей.

– Ну, долго еще? – постоянно спрашивала я Роберта и Магду.

Сначала, когда мы только вернулись домой, сестра и зять звонили каждый день, потом все реже. Через месяц звонила только я. Каждый раз ругалась и умоляла, но зря. Они не могли забрать Олю.

Магда все еще плохо себя чувствовала, результаты анализов не радовали. Они ходили по кардиологиям, тратили на лечение много денег. Роберт занимался наследством Госи и Павла, их страховками и работой. Надо было подвести итог жизням двух молодых, активных людей. По голосу Роберта было ясно, что ему приходится нелегко. Я догадывалась, что Магде он не сказал ни слова. Я просила и умоляла, в то же время понимая, что Оля пока останется здесь.

– До весны, Оля, только до весны. В марте уже будешь в Варшаве у дедушки и бабушки, – обещала я и ей, и себе.

После того случая и вмешательства Иоанны пить я стала меньше. Старалась себя контролировать и ограничивалась двумя-тремя стаканами. Если не могла заснуть, то глотала таблетку эстазолама, и все шло как по маслу. На следующий день я просыпалась вместе с Олей, без похмелья и в нормальном состоянии. Не знаю, хорошая ли была это идея – заменить три стакана коньяка таблетками, но ведь это только до весны, всего на пару месяцев. Моя зависимость от этого не пострадает.

Тем временем я завела себе новую привычку, хотя, может быть, то был просто приступ слабоумия: отметила на календаре двадцать первое марта как волшебную дату и считала, сколько дней до нее осталось. Наши будни разбавляли визиты Иоанны и Моники. Медсестре удавалось вырваться к нам только раз в неделю. Она сидела с Олей, играла с ней, приносила игрушки, книжечки и какие-то раскраски. Я ей платила за два часа столько, сколько она не зарабатывала за целый день в больнице, но ее визиты просто спасали меня. Когда она приходила, я забивалась в какой-то угол, куда раньше по нескольку месяцев не заглядывала, садилась в кресло или валялась на диване, читала, спала, просто смотрела на потолок или в окно. Наслаждалась тишиной и одиночеством. Визиты Моники хорошо влияли на Олю – после них она была веселой, спокойной и лучше спала. Эти изменения становились все заметнее. Я спросила у Моники, не может ли она приходить почаще, но у нее не получалось. Спросила, нет ли у нее приятельницы, которая могла бы сидеть с Олей время от времени, может, даже каждый день, но приятельницы у нее тоже не было.

Наконец пришел март – сначала первое, потом восьмое и так до двадцать первого, которое я ждала с нетерпением. Вот только у нас с Олей ничего не поменялось: тот же самый распорядок, те же истерики, те же ответы Магды и Роберта: «Аня, потерпи еще чуть-чуть, еще совсем немного».

Глава 8

– Магда, когда вы заберете Олю? – зарычала я в телефонную трубку. Даже не попыталась взять себя в руки.

– Аня? Аня, это ты? Здравствуй, – ответила Магда.

– Когда вы заберете Олю? – повторила я свое приветствие сквозь стиснутые зубы.

– Что-то случилось?

– Конечно, случилось. Случилось и уже который день случается. Когда вы заберете Олю?

– Аня, мы уже об этом говорили, ты же знаешь, что если бы могли, то давно уже забрали, если бы не…

– Да слышала я уже это! – перебила я ее. – Если бы не твое сердце, если бы не проблемы Роберта на работе, если бы не экзамены Игоря… То одно, то другое… Хватит, Магда! Хватит! А что с моими «если бы»? – кричала я, брызгая слюной в трубку.

– Аня, прости, я знаю. Прости, Аня, пожалуйста… – Магда несмело пыталась вставить слово. – Аня… господи… Аня… – сопела она в трубку.

Я не могла понять, что она говорит.

– Магда, только еще одного инфаркта тебе не хватало. Перестань сопеть и дай Роберту трубку.

– Аня… сейчас Роберт… господи… он вышел… – простонала Магда.

– Ну, так пусть перезвонит, когда вернется. А тебе сейчас таблетку нитроглицерина под язык надо! – посоветовала я и швырнула трубку на стол.

Потом села и обхватила голову руками. Сердце колотилось, пульс отдавался в висках и ушах, грудную клетку сжимало. Может, мне тоже заработать инфаркт и тогда меня оставят в покое? Я глянула на пол через плечо. На ковре спала Оля. Ее маленькое некрасивое личико покраснело и опухло от слез. Она свернулась калачиком, прижимая к себе Гав-гава. Собачка уже потемнела от грязи, нужно было ее стирать. Оля дышала ртом, потому что нос у нее заложило от плача. Спала в одежде. Я встала и прикрыла ее одеялом. Смотрела на ребенка со смешанными чувствами: от нежности и жалости до злости, почти враждебности. Интересно, а что чувствуют настоящие матери? Им тоже иногда хочется придушить собственного ребенка? Или всегда найдутся забота и терпение? Легко ли жертвовать собой и всем своим временем? Из размышлений о счастье материнства меня вырвал звонок телефона. Я к тому времени уже немного успокоилась.

– Аня, это Роберт. Магда сказала, что ты звонила.

«Конечно, звонила», – подумала я.

– Роберт, нужно, чтобы вы мне точно сказали, когда заберете Олю.

– Аня, ты же знаешь, что мы сейчас не можем. Подожди немного.

– Ваше «немного» тянется уже четыре месяца, дорогие мои!

– Да, знаю. Но поверь – если бы могли, давно бы забрали.

– Послушай! – перебила я его. – Вы попросили недолго за ней присмотреть, а уже прошло четыре месяца. Роберт, я не хочу воспитывать ребенка. Если бы хотела, своего родила.

– Аня, мы все понимаем, ты даже не представляешь себе, как нам жаль, что все это на тебя свалилось…

– Я просто хочу покоя! Хочу жить как жила, своей грустной, пустой, бесцельной жизнью. А вместо этого мне каждый день устраивают истерики, мочатся и на ковер и в кровать. Ее рвет и до, и после еды, и на прогулках, и после них. У нас тут сыпь, какашки, недоспанные ночи и сотни трудных вопросов. Знаешь, каково это каждый раз отвечать, где ее мама? – Я остановилась, чтобы глотнуть воздуха, и тут осознала, что же я наговорила.

Я постаралась взять себя в руки.

– Роберт, я просто не справляюсь, – сказала уже тише.

– Аня, мне очень жаль. Пожалуйста, потерпи еще чуть-чуть.

– Прости, я больше не могу.

– Аня, – простонал Роберт не своим голосом.

– Может, кто-то из родственников Павла? Может, какая-нибудь тетка?

– Мы с его семьей не общаемся. После похорон никто с нами не связывался, никто даже не позвонил, чтобы спросить о ребенке. Аня, – вздохнул он. – Пожалуйста, потерпи еще чуть-чуть. Еще пару месяцев. У Магды операция на днях, потом ей станет лучше. Пожалуйста, только пару месяцев, – умолял он.

– Слушай, я не знаю, как завтрашний день пережить, а ты о паре месяцев просишь, – возмутилась я.

– Я попрошу Игоря, он к тебе на выходные приедет, поможет.

– И как он мне поможет?

Я представила себе, как этот худой, прыщавый двадцатилетний пацан попробует справиться с Олей. Да он сбежит через пять минут или растеряется, если у нее опять истерика начнется. Даже Иоанна, педиатр с двадцатилетним стажем, была удивлена Олькиному представлению под названием «истерика недели».

Я немного помолчала, потом, вздохнув, сказала:

– Хорошо, пусть будет еще два месяца. Но только два.

– Спасибо, Аня! У Магды прямо камень с души свалился.

Да, у Магды свалился, а что с моим камнем делать? Неужели у Магды он тяжелее моего? Мне захотелось выпить, но для начала чего-нибудь успокоительного, а потом коньячок. И завтра все начнется по новой.

– Тетя, тань!

– Мммм…

– Тетя! Тань!

– Оля? – Я открыла глаза.

– Тетя. – Оля стояла рядом, обнимая Гав-гава. Она была в той самой одежде, в которой уснула. Мордашка беззаботной трехлетки просто светилась от счастья.

– Тетя! Мой! – воскликнула она и прижалась ко мне. Я уже знала, что «моя» означает у нее высшую степень нежности. Правда, до сих пор она так только Гав-гава называла. – Мой! – повторила малышка.

– Моя Оля, – сказала я и крепко прижала ее к себе. Как же приятно было обнимать это маленькое, беззащитное создание. Оля пахла молоком, ребенком и мочой. Мочой!

– Оля! – Я вскочила.

На ней была вчерашняя одежка, но только верхняя часть. Нижняя куда-то подевалась вместе с подгузником. А на диване выделялось темное пятно.

– Оля, зачем ты сняла подгузник?

– Оля бошая! – заявила она и улыбнулась от уха до уха.

– Да, большая и уже не должна носить подгузники, вот только и писать куда попало тоже не должна.

– Оля бошая! Оля беее!

– Да, бе-бе.

И мы пошли в ванную мыть «Олю беее». Так начался очередной день. Ну, хоть про маму с утра не спросила. Потом мы завтракали, гуляли во дворе, обедали, спали, гуляли во дворе, съели десертик, спрашивали «Где мама?», ужинали, устраивали истерики, опять спрашивали «Где мама?», устраивали истерики, спали, выпивали, глотали таблетки, чтобы уснуть, и наконец засыпали. Так прошел наш день, потом еще один, и еще, и еще…

Олькины истерики начинались после обеда или вечером и могли длиться часа три. Я не могла понять, что их вызывало, – причиной очередной бури могло оказаться все, что угодно. Обычно случались единичные приступы, реже они происходили друг за другом, и после них она чаще всего засыпала. Длились они тоже по-разному и с разными симптомами. Олька орала, плакала, нападала на меня с кулаками, бросалась разными предметами, ее лицо и конечности синели, дыхание нарушалось.

Сначала я чувствовала себя такой беспомощной, вернее, я всегда так себя чувствовала. Однако со временем я перестала паниковать.

Первые дни я с самого утра со страхом ожидала истерического приступа. Ходила вокруг малышки на цыпочках, меня бросало в холод, когда она кривила губы. Боялась сделать что-то, что вызовет бурю.

Но потом поняла, что от меня ничего не зависит, – что бы я ни делала, истерика все равно случится. Я по-разному реагировала на эти приступы: или злилась от своей беспомощности, или на меня просто наваливались апатия и безразличие. Начинало прыгать давление, и приходилось пить лекарства, я глотала успокоительные, запивала коньяком, потом шла спать. Оля засыпала там, где была, а я с трудом доползала до кровати или дивана.

В тот раз, беря телефонную трубку, я была спокойна, чертовски спокойна.

– Привет, Роберт! – поздоровалась я. Хорошо, что он подошел к телефону – говорить с Магдой было бы намного труднее.

– О, привет, Аня. Как поживаешь?

– Все по-старому: истерики, обмоченный ковер и горсти успокоительных. За два месяца ничего не изменилось. Вообще-то, это были два последних месяца, на большее мы не договаривались. Помнишь? – ядовито осведомилась я.

– Да, помню. Мы как раз это обсуждали.

– И что вы решили?

– Нам это решение далось нелегко, – нерешительно начал он. – Понимаешь, у Магды операция через десять дней, и через неделю ей надо ложиться в больницу. Я должен буду ее проведывать, а мне нельзя сейчас отпуск брать, а то будет повод вышвырнуть меня с работы. Нам сейчас как никогда деньги нужны.

Он запнулся, и тут я поняла, что он хочет сказать.

– Аня, мы не можем забрать Олю, – прошептал он.

– Роберт, у меня ей тоже не место, ее надо специалистам показать, психологу какому-нибудь. У нее истерики каждый день, она не контролирует мочеиспускание и плохо разговаривает. Для трехлетнего ребенка это ненормально, – объяснила я ему холодно.

– Может, у нее просто что-то болит? Колики или вирус какой-нибудь? – сказал он. – А может, аллергия? Сейчас все дети ею болеют.

– Хватит! Иоанна ее несколько раз осматривала, мы столько разных анализов сделали. Оля здорова. Ей просто нужны дом и забота. Иногда мне хочется, чтобы Оля на самом деле заболела и ее на пару дней положили к Иоанне в отделение. Но моя так называемая подруженька отказывается принимать в больницу здорового ребенка.

– Так ведь у Оли есть дом. Она сейчас с тобой, Аня, и мы тебе очень благодарны.

– Разве это дом? Мы все это понимаем. Это зал ожидания, и заботятся о ней сейчас, как в зале ожидания. У нее есть еда и крыша над головой. Ведь Магда меня хорошо знает, я даже яйца всмятку варить не умею. Оле три годика, а она ест кашки и супчики из баночек для младенцев. Я не представляю себе, как воспитывать, кормить и ухаживать за детьми. И знаешь что? – Я повысила голос. – Я учиться не собираюсь.

– Аня, ты права. Оле нужны лучшие условия, но мы не видим другого выхода.

– Зато я вижу… – Я осеклась.

Он подождал секунду, потом продолжил.

– Аня, пожалуйста, давай подождем еще немного, – попросил тихо.

– Я не справляюсь. У меня плохие анализы. Давление скачет и изменения в ЭКГ. Спина и ноги болят. Я не высыпаюсь и уже совсем измучилась, – жаловалась я ему, а он молчал.

Вдруг в трубке послышался голос Магды.

– Роберт, а кто это? Аня? Анечка звонит?

Нет, только не «Анечка»! Против этой «Анечки» я никогда не могла устоять. Правда, давно уже Магда так меня не называла. С тех самых пор, когда я была доброй старшей сестрой, а она слабенькой и болезненной младшенькой, о которой надо заботиться. Удар ниже пояса.

– Да, мы уже заканчиваем. Сейчас иду к тебе! – отозвался Роберт. – Пора прощаться, Магда проснулась, – сказал он мне. Пару секунд мы молчали. – Аня, я не могу на тебя давить. Делай как знаешь, только прошу: не говори ни о чем Магде.

– Хорошо, поцелуй ее от меня. Созвонимся.

Следующие пару дней я старалась, как могла. Крутилась вокруг Оли, следила за каждой ее гримаской, отвлекала внимание ребенка от всего, что могло не понравиться или понравиться, а я не могла бы ей этого дать. Кормила ее сладостями и с улыбкой вытирала рвоту. Все без толку. Истерики продолжались. Во время одной из них раздался входной звонок. Я оставила Ольку в комнате и пошла открывать. Ее вопли были слышны даже через закрытые двери.

– Привет, а у тебя тут весело, – сообщила Иоанна, входя в прихожую.

– Да, есть немного.

– Я думала, все уже позади.

– Нет, и позади, и впереди, и со всех сторон. Но сейчас уже получше. Она не задыхается, и конечности не синеют. Пустяки.

Оля, видимо, поняла, что что-то происходит, потому что вопли переместились поближе к запертой двери.

– Долго она так? – спросила Иоанна.

– С полчаса. – Я взглянула на часы. – Хотя нет, уже дольше.

– Здоровая же баба вырастет! – восторженно заявила Иоанна. – А ты неплохо о ней заботишься.

Не знаю почему, но именно в тот момент во мне что-то сломалось. Я уселась на комод, обхватила голову руками и разрыдалась.

– Аська, прошу, помоги, а то я не выдержу. Я старалась, честно. Пожалуйста, помоги мне.

Она подошла ко мне и обняла, а из-за дверей все еще доносились вопли.

– Иди, попей воды и прими ванну. Ты давно не мылась? А я займусь нашей истеричкой.

Я так и сделала. После ванны почувствовала себя намного лучше. Благоухающая и освеженная вошла в комнату. Оля спала на кровати, личико у нее было спокойное, немного опухшее, но спокойное, и дышала она размеренно.

– Что ты с ней сделала? – спросила я.

– У меня свои секреты, – ответила Иоанна с улыбкой.

– Может, поделишься? – спросила, наливая себе конька. – Будешь? – предложила из вежливости, точно зная, что откажется.

– Помнишь, как я лечила Дороту, когда она была маленькая?

Помнила, конечно. Однажды я пришла к Иоанне без предупреждения, как она ко мне сегодня, и увидела жуткую сцену. Она выгибала тело своей маленькой доченьки под каким-то абсолютно неестественным углом. Даже смотреть было больно, а Доротка отчаянно вырывалась у нее из рук. Ей понадобилось два года, чтобы вылечить малышку. Теперь, глядя на эту молодую женщину, никто не поверил бы, что в детстве у нее обнаружили поражение мозга.

– Поделишься своим чудесным секретом?

– Никогда! – воскликнула она. – С твоей склонностью к алкоголю и успокоительным у ребенка тоже зависимость разовьется.

– Ха, значит, это лекарство!

– Ха, я этого не говорила.

– Уже легче! Значит, нет у тебя никакого чудесного секрета?

– Нет, иногда приходится обходиться самым простым.

– Дай мне немного своего средства.

– Нет, ты будешь злоупотреблять.

– Ну ты и вредная баба!

– Знаю, – сказала она с улыбкой.

Я чувствовала себя на десять лет младше.

Кто-то смог успокоить Олю и позаботиться обо мне. Кто-то сказал мне, что я не такой уж кошмарный опекун.

– Иоанна, я хотела поговорить об Оле. Мне придется принять сложное решение. Поможешь? – спросила я, уверенная в своей правоте.

– Даже и не думай!

– Пожалуйста, хотя бы выслушай.

– Нет! Я знаю, о чем ты сейчас скажешь, – сказала она уверенно. – Что ты с ней не справляешься, что тебе трудно, что ты не можешь нормально об Оле заботиться, что Магде с Робертом сейчас не до нее, что ты отдашь ее только на время, а потом дед с бабкой ее заберут.

– Ну, приблизительно это я и хотела сказать.

– А еще я должна тебе рассказать, куда обратиться и как все оформить, потому что у меня такие ситуации в отделении уже были.

– Ну да, об этом я тоже хотела попросить, – призналась я тихо и уже не так уверенно.

– И конечно, Магде я говорить ничего не должна, – добавила она.

Я ненавидела ее за то, что она так хорошо меня знает.

– Да.

– Даже и не думай.

– Пожалуйста!

– Нет, Аня. В этот раз я тебя попрошу. Я говорила с Магдой, у нее операция через три дня, а через три, ну четыре недели она вернется домой. Игорь оформит академку, Роберт возьмет отпуск. Вы с Олей поедете к ним, а потом ты там ее оставишь. Подожди еще чуть-чуть. Ты уже столько продержалась, потерпи еще пару недель.

– Иоанна, я не выдержу.

– Мне тоже так казалось, но поверь мне, ты справишься.

– То был твой ребенок. А Оля не моя! Она не моя внучка! Я уже немолода, у меня куча проблем и болезней.

– Проблемы у тебя с алкоголем и таблетками, – ответила она резко. – Ты в хорошей форме для своего возраста. Ты всегда только о себе заботилась, позаботься сейчас о маленьком осиротевшем ребенке.

– Это уже слишком, – оборвала я ее.

– Да, знаю. – Она встала с кресла и пошла в коридор. – Но ты подумай еще. Если ты решишь твердо – помогу, потому что я должна буду при этом присутствовать. Но пожалуйста, дай Оле еще пару дней.

– Я тебе в понедельник позвоню. Как раз через два дня.

– Хорошо. Береги себя, – сказала она мне уже в дверях, но на секунду задержалась. – Знаешь, почему она тебе истерики устраивает?

– Нет.

– Потому что может!

Я дар речи потеряла.

– Ты о чем?

– Она знает, что может вытворять все, что вытворяет, потому что ощущает себя в безопасности. У нас в отделении одинокие, брошенные дети и те, которых никто не навещает, истерик не устраивают. Ты хорошо о ней заботишься. До понедельника.

Она вышла, а я еще долго стояла, не в силах пошевелиться.

Глава 9

Наступил понедельник. Тот самый. Предыдущим вечером мне пришлось нелегко. Олька зашлась в плаче, начала задыхаться, и я вынуждена была хорошенько ее встряхнуть. Я чувствовала себя ужасно оттого, что пришлось применить силу, что не смогла по-другому, и это оказался еще один шаг в неправильном направлении.

Я позвонила Иоанне, и мы договорились на завтра. Она объяснила, куда я должна поехать, что нужно взять с собой. Проинструктировала, что нужно сказать. Я собрала Олины вещи. И откуда их столько набралось. Мы поехали на моем стареньком «ниссане». Вела Аська, потому что вчера вечером я немного перебрала.

Через пару часов мы добрались до места. Иоанна осталась в машине с Олей, которая сладко спала. Подруга сидела ко мне спиной, но я заметила, что она плачет. Господи, да мне и так тяжело было!

Я вошла в дом. Снаружи он показался мне обителью скорби. Втиснутый между отремонтированными каменными домами, двора нет. Грязные окна, трухлявые рамы, штукатурка осыпается, да еще и ржавые решетки на окнах. Меня совсем не удивило, что внутри оказалось не лучше.

Не просто грязно, невероятно грязно и убого. Я шла по узкому коридору, мимо запертых дверей. На вторых справа висела выцветшая табличка «Канцелярия». Наверное, мне сюда. Еще чуть-чуть, и все решится. Я вошла. Большая комната напоминала кабинет секретаря в моей бывшей школе. Такая же мебель, два стола, ободранные шкафы. И ни души. Вот холера, дело затягивалось. Увидела еще одну дверь справа. Постучала.

– Войдите, – ответили оттуда.

Супер! Еще минутка, и все решится, успокаивала я себя. Вошла в комнату, похожую на предыдущую.

– Добрый день… я хотела… поговорить…

– Добрый день, пани доктор! – с улыбкой поздоровалась сидящая за столом женщина.

Я дар речи потеряла. Неужели мою фотографию по телевизору показали или в газете напечатали?

– Вы меня не помните? – Она не спрашивала, скорее утверждала.

– Нет, не помню. Мы знакомы?

– Вы мою маму лечили, Ирену Марцинковску.

Марцинковска. А, помню. Вот холера, неужели так бывает. В такой момент нарваться на дочку Марцинковской. В наших краях тысячи жителей, а мне повезло встретить именно ее.

– Как ваша мама себя чувствует? – из вежливости и чтобы собраться с мыслями, спросила я. На самом деле ее здоровье меня мало интересовало. У меня были дела поважнее.

– К сожалению, два месяца назад она умерла.

Я только сейчас заметила, что моя собеседница в трауре. Господи, я вспомнила. Марцинковска, у нее же две дочери было, и одна сейчас сидела передо мной. Вспомнила и телефонный звонок год тому назад. Мне захотелось убежать, но я подумала об Оле и Иоанне, которые ждали в машине. Я же приехала не просто так и не могла все бросить только потому, что встретила не того человека. Тут же должен быть какой-то директор? Кто-то, с кем я могу поговорить об Оле. Хоть кто-нибудь, кто сможет помочь.

– Мне так жаль, – произнесла я банальную фразу. – Скажите, а где мне найти директора?

– Я и есть директор. Спасибо, пани доктор. Я знаю, что мама вас искала, но ей сказали, что вы уже не работаете.

– Да…

В лотерею, что ли, сыграть. Подозреваю, что запас неудач на сегодня я уже исчерпала. Так не бывает, думала я.

– Все были уверены, что у нее проблемы с гинекологией… – продолжала дочка Марцинковской свой рассказ.

«Помогите, хоть кто-нибудь», – молила я про себя. Я не хотела ее слушать. Но возвращаться домой с Олькой тоже не хотела.

– …но, к сожалению, когда я привезла маму сюда, в клинику, ей сделали УЗИ и обнаружилось, что у нее рак толстой кишки с метастазами в печени. Было уже поздно что-то предпринимать. – Она рассказывала мне об этом, как близкому человеку, как своей подруге.

Разговор окончательно свернул не туда. Я осмотрелась в поисках чего-нибудь, что помогло бы сменить тему. Только сейчас заметила окно, выходящее на нечто, напоминающее зал. Там носились, кричали, бегали, толкались, прятались, играли в мяч, бадминтон и настольные игры около двадцати ребят разного возраста.

– Да, у нас пока нет аппарата УЗИ, – автоматически ответила я, глядя на то, что происходит в зале.

– Вроде есть, но нет специалистов, которые могут на нем работать.

– Это все ваши воспитанники? – спросила я, показывая на зал за окном.

– Да, к сожалению, мы сейчас переполнены. Наше учреждение рассчитано на сорок детей, а у нас их пятьдесят восемь.

– Пятьдесят восемь? А где они все? – спросила я, удивленно глядя на дочку Марцинковской.

– Старшие в школе. Их становится все больше. Пожалуйста, присаживайтесь. – Она указала на стул.

Я не была готова к тому, что увидела за окном.

– Спасибо, в последнее время я так быстро устаю, – вздохнула я.

– Может, пить хотите? – предложила Марцинковска.

– Да, воды, если можно.

– Конечно можно, вот только ничего особенного не обещаю.

– Мне самую простую.

– Извините, я сейчас приду, – сказала она и вышла, оставив меня в одиночестве.

Я сидела и смотрела на то, что происходит в зале. С первого взгляда казалось, что там играют и шалят обычные дети, но было в них что-то такое, отчего мне стало не по себе. То ли бедная, не по размеру одежда, то ли изможденные лица. А может, глаза. Некоторые дети меня заметили и осторожно разглядывали, но никто не смотрел прямо. Зыркали украдкой, делая вид, что меня здесь нет или они меня не замечают. Я сидела там, как под прицелом. Все в этом доме навевало тоску и отчаяние.

– А зачем вы к нам пришли, пани доктор? – поинтересовалась директор, подавая мне воду.

– Спасибо. Они все сироты? – спросила я, чтобы отвлечь внимание.

– Видите ту темноволосую девочку в красной кофте?

– Ту, с куклой?

– Да. Она единственная полная сирота из них. Ее родители погибли в аварии. У всех остальных есть или отец, или мать.

– Тогда почему они здесь? – спросила я растерянно. Всегда думала, что в приюты попадают только сироты.

– Бедность. Прежде всего из-за бедности. У нас свободная Польша, демократия, капитализм… и страшная бедность. Порой мне кажется, это только начало, что все еще впереди, пани доктор. Знаете, иногда мы сидим всем коллективом и разговариваем. Все только хуже становится. Еще пару лет назад такого не было. Или такие дети к нам не попадали. Не знаю, но мне кажется, что происходит что-то плохое.

– Что с ними всеми будет?

– Кто знает… Теоретически, у нас они должны оставаться недолго. Но только теоретически. Видите вон того мальчика?

– Блондинчика? – Я показала на семилетнего ребенка, который, как мне показалось, возглавлял банду из нескольких одногодков.

– Да, его. Он у нас уже третий год со своей сестрой. Ей пять. Иногда их мать ненадолго забирает, а потом они попадают к нам опять. Она обещает не пить, но снова и снова уходит в запой. Суд не может лишить ее родительских прав, вот она приходит и забирает детей, как из камеры хранения. Дети о ней заботятся, когда она пьяная лежит, даже в магазин за вином ходят. А видите того мальчика с машинкой на веревочке? – Она показала на малыша в подгузниках, который был младше Оли. Он еще и ходить-то нормально не научился. – Его полгода назад на свалке нашли, голодного, грязного и больного. Мы до сих пор не знаем, кто его родители. А вон та девочка, которая за столом сидит и рисует, попала к нам из больницы. Ее отчим избил и изнасиловал. Ей всего шесть. А вон те двое у окна бродили сами по поселку. Они близнецы, им по четыре. Их родители в это время спали дома, вдрызг пьяные. А вон тот мальчик в джинсовой рубашке…

– Хватит, – перебила я ее, не в состоянии слушать дальше, – все понятно, спасибо.

«Неужели такое может быть?» – думала я.

Сейчас я поняла, что было не так в зале за стеклом. Там собралось слишком много горя на один квадратный сантиметр.

– У каждого здесь своя история, пани доктор. Не все такие ужасные. Есть у нас тут семья – шестеро детей. Их мать сюда привела. Ушла от мужа-алкоголика, который постоянно их избивал. Ей жить негде и кормить детей не на что. Приходит к ним каждый вечер, моется у нас, ужинает с детьми и целует их перед сном. Я все не решаюсь спросить, где она ночует. Может, если бы у нее была крыша над головой, они могли бы рассчитывать на пособие из алиментного фонда. Ой, простите, я вам слова не даю вставить. Так по какому вы вопросу?

Я молчала. Не знала, что сказать. Просто не представляла себе.

– Пани доктор?

– Извините, но это уже не имеет значения.

– Но вы ведь зачем-то пришли? – допытывалась Марцинковска. – У вас все в порядке?

– Да, кажется… А который час? – Я решила сбежать отсюда как можно скорее.

– Почти двенадцать.

– Ой, извините, мне пора. У меня встреча назначена.

– Но вы так и не сказали, зачем пришли.

– Может, в следующий раз. Спасибо за кофе. До свидания.

Однако я ненадолго задержалась.

– Можно у вас кое о чем спросить?

– Конечно.

– Они, – я кивнула на детей, – вам истерики устраивают?

– Нет, пани доктор. Обычно нет. Редко и только вначале.

– Почему нет?

– Потому что не могут.

Я отвернулась и выскочила за порог.

– До свидания! – крикнула она мне в спину, когда я уже вцепилась в дверную ручку.

Я плотно закрыла за собой дверь, словно хотела навсегда запереть все увиденные несчастья.

Остановившись, я оперлась спиной о холодную стену и подняла голову навстречу дождю. Он прекрасно остудил горящее лицо. Не знаю, как долго я так простояла. Когда пришла в себя и успокоилась, то вернулась к машине. Оли и Иоанны там не было. Интуиция подсказала, что их надо искать в «Макдональдсе» неподалеку. Здесь он открылся одним из первых и все еще был довольно популярен. Проигнорировав недовольство очереди, жаждущей гамбургеров, я вошла внутрь. Конечно, я не ошиблась: Оля с Иоанной сидели за столиком и ели мороженое.

– Привет. Хочешь мороженого? – предложила Иоанна.

– Тетя! – обрадованно воскликнула Оля, подбежала и прижалась ко мне.

– Ну? – спросила Иоанна.

– Что ну? – Я сделала вид, что не поняла вопроса.

– Что мы будем делать?

– Домой едем. А что нам еще делать?

– Оля с нами? – почти беззвучно прошептала она и бросила на меня удивленный взгляд.

– С нами, – твердо ответила я, не глядя на нее. Просто не могла смотреть ей в глаза.

– Де мама? – спросила Олька.

– Оля, милая, ты слышала, мы едем домой, – сказала я малышке.

– К маме? – Олька не успокаивалась.

– Мама на небе, Олечка, помнишь? Мы к ней не можем ни пойти, ни поехать.

– Мама! Ото!

– Ты о чем? – спросила я, застегивая Олину курточку.

– Ото! Мама, папа, Оля, – терпеливо объясняла она мне.

– О, фото! – дошло до меня наконец. – Фото, да? Конечно, мы едем домой, туда, где фото мамы и папы.

Мы сели в машину и поехали домой. За всю дорогу Иоанна ни слова не сказала, и я была ей за это охренительно благодарна.

Глава 10

– Де мама? – вдруг спросила Оля.

Стоял жаркий июльский день. Сквозь закрытые шторы пробивались горячие солнечные лучи. Жара продолжалась уже несколько дней, и с одиннадцати до пяти мы сидели дома. Толстые кирпичные стены невероятно нагревались, и внутри не было той прохлады, какая должна быть в старых домах. Мы с Олей сидели в комнате. Она играла на ковре, а я устроилась поудобнее, закинув опухшие, больные ноги на табурет.

– На фотографии, Оля, в кухне.

– Не хочу ото! Хочу к маме! Де мама? – завопила девочка.

– Где мама, где мама? А почему о папе не спрашиваешь? – проворчала я.

– Де папа?

– Вот видишь, – похвалила я Ольку. – Папа тоже на фото. Вместе с мамой.

– Де мама?

– На фото в кухне! Или на небе, если хочешь, – заявила я, чтобы наконец отделаться от вопросов. Как же она меня раздражала.

– Де мама?!

– Олька, перестань. Мне сейчас не до игр. Иди в кухню, сама знаешь, где стоит то проклятое фото.

– Не хочу ото! Хочу к маме!

– Где ты тут маму видишь? – проворчала я.

– Хочу к маме!

– Где я тебе ее возьму? – огрызнулась я, а потом добавила немного ласковей: – Оля, пожалуйста, перестань. Мне сегодня только истерик не хватало.

– Хочу к маме, – сказала девочка, но спокойно, без слез.

– Оля, мы ведь уже об этом говорили, – со вздохом ответила я.

Ну все, сейчас начнется!

– К маме! – крикнула Оля и тут же разрыдалась.

Она плакала. Не билась в истерике, не задыхалась, а просто плакала. Я сползла с кресла и села рядом с ней на ковре. Взяла малышку на руки и посадила на колени. Опухшие ноги ужасно болели, и я почувствовала, как икры начали затекать.

– Оля, Оля, – повторяла я, обнимая девочку, а та прижималась ко мне.

Сейчас она была просто беззащитным, осиротевшим ребенком, а не разъяренной, орущей бестией. Ее маленькое тельце сотрясалось от горя. Она плакала тихо, монотонно и спокойно. Я обнимала малышку, а она все крепче прижималась ко мне, словно я была единственным, что у нее оставалось во всем мире. Только я могла ее утешить, но не умела. Мне стало больно от мысли, что я не могу дать малышке того, в чем она нуждается.

Оле нужна была мама, только мама. Каждому ребенку нужна мать, как собаке будка, и ничего с этим не поделать. Я не представляла себе, что значит быть матерью, но за годы работы гинекологом твердо усвоила одну вещь – если есть ребенок, то где-то должна быть и мать. А у этой малышки мамы не было и уже не будет. От этой мысли мне было больнее, чем от передавленных вен. Я так жалела этого ребенка.

– Оля, Олечка, – повторяла я, расплакавшись вместе с малышкой.

Обнимала ее, укачивала и гладила по спинке, пока она не уснула. Просидели мы так долго. Ужасно болели ноги, и я даже не смогла поднять малышку. Уложила ее на ковер, укрывать не стала, потому что и так было жарко. С трудом поднялась и побрела на кухню. Мне нужно было принять лекарство, что-нибудь обезболивающее и успокоительное, и еще горсть таблеток: для разжижения крови, противовоспалительное, от давления и повышенного холестерина. Потом села в кресло и надолго уснула. Вдруг что-то заставило меня вскочить. Правда, в переносном смысле, потому что ног я уже не чувствовала и вскочить не могла. Наверное, я так крепко уснула, что потеряла счет времени. Взглянула на Олю. Девочка не спала, просто лежала спокойно и смотрела на меня большими блестящими глазами. Сквозь задернутые занавески проникали красные лучи заходящего солнца. Близился вечер. Может, тогда жара хоть чуть-чуть спадет.

– Привет, Оля. Выспалась? Кушать хочешь? – спросила я, а малышка все смотрела на меня огромными серыми глазищами.

– Иди ко мне. Наверное, пора подгузник сменить. Поможешь?

– Да, – тихонечко ответила она.

– Тогда снимай старый и надевай новый. – На ней были только подгузник и кофточка, так что она бы легко справилась с заданием. – А я тебе сырок принесу, хочешь?

– Хочу!

Я пошла в кухню и взяла сырок из холодильника. Он был божественно холоден, и я приложила его к щеке. Заглянула в холодильник – запасы уже заканчивались, и пора было ехать в Торунь за покупками.

– Оля, а мы завтра в магазин поедем, – объявила я, входя в комнату.

Малышка сидела в моем кресле. Она уже успела надеть новый подгузник. Может, липучки пристегнула кривовато, но в целом все было на месте.

– О! Ты сама подгузник переодела! Какая ты молодец!

– Оля синая! – слабо улыбнулась девочка. Странная она какая-то была, слишком тихая и спокойная, хотя, может, мне только показалось. Прижимала к себе Гав-гава и смотрела на меня.

– Оля сама, – сказала, протягивая ручки за ложечкой и сырком.

– Хорошо, сама, – согласилась я, хотя и боялась, что она все кресло сырком перепачкает.

Пару недель назад мне пришлось прибегнуть к старому дедовскому способу – все диваны и кресла накрыть одеялами. Вот бы мама смеялась, если бы видела. Я всегда с ней ругалась из-за одеял, покрывал и чехлов. А теперь была рада, что хоть несколько штук дома завалялось. Я уселась во второе кресло и наблюдала, как Оля сражается с сырком. Она так старалась есть аккуратно, чтобы не запачкать кофточку или кресло.

– Съела уже? – спросила я.

Оля кивнула. Я забрала у нее стаканчик и ложечку и отнесла в кухню. Когда вернулась, Оля лежала на кресле, прижимая к себе любимого песика, легонько укачивала его и смотрела на меня. Вдруг ни с того ни сего ее вырвало. Весь сырок оказался на кресле.

– Оля, – воскликнула я и бросилась к ней так быстро, как только могла. – Оля, пожалуйста, не сегодня! Только не сегодня!

Тут до меня дошло, что у меня ни тряпки, ни полотенца, ни платочка какого, чтобы сырок вытереть, и я, преодолевая боль и тяжесть в ногах, пошла в кухню. Принесла миску с водой, ветошь и тряпки, начала убирать. Оля сидела очень тихо.

– А теперь, пани, мы вами займемся. Надо вас умыть, – сказала я, взяла ее на руки и тут же воскликнула: – О господи, Оля!

Прикоснувшись к ней, я сразу почувствовала жар. Она просто горела.

– Оля, у тебя температура! – завопила я.

Малышка была такая бледная и тихая. Все смотрела на меня, но мне казалось, что она уже почти без сознания. Я схватила ее на руки и уже собралась бежать в кухню, к старой аптечке за градусником и лекарствами. Оля оттягивала мне руки, а ноги горели огнем. Через два шага я поняла, что с ребенком я до кухни не дойду. Каждая нога, казалось, весила тонну. Вернулась и положила малышку на кресло.

– Подожди чуть-чуть, я сейчас вернусь! – сказала я ей, сделала два шага в сторону кухни, потом опять вернулась назад. – Давай мы тебя с кресла переложим, а то еще свалишься! – Я положила ее на ковер и потом пошла на кухню, с трудом передвигая ноги, как старый, умирающий слон.

Нашла в аптечке градусник, пиралгин и парацетамол в таблетках. Вот только подходят ли они детям? Где инструкции? Я вернулась в комнату. Оля лежала там, где я ее оставила. Глаза были закрыты. Я заставила себя быстрее передвигать больные ноги, подошла к ней, попыталась опуститься рядом на колени, но не смогла. Колени не сгибались. Наконец просто повалилась на пол, набив синяк, и легла рядом с ней.

Малышка дышала ровно, но медленно. Пульс частил. Я позвала ее, и малышка открыла глаза, но тут же закрыла. Я попыталась поставить ее градусник под мышку, но она была такая слабая, что он все время выпадал. Попыталась померить температуру в ротике – то же самое. Наконец, меня осенило – я сняла подгузник и попыталась измерить температуру в попке. Оля тихонечко пискнула. Ну, хоть была в сознании. Я держала малышку на руках, пока измерялась температура, и ждала, хотя и так чувствовала, что у нее лихорадка. Ей было очень плохо.

У меня мысли путались. Что делать? Дать ей пиралгин или парацетамол? Без толку, сейчас она их все равно проглотить не сможет. Рядом стояла миска с водой, которой я смывала рвоту, и лежали мокрые тряпки. Не осознавая, что делаю, сунула руку в ту грязную воду. Она была такая холодная. Я вытерла лицо мокрой рукой, и мне стало немного легче. Уже наступал вечер, но жара все не спадала. Еще раз засунула руку в воду, и тут у меня мелькнула мысль. Я положила Олю на пол, замочила тряпки в этой воде и начала обтирать ее. Вытащила термометр. Столбик ртути поднялся выше сорока. Я подскочила с пола с грацией нагруженного слона. Со стоном подняла малышку, она тоже застонала, и поплелась в ванную. На мгновение замешкалась возле телефона, но потом решила, что сначала собью Оле температуру, а потом буду звонить Аське.

Я налила в ванну холодную воду и посадила туда малышку. Она была так слаба, что даже сидеть не могла, все время сползала на дно, и мне пришлось ее поддерживать. Я ругала себя, что сразу не позвонила Иоанне. Добраться от ванной до комода, где стоял телефон, мне было сейчас не проще, чем переплыть океан. Я постоянно добавляла холодную воду и лила ее Оле на голову. Не знаю, сколько это продолжалось, но наконец я заметила, что малышка открыла глаза и уже не такая вялая. Я взяла ее на руки и прижала к себе. Она была такая холодная от воды, но, видимо, ей уже стало легче. Я набрала Аськин номер, но та не брала трубку. Одной рукой я прижимала к себе Олю, а другой листала записную книжку. Нашла домашний телефон Иоанны. Трубку все равно никто не брал. Ту руку, которой придерживала Олю, скрутила болезненная судорога.

– А ты тяжелая, Олька! – сказала я малышке. Она открыла глаза и посмотрела на меня. – Хорошо, что ты меня слышишь. Тетя Ася трубку не берет. Когда она на самом деле нужна, ей не дозвонишься. Зато является сюда, когда хочет, и сует нос не в свои дела. – Я болтала что попало, лишь бы чем-нибудь занять мысли.

– Что нам с тобой делать, моя панночка? Может, выпьешь эту таблетку? А мы потом тете Иоанне еще раз перезвоним.

Я отнесла Олю в комнату. Было уже темно, наверное, часов десять. Ну кто в такое время выходит из дома? Почему Иоанна трубку не берет?

– Знаешь, Оля, а давай попробуем выпить эту таблетку.

Я измельчила половинку парацетамола, смешала с сырком и всунула Оле в ротик. Она глотнула его и вздохнула с облегчением, и дала ей немножко соку, чтобы запить. А через минуту и таблетка и сок оказались у меня на блузке.

– Да, можно было это предвидеть. Пошли звонить тете Асе! – Трубку все равно никто не брал. – Хорошо, значит, выхода у меня нет, – сказала я сама себе.

Почувствовала, как сжимается мой желудок. Пару минут не решалась поднять трубку.

– Делай, если должна, – наконец вздохнула я и набрала номер. Тот самый. Год назад пообещала себе, что никогда не позвоню туда по своей воле. В свое отделение. Которое теперь было не моим.

– Алло! Это Дражинский! Слушаю.

«Вот холера!» – выругалась я про себя. Но почему именно Тадеуш взял трубку! Не везет так не везет. Все из-за того, что Иоанна куда-то пропала.

– Это Анна, – ответила я, немного поколебавшись.

– Анна, как я рад, что ты звонишь, – прощебетал он. Врать он умел отлично.

– Ага. Можно тебя попросить?

– Конечно, с радостью помогу! – очередное вранье.

– Я ищу Иоанну, можешь дать мне номер педиатрии?

Через секунду я получила то, что хотела. Трубку взяла Моника, и состояние Оли ее очень обеспокоило. Мы решили, что нужно везти ребенка в больницу. Медсестра объяснила мне, как из толченой таблетки сделать свечку. Я еще раз обтерла Олю холодной водой, поставила ей свечечку, чего мне малышка до конца жизни не простит, и мы погрузились в машину.

С трудом я отыскала туфли, которые не захотели налезать на распухшие ноги. Потом удалось найти какие-то старые домашние тапки, которые носила еще тогда, когда отец был жив. В левую ногу втиснула, а вот правая никак не налазила. Багровые стопы напоминали рыхлое дрожжевое тесто. Я оторвала у тапки подошву и примотала ее изолентой. Надо же было как-то добраться до больницы! Я посадила Олю на переднее сиденье, пристегнула ремнем безопасности, и мы поехали.

Было уже около одиннадцати, и я вела машину по пустой дороге. Стало немного прохладней, и на небе появились тучи. Я не спешила, потому что Оля чувствовала себя лучше. Сидела прямо, крутила головой и с интересом рассматривала все кругом. Голова и ноги невыносимо болели. Я тяжело дышала, вернее, сопела и стонала при каждом движении. Сосредоточилась и собрала все силы, чтобы добраться до больницы. Полицейского заметила в последний момент, когда уже почти его проехала. Я ничего не нарушала, да и не смогла бы на этой дороге. Скорость я тоже не превышала, можно было спокойно ехать дальше. Однако, когда он замахал своей волшебной палочкой, притормозила и через несколько метров остановилась. Полицейский подбежал к моей машине. Дверь со стороны водителя уже была открыта.

– Добрый вечер, пани нарушительница, – радостно воскликнул он, подходя к машине.

Ему было лет двадцать пять. Растительность над верхней губой только намечалась. Говорил он высоким голосом и весил меньше, чем моя левая нога. «Интересно, им форму в «Детском мире» покупают?» – подумала я.

– Добрый, – проворчала я в ответ, хотя называть меня «пани нарушительницей» было с его стороны рискованно.

– А куда это мы так спешим? – спросил шкет в полицейском мундире.

– Вы не знаю, а мы в больницу.

– О, малышка, – улыбнулся он во весь рот, когда заглянул вглубь автомобиля, но улыбка тут же исчезла, уступив место притворному возмущению. – Ребенок на переднем сиденье! Без кресла! Вы что, возите ребенка без кресла? – спросил он.

– Пан полицейский, а вы тут кресло видите?

– Так нельзя. Ваши документы!

– Какие документы? – прикинулась я идиоткой.

– Предъявите документы! Права, техпаспорт, удостоверение личности, – оттарабанил он.

«Вот холера, и зачем я только остановилась!» – подумала я. Документов у меня не было, сумку я оставила дома. Оля начала тихонечко плакать. Я прикоснулась к ее лобику и почувствовала жар. До больницы оставалось всего два километра.

– Предъявите ваши документы, немедленно!

– У меня их нет.

– Как нет! – завопил он с тем же притворным возмущением.

– Я везу ребенка в больницу.

– Нельзя перевозить детей без автокресла! За это полагается штраф.

– Пожалуйста, отпустите нас. Она очень больна, и нам опасно задерживаться.

– Опасно ребенка без кресла возить. Она же может погибнуть или покалечиться, – умничал полицейский. – Как ваша фамилия?

– А зачем тебе, сынок, моя фамилия? – у меня уже начали сдавать нервы.

– Штраф выписать.

– За что?

– За перевозку ребенка без автокресла и отсутствие документов… – начал перечислять он.

– Так у меня еще правый габарит не работает, и добавь вождение под действием лекарств, похмелье, и еще два километра назад я срезала поворот, – закончила я его список, с трудом выбираясь из машины. Ноги пришлось вытаскивать руками. – А еще добавь вождение в несоответствующей обуви, – рявкнула я и взглянула на свои ступни.

В правую глубоко впилась изолента. Я лезла из машины, разъяренная как бык, и весила я как бык. Да еще и опухшие ноги придавали мне массы. Могла запросто затоптать его. Шкет остолбенел.

– Ага, и еще я Слабковска, Анна Слабковска. Запиши, чтобы знать, кто тебя сейчас отделает!

– Доктор Слабковска! – вдруг просиял он. – Пани доктор?

Больше я ничего не помню. Наверное, я упала в обморок.

Следующие две недели мы провели в больнице. Олина лихорадка через три дня прошла, но Иоанна согласилась подержать ее подольше. Я лечилась от флебита, инфекции мочевыводящих путей, абстинентного синдрома и делирия. Мой организм очистили от токсинов, отрегулировали давление, избавили от избытка жидкости и, обновленную, выписали домой. Не обошлось без душеспасительных разговоров, нервных телефонных звонков от Магды, визитов бывших коллег из гинекологии и других отделений. Приходила ко мне и женщина из органов опеки. К счастью, она оказалась моей бывшей пациенткой, потому я отделалась только беседой о том, что мне необходимо как можно быстрее заняться юридическим состоянием Оли. Мне прочитали лекцию, что нельзя управлять автомобилем во время приема лекарственных средств и что детей можно перевозить только в автокресле.

Уважаемый директор сего заведения тоже нанес мне визит. Уверил меня, что я могу оставаться в отпуске так долго, как мне будет нужно. Естественно, ради моей же пользы. А также добавил, что я могу претендовать на досрочную пенсию. Какой заботливый!

У Иоанны хватило ума не поучать и не судить меня. Я только жалею, что не видела выражения ее лица, когда мы оказались в приемном покое. Моника предупредила, что мы едем, и Иоанна ждала «скорую». Оля в одном мокром подгузнике выглядела далеко не так эффектно, как я. О нашем прибытии по больнице ходили легенды. Вообще, мое пребывание в этом заведении в качестве пациентки, со всеми вытекающими последствиями, оживило затхлую местную атмосферу. А я целых две недели изо всех сил старалась соответствовать своему положению.

За это время мне пришлось лицом к лицу столкнуться со своими кошмарами и с людьми, встречи с которыми я всеми силами старалась избегать. Коридоры, кабинеты, палаты и процедурная комната напоминали мне о том, что я хотела забыть. Встретилась с Тадеушем и Павлом, врачами из моего отделения, с медсестрами и всеми теми, кого надеялась больше в жизни не увидеть. Оказаться их пациенткой было настолько унизительно, что, выходя из больницы, я пообещала себе больше никогда спиртного в рот не брать. Болезнь еще можно как-то оправдать – такое с любым может случиться. Зависимость – это уже совсем другое. Признаться в своей зависимости значит признаться в слабости. А доктор Слабковска не может быть слабой!

Глава 11

Через два дня, после возвращения из больницы, очередного звонка Магде и очередного «подожди немного», я решила серьезно поговорить с малышкой.

– Оля, тетя хочет тебе кое-что сказать.

Девочка подняла на меня взгляд. Она сидела на ковре, играя с какими-то плюшевыми зверюшками, и смотрела на меня внимательно, немного наклонив голову, как маленькая собачка.

– Придется нам, моя панночка, как-то договариваться. Видимо, ты у меня останешься еще какое-то время, и ни в какой приют я тебя не отдам.

Оля молчала, внимательно меня слушая. Я даже не представляла себе, что она может так долго на чем-то сосредоточиться. Смотрела на меня огромными серыми глазами – взгляд был осмысленный и совсем не детский. О детях с такими глазами моя мама говорила, что у них «душа старая». Мама была обычной деревенской женщиной, она хранила народную мудрость и суеверия и щедро делилась ими. Теперь одна из «старых душ» обосновалась под моей крышей, и, похоже, надолго.

– Я хотела бы установить правила нашего совместного существования в этом доме, – продолжила я свою речь. – Во-первых, с этого дня никаких истерик. Отныне, Оля, я прошу не переходить эту границу. Я в свою очередь обещаю не бить и не кричать на тебя. Вдобавок есть еще одна проблема: Моника больше не сможет к нам приходить, но я обещаю, что сама с тобой буду понемножку играть каждый день. Более того, – теперь я разговаривала сама с собой, потому что Оля вернулась к своим игрушкам, – я попрошу тебя отныне писать в унитаз. Оля, ты меня слушаешь? – попробовала я вновь привлечь ее внимание. – Ты уже большая девочка, хватит носить подгузники. Давай попробуем дома днем обходиться без них. А ночью или когда пойдем гулять, будем их надевать. Хорошо? – Мой вопрос остался без ответа, а Оля начала наводить порядок в моем ящике с фильмами.

– Оля! – рявкнула я раздраженно. – Там твоих вещей нет!

Вдруг меня осенило: а почему, собственно, там нет ее вещей? Я взглянула на ковер, где лежало несколько Олиных игрушек. Все, а было их не так уж много, были уже старые и рваные. Мы их еще из Торуни привезли, когда ездили в дом Госи, чтобы забрать Олины вещи. С тех пор у нее появился только плюшевый песик, который уже полгода был ее лучшим другом. Я его купила сразу после аварии, а Оля с тех пор с ним не расставалась. Мне удалось забрать его, чтобы постирать, только когда Оля уснула. К утру собачка высохла. Девочка как-то неуверенно взяла его в руки, что-то ей не понравилось, но я объяснила, что собачка случайно упала в умывальник и искупалась. Оля посмотрела на меня с улыбкой, а потом крепко обняла Гав-гава.

– Ну что, Оля, договорились? Ты писаешь в туалете, устраиваешь только одну истерику в день, а я пью не больше трех стаканов. – Я была не настолько глупа, чтобы обещать полностью отказаться от спиртного. – Собирайся, мы едем в магазин.

– Мазин! – обрадовалась Оля. Она любила ездить за покупками. Пока девочка жила у меня, магазин был ее самым большим развлечением.

– Но сначала ты пописаешь в туалете. Сходишь, потом мы съедим суп и поедем. Хорошо?

– Ага, – охотно согласилась Оля и сделала то, о чем я ее просила.

Потом мы съели томатный суп, который я сама сварила. Я даже готовить начала, и хотя меню выходило однообразное, но все же лучше, чем еда из баночек. С тех пор как я начала готовить, Олю меньше рвало. Я как-то сама попробовала кашу из одной такой баночки: неудивительно, что ребенку после нее плохо было. Мы поехали «в город». В этот раз зашли не только в продуктовый магазин. Правда, ходить за покупками в нашем селе было рискованно – мы могли нарваться на знакомых. Однако в тот раз пронесло. Почти. Конечно, я бы предпочла повезти Олю в Торунь, но было уже поздно.

В продуктовом я спросила у продавщицы, не знает ли она, где тут детский магазин с одежками, игрушками и всяким таким. Она знала и объяснила, как туда добраться. Вы, конечно, понимаете, что в большом городе и таком селе, как наше, дорогу вам будут объяснять по-разному. В Варшаве вам бы сказали:

– Переедете через мост Понятовского, потом до второго светофора, и там, на перекрестке Аллей и Кручи, по правой стороне увидите большой магазин «Смик».

У нас же это выглядело приблизительно так:

– Видите, пани, тот дом, справа? Белый такой? Там живет Квятковска, у которой сын на машине разбился в прошлом году. А за ним дом Ковальской, у нее муж алкоголик. Он ее раз так отделал, что «скорая» забрала. Ну, вы знаете, о ком я. Проедете еще три дома и увидите магазин. Там хозяйка – моя одноклассница бывшая, Мариола. Скажете ей, что вас Моника из продуктового прислала, так она вам скидку сделает.

Мы поехали туда. За прилавком сидела уставшая Мариола, а рядом ерзала на стуле ее мать, моя бывшая пациентка. Тут, конечно, начались вопросы, охи-вздохи. Она восхищалась Олей, без всяких оснований, нужно заметить. Мариола тоже оживилась и засыпала нас городскими новостями и сплетнями. Вот только они меня совсем не интересовали. Сначала я пробовала разговаривать вежливо и тактично, отчего мои собеседницы совсем разошлись, потом огрызнулась пару раз, и они от меня отстали.

Мы с Олей спокойно выбирали игрушки, одежку, несколько фильмов на видео, карандаши, краски и пластилин. Я ходила по тому магазину и все удивлялась, сколько же разных игрушек, книжечек, раскрасок, вытынанок и всяких товаров для малышей сейчас появилось. Оля просто светилась от счастья. Мне пришлось ее сдерживать, потому как она кидалась на игрушки, как голодный волчонок на кусок курицы. Я боялась, что она в таком восторге может что-нибудь сломать. Мы накупили целую кучу вещей. А Оле, после той истории, еще и автокресло приобрели. Большое, удобное, со всеми сертификатами и ремнями, из грязеооталкивающего, непродуваемого, гипоаллергенного материала. Только петушка на палочке еще не хватало. Счет нам выставили внушительный, и скидки не дали.

Когда мы вернулись домой, я решила, что подарки буду выдавать маленькими порциями, и большинство вещей спрятала. Оля этого не заметила. Вечером я сидела, смотрела, как она играет, и корила себя, что раньше этого не сделала. Бедный ребенок шесть месяцев игрушек ждал!

Тот день прошел спокойно, но на следующий истерика все-таки случилась. Но только одна! Согласно нашему договору, я не злилась и не ругалась, просто сидела рядом и, когда могла, гладила малышку по спинке. Она день за днем устраивала истерики, а я хранила спокойствие. Сидела рядом с ней и, если та не бросалась на меня, не дралась и не кусалась, просто гладила ее по спинке, как щенка. Дни тянулись медленно, один за другим. Мы учились жить вместе. Олины истерики случались все реже и становились не такими сильными. Она начала проситься в туалет, и мы теперь надевали подгузники только на ночь и когда шли гулять. Я иногда играла с ней, но потом обнаружила, что Оля любит играть сама, надо только ей показать и заинтересовать новой игрушкой. Иногда к нам заходила Иоанна.

– Вижу, у вас дела на лад идут. Поздравляю! Похоже, Оля привыкает к этому дому.

– Ничего подобного. Еще немного, и я ее в Варшаву отвезу, – отрезала я.

– Ну конечно, – ответила Иоанна с ядовитой и многозначительной улыбкой.

– Как только Магде станет лучше после операции, Роберт разберется с работой, а Игорь на следующий семестр переведется в Варшаву, Оля отправится к деду с бабкой.

Мы сидели за столом и через открытую дверь наблюдали, как малышка играет на ковре в моей комнате. Сейчас это была наша комната, но ненадолго.

– А что с куратором?

– Да все то же. Заходит время от времени, капает на мозги, что я должна урегулировать Олино положение, а я ей отвечаю, что этим займутся дед с бабой, когда она к ним переедет. Мы с ней пьем кофе. Она пробует тактично выведать, не употребляю ли я алкоголь, а я делаю вид, что не замечаю, как она обыскивает глазами комнаты. Потом мы прощаемся.

– А ты сейчас пьешь?

– Ну вот! Не твое дело, – возмутилась я.

– Анька, не дури. Не надо передо мной притворяться. Из-за вашей, вернее твоей, твоей последней выходки и из-за того, как ты приехала…

– Как нас привезли, – перебила я ее.

– Как вас привезли в больницу, нам с кураторшей пришлось из-за тебя объясняться. Так что я имею право спрашивать. И она тоже. Думаю, ей пришлось немало постараться, чтобы у тебя ребенка не забрали. Не знаю, что ты для нее сделала, но она явно у тебя на крючке.

– Представляешь, Аська, какой дурдом. Два месяца назад я хотела Ольку в приют отправить. А еще раньше, если б знала, что есть такие кураторы службы опеки, то сама бы малышку к ним отвезла. Отдала бы любому, кто хотел ее забрать.

– А сейчас? – спросила Иоанна.

– Сейчас? – повторила я и задумалась. Смотрела сквозь открытые двери на Олю, которая играла на ковре. – Сейчас я и сама не знаю.

Это была чистая правда. Я сама не знала, что мне думать. Не знала, чего я хочу и что чувствую к этому ребенку. За эти месяцы она стала центром моей жизни. Каждый день я ждала, когда Магда и Роберт ее заберут.

– Знаю, что отдам ее бабе с дедом. Но только им.

– А вдруг они не захотят ее взять? – допытывалась Иоанна. Как же она меня раздражала!

– Захотят. Они каждый раз повторяют, что хотят ее забрать, только пока не могут, – резко ответила я.

– Ты уверена? – с сомнением спросила Аська.

– Иоанна, хватит выдумывать! – жестко перебила я ее, чтобы наконец закончить этот разговор.

Но червячок сомнения шевельнулся. Вот холера! Она была права, и меня передернуло, когда я это поняла. Несколько дней я ходила как накрученная пружина, звонила Магде и Роберту, срывая на них злость. Даже пару раз Игоря набрала – пусть тоже свое получит.

Глава 12

Труднее всего было появляться с Олей на людях. Весной или летом нового ребенка обязательно заметят. Разве что запереть крошку дома, закрыть двери, окна и позатыкать все дыры. И конечно, появление ребенка у одинокой сельской чудачки, у которой своих детей никогда не было, неминуемо вызовет интерес.

Когда пришла весна, мы с Олей стали выходить на улицу. Мой двор выглядел ужасно: пустое пространство между домом и старым сараем. Сначала Оле хватало места, но потом она начала бегать к калитке, за дом и выглядывать из-за забора. Ограда, двор и старый огородик моей мамы – все выглядело неухоженным и заброшенным. Оля быстро заскучала. Она немного поиграла в мячик и с обручем, потом заинтересовалась старой метлой из прутьев и лопаткой, но все равно ее тянуло на улицу. Наконец я приняла трудное, но мужественное решение выйти с Олей на наш центральный сельский проспект.

Жизнь соседей меня никогда не интересовала, и контактов с местным обществом я не поддерживала. Когда выходила из дома, то сразу садилась в машину, и только меня и видели. Хотя, конечно, многие меня знали, особенно женщины, которые были моими пациентками. Я принимала роды, лечила болезни, спасала после неудачных домашних абортов, вырезала миомы и опухоли. Но это было давно. В последние месяцы я старалась, чтобы все меня забыли. Отношения врача с пациентом это одно, а соседа с соседом – совсем другое.

Сейчас я вступала в совершенно чужой для меня мир. И плюс ко всему вступала с ребенком. Сначала люди косились на нас с легким испугом, потом с недоверием. Проходили мимо, здоровались, останавливались и смотрели вслед. Наблюдали за нами, пока мы не исчезали за поворотом или за дверями собственного дома. Все село сходило с ума от любопытства. Откуда взялся этот ребенок? Что могло случиться? Я чувствовала себя все хуже и хуже.

Проблема решилась сама собой. Через несколько дней, после разговора с сестрой и ее мужем, после очередных неудачных переговоров о том, когда они заберут ребенка, я впервые за много лет смогла по-дружески пообщаться с соседями. И все благодаря Оле.

Мы возвращались с прогулки, и вдруг малышка остановилась и с открытым ртом уставилась на что-то на другой стороне улицы. Я обернулась и увидела, что в воротах дома напротив стоит маленькая девочка. Выглядела она чуть старше Оли. Смотрела в нашу сторону и по-дружески махала ручкой. Моя подопечная оторопела. Я вдруг осознала, что она уже несколько месяцев не общалась с другими детьми. Бойкая деревенская девчонка перебежала через улицу и подошла к Оле.

– Как тебя зовут? – спросила она, склонив голову набок.

– Оля, – ответила малышка через минуту, немного растерянная, но очарованная своей новой подругой.

– А я Зуза. Тебе сколько лет?

– Тли.

– А мне четыле. Пошли. – Она схватила Олю за руку и хотела потянуть за собой.

– А ну постой, – отозвалась я и схватила Олю за другую руку. – Подожди! Не так быстро. Куда это ты ее тянешь?

– Домой! К Зузе! – ответила девочка с улыбкой.

– Оля не может пойти к тебе. Нам надо домой! – твердо сказала я, вырывая ручку Оли.

– Почему? – рассудительно спросила малышка, не обращая внимания на мой тон.

– Надо! Нам пора! – бессмысленно продолжила я сложный разговор. – Потому что мы идем обедать!

– Я тоже! Пошли к Зузе! – радостно завопила малышка.

– О боже, ну что за ребенок. Вот как с ней разговаривать?

– Зуза, Зуза, не приставай к пани! – услышала я голос за спиной.

Из ворот, в которых минуту назад стояла наша собеседница, вышла молодая девушка. На вид ей было лет двадцать. Она перебежала через улицу, остановилась возле нас. Лицо у нее было незнакомое – не помню, чтобы я ее раньше видела. Она не была похожа ни на кого из местных.

– Добрый день, – поздоровалась она. – Извините за Зузу, но она уже несколько раз видела вашу девочку и очень хотела познакомиться, но мы стеснялись подойти или прийти к вам домой, – тараторила она. – Мы боялись вас побеспокоить. У Зузы нет подружек, и ей очень скучно. Она такая непоседливая. Как увидела вашу малышку, каждый день меня просит: «Мама, пошли», «Мама, пошли»…

Молодая женщина не умолкала. То был не просто поток слов, а уже целые реки и океаны. Мы с Олей стояли, остолбенев. Она, зачарованная Зузой, а я – этой девушкой. Откуда только у нее взялось столько слов, энергии, воодушевления и доверия к старой бабе, которую никто не любил? Как она решилась подойти к сельской чудачке? Может, она не из нашего села?

Через двадцать минут я уже все о ней знала. Действительно, она была не местная.

– Я из-под Быдгоща, приехала как-то на каникулы к тете, к Хмелевским. Они на углу, возле часовенки живут. Знаете их? – Она продолжала свою историю, не дожидаясь моего ответа. – Приехала и познакомилась с Янушем. Ну, вы понимаете, дело молодое. Зузу мы не планировали, мы друг друга едва знали, разве что сходили вместе на пару дискотек. Вы, наверное, знаете моего мужа, Януш, сын солтыса[5].

– А у нас есть солтыс? – удивленно спросила я.

– Да, конечно. Мы живем вон там, напротив. У родителей мужа, – показала она пальцем на дом по другой стороне улицы.

– Там Ковалева жила, – вспомнила я.

– Так это бабка Януша, – объяснила девушка. – Но она уже умерла. А родители Януша въехали в этот дом и его достроили.

Я повнимательнее присмотрелась к зданию через дорогу.

– Да, он совсем не так выглядит, – признала с удивлением.

– Ага! Мы там все вместе живем, вот только Зуза плачет, что у нее подружек нет. Мы хотим ее осенью в садик отдать в городе, потому что в доме от нее слишком много шума! Вот только у меня прав нет. Но ее мама, свекровь то есть, возить будет. Может, и я потом, когда-нибудь, на права сдам. Я еще и матуру[6] не сдала, и аттестат не получила… А Януш учится. В сельскохозяйственной академии, как и его отец. У свекра огромное поле!

Она болтала и болтала без конца.

Оля была очарована своей новой подружкой – они играли во дворе, и даже обе расплакались, когда надо было идти домой. После обеда малышка мгновенно уснула и проспала целых три часа.

Ева, так звали маму Зузы, и ее дочка стали постоянным пунктом нашего распорядка. Ева рассказывала о вещах, которые меня абсолютно не интересовали, но, к счастью, не лезла в мои дела. Зато, когда Оля была с ними, я могла хоть чуть-чуть передохнуть и отвлечься. Обычно мы договаривались с Евой встречаться после того, как Оля днем поспит. Девочки играли во дворе у нас или у них, а когда шел дождь, Ева с Зузой приходили к нам. Оле нравилось играть с новой подружкой. Иногда она прямо с утра начинала ныть:

– К Зузе! К Зузе!

Однажды Ева пригласила нас в гости. Я засомневалась, знают ли ее родственники об этом приглашении.

– Конечно! Они очень хотят с вами познакомиться. Мама видела вас с девочкой. Вас тут все знают. А еще вы у мамы Януша роды принимали!

Оля очень хотела пойти. Ее интересовали новые люди. Она полгода просидела взаперти в моем доме, и теперь ее увлекало абсолютно все. Вдобавок она уже несколько месяцев прожила в нашем селе, но ни коров, ни кур вблизи не видела. Я сначала была против, не хотела ни с кем знакомиться. Прогулки – это одно, а вот поход в гости – совсем другое. Я, в отличие от моей подопечной, никого не интересовала, и мне было хорошо в одиночестве.

Ева настаивала, хотя, должна признать, весьма тактично, а вот Оля требовала нетерпеливо и грубо. Наконец, у меня закончились аргументы и пришлось согласиться. Ева умела располагать к себе людей. Она была такая непосредственная, но совсем не нахальная. Меня она тоже очаровала. Я согласилась переступить порог чужого дома впервые за много лет. Мне было немного страшно, но интересно. Что за люди живут напротив? Сначала мы пошли в кухню, и там я познакомилась с Евиной свекровью.

– Я жена солтиса, Бася, – крепкая красивая женщина лет сорока пожала мне руку.

Она была совсем не похожа на деревенскую бабу. Ее волосы были коротко подстрижены и покрашены в красивый каштановый цвет. Никаких платочков, широких юбок на резинке или вышитых собственными руками фартуков. На ней были брюки цвета хаки, длиной до середины икры, футболка с цветным принтом и удобная спортивная обувь. Сразу бросалось в глаза, что это модная, фирменная одежда. Я посмотрела на себя, и мне стало стыдно. Уже пару лет я особенно не заботилась о своей внешности и не покупала новых вещей.

Сначала жена солтиса вела себя настороженно и держала дистанцию. Неудивительно, ведь со мной никто из села не общался. Знали как доктора Слабковску из больницы, а так я была для них чужой. Я чувствовала себя очень неуверенно из-за того, что эта женщина выглядела совсем не так, как я ожидала, и из-за собственной внешности.

– А пани доктор уже на пенсии? – спросила она.

«Я что, так старо выгляжу?»

– Нет, я сейчас в длительном отпуске.

– Нелегкий хлеб вы себе выбрали.

– Да, нелегкий. Вот потому и решила немного отдохнуть, – соврала я.

– Я вас редко вижу в селе.

Разговор не клеился, но нас выручили малышки. Они бегали, шумели, и благодаря им у нас появилась общая тема. Мы принялись обсуждать наших панночек: как они играют, что едят, какие у них проблемы и какие смешные вещи они говорят. Барбара вела себя очень любезно и тактично: не совала нос в мои дела, не лезла нахально с неприятными вопросами. Не пыталась выведать, кем мне приходится Оля и откуда она взялась. Обычный соседский разговор ни о чем. Потом прибежала моя подопечная и заявила, что хочет посмотреть на зверят. Мы пошли на экскурсию. После нее нас пригласили на чай и пирог с клубникой. Я не знала, можно ли Оле есть пироги и клубнику, потому что никогда не давала ей фруктов. Бася развеяла мои сомнения.

– Вы давали ей фруктовые смеси из баночек?

– Да, вроде, – неуверенно подтвердила я.

– Тогда не беспокойтесь! В пироге такая же клубника, даже лучше, потому что с нашего огорода. И потом, она же пропеченная. Если вдруг окажется, что у Оли аллергия, то сразу будет понятно, на что.

Она просто и понятно мне все объяснила. Мы договорились, что подойдем через несколько минут. Хозяйство моих соседей напоминало хорошо организованное предприятие.

– Вы настоящие фермеры! – сказала я им с неподдельным восхищением во время чаепития. – У моего отца была пара гектаров земли, две коровы, две свиньи и конь. А у вас сотни гектаров, десятки коров, трактора, комбайны и еще много всяких машин. Даже комбайн для сбора смородины есть!

– Да как-то справляемся.

– Как-то? Это просто удивительно! Я только по телевизору такие фермы видела и не представляла себе, что в наших местах они тоже есть.

Ева прямо раздулась от гордости.

– Тут в округе и побольше есть, – скромно ответила Бася, но тоже гордо улыбнулась.

– Оказывается, в нашем селе многое поменялось, а я все пропустила.

Барбара спросила, почему мы исчезли на две недели. Ева очень беспокоилась, думала, что-то случилось. Я объяснила, что мы попали в больницу. Рассказала про Олину лихорадку и про мой флебит. Делирий я, естественно, не упомянула. Сама не знаю, почему я вдруг так разоткровенничалась с этими чужими женщинами. Может быть, и мне хотелось понимания и капельку сочувствия? От Магды я слышала только: «Ой, Анечка, мне так жаль, но у меня сердце болит», а Аська заявляла: «А ты что думала? Дети иногда болеют! Все так и должно быть!» Мне-то казалось, что я вела себя как героиня, как супермен! Преодолела все трудности и спасла ребенка. Хотелось, чтобы меня хоть чуть-чуть похвалили за мое хладнокровие и за мой героизм, за то, что справилась с трудной и новой для меня ситуацией.

Все это, все, что хотела, я услышала от Евы и Барбары.

– В Америке таким вещам в школе учат. Пани Анна, вы так хорошо справляетесь с Олей. У вас же своих детей не было. Наверное, вам очень трудно, – похвалила меня Барбара.

Они пели мне дифирамбы, а я просто раздувалась от самодовольства. Вдруг Барбара сказала то, что в очередной раз перевернуло мою жизнь с ног на голову:

– Жалко, что вы к нам тогда не пришли. У нас и свечи есть, и сироп жаропонижающий. Зуза часто болеет.

Разговор перешел на Зузины болезни, но я уже не слушала. Я вдруг поняла, что стала нуждаться в других людях. Наша с Олей жизнь станет намного легче, если рядом будут хорошие соседи. Если будет кто-то, кто всегда поможет.

– Пани права, – сказала я тихо. – Пани чертовски права.

Пирог с клубникой оказался отменным, и Оле он очень понравился. После того вечернего чая я стала поддерживать дружеские отношения с новыми знакомыми. Все время повторяла себе, что делаю это ради Оли и ради своего спокойствия. Скоро малышка поедет к Магде и моя жизнь будет такой, как прежде. Общение с Зузой пошло Оле на пользу, она стала развиваться быстрее и лучше разговаривать, часто смеялась. Подгузники мы теперь надевали только на ночь. Мы с малышкой стали лучше ладить. Летние дни тянулись медленно и спокойно.

Глава 13

– Оля, что ты на обед хочешь? – спросила я утром.

Малышка воевала с одежками. Вчера она узнала, что Зуза одевается сама, и решила, что тоже так может. Как бы я ни убеждала ее, что Зуза старше, Оля уперлась. Истерики у нее случались все реже, но упрямства меньше не становилось.

У нее был характер и свое собственное мнение. Я уже хорошо ее изучила, знала, что ее злит, а что радует, знала, что она любит кушать. Знала по именам все ее игрушки и какие сказки она любит слушать. Умела различать, когда она плачет, потому что голодна, а когда потому что устала. Знала, когда лучше ее обнять, а когда держаться подальше, когда удастся ее в чем-то убедить, а когда не стоит и пытаться.

Она тоже изучала меня. Знала, как ко мне подойти, как посмотреть мне в глаза, чтобы я растаяла. Умела обнимать меня так, что я просто не могла на нее злиться. Прошло уже семь месяцев с тех пор, как Оля поселилась в моем доме, и наша жизнь стала спокойнее. Только иногда, когда малышка засыпала, я сидела в своем любимом кресле, тупо уставившись в телевизор, потягивала коньячок и с тоской вспоминала свою прежнюю жизнь.

– Сюп!

– Ага! А какой? – спросила я с улыбкой. В последнее время список супов, которые я могла готовить, пополнился двумя новыми: бульоном и огуречным. Борщ из пакетика я к своим кулинарным достижениям не относила.

– Помидолный! Позалуста! – малышка улыбнулась в ответ.

– А ты мне поможешь?

– Ага.

В последнее время она мне охотно помогала. Ей нравилось доставать кастрюли, которые потом приходилось прятать назад, мыть овощи, а я потом перемывала их еще раз, и ломать вермишель на такие маленькие кусочки, что она становилась похожа на крупу или рис. Зато малышка была рядом и у меня на глазах.

– Оля, смотри, какая сегодня хорошая погода. Пойдем с Зузой в лес, посмотрим, может, уже земляника или черника поспели? Ну как?

– Да! Да! – радостно закричала малышка.

– Какая ты сегодня хорошая девочка. Сама оделась, теперь помогаешь мне суп варить, – продолжала я, обращаясь больше к себе, чем к Оле. – Олечка, а ты заметила, какая тетя болтливая стала? Все болтает и болтает, – тарахтела я, засунув нос в мусорку.

Я стояла на коленях возле шкафчика и чистила овощи для супа, очистки летели в ведро, а готовые овощи я бросала вслепую в мойку над головой.

– Сейчас тетя почистит морковку, Оля ее помоет, а потом мы ее в супчик положим.

Что-то подсказало мне обернуться и посмотреть, чем занимается Оля. Она стояла на своем стульчике возле плиты и увлеченно мастерила что-то над моей головой. Я, кряхтя, поднялась с пола, и тут меня бросило в жар и перехватило дыхание. Я застыла на мгновение, глядя, как Оля на моих глазах и в досягаемости моей руки пытается разрезать морковку. Я видела, как лезвие ножа соскользнуло с твердого овоща и вонзилось в указательный палец малышки. Оля тоже это видела, но все равно провела ножом по пальцу до конца.

Мне казалось, что все происходит, как в замедленной съемке. Через секунду на пальце появилась розовая, глубокая и ровная рана, словно нанесенная скальпелем. Она тут же начала наполняться кровью, которая текла и текла, выливалась из раны, выплескивалась на руку и на плиту. Девочка сначала удивленно смотрела на глубокий порез, потом зажала его другой рукой, словно хотела спрятать или втиснуть кровь обратно в разрезанный палец. Я за то время успела только зашвырнуть нож и морковь в мойку.

– Оля! – крикнула я.

В ту самую секунду она начала вопить. Махая рукой, она соскочила со стульчика и начала бегать по кухне, прижимая раненую ладонь к груди. Оставляла кровавые следы на мебели, на полу, на всем, к чему прикасалась. Ее блузка тоже была измазана кровью. Я бросилась к Оле и попыталась ее схватить.

– Оля, стой! Пожалуйста, остановись! – кричала я, бегая за ней.

Наконец, догнала возле двери. Какое счастье, что она была заперта и Оля не успела нажать на ручку, иначе пришлось бы гоняться за ней по всему дому. Взяла малышку на руки. Она брыкалась, как молодой теленок, и пару раз больно пнула меня в бедро. Головой боднула меня в нос, и я почувствовала во рту вкус крови. Наконец, я затащила девочку в угол кухни, рядом со шкафами поставила на пол и придавила ее всем своим весом к дверцам. Малышка утонула в моем животе. Я чувствовала, как моя блузка пропитывается кровью, слезами и соплями. Потянулась к ближайшему ящичку, чтобы посмотреть, есть ли там хоть что-то, чем можно остановить кровь. Нашла пару канцелярских резинок, повернулась к Оле спиной и вытянула ее левую руку. Прижимала теперь ее бедрами и задом.

– Олька, если не успокоишься, так пукну, не поздоровится!

– Ааааааааа!

– Знаю! Знаю, что больно, но перестань дергаться, а то я не смогу тебя перевязать, – повысила я голос, пытаясь ее перекричать. – Оля, немедленно перестань.

Я так стиснула ей запястье, что рука побелела, но зато рана перестала так сильно кровоточить. Я посильнее прижала ее к шкафчику, малышка на секунду затихла, и я воспользовалась ситуацией, чтобы надеть резинки ей на палец.

– Ура, получилось! – воскликнула я, довольная собой, и на секунду отодвинулась от шкафа.

Оля воспользовалась ситуацией и сразу сбежала, но я ей не стала мешать. Может, я ничего не смыслила в детских травмах или в резаных ранах верхних конечностей, но немало повидала разрезов в своей жизни и понимала, что этот придется зашивать. На секунду я задумалась. Мысль о том, что придется опять ехать в больницу, после нашего последнего позорного визита, меня пугала. Пошла в ванную за аптечкой. Даже не глядя, знала, что там завалялись две пачки хирургических ниток. Насколько я могла судить, для такого пореза хватило бы пары швов. Взяла из аптечки нитки, салициловый спирт, ножницы и пинцет. Ножницы и пинцет я вымыла в кухне жидкостью для посуды, а потом полила водкой из холодильника.

– Я же говорила, что алкоголь в доме всегда пригодится, – пробурчала себе под нос.

Импровизированные операционные инструменты я сложила в мисочку и еще раз полила водкой. Взяла всю марлю, которую смогла найти, чистую тряпочку и пошла в комнату. Оля лежала на кровати, прижимая к себе Гав-гава здоровой ручкой, и таращилась на палец, обвязанный резинкой. Я его хорошенько перетянула – он уже побелел, а кровь сочилась по капле.

– Оля, нам надо зашить рану, – сказала я.

Девочка грустно посмотрела на меня огромными глазами, в которых еще стояли слезы. Она не понимала, чего я от нее хочу. Я окинула взглядом комнату, пытаясь найти что-то, что поможет мне успокоить ребенка и уменьшить боль. Резинка, которая пережимала палец, и так снижала чувствительность, но я понимала, что этого будет недостаточно. Тут я вспомнила о свечках и парацетамоле в сиропе, которые мне на всякий случай дала Иоанна, когда мы из больницы выписывались. Вот они нам и пригодились. Оставила свои хирургические инструменты и пошла назад в ванную. Вернулась с лекарствами и соком.

– Олечка, прими лекарство, чтобы больно не было.

– А-а-а…

– Оля, пожалуйста, оно вкусное, – убеждала я малышку.

Я знала, что силой сироп влить не удастся, потому хотела для большего обезболивающего эффекта поставить ей свечку. От парацетамола еще никто не умирал. Мне пришлось ее немного поуговаривать и даже самой выпить немного отвратительного сиропа, похожего на густые сладкие сопли, но в конце концов Оля сдалась и проглотила ложечку. Похоже, ей понравилось. Она проглотила сироп, причмокивая, как котенок, и не выплюнула.

– Хорошо, а теперь давай немножко отдохнем и попробуем с другой стороны, – вкрадчиво сказала я. – Иди сюда, тетя тебя обнимет.

Пришлось немного подождать, но наконец Оля придвинулась ко мне и положила голову на колени.

Я сидела на краю кровати. Гладила малышку по головке и по спинке. Посмотрела на палец. Время шло быстро, он еще больше побелел, и надо было спешить. Нужно как можно быстрее восстановить кровообращение. Я прижала малышку покрепче, перевернула на спинку. Она пока не сопротивлялась. Плакала и держалась за пальчик. Я сняла с нее штанишки, трусики и попыталась поставить свечку. Оля не протестовала и доверчиво позволяла делать то, что мне надо. Но как только почувствовала, что я пытаюсь засунуть свечечку, стала вырываться. Я была готова к такому, прижала ее чуть покрепче и сделала то, что надо. Потом опять гладила ее по спинке. Только вот она убрала голову с моих коленей, отодвинулась в угол кровати и повернулась ко мне спиной.

– Олечка, – уговаривала я ее, – знаю, что это неприятно, но мы же должны вылечить твой пальчик.

Я пошла в ванную и тщательно вымыла руки. Поймала себя на том, что обрабатываю их, как перед операцией. Навык есть навык.

Придвинула кресло к стене под окном – старое такое, с декоративными ремешками, высокой спинкой и подлокотниками, а рядом, на столике, разложила «хирургические инструменты», так, чтобы до них легко можно было дотянуться. Потом пошла за Олей. Девочка спокойно дала взять себя на руки. Я посадила ее в кресло, сама села рядом, прижав ее к спинке. Вытянула вперед ее левую руку и обездвижила, прижав своим боком, а запястье просунула под ремешком, украшающим подлокотник. Оля почувствовала, что что-то не так, и начала вырываться. К счастью, между спинкой кресла и моим задом оставалось так мало свободного места, что пинаться она не могла. Все остальное меня не интересовало. Не первый раз я зашивала рану, а пациентка вырывалась изо всех сил. Когда я только начинала работать врачом, обезболивающие применялись не так широко и мне часто приходилось зашивать места более чувствительные, чем палец. Так что к сопротивлению, брыканию и крикам я привыкла.

– Не сопротивляйся, моя панночка, не поможет. Отпущу, как закончу, – убеждала я малышку, не обращая внимания на ее протесты.

Полила рану спиртом, отчего вопли за спиной усилились, а потом протерла стерильной марлей. Повнимательнее присмотрелась к ране, нет ли каких-нибудь поврежденных сосудов, вытащила нить с иглой и проколола кожу. С того момента Олины вопли перестали для меня существовать. Я медленно и аккуратно накладывала матрацные швы. Старалась, чтобы края раны хорошо смыкались. В паре мест пришлось спуститься ниже, чтобы захватить разрезанную мышцу. Так она быстрее заживет и не будет ограничения подвижности. Все прошло легко и быстро. Пришлось наложить всего три шва. Я сняла резинку и пару минут наблюдала, как кровь вновь наполняет рану. Она еще сочилась, но в пределах нормы. Я наклеила пластырь и забинтовала палец. Потом встала с кресла и только теперь взглянула на себя. Оля выскочила из кресла и помчалась к кровати. Прижала к себе Гав-гава и обиженно разрыдалась. Я подошла к ней, села рядом и хотела погладить по спинке, но тут кто-то позвонил в дверь.

– Не, ну вы только посмотрите на нее! – возмущенно завопила я. – Аська? Нашла когда прийти! Жалко, тебя пятнадцать минут назад здесь не было.

– Тетя, – воскликнула Оля, соскочила с кровати и помчалась к двери. – Тетя! Тетя Ася!

Я пошла за ней.

– Ну, ты знаешь, когда прийти, дорогая моя! – крикнула я, подходя к двери. Открыла и остолбенела.

– Добрый день, пани доктор, извините, что без приглашения. Я тут неподалеку была и решила зайти. Здравствуй, Оля. Ой, а что тут у вас случилось? Господи, что происходит?

Пани куратор уже вошла в коридор и удивленно рассматривала все кругом. Оля вцепилась в мою юбку, на фоне которой отлично выделялся большой забинтованный палец. Ее мордочка опухла, а на щечках блестели слезы. Рубашка и руки были измазаны кровью. Я украдкой взглянула на себя в зеркало. Сама выглядела не лучше: одежда в беспорядке, волосы взлохмачены, блузка, юбка и все лицо в крови, видимо натекло из носа, когда Оля меня боднула. Заглянула в кухню. Там вообще вид был как на бойне. Плюс ко всему я почувствовала какой-то странный запах.

– Вот холера! Холера, холера! – завопила я, когда мой мозг наконец интерпретировал доходящие до него сигналы.

Я же суп на огне оставила! Большая часть нашего обеда выкипела, и под плитой натекла небольшая лужа. Мясо превратилось в шкварки и лежало на дне пустой кастрюли, которая из бежевой стала коричнево-черной.

– Не прикасайтесь ни к чему, пани! Только газ выключите! – кричала мне в кухню пани куратор. Оля громко вопила.

– Я что, идиотка? – рявкнула я в ответ. – Или блондинка крашеная?

Огромные голубые глаза кураторши округлились, и она нервно смахнула со лба белокурый локон.

– Вот холера! – ругалась я, мечась по кухне.

Не знала, за что хвататься. Оля не отпускала моей юбки и вопила диким голосом.

– Мне кажется, вам стоит сначала заняться ребенком, – холодно порекомендовала мне кураторша.

– А может, вы перестанете мне указывать! Я уже взрослая, а мои родители давно умерли, – отрезала я, но все-таки взяла Олю на руки и побрела в комнату. Положила малышку на кровать, села рядом и гладила ее по спинке, пока она не уснула.

Кураторша терпеливо ждала. Я слышала, как она бродит по дому. Конечно же, она заметила начатую бутылку коньяка и бокал рядом. А еще увидела мой набор юного хирурга и открытую бутылку водки в кухне на столе. Мне уже было все равно. Я ужасно устала, и мне хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Приближался полдень. Когда Оля наконец уснула, я встала с кровати и подошла к кураторше.

– Давайте пойдем на кухню, – попросила я. – Не хочу разбудить Олю.

– Вы мне можете объяснить, что здесь происходит? – спросила она официальным тоном.

– Небольшой несчастный случай, – ответила я, наливая воду в чайник. – Хотите чаю? Или, может, вы в другой раз к нам зайдете?

– Какой несчастный случай? – поинтересовалась кураторша, доставая красный блокнот, и ее лицо приобрело официальное выражение.

Я не ответила. Искала чашки, наливала чай, досыпала сахар в сахарницу.

– Пани Анна, пожалуйста, объясните мне, что здесь произошло. Я должна знать, чтобы защитить права ребенка, который незаконно находится под вашей опекой. Вы отдаете себе отчет в том, что Оля нуждается в особой заботе? – Она сделала паузу, чтобы еще больше подчеркнуть собственную важность. – Я являюсь представителем службы опеки и должна действовать в интересах малолетней Александры. Потому прошу вас о помощи и содействии и требую четко отвечать на заданные вопросы.

– Пани Данута, – вздохнула я. – Я понимаю, что как представитель службы опеки вы обязаны получить ответы на ваши вопросы. Но… раз речь зашла об этом… помните, несколько лет тому назад… кажется, то был девяносто первый год? Или третий? – ядовито поинтересовалась я, глядя ее прямо в глаза. Женщина побледнела. Она знала, о чем пойдет речь, но жалеть я ее не собиралась. – Вы пришли тогда ко мне во время ночного дежурства со своей шестнадцатилетней дочкой… со своей несовершеннолетней… извините, вы, как представитель службы опеки, лучше разбираетесь: девушка в шестнадцать лет малолетняя или несовершеннолетняя? Пани Данута?

Она молчала, тупо глядя на стол, а я продолжала:

– Не хотите содействовать? Очень жаль. Вы же пришли ко мне со своей дочкой… малолетней или несовершеннолетней. Помните? Нет, не пришли, вы принесли ее вместе с мужем. Девочка была в очень тяжелом состоянии. Почему, пани Данута? Попытка домашнего аборта? – Я сделала паузу, а кураторша судорожно вцепилась в папку. – Скажите, я вас спрашивала тогда о чем-то? Просила объяснить «что здесь происходит»? – допытывалась я, копируя ее официальный тон. – Требовала помощи и содействия? – издевалась я над ней. – Да, кстати, а как там ваша дочечка поживает? Слышала, она в университете учится? Поздравляю! – насмешливо сказала я и замолчала.

Тут засвистел чайник. Я встала и выключила газ. На соседней горелке стояла почерневшая кастрюля с супом, а на столешнице, рядом с мойкой, запеклась Олина кровь. Силы оставили меня, словно кончился завод. Я осела на пол и разрыдалась. Закрыла глаза и долго плакала. Когда успокоилась, поняла, что в кухне больше никого нет. Встала с пола и принялась за работу. В голове шумело, сердце бешено билось и выскакивало из груди. Я старалась ни о чем не думать. Автоматически выполняла привычные действия.

Когда Оля проснулась, я уже вымыла кухню, а набор юного хирурга лежал на своем месте в ванной. Девочка зашла на кухню заспанная, ее глаза опухли от слез, и она все еще была вымазана кровью. Держала перед собой забинтованный палец как величайшую ценность. Ротик кривился в недовольной гримаске, а глаза были грустные-грустные.

– У-у-у, – тихонько заскулила она, показывая мне больной пальчик.

– Болит, моя маленькая? – спросила я, протягивая ей руки. Девочка подошла и прижалась ко мне. – Знаю, что болит. Мне так жаль. Но знаешь что? Ты такая храбрая! Никогда еще таких храбрых девочек не видела! – Оля подняла головку и посмотрела на меня. В ее глазах, в самой глубине, промелькнуло любопытство, потому я продолжила: – Знаешь, я многих взрослых пани зашивала, и они кричали сильнее, чем ты. Честное слово! Ты вела себя так храбро, не кричала и не пиналась. Я так тобой горжусь! Ты такая молодец!

В ее глазах появилась улыбка, а недовольная гримаска почти исчезла.

– Оля синая!

– Да, Оля сильная и храбрая девочка! – похвалила я малышку еще раз и тут вспомнила, что у меня в шкафу спрятаны две игрушки. Мы их в прошлый раз в магазине купили, а я решила дозировать удовольствие. – Пошли, у меня есть подарок за то, что ты так хорошо сегодня себя вела.

Обед у нас был скромный, пришлось ограничиться сардельками. Потом мы пошли купаться. Вдвоем. Прямо в одежде. Оля хохотала до слез. Мы плескались и дурачились целый час. Потом пришлось сменить промокшую повязку. Когда я ее сняла, Оля с интересом принялась рассматривать рану и спросила про заметные швы. Я показала ей иголку и хирургическую нить и объяснила, как я зашивала пальчик. Он все еще болел, потому я дала ей ложечку парацетамола в сиропе. После обеда, когда мы гуляли, Оля показала пальчик Зузе и с гордостью рассказала на своем языке, как это случилось и как она храбро себя вела. Зуза сказала, что тоже хочет зашитый пальчик, и помчалась за ножом. Ева еле успела ее схватить.

Вечером, когда Оля уснула, я позвонила Роберту. Магда все еще лежала в больнице. Очевидно, операция прошла не очень гладко, анализы были плохие, и ее никак не хотели выписывать.

– Роберт, у нас будут проблемы, – перешла я к главному после приветствий, «как делов» и светской беседы о погоде.

– Ой, Аня, что случилось? – спросил он. Я уже по горло была сыта этим их «ой, Аня». Чего они такие нервные?

– Я сегодня с кураторшей встречалась. Боюсь, она больше не будет смотреть сквозь пальцы на то, что Оля живет у меня.

– Что случилось? С чего ты взяла?

Я ему объяснила, с чего я взяла. Подробно описала, что увидела кураторша, когда к нам пришла, ни о чем не забыла, даже о бокале с коньяком. Рассказала о ломке, которая у меня случилась в больнице, хотя зять о том и так знал, сказала, что люди из деревни регулярно жалуются на меня солтису и в социальные службы, и, наконец, поведала о том, как мы с пани Данутой в кухне побеседовали.

– Такие дела, мои дорогие. Я в этом ничего не смыслю, но думаю, что вам нужно побыстрее забрать Олю к себе, а потом нанять адвоката и урегулировать все формальности.

На той стороне провода воцарилась тишина.

– Алло! Ты там?

– Да, просто я немного задумался. Аня, а может, все не так уж плохо? Может, ты съездишь, извинишься перед кураторшей? Ты же на нее ни с того ни с сего набросилась. Съезди к ней, купи коробку конфет или духи какие-нибудь, сама знаешь, как такие вопросы решаются. Может, стоит…

– Может, стоит забрать Олю, и прямо сейчас? – рявкнула я, перебивая его. – Она здесь уже больше семи месяцев.

– Аня, ну ты же знаешь, что сейчас мы не можем ее забрать.

– Роберт, ей здесь не место. Ее могут отправить в приют. Я не хочу о ней до конца жизни заботиться. И вообще, никакой суд мне ее не отдаст.

– Аня, ты сама во всем виновата. То, как ты живешь…

– Заткнись и послушай. Я заслужила немного покоя. Я сама себе такую жизнь выбрала! Отстаньте от меня! – выкрикивала я в трубку затертые банальности. Я так часто повторяла их, что сама поверила. На секунду замолкла, глубоко вдохнула и процедила сквозь стиснутые зубы: – Если решите отдать Олю в приют или придется ее отдать, то без меня. Хочешь или нет, но через месяц я привезу ее к вам и оставлю на пороге. – Потом я швырнула трубку.

Глава 14

Август в том году выдался исключительно дождливый. У моих соседей были трудности со сбором зерна. Я не хотела им мешать, поэтому мы с Олей ограничили наши визиты и совместные прогулки. В середине месяца пришлось просидеть дома целых четыре дня. Оля скучала и злилась. В конце четвертого дня начала капризничать так, как она умела. После обеда, на десерт, начала ныть: «Де мама?» За последние месяцы она мне этот вопрос всего раза три задавала, а в тот день спросила три раза за полчаса. Настроение у нее было отвратительное, и развеселить ее никак не удавалось. Она ныла, капризничала, все ее раздражало. Я никак не могла ее успокоить. Видимо, она готовилась воевать со мной. Я пыталась отвлечь девочку, как умела. Даже вытащила игрушки, отложенные на всякий случай. Все без толку. В час дня разверзся ад.

Оля вопила, плакала, каталась по полу, швыряла игрушки во все стороны. И так целый час. Я сидела в кресле и старалась не поддаваться эмоциям. Наконец, Ольку вырвало и она перестала метаться и вопить. Несколько минут лежала спиной ко мне и, судя по звукам, плакала. Я встала рядом на колени и попыталась обнять, но как только дотронулась до нее, она вскочила как ошпаренная, убежала в другую комнату и запрыгнула на кровать.

Я подошла и села на край своей кровати. Только теперь мы спали на ней вдвоем. Я думала, что Оля у меня надолго не останется, потому не стала покупать ей собственную кровать, просто придвинула свою к стене так, чтобы малышка не упала. Кровать была широкая, двуспальная, и, сидя с краю, я бы не дотянулась до Оли.

Я сидела рядом, пока она не уснула, а потом пошла и налила себе водки. Не коньяка, а чистой водки, и даже разбавлять ничем не стала. Выпила два по пятьдесят и завалилась спать рядом с Олей. Спали мы долго, почти до пяти вечера. Оля разбудила меня, попросила кушать, и я пошла готовить ужин. Потом она немного поиграла, но настроение у нее не улучшилось. Она опять начала капризничать, и я включила ей мультики на видео. Она уселась на ковре перед телевизором. Дождь все шел и шел.

Я выглянула в окно и увидела, что в доме Баси нет света: наверное, они работали во дворе или уехали куда-то. Я тяжело вздохнула. Если у соседей горел свет, мы с Олей пошли бы к ним под любым предлогом. Но, похоже, их не было дома. Не хотелось выходить на улицу и искать их под дождем. Мультик закончился, было уже почти девять.

– Олечка! Пошли купаться! – заискивающе предложила я.

– Не!

– Олечка, давай пойдем вместе. Я тебе помогу, мы быстренько иcкупаемся и еще что-нибудь посмотрим потом.

– Не! – ответила она твердо с недовольным видом.

– Идем, Олечка. Хочешь, я ванну с пеной сделаю? – искушала я ее.

– Не-е-е! – Это «не» было уже больше похоже на визг.

– Оля, а ты в туалет хочешь? Давно не была!

– Не-е, – пропищала она.

– А если подумать? – допытывалась я, потому что сегодня она в туалет почти не ходила. Я старалась напоминать ей время от времени, потому что не хотелось опять отмывать обмоченный диван. Подгузники мы не носили уже почти целый месяц, а в последний раз она описалась пару недель назад.

– Олечка, пошли в ванную. Ты в туалет сходишь, а потом мы тебя искупаем.

– Не-е-е!

– Олечка, пошли, я сейчас много-много пены сделаю, и будешь брызгаться, – пыталась я подкупить малышку.

– Не-е-е! – упрямо завизжала она.

– Оля, ну пошли. Сможешь и меня обрызгать, – прибегла я к самому сильному аргументу, который всегда срабатывал.

– Не-е-е, – упрямилась Оля.

– Оля, быстро в ванную, – теперь уже уперлась я.

– Не-не-не! – завопила она и опять побежала на кровать.

Похоже, переговоры зашли в тупик. Я посмотрела на окна соседей. У них по-прежнему было темно. Пошла за Олей в спальню. Она сидела на моих подушках, а под ней расплывалось большое мокрое пятно. Наверное, она долго терпела.

– Оля, нет! Только не на подушки!! – закричала я и подбежала к ней. Она тоже закричала и переползла в угол кровати, где ее трудно было достать. – Оля, а ну иди сюда! – строго сказала я.

– Не-е-е! А-а-а!

– Оля, быстро сюда!

– А-а-а! – вопила она.

Я протянула ладони, а она начала колотить руками и пинаться. Дернула покрывало на себя, чтобы вместе с ним подтащить поближе вопящую девчонку, а она соскочила с него на одеяло. Я начала тянуть одеяло, продолжая кричать, чтобы она шла ко мне, а она, заметив, что расстояние между нами сокращается, перелезла на простыни. Ее личико покраснело, и она кричала так, что охрипла. Затаилась в углу, прижимаясь к стене, и крепко обнимала Гав-гава. Я попробовала забраться на кровать и подползти к ней на коленях, но малышка была быстрее, чем я. Быстренько переползла на другой конец кровати. Я в одну сторону, она в другую. После нескольких попыток я так запыхалась, что пришлось остановиться и перевести дух. Я перестала орать и через секунду заметила, что она тоже молчит. Обернулась посмотреть, что происходит. В тот самый момент Олю вырвало. Рвота брызнула фонтаном, затопило полкровати. Передохнула чуть-чуть и опять. Уже не так обильно, но все равно поток был внушительный. Она вдохнула и отрыгнула в третий раз, уже на себя и Гав-гава. Посмотрела на меня с тем же упрямым выражением лица и снова начала вопить.

– Ну все, моя панночка, – заявила я. – Это уже слишком.

Я глубоко вдохнула пару раз, чтобы успокоиться. Широко расставила ноги, согнула их в коленях, выпрямила спину и начала понемногу оттаскивать кровать от стены. Олька растерялась, не знала, что делать, свалилась с кровати, но тут же вскочила и попыталась забраться на нее. Ноги все еще оставались на полу. В этот момент я осторожно придвинула кровать к стене. Матрас был мягкий и более широкий, чем сама кровать, поэтому я знала, что прижимаю девочку матрасом, а не деревянной рамой. Я не хотела навредить ей, а просто старалась обездвижить. Девчонка начала извиваться, как угорь.

– Не советую, – сказала я, – а то сейчас прижму посильнее.

– А-а-а…

– Оля, прекрати, слышишь? Прижму сильнее! – пригрозила ей. Верхняя половина матраса была ниже ее груди, а нижняя на уровне бедер. – Оля, успокойся. – Я чуть-чуть прижала ее кроватью.

– А-а-а, – взвыла она, но перестала дергаться.

– Оля, послушай, я тебя выпущу, но ты пойдешь купаться.

– А-а-а-а!

Она положила голову на кровать и била кулаками по матрасу. Лица ее я не видела, потому что она прижимала его к вымоченному покрывалу и к любимой игрушке. Я тихонько отодвинула кровать. Оля не изменила положения. Я еще немного отодвинула и обежала ее кругом. Оля не сопротивлялась, безвольно висела у меня на руках, вот только вопила так, что аж заходилась криком. Я села вместе с ней на кресло. Только сейчас почувствовала, как болит спина. Эта перестановка мебели мне еще аукнется. Девочку я перекинула через плечо, а ее личико упиралось мне в спину. Через секунду я осознала, что плач стал слабее, а потом совсем стих.

– Ну что, хватит? – спросила я.

В ответ тишина.

– Оля? – позвала ее.

Она свисала у меня с плеча, упираясь в позвоночник.

– Оля? – повторила я, снимая малышку со спины.

Она безвольно повисла у меня на руках. Еще до того, как я увидела ее личико, кровь отлила от сердца, а андреналин брызнул в вены. Я положила, а вернее уронила Олю на пол и сама рухнула рядом с ней на колени. Она не дышала, губы у нее были синие, но пульс хорошо чувствовался. Я откинула ее голову и начала делать искусственное дыхание. Сделала три больших вдоха, но потом мне не хватило воздуха. Оля не дышала. Синева вокруг губ расползалась, а остальная часть лица была ужасно бледная. Пульс ощущался, но очень слабо. Я снова опустила ее на пол.

– Олька! – вопила я. Никакой реакции. Я снова сделала три вдоха, но девочка не дышала.

Тут включились профессиональные навыки. Я действовала машинально. Перевернула ее спиной вверх, положила на колено. Одну ладонь положила в область желудка, голову опустила вниз, аж до пола, и начала шлепать ее по попке, как новорожденного. После трех шлепков рука, которую я подложила ей под желудок, сама свернулась в кулак.

– Оля, давай! – крикнула я и в последний раз шлепнула ее по попке. Очень сильно.

Ее затрясло, она выгнулась и вдруг слабо закашлялась. Через секунду кашляла уже сильнее, из ее рта выливались потоки слюны и остатки еды, и в конце вывалилось еще кое-что. По ковру покатилась маленькая черная пуговица. Глазик Гав-гава.

– Боже! – простонала я.

Перевернула ее на спинку. Оля тяжело дышала и время от времени покашливала. Ее еще тошнило, но желудок был уже пуст. Она пришла в себя, но была так измучена, что даже плакать сил не было. Зато я разрыдалась. Нежно обняла малышку и гладила ее по спинке. Просидели мы так несколько минут. Я говорила ей самые нежные слова, на какие была способна, и извинялась, как могла. Оля начала засыпать. Я аккуратно переодела ее в чистую пижамку, уложила на ковре и укрыла одеяльцем. Спать на кровати было нельзя. Приближалась полночь. Сама я устроилась на диване, но сначала мне нужно было выпить, иначе не заснула бы, мучимая угрызениями совести.

На следующий день мы встали поздно. Оля влезла на диван и разбудила меня. Мы долго лежали, прижавшись друг к другу. Потом я принесла ей завтрак в постель и включила мультик о Каспере, дружелюбном привидении. Малышка была счастлива. Мультик и завтрак в постель! День обещал быть хорошим. Дождь прекратился, и время от времени сквозь кроны деревьев за окном пробивались несмелые лучики солнца. В полдень мы пошли к соседям. Все трое были на кухне: Бася готовила обед, а Ева и Зуза сидели за столом и рисовали пальчиками. Олины глазки округлились от восхищения и стали похожи на две серебряные монетки.

– Скажите, можно оставить у вас Олю часа на три. Мне нужно в аптеку съездить, а потом к подруге в больницу. Олю туда не пустят, – попросила я и получила тот ответ, которого ожидала.

Совесть меня не мучила, потому что я почти не соврала. Меня никто не спросил, зачем мне в аптеку, да я и не должна была говорить, что еду за успокоительными. Я не говорила, что подруга лежит в больнице. На самом деле ехала к Иоанне за ее волшебным средством от истерик. Решила, что сама ей истерику устрою, прямо в отделении, если она не подкинет мне пару доз. Оставив Олю в хорошей компании, втиснула свою пятую точку в машину и поехала. До больницы оставалось всего два километра, когда у меня перед носом замахали бело-красной волшебной палочкой.

– Вот зараза! Холера! И откуда ты взялся на мою голову! – ругалась я вслух, ожидая, пока пан сержант в форме из «Детского мира» подойдет к моей машине.

– Добрый день, пани доктор. Опять мы встретились, – дружелюбно воскликнул он.

– Здравствуйте, – ответила я, вылезая из машины. – И опять на том же месте. Что, в наших краях больше патрулировать негде? – ехидно спросила я, стараясь выдавить из себя невинную улыбку.

Чувствовала, что лучше с ним не спорить. Сейчас я сознание терять не собиралась. Однако знала, что у него есть радар, а я превысила скорость.

– Я тут хороший урожай собираю. Вы же, пани доктор, в курсе, что сейчас жатва, вот и у нас тоже жатва! – засмеялся он над собственной шуткой. Я заставила себя улыбнуться, хотя мне больше хотелось плакать.

– Вижу, вам уже намного лучше. Как там ваша малышка? Уже у бабушки с дедушкой?

– Ох, – тяжело вздохнула я. Он задавал трудные вопросы. – Мне уже лучше, спасибо, но как раз тороплюсь в аптеку за лекарствами. – Я попыталась сменить тему и сделала вид, что очень спешу. – Можно мне уже ехать? Рада была снова вас увидеть.

– Извините, пани доктор, но не так быстро, – перебил он. – Наш радар зафиксировал превышение скорости. Прошу подойти к моему напарнику! – Он кивнул на стоящую в нескольких метрах от нас патрульную машину.

Радар лежал на капоте на клетчатом одеяле. Интересно, они не хотели поцарапать свой побитый «полонез»[7] или, наоборот, боялись испачкать радар облезающей краской?

Я взглянула на полицейского, который стоял рядом с машиной.

– Вот холера, – выругалась себе под нос. То был один из полицейских, которых в то памятное утро вызвала моя подруженька.

– Что? – переспросил он.

– Нет, ничего, просто спина болит, – ответила я, нехотя идя за шкетом в полицейской форме.

– Сташек, покажи пани, что там на радаре.

Тот подошел поближе и взглянул мне в лицо.

– О, здравствуйте, – поздоровался. По тону было ясно, что он меня узнал. А интонация, с которой было сказано «здравствуйте», намекала, что он хорошо помнит то утреннее происшествие и уже составил обо мне соответствующее мнение.

Эти двое показали мне радар. Оказалось, я превысила положенную на этом участке дороги скорость тридцать километров в час. Полицейские сказали, что выпишут штраф.

– Да здесь никто не ездит с такой скоростью! – повысила я голос, когда услышала размер штрафа. Меня понесло. Нужно было заплатить целую четверть моей будущей пенсии.

– Пани, все должны соблюдать правила дорожного движения и обращать внимание на знаки, – умничал Сташек.

– Но… – начала я, и вдруг в моей дурной голове всплыли воспоминания о вчерашней порции алкоголя. Попыталась вспомнить, сколько я выпила, но никак не получалось. Очевидно, двумя рюмками дело не ограничилось. Я отшатнулась от полицейских: – Ладно… хорошо. Выписывайте штраф, а я в машину за сумкой.

Пока я плелась к машине, прикидывала, как бы оттуда сбежать. «Сяду и поеду», – думала я. Мой «ниссан» был в хорошем состоянии, наверняка получше, чем их «полонез». Сяду и поеду, и они меня не догонят. Вот только они знали, где я живу. Значит, домой возвращаться нельзя. Поеду в банк, заберу свои сбережения и исчезну в неизвестном направлении. Залягу на дно в Торуне или в Варшаве, у Магды. Вернусь через несколько месяцев, когда все успокоится. Могло сработать, вот только они же будут искать меня у Магды. «А Оля? Что с ней будет?» – услышала я свой внутренний голос.

Я взяла сумку и вернулась к господам полицейским. Издалека, потому что боялась дохнуть на них, спросила, какие документы им нужны. Положила их на капот и отступила на два шага.

Пацан, который прикидывался полицейским, пытался завести со мной разговор и сыпал искрометными шутками. Сташек косился на меня подозрительно.

– Пожалуйста, подождите в машине, – сказал он мне и потянул второго к патрульному «полонезу».

Я подошла к своему «ниссану», открыла дверь со стороны водителя и обернулась в сторону патрульной машины. Издалека было видно, что напарники о чем-то спорили. Я стояла, опираясь на дверь, и чувствовала, что сейчас будут проблемы. Через пару минут пацан в полицейской форме подошел ко мне со знакомым устройством.

– Пани доктор, вы употребляли алкоголь?

– Вы что, в такое время? Это же не шутки.

– Не могли бы вы дохнуть сюда?

– Да, конечно! Чего вы от меня хотите? Я еду в аптеку за лекарствами и к врачу в больницу.

– Пани доктор, это не от меня зависит. Мой напарник настаивает.

Я взглянула на пацана, а потом на того напарника, важного как султан, который стоял, опираясь спиной на патрульную машину, и разглядывал мои документы. Что-то не похоже, чтобы он штраф выписывал. «А, значит, ты тут у нас главный», – подумала я, глядя на Сташека.

– А если я откажусь?

– Тогда мы вынуждены будем отвезти вас на анализ крови.

– Значит, выхода у меня нет.

– Что?

– Какой я там должна штраф заплатить? Четыреста злотых?

– Пятьсот, но мы сейчас не о том…

– Знаю, что не о том. А не могли бы вы попросить вашего напарника ко мне подойти, хочу с ним с глазу на глаз поговорить. Пожалуйста. – Я взмахнула ресницами. С моими морщинами и мешками под глазами выглядело это, наверное, жалко, но подействовало. Пацан пошел за своим «шефом», и через пару минут тот уже стоял передо мной.

– О чем пани хочет поговорить? – поинтересовался он тоном «большой шишки».

– Пан полицейский, сержант, как к вам обращаться? – спросила я, отсчитывая перед ним сотенные купюры. – Я очень спешу. Штраф составляет пятьсот злотых – вот, я готова выплатить его без возражений.

Я отсчитала уже восьмую купюру, немного помедлила и протянула Сташеку солидную пачку соток.

– Можно мне уже ехать?

– Пятьсот – это только за превышение скорости, а у вас еще и правый габарит не работает, и, мне кажется, пани без ремня безопасности ехала, – ответил он со злобной улыбкой, забирая у меня деньги.

– Что… – я прикусила язык. Набрала полную грудь воздуха и отсчитала еще пару соток. – Да, конечно, – шумно выдохнула я и протянула ему стопку денег. – Теперь мне можно ехать?

– Да, счастливого пути, пани доктор! – ответил он с лучезарной улыбкой, вернул мне документы и пошел себе с моей тяжко заработанной тысячей. Деньги, отложенные на черный день, таяли все быстрее.

Глава 15

После дождливого августа пришел теплый и солнечный сентябрь. Как обычно в наших краях. В полдень мы с Олей вышли во двор. Вынесли игрушки, разложили их на одеяле, и малышка радостно с ними играла. Я примостилась на старой лавке под орехом и просматривала какой-то дамский журнал, который мне вручила Бася. Полная идиллия. Краем глаза заметила проезжающий красный автомобиль. На него любой бы внимание обратил: цвет такой, что глаза режет, да еще и белая крыша. Через какое-то время машина притормозила и поехала медленнее. Остановилась в паре метров от наших ворот. Из него вышла кругленькая невысокая женщина и покатилась к калитке.

– Здравствуйте! Вы пани Слабковска? – крикнула она, приветливо махая рукой.

Дамочка была похожа на маленький шарик.

– Да! Вы ко мне? Проходите, калитка открыта, – тоже махнула ей рукой, приглашая во двор.

Я не встала со скамейки, во-первых, потому, что не хотелось, а во-вторых, я ее не звала и не приглашала. В-третьих, у меня спина болела. Скамейка была очень неудобная.

Кругленькая дамочка шустро покатилась в нашу сторону. Вблизи она казалась еще круглее. Выглядела она лет на сорок: круглое тельце, круглые щечки и большие удивленные глаза. Даже пучок рыжих волос на затылке был идеально круглый.

– Я Пиорковска, Мария Пиорковска, куратор службы опеки нашего района, – представилась она сладким, идеально круглым голоском.

– А что с пани Данутой?

– Пани Данута уволилась по личным причинам, и мне передали несколько ее подопечных, в том числе вас и малышку Олю, – защебетала она и с милой улыбкой склонилась над ребенком: – Здравствуй, лапочка. Ты Оля? Какая симпатичная девочка!

Оля покосилась на нее, но не удостоила милую пани ни словом, ни улыбкой. Я быстренько оценила ситуацию. Мы с Олей были прилично одеты и причесаны. Два дня назад Бася с Евой покрасили меня и перебрали мой гардероб, выкинув самые кошмарные тряпки, так что теперь я выглядела намного лучше, чем в прежние месяцы. Сегодня я еще не пила. На скамейке лежал журнал, старый, но качественный, для требовательных читательниц, и еще две книжечки, а рядом стоял сок для Оли в чашечке с крышкой. Я улыбнулась сама себе и расслабилась.

– Чем могу помочь? – спросила любезно.

– Я приехала, чтобы встретиться с вами и посмотреть, как ситуация выглядит на месте.

– Ну вот, смотрите. Вам еще что-то надо?

– Как тут у вас красиво, – щебетал рыжеволосый шарик. – Так тихо, спокойно. Сад у вас такой красивый! – ляпнула и поняла, что перестаралась. – Двор в смысле. Олечке тут есть где побегать, правда? – спросила она, повернув голову и внимательно глядя на меня.

Я молчала, не зная, чего она от меня хочет.

– А калитку вы никогда не закрываете?

Я молчала.

– А машины тут у вас часто ездят?

Круглая дамочка совсем разошлась. Присела рядом с Олей и начала рассматривать ее игрушки, брала каждую в руки и внимательно изучала. Я удивленно косилась на нее.

– Ой, какие у нас тут красивые игрушечки! А сертификаты у них есть? – спросила она сладким голоском.

– Вы, наверное, из торговой инспекции? Извините, не расслышала, – прощебетала, передразнивая ее.

– Ой, извините, – чирикнула она. – Я Пиорковска, куратор службы опеки.

– Ах да, конечно, вспомнила! – Я искривила губы в улыбке.

– Олечка, а сколько тебе лет? – пристала она к малышке.

Уселась рядом с ней на одеяльце, вытянув перед собой коротенькие толстые ножки. Из большой сумки вытащила красный блокнот. У ее предшественницы тоже был красный. Им что, других не выдают?

– Тли!

– Прекрасно. А когда у Оли день рождения?

Я понятия не имела, когда он.

– В июне. В прошлом году у Оли был такой красивый торт! Правда, Оля? – ответила я, глазом не моргнув.

– А какого числа? – милым голосом спросила кураторша, записывая что-то в свой блокнот.

– А двенадцатого! – выпалила я.

– Ага! В том году как раз на Тело Христово[8] выпали, – прощебетала кураторша. – Олечка, а вы были в костеле?

– Мы не ходим в костел.

– Ага, – ее глаза округлились. Перевернула страничку в блокноте. – А как долго Оля уже у вас живет?

– Пару месяцев. Приехала ко мне вроде как на каникулы.

– Ага. Странно, а у меня записано, что она здесь проживает с декабря.

– Нет, извините, – твердо ответила я. – Я привезла ее сюда первого января, но уж никак не в декабре.

– А где твои мама и папа, Оля? – спросила кураторша.

Оля зыркнула на нее из-под челки.

– Ото!

– Лето? – спросила с милой улыбкой. – Они приедут летом?

– Извините, но зачем вы задаете такие вопросы? Разве у вас в блокноте это не написано? – вмешалась я.

– Да, у меня все записано, но я должна знать, понимает ли ребенок, в какой жизненной ситуации оказался.

– Ой, как интересно, – сказала я, растягивая слова. – Знаете, мне за пятьдесят, а я не знаю, в какой я жизненной ситуации. А вы знаете?

– Оля, а тебе нравится жить тут с… – она засомневалась, не зная, как меня назвать.

– Тетей, – помогла я ей.

– Оля юби тетю! – завопила малышка радостно и залезла ко мне на колени. У нее появилось новое слово «юби», которое означало «любит». Оля теперь «юби» Зузу, Еву, Басю, Гав-гава, кота, каждую собаку и помидорный суп.

Кругленькая дамочка посмотрела на меня недовольно и начала лихорадочно листать блокнотик.

– Пани Анечко, а не могли бы мы пойти в дом и посмотреть, в каких условиях живет ребенок? – с милой улыбкой защебетала она.

– Конечно, – прочирикала я, передразнивая ее. – Вот только скажите, а разве у вас там не написано, – я кивнула на красный блокнотик и широко улыбнулась, – что меня зовут пани Анна?

Кругленькая дамочка поморщилась, но бодро покатилась дальше с высоко задранным круглым носиком. Мы зашли в дом.

– Вы пока осмотритесь, а я Оле обед приготовлю, – предложила я. Знала, что ни спиртного, ни таблеток она не найдет – они были хорошо спрятаны, дома было чисто, и в целом придраться не к чему.

– Можно? Правда? Спасибо! – обрадовалась она, как ребенок.

Мы с Олей пошли на кухню, а кураторша присоединилась к нам через несколько минут.

– А можно мне посмотреть Олину медицинскую книжечку?

– Медицинскую книжечку? – Я задумалась, что это вообще такое. – Где же она может быть? Не помню, куда ее положила…

– Скажите, а у Оли все прививки сделаны, в соответствии с ее возрастом?

– Да, конечно.

– Она болела какими-нибудь заразными болезнями?

– Нет, не болела. Здорова как слон.

«Да откуда мне знать, чем там она болела?» – думала я.

– Да? А вот у меня есть информация, что недавно она попала в больницу с высокой температурой! – заявила круглая дамочка, просматривая свои записи.

– Да разве ж то болезнь.

– У нее есть аллергия на что-то?

– Нет.

– Как выглядели роды?

– Нормально, своевременные, тридцать восьмая неделя, физиологические, новорожденная здорова, десять пунктов по шкале Апгар, – отрапортовала я.

Кураторша недовольно смотрела на меня.

– Как ребенок развивался в младенчестве?

– Очень хорошо.

– Какой у нее запас слов?

– Нормальный.

– Физиологические потребности?

– Обычные.

– Эмоциональное развитие?

– Нормальное.

Я все гадала, кто из нас первый прекратит этот цирк.

– Где Оля постоянно проживает?

– У деда с бабой в Варшаве. Улица Пустулечки, дом сто пять.

– Когда она возвращается домой?

– Через пару дней, – заявила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

– Угу! – ответила кураторша, что-то записывая в блокнотик. Она писала и писала, мне казалось, что ее ручка скоро начнет дымиться.

– Пани Ан… Пани Анна, спасибо, что пообщались со мной. Надеюсь, что Оля как можно быстрее вернется домой. Пребывание здесь не идет ей на пользу.

– Да что вы себе думаете? Это просто возмутительно! Я пытаюсь обеспечивать ей самые лучшие условия, на какие только способна! – завопила я с притворным возмущением.

– Пани Анна, давайте начистоту, – твердо заявила кураторша уже совсем другим тоном. Говорила она теперь по-человечески и даже казалась не такой круглой. – Оля живет у вас уже почти десять месяцев. Ее юридическое положение до сих пор не урегулировано. Вы ведь даже не знаете, когда у нее день рождения. И не сможете обеспечить нормальные условия для ее развития. Этот дом не приспособлен для потребностей ребенка, ей здесь опасно находиться. У меня есть информация, что вы употребляете алкоголь и некоторые медикаменты… – Она продолжала, но я уже перестала слушать. Болтала еще с минуту и наконец закончила свою речь, заявив приказным тоном: – Пани Анна, пожалуйста, отвезите Олю к дедушке с бабушкой.

– Пани Мария, уверяю вас, что сделаю это немедленно. Вы абсолютно правы. Давайте начистоту! Оле здесь не место, я не могу о ней нормально заботиться. Я безответственная, у меня зависимость от алкоголя и лекарств, дом для ребенка не приспособлен, и я слишком стара для присмотра за малышкой. Может, пани, напишет все это в официальном письме?

Пани уставилась на меня как на инопланетянку. Или как на теленка с двумя головами.

Через неделю я поехала в суд и получила соответствующий документ. Там были описаны все мои прегрешения. А в конце вывод: пани куратор считала, что Олю необходимо немедленно забрать из моего дома и отправить к бабе с дедом, а если они откажутся принять ребенка, то девочку поместят в приют или дом ребенка. Я несла ту бумагу в машину как трофей. Потом поехала на почту и заказным письмом отправила в Варшаву. Магда должна получить его через пару дней. Я вернулась домой и начала собирать Олины вещи.

Глава 16

Через четыре дня Роберт и Магда явились ко мне домой. Сестра выглядела плохо, она постарела лет на десять. На Роберта вообще страшно было смотреть. Смерть дочери и болезнь Магды состарили их обоих, добавив морщин и седины. Магда дулась, давая мне понять, что обижена. С трудом я уговорила их переночевать у меня и вернуться в Варшаву на следующий день. Магда весь вечер рассказывала только о своем шунтировании, сердце, результатах анализов, больницах и о том, как плохо она себя чувствует. Даже не спросила о внучке. Я пыталась ей рассказать, что Оля любит, что нет, как за ней ухаживать, чем кормить, как справляться с истериками.

– Моя дорогая, я, в отличие от тебя, двух детей вырастила и с Олей как-нибудь справлюсь, – высокомерно ответила она и опять надула губы.

Мы часок пообщались, а потом она пошла спать, потому что плохо себя чувствовала. Должна признать, что вздохнула с облегчением: я была сыта по горло сестрой и ее обидами. Она всегда думала только о себе, но это было уже слишком. Судьба всегда была добра к ней, всегда давала ей отличные шансы, и она этим пользовалась. Я не могла скрыть раздражения.

Вечером, после ужина, Оля села смотреть мультики, а мы с Робертом пили чай.

– Аня, это правда? Все, о чем писала кураторша? Ты пьешь, попала в больницу с алкогольным отравлением? Олю на машине возишь пьяная. Не заботишься о ней?

– Дорогой, не делай вид, что для тебя это неожиданность. Я вам уже несколько месяцев твержу, чтобы вы забрали Олю, что ей здесь не место. Вы же меня не один день знаете!

– Да, Аня, но ты могла бы постараться, пока Оля тут была. Магда так на тебя рассчитывала, надеялась, ты хоть несколько недель продержишься, – сказал он привычным тоном мальчика для битья. Иногда я думала: «А у него яйца вообще есть?»

– Постой! Несколько недель? Девять месяцев прошло! Когда до вас наконец дойдет, что это ваша внучка и ко мне она никакого отношения не имеет!

– Знаешь, а Магда так на твою помощь рассчитывала.

– Помощь! Да она просто все на меня свалила! И уже не первый раз так делает.

– Аня, постарайся меня понять, Магда сейчас болеет. Мы не хотели на тебя все сваливать… Вот если бы она лучше себя чувствовала…

– Ага… так я и думала, – пробурчала я себе под нос.

– Нет, правда… Ты даже не представляешь себе, что она пережила за эти месяцы.

– Не представляю. Пожалуйста, расскажи.

– Аня, сначала та авария…

– Отстань! – перебила я его. – Я пошутила. Холера! Не хочу я этого знать. Просто подумай, что пережила Оля! Что пережила я и что пережил ты за те девять месяцев! – повысив голос, сказала я ему. – А может, и за тридцать лет семейной жизни с моей сестрой, – добавила уже тише, встала со стула и пошла смотреть, что там делает Оля.

На следующий день после завтрака они начали собираться в дорогу. Оля не совсем понимала, что происходит, но увидев, что я собираю ее вещи и пакую в сумку, сильно разволновалась. Она сердцем что-то чувствовала. С того момента, как проснулась, ни на шаг от меня не отходила и все обнимала мою ногу. Я из-за нее нормально двигаться не могла, но не прогоняла. Магда не обращала на нее никакого внимания, и Оля отвечала ей тем же. Роберт пытался «наладить контакт» с девочкой: разговаривал с ней, брал на руки, старался развеселить.

После завтрака мы с Олей пошли к соседям, чтобы попрощаться. Ева с Басей были мудрыми женщинами, потому обошлось без плача и драматических жестов. Просто поцеловали Олю, рассказали, как хорошо ей будет в Варшаве, и рассмешили малышку. Потом мы вернулись домой. Все Олины вещи уже были в машине. Магда сгорала от нетерпения.

– Ну, поехали, наконец! Оля, иди к бабушке!

Мы стояли в коридоре. Девочка висела у меня на ноге. Она посмотрела на Магду своими огромными серыми глазами и спряталась за моей спиной.

– Оля, иди к дедушке, – попытался Роберт.

Малышка спряталась за мою юбку. Я повернулась и наклонилась к ней.

– Оля, а знаешь что? Ты сейчас поедешь с дедушкой и бабушкой в Варшаву. Помнишь, я тебе рассказывала. Там столько всего интересного и много больших-больших магазинов с игрушками, – пыталась я убедить малышку, но ее глаза уже блестели от слез, а уголки губ поползли вниз.

Я знала, что сейчас будет.

– Оля, а пойдем посмотрим на дедушкину машину? Проверим, подходит ли к ней твое креслице, хорошо? – предложила я, ласково подталкивая ее к двери. – У дедушки такая большая и красивая машина, красивее, чем у тети. Посмотришь, как хорошо на такой ездить. – Я болтала и болтала, между тем осторожно надевая на нее куртку и ботинки.

Роберт убежал. Ему надо было прогреть машину, чтобы Оля не замерзла. Магда стояла и смотрела на нас. На улице было градусов двадцать – и что он там греть собрался? Оля разрешила натянуть на себя куртку, но между первым и вторым ботинком начала плакать. Когда наконец все было готово, я вздохнула с облегчением. Тяжело было бы надевать ботиночки, если б у нее началась истерика и она опять стала брыкаться. Вот только рано я радовалась. Мы подошли к двери, и я только на секунду отпустила Олину ручку, чтобы поправить ей курточку, но тут девочка развернулась, заорала и помчалась назад в дом.

– Оля, стой! – орала я, зная, что это бесполезно.

Я поплелась следом за ней и, конечно, легко нашла беглянку – малышка вопила как резаная. Лежала на кровати, отвернувшись к стене, и прижимала к себе Гав-гава.

– Оля, пожалуйста, – пыталась я убедить ее, что толку от этого не будет.

– Олечка, иди к бабушке, – позвала Магда сладким голоском из-за моей спины.

Но девочка только громче зарыдала. Магда попробовала еще пару раз, повысив голос, но Оля не реагировала. Я присела на край кровати.

– Оля, иди к бабушке, пожалуйста! Аня, сделай хоть что-то! – заворчала Магда, теперь уже на меня.

Я сделала вид, что не слышу. Во мне черной волной нарастала злость. Сердце забилось быстрее, дыхание ускорилось, и я так сжала кулаки, что побелели косточки.

– Анька, сделай хоть что-то!

Я продолжала сидеть. Магда подошла к кровати и протянула руки, чтобы взять девочку. В ту самую минуту она начала брыкаться. Попала Магде в предплечье.

– Ой! Оля, что ты творишь! – завопила моя сестра. Ее лицо приобрело лилово-красный оттенок. – Господи, как болит сердце… я не выдержу… Оля, иди к бабушке… Аня, помоги…

Она со стоном повалилась на стул и уперлась головой о стену. Она бледнела, театральным жестом хваталась за сердце и тяжело дышала.

– Оля, пожалуйста, у бабушки так болит сердце!

– У-у-у! – завыла в ответ девочка.

А я сидела и наслаждалась своим гневом. Правда, недолго, потому как дела шли все хуже и хуже. Как обычно.

– Ой, Оля… пожалуйста… иди к бабушке… – сопела и стонала Магда.

– У-у-у! – орала Оля.

– Боже, я не выдержу. Что ты сделала с ребенком за эти месяцы… Как сердце болит…

Я бы проигнорировала ее стоны, но сестра еще больше побледнела и на висках выступили капельки пота. Меня начинала мучить совесть.

– Магда, ну что вы там? Я вас жду… – спросил Роберт, входя в комнату. Видимо, понял, что что-то случилось, слишком уж долго мы одевались. – Ой, Магда! – воскликнул он, увидев ее лицо. – Магда, как ты? – Он мгновенно оказался рядом с ней.

– Все с ней в порядке, – равнодушно сказала я ему. – Просто наши панночки играют в истерику.

– Аня, помоги! – умолял Роберт.

– В прихожей сумочка Магды, принеси ее, – приказала ему, вставая с кровати. – И еще стакан воды с кухни.

Подошла к сестре и пощупала пульс. Он был регулярный, ровный и четкий. Роберт примчался с сумочкой и стаканом воды. Как я и ожидала, Магда носила с собой нитроглицерин.

– Магда, положи его под язык. Ты меня слышишь? Под язык! – рявкнула я и всунула ей таблетку. Она очнулась и сделала то, что я просила. – Роберт, посиди минутку с панночками-истеричками!

Я пошла в ванную, где была моя аптечка. В дверях комнаты оглянулась и посмотрела на Олю, потому что вдруг обнаружила, что не слышу ее криков. Видимо, когда она поняла, что на нее не обращают внимания, то сразу решила выяснить, что происходит. Девочка лежала, повернувшись в нашу сторону, и своими огромными серыми глазами наблюдала за ситуацией. Я взглянула на Магду. Та сидела с закрытыми глазами, закинув голову, а губы кривились, как от боли. Обе руки она прижимала к левой стороне груди. Роберт стоял перед женой на коленях и гладил ее ногу. Одна артистка стоила другой.

Я принесла гидроксизин: таблетки для Магды и сироп для Оли. Пришлось залезть в неприкосновенный запас, который мне дала Иоанна на всякий случай. То была последняя истерика Оли в моем доме, потому я с легким сердцем использовала резервы, отложенные на черный день. Магда послушно проглотила две таблетки. Оля сопротивлялась, как могла, но я уже научилась вливать в нее лекарство так, что оно стекало прямо в горло и его нельзя было вырвать. Мой зять стоял на полу на коленях и озирался с затравленным видом. Я пожалела мужика.

– Роберт, давай выйдем.

– Но Магда…

– Ничего с ней не станется. – Я подошла, взяла его за руку, и мы вышли в соседнюю комнату.

– Послушай, похоже, ситуация паршивая. Наши панночки тебе житья не дадут.

– Ты о чем, Аня? – смотрел на меня удивленными, коровьими глазами.

– Ты с ними не справишься! Игорь уже перевелся в Варшаву?

– Да.

– Ну, уже хоть что-то. Тебе понадобится помощь. Лучше всего будет, если ты поищешь какую-нибудь медсестру, которая сможет присмотреть за ними обеими. И помни, что от истерики еще никто не умирал. Найди психолога, проконсультируйся, как с ними справляться в таких ситуациях. Магда тебе с Олей не поможет.

– Постой, – перебил меня Роберт, – как это не поможет? Какой психолог? Ты преувеличиваешь.

– Поверь, я знаю, о чем говорю!

– Аня, спасибо, конечно, но мы справимся сами, без чужой помощи. Оля наша внучка. Магда с каждым днем чувствует себя лучше. Присутствие Оли будет мотивировать ее побыстрее вылечиться, и она скорее поправится. У Магды появится цель. Они будут гулять вместе.

– Ты вообще о чем? – сейчас я ничего не понимала.

– Когда Оля переедет к нам жить, то Магде будет чем заняться, пока я на работе. Мы справимся, вот увидишь! Мы с Магдой уже все обсудили.

– Подожди, – воскликнула я, когда до меня дошло, о чем говорил мой зять, но я не могла и слова сказать.

– Да, Аня?

– Значит… значит… – начала я, когда у меня вновь прорезался голос, – вам кажется, что Оля будет лекарством для своей бабки? Еще одним методом лечения или реабилитации… или как это вообще назвать? Оля должна стать панацеей от болезней Магды?

– Ну, не совсем так… – пытался объяснить Роберт.

– Вот это номер! – воскликнула я и расхохоталась. Мой зять растерялся. Я так хохотала, что аж живот разболелся. – Удачи вам, дорогие мои! – выдохнула я, когда смогла наконец говорить.

Обняла его за плечи театральным жестом и повела в комнату, где ждали наши девушки. Оля уже уснула, а Магда сидела одурманенная и тупо пялилась в одну точку. Я специально превысила дозу.

– Роберт, проводи Магду в машину, – скомандовала я ему и взяла спящую Олю на руки. Она неосознанно прижалась ко мне, а я наслаждалась минутой, обнимая ее теплое тельце. Отнесла ее в машину, усадила в креслице и крепко поцеловала. В последний раз вдохнула ее сладкий запах. Когда обе сидели уже на своих местах, готовые ехать домой, я подошла к зятю. Не смогла сдержать глупой и злорадной улыбки.

– Держись, старик! Большого тебе терпения! От всего сердца!

– Спасибо тебе за все, Аня. И за те девять месяцев!

– Больше, дорогой мой. Тридцать восемь недель! Почти как беременность! – Я обняла его. – Спасибо, что хоть ты поблагодарил! А сейчас пора ехать. Обе панночки будут спать почти всю дорогу.

Они уехали. Я вернулась домой и плотно закрыла за собой дверь. Пошла в кухню, вытащила из шкафчика бутылку коньяка и глотнула просто из горла. От радости!

Я так радовалась, что пила, не просыхая, два дня, пока мои скромные запасы не закончились. Выбора у меня не было, пришлось ехать в магазин. За день до поездки я не пила с обеда, потому что боялась расстаться с очередной тысячей.

Рано утром в более-менее приличном состоянии я отправилась за покупками. Естественно, в этот раз полицейских не было. С ними всегда так – когда нужны, их нет, а когда не нужны, тут как тут. Я запаслась спиртным и вернулась к прежней жизни.

Глава 17

Все покатилось под откос. Когда просыпалась, я не знала, утро или вечер и какой сейчас день недели. Пила, потом глотала лекарства, чтобы уснуть. Утро начинала с алкоголя, чтобы проснуться.

Сначала я пила от радости, потом стала пить от тоски. Ела что попало, лишь бы побыстрее. Не мылась и не переодевалась. А зачем? Так прошла неделя. Или две. Трубку не брала, хотя звонили часто. Потом вообще выдрала кабель и жила как во сне. Вот только здоровье стало подводить – с каждым днем я чувствовала себя все хуже и физически, и морально. Старалась держаться, как могла. Увеличивала дозы.

Однажды утром, во всяком случае мне казалось, что наступило утро, меня разбудил звонок в дверь. Наверное, звонили целую вечность, потому что ощущения были такие, будто кто-то долго бил меня по голове. Сползла с дивана и пошла открывать.

– Зараза, Анька, что тут у вас творится? – завопила Иоанна, вламываясь в коридор. Отпихнула меня так, что я влетела в стену и больно ударилась плечом.

– Где Оля? – орала, бегая по дому.

– А нету! – вежливо ответила я.

– Как нету? Где она? – воскликнула Иоанна. Она уже успела обыскать все углы. – Где Оля?

– У деда… с бабой, – пробормотала я и икнула.

– У Магды?

– Ага… ик…

Иоанна опять начала бегать по дому, заглядывала во все закутки и открывала шкафы.

– Правда! Холера! Это правда! Оли здесь нет, осталось только это, – сказала она и протянула мне Гав-гава. – Ты отдала ее! Отдала!

– Не отдала… иик… не отдала… они сами за ней приехали. – Я смотрела на Гав-гава, не в силах оторвать взгляд от игрушки.

– А ты решила допиться до смерти? Такая теперь у тебя цель? – прокричала она, приблизив лицо к моему. Вдруг отшатнулась на два шага и замахала рукой перед носом. – Боже, до чего ты себя довела!

Швырнула Гав-гава мне в лицо и снова пошла обыскивать дом. Вновь воткнула в гнездо телефонный провод. Вытащила все мои бутылки и таблетки, отнесла в кухню. Спиртное вылила в раковину, а лекарства спустила в унитаз.

– Знаешь что! С меня хватит! Делай что хочешь! – заорала она и вылетела из дому, но прежде, чем я успела глазом моргнуть, вернулась назад. – Я твои ключи забираю! – рявкнула Иоанна, схватила с комода связку ключей и наконец убралась окончательно, хлопнув за собой дверью. У меня в башке громыхнуло так, словно взорвался Чернобыль.

Ночью я проснулась от страха. Не могла понять, что меня так испугало. Решила, что приснился плохой сон, и снова попробовала уснуть. Не получалось. Какая-то непонятная тревога заставила меня встать с кровати. Вдруг я поняла, что все еще держу в руке Гав-гава. Я ходила с ним по дому и не могла найти себе места. Все перерыла, но не нашла ни капли алкоголя, ни единой таблетки. Как только закрывала глаза, на меня опять наваливался страх. Пошла в кухню, чтобы попить. Руки так тряслись, что не смогла донести до рта стакан воды и облилась. Наконец, мне удалось сделать пару глотков. Потом я включила свет во всем доме. Мне все казалось, что меня что-то подстерегает.

Уселась в кресло, спиной к стене. Сидела с широко открытыми глазами. Боялась их закрыть даже на секунду. Время от времени меня сотрясала дрожь и я обливалась холодным потом. Снова пошла на кухню, чтобы попить воды и померить температуру. Должно же у моего состояния быть какое-то рациональное объяснение. Градусник упрямо показывал тридцать шесть и шесть.

Снова села в кресло, но через минуту зачем-то опять сорвалась с места. Ноги сводило судорогой, а тут еще и зуд начался. То в одном месте, то в другом. Я почувствовала, что не могу усидеть на месте, вскочила и начала бесцельно бродить по дому. Все тело чесалось, болела голова, и волосы стояли дыбом от страха.

Не знаю, сколько прошло времени. Я решила, что умираю. Мне и в самом деле хотелось умереть. Мир казался перекошенным и искривленным. Предметы теряли цвет, их контуры расплывались, а звуки казались оглушительными, нереальными и причиняли боль. Страх усиливался, сжимая горло. Сердце бешено стучало. Я чувствовала, как в венах пульсирует кровь.

– Там ничего нет, ничего нет, – повторяла я себе, пытаясь успокоиться.

Когда начало светать, на меня обрушилась безумная боль. Я не понимала, где ее источник. Даже не представляла себе, что в моем теле может так болеть. Пробовала выпить парацетамол, но задание оказалось мне не по силам. Я даже не смогла открыть аптечку. Вытягивала руку, мне казалось, что вот-вот дотянусь, но утыкалась куда-то не туда, то в зеркало, то в стену рядом с ним. Психанула и начала бить по шкафчику рукой, а потом головой. Мир в моих глазах рассыпался на осколки, и все окрасилось в красный цвет. Я поняла, что умираю, и почувствовала облегчение. Все закончилось. Я погрузилась в темноту.

Глава 18

Когда я очнулась, поняла, что еще жива. После смерти ничего не ощущаешь, а мое тело пронзала нечеловеческая боль. Я страдала еще и оттого, что свет пробивался через сомкнутые веки. Я не могла пошевелиться, любое движение причиняло мучения. Слышала, как колотится сердце, но звук долетал словно издалека. Мне хотелось умереть, я очень старалась, но не получалось – не было сил даже глаза открыть, куда там с жизнью расстаться. Мне вдруг стало интересно, где я нахожусь, но мысли тоже причиняли невыносимые страдания. Я старалась просто лежать, чтобы поменьше импульсов доходило до мозга. Сердце билось где-то за левым ухом. Боль не прекращалась, она усиливалась с каждой секундой, хотя казалось, что это невозможно.

Решила встать с кровати и поискать какое-нибудь лекарство. Хотела поднять руку, но не смогла. С ногами было то же самое. Попробовала еще раз. Нога чуть-чуть дернулась, отвечая на мозговой импульс, но какая-то сила удержала ее и уложила обратно на кровать. Я застонала и с трудом открыла глаза. По-прежнему хотелось умереть, но я знала, что если открою глаза, то станет легче. Когда глаза привыкли к свету, из размытых пятен и теней потихоньку сложилась картина. Я пыталась разглядеть окружающие меня предметы, насколько позволяла неподвижная голова. Снова застонала, потому что поняла, что нахожусь в нашей больнице. Эту краску на стенах, старые окна и металлические кровати, выкрашенные в белый цвет, я узнала бы где угодно. Сердце над моим ухом оказалось монитором.

Я немного полежала с открытыми глазами, пытаясь справиться с болью или хотя бы привыкнуть к ней. Не могла думать, не представляла себе, как давно я здесь нахожусь и что я тут вообще делаю. Еще раз попробовала встать с кровати, но с тем же успехом. Руки не слушались, а ноги практически не шевелились. Застонала и, собрав волю в кулак, попыталась поднять голову. Она весила целую тонну, и мне понадобилось немало времени на то, чтобы оторвать ее от подушки на пару сантиметров. Взглянула на свои руки и ноги и вновь опустила голову на подушку.

Прошла еще пара веков, прежде чем мой мозг осознал увиденное. Я была обездвижена. Привязана к кровати! Привязана! Я начала метаться, а глаза застилала черная пелена гнева. Эти твари меня привязали! Я пыталась вырваться любой ценой! Сердце над левым ухом билось, как ошалевшее, и тут еще включился сигнал тревоги. Мне казалось, что с каждым движением мои путы слабеют и становится легче двигаться, потому я начала метаться как сумасшедшая. Боль перестала существовать. Сейчас я хотела только одного – освободиться. Страх, охвативший меня, был намного сильнее боли. Тут я услышала голос:

– Пани Анна, пожалуйста, успокойтесь! Доктор!

Я дернулась посильней и еще раз. Хотела закричать, чтобы меня развязали, но из горла вырвался только стон.

– Доктор!! – вопила медсестра.

– У-у-у! – взвыла я, что означало «Развяжи меня, тупая сука!».

Я повернула голову, чтобы взглянуть ей в лицо. В эту минуту надо мной навис какой-то мужик в белом халате со шприцем в руке.

– У-у-у, – выла я, извиваясь всем телом.

Я хорошо знала, что он хочет сделать, и ужасно этого боялась. Меня охватил страх, казалось, что может произойти что-то чудовищное. Хуже, чем то, что со мной уже случилось. Я кричала, билась головой, плевалась и пыталась укусить его за руку. Без толку. Врач спокойно подключил шприц к катетеру где-то под моей ключицей, и его содержимое хлынуло в вену. Я чувствовала, как погружаюсь в мерзкую и вонючую тьму. Казалось, сердце перестало биться. Я погрузилась в небытие.

Глава 19

Когда я пришла в себя в следующий раз, на меня вновь навались боль и вездесущий страх. Над левым ухом ритмично билось сердце. Попробовала пошевелиться, но оказалось, что я все еще привязана. Попыталась открыть глаза. Получилось намного легче, потому что в палате царил полумрак. Пару минут я лежала спокойно и прислушивалась. Наступила ночь, судя по тому, что в палате было темно, а в коридоре царила тишина. Ни шагов, ни кашля, ни единого звука. Поблизости не было ни души. Я лежала в темноте и пыталась справиться с болью и страхом. Даже не пробовала шевелиться – не хотела опять попасть туда, откуда только что вернулась. Лучше пусть будут боль и страх, лучше путы, чем та бездна.

Я лежала и пыталась вспомнить хоть что-нибудь. Гадала, какой сегодня день. Который сейчас час. В каком я отделении. Очень медленно поднимала голову и осматривалась. Я находилась в маленькой палате с окном, через которое был виден коридор и дремлющая на стуле медсестра. Рядом стояла пустая кровать, такая же, как моя. Слева над кроватью висел монитор, а рядом с ним краем глаза заметила баллон с газом. Осторожно повернула голову и взглянула на себя. Под правой ключицей был установлен катетер, а к нему подключены две капельницы, которые висели справа у меня над головой. В одной лекарство уже закончилось, и столбик жидкости замер на полпути между флаконом и иглой. Я была укрыта больничным одеялом, из-под которого выглядывал уголок больничной рубашки. Я не видела своих рук и ног, но знала, что они привязаны к кровати.

Крутя головой, почувствовала, что на мне надето что-то вроде шлема. Мой мозг пытался проанализировать факты. Судя по ходу лечения, в больницу я попала с абстинентным синдромом. Находилась в реанимации, под постоянным наблюдением дремлющей медсестры. Наверное, я сопротивлялась, у меня были судороги или я пыталась причинить себе вред, потому меня привязали. То, что я пришла в себя в реанимации и мне установили венозный катетер, явно свидетельствовало, что здоровье меня здорово подвело и существует угроза жизни. Может быть, я была сильно обезвожена или в состоянии шока. А на голове у меня, скорее всего, какая-то повязка, которую я приняла за шлем.

От размышлений я сильно устала. Но когда закрыла глаза, на меня навалился страх и железной хваткой впился в горло. Поэтому я открыла глаза и лежала, тупо уставившись вверх. Потихоньку рассматривала тени, пятна и неровности на потолке. Старалась рассмотреть каждую мелочь, размышляла, а правда ли вон там выемка или просто тени создают такую иллюзию. Рассматривала пятна света, падающего из коридора, пока они не начали пульсировать и жить своей жизнью. Изучала царапины и потеки краски на границе потолка и стен. Когда я рассмотрела каждую деталь, каждую неровность, уставилась в одну точку и так и лежала, не думая ни о чем, разбитая и напуганная.

Вокруг не было ничего, на что я могла бы отвлечься, – поэтому меня вновь охватили боль и страх, справиться с которыми я не могла. Они поглотили мой мир, и я начала к ним прислушиваться. Они разговаривали со мной. Я слушала, затаив дыхание и сосредоточившись. Потом начала сама задавать вопросы. Спрашивала, почему я еще жива. А они отвечали, что слишком слабы и не в их власти отобрать у кого-то жизнь. Тогда я спросила, чего они ко мне прицепились и чего хотят?

– Ты же сама нас пригласила, – ответили они.

Я не поняла. Не помнила, когда я успела пригласить страх и боль в мою жизнь.

– Уже давно.

Уклончивый ответ. А я хотела точно знать, когда они появились и почему я до сих пор их не слышала.

– Потому что рядом всегда были другие, более важные вещи. А теперь остались только мы.

Я спрашивала, какие важные вещи заслоняли страх и боль, так, что я их не чувствовала. Они молчали как проклятые. Больше я их не слышала, только ощущала каждой клеточкой своего тела. Они наполняли мои мысли, каждый проблеск сознания.

Я продолжала лежать, тупо уставившись в потолок широко открытыми глазами.

Не знаю, сколько я так лежала, мне показалось, что прошла вечность. Пришла медсестра и содрогнулась от страха, увидев мои открытые глаза.

– Пани Анна, как вы себя чувствуете? Вы давно проснулись?

– Плохо, но это, видимо, надолго, – ответила я с трудом. Голос хрипел и срывался. Попросила ее принести обезболивающее и успокоительное, только в таблетках. Больше никакого небытия.

– Немного боли и страха еще никого не убили, – заявила я с кривой усмешкой. – Мне бы еще воды немного, пожалуйста.

Медсестра выполнила мою просьбу. Потом помогла мне напиться, придерживая голову. Из уголка рта стекла капля воды и упала на шею, усиливая боль. Но я все равно старалась улыбаться. Лежала, уставившись в потолок и вновь изучая его, пока не пришел сон.

Проснулась я, когда в больнице началась обычная утренняя суматоха. Пару секунд у меня было дежавю и казалось, что я в гинекологии и у меня только что закончилось дежурство. Немного полежала, прислушиваясь к больничным звукам. Хлопали двери, бегали по коридору медсестры, звали друг друга, переговаривались. Беседовали с пациентами, которые кашляли и шуршали тапочками по дороге в туалет. Стучали дверцы шкафчиков с лекарствами, шелестели упаковки таблеток. Санитарки звенели ведрами, утками и суднами.

Вдруг я поняла, что мое сердце бьется не только слева, но и где-то далеко справа. Звук двоился, сбивался. Я повернула голову и увидела, что между кроватями в палате поставили ширму и из-за нее доносится второй сигнал монитора. Когда я спала, ко мне подселили соседа или соседку.

Я прислушалась к себе: страх и тревога умолкли, затаились. Повернула голову влево и увидела то, что лежит на тумбочке. Мои глаза широко раскрылись, а сердце над головой забилось чаще. Там лежал Гав-гав и смотрел на меня своими круглыми черными глазками. Вошла медсестра – другая, не та, что была ночью.

– Доброе утро, пани доктор, – поздоровалась она с улыбкой. Подошла к монитору, нажала пару кнопок, сигнал тревоги утих. Проверила катетер в вене. Медсестра была симпатичная, ухоженная, хорошо пахла. Я ее не знала или не помнила. Ей было около тридцати, потому еще хотелось выглядеть хорошо.

– Здравствуйте. Какой сегодня день? – спросила я хриплым голосом.

– Понедельник.

– А число какое?

– Двадцать четвертое.

– Можно мне воды?

– Так вот же вода. – Она показала на чашку на тумбочке.

– Да, я видела, но не могу дотянуться. Можете меня развязать?

Она вела себя очень профессионально, но все равно не смогла сдержать удивления – но, не говоря ни слова, откинула одеяло и отстегнула ремни.

– Не стоило этого делать без разрешения врача.

– Не волнуйтесь, я не возражаю. Спасибо! – ответила я и попробовала улыбнуться.

Она поправила одеяло и подушку и уже собралась уходить, когда я крикнула ей в спину:

– Сестричка! – Знала, что большинство медсестер терпеть не могут, когда к ним так обращаются. Просто хотела ее проверить. – А это откуда? – спросила, показывая на игрушку.

На лице медсестры не промелькнуло ни тени раздражения или недовольства.

– Час назад приходила доктор Кульчинская из педиатрии и его принесла. Наверное, чтобы вы себя лучше чувствовали, – улыбнулась и подошла ко второму пациенту.

До обхода я успела напиться воды, устроиться поудобнее и забрать Гав-гава себе в кровать. Каждое движение причиняло боль. Я осмотрела себя и ощупала все тело. На голове обнаружилась повязка в виде шапки. Правая ладонь тоже была забинтована и напоминала руку египетской мумии. Моя подвижность была ограничена катетером в мочевом пузыре, но я и так никуда не собиралась. Каждое движение давалось мне с трудом, хотя меня освободили от связывающих ремней. От санитарки я узнала, что нахожусь в хирургии, завтрака у меня не будет, а скоро обход и придет заведующий отделением.

Заведовал в хирургии Янек Турлевский. Я лежала и терпеливо ждала встречи с коллегой. Мы работали в одной больнице и делили операционный зал. Наши отделения располагались на одном этаже. А это означало совместные дежурства, споры из-за того, что будем делать сначала – мое кесарево или удалять его аппендикс. Плюс много выпитых вместе бутылок водки и ночных бесед.

Много лет назад у нас был роман. Наши отношения переживали падения и взлеты. Бывали периоды могучих порывов страсти и тайных ночных свиданий в больнице и других местах. Бывали перерывы на пару месяцев или пару лет. Обычный мужчина после таких отношений возвращается в лоно семьи, а обычная женщина запутывается еще больше. У нас все было не так. Янек входил в мое лоно, оставаясь в лоне семьи, но я не возражала, потому как не рассматривала его в роли будущего мужа.

Позже, когда я постарела, он, с моего благословения, променял меня на симпатичную коллегу – врача-анестезиолога. Но у нас все равно оставались долгие беседы во время ночных дежурств и споры в операционном блоке. Чисто дружеские отношения, даже не симпатия.

Еще до того, как заведующий появился в палате, я услышала звуки, обычные для утреннего обхода. Через какое-то время зашел Янек, а за ним несколько врачей и пара медсестер. Кое-кого я знала – правда, они сделали вид, что со мной незнакомы, но двое улыбнулись мне тепло и сочувственно. И я не знала, что хуже.

– Доброе утро, Аня. Как ты себя чувствуешь? – Он подошел, взял меня за руку и вот так просто спросил.

– Здравствуй. Бывало и лучше.

– Я к тебе чуть позже зайду. – Он улыбнулся и пошел ко второму пациенту.

С души свалился камень, и я глубоко вздохнула. Я не хотела, чтобы причины моего пребывания здесь обсуждались всем коллективом, да еще и в моем присутствии. К тому же я была ужасно благодарна Янеку за то, что обошлось без унижений, как три месяца назад, когда я попала в больницу. Хотя тогда мне было намного легче, чем сейчас. Просто рай!

Я лежала в кровати, терпеливо изучала потолок и стены, анализировала звуки, доносившиеся из коридора, подсматривала за медсестрой. Страх не покидал меня, он время от времени напоминал о себе болезненными приступами сердцебиения или ледяными пальцами сжимал горло. Боль постепенно стихала и теперь гнездилась только в голове. Пришла симпатичная медсестра, подключила очередную капельницу и принесла мне стаканчик с лекарствами. Решительно отказалась вынуть катетер.

– Вам пока нельзя ходить, – заявила она.

Я попробовала сесть, но не получилось. После пары неудачных попыток пришлось признать, что медсестра права.

Обливаясь холодным потом, я повалилась на кровать и решила больше не дергаться. После лекарств боль стихла и я наконец смогла думать. В голове мелькали фрагменты воспоминаний, словно частички мозаики, которые не хотели складываться в единую картину.

Образ Оли выплывал из памяти часто и навязчиво. Наверное, из-за собачки. Я прижала Гав-гава к лицу и вдохнула его запах, сладкий запах ребенка. Вдохнула еще раз. Подумала, как у нее дела. Как она там, у деда с бабой? Странно, но мысли об Оле принесли мне облегчение. В голове прояснилось. Я закрыла глаза и, словно слайды на лекции, один за другим просматривала воспоминания о ней. Оля во дворе. Оля в ванной. Оля плачет. Оля смеется. Оля с новой игрушкой. Оля ест помидорный суп.

От размышлений о малышке меня отвлекли чьи-то шаги. Янек придвинул стул к кровати и сел рядом.

– Тяжелое утро? – спросила я, глядя на его измученное лицо.

В прежние годы он был привлекательным мужчиной. Теперь набрал вес и черты лица расплылись. Он облысел, четко наметились морщины вокруг глаз и рта, нос приобрел характерный свекольный оттенок. Ему было около шестидесяти, но выглядел он сейчас намного старше.

– Сама знаешь, как бывает по понедельникам. На выходных было много интересных случаев.

– Когда меня привезли?

– В субботу около десяти.

– «Скорая»?

– Да, Иоанна их вызвала. Приехала к тебе и нашла на полу в ванной, всю в крови.

Несколько кусочков мозаики встало на свое место. Она у меня забрала ключи. Значит, открыла ими двери и так попала в дом.

– А что со мной было?

– Тебя привезли в шоковом состоянии. Ты потеряла много крови, кроме того, в последнее время практически не пила и не ела.

«Пила, – подумала я, – но только водку».

– Мы гадали, как ты разбила зеркало, головой или рукой. А может, и тем и другим. Пришлось наложить почти тридцать швов. Если бы Иоанна приехала на полчаса позже, не лежала бы ты сейчас у меня в отделении, – добавил он с улыбкой.

Когда-то его улыбка меня зачаровала, но теперь в ней было столько грусти. Он посидел еще немного, разговор не клеился. Я очень устала.

– В среду мы тебя в изолятор переведем, – сказал он, отодвигая стул под окно. Изоляторами у нас назывались палаты на одного человека, в каждом отделении была такая. – К тебе придет психиатр.

– Психиатр, – удивилась я. – А зачем?

– У нас сейчас такие предписания. Дежурный врач, который тебя принимал, вписал в историю болезни попытку самоубийства. В связи с этим мы обязаны пригласить тебе психиатра для консультации. До завтра, – крикнул уже из дверей и вышел.

Понедельник тянулся медленно. На обед принесли мерзкий протертый супчик. Я его съела, и меня тут же вырвало. От тошноты разболелась голова, и я опять попросила дать мне таблетку. Мне поставили очередную капельницу с глюкозой, а на ночь я выпила снотворное. Меня мучили кошмары, пару раз я просыпалась в холодном поту, с ускоренным пульсом, но потом опять засыпала.

Глава 20

Меня разбудили первые звуки утренней больничной суеты. Я не выспалась и не отдохнула. Во вторник перед обедом, после визита Янека и с его согласия, мне разрешили ненадолго встать. К вечеру медсестры вынули катетер, и я начала понемногу ходить в туалет. На обед съела немного супа. Меня не вырвало, поэтому капельницу сняли. Ночью опять снились какие-то кошмары, но утром я уже ничего не помнила.

На следующий день мне сняли венозный катетер и перевели в одиночную палату. Я немного отдохнула, а потом надела больничные тапки и поплелась в ванную, чтобы принять душ. Вещей у меня никаких не было, только медсестры дали мне что-то вроде полотенца и чистую рубашку. Вернулась я из душа ужасно уставшая. Сердце бешено билось, я пыхтела как паровоз, голова кружилась, но все равно я почувствовала себя лучше. Словно смыла с себя какие-то нечистоты. Легла на кровать, чтобы немного отдохнуть, и заснула.

Проснулась я от ощущения, что кто-то за мной наблюдает. Открыла глаза. На стуле, рядом с моей кроватью, сидела маленькая невыразительная женщина лет сорока. Не красавица, не уродина, и одета обычно. В общем, никакая.

– Добрый день. Я Рената Бжозовска, психиатр.

– Здравствуйте. Слабковска, гинеколог, – официально ответила я.

– К сожалению, у нас раньше не было возможности познакомиться. Я тут всего полгода работаю.

– Ага, – холодно ответила я. Мне не хотелось заводить с ней дружбу.

– Вы знаете, зачем я здесь?

– Да… Доктор Турлевский мне сказал.

– У нас такие предписания. В случае попытки самоубийства необходима консультация с психиатром.

– Да, знаю. Доктор Турлевский мне все объяснил.

– Пани Анна, вы пытались совершить самоубийство?

– Не помню, чтобы говорила вам свое имя, – проворчала я, только чтобы не отвечать на этот идиотский вопрос.

– Пани Слабковска, вы пытались совершить самоубийство?

– Нет, – опять проворчала я.

– Исходя из информации, которую мы получили от врачей «скорой помощи» и в приемном покое, выглядело это совсем иначе.

– Не знаю, как оно выглядело, но я не пыталась свести счеты с жизнью, и хватит об этом. Консультация проведена, закончена и засчитана. А теперь извините, но я хотела бы отдохнуть, – грубо ответила я и повернулась к ней спиной.

– А кто это? – спросила психиатр через минуту. Я-то надеялась, что она уже ушла.

Повернула голову, а через секунду повернулась всем телом. Села на кровати и вырвала у нее из рук Гав-гава.

– Не трогайте! Это семейная реликвия! – заорала я, потом легла и опять демонстративно повернулась к ней спиной.

Карлица пришла на следующее утро, сразу после завтрака.

– Как вы себя сегодня чувствуете, пани доктор?

– Так же, – пробурчала в ответ.

– Вы не против, если мы немного побеседуем? – спросила она. Она придвинула стул к кровати и поудобнее устроила на нем свою маленькую задницу. Ее ноги даже до пола не доставали!

– Против. Извините, но я хотела бы отдохнуть. Я болею, лежу в больнице, и мне нужен покой и отдых, – холодно ответила я.

– Извините, но у вас нет выбора. У нас такие предписания. Я хотела бы поговорить о вашей болезни и о том, как вы здесь оказались. Вы давно употребляете алкоголь?

– Уходите!

– Пани Анна, я понимаю, что вам тяжело говорить на эту тему. Однако выйдете ли вы из больницы и когда это случится, зависит от моего разрешения. А я его не дам, пока не пойму, что с вами происходит.

– Вы так думаете? – рявкнула я. – Вы думаете, вам удастся понять, что со мной происходит?

– Надеюсь, у меня получится, конечно, если вы мне поможете.

– Насколько я знаю, меня могут выписать из больницы по моей просьбе, – проворчала я.

– При попытке самоубийства не все так просто, – ответила она в том же тоне с профессиональной доброжелательной улыбкой. – Пани Анна, я здесь, чтобы вам помочь. Прошу вас, не смотрите на меня, как на врага.

– Мне не нужна ваша помощь, неужели вы не понимаете! Уходите! Я не буду с вами разговаривать! – кричала я. С каждой секундой голова болела все сильнее.

– Поймите, совсем не стыдно обращаться за помощью к психиатру. Многие пациенты ко мне приходят.

– Ага, почти как к врачу, – ответила ей с ехидной ухмылкой. – А где вы учились, чтобы стать психиатром?

– Ваши оскорбления ничего не изменят.

– А что мне еще делать? – взвыла я. Голова раскалывалась от боли. – Пожалуйста, уходите! Я просто хочу отдохнуть! – Я нажала на кнопку вызова.

– Пани Анна, у вас есть два выхода. Вы можете закончить то, что у вас не получилось, но уверяю, легко вам умереть не удастся. Вы уже сами это поняли. Вам придется вытерпеть ужасную боль и страх, и продолжаться это будет долго. Или подумайте о тех ценных вещах, которые еще остались в вашей жизни. Например, об этой плюшевой собачке, – добавила она, беря в руки Олину игрушку.

В эту минуту в палату вошла медсестра.

– Пожалуйста, принесите мне обезболивающее, и побыстрее, – попросила я.

– Я приду завтра, и послезавтра, и сколько будет нужно, – заметила, уходя, карлица. – Я слышала о вас столько хорошего, что не могу позволить, чтобы все так закончилось. Вы, пани доктор, мой самый важный пациент, – добавила она и вышла.

До обеда я лежала. Головная боль немного утихла, но не прошла. Около трех в дверь моей палаты постучали. Я немного растерялась. Врачи и медсестры никогда не стучат, а карлица сказала, что придет завтра, но и она обычно не стучала.

– Входите! – крикнула я, сгорая от любопытства.

– Как самочувствие? – услышала я, и в палату ввалились Ева и Бася с двумя сумками моих вещей. Привезли ночную рубашку, халат, белье, полотенца, туалетные принадлежности, радио и журналы. Я уставилась на них, как малыш Иисус на волхвов.

– Но… откуда вы узнали? Как вы зашли ко мне домой? Откуда все эти вещи? – засыпала я их вопросами.

Оказалось, они видели, как в субботу к моему дому подъехала карета «скорой помощи», разволновались и решили узнать, что происходит. Они догадались, что меня увезли в больницу, а потом разузнали, что я лежу в хирургии. В реанимацию их не пустили, но потом сказали, что меня уже перевели в обычную палату и что мне не во что переодеться и нечем умыться. Иоанна им обо всем рассказала.

– Такая очаровательная женщина, хороший человек и замечательная подруга, – с восхищением рассказывали они.

Иоанна оставила им ключи от дома, чтобы они могли привезти мне все, что нужно. Она обо всем позаботилась.

Бася с Евой помогли мне обустроиться в палате, разложили мои вещи, подключили и настроили радио. Раньше я его редко слушала, но в последние дни просто полюбила. С искренней радостью я обнаружила, что существует еще огромное количество программ, кроме первой, второй и третьей Польского Радио. Иногда попадались интересные передачи, а не всякая дискотечная шелуха. Через пару дней я выяснила, где найти приятную, успокаивающую музыку, где самые интересные новости, а на какой волне можно послушать интересные передачи. Бася с Евой посидели у меня немножко, рассказали всякие интересности о своей семье, пару местных сплетен, а потом разговор сам собой перешел на Зузу и Олю.

– Зуза все время об Оле спрашивает. Как там у нее дела? – спросила Ева.

– Все хорошо. Оле нравится у дедушки с бабушкой.

На самом деле я не представляла себе, как там Оля. Вдруг я поняла, что с тех пор, как Магда и Роберт ее забрали, прошло уже четыре недели, но за это время я им ни разу не позвонила. Когда я подумала о малышке, сердце забилось быстрее. Гав-гав укоризненно смотрел на меня с тумбочки.

На следующий день после обеда опять пришла карлица.

– Как давно вы злоупотребляете алкоголем?

– А с чего вы решили, что я злоупотребляю? Или я что-то пропустила?

– Вы согласны пройти тест, который подтвердит этот диагноз? – спросила она с улыбкой, которой полагалось быть милой и ласковой.

– Нет, большое спасибо. – Я тоже улыбнулась в ответ, надеясь, что получилось достаточно язвительно.

– Как часто у вас появляется желание выпить?

– Что? – возмутилась я. – Вы о чем?

– Я спрашиваю, как часто у вас появляется желание выпить?

Я молчала.

– Пани Анна, мы с вами обсуждаем алкогольную зависимость, что означает…

– Знаю, что это означает. Я человек образованный, что бы вы там ни думали, – перебила я ее. – А что касается моей зависимости, так никто не может подтвердить, что я ею страдаю.

– Совокупность симптомов, характерных для абстинентного синдрома, появляется в том случае, когда вы прекращаете пить. У лиц, потребляющих алкоголь не систематически, подобные симптомы не наблюдаются. В вашем случае диагноз вполне однозначный. Можете отрицать и дальше, но тогда мы будем топтаться на одном месте и, скорее всего, я не смогу разрешить вам покинуть больницу.

– А с чего вы решили, что я хочу ее покинуть? – спросила я.

Карлица не знала, что сказать.

– Мне и тут хорошо. Посмотрите, мне вещи привезли, радио, кормят регулярно, еще и обслуживают по первому зову, – заявила я, нажимая на кнопку вызова. Через пару секунд примчалась медсестра, и я попросила таблетку обезболивающего. Карлица все время молчала.

– Пани Анна, – начала она медленно, взвешивая каждое слово, – вас тут хорошо знают и уважают. За полгода вы второй раз попадаете в больницу с абстинентным синдромом. Ни для кого не секрет, что, еще работая здесь, вы злоупотребляли алкоголем. Из-за этого вас отправили в неоплачиваемый отпуск по распоряжению дирекции.

– Ложь! Да как вы можете так говорить! Я все еще работаю в этой больнице! Убирайтесь немедленно! – орала я.

Меня била дрожь, голова раскалывалась от ужасной боли, в глазах потемнело, и страх опять сдавил горло. Я упала на подушку и начала стонать при каждом вздохе. Меня охватила паника, и в последний момент я успела нажать на кнопку вызова.

– Пани Анна, успокойтесь, – твердо сказала мне карлица. Медсестра все никак не шла. – Попейте воды. – Она протянула мне чашку. В дверях показалась медсестра, но психиатр махнула ей рукой, и та исчезла. Я с удивлением смотрела, как уходит медсестра. Страх душил меня все сильнее и сильнее, боль разливалась по всему телу.

– Господи… умираю… пожалуйста, врача… – стонала я.

– Пани Анна, успокойтесь. Прекратите истерику. Нам другой врач не нужен.

– Мне… очень… плохо…

– Ну, наконец вы хоть что-то почувствовали. Поздравляю! После того, как всю жизнь пытались от этого убежать.

– Да… вы… – не смогла договорить. Дыхание с хрипом вырывалось из легких.

– Да, я врач, пани Анна, и я хочу вам помочь. Потому я сюда и прихожу! – сказала она и достала из кармана маленькую белую таблетку.

– Пожалуйста, выпейте.

Я с большим трудом проглотила ее и, тяжело дыша, опустилась на подушку. Карлица сидела рядом на стуле и наблюдала за мной.

– Пани Анна, мы, психиатры, умеем бороться с разными проблемами. Например, с зависимостью. У нас есть и методы, и лекарства. Я могу помочь вам справиться с вашей проблемой и облегчить ваше состояние. Но вы сами должны принять решение о начале лечения.

Через минуту, которая мне показалась десятилетием, дыхание пришло в норму, сердце стало биться медленнее, а страх отпустил мое горло и уселся в ногах кровати. Голова по-прежнему болела, но я к этому уже привыкла. Я чувствовала себя пенсионеркой.

– Мне пора идти, но завтра я к вам зайду, – сказала мне пани психиатр и вышла.

Страх и боль снова заговорили со мной.

В тот день после обеда, когда суета в больничных коридорах немного стихла, я решила немного прогуляться и спуститься на этаж ниже. В педиатрию. Мне потребовалось много сил, чтобы туда добраться. Я стояла в коридоре детского отделения и пару минут не могла отдышаться. Из дверей заведующего отделением, в четырех метрах от меня, выскочила Иоанна и куда-то помчалась. Я попыталась позвать ее, но мне не хватило воздуха в легких. Аська пронеслась по коридору и исчезла за углом.

Я решила подождать. Когда Ионна будет возвращаться назад, обязательно меня заметит. Долго ждать не пришлось. Через пару минут из-за угла послышались торопливые шаги, а потом показалась моя подруга. В руке она держала результаты анализов и внимательно их рассматривала. Наконец, подняла взгляд и заметила меня. Ее лицо изменилось, стало холодным.

– Иоанна, мы можем поговорить? – спросила я, пытаясь отдышаться.

– Извини, я спешу, – ответила она холодно.

– Иоанна, я только хотела тебя поблагодарить.

– Не за что. Я сейчас тороплюсь. Зайду к тебе в хирургию, когда освобожусь, – сказала тем же тоном и торопливо пошла к себе. Я стояла и смотрела ей вслед. Заходя в кабинет, она повернулась ко мне.

– Я Магде звонила, сказала им, что ты разбила зеркало и сильно поранилась, чтобы они не беспокоились, когда ты трубку не берешь. Лучше позвони им! – заявила она и исчезла в кабинете.

Дверь с треском закрылась. Иоанна обо всем подумала. Я почувствовала уколы боли за грудиной, за висками, в области таза – везде. Поняла, что что-то потеряла. Опять.

Ночью я так и не смогла уснуть, но не попросила принести лекарство. Лежала в темноте, прижимала к груди плюшевого песика и считала свои потери.

Глава 21

После завтрака я ждала карлицу. Была готова к разговору с ней, но она задерживалась. Сначала я валялась в кровати, потом встала, начала бродить по коридору. Прислушивалась каждый раз, когда в отделении открывались двери, надеясь, что это она. Но она не пришла. Ни перед обедом, ни после. Часам к двум я наконец поняла, что она не придет. Судя по времени посещения больных, сегодня была суббота. Я даже не обратила внимания, что жизнь в отделении сменила ритм.

Выходные тянулись мучительно долго. Иоанна не появилась ни в пятницу, ни в субботу, ни в другой день. В воскресенье у Янека было дежурство, и он пригласил меня в дежурку попить чаю.

– В старые добрые времена ты бы чего покрепче предложил, – улыбнулась я ему. Наш разговор не клеился. Общих тем больше не осталось.

– По правилам, мы тебя во вторник уже должны выписывать, – сказал он, когда я уже собралась возвращаться в палату.

Я не ответила. Вернулась к себе, легла в кровать и слушала радио, обнимая Гав-гава. Он все еще пах Олей. Я думала о том, что буду делать, когда вернусь домой. Ничего разумного в голову не приходило. Я не знала, что ждет меня дома, но надеялась, что там больше не будет боли и страха. Вечером Янек разрешил мне позвонить в Варшаву из своей дежурки. Трубку взяла Магда.

– Аня, как ты? Что случилось? Как можно покалечиться зеркалом в собственном доме? Ты в больнице или уже дома? А когда…

– Магда! – мне пришлось повысить голос, чтобы перебить ее. – Хочешь со мной поговорить или так и будешь вопросы задавать?

– Ну, знаешь, с тобой всегда как с малым ребенком. Нашла время, чтобы цирк устраивать!

– Вот холера, Магда, прекращай! А то я сейчас трубку брошу. Как там Оля?

– Как Оля? Ты меня спрашиваешь, как Оля? Да я собственную внучку не узнаю, после того как она у тебя пожила немного. Это совсем другой ребенок! Что ты с ней сделала?

– Я! – возмущенно воскликнула. – А может, это потому, что она обоих родителей потеряла, а родные дед с бабой не захотели о ней заботиться. Отдали ее чужой старой тетке, которая не представляла себе, как ухаживать за маленьким ребенком! Вот что с ней случилось! Ты об этом не подумала?

– А ты не могла хотя бы пару месяцев жить нормально и заботиться о ней! Что, так трудно было?

Я глубоко вдохнула и попыталась справиться с шумом в голове.

– Не хочу с тобой сейчас об этом говорить, просто хотела узнать, как Оля, – ответила так спокойно, как только могла.

– А с чего это вдруг ты ею интересуешься? Всегда только для себя жила! Сколько отец из-за тебя выстрадал!

– Знаешь что, Магда! Отвали! – крикнула я и бросила трубку. Побрела к медсестре и попросила чего-нибудь обезболивающего, успокоительного и снотворного.

В понедельник мне было плохо – болела голова и бешено билось сердце. Пришла карлица, но я не захотела с ней разговаривать. Наверное, выглядела я ужасно, потому что она была очень добра ко мне. Как человек, не как психиатр.

– Я видела в вашей карточке, что вы вчера попросили успокоительное и снотворное. Я им оставила свои рекомендации, потому что те лекарства, которые вы сейчас принимаете, вам не подходят. Они могут вызвать головную боль и сонливость.

– Я именно так себя и чувствую.

– Мы с вами можем сегодня побеседовать? Или лучше перенесем на завтра?

– У меня только один вопрос. А есть у вас такие таблетки, которые сотрут некоторые воспоминания?

– Память заблокировать можно легко, но эмоции и угрызения совести останутся. Мы не волшебники.

– Нет? А вы мне чудо пообещали.

– Я говорила только, что могу и хочу помочь. Если хотите, сегодня начнем принимать лекарства. У вас в карточке все расписано. После этих препаратов вам станет лучше. То, что вы пили до этого, только приглушало боль и страх. Я могу вам помочь вернуться к нормальной жизни, но жить за вас я не смогу.

Она ушла. Через час я попросила медсестру дать мне лекарства, которые «прописала та доктор, которая ко мне приходила». Мне подсунули какой-то документ. Я прочитала и расписалась. Вечером ко мне зашел Янек. Мы немного поговорили о моем самочувствии, его операции и о погоде.

– Я знаю, что ты на лечение согласилась. Хорошее решение!

– Уж кто бы говорил, – тихонько проворчала, любуясь его лиловым носом. От него несло алкоголем. Видимо, успел после операции приложиться – я знала, что не вчера.

– Давай, прокладывай путь! Кто знает, что будет со мной, когда пойду на пенсию. Вдруг придется обратиться к тебе за советом, – заявил он с улыбкой и вышел. Домой спешил.

Утром я встала свежая и отдохнувшая – давно себя так не чувствовала. Пошла в ванную, искупалась, даже попыталась голову помыть, что далось мне нелегко из-за повязки на лбу и правой руке.

Переоделась в чистую рубашку и высушила волосы на круглой расческе выпрошенным в соседней палате феном. Попросила сменить мне постель. Навела порядок в палате и в тумбочке. Потом пошла на перевязку. Медсестра дала мне маленькое зеркальце, и я смогла рассмотреть рану на голове. Она была рваная, с неровными краями. Наверное, пришлось постараться, чтобы так себя искалечить. Вокруг раны расползался внушительный синяк. Я управилась со всем до девяти утра, а потом не знала, куда себя деть. В двенадцать пришла доктор карлица.

– Извините, не запомнила, как вас зовут, – сказала я ей. Не совсем вежливо, но мне было уже неудобно называть ее про себя карлицей.

– Рената Бжозовска, – представилась она с улыбкой. – Судя по виду, вам уже лучше, пани Анна. Я поражена. Сегодня выглядите лет на десять моложе.

– Спасибо, но меня не купишь дешевыми комплиментами, – ответила я с улыбкой.

– Пани Анна… я же могу вас так называть? – Я милостиво разрешила, кивнув головой. – Пани Анна, – начала она опять, усаживаясь на деревянный стульчик, а ее маленькие ножки висели в нескольких сантиметрах от пола, – вы дали согласие на лечение, чему я безмерно рада, но должна вас предупредить, что будет непросто. Мы можем рассчитывать на хороший результат только в случае сотрудничества с вашей стороны. Но будет тяжело. Вы меня понимаете?

– Да, конечно.

– Самую трудную работу вы должны будете выполнить сами. Однако я сомневаюсь, действительно ли вы хотите этого, – она внимательно уставилась на меня.

– Я сама сомневаюсь, пани Рената. Чертовски сомневаюсь. Но хочу попробовать. Если не получится, к прежней жизни я смогу вернуться всегда.

– Очень умный ответ, – похвалила она меня, как ребенка. – Пани Анна, я могу вам предложить самое лучшее и эффективное лечение. Оно будет сочетать лекарственные методы и психологическую помощь. Однако, чтобы определиться, мне необходимо получить от вас некоторую информацию.

– Доктор должна обследовать пациентку и сделать анализы, – сказала я ей, как студенту-медику. – Прошу напомнить мне, как это делается.

– Хорошо, давайте начнем с симптомов. Вы согласны заполнить анкету?

– А это называется дополнительное обследование, – пошутила я. – Давайте уже вашу анкету, – попросила, не глядя ей в глаза, и протянула руку.

Закончили мы около двух. Я старалась отвечать на вопросы честно и как можно искреннее. Не пыталась врать, но иногда просто отказывалась отвечать. После того как доктор Бжозовска ушла, я задремала.

Глава 22

Вечером в мою палату заглянул дежурный врач.

– Вас к телефону, – сказал он.

– К телефону? Куда?

– В дежурку. – И он исчез.

Я надела тапки и побрела в комнату врачей. Двери были открыты, а трубка лежала на столе. Подошла к ней медленно, немного испуганно.

– Слабковска слушает!

– Аня, это Роберт.

– Роберт?! Откуда у тебя этот номер? Как вы меня нашли?

– Это было нетрудно. Мы позвонили Иоанне, и она все организовала, – объяснил он.

Иоанна опять решила все проблемы. У моего зятя был усталый и постаревший голос.

– С Олей что-то случилось? – заволновалась я.

– Пока все хорошо, не нервничай. Но не знаю, надолго ли. – Он сделал паузу и вздохнул. – Аня, мы не справляемся. Это невыносимо!

– Ты о чем? – злорадно спросила я.

– Анна, Магда на грани нервного срыва. У нее каждый день приступы.

– У кого? Какие приступы? – Я не знала, о ком он говорит.

– Сердечные.

– Скорее истерические! А что с Олей?

– У нее истерики дважды в день, и она опять начала писаться. Совсем не контролирует себя, где захотела, там и сделала свои дела. Подгузники надевать не дает, сразу их срывает. Перестала говорить связно, только кричит. Мы с ней ничего сделать не можем!

– Хорошо, а я тут при чем?

– Аня, мы долго не решались тебе позвонить. Я слышал твой последний разговор с Магдой. Ты, наверное, очень обижена?

– Обижена? Да я зла на нее! Ужасно зла!

– Я знаю, Аня. Мы не хотели вмешиваться в ваши отношения, но сейчас ей очень нужна твоя помощь.

– Опять? Тех девяти месяцев ей было мало? Даже «спасибо» мне не сказала!

– Анечка, но она такая слабая. Боюсь, у нее опять инфаркт случится! Или еще чего похуже.

– Магда – старая истеричка, а Олька молодая. От этого еще никто не умирал. Я же тебя предупреждала, когда вы уезжали.

– Я помню. Но я верил, мы оба с Магдой верили, что все наладится.

– Ну и как, наладилось? – спросила я со злорадной улыбкой.

– Нет…

– Так зачем ты мне звонишь?

– Нам нужна помощь! – Роберт вздохнул и спросил тихо: – Может… ты ее еще ненадолго заберешь?

– Даже речи быть не может, мои дорогие! Ни в коем случае! – рявкнула я и бросила трубку. Вернулась в палату с Гав-гавом и, сжимая его в объятиях, легла в кровать. У меня болело сердце. Просто по-человечески болело.

На следующий день мне сняли швы, однако Янек решил еще немного подержать меня в больнице под присмотром. Каждый день приходила доктор Бжозовска, и я смирно принимала лекарства и проходила сеансы психотерапии.

– Пани Анна, расскажите о своей семье, – попросила она после того, как принесла мне результаты анкетирования. Ничего нового я в них не обнаружила.

– У всех есть семьи, пани Рената, – заявила я, чтобы от нее отделаться.

– У вас есть дети? Внуки?

– Нет, нету.

– А с кем вы живете?

– Сама! Вот такая я молодец!

Она посмотрела на меня из-под круглых очков, как на капризного ребенка.

– Ладно, я постараюсь быть серьезной, – сказала я, прикидываясь смущенной.

На нее ничего не действовало: ни мои обиды, ни оскорбления, ни глупые шутки.

– Я живу сама. Раньше жила с родителями, после смерти матери ухаживала за больным и немощным отцом, до тех пор, пока он не умер во сне, – рассказала я ей.

Она все так же смотрела на меня.

– Ну, хорошо, я медсестер нанимала, и они за ним ухаживали, – признала я. Теперь она одобрительно моргнула.

– Я была замужем, но недолго. Был и нет его! Как призрак.

– А братья, сестры?

– Есть сестра, младшая.

– А какие у вас с ней отношения?

– Нормальные, – ответила я, и пани психиатр тут же зыркнула на меня из-под очков. – У сестры сейчас сложный период в жизни, – добавила я с готовностью. – У нее дочь с мужем в аварии погибли, трехлетняя внучка осталась сиротой. У Магды случился обширный инфаркт, а Роберт, ее муж, чуть с ума не сошел.

– Естественно в такой ситуации. А что случилось с той маленькой девочкой? – спросила она, а я покрепче прижала к себе Гав-гава.

– До последнего времени я о ней заботилась, – ответила я тихо.

– И как долго?

– Почти девять месяцев, – прохрипела я. Что-то сдавило мне горло, но то был не страх.

– Это очень долго, – заметила доктор Бжозовска. – Вижу, разговор об этой девочке разволновал вас, пани Анна.

Волнение! Так вот что сдавило мне горло! В глазах запекло, и по щекам потекли слезы.

– Была и нет ее. Как призрак! – Я закашлялась. Глотала слезы, пытаясь подавить рыдания.

– Не сдерживайтесь, пани Анна. Вам надо поплакать.

Я проплакала два дня.

Глава 23

Через пару дней оказалось, что оснований дольше держать меня в больнице нет. По старой памяти мне выделили «скорую», которая отвезла меня домой. Я вошла в ворота и пошагала ко входу.

Открыла дверь и переступила порог пустого дома. Он показался мне еще более мрачным, чем обычно. Я ходила по комнатам, везде искала Олины следы. Перевернутая кружка-непроливайка, брошенный карандаш, грязные костюмчики в корзине со стиркой.

В ванной я наткнулась на разбитое зеркало. Смела остатки стекла, а потом аккуратно пропылесосила ванную и прихожую. Поймала себя на мысли: «Чтобы Оля не поранилась». Я так устала. Еды в доме не было. То, что оставалось в холодильнике, уже давно испортилось. Я начала копаться в шкафах и обнаружила пару Олиных баночек с каким-то протертым питанием. Съела их ложкой, не разогревая, и повалилась на кровать. Как только голова коснулась подушки, я почувствовала сладкий запах маленького ребенка. Откинула Олино одеяльце и нашла ее пижамку. Прижала ее к себе и так уснула.

На следующий день я поехала в город, чтобы встретиться с доктором Бжозовской. Она сказала, что в течение недели я должна посещать ее каждый день. Потом мне нужно было купить продукты и лекарства. И в магазине, и в аптеке меня спросили, где же та чудесная малышка, которая раньше со мной приходила. Я уходила от ответов и бежала от тех людей так быстро, как только могла, – не хотела говорить на эту тему. Хорошо, что на улице похолодало. Я надвинула шапку на глаза, надела перчатки, чтобы никто не заметил жуткие шрамы.

Вернулась домой я уже к вечеру. Приготовила ужин на скорую руку, а потом еще еду на несколько дней вперед. Помидорный суп и тефтельки с кашей. Оля их так любила. Как-то странно и неловко было готовить для себя одной, может быть, поэтому я все время думала о малышке. Так прошел первый день моей новой жизни.

На следующее утро я опять поехала к доктору Бжозовской, потом зашла в травматологию – Янек хотел осмотреть мои раны. Довольный результатами, он пригласил меня в субботу на чай.

На обратном пути я прошла мимо дверей в педиатрию. Иоанна ко мне так и не зашла, когда я лежала в больнице, и из-за этого мне было не по себе. Я немного постояла в нерешительности, но потом все же зашла в отделение. Коридор был пуст. Постучала в дверь ее кабинета, но он был закрыт, и никто не ответил. В глубине коридора я услышала чьи-то голоса и направилась туда. Там находилась дежурка медсестер. Когда подошла поближе, то смогла расслышать отдельные слова. Незамеченная, я остановилась у открытых дверей и невольно прижалась к стене, когда услышала, о чем они говорят.

– …вроде она лежала в луже крови, вдрызг пьяная, – произнес хрипловатый женский голос. – Надо же так опуститься! А ведь была таким хорошим врачом!

– Я разговаривала с Баськой из гинекологии, – послышался другой голос, более высокий. – Она рассказала, что Слабковска и раньше пила. В последние годы, когда тут работала, даже перед операциями прикладывалась.

– Иногда стоит пропустить рюмочку, чтобы руки меньше тряслись, – прохрипел первый голос.

– Иногда они так и делают. Когда нужно оперировать кого-то из семьи, обязательно выпьют.

– Я слышала, у нее кто-то умер во время операции. Она с тем заведующим из хирургии оперировала… как там его…

– Турлевский, – пропищал второй.

– Да, Турлевский. Наверное, что-то пошло не так, потому что потом прокурор тут рыскал, но, говорят, дело замяли, – закончил хриплый голос.

– Они всегда так, напортачат, а потом отмазываются, – опять пропищал тоненький.

– А чего они вместе оперировали?

– Не знаю, может, там что-то серьезное было. Ходили слухи, что они были любовниками. Я слышала, вроде они кого-то из семьи Слабковской оперировали. Точно не помню, я тогда еще не здесь работала, а в поликлинике.

– Вроде они ее мать оперировали. Говорят, она до того совсем здоровая была.

Судя по голосам, в дежурке находилось три женщины. У меня не было сил слушать дальше. Уже собралась уходить, но тут одна из медсестер чуть не сбила меня с ног, выскакивая в коридор.

– Вот зараза! Про капельницу забыла… О, пани доктор Слабковска!.. – воскликнула она с таким видом, словно увидела привидение. Я узнала этот хрипловатый голос.

– А заведующая есть? – спросила я.

– Нет… она в отпуске… Но… есть доктор Красульский, если вам что-то надо, – ответила она растерянно.

– Нет, спасибо.

Я повернулась и сбежала из отделения. Хорошо, что Иоанны не было. Я бы не знала, что ей сказать.

Глава 24

Домой я вернулась вся на нервах. Хорошо, что пани Рената мне «кое-что» дала для таких случаев, если опять выпить захочется. Я приняла двойную дозу и буквально свалилась с ног. Проснулась в три часа ночи, совершенно сбитая с толку. Не могла ни есть, ни думать, за что в душе благодарила своего психиатра.

Но утром уже чувствовала себя вполне нормально. Даже смогла поехать на сеанс психотерапии.

– Пани Анна, в вашей жизни было столько призраков. Муж, Оля…. – начала доктор Бжозовска.

– Ромек, – продолжила я, погруженная в свои мысли. В голове все время крутился подслушанный в педиатрии разговор.

– А кто такой Ромек?

– Наш брат. Он умер, когда ему было семь лет, – объяснила я и замолчала. Давно я уже о нем не вспоминала.

– Как это случилось? – спросила моя дотошная психотерапевт.

– Вы из наших мест?

– Нет, из Торуня, – ответила она. – Но вернемся к вашему брату.

– Типичная смерть деревенского ребенка. Рука попала в косилку, отрезало два пальца. Пока доехали до больницы, он истек кровью. Отец загнал коней почти до смерти. Я из бедной семьи. Случилось это в конце пятидесятых или начале шестидесятых, ни машин, ни телефонов в селе не было. Один из коней пал на обратном пути.

Пани Рената немного помолчала.

– Но ведь ребенок был уже большой, и не умер бы просто так от потери крови, если рану перевязали.

– Не знаю, перевязали или нет, я тогда в школе была, но мама знала, что с этим делать. Она сама часто ранилась, и крови всегда столько было. Так что она умела накладывать повязки.

– Отчего все-таки умер брат?

– Тогда никто не стал ничего выяснять. Просто случайная смерть деревенского мальчишки. На полях часто бывали несчастные случаи, дети попадали под косилки, молотилки и все такое.

– А никто не подумал, что у него могли быть проблемы со свертываемостью крови?

– Тогда не подумали, – ответила я, погруженная в свои мысли.

– А потом кто это выяснил? – допытывалась Бжозовска.

– Я, – мне стало больно и грустно. – Когда мама умирала у меня на операционном столе, я поняла, что они с братом оба были больны.

И замолчала. В тот день у меня больше не было сил разговаривать. Я опять разрыдалась. За всю свою жизнь я столько не плакала, сколько плакала за последние недели.

Глава 25

Через два дня после возвращения из больницы, когда выезжала из дома, я заметила под калиткой какой-то комок шерсти. Мне стало интересно, и я подошла поближе. Очень удивилась, когда увидела, что это маленький песик. Лохматый, очень грязный и, похоже, больной. Я подошла и попыталась его погладить, но он рычал и показывал зубы. Я присела рядом и начала с ним разговаривать.

– Ты откуда здесь взялся, малыш? Убежал от кого-то… Видать, долго уже гуляешь, потому что выглядишь паршиво. Подожди немного. – Я вернулась в дом и принесла ему куриную ножку из супа. Положила рядом.

– Давай, ешь, а потом возвращайся домой, бродяга.

Села в машину и поехала к пани Ренате. То был трудный разговор. Я подозревала, что мы еще вернемся к смерти мамы. Я не смирилась с ней тогда, но должна буду смириться теперь. Было еще кое-что, чего я тогда не сделала. Но эта маленькая бестия докопалась – так я и знала!

– Вы с сестрой об этом говорили?

– Да как-то случай не подвернулся, – ответила я, чтобы отделаться.

– Так ни разу и не подвернулся? За пятнадцать лет?

– Мы не разговаривали до смерти отца. Она была обижена на нас обоих.

– А потом?

– А потом было уже не о чем говорить, – проворчала я.

– Как это не о чем, пани Анна? – возмущенно воскликнула она и тут же растерянно умолкла. Я взглянула на нее с укоризной. Профессионал не должен поддаваться эмоциям.

– Поговорю когда-нибудь.

– Когда?

– В свое время. Не сейчас.

Я вернулась домой с головной болью, а под калиткой все еще лежал лохматый комок несчастья. К куриной ножке он даже не притронулся.

– Ну, и что ты здесь делаешь? – подошла я к нему. Протянула руку, но он опять зарычал. Я отодвинула его воротами, потому что из-за него не могла открыть калитку. Он с трудом отошел на пару шагов и опять лег. Сильно хромал.

– Бедняга, иди домой, холодает уже. – Я попыталась прогнать его, но он никак не реагировал. Просто лежал под моим забором.

Я въехала во двор и закрыла за собой ворота. Потом, когда моталась по дому, выглянула в окно. Пес все так же лежал на своем месте. Вечером я включила телевизор и забыла про него.

На следующий день было воскресенье, поэтому я осталась дома. Встала поздно. Когда готовила завтрак, случайно взглянула в окно. Несчастный комок шерсти по-прежнему лежал на том же месте – там же, где и вчера. Я подумала, что пес сдох, и выругалась про себя. Решила после завтрака пойти, положить его в какой-то мешок и закопать на огороде. Не хватало, чтобы он тут вонял под домом.

Я оделась потеплее, взяла старые рабочие перчатки, которые еще от мамы остались. В сарае отыскала лопату и ведро. Подошла к комку шерсти и прикоснулась к нему рукой. Он был теплый и мягкий, еще живой. Я взяла пса на руки. Не знаю, были ли у него открыты глаза, потому что они заплыли грязью и гноем. Пару минут я стояла, держа его на руках, не зная, что делать дальше. Чувствовала, как бьется его сердце. Я в собаках не разбиралась, но мне казалось, что бьется оно слишком часто. Сквозь шерсть проступали кости. Дыхание было поверхностное, нерегулярное, с частыми перерывами. Я решила, что пес уже умирает.

– Ну, если умрешь, так хоть в тепле!

Я занесла его в дом. Возле дверей было маленькое помещение без окон, куда я сваливала всякий хлам. Там было холоднее, чем в доме, поэтому раньше мы его использовали как кладовку. Я нашла пару тряпок и уложила собачонку на них. Она не протестовала. Пошла в кухню, вытащила Олину кружку-непроливайку и попробовала напоить пса. Вода вылилась у него из пасти. Я немного посидела рядом с ним. Весил он килограмма четыре, почти как новорожденный. Шерсть у него была длинная, спутанная, наверное, черная с серыми или даже белыми пятнами, ужасно грязная. На груди запеклась бурая кровь. Он никак не хотел умирать. Я оставила его в покое и вышла, дверь в кладовку закрывать не стала. Через час опять зашла к нему. Дышал он уже легче. Я вдруг задумалась – а что, если пес не сдохнет? Вот будет сюрприз! Решила спросить у Баси, что делать. Они держали много животных, в том числе и трех собак.

– Слушай, у нас через полчаса ветеринар будет. Одна корова отелиться не может. Принеси это несчастье, может, он посмотрит. – Бася очень спешила и поэтому, не дав мне договорить, повесила трубку.

Я притащила им свое лохматое несчастье. Оказалось, это сучка, которая много перенесла за свою жизнь. Ветеринар сделал ей какой-то укол и сказал:

– Если доживет до утра, будет здорова.

– А что мне делать, если доживет?

– Накормить!

Он пошел принимать роды у коровы, а я уложила свое несчастье на тряпки в кладовке.

На следующее утро встала пораньше и пошла смотреть на собаку. Та лежала на своей подстилке и таращилась на меня сквозь спутанную шерсть. Во всяком случае, мне так показалось.

– Ну, и что с тобой делать? Накормить?

У меня оставалась еще одна куриная ножка. Я отделила мясо от кости, мелко его порезала и принесла ей. В маленькую металлическую мисочку налила воду и поставила рядом с мясом. Собака не шевелилась, только внимательно на меня смотрела.

– Ешь давай, – сказала я, но она не двинулась с места. – Ешь! А то не выздоровеешь!

Псина есть не стала, так и лежала не шевелясь.

– Ну и ладно, делай что хочешь, – буркнула я и пошла на кухню готовить себе завтрак. Перед обедом зашла в кладовку. Зверек спал, а обе мисочки были пусты.

– Какая ты у нас хорошая девочка! – похвалила я ее. Она и ухом не повела. Вдруг я заметила в углу мокрое пятно. – Ну, ты посмотри на нее. Могла ведь сказать, что хочешь выйти!

Целый день собака пролежала в кладовке. Много ела и пила. Пару раз, после обеда и вечером, я вынесла ее во двор, потому что сама она выходить не хотела. Псина сделала свои дела и улеглась на траву. Не протестовала, когда я взяла ее на руки. На ночь я еще раз накормила ее.

Утром вынесла во двор. Теперь ей было уже намного лучше. Она прошла пару шагов и даже что-то понюхала в кустах. Когда я уезжала к пани Ренате, вынесла собаку за ворота.

– Ну что, тебе уже лучше, пора возвращаться домой.

Через два часа я вернулась и нашла сучку на том же месте у ворот. Я вылезла из машины, и она подошла ко мне, виляя хвостом. Радости в этом особой не было, просто она меня узнала.

– Ты что здесь делаешь? А ну давай домой. Вдруг тебя кто-нибудь ищет.

Я не пустила ее во двор, когда ставила машину, а потом закрыла калитку.

Вечером выглянула в окно. В свете фонаря был хорошо заметен клубок шерсти на обочине, под моим забором. Похолодало, как и положено в ноябре.

– Вот зараза! Холера! Ведь опять замерзнет и сдыхать начнет! Черт бы ее побрал, – ворчала я себе под нос разные ругательства, пока шла к собаке.

Сучка заметила меня возле калитки и подняла голову.

– Ну, иди сюда, – позвала я.

Она лежала и подозрительно на меня косилась.

– Давай, заходи!

Псина даже не пошевелилась. Я еще раз позвала, но без толку. Тогда сама подошла к ней.

– Ваше высочество, вам особое приглашение требуется? Может, еще носилки подать?

Подошла поближе, а она проскользнула у меня под ногами и помчалась к дому. Когда я обернулась, то увидела, что забыла закрыть входную дверь. Вошла в дом, а псина уже лежит на тряпках в своем домике, словно всегда там жила.

– Может, тебя еще накормить? Слушай, моя дорогая, это твоя последняя ночь в моем доме. Завтра утром выставлю тебя за ворота и иди домой!

Так я и сделала, и целый день посматривала в окно кухни. Собачонка лежала у ворот, иногда гавкала на прохожих или обнюхивала что-то под забором, но не отходила дальше чем на пару метров. Как она меня достала!

– Я тебя сегодня не пущу! Нет, дорогая моя! – ворчала я себе под нос.

После вечерних новостей кто-то позвонил в дверь. На пороге стояла улыбающаяся Бася, а на руках она держала собаку. Псина махала хвостом и пыталась лизать ее лицо. У меня от удивления глаза округлились.

– Ты чего ее не пускаешь? Она же во дворе замерзнет. Это не дворовая собака.

– Ага? А какая? – пробормотала я.

– Диванная собачка.

– Мне собака не нужна. Никогда их не любила. Принесла к ветеринару, чтобы не сдохла у меня под забором. Я думала, она потом домой пойдет!

– А может, ей некуда идти! Смотри, какая милая мордашка!

– На мой взгляд, просто грязная лохматая псина. Ничего милого в ней не вижу, – ответила я холодно.

– Так ее надо вымыть и причесать. Вот увидишь, какая из тебя красавица получится! – сказала Бася сучке. – Знаешь, Аня, я тебе завтра шампунь для собак принесу и щетку какую-нибудь, у нас этого добра навалом. Вымоем ее и причешем! – заявила она и вышла. Я даже возразить ничего не успела.

Бася как сказала, так и сделала. Мы вымыли псину в раковине в прачечной. Она оказалась белой с черными пятнами, у нее была мягкая, гладенькая шерстка и большие выпученные глаза. После ванны она начала бегать по дому и тереться о ковры. Морда у нее была ужасно довольная. Как она меня бесила! Ночь псина провела в кладовке.

На следующее утро я развесила по всему селу объявления, что найдена бело-черная сучка, и указала свой телефон. Собака таскалась за мной как привязанная. Не отходила ни на шаг. Прошло несколько дней, а никто так и не позвонил. Я пошла к Басе.

– Слушай, может, ты ее заберешь? Мне она не нужна.

– Аня, ты только посмотри, как она к тебе привязалась.

– Но я не хочу заводить собаку.

– Ладно, оставь у нас. Пусть будет еще одна собака.

На следующий день я вновь обнаружила псину у себя под забором. Отвела ее к Басе. Однако каждый раз, когда они открывали калитку, доходяга выскакивала и прибегала под мой забор. Ложилась у ворот и ждала меня.

– Аня, ты же видишь, она хочет у тебя жить. Возьми ее себе! – попросила Бася.

– Но…

– Что тебе стоит? Будет тебе компания. У твоих родителей собаки были?

Я хорошо помнила, что мама очень любила собак. В доме всегда жила какая-нибудь маленькая псинка, которая по вечерам сидела у нее на коленях. Мама звала их всех Мушками.

– Мушка, – сказала я тихо.

– Что?

– Я назову ее Мушкой.

И пошли мы с Мушкой домой. Утром я усадила ее в машину и мы поехали к ветеринару. Он осмотрел собачку, сделал прививки и снабдил меня запасом собачьего корма. Вот так я стала владелицей собаки.

Глава 26

– Тетя? Это Игорь! – завопила трубка.

– Игорь? Что случилось?

Племянничек мне еще ни разу не звонил. Я взглянула на календарь. Может, у меня именины или день тети? С Рождеством поздравлять вроде рановато.

– Тетя, это ужасно. Ты должна знать.

– Что случилось? С мамой что-то?

– С Олей. Родители с ней не справляются.

– Игорь, я тоже не справлялась. Это не новость.

– Тетя, наверное, теперь все еще хуже. Я о детях ничего не знаю, но она прудит где попало, подгузник носить не хочет, вообще перестала разговаривать, а теперь еще и волосы у себя повырывала.

– Как это повырывала? Ты о чем?

– Правда. У нее волосы клочьями выдраны и раны на голове. Наверное, сама себе ночью вырвала.

– Сама? – Я не верила. Я девчонку немного изучила. Истерики это одно, но вот причинять себе боль она бы не стала.

– На нее это не похоже, – громко сказала я в трубку.

– Не знаю, похоже или нет, но у них там сейчас ад кромешный. Отец ходит подавленный, слова из него не вытащишь, мать все время кричит, и у нее постоянные приступы, а Олька орет и плачет. Я с ними и полчаса выдержать не могу.

– Хорошо, Игорь, вот только что я могу сделать? Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Чтобы ты знала, что они хотят ее в дом ребенка сдать.

– В дом ребенка? – Я оцепенела.

– Да, уже обо всем договорились. На следующей неделе отвезут.

– Игорь, это их дело. Они ее дед и бабушка, самые близкие родственники. Если решили, значит, так и будет.

– Я думал, может, ты с ними поговоришь… попробуешь их убедить, чтобы не отдавали Ольку…

– Игорь, это не мое дело.

– Тетя, пожалуйста, поговори с ними, – взмолился Игорь.

– Попробую, но не знаю, что из этого выйдет, – ответила я неуверенно, только чтобы он отстал. Я даже пробовать не хотела.

– Да, а еще Олька все время о тебе спрашивает.

– Обо мне?

– Да! Все время «Де тетя?», «Де тетя?» и больше ничего не говорит. Будто пластинку заело. Наверное, скучает о тебе.

Я положила трубку и, ошеломленная, уселась на тумбочку. Две ночи после этого разговора я не спала.

Глава 27

– Игорь, бери ноги в руки, садись в автобус и дуй сюда.

– О, привет, тетя. Ты чего? – ответил заспанный голос в трубке. Я прямо представила себе, как он, лохматый и сонный, стоит у кровати и чешет яйца.

– Бери ноги в руки и дуй сюда! Отвезешь меня в Варшаву. Я еду за Олей, но сама машину вести не могу.

– За Олей? Как за Олей?

– Да, за Олей. Заберу ее к себе.

– Но почему я должен… – спросил он растерянно.

– Потому что я сейчас пью много лекарств и не спала две ночи. Собирайся. Если успеешь на автобус в десять тридцать, то здесь будешь около трех. Я собираю вещи и подожду тебя на остановке. Поедем в Варшаву. Вечером будем у твоих родителей.

– Супер, тетя! Вот мама с папой обрадуются! – Игорь пришел в восторг, когда наконец понял, что я хочу сделать.

Автобус из Варшавы приехал немного раньше, но я уже сидела в своем «ниссане» и терпеливо ждала.

– Привет, тетя! – радостно завопил Игорь, выглядывая из «Икаруса».

Когда автобус остановился, он подбежал ко мне и полез обниматься. Я машинально отступила на пару шагов и вытянула вперед руку, согнув ее в локте так, чтобы он не смог ко мне подойти.

– Ого, – отреагировал он, заметив шрам у меня на лбу.

– Ну что? Поехали? Садись! – Я кивнула на водительское место. – Я не смогу так далеко сама ехать.

– Знаешь, тетя, а машина у тебя классная! – сказал он, устраиваясь на водительском месте и поправляя сиденье и зеркало.

– Ей уже столько лет. Может, когда-нибудь себе такую купишь, только новую.

– Я бы у тебя и эту купил.

– Ну, если она мне будет не нужна, я охотно продам.

Наконец он поудобнее устроил тщедушную задницу на водительском сиденье, завел машину, улыбнулся мне, как ребенок, довольный новой игрушкой, и мы поехали.

По дороге Игорь пытался завести со мной разговор. Вот только меня не интересовали его молодая жизнь, его приятели и учеба, его девушки и то, как он проводит каникулы. Я не хотела говорить о политике, ценах на бензин или о погоде. Наконец, он просто оставил меня в покое. Молча вел машину, а я смотрела на дорогу. Мимо проплывали городки, села и пустые перепаханные поля, похожие на куски грязного полотна. Проплывали леса в остатках осеннего убранства. Кое-где еще блестело золото и мелькали оттенки бронзы, но золотая осень умирала на наших глазах, уступая место бурой и ветреной. Понемногу начало темнеть и цвета тускнели, становясь более мрачными. Я с грустью смотрела на то, как менялся пейзаж. Природа умирала.

К моему удивлению, Игорь вел машину уверенно, не превышая скорость и не выпендриваясь, как подросток, которому родители дали покататься.

– Хорошо водишь, сопляк. Отец часто порулить дает?

– Тетя, – ответил он вопросом на вопрос, – а почему вы меня не любите? Что я вам сделал?

Он спросил об этом так спокойно, будто хотел узнать, что я ела на завтрак. Совсем без эмоций. Меня это задело. Я долго сидела и думала, что бы ему ответить. После такого вопроса я уже не могла относиться к нему, как к прыщавому малолетке.

– Завидую.

– Завидуете? – недоверчиво повторил он.

– Завидую, что тебе чуть больше двадцати и тебя ждет прекрасная жизнь, если ты не потратишь ее впустую.

Какое-то время мы молчали.

– Ты тоже прожила хорошую жизнь.

– На моих похоронах так скажешь, – ответила я с горькой улыбкой.

– Я не хотел…

– Я знаю, – перебила его. – Знаю, что не хотел.

И снова замолчала. В голове вертелось слишком много мыслей. Слова Игоря меня растревожили или, может, эта осень. А может, я просто знала, зачем еду, и понимала, что ждет меня впереди.

– Может, и хорошую. Если судить по количеству любовников, алкоголя, наркоты и развлечений, то хорошую.

Игорь посмотрел на меня с иронией своими карими, коровьими глазами, а потом широко улыбнулся.

– Я слышал кое-что.

– Всему свое время, Игорь, – не сразу ответила я. – Двадцать – это как раз тот возраст, когда алкоголь, вечеринки, разнузданный секс, даже немного дури – вещи вполне нормальные. А если ты мужик, то даже желательные.

– Почему мне мама такого не говорила? – театрально вздохнул Игорь.

– Потому что она этот возраст прозевала, а я из него так и не выросла. Не знаю, что хуже. В сорок дурь и алкоголь уже не в радость, и компанию для вечеринок найти трудно. А в пятьдесят вообще себя дурой чувствуешь, поэтому занимаешься этим в одиночку, чтобы никто не знал.

– Вечеринками и сексом? – Он ухмыльнулся, и я улыбнулась ему в ответ.

– К сожалению, вечеринки и секс в одиночку не получаются. А я в пятьдесят уже перестала нуждаться в других людях.

– Ну, а твоя работа как? Быть врачом, наверное, круто.

– А ты что изучаешь?

Я помнила, что за последние пару лет он мне не раз отвечал на этот вопрос. Он тоже помнил, потому осторожно пробормотал:

– Мехатронику в политехническом.

– Ага! – я задумалась. Понятия не имела, что это такое. – Знаешь, быть врачом тоже не сахар, – сказала я ему и опять замолчала.

Гинекологом я стала неожиданно. А в медицину так вообще попала случайно. Но, как ни странно, оказалась неплохим врачом. Хорошим ремесленником.

– Знаешь, как это случилось? Моя учеба должна была стать пропуском к лучшему будущему в лучшем месте. Еще в школе я решила во что бы то ни стало сбежать из нашего села. Стискивала зубы и зубрила, зубрила. Сидела за учебниками с утра до ночи, сначала в школе, потом в университете, а позже в интернатуре. Несколько лет подряд. Как закончила учебу – вернулась домой. Думала, что ненадолго, а осталась навсегда. Сначала ездила то в Быдгощ, то в Торунь, искала работу. Но если находились вакансии, то не могла найти жилье. Родители не могли меня содержать в большом городе. После каникул я пошла в нашу местную больницу узнать, можно ли к ним устроиться. Было место в гинекологии, и меня взяли. Там я и осталась. Потихоньку продвигалась по карьерной лестнице, сдавала экзамены на специализацию, получала посты и звания.

– Знаешь, врачами все восхищаются. Они лечат, жизни спасают, роды принимают.

– Ага… Вот только все это до задницы, – сказала я и замолчала, глядя в окно. Через минуту продолжила: – Я тоже долго думала, что врач это такая уважаемая профессия, прямо призвание! Жизненная миссия и все такое. Бред это все. Я верила в этот бред, долго верила. Думала, что ничего важнее в жизни нет. Спасала и лечила. Вырывала человеческие жизни из лап смерти, да еще и детей помогала в этот мир приводить. Считала себя доктором Юдымом[9] в нашей глуши, – добавила я и снова замолчала.

– А что случилось потом? – спросил Игорь.

– Потом случилось несчастье. И стало обыденным и привычным. Оказалось, нельзя спасти всех. Как и любой врач, я делала ошибки, а иногда просто не могла помочь. Одни женщины простились с жизнью из-за моих ошибок, другие умерли у меня на руках, а я ничего не могла сделать. Конечно, я спасла многих и помогла многим детям появиться на свет. Но сколько родов надо принять, чтобы искупить одну смерть? Сколько пациенток спасти? Сколько кровотечений остановить? Сколько опухолей удалить? Когда сравняется счет? Разве спасение двух жизней компенсирует одну смерть? – Я задавала вопросы в тишине, не ожидая ответа.

Мои глаза скользили по пятнам света, мелькающим вдалеке. Уже совсем стемнело, и только светящиеся окна далеких домов напоминали о том, что где-то существует жизнь. У их обитателей были свои радости и печали, свои заботы. Я вздохнула.

– Сначала ты просто все отрицаешь, потом пытаешься игнорировать, а если не удается, то делаешь вид, что это не имеет значения. Я научилась воспринимать смерть как должное, чтобы по утрам смотреть на себя в зеркало. Мне было все равно, удастся ли спасти пациента или он умрет у меня на руках. В конце концов, это была обычная работа, за которую платили деньги.

– А я думал, что работа – смысл твоей жизни.

– Была. И пока еще остается, – твердо сказала я.

– А с бабушкой тоже так было?

– С бабушкой? – повторила я растерянно. Не понравился мне его вопрос. – С бабушкой все было совсем по-другому.

Я старалась, чтобы мой тон означал: «Отцепись, сопляк».

– Потому мама с тобой столько лет не разговаривала?

– На то было много причин. Смотри лучше на дорогу.

Дальше мы ехали в тишине. Уже совсем стемнело, и машины на дороге стали попадаться чаще. Мы подъезжали к Варшаве.

– И что теперь, тетя? – вопрос Игоря прозвучал неожиданно громко в моем маленьком «ниссане».

– А что теперь, Игорь? – спросила я, не ожидая ответа.

Мы оба знали, что будет дальше.

– Игорь, а ты кем хочешь стать, когда вырастешь? – спросила я, повернувшись к нему настолько, насколько позволяли ремни безопасности.

– Я? – Он на пару секунд задумался. – Просто хорошим человеком.

– Честолюбивые планы! – удивилась я.

– А ты, тетя? Кем хочешь быть?

– Я? – Я подумала немного и уверенно ответила: – Певицей!

Мы оба расхохотались.

– Спой мне, Анка!

– Хорошо, при условии, что ты сегодня со мной выпьешь.

– Ладно, но только сока.

Глава 28

Добрались мы с Игорем до Урсынова около семи. Он предупредил Магду с Робертом, что мы приедем. Зять засиял от счастья, когда меня увидел, а сестра обиженно надула губы. Оля аж подпрыгивала от радости.

– Тетя! – воскликнула она, увидев меня в дверях, и сразу вцепилась в мою ногу. Обняла ручками и крепко прижалась.

– Оля, подожди, дай войти. Я по тебе тоже соскучилась! – весело болтала я.

Сердце билось радостно. Не ожидала, что она меня так встретит. Я положила сумку на комод в коридоре. Роберт помог снять куртку, и наконец я смогла обнять девочку. Все повторяла:

– Оля! Моя Оля!

Я встала на колени, а девочка обхватила ручками мою шею. Снова я ощутила сладкий детский запах, о котором так скучала и который уже начал выветриваться из моего дома. На меня нахлынула волна чувств, которых я никогда раньше не испытывала. Сердце распирало грудную клетку, давление подскочило, и кровь бросилась в голову. Мне казалось, что я пьяна, хотя уже пару месяцев ни капли спиртного в рот не брала.

– Тетя! Моя! Моя! – повторяла Оля.

– Дай посмотреть на тебя, моя дорогая! Как ты выросла! – сказала я, отодвигая ее от себя на вытянутые руки.

Олин вид меня испугал. Сердце сжалось и заледенело. Я красноречиво взглянула на Роберта и Магду. Зять опустил глаза, а моя сестричка фыркнула и пошла вглубь дома. Начала демонстративно звенеть кастрюлями в кухне. Я взглянула на Игоря, и в его глазах прочитала: «Ну, я же говорил!»

Оля была такая худенькая. Я ощущала каждую ее косточку, а одежка, которую я хорошо помню, теперь висела на ней мешком. На худеньком личике глазищи казались еще больше, только теперь они были окружены синими кругами. На предплечьях я заметила глубокие царапины. Одни уже засохли и начали заживать, а другие были совсем свежими. Волосы поредели, а между ними виднелись небольшие лысинки, особенно над ушами и лбом. Кое-где я разглядела ранки, покрытые свежими струпьями. Оля носила подгузник.

– Боже, Оля, что случилось! – не смогла удержаться я.

Малышка искривила губки и прижалась ко мне.

– Роберт, что происходит?! – заорала я на него. Встала, но не могла ступить и шага, потому что Оля повисла на моей ноге и начала рыдать.

– Ты сейчас спрашиваешь, что происходит? – крикнула Магда с порога кухни.

– Магда, пожалуйста. Аня, давай поговорим об этом позже! – попробовал Роберт нас успокоить.

– Да что она о себе думает! Приехала тут и прикидывается доброй тетей! Где ты была, моя дорогая сестричка, когда мы тут чуть с ума не сошли? Где? – надрывалась Магда. – Водку хлестала? Это у тебя хорошо получается! Ты ведь пила и тогда, когда мама умерла!

– Ты посмотри, что с ребенком случилось после того, как она у тебя пожила немного! – завопила я в ответ. На меня нахлынуло бешенство. – Разве она так выглядела, когда ее у меня забирали? Худая, поцарапанная! Откуда это? Ты вообще видишь, как она выглядит? Хоть что-то замечаешь, кроме себя самой? Хочешь ее отдать? И месяц не выдержала! Справиться с ней не можешь!

– Сама говорила, что с ней не справляешься! Сколько раз ты звонила: «Верните мне мою жизнь!» Сколько раз повторяла! – вопила сестричка, передразнивая меня.

– Я ее не обижала.

– Думаешь, я это сделала? – Лицо Магды покраснело. – Ты серьезно думаешь, что я в этом виновата? О боже! Мое сердце! – воскликнула она, театральным жестом хватаясь за грудь.

– О господи, опять этот цирк! – орала я, махая руками.

– Боже, как больно! Роберт… принеси мои лекарства…

– Мне бы такие таланты, – проворчала я, но уже тише.

– Ты правда думаешь, что я это сделала? Боже мой! Я же не наш отец… я не смогла бы ее побить… Роберт… где мои таблетки?..

Она уселась на стул, муж подал ей таблетку, которую она сунула под язык, откинула голову и закрыла глаза. Роберт стоял над ней, бледный и безучастный. Он мгновенно постарел и словно уменьшился. Игорь прислонился к стене, тяжело дыша. Оля вцепилась в мою ногу. Одной ручкой держалась за меня, а второй накручивала прядку волос на пальчик. Сильно закрутила, потому что палец даже побелел. У меня в голове словно молотом били, лицо горело.

– Ну ты актриса! – сказала я с искренним удивлением. Дышала глубоко, стараясь успокоиться, и прижимала к себе Олю. Малышка смотрела вокруг большими серыми глазами и не издавала ни звука.

– Сама не лучше! – Магда не осталась в долгу. Цвет лица у нее был на удивление здоровый для человека, умирающего от инфаркта.

– Посмотри, что ты творишь. Ты же их со свету сживаешь.

– Так, как ты маму сжила! А, нет, вы это с отцом вместе сделали!

– Магда! Перестань! – пытался успокоить ее Роберт.

Я уже была готова сорваться, когда вмешался Игорь:

– Мама! Тетя! Хватит! Замолчите обе!

Он схватил большую стеклянную вазу, которая стояла рядом с комодом, и швырнул на пол. Ваза разлетелась на несколько больших кусков. В плитке на полу появилась трещина, по форме напоминавшая паутину. Я сначала оцепенела, потом повернулась и зашагала на кухню, таща за собой Олю, вцепившуюся в мою ногу. Мне надо было попить воды. Роберт, совсем потерянный, остался в прихожей.

– Хорошо, что в этом доме хоть у тебя есть яйца, – сказала я Игорю, проходя мимо него. Он стоял с круглыми глазами и открытым ртом, сам удивленный своей вспышкой. – Принеси мою сумку, мне тоже надо лекарство выпить, – попросила я. – Игорь, ты не знаешь, где бы я могла переночевать? Завтра мы с Олей домой уедем! – сказала я ему, когда глотнула белую таблетку.

– Организуем, хотя особых удобств не обещаю, – ответил Игорь постаревшим голосом. В эту минуту Оля начала громко плакать и вцепилась покрепче в мою ногу, насколько это вообще было возможно.

– Оля, завтра я за тобой приеду и мы вернемся домой, хорошо?

– А-а-а! – услышала в ответ, и маленькие ручки вцепились в меня, как клещи.

– Оля, тетя не может тут остаться. Завтра я за тобой заеду и мы вернемся домой. Там тебя сюрприз ждет!

– Аня, не нужно никуда ехать, – сказал Роберт, входя в кухню. – Переночуешь здесь. Не оставляй ее опять, пожалуйста.

– А что твоя жена скажет?

– Она не будет возражать, я уверен. Я с ней поговорю. Оля, покажи тете свою комнату!

– Да, Оля, покажи, где твоя комната у бабы с дедом! – воскликнула я с притворным интересом. – А может, дядя Игорь нам покажет? – спросила, многозначительно глядя на него. Мы втроем пошли искать Олину комнату в этом большом доме, а Роберт вернулся к жене и, наверное, занялся уборкой в коридоре.

У Оли была очень уютная комнатка. Когда-то здесь жила ее мама. Мебель была старая, и я заметила несколько вещей, которые остались от Госи.

– Как тут красиво, – похвалила я, и малышка засияла.

На стеллаже были аккуратно сложены Олины игрушки. Кроватка оказалась самодельная, но с очень красивыми бортиками. На кровати лежало покрывало из ткани с веселым детским рисунком, а окна украшали шторы из того же материала. На стене висели две разноцветные веселые картинки. Моя сестра очень старалась, когда обставляла эту комнату.

– Оля, а у меня для тебя сюрприз! – вспомнила я и попросила Игоря: – Принеси, пожалуйста, снизу мою сумку.

Малышка оживилась и заинтересовалась. Когда мы остались вдвоем, я отцепила ее от своей ноги. Оля показала мне свои игрушки, потом залезла на кровать.

– Какая у тебя кроватка хорошая! Самая настоящая взрослая кроватка, – сказала я ей и села на краешек, там, где не было бортиков. Оля положила головку мне на колени, а я гладила ее по спинке. Игорь долго не возвращался. Я слышала их голоса, но не могла разобрать ни единого слова. Мне было интересно, что они там обсуждают. Через какое-то время они все вместе пришли в Олину комнату.

– Извини, – сказала сестра скорее стене, чем мне. По ее виду было ясно, что она ничуть не сожалеет.

– За что ты извиняешься, Магда? – спросила я.

Она взглянула на меня, на Олю на моих коленях, на то, как я гладила Олину спинку, и на ее лице появилось недовольное выражение.

– Меня понесло. Это были трудные месяцы, – ответила она, но я не услышала раскаяния в ее голосе.

– Оле тоже пришлось нелегко.

– Аня, спускайся вниз. Ты проголодалась, наверное! – прервал Роберт наши сестринские любезности.

– Оля, я совсем про сюрприз забыла. Он у меня в сумке.

Оля первая выскочила в коридор и, когда открыла мою сумку, аж пискнула от радости, увидев на самом верху Гав-гава. Магда опять недовольно скривилась.

Ужин прошел спокойно. Я делала вид, что не вижу ее недовольства, а она прикидывалась, что меня здесь нет. Игорь пробовал шутить, чтобы разрядить обстановку, но в конце концов сдался и уехал к себе. Рано утром мы с Робертом собрали Олины вещи.

– Помнишь, какие документы нужны? Медицинские книжки, свидетельство о смерти и все такое.

– Да, мы постараемся побыстрее все приготовить. Ты точно сама доедешь?

– Да, я выспалась, и мне сегодня намного лучше. – Не стала ему объяснять, что пани Рената на такой случай снабдила меня лекарствами, после которых я и спала нормально, и машину могла вести. Правда, за пару таблеток пришлось в аптеке выложить целое состояние. – А что, ты хочешь нас отвезти, чтобы из дома на пару дней сбежать?

– Нет… ну… я просто хотел тебе помочь.

Я посмотрела на него. Выглядел он ужасно. Похоже, эта парочка ему за последние месяцы настоящее пекло устроила. Мне стало его жаль.

– Да, хорошая идея, – сказала я громко, чтобы было слышно в кухне. – Даже не знаю, справлюсь ли с Олей в такой долгой дороге!

– Хорошо, я помогу, но сначала с Магдой поговорю! – ответил Роберт, тоже повысив голос.

Мы друг другу заговорщически улыбнулись.

Магда согласилась при условии, что Игорь переночует дома, потому что она «ну вся на нервах» и «так сердце болит, потому что Оля уезжает».

Игорь пробовал уговорить меня, что он может нас отвезти, но я стояла на своем. Нас отвезет Роберт. Я сердцем чувствовала, что зятю просто необходимо ненадолго сбежать из дома. Иначе у него инфаркт случится или он с ума сойдет. Была как раз суббота, и он успевал к понедельнику вернуться, чтобы пойти на работу.

Доехали мы быстро, а Оля почти все время проспала. Один раз проснулась, съела бутербродик и опять уснула. Мы молчали почти всю дорогу.

Вы даже не представляете себе, какие физиономии были у Оли и Роберта, когда они увидели Мушку. Ее привела Бася – на пару дней мне пришлось оставить псинку у нее. Мушка бросилась ко мне, обезумев от радости, аж взвизгивала и даже описалась немного. Роберт сначала решил, что это Басина псинка, но когда та ушла, а Мушка вбежала в дом и начала там хозяйничать, он понял, что я завела собаку. Зять ходил по комнатам, и глаза у него делались все больше и больше от удивления. Дома было чисто. Никаких таблеток, алкоголя и беспорядка. Я даже начала собой гордиться немного.

Оля бегала, осматривая все углы. Вид у нее был такой счастливый. У меня в глазах защипало, когда я поняла, что Оля счастлива, что она чувствует, что вернулась домой. Второй раз за неполный год она теряла свой дом, и второй раз в этом была виновата я. Мушка бегала за ней, они с первого взгляда друг другу понравились. Хотя псине пришлось немного порычать и даже легонько укусить Олю за пальчик, чтобы соплячка научилась ее уважать и не относилась как к игрушке.

Оля выспалась в машине, но все равно уснула рано. Мушка устроилась на ковре под нашей кроватью и решила охранять нашу малявку. Она смотрела по сторонам своими выпуклыми глазами и зарычала на Роберта, когда тот попытался подойти к спящей девочке.

Мы уселись на кухне за чашечкой чая с шарлоткой. Чай заварила я, а шарлотку принесла Бася. У нее был настоящий талант к выпечке.

– Аня, так ты решила забрать Олю навсегда? Правда? – несмело спросил Роберт.

– Я уже взрослая и прекрасно осознаю последствия своих поступков. Да, я решила ее забрать.

– Прости, что спрашиваю, но я бы не хотел опять пережить такое…

– Послушай, Оля останется у меня, пока ей не исполнится двадцать. Или пока я не умру, – добавила серьезно.

– До восемнадцати, – автоматически поправил он меня.

– До двадцати. В восемнадцать ребенок еще не готов жить самостоятельной жизнью, – ответила с полным шарлотки ртом.

– Аня, ты же уже немолода, а если не справишься?

– А если не справлюсь, то выхода у меня все равно нет. Если сказала «А», то говори «Б», и так до конца алфавита, – ответила я ему с улыбкой. Это была любимая мамина присказка. – Но только помни: до двадцати лет, и ни дня больше.

– Хорошо, Аня, хорошо.

– Кстати, даже и не думайте, что я от вас отстану. От Магды так точно. Я буду вам звонить, буду привозить Ольку на каникулы и буду требовать деньги на ее содержание. Да, и еще переведите мне деньги, которые остались в наследство от Госи и за продажу их дома.

– Но, Аня… – попробовал протестовать Роберт.

– Нет уж, мои дорогие! Я не повторю ту ошибку, которую совершила с отцом. Я за ним ухаживала, кормила, мыла, в туалет водила целых десять лет. Сама! Магда мне хоть бы раз помогла! Хоть бы грош какой на лекарства дала.

– Но вы же тогда не общались!

– Она со мной не общалась, а отец-то тут при чем? Обиделась на меня, а отец десять лет медленно умирал, и она к нему ни разу не приехала! Даже не поговорила с ним! Хоть бы на пару дней меня сменила и о нем позаботилась.

– Но ты же медсестру нанимала?

– Да! Даже двух. Но кто им платил? Вы мне хоть один грош дали? Роберт, вы мне хоть одним чертовым грошом помогли, когда я об отце заботилась?

– Но тебе же дом остался… – сказал он тихо и сразу об этом пожалел. Еще больше сжался.

– Дом?

Я взглянула на него и только теперь увидела своего настоящего зятя. Тень собственной жены! Это все были только ее слова, а своего мнения у него не было. Я разговаривала сейчас не с человеком, а с автоответчиком, с магнитофоном. Магда надиктовала ему правильные мысли и ответы, и он их сейчас повторял. Всегда так было и так всегда будет. Я встала и пошла в туалет. Мне нужно было успокоиться.

– Роберт, мне все равно, что думала или подумает Магда, – сказала я, вернувшись в кухню и начав убирать со стола и ставить посуду в мойку. – Но с Олей вам так просто не отвертеться. Ваша внучка будет жить со мной, но вы тоже обязаны принимать участие в ее воспитании. Будете мне помогать, особенно финансово. Я не знаю, когда смогу вернуться на работу. Без ваших денег мне не справиться. Даже если сестра опять со мной десять лет разговаривать не будет.

– Шестнадцать, – поправил меня Роберт.

– Шестнадцать, – автоматически повторила я и вдруг спросила: – Но почему шестнадцать?

– До Олиного двадцатилетия еще целых шестнадцать лет.

– Вот зараза, – выругалась я тихо, когда поняла, о чем он. Шестнадцать лет – это чертовски много. Я даже не знала, хочу ли я прожить еще столько. – Мог бы и не говорить, – проворчала я.

Глава 29

Роберт уехал, а мы с Олей начали все по новой. Учились вместе с ней обходиться без подгузников и истерик. Снова подружились с Зузой, Евой и Басей. Я опять начала готовить. Вот только теперь у меня появилось непреодолимое желание все время целовать и тискать малышку.

Я сама себе удивлялась, а Олька даже стала от меня убегать. Сейчас я поняла, что означает «залюбить до смерти». Нам было хорошо вместе, вот только Оля так и не перестала вырывать волосы и расчесывать раны. Наматывала себе прядки на пальчик и крутила так сильно, что даже вырывала. Такое случалось перед сном, когда она нервничала, боялась чего-то, или во время истерик. Еще и чесалась все время, ходила вся покалеченная. Ногти у нее были очень короткие – или сама поломала, или Магда обстригла. Она чесалась, когда смотрела мультики, в ванной, во время еды и даже во сне. Почти все время.

Проблему с волосами мы решили легко. Мне пришлось пойти в парикмахерскую, а то опять люди от меня шарахаться начали, и я взяла с собой Олю. Там нас коротко подстригли, малышку даже очень коротко. Надо лбом и ушами почти налысо. Оля расстроилась, увидев себя в зеркале, но мы с парикмахершей ей объяснили, что у нее такая же прическа, как и у меня, что сейчас так модно и ей очень идет. На самом деле выглядела она жалко. Худая и лысая, как после тифа.

Решить проблемы с царапинами так легко не удалось. Я старалась удержать Олю или отвлечь, когда она опять начинала чесаться. Все без толку. По ночам было особенно тяжело. После таблеток, которые мне прописала пани Рената, я спала хорошо, вот только не могла контролировать, что делает Оля. Каждое утро у нее появлялись новые раны или она расчесывала старые. Я все надеялась, что когда она немного поживет дома, то успокоится и все пройдет, но не прошло. Наконец, я решила посоветоваться со специалистом.

– Здравствуй. Это Анна, – сказала я, когда Иоанна взяла трубку.

– Да, я узнала. Что тебе надо? – ответила она холодно.

– Я хотела извиниться.

– Ты уже в больнице извинилась.

– И мне нужна помощь. У Оли какая-то сыпь, и я не могу ничего сделать, она все время ее расчесывает. – Я тараторила, как заведенная, боясь, что Иоанна бросит трубку. – У нее раны по всему телу. Я привезла ее две недели назад из Варшавы, она худющая, как спичка. Думала, это из-за стресса, а сейчас боюсь, что это какая-то болезнь. Иоанна, я знаю, что ты на меня обижена и я не имею права просить о помощи, но пожалуйста, посоветуй мне какого-нибудь педиатра, к которому я могу пойти с Олей. Чтобы можно было ей доверять и чтобы не побежала сразу в службу опеки. – Я на секунду умолкла, а Иоанне наконец удалось вставить слово.

– Буду через полчаса.

Она осмотрела Олю, которая ей очень обрадовалась. Потом мы пошли на кухню пить чай с шарлоткой. В этот раз я пекла сама по Басиному рецепту. Вроде получилось нормально, хотя и ничего особенного. Есть было можно.

– Как долго Оля жила в Варшаве?

– Почти два месяца.

– Видимо, нелегко ей пришлось, – пробурчала Иоанна, открывая сумочку, чтобы выписать рецепт.

– Что с ней?

Иоанна молчала, пока выписывала рецепт и направление.

– Судя по всему, физически она здорова. Может, у нее глисты, хотя я не уверена. Возможно, аллергия на что-то. Вот тебе рецепт. Я выписала антигистаминные, они облегчат зуд и снимут возможную аллергическую реакцию. Если не поможет, дай ей гидроксизин в сиропе на ночь. По крайней мере не будет чесаться. А собака у тебя откуда? – спросила, даже не глядя на Мушку.

– Приползла.

– А если серьезно?

– Приползла и улеглась у меня под забором.

– Тоже мне, нашла место. Ты ей глистов вывела? Прививки сделала? У тебя же ребенок маленький дома.

– Иоанна, Оля будет жить у меня, – сказала я, чтобы сменить тему.

– Ну наконец-то! Из вредности повторю: я же тебе говорила! Ты могла избавить ее от того стресса, что она в Варшаве пережила, – жестко ответила она.

– Тогда еще не могла. Сейчас я лечусь, не пью, готовлю, собаку завела! Можешь себе представить.

– С трудом, но глаза меня не обманывают!

– Зачем ты приехала? – несмело спросила я, боясь услышать ответ.

– Чтобы Олю проведать. Я к ней привязалась. И потом, я еще не все долги отдала.

– Слушай, ты уже помешалась на этом долге. Ты со мной давно расплатилась.

– Я не о тебе, а о Магде и Роберте, – тихо ответила Аська.

– Боже, неужели ты и у них занимала!

Подруга еще немного посидела с нами, но уже начало темнеть и Оля захотела спать. Когда мы прощались, Иоанна сказала:

– Ты хорошо об Оле заботишься. Ей повезло, что она попала к тебе. Надеюсь, ты тоже это понимаешь.

Глава 30

Дни тянулись медленно. Два раза в неделю я ездила к пани Ренате, послушно принимала лекарства и не пила уже больше двух месяцев. Я не очень любила эти психотерапевтические беседы, считала, что теряю время. Хотя иногда мы просто разговаривали о жизни и мне нравилось общаться с пани Ренатой.

Мы часто говорили об Оле. Это была безопасная тема, и она меня очень интересовала. Вернее, Оля меня интересовала. Мне нравилось находиться с ней рядом, обнимать ее, читать ей книжки. Не знаю, что именно мне помогло: психотерапия, лекарства или присутствие Оли, а может, все вместе, но чувствовала я себя намного лучше. Мне теперь нравилось вставать рано, одеваться, наводить в доме порядок, готовить. Мне просто захотелось жить. В первый раз за много лет. В первый раз после маминой смерти.

Стоял мрачный ноябрський день. У меня ломило кости, а Олька опять начала капризничать. Она пила лекарства от аллергии уже почти два дня и все равно чесалась. Я сидела в кресле, а малышка играла на полу. Рядом лежала Мушка. Хорошо, что хоть она выглядела упитанной. Растолстела, шерстка у нее лоснилась, а глазки весело блестели. А вот Оля по сравнению с ней оставалась худющей, как спичка. Аппетит у нее так и не появился, хотя я изо всех сил старалась кормить ее шарлотками и всякими вкусняшками. Волосики еще не отросли, и ранки на ручках никак не заживали. В больших серых глазах появился блеск, но синяки вокруг них никуда не исчезли. Сегодня Олино личико опять кривилось в недовольной гримаске. Хорошо хоть, она в туалет начала ходить. Это был наш маленький успех.

– Оля, когда ты уже поправишься? Выглядишь как тифозная!

– Фозняя? А что такое фозняя?

– Болезнь такая.

– Оля боная?

– Нет, ты не больная. Только так выглядишь.

Я начала готовить обед, а Оля с Мушкой сидели рядом со мной на кухонном полу.

– Оля, – спросила я через минуту, – а сколько тебе лет?

– Тли!

– Тли! Тли! – передразнила я ее. – Год назад было тли и теперь опять тли?

Наш интересный разговор прервал звонок в дверь.

– Наверное, Ева с Зузой пришли.

– Зуза! – обрадовалась Оля и помчалась в коридор. Я догнала ее и открыла двери.

– Зуза, Оля не могла… – начала я, но не смогла договорить.

На пороге стояли не Зуза с Евой, не Бася и даже не Иоанна. Там вообще не было никого из тех, кого бы я хотела увидеть. Оля вцепилась в мою левую ногу и обхватила ее ручками. Перед нами стояла круглая рыжая дамочка и с ней несколько полицейских. Одним из них был мой старый знакомый – Сташек. Тот самый, который выудил у меня тысячу злотых.

– Добрый день, пани Слабковска! – поздоровалась круглая дамочка. – Вы меня помните? Я Пиорковска, куратор.

– Помню. Чего вы хотите? – перебила я ее.

– Мы здесь, чтобы забрать Олю.

– Вы не можете ее забрать!

– Можем! Вот постановление районного суда об изъятии у вас Оли и помещении ее в дом ребенка, а позже в приют! – Она замахала у меня перед носом какой-то бумажкой.

Мое сердце остановилось, а кровь застыла в жилах. Я не знала, что мне делать. Понимала, что ситуация безнадежная. Не могла сказать ни слова, в голове не было ни единой мысли. Просто стояла и смотрела на них. Оля спряталась за моей спиной. Мушка лаяла, как ошалевшая.

– Олечка, иди ко мне, моя дорогая! – позвала ее кураторша сладким голоском.

Малышка еще теснее прижалась ко мне. Я стояла и не могла ничего сделать. Мне хотелось драться с ними, кричать, умолять. Я хотела захлопнуть дверь перед ними. Как-то выиграть время. Меня начало трясти. Было холодно, как обычно в декабре, а мы стояли в открытых дверях.

– Пани Анна, пожалуйста, не усложняйте ситуацию.

Я вошла с Олей в дом, и мы вернулись в кухню. Пора было обедать. Мы даже не оглянулись. Вырвались из окружения. За нами увязалась круглая дамочка. Она что-то мне говорила, объясняла. Полицейские тоже зашли в дом. Кураторша лазила по комнатам.

– Оля кушать хочет. Да, дорогая? Сейчас мы съедим супчик, а потом еще вторую порцию, хорошо? А потом пойдем к Зузе, – болтала я с малышкой как ни в чем не бывало. Если бы еще в нашем доме больше никого не было.

– Хорошо! Муха! Иди сюда!

Мушка послушалась Олю и пришла в кухню. Настороженно присела рядом с ее стульчиком. Я налила суп в тарелки и тоже села за стол. Один из полицейских стоял в дверях кухни. Мне он был незнаком. Мы поели, и я отнесла тарелки в мойку. Начала резать салат. В этот момент в кухню вошла рыжая обезьяна.

– Пани Анна, я собрала Олины вещи. Те, которые смогла найти. Олечка, нам пора.

– Оля никуда не пойдет! – ответила я тихо.

– К сожалению, Оля должна пойти с нами.

– Оля никуда не пойдет! – повторила я громче и судорожно сжала пальцы на предмете, который держала в руке.

– Оля, пошли. Давай наденем курточку! – жестко сказала рыжая ведьма.

Краем глаза заметила, что она схватила девочку за руку и потянула. Оля взвыла.

– Оставь ребенка в покое! – крикнула я, повернулась и подошла к кураторше.

В последнюю минуту я осознала, что держу в руке нож. События помчались с бешеной скоростью, но потом замедлили свой бег. Полицейский, стоявший в дверях кухни, кинулся ко мне, оттолкнул меня к шкафчикам, вырвал нож и болезненно выкрутил руку. Оля орала и вырывалась из рук кураторши. Мушка пыталась вцепиться полицейскому в ногу. Я свалилась на пол и сильно ударилась головой о плитку. В мозгу словно взорвалась сверхновая звезда, а по телу прокатилась волна боли. На секунду в глазах потемнело, и я собрала всю силу воли, чтобы разглядеть, что происходит.

Я хотела что-то сказать, но из моих губ вырывался лишь стон. Лежала на полу и наблюдала сквозь затянувшую глаза пелену, как, словно в замедленной съемке, второй полицейский, Сташек, забирает лягающуюся Олю и выходит с ней под мышкой. Видела, как второй полицейский пнул Мушку и бедняга отлетела к стене, ударилась и сползла на пол. Видела через открытую дверь кухни, как рыжая дамочка трясущимися руками стянула Олину куртку с вешалки и выходит, стараясь не смотреть в сторону кухни. Мне хотелось вопить, орать, но сил хватало только на стон. Слышала, как захлопнулась входная дверь. Потом все застыло и осталась только тишина. Через какое-то время Мушка медленно поднялась, шатаясь, подошла ко мне и легла рядом с моим лицом. Я погрузилась в привычную зловонную тьму.

Глава 31

Меня разбудил собачий вой. Ужасно болела голова.

– Тихо, идиотка, я еще жива! – крикнула я псине. – Тихо, у меня и так голова раскалывается.

Мушка подошла и начала лизать мне лицо. Двигалась она с трудом и немного прихрамывала.

– Муха, место! – кричала я, но она не реагировала. Я стала закрываться от нее руками. – Отойди, оставь меня в покое! Дай мне умереть!

Псина все равно не отставала.

– Теперь понятно, почему тебя назвали Мухой! Не даешь мне покоя, зараза ты мелкая! – бурчала я, стараясь встать.

Поднималась я, хватаясь за шкафчики. Но как только я встала на ноги, сразу же закружилась голова. Казалось, что в черепе у меня густая тяжелая жидкость, которая при каждом движении переливается из стороны в сторону. Я села за стол. Я не могла ни думать, ни шевелиться и долго сидела неподвижно, чтобы приливы и отливы в голове наконец успокоились.

– И что теперь? – спросила я собачку. Та уселась передо мной на полу и склонила голову. – Наверное, пора тебя выгулять, Муха?

Собака склонила голову на другую сторону, внимательно глядя на меня.

– Ну что? Пошли гулять! – Муха вскочила и замахала хвостом. Обычно после этих слов она исполняла радостный танец, а сейчас только помахала хвостом и побрела к двери.

Вот так мы и вышли гулять: Мушка хромала, а я медленно шла, стараясь держать голову прямо, чтобы она опять не закружилась. Мы зашли в магазин, купили поллитровку водки, а потом вернулись домой. Я сделала два или три больших глотка. Жидкость опалила пищевод, я бросилась в туалет и все вырвала. Тошнота сменилась головокружением. Мне стало лучше. Вернулась способность мыслить.

– Муха, ты остаешься дома, а я поеду искать Олю, – крикнула я ей, схватила сумку, ключи и вышла из дома.

Ехала я быстро, но скорость не превышала. Я решила сначала заехать в полицию и узнать, куда увезли Олю и что мне теперь делать. «Потом я найду ту рыжую ведьму и того, прости господи, судью, который подписал такое постановление!» У меня был план. Перед последним поворотом на пути в город я немного сбавила скорость, свернула и увидела патрульную машину. Парнишка в полицейской форме замахал волшебной палочкой.

– Добрый день! Рада вас видеть! Может, вы мне поможете? – крикнула я, выходя из «ниссана». – У меня сегодня забрали ребенка, помните ее? Не знаете, куда ее могли отвезти?

Подошла к нему поближе и протянула руки. Из патрульной машины вышел второй полицейский. Этот выглядел важным и сильным.

– Подождите, пани доктор. Вы сегодня пили? – спросил переодетый пацан, отодвигаясь от меня.

– Нет, конечно. Я же сейчас на терапии, лечусь. Не пью уже два месяца.

– Роман, принеси трубку, – позвал он своего напарника. – В таком случае вы же не будете возражать против того, чтобы подышать в алкотестер.

– Конечно! – согласилась я и вдруг побледнела.

Вот холера, и зачем мне это надо было! Я попыталась соображать побыстрее: водку-то я вырвала, но во рту что-то могло остаться. Я начала глотать слюну.

– Вы в порядке? – спросил мальчишка.

– Мне плохо… может, не сейчас…

– Нет, сейчас, пани доктор! Прошу вас не усложнять свое положение! – заявил, подходя к нам, второй полицейский по имени Роман.

Я уставилась на него. Сразу было видно, что этот тип бездушный формалист, да еще и старший по званию. Глубоко вздохнув, я предложила:

– Может, сразу на анализ крови?

– В этом нет необходимости. Если вы не пили, то дыхните и все, – произнес Роман тоном большого начальника.

Все нервные клетки в моем мозгу, во всяком случае те, которые еще не убил алкоголь, работали в полную силу. Попить! Я должна чего-нибудь попить. Или лучше потерять сознание? Нужно вырубиться. Как там оно называется? Маневр Вальсальвы?[10]

– Пани Слабковска? Как вы? – спросил мой старый знакомый.

– Мне плохо. Очень хочу пить.

– А вы разве свое сегодня уже не выпили? – попытался он блеснуть остроумием.

– Мне нужно попить и в туалет! Очень нужно в туалет! Знаете, как оно бывает в моем возрасте. Пузырь и все такое, – бормотала я, просчитывая шансы на побег.

– Пожалуйста, дыхните в трубку и можете ехать куда хотите.

– В трубку. Да я сейчас уписаюсь! – выкрикнула я, переступая с ноги на ногу и умоляюще глядя на полицейских. Сейчас я так себя жалела!

– Да, пожалуйста. Вот туда можете отойти, в кустики. Мы подсматривать не будем, – сказал Роман со злорадной ухмылкой.

Ну, зараза ты полицейская, сейчас я тебе устрою кустики!

Я задрала юбку и уселась рядом с патрульной машиной. Мальчишка, переодетый в полицейского, сделал круглые глаза, как-то странно дернулся и исчез в машине. Роман испуганно отвернулся, но все еще стоял рядом с «ниссаном». Каков храбрец! Тут у меня оказалась пара минут на размышления. С пузырем получилось не очень, не выходят такие вещи по заказу. Лучше будет потерять сознание. Вспомнила, как во время учебы мы делали маневр Вальсальвы для диагностики. Если перестараться – обморок гарантирован. Я все еще сидела на корточках у обочины. Зажала нос рукой, закрыла глаза, напрягла мышцы живота и со всей силы нажала на диафрагму. Неожиданно у меня расслабился сфинктер.

– Вот черт! А на лекциях такого не было! – пробормотала себе под нос.

К сожалению, сознание я не потеряла, зато Роман чуть в обморок не грохнулся, когда увидел, что случилось.

– Я же говорила, что мне в туалет надо, – ворчала я, подходя к нему. Не поняла, почему он вдруг отшатнулся.

– Давай, пан полицейский, свою трубку, мне уже все равно.

Я взяла в руки алкотестер и приложила к губам белый мундштук. Через секунду появился результат. Двадцать три сотых промилле! Роман аж раздулся от важности.

– Ваши документы, пани доктор. Мы должны изъять у вас права. Составим протокол, и вас вызовут в комиссариат. Тогда мы вас обо всем проинформируем.

Я уже почти смирилась с ситуацией.

– Пожалуйста, я не могу остаться без прав! – умоляла я полицейских. – У меня маленький ребенок. Как же я в селе без машины? Пан сержант, простите, не знаю, в каком вы звании, прошу вас, пожалуйста! – Я обращалась к тому, который поважнее. У меня не осталось ни гордости, ни достоинства. – Прошу, пан полицейский, ради всего святого. Я уже не пью. Лечусь у доктора Бжозовской! Вот, у меня ее номер есть. Она вам все подтвердит. Пожалуйста, умоляю! Это просто дурацкая случайность.

Я скулила, а он стоял с непреклонным видом и что-то писал в блокноте.

– Прошу, выпишите мне штраф. Буду по гроб жизни вам обязана! – Я вытащила кошелек. – Пятьсот злотых хватит? И никаких квитанций выписывать не надо, – ныла я. Но важный полицейский совсем не заинтересовался. – Может, такое нарушение тысячу злотых стоит? Пожалуйста, помогите мне.

– Да вы что! – завопил он возмущенно. – Это же попытка дать взятку! Это же преступление! Янек, иди сюда, – крикнул он в сторону патрульной машины, и парнишка послушно подбежал к нему.

– Нет, что вы, вы не так поняли… – начала заикаться я.

– Пожалуйста, не усугубляйте своего положения. Что вы вытворяете! Напали на куратора и полицейских с ножом. Машину водите в состоянии алкогольного опьянения. Взятку пытались дать. Может, хватит на сегодня?

Наконец я поняла, что должна смириться. На сопротивление или побег шансов у меня не осталось.

– Значит, выхода у меня нет?

– Нет.

Парнишка записал мои данные, отдал мне удостоверение личности и документы на машину.

– А домой я как попаду? – спросила тихо.

Пацан в полицейском мундире посмотрел на шефа, а тот кивнул головой.

– Давайте я вас отвезу, – предложил Янек.

– Раз вы слышали о нападении с ножом, то, может, знаете, где Оля? – холодно спросила я.

– Пару дней она побудет в больнице в педиатрии, у нас нет дома ребенка. А потом ее отвезут в Торунь, – объяснил Роман уже не таким официальным тоном.

Куда ее поместят в Торуне, я знала отлично. Всю дорогу до дому молчала.

– Отличная машина! В хорошем состоянии! – сказал мальчик в полицейском мундире, отдавая мне ключи возле дома. – Теперь она вам без надобности. Может, продадите? Я бы для жены купил. – Он задумался, а потом повернулся ко мне с сияющей улыбкой.

– Нет, спасибо, самой еще пригодится, – холодно ответила я и ушла, даже не попрощавшись.

Глава 32

Я села за стол. Было уже поздно. Поздно было что-то делать или куда-то ехать. Позвонила в педиатрию. Олю еще к ним не доставили, но из комиссариата сообщили, что привезут на ночь четырехлетнего ребенка. Я позвонила Иоанне. Она пообещала зайти к Оле вечером и сказать, что утром я к ней приеду. Потом я позвонила пани Ренате. Она разрешила мне увеличить дозу снотворного. Утром я встала, оделась, умылась, села за руль и поехала в больницу. Оля так обрадовалась, когда меня увидела, и, как обычно, прижалась ко мне.

– Тетя! Мой!

– Моя Оля!

Я просидела с ней до самого вечера. Оставила ее только на час, чтобы поговорить с моим психиатром. Назавтра я привезла малышке игрушки и книжки, и мы снова провели весь день вместе. Оля спрашивала, почему она в больнице, ведь она совсем здоровая. Я не смогла ей ничего объяснить – просто не знала, что сказать. Не представляла себе, как подготовить бедняжку к тому, что скоро ее отсюда увезут и она снова потеряет дом.

После обеда, когда малышка уснула, я пошла к Иоанне на чай.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила она.

– Понятия не имею, Аська. Не представляю себе, как такие вопросы решаются!

– А чего ты хочешь? Знаешь?

– Знаю. Хочу забрать Олю домой и впредь оградить себя и ее от подобных ситуаций.

– Знаешь, муж моей Дороты юрист. Правда, он еще совсем молодой и только учится, но, наверное, что-то может посоветовать.

– Так давай его сюда.

– Они на выходные ко мне приедут, и я его к тебе пришлю.

– На выходные! Так это через четыре дня. А что мне сейчас делать?

– Сейчас сидите здесь. Я попытаюсь придумать Оле какую-нибудь болезнь и задержать ее хоть ненадолго. – Она улыбнулась мне над кружкой с кофе. – Больного ребенка никто в приют не заберет!

– Да ты просто ангел!

– Знаю!

Иоанна продержала у себя Олю еще неделю. Каждый день я к ней приезжала, сидела у нее с утра до вечера. Чувствовала себя такой уставшей – ведь мне уже исполнилось пятьдесят шесть и я ощущала свой возраст каждой клеточкой тела.

– Не приезжай завтра, отдохни хоть один день, – настаивала Иоанна.

– Отдохну, когда ее в Торунь заберут, – ответила я.

Приходила и рыжая обезьяна из опеки. Почти каждый день. Сначала мы были настроены враждебно. Ей не нравилось, что я сижу у Оли, но я-то знала, что нет такого закона, который запрещает мне проведывать ребенка в больнице. К тому же я подозревала, что посещать ее в приюте мне будет намного труднее. После двух-трех встреч мы с Пиорковской обе немного успокоились и смогли поговорить искренне.

– Я действительно переживаю об этих детях. Сердце кровью обливается, когда вижу, в каких условиях они живут или как их обижают их собственные родители. Даже в такой глуши, как наша, я такое повидала, что вам и не снилось, – сказала она мне.

– Я на самом деле хочу, чтобы у этого ребенка был нормальный дом. Оля ко мне случайно попала. Я сначала вообще не знала, что с ней делать, растерялась просто ужасно и мечтала поскорее от нее избавиться, – рассказывала я этой чужой женщине. – Моя жизнь меня вполне устраивала. Именно так я хотела провести старость. А потом я поняла, что эта маленькая девочка стала моей жизнью и свою старость я хочу провести рядом с ней.

– Вы еще не такая старая! Мне почти сорок, а я считаю, что вся жизнь еще впереди!

– Никогда бы не подумала, что вы позитивный человек.

– Никогда бы не подумала, что вы так привяжетесь к этому ребенку! У меня уже сложилось о вас определенное мнение, но то, что я увидела сейчас, в больнице, все меняет.

– Как говорится в старой пословице: век живи, век учись, – ответила я с улыбкой.

Два раза я встречалась с зятем Иоанны, Яреком. В первый раз описала ему ситуацию, а во второй раз он мне сказал, что шансов у меня нет.

– Тебе понадобилось целых три дня, чтобы это выяснить! – наорала я на ни в чем не повинного парня.

Видно же было, что у него еще опыта никакого нет, но сейчас он был моей единственной надеждой хоть что-то сделать. Целыми днями я сидела с Олей – поэтому куда-то бегать, что-то выяснять у меня времени не было.

Оля нормально себя чувствовала в больнице. Даже есть лучше стала. Иоанне пришлось ее выписать. Кураторша пообещала похлопотать, чтобы мне разрешили проведывать малышку в приюте. Я узнала, что дочка Марцинковской, Мажена, все еще там работает. Пришел последний день Олиного пребывания в больнице. Вечером после обеда я наконец решилась с ней поговорить.

– Оля, ты уже здорова и завтра уедешь из больницы.

– Оля здоловая! Домой! К Мухе! – завопила малышка радостно.

– Нет, дорогая, к сожалению, нет.

– Не? – спросила Оля, ее глазки округлились, а губки скривились в недовольной гримаске.

– Оля, нам надо поговорить… – начала я переговоры, а через мгновение заметила, что девочка уже отвлеклась на что-то. – Оля, пожалуйста, послушай меня! Завтра тебя отвезут в другое место, и ты там поживешь немножко.

– Оля домой!

– Оля, нет, не домой. Ты поедешь в другое место.

– Куда Оля?

– Поедешь в такое место, где живет много других деток. Там у тебя будет много друзей. Как в садике, только там ты будешь ночевать, – пробовала я объяснить Оле, но малышка опять отвлеклась. Искала что-то под кроваткой. – Оля, пожалуйста, посмотри на меня! – Я взяла ее за руку и потянула к себе.

– Оля, помни, я приеду и заберу тебя оттуда!

– К деткам? Хочу к деткам!

– Да, Олечка. Ты будешь там играть с детками. А я буду приезжать к тебе часто-часто, как только смогу! Обещаю!

– Тетя тоже живет с детками?

– Нет, Оля, я не смогу там жить, потому что это специальный дом для детей. Взрослые могут только приезжать в гости. Вот и я к тебе буду приезжать, – выдумывала я на ходу.

– Всегда?

– Как только смогу. Побудешь там немного, а потом я тебя заберу. Это будут такие каникулы.

– А что такое каникулы?

– Это когда детки уезжают из дома, живут с другими детками и с ними играют. Оля, помни, я буду к тебе приезжать и обязательно тебя оттуда заберу. Хорошо?

– Хорошо!

– Иди, обними свою старую тетку! – сказала я, протягивая к ней руки.

Она залезла на колени и прижалась ко мне.

– Я тебя люблю!

– Я тоже тебя люблю, птичка моя.

Мы сидели в обнимку, пока она не заснула. Уходила я из больницы уже после десяти вечера, ужасно уставшая. И угораздило же меня наткнуться в коридоре на моего знакомого мальчишку-полицейского.

– Добрый вечер, пани доктор. Вашу машину трудно не узнать. Может, все-таки продадите ее?

– Нет, я же говорила, что пока не планирую. Она мне сейчас нужна.

– Пани доктор, – сказал он заговорщическим тоном и отвел меня в сторону, взяв за локоть. – Мне надо вам кое-что сказать. Наш комиссар узнал, что вы все равно ездите на машине.

– А что мне делать? Я же говорила, что мне без машины не обойтись. Как мне из того проклятого села добираться?

– Пани доктор, это может плохо закончиться. Комиссар не будет долго закрывать глаза на ваши поездки. Времена изменились, еще кто-нибудь начальству донесет.

– А что он еще может сделать? Права забрать? Машину? Оштрафовать на деньги, которых у меня нет? В тюрьму посадить?

– Может, конечно, может.

– Да я шутила.

– А я нет. Пожалуйста, не усугубляйте своего положения. Пожалуйста, продайте вашу машину. Послушайте моего совета.

– Вы что, шантажируете меня? – рявкнула я и, не прощаясь, вылетела из больницы.

Мне было очень плохо. Все тело ломило, кружилась голова, и болела спина. Рано утром я позвонила Пиорковской, и она подтвердила, что повезет Олю в Торунь. Потом позвонила Марцинковской. Разговор с ней получился трудным.

– Пани Мажена, к вам сегодня мою подопечную привезут, Олю Урбаник. Ей четыре. Ее родители год назад погибли в аварии.

– А где она находилась весь этот год?

– У меня жила.

– А почему ее к нам привезут?

– Это длинная история.

– А кто ее официальный опекун?

– У нее нет опекуна.

– Почему? За целый год вы так и не оформили опекунство? Почему?

Мне показалось, что вопросов было слишком много, но ссориться с ней я сейчас не могла. Наоборот, сейчас нужна была ее помощь. От злости слюна наполнила рот, и я ее сглотнула.

– Это тоже длинная история.

– Вы к нам приезжали несколько месяцев назад. Это из-за вашей подопечной?

– Да, пани Мажена, но сейчас я не могу разговаривать. Завтра утром приеду проведать Олю и тогда отвечу на все ваши вопросы.

В тот же день я еще позвонила Яреку.

– Ну что, ты узнал что-нибудь?

– Я виделся с судьей, который подписал распоряжение о помещении Оли в приют. Он человек серьезный и разумный.

– Ну? И когда ее можно будет забрать?

– Все не так просто.

– Ладно, – ответила я, пытаясь держать себя в руках. В тот день у меня не было сил на то, чтобы злиться. – Что мы должны сделать?

– Надо составить заявление в суд.

– Ну, так давай составим, – сказала я решительно. – И что дальше?

– Дальше будем ждать, когда нам назначат дату рассмотрения.

– Долго ждать?

– Не знаю. Скоро праздники, потом судебные каникулы в январе…

– Ты вообще о чем? – Я начала злиться, когда до меня дошло, что он хочет сказать.

– О сроках, – несмело пробормотал Ярек.

– Ярек! Оля на праздники должна быть дома!

– Но они через три недели!

– Даже через две!

– Но…

– Слушай, я не хочу сейчас об этом говорить. Я девять дней спала на табуретке в больнице. Я старая измученная женщина. Мне не нужны сейчас плохие новости. Завтра я еду к Оле, а послезавтра встречаемся у меня, и, надеюсь, ты придумаешь, как вернуть Олю домой до праздников. До свидания.

Я положила трубку и упала в кресло. Целый день я пролежала в нем, тупо глядя в окно или в телевизор, и иногда дремала. Я почти не ела – аппетита не было. Вечером я вдруг поняла, что уже несколько дней не звонила сестре. Я гадала, знают ли они что-нибудь об Оле и о том, что девочка опять лишилась дома. С другой стороны, выслушивать Магдины упреки мне сейчас совсем не хотелось.

– Позвоню ей завтра, честное слово! – сказала я собаке. Мушка посмотрела на меня своими умными глазами. Целый день ходила за мной, как привязанная. Утром я накормила псинку и отвела ее к Басе.

– Я в Торунь поеду, посижу там немного с Олей. Вернусь поздно.

– Может, я с тобой? – спросила Бася с тревогой в голосе.

– Пока не надо, но может случиться так, что я сама не справлюсь, – вот тогда и попрошу вашей помощи.

– Сколько это еще будет длиться?

– Понятия не имею, – сказала я устало и поехала.

Глава 33

В этот раз приют произвел на меня еще худшее впечатление, чем несколько месяцев назад. Оля была очень рада меня видеть. Марцинковска позволила пойти к ней в комнату. Малышка показала мне свою кроватку: она была слишком маленькая, как для двухлетнего ребенка, ободранная, а в бортиках не хватало перекладин. Рядом стояло еще пять похожих кроваток. В комнатке было так тесно, что взрослый человек протискивался с трудом. Все детские вещи лежали в сумках и пакетах под кроватями или на подоконниках. Кроме кроватей и столика с двумя стульями, в комнате больше ничего не было. Хотя больше здесь ничего и не поместилось бы.

– Пани доктор, мы имеем право пускать посетителей только по решению суда. Пожалуйста, как можно быстрее получите разрешение на посещение Оли. А то у нас могут появиться проблемы, – сказала Марцинковска, когда я пришла к ней в кабинет на кофе.

– Хорошо, прямо завтра этим и займусь, – пообещала я и на мгновение умолкла. Кофе был вкусный, крепкий, по-турецки, с гущей. Очень сладкий – так как я любила. – Вы должны знать, что я даже не представляю себе, как оформить опеку над Олей. Я все время провела с ней в больнице, а сейчас буду приезжать сюда. У меня нет на это времени. Я наняла адвоката, но не знаю, справится ли он с этим делом.

– Мы тут много адвокатов видели. Знаете, у них никогда не будет такой мотивации, как у родных или близких. Я еще не встречалась с адвокатом, который бы по-настоящему переживал за детей.

– Вы о них не самого высокого мнения, – отметила я с улыбкой. – Но я понимаю, о чем вы.

– Пани доктор, прошу вас, займитесь этим делом сами, а мы постараемся позаботиться об Оле.

– Я не сомневаюсь. Вот только знаете, я Олю уже столько раз подводила, а сейчас пообещала, что буду к ней приезжать.

– Это ваше решение, но прошу вас подумать о том, что сейчас важнее. Ведь мы говорим о ее будущем.

– Чертовски хороший вопрос!

Я чувствовала себя такой старой. Слишком старой, чтобы сражаться. Может, Оля побудет тут, подумала я. Буду к ней приезжать, а потом все само решится. Потом я пошла к ней, а она прижалась ко мне, сказала «мой» и «люблю», посмотрела мне прямо в глаза и… На следующий день, прямо с утра, поехали мы с моим молодым защитником сражаться за Олю.

Начали мы с кураторши. Вот только от нее уже почти ничего не зависело. Разрешение на посещение Оли мог выдать только судья, но она написала свои замечания, как и обещала, и мы приложили их к нашим бумагам. Мы пошли к судье и прождали его целых два часа. Мой молодой адвокат сильно нервничал, потому что у него была назначена встреча в каком-то другом месте, и все время бегал к телефону. Оказалось, что у судьи Карвенского было очень трудное слушание, он устал, и нас попросили прийти на следующий день. Я высказала пани из канцелярии все, что думаю по этому поводу, и нас наконец пригласили в кабинет.

– Что у вас за дело, что не могло до утра подождать? – холодно спросил нас судья Карвенский, лысоватый и полный мужчина лет пятидесяти. Судя по всему, он был не в духе, и я сразу поняла, что не стоило настаивать на встрече. Уже стало ясно, что сейчас мы ничего не решим.

– Ваша честь, моя клиентка, пани Слабковска…

– Знаю я вашу клиентку! И дело, по которому вы пришли. Прошу вас оставить заявление в канцелярии, и оно будет рассмотрено в ближайшее время.

– А когда? – спросила я несмело.

– В ближайшее время, – повторил судья тоном, не терпящим возражений. – До свидания! – сказал он и вышел из кабинета, не оставив нам ни малейшего шанса на протест.

Я сидела, просто раздавленная. Теперь я понимала, через что мне предстоит пройти в ближайшие недели.

– Еще несколько недель придется так ходить… – сказала я вслух.

– Даже месяцев. Я же предупреждал.

– А есть какой-то другой способ?

– Боюсь, что нет. У судов свой график. Кроме того, недавно были внесены изменения в Семейный кодекс, и никто не знает, как эта система будет работать. Так что сейчас все в замешательстве.

– Да мне все это до одного места! – рявкнула я вдруг. Мой вопль привлек внимание секретарши.

– Могу я вам еще чем-то помочь? – спросила она официальным тоном, входя в кабинет.

– Нет, спасибо, – ответил мой, прости господи, адвокат и вытащил меня в коридор за локоть, болезненно выкрутив руку. – Тихо, помолчите… – шептал он мне.

Я вернулась домой в отчаянии. Забрала собаку и почувствовала, что мне надо напиться. Попробовала отвлечься, заняться чем-то другим, но не помогало. Наконец я схватила трубку и нашла в блокноте номер телефона, который мне дали на крайний случай. Сейчас он как раз и наступил.

– Мне надо выпить! Прямо сейчас! Иначе с ума сойду.

– Я еду. Пожалуйста, дождитесь меня. А пока примите душ, – сказала мне пани Рената.

Приехала она быстро, я еще не вышла из ванной, нашпиговала меня лекарствами и посидела со мной до вечера. Я пошла спать, а утром отвела псину к соседям, села в свою машину и поехала в Торунь. Играла с моей малышкой, помогала воспитателям с другими детьми, кормила, развлекала их, водила в туалет, а вечером читала сказки малышне из Олиной комнаты. Потом мне сказали, что я проведываю девочку слишком часто и у меня все еще нет разрешения суда. Попросили, чтобы я пока не приезжала. В полночь я вернулась домой, проехав без прав на своем стареньком «ниссане» почти семьдесят километров, и, не раздеваясь, упала в кровать. Обычный день пожилой пани!..

Следующие два дня я провела в постели – умудрилась подцепить грипп, наверное, от переутомления. Целую неделю я не ездила к Оле. Попросила Басю, и она пару раз ее проведала. Меня ужасно мучила совесть, но, во-первых, сил у меня все равно не было, а во-вторых, с кашлем и насморком появляться в доме, где полно маленьких детей, – это уже перебор. Когда температура упала, я села в машину и поехала в суд узнать, как там у нас дела. Рождество приближалось очень быстро, а с ним и первая годовщина смерти Госи и Павла. В суде мне сказали, что мой адвокат составил все нужные заявления и теперь надо ждать, когда их рассмотрят.

– А сколько ждать? – спросила я у грустной пани в кабинете с табличкой «Канцелярия».

– Не знаю, судья сейчас очень занят.

– А у нас что, только один судья? – Я уже не смогла скрыть раздражения.

– Нет, у нас их трое, но только один занимается семейными делами. Пожалуйста, будьте терпеливы, другие тоже ждут своей очереди, – сказала секретарша официальным тоном.

– Я понимаю, – ответила я язвительно. – Но раз уж пан судья так занят и вы так заняты, то посоветуйте мне кого-то компетентного, с кем я могу сейчас поговорить. С тем, кто скажет мне, как ускорить рассмотрение дела.

– Боюсь, что сейчас вам никто не поможет. Вы не понимаете, как здесь все устроено!

– Да понимаю! Судья целую неделю не может мое заявление прочитать!

– А как вы думаете, сколько таких заявлений нам приносят каждый день? Мы их едва принимать успеваем. У нас длинная очередь. Судья займется вашим делом, когда придет ваш черед.

– Но вы не понимаете…

– Я все понимаю! – жестко перебила она меня и посмотрела из-под очков, как учитель на непослушного ученика. – Прошу вас быть терпеливой, мы свяжемся с вашим адвокатом.

Я набрала в легкие побольше воздуха, чтобы высказать все, что я думаю по этому поводу, но в последний момент сдержалась. Раз один судья из трех всем занимается, то, значит, эта пани тоже тут все знает. «Ага, так ты здесь главная!» – подумала я. И внимательно рассмотрела ее.

Обычная серая мышь лет пятидесяти. Седые корни волос, большие очки с толстыми стеклами, усы и несколько волосков на подбородке. Казалось, она тут корни пустила. Вросла в этот письменный стол, в эту комнату, и они стали ее частью. Сидит в канцелярии дольше, чем те юристы, таблички с именами которых висят в коридоре. Я решила сменить тактику.

– Да, конечно. Может, мне завтра зайти, вдруг уже что-нибудь прояснится? Можно прийти завтра?

– Если хотите.

На следующий день я приехала с кофе, шоколадками и коньяком. На табличке прочитала: «Магистр Кристина Мручковска, канцелярия».

– Добрый день, пани магистр. Я пришла спросить, нет ли каких новостей по моему делу? – мило улыбнувшись, сказала я.

Секретарша покосилась на меня подозрительно.

– Нет, пока никаких новостей. У судьи Карвенского вчера не было времени на документы, – пробормотала она, и прозвучало это как «убирайся».

– Боже, как жаль! – сладенько промурлыкала я.

Этот цирк стоил мне огромных усилий, в душе все кипело. Я говорила, набрав полную грудь воздуха. Но мне очень хотелось, чтобы Оля провела праздники дома, потому я продолжала.

– Скоро праздники, – начала я, стоя рядом с ее столом.

Она не ответила – делала вид, что меня здесь нет. А я уселась на стуле под стеночкой и продолжала гнуть свою линию.

– Знаете, пани Кристина, уже год как у Оли, эта та девочка, которая у меня жила и которую в приют забрали… так вот уже год прошел с тех пор, как ее родители в аварии погибли. Ужасный был тогда день. Шел дождь со снегом, все покрылось льдом. Они с фурой столкнулись. – Я театрально вздохнула. – Бедный ребенок за один день остался полной сиротой. Одна на свете!

Я болтала и сама себе удивлялась, что так вошла в роль. Пани Кристина на меня по-прежнему не смотрела, но писала немного медленнее и перелистывала страницы уже не так энергично, как пару минут назад. Да, она слушала меня.

– Бедняжка, у нее и праздников в том году не было, потому что ее бабушка попала в больницу с инфарктом… – Тут я сделала театральную паузу. – Простите, я вас, наверное, отвлекаю своей болтовней, у вас столько дел. А я тут расселась, как у себя дома, – говорила я, чтобы дать ей время осмыслить мои слова. – Пойду я, наверное. Скоро праздники, приду после них. Может, судья даст разрешение на посещение приюта, я бы тогда хоть Новый год с моей Олей провела. Бедная сиротка! – Я решила рискнуть. – Я же совсем забыла! Пани Кристина, у меня для вас подарочек к Рождеству! Тут вам, наверное, даже кофе не купят. С праздником! – грустно сказала я, тяжело, со стоном поднимаясь со стула. Стон был самый настоящий. Потом я протянула секретарше пакет. Она немного помедлила, но все же взяла его и засунула под стол.

– Спасибо, – ответила тихо, без прежнего льда в голосе.

– До свидания, – сказала ей, поворачиваясь к двери.

– Подождите, – крикнула она мне вслед. – А как зовут вашу девочку?

– Оля! Александра Урбаник!

– А адвоката?

– Ярослав Вебельский. Заявление было составлено на прошлой неделе.

Пани Кристина встала из-за стола и подошла к маленькому столику под окном, на котором были навалены бумаги и папки. Немного там покопалась, подошла ко мне с одной из папок и вытащила наше исковое заявление.

– Да, это наше! – искренне обрадовалась я.

– Давайте посмотрим. Присядьте на минутку.

Она долго читала бумаги, составленные Яреком. Я тихо сидела на краешке стула.

– Хорошо, пани доктор… – начала она.

– А вы меня знаете? – спросила удивленно.

– Конечно. Вы же у меня роды принимали, – сказала она уже более доброжелательно. – Но вернемся к нашим документам, нужно тут кое-что подправить. Подойдите, пожалуйста. Здесь должно быть два разных дела. Вопрос с посещением можно будет решить быстро, а вот что касается опеки над ребенком, то это дело будет решаться в суде и документы необходимо оформить по-другому.

Она проверила наши заявления: добавила что надо, кое-что вычеркнула. Потом на отдельном листочке написала, какие документы необходимо будет приложить, и все отдала мне.

– Пожалуйста, исправьте все и принесите завтра к двум. У судьи как раз закончатся слушания, и я смогу ему подсунуть ваше заявление в первую очередь. Заодно подготовлю решение о посещении ребенка. Надеюсь, до праздников он его подпишет и вы сможете провести их с малышкой.

– Огромное вам спасибо! – поблагодарила я и вышла.

Я была полна надежды и очень гордилась собой, когда шла на встречу с пани Ренатой. Там моя радость быстро увяла, потому что психиатр настояла, чтобы я наконец поговорила с сестрой.

– Вот зараза! Черт ее побери! Сама знаю, что делать, и никто мне не будет указывать! – ворчала я себе под нос, когда ехала домой.

В последнее время я делала большой круг, километров пять, когда возвращалась домой, для того чтобы объехать тот злополучный поворот. К сожалению, в тот день они стояли в другом месте. Разговор у нас вышел неприятный, но, к счастью, короткий. Они забрали у меня документы на машину и хотели отбуксировать мой «ниссан» на штрафплощадку, но я уговорила их. Мальчик в полицейском мундире отвез меня домой.

– А как вас зовут, а то у меня такое ощущение, что я вас уже сто лет знаю.

– Ян Ковальский, – ответил он серьезно.

– Ого, знаменитая фамилия! Вы не родственники?

– К сожалению, нет, – ответил он с улыбкой.

Когда мы приехали, Муха, стоявшая под забором, исполнила радостный танец. Видимо, опять от Баси сбежала. Она теперь все время сбегала и ждала меня у ворот.

– Идиотка ты! Ведь зима сейчас, замерзнешь здесь насмерть. Я же тебя все равно домой заберу, – пыталась я убеждать собаку.

Позвонила Яреку и объяснила, как исправить документы. Он, конечно, повозмущался немного, но я была уверена, что пани Кристина лучше знает, как должны выглядеть эти заявления. Мы договорились встретиться в суде завтра около двенадцати.

Я приготовила обед, в первый раз за много дней – обычно меня Бася кормила. Вытерла пыль, сменила постельное белье, навела порядок на кухне, даже Муху вычесала. Все делала, только бы отсрочить разговор с Магдой. Наконец, пришло время ей позвонить.

– Аня! Нам кураторша звонила! Что происходит? Они хотели Олю к нам привезти! Что случилось? Они сказали, что если мы ее не заберем, то ее в приют отправят. Ты же о ней обещала заботиться! Где Оля? Что с ней?

– Магда, успокойся! Слишком много вопросов. С Олей все в порядке. Она сейчас в Торуне. Я ее каждый день проведывала, а сейчас немного приболела…

– Подожди! – перебила она меня. – Так Оля сейчас не у тебя?

– Она в приюте. Вам же звонили, спрашивали, а вы отказались ее забрать.

– Так ведь Оля должна была у тебя жить! Как она в приюте оказалась? Ты ее отдала? – вопила Магда. – Да как ты могла! Тебе ничего нельзя доверить! Что ты там делала? Водку пила? – Она уже начала задыхаться.

– Магда, пожалуйста, перестань кричать, – спокойно ответила я. Пани Рената подготовила меня к этому разговору, я еще и таблеток напилась, потому не дала себя спровоцировать. – Давай поговорим спокойно.

– Как ты могла? Боже, как у меня сердце болит! Праздники начинаются, а Оля в приюте!

– Магда, – мне удалось вставить слово, пока она набирала воздуха, – я перезвоню, когда ты успокоишься. – Я положила трубку, хотя из нее все еще раздавались вопли моей сестры. Через два часа зазвонил телефон. Я уже почти спала. Это был Роберт.

– Как там моя сестричка себя чувствует? – спросила я ехидно, хотя меня это совсем не интересовало.

– Спит. Выпила какие-то лекарства, успокоилась и спит. Она сильно разнервничалась и плакала после вашего разговора.

– Не верю я ее слезам, – проворчала я себе под нос.

– Аня, что вообще происходит?

Я вздохнула и описала ему ситуацию. Заверила его, что делаю все, что могу, чтобы Оля побыстрее вернулась домой.

– Звони, если нужна будет наша помощь.

– Конечно, – ответила я скептически.

Но я не верила, что смогу им позвонить, если мне понадобится помощь, и не верила, что они помогут.

Глава 34

На следующий день к двум часам документы были уже готовы. В суд я поехала на автобусе, и дорога заняла около часа. Пани Кристина одобрительно кивала, когда просматривала наши заявления. Я оставила ей свой номер телефона и на автобусе вернулась домой, чтобы там дожидаться новостей. Она перезвонила мне утром. Суд разрешил видеться с Олей, и теперь я официально могла поехать к ней на праздники. Мы с Мухой станцевали радостный танец. Бедная псинка не понимала, что происходит! Я села на автобус и поехала за документами. От радости расцеловала пани Кристину. Она кривилась, и я была уверена, что, после того как уйду, она вытрет лицо рукавом.

Вечером я уснула без таблеток, а утром села в машину и поехала в Торунь. Было двадцать второе декабря. Год тому назад в этот день погибли Олины родители. По дороге я остановилась на заправке и купила Оле игрушку. Потом подумала и купила пять игрушек, для каждого ребенка из Олиной комнаты. Пусть будет праздник! Но все же Олин подарок был самый большой.

Когда я приехала в приют, то первым делом пошла к директору и как трофей, как ценный приз, вручила ей постановление суда.

– Как это вы так быстро справились? – спросила она удивленно.

Оля так обрадовалась, когда меня увидела, сразу в меня вцепилась. А когда мы наконец наобнимались и нацеловались, я немножко отодвинула ее от себя.

– Оля, дай на тебя посмотреть! Я же целую неделю тебя не видела. Выросла?

Я посмотрела на нее, заглянула в глаза, и мое сердце треснуло и раскололось на сотни маленьких острых осколков, впившихся мне в ребра.

– Оля! – воскликнула я и снова обняла ее.

Она опять начала чесаться, и я увидела множество новых ранок, опять носила подгузник, но хуже всего было то, что я увидела в ее глазах. Там была такая же грусть, как и у всех брошенных детей. Словно она от них заразилась.

– Оля, девочка моя, – повторяла я, обнимая ее и гладя по спинке. – Я больше тебя никогда надолго не оставлю.

Она ничего не говорила. Даже не плакала. Просто стояла, вцепившись в меня изо всех сил. Я осталась с ней до вечера, пока она не уснула. Я так устала. Воспитатели хотели прибрать в комнате и украсить ее перед праздниками. И я им немного помогла. После десяти села в машину и поехала домой. Муха снова сидела под забором.

– Бася, ну почему эта глупая псина опять под забором сидит? Она же замерзнет!

– Аня, мы стараемся, как можем, но она всегда какую-нибудь дыру находит и пользуется любой возможностью, чтобы со двора сбежать. Когда мы ее хотим забрать, она рычит и зубы скалит, хотя нас знает. Мы правда стараемся, как можем.

– Вот зараза! – выругалась я, глядя на собаку. – И что мне с тобой делать? Может, ей какие-нибудь тряпки оставить под забором, чтобы на голой земле не лежала?

– Аня, у нас старая будка есть! Я попрошу Януша, и он ее поставит под твоим забором, положим туда тряпки, и пусть Мушка сидит в ней и ждет тебя.

– Спасибо вам, не знаю, что бы я без вас делала, – сказала я искренне.

– Ой, да ну тебя, отстань…

– Нет, Бася, нет. Ты даже не представляешь себе, как мне трудно произносить такие слова.

Утром будка уже стояла у моих ворот. Я положила в ней тряпки и старое одеяло, но все равно отвела псинку к соседям. Пусть посидит в доме, сколько получится.

Потом рассказала Оле, как Мушка постоянно встречает меня у ворот. И про ее новую будку. Мой рассказ о собачке немного развеселил малышку. Она потом хвасталась другим детям, какой у нее хороший песик. Больше ни у кого из них собаки не было.

– Она белая и чолная, и у нее такой клуглый хвостик!

Общаясь с детьми, Оля стала разговаривать намного лучше, ее словарный запас увеличился и пополнился новыми ругательствами. Еще она умудрилась с кем-то подраться из-за игрушки. Жизнь в приюте была не сахар: детей было много, денег мало, однако все малыши выглядели ухоженными, чистыми и опрятными. Воспитательницы заботились и об их развитии. Целый день занимались, как в начальной школе, выдумывали для них игры и развлечения, учили с ними стихи, песенки и буквы. Оле пришлось найти общий язык с другими детьми и воспитательницами. Они не пытались, как я, угадывать все ее желания – вот поэтому и пришлось научиться говорить, чего она хочет и что ей нужно.

– Оля хорошо с другими детьми общается, – говорила мне Марцинковска.

– Оля умная девочка, она не даст себя в обиду! – хвалили ее воспитатели.

А я видела перед собой только худого, грустного, одинокого ребенка, у которого опять отобрали дом.

Глава 35

Рождество мы отпраздновали в приюте. Дату слушания нам так и не назначили. Не было никаких шансов, что судья решит наше дело до Нового года. Пани Кристина сказала, что на положительное решение после первого заседания рассчитывать не стоит. Но все же она считала, что шансы у меня есть. Она оказалась сокровищницей знаний и куда лучшим юристом, чем Ярек.

Все праздники я провела с Олей, детьми, воспитателями, двумя мамами и одной бабушкой. За эти два дня нам удалось много узнать друг о друге. Воспитательницы были нам благодарны за помощь, ведь у них тоже были собственные семьи, и они не скрывали, что хотели бы провести праздники с ними. Они заботились о детях из приюта с полной отдачей, но это была всего лишь работа. О детях я тоже узнала намного больше, особенно о малышах из Олиной комнаты. Они ко мне все время льнули. Жили впятером в этой каморке. Оля здесь была единственная полная сирота. У Кубы, которому уже исполнилось пять, мама полгода назад попала в тюрьму за воровство. Карманница, связалась с какой-то шайкой. Когда ее поймали на горячем, взяла на себя еще пару преступлений, совершенных главарями банды. Получила за это хорошую сумму и три года тюрьмы. Должна была выйти на свободу к следующим праздникам обеспеченной женщиной. Во всяком случае, так мне сказала одна из воспитательниц. Куба, маленький разбойник, пытался командовать остальными детьми. На мне он тоже пробовал свои силы.

В комнате еще жила Кася, которой было три с половиной годика. Рядом с ней Оля выглядела здоровым и развитым ребенком. Кася не разговаривала, мало ела и пряталась от всех. Отец неизвестен, мать наркоманка, у нее ребенка отобрали сразу после родов. Мать ею не интересовалась, не пыталась забрать из приюта и проведывала раз в год. Однако родительских прав ее не лишили, поэтому отдать Касю на удочерение было невозможно.

Под окном стояла кроватка семилетней Юльки, а рядом спал ее двухлетний братик Николай. Юлька заботилась о нем, как взрослая. Она была для него настоящей матерью – единственной, которую он знал. Их родная мама умерла. Воспитатели говорили, что от кровотечения, когда была беременна третьим ребенком, но еще поговаривали, что это муж ее избил. После смерти матери отец завел новую семью и дети оказались ему не нужны. Он решил их отдать, но дело застряло в суде, потому что отец не хотел о них заботиться, но отказываться от родительских прав тоже не хотел.

У каждого из этих сорока детей была своя ужасная или грустная история. Но самое странное, что свои несчастья они переносили терпеливо и тихо, принимая жизнь такой, как она есть. Взрослые так не умеют…

Через какое-то время после того, как я начала регулярно проведывать Олю и оставаться с ней надолго, директор вызвала меня к себе.

– Аня, мне надо с вами обсудить одно деликатное дело, – начала она разговор и на секунду заколебалась. Вздохнула, указала мне на стул возле своего стола и сама тоже села. – Я понимаю, что вы сочувствуете этим детям. Мы все, когда начинали здесь работать, тоже через это прошли. Вы должны помнить, что Оля здесь ненадолго, что у нее есть вы, и хотя вы не ее родная мать, но она вам не безразлична. Остальные дети тоже нуждаются в ком-то, кто будет о них заботиться. Но этот человек должен будет остаться с ними, а не просто поиграть, пробудить в них надежду, а потом исчезнуть. Я говорю это каждой новой воспитательнице и всем, кто часто посещает наш приют.

Я удивленно смотрела на нее, не понимая, о чем она говорит.

– Мажена, я не хочу давать им никакой надежды. Я не хочу привязываться к этим детям. Конечно, мне их жаль, но я не собираюсь их усыновлять. Мне Оли хватит! Больше мне не потянуть.

Сейчас Мажена смотрела на меня круглыми глазами.

– Не обижайтесь, – продолжила я. – Я всего лишь читаю им по вечерам, но ничего такого. Я читаю Оле, а они слушают. Да, я помогаю воспитателям, но только потому, что мне нечем заняться целыми днями. Что мне еще делать? Сидеть и на Олю любоваться? Извините, не на что. У меня корона не свалится, если я кому-нибудь попку вытру, сопливый нос высморкаю или после еды уберу. Не бойтесь, я не собираюсь привязываться к этим детям.

Мажена слушала меня, и удивление на ее лице уступало место облегчению.

– Мы с Олей здесь ненадолго. Заберу ее, как только смогу, и мы постараемся побыстрее забыть об этом месте, – улыбнулась я. – При всем моем уважении.

– Искренне вам этого желаю.

– А вы напишете мне письмо в суд, какая я хорошая: постоянно приезжаю к Оле, забочусь о ней, ну и все такое? Может, как-то поможет?

– Конечно, напишу и прямо сегодня отошлю судье Карвенскому!

Я подружилась с одной из матерей, о которой слышала, еще когда появилась здесь в первый раз. Мы регулярно встречались в приюте. Мать шестерых детей, без средств к существованию. Муж избивал и ее и детей, они постоянно попадали в больницу. Старших домогался, и сына и дочерей, кто попадался под руку. Однажды, когда уважаемый отец семейства напился до бесчувствия, Божена забрала детей и сбежала из дома. Забрали только самое необходимое, упаковав в школьные портфели, чтобы муж не догадался. Дней через пять до папочки дошло, что они уже не вернутся. Детей отправили в приют, а она оказалась на улице, без жилья и средств к существованию. Уважаемый отец семейства обиделся и не давал им ни гроша, а все их вещи сжег, даже учебники и тетрадки.

Божена приходила каждый день, ближе к вечеру. Кормила и купала младшеньких, помогала старшим с уроками, стирала им вещи, иногда гладила. Как дома! Сама купалась, целовала детей перед сном и куда-то уходила. На следующий день около шести опять возвращалась. В выходные и по праздникам приходила и сидела с детьми с самого утра. Я спрашивала у воспитательниц, куда она ходит. Они точно не знали, но предполагали, что работает, или у нее какой-то мужчина, который не хочет принимать ее детей. Наверное, она где-то жила, потому что не была похожа на бездомную.

Потом Божена мне все сама рассказала. Правда оказалась весьма прозаичной. Она работала: убирала в домах, работала в садах и на стройках, присматривала за стариками, иногда даже милостыню просила. Хваталась за любую работу и откладывала каждый грош. Ночевала где придется: в ночлежках, на вокзалах, стройках, в пустующих домиках на дачных участках. Иногда, неохотно, ночевала у дальних родственников. Они считали, что она совсем опустилась на дно. Она рассчитывала, что через семь, в крайнем случае, десять лет сможет купить скромную однокомнатную квартирку. Тогда ей будет около пятидесяти. Сейчас она выглядела на пятьдесят пять. Двоим старшим дочерям и сыну исполнится восемнадцать, и они сами начнут зарабатывать. Тогда ей будет проще прокормить остальных малышей. Слушая ее планы, я чуть не поседела, хотя думала, уже и седеть-то некуда.

В канун Рождества нам с ней разрешили остаться с детьми. Я проспала всю ночь на кресле в тесной и душной комнате, а утром решила, что слишком стара для таких фокусов. Проснулась с тяжелой головой и чувствовала себя усталой. Все кости болели, а ноги распухли и напоминали два окорока. В первый день праздников я поехала домой и забрала с собой Божену. Оказалось, что у нее есть права, и, несмотря на отсутствие опыта и практики, она отлично справлялась, хотя на дороге во время праздников машин было много. Как мне повезло, что она была за рулем! Нас дважды останавливали полицейские и кривились, потому что документов на машину у нас не было. Им даже в голову не могло прийти, что симпатичная пожилая пани бессовестно обманывает их, жалуясь на склероз.

Между Рождеством и Новым годом я постоянно ездила туда и обратно, иногда брала с собой Божену. Когда она оставалась у меня ночевать, то сама, без единого намека, убирала и помогала мне по хозяйству. Пару раз мы привозили грязные вещи из приюта. Я просто не могла смотреть, как она стирает одежду шести детей в умывальнике. При всем моем уважении, я не верила в эффективность такой стирки.

После Нового года я поехала в суд.

– С Новым годом! С Новым счастьем!

Пани Кристина обрадовалась, увидев меня. Ее улыбка расцвела еще больше, когда она увидела, как я засовываю ей под стол пакетик с подарками.

– Ну что там с моим делом? – спросила я.

– Пока ничего.

– Пани Кристина, но как так можно! Через пару дней будет месяц, как Оля в приюте. Разве судья не должен заботиться об интересах ребенка и его благосостоянии? – продекламировала я заученную фразу.

– Пани Анна, но я тут при чем? Что я могу сделать?

– А судья Карвенский сейчас на месте?

– Нет, он в отпуске до десятого января.

– До десятого января? – Я так и села. Я вдруг почувствовала себя такой старой… Как же я устала! – У меня уже сил нет! – простонала я и уткнулась лицом в ладони.

– Пожалуйста, не отчаивайтесь. Судья вернется, я ему ваше заявление сразу подсуну, и он рассмотрит его в ближайшее время, – утешила меня секретарша.

– А когда?

– Сейчас, сейчас посмотрю, – сказала она, а я подняла голову.

Пани Кристина переворачивала странички в календаре. Одну, две, три, десять. Переворачивала и переворачивала. Так долго! Я опять уткнулась лицом в ладони.

– Пятнадцатого апреля! – радостно воскликнула она. – Вот, есть окошко пятнадцатого апреля. Я сразу его займу, на всякий случай.

Она прямо гордилась собой. А на меня вдруг навалилась усталость.

– Пани Кристина, я не смогу так долго ездить в Торунь. Просто не справлюсь, – сказала ей тихо и почувствовала, как из глаз брызнули слезы.

– Так вы туда каждый день ездите? Безумие какое-то! – сказала секретарша.

– Вы правы. Настоящее безумие.

– Пани Анна. – Она положила руку мне на плечо. Неожиданно для себя я зарыдала еще громче. – Вам надо отдохнуть. Может, кто-то другой сможет проведывать Олю? Вы же себя совсем замучаете.

– Зато все это наконец закончится! – рыдала я, жалея себя, как девчонка.

– Пани Анна, – она сжала мое плечо. – Если вы действительно хотите забрать из приюта и воспитывать эту маленькую девочку, вам понадобится много здоровья и сил. Не стоит их тратить на постоянные поездки в Торунь. Ее там не обидят. Если вы будете приезжать к ней раз в два или три дня, это не значит, что вы ее бросили!

Она замолчала, но руку с плеча не убрала и даже положила вторую. Мы немного посидели так, пока не зазвонил телефон.

– Извините. – Она отошла от меня и взяла трубку.

Пока она разговаривала, я собралась с силами, вытерла лицо руками, расправила юбку и встала.

– Спасибо вам большое! До свидания, – попрощалась я, когда пани Кристина положила трубку и вышла.

В коридоре я села на скамейку, чтобы привести в порядок мысли. Оперлась головой о стену и уставилась на табличку, висевшую напротив. Сначала просто так смотрела, потом начала читать названия отделов, номера кабинетов, фамилии и должности. Вдруг мой взгляд задержался на одной надписи: «Председатель районного суда, судья Цезарий Юлиуш, каб. 13». Председатель? Наверное, самый главный тут. Босс боссов! Может, он-то мне и нужен? Юлиуш. Знакомая фамилия. Ох, я ее уже слышала…

– Пани Кристина, а как мне попасть к председателю суда? – завопила я, вбегая в канцелярию.

– К председателю? Вам нужен судья Юлиуш? – спросила секретарша, застигнутая врасплох и испуганная моим наглым вторжением в ее королевство.

– Да, наверное, он важная личность! Может, он поможет. Может, назначит срок рассмотрения пораньше, – говорила я с энтузиазмом.

– Не думаю, – ответила она со странным выражением лица. Вид у нее был, словно жабу глотнула или горькое лекарство.

– А он сейчас на месте?

– Нет, но будет завтра. У него заседание закончится в два, но я бы посоветовала вам сначала обсудить это со своим адвокатом.

Я разозлилась на нее – ведь обещала же помочь!

– Я приду завтра.

Глава 36

В ту ночь я так и не уснула. Но решила, что должна попытаться. Председатель суда был моим ковчегом, Святым Граалем и волшебной палочкой в одном лице. Я чувствовала, что если он не поможет, то уже никто не поможет. И плюс его фамилия. Где-то я ее слышала, точно слышала… Может, я лечила кого-то из его семьи?

В час я уже сидела в коридоре у кабинета номер тринадцать и ждала. В четверть второго подошел элегантный мужчина в мантии с фиолетовым галстуком, или как он там называется.

– Вы ко мне? – спросил он с приятной улыбкой. Он оказался привлекательным мужчиной лет сорока в самом расцвете сил. Судя по пышным волосам с проседью, мясистому рту и гладко выбритым щекам – кобелина еще тот.

– Да, конечно, к вам.

Я зашла в кабинет и кратко изложила ему суть своего дела. Судья Юлиуш внимательно выслушал и пообещал помочь. Он был просто очарователен. Записал мои данные, данные Оли и имя моего адвоката. Сказал, что ему понадобится пара дней, чтобы ознакомиться с материалами дела. Я, конечно, согласилась. Мы договорились встретиться в понедельник. Следующие три дня я могла провести с Олей.

В понедельник в назначенный час я ждала у кабинета. Председатель опоздал на тридцать минут и был чем-то недоволен.

– К сожалению, у меня не было времени ознакомиться с материалами вашего дела. Приходите завтра! – сказал он и захлопнул дверь у меня перед носом. Даже в кабинет не пригласил.

Во вторник я опять сидела под дверью с номером тринадцать, но все закончилось так же, как вчера.

– Этот мужик меня игнорирует! – вечером пожаловалась я Басе.

– Как там его зовут? – спросила она, поворачиваясь ко мне. Стояла у плиты и стряпала что-то, что пахло просто божественно.

– Юлиуш. Солтисова слышала? – обратилась я к ней, как принято у нас в селе.

– Юлиуш? – она немного подумала. – А, слышала. Он на местные выборы идет. Очень амбициозный мужик. Бургомистром хочет стать. Народ говорит – крепкий орешек. Но я его лично не знаю, потому ничего сказать не могу. Извини.

– Вы и так мне помогли! Спасибо за обед! И за все остальное!

С утра пораньше, разозленная как бык на корриде, я стояла под кабинетом пана судьи. Около двенадцати судья Юлиуш появился в коридоре. Когда увидел меня, повернулся и попытался сбежать. Я помчалась за ним.

– Ваша честь! – вопила на весь коридор. – Пан председатель!

Наконец он понял, что шансов у него нет, и остановился.

– Прошу в мой кабинет! – проворчал он со злостью. Развернулся и широким шагом пошагал туда, откуда пришел, даже не оглянувшись.

– Пан судья, вы прочитали мое дело? – спросила я, несмело опустившись на стул в его кабинете.

– Да, прочитал. Вашим делом занимается судья Карвенский, вот и обращайтесь к нему, лучше через своего адвоката, – сказал он тоном, не располагающим к дальнейшему разговору, и расселся в своем судейском кресле.

– Да, но в интересах ребенка, который вместо того, чтобы жить у близкого ей человека, находится в приюте, я прошу ускорить рассмотрение нашего дела. Согласно Семейному кодексу, интересы ребенка всегда стоят на первом месте, и назначение официального опекуна должно происходить в кратчайшие сроки, – выпалила я на одном дыхании. В последние дни у меня появилось немного свободного времени, вот я по вечерам и повышала квалификацию.

– О, а пани, оказывается, крутой адвокат! Может, вы меня замените на моем посту, а я в отпуск пойду, отдохну немного? Ну как, пани доктор? – спросил он, выплевывая слова мне в лицо.

– Вы меня знаете? – машинально спросила я, ужасно удивленная.

Я не могла понять, если он меня знает как врача, то откуда эта неожиданная неприязнь? Мне показалось, что передо мной сидит совсем другой человек – не тот, с кем я разговаривала несколько дней назад.

– Прочитал ваши документы, поспрашивал. Вы же меня сами о том просили.

– Если вы читали мое дело, то, пожалуйста, помогите. Есть ли возможность вынести решение побыстрее? Вот у меня письмо от директора приюта, которая подтверждает, что я забочусь об Оле, регулярно ее проведываю и заинтересована в том, чтобы у этого ребенка все было хорошо. Похожие письма могут предоставить доктор Кульчинская и доктор Бжозовска.

– Ага, одна из них дочка вашей бывшей пациентки, а вторая – подруга, которой вы большую сумму денег в долг давали. А третья вообще психиатр, которая вас от алкоголизма лечит. Поздравляю! Ваши свидетели заслуживают доверия! Зато у меня есть рапорты полицейских, где написано, что вы в состоянии алкогольного опьянения подвергали опасности жизнь ребенка. Тут и вождение машины в нетрезвом состоянии и без прав, нападение на куратора и полицейских с ножом, ну и еще парочка интересных случаев. Мне продолжать? – спросил он, глядя на меня глазами василиска.

Я окаменела, но мои старые нервные клетки работали в полную силу. Мелкие осколки в памяти начали складываться в единую картину. Адреналин хлынул в кровь, сердце билось быстро, но равномерно. Да, это определенно должен быть он.

– Я тут вспомнила, что тоже вас знаю. Не лично, но наслышана. Несколько лет тому назад, – начала я свою историю, глядя прямо ему в глаза, и увидела, как они потемнели, а лицо, наоборот, побледнело, – нам в больницу привезли девушку, а потом, через какое-то время, еще двоих. У них были похожие повреждения. Никогда еще в наших краях с таким не сталкивалась, потому я хорошо все запомнила. Глубокие раны и кровоподтеки на половых органах. Девушкам было лет по восемнадцать-двадцать, очень симпатичные. Рассказывали о молодом, красивом и амбициозном юристе, который хотел жениться и любил острые ощущения. Девушки просили не передавать дело в полицию, твердили, что все происходило по взаимному согласию. Ничего особенного, просто грубый секс. Правда? – Я наклонилась над столом и приблизила свое лицо к лицу судьи.

Он не шевелился и смотрел прямо на меня. Не сказал ни слова, не перебил меня, только бледные щеки постепенно становились пурпурными. Я продолжила свои воспоминания:

– Однажды к нам привезли девушку в очень тяжелом состоянии. Помимо обычных повреждений, у нее был разорван свод влагалища и маточные связки. Видимо, в ход пошли какие-то предметы. При всем моем уважении, – сказала я со злорадной улыбкой, – ни у одного мужчины такого орудия нет. Девушке не повезло, ей требовалась срочная операция. В те времена для премедикации использовались препараты на основе дурмана. Сейчас их называют «сыворотка правды», а мы тогда говорили «Глупый Ясь». Девушка разговорилась, потом уснула. А мы узнали и подробности, и фамилию. У девушки действительно были большие проблемы, потому что детей она иметь уже не могла. Дело отправили прокурору, но почему-то его быстро замяли. Дело, конечно, давнее, но хорошей рекламы оно никому не сделает. Особенно людям на высоких постах, – закончила я свою речь и, выдохнув остатки воздуха из легких, откинулась на спинку стула.

Судья Цезарий Юлиуш молчал. На его лице застыла дурацкая улыбка, которая лишь несколько минут назад была высокомерной, а теперь казалась жалкой. По его глазам я видела, как он обдумывает ситуацию, подсчитывает и анализирует последствия. Через некоторое время он тоже выдохнул воздух из легких и ответил мне ледяным тоном:

– Я тоже помню дело, которое замяли. Одна пани доктор оперировала пациентку. Здоровая женщина умерла на операционном столе. Ходили слухи, что перед операцией пани доктор выпивала со своим любовником, который ей ассистировал. Поговаривали о врачебной ошибке, но вы же знаете, что ни один врач не будет свидетельствовать против своего коллеги. Ко всему прочему, пациентка была близкой родственницей пани доктора.

Некоторое время мы сидели, глядя друг на друга. Вспоминалась мелодия из вестерна «Ровно в полдень», и я почти слышала шум ветра над прериями.

– Хорошо, – сказала я наконец, – один-один. Вот только мне нечего терять. Как вы только что сказали, я старая баба с дурными привычками. Мне остается только упиться насмерть от позора, а пан, как я слышала, хочет стать бургомистром. Вроде как шансы у него хорошие.

Когда я договорила, то поняла, что выиграла. Почувствовала, как на меня навалилась ужасная усталость. Боялась, сил не хватит даже на то, чтобы встать и выйти.

– Приходите в пятницу. Я скажу, что вам дальше делать, – проворчал он, вставая из-за стола.

Через мгновение в кабинете его уже не было. Громко хлопнула дверь с номером тринадцать. Я была ему за это ужасно благодарна, потому что могла хоть немного посидеть и собраться с силами. Не знаю, как мне удалось добраться до стоянки, сесть в машину и доехать до дома.

Весь следующий день я провела в кровати. Уговорила Басю проведать Олю. В пятницу, прямо с утра, с тяжелым сердцем я поехала в суд. Судью Юлиуша видеть не хотелось.

– Пани Слабковска, вы понимаете, что ситуация безнадежная, правда? – начал он со злобной ухмылкой, даже не поздоровавшись. Видимо, ему тоже не хотелось со мной разговаривать. – В вашем возрасте и при вашем образе жизни никто не решится назначить вас опекуном этого ребенка. Ни один нормальный судья на это не согласится.

– Но вы же не совсем обычный судья, правда, пан председатель? – ответила ему с такой же злорадной ухмылкой.

– Это будет не дешево.

– Сколько? – перебила я его.

– И не так быстро. Думаю, через месяц, в крайнем случае, через два вы сможете забрать ребенка домой. Решение по вашему вопросу будет вынесено до конца мая.

– Что значит, решение? – опять перебила я его.

– Назначим вас опекуном малолетней… – он на секунду замолчал, чтобы заглянуть в хорошо мне знакомую папку, – Александры Урбаник, без необходимости постоянного кураторского надзора.

– Сколько? – повторила я вопрос.

– Сорок.

– Сорок чего? – спросила я, застигнутая врасплох, не понимая, о чем речь.

– Тысяч.

– Что?! – завопила я, срываясь со стула.

– Это все, что я хотел вам сегодня сказать. В понедельник утром позвоните мне, скажете, начинаем мы процесс или нет, – сообщил он мне и, как обычно, вышел из кабинета, не попрощавшись. Я тяжело повалилась на стул.

Странно, что я не села мимо, потому что в глазах вдруг потемнело. Сорок тысяч я никогда в жизни в руках не держала. Да я за год столько не получала! Даже моя машина столько не стоила!

Я вышла из здания суда с жутким головокружением. С утра планировала, что после встречи с судьей поеду к Оле, хотя бы на пару часиков, но когда села за руль, поняла, что не в состоянии куда-то ехать. У меня оставалось два с половиной дня, чтобы принять решение. Слишком мало!

Я была в ярости, когда ехала домой. Чертовски сильно хотелось напиться. Напиться до беспамятства. Я проглотила двойную порцию лекарств, которые мне пани Рената прописала, и пошла спать. Вечером проснулась и сразу позвонила Магде и Роберту. К счастью, трубку взял мой зять.

– Роберт, мне нужна помощь. То есть не мне, а Оле, – начала я. – Есть шанс решить вопрос с опекунством раз и навсегда и быстро забрать ее из приюта.

– Отлично, Аня! Хорошие новости!

– Нет, мои дорогие, это не хорошие новости. Дослушай меня до конца, – перебила я его. – Это будет стоить сорок тысяч злотых.

В трубке воцарилась тишина.

– Аня, извини, я не понял, – через минуту заявил мой зять.

– Чего ты не понял? – Я уже начинала злиться. Разговор и так был неприятный, а Роберт еще и тупил.

– Как это? Какие сорок тысяч? Ведь дело в суде? Ты о чем?

– Это я о чем?! – рявкнула я в трубку.

Вся злость, которая копилась во мне последние дни: на гада председателя, на всю эту ситуацию, на Олю и на саму себя, начала выплескиваться. Мне казалось, что она вытекала изо рта, из носа, из ушей и из всех пор моего тела.

– Я о неделях, месяцах нервотрепки, борьбы и стрессов! О том, что вы бросили меня с Олей, о вашем безразличии и равнодушии. Скинули это дело на меня и считаете, что все в порядке?! Я о том, что моей сестре наплевать на собственную внучку. Ты притворяешься, что не понимаешь? Не видишь? Я каждый день езжу в тот чертов Торунь, а если не еду, то торчу в суде, пресмыкаюсь перед каждым, кто может мне помочь вытащить Олю из этого кошмарного места. Чтобы она туда больше никогда не вернулась! – Я остановилась, чтобы набрать в легкие воздуха, и тут на меня навалилась дикая усталость. Тело сводило судорогами, и я вся тряслась, как загнанный заяц. – Знаешь что, Роберт. Я не хочу с тобой разговаривать. Обсудите это с Магдой, и перезвони мне завтра вечером. У меня время до понедельника, – проворчала я и швырнула трубку.

Посидела минуту и снова пошла за спасительными таблетками пани Ренаты. Мои запасы уже почти иссякли. Я у нее уже несколько недель не была, и Олю почти неделю не проведывала. Мне нужно было выспаться – выходные я планировала провести в Торуне.

В субботу мы вернулись домой с Боженой и устроили себе праздничный ужин. Я уже четыре месяца не пила, а ей суд наконец присудил алименты от бывшего мужа. Конечно, не такая уж и большая сумма получалась, по сто злотых на каждого ребенка, но хоть что-то. В общем, у нас обеих было что праздновать, и я решила пока не думать о том, где взять сорок тысяч. В моей ситуации что сорок тысяч, что пять миллионов, было все равно. Обе суммы казались одинаково недосягаемыми.

Зять позвонил поздно, после одиннадцати. Голос у него был грустный и усталый. Видимо, разговор с Магдой получился долгим и трудным. Хотя меня это не волновало. До сих пор все Олины проблемы решала я, теперь пришло время деду с бабой сделать хоть что-то.

– Аня, мы сейчас можем дать тысяч пятнадцать, больше у нас нет.

– Послушай меня! Меня это не колышет, деньги нужны не мне, а Оле, вашей внучке. Помнишь ее?

– Да, Аня, помню.

– Отлично! А помнишь, что Оля уже целый месяц в приюте? Никому бы не пожелала туда попасть! – сказала я и сделала многозначительную паузу, ожидая ответа.

– Помню, – ответил он тихо.

– А вот я не помню, чтобы вы хоть раз ее проведали в приюте… Или приехали к ней на Вигилию с подарком под елочку… И на дне рождения, который у нее в конце ноября был, я вас тоже не помню. Я права? – сознательно издевалась я.

Роберт молчал.

– С тех пор как я забрала Олю в октябре, вся моя жизнь посвящена только ей. Я езжу к ней каждый день в Торунь, как идиотка. Я мне уже за пятьдесят, я старше, чем ты или моя немощная младшая сестричка. Иногда я так устаю, что плакать хочется. Приезжаю вечером домой, падаю, в чем была, на кровать, а с утра опять в суд или к Оле. Если бы не соседи, мы бы с моей собакой с голоду умерли. Чужие люди, о которых я еще год назад слыхом не слыхала, помогают мне больше, чем собственная семья. И делают это только из приличия. Я пресмыкаюсь перед каждым, кто может мне хоть как-то помочь. Даже перед теми, кому раньше бы под ноги не плюнула, – продолжала я свою речь.

Злости не было, я хранила ледяное спокойствие, от которого мне самой становилось страшно. Я все думала, что сейчас чувствует Роберт, и даже жалела его немного. Но Олю мне было жаль еще больше. Ненадолго воцарилась тишина.

– Я не требую, чтобы вы приезжали к Оле и проведывали ее каждую неделю, я не жду, что вы мне будете готовить ужин или ухаживать за моим псом, когда я поздно вечером от нее возвращаюсь. От вас мне нужны только деньги. Пятнадцать тысяч привезите мне завтра, а остальные двадцать пять понадобятся в апреле. Продайте что-то или возьмите в долг. А я буду заниматься всем остальным.

В понедельник утром я позвонила в суд. Пани Кристина очень удивилась, когда судья Юлиуш захотел со мной поговорить.

– Я согласна на ваше предложение, но у меня есть определенные условия, – заявила я ему вместо «Здравствуйте».

– Никаких условий!

– Вы так много зарабатываете, что вам плевать на сорок тысяч? Выборы уже на носу, деньги, наверное, понадобятся? – вкрадчиво спросила я.

– Я не буду с вами торговаться!

– А я и не торгуюсь. Я предлагаю десять тысяч сейчас, а все остальное, когда дело будет сделано. И попрошу вычистить бумаги так, чтобы в ближайшие годы никто не мог подкопаться. Да, и еще пусть мне вернут права.

– Но вопрос с правами не в моей компетенции.

– Я доплачу еще пять тысяч.

– Посмотрим, что я смогу сделать. Но только у меня тоже есть пара условий.

– Да? – спросила я с притворным возмущением, хотя на самом деле ожидала этого. Последнее слово всегда должно оставаться за победителем.

– Вы должны уехать из моей гмины!

– Что? – воскликнула я. В этот раз возмущение было настоящим.

– Когда суд вынесет решение, вы должны исчезнуть. Я не хочу встретить вас однажды в городе, в суде, в магазине или в костеле. Не хочу видеть вас по случаю сбора урожая, первомайских демонстраций, процессий на праздник Тела Христова или еще каких-либо событий.

– Не беспокойтесь, я во всех этих мероприятиях не участвую.

– Я говорю серьезно. Бумаги исчезнут, но только из дела. Я сохраню их до тех пор, пока вы не уедете, – сказал он и положил трубку.

Победитель чертов! Юлиуш Цезарь! Император местечковый!

Глава 37

– Роберт! Мы с Олей переезжаем в Варшаву.

– Как так? В Варшаву? – переспрашивал он, застигнутый врасплох.

– Да, в Варшаву. Я все здесь продам, решу все вопросы с тем судьей, уволюсь из больницы и оформлю досрочную пенсию. Потом куплю квартиру в Варшаве. Оля пойдет в хорошую школу, вы будете рядом, и Игорь тоже. Я не становлюсь моложе, а в большом городе мне с ребенком будет легче, чем в селе.

– Аня, подожди, давай все обдумаем.

– Я уже все обдумала!

– Подожди, но ты же с нами даже не посоветовалась. Так дела не делаются.

– А что мне с вами обсуждать? Это моя жизнь, и если я решила ее изменить, то какое вам до этого дело? Я же не говорю вам, где вам жить.

– Но это совсем другая ситуация! – ответил он растерянно.

– Я не спрашиваю вашего согласия. Я звоню, чтобы сообщить о своих планах и о том, что мне нужна будет ваша помощь.

– Конечно, ты всегда можешь на нас рассчитывать.

– Конечно, я на вас рассчитываю, – злорадно ответила я и продолжила уже решительным и уверенным тоном: – Сначала нам с Магдой нужно решить вопрос с наследством, потому что я сейчас продать ничего не могу. Потом поможете мне найти квартиру в Варшаве, так чтобы рядом были школы, больница, магазины и костел. Ладно, можно и без костела, но недалеко от вас.

– Аня, ну ты меня озадачила.

– Да, понимаю, что вам надо привыкнуть к этой мысли. Завтра утром перезвоню. Да, и еще, Роберт!

– Что, Аня?

– У меня просто выхода нет.

– Понимаем.

Потом позвонила Игорю.

– Младший, мне твоя помощь нужна. У меня несколько дел здесь, в гмине. Можешь приехать на недельку, чтобы Олю проведать?

– У тебя все в порядке?

– Да, в порядке. Я наконец вижу свет в конце тоннеля. Появился шанс решить вопрос с опекой над Олей раз и навсегда. И еще пенсию нужно оформить, а то у меня уже все сбережения заканчиваются. Да, и еще я решила перебраться в Варшаву.

– В Варшаву? – удивленно повторил он.

– Да, – подтвердила я. В трубке все стихло, но ненадолго.

– А знаешь что, Анка? Это просто офигенная идея! – с энтузиазмом завопил он.

– Спасибо, что хоть ты этому рад.

– А что, родители были не в восторге?

– Родители еще не пришли в себя от шока и не решили, что думают по этому поводу.

– Вот это номер! Оказалось, что Олька – твой пропуск в лучшую жизнь в лучшем месте! – заявил он с улыбкой в голосе.

– Ну, это мы еще посмотрим!

На следующий день прямо с утра я пошла в суд, чтобы занести документы, которые требовал Юлиуш Цезарий, и первый взнос, который взяла из своих сбережений. Встреча наша была холодной и очень короткой. Без всяких там «здравствуйте», «пожалуйста» и «спасибо». Пани Кристина не могла прийти в себя от удивления, что председатель согласился заняться моим делом.

– Не знаю, что вы сделали и как его убедили, но давно он так не бегал.

– Вряд ли вам захочется это узнать, пани Кристина. Но можно у вас спросить, не знаете ли вы, как уладить дело с наследством?

Конечно, пани Кристина знала, и мы сразу же написали состветствующее заявление. ЗАГС находился в соседнем здании. Пани Кристина позвонила своей приятельнице из тамошней канцелярии, и я перебежала на другую сторону улицы. Когда зашла в нужный кабинет, свидетельства о смерти родителей были уже готовы. На них еще чернила не успели высохнуть. На следующий день пани Кристина позвонила мне и сказала, что судья Юлиуш сам взялся за дело о наследстве и пообещал через две недели все уладить. Был только один минус. Моя сестра должна была появиться на судебном заседании вместе с Робертом.

Кроме того, я сходила в сельсовет и разузнала, какие документы нужны для продажи дома и оставшейся части поля и как скоро я смогу их получить. Как я и ожидала, это оказалось не так легко, но, в принципе, выполнимо.

Вернулась я домой, и мы вместе с Мухой пошли на ужин к Басе. Жалко, что Оли с нами не было.

Как всегда, соседи не скрывали, что рады мне. Я не сомневалась, что точно так же они встречали и всех остальных гостей.

Мы с Басей заболтались. Ведь нормально поговорить не могли уже несколько месяцев. С тех пор как Олю забрали, я заскакивала к ним лишь на минутку, когда забирала или отдавала Муху. Бася всегда совала мне какую-нибудь еду, и мы перекидывались парой слов или вежливых фраз.

Сейчас моя соседка рассказывала, как у них дела, как они провели праздники. Радостно поделилась новостью, что у Зузы скоро родится братик или сестричка. Ева беременна, и вся семья этим живет.

Потом я рассказала им, как дела у Оли, как прошли наши праздники, как живется в приюте. Рассказывала о детях, воспитательницах, о Божене. Бася к тому времени уже приготовила ужин, накормила семью, и мы продолжили нашу беседу за кухонным столом. У меня уже все затекло, я боялась, что не встану.

– А который час? А то я уже к стулу у вас приросла, – сказала я, собираясь уходить.

– Да пожалуйста, можешь тут даже корни пустить.

– В моем возрасте я могу разве что засохнуть.

– Ой, не прибедняйся. Мы с мужем постоянно удивляемся, откуда у тебя столько сил на все это.

– Сама не знаю. Но скоро все закончится. Мне пообещали, что через месяц я смогу забрать Олю из приюта, а решение по делу об опеке будет вынесено в конце мая. И тогда наконец-то весь этот дурдом закончится. – Я кивнула головой в сторону окна, из которого виднелся мой дом. – Потом перееду в Варшаву и будем мы там с Олькой жить-поживать.

– Так ты серьезно задумала переезжать?

– Уже не думаю, думала на прошлой неделе, а сейчас твердо решила. Только сначала надо дом и землю продать. Еще бы покупатель позволил мне там пожить немного, пока не найду квартиру в столице.

Домой я вернулась после десяти и пошла спать, в чем была. Даже не слышала, как Игорь от Оли приехал. Он целую неделю добросовестно проведывал малышку и возвращался поздно ночью.

Следующие два дня я провела в кровати. Болело все тело, а голова просто раскалывалась. Но с пятницы я опять начала регулярно ездить в Торунь: вставала в семь утра, в полдесятого была у Оли и возвращалась домой после того, как почитаю ей сказки на ночь.

Роберт сумел уговорить Магду, и они приехали на слушание дела о наследстве. Процесс вел судья Юлиуш. Мы держались так, словно друг друга в первый раз видим. Судья принял решение разделить наследство на нас двоих. Потом мы пошли к нотариусу, с которым договорились заранее, и сестра переписала на меня свою часть наследства. После обеда я заставила их поехать в Торунь и проведать Олю. Магда недовольно кривила губы, но отказать не могла. Жаль, что я не видела ее лица, когда они приехали в приют, но Божена рассказала мне все в деталях, остальное я домыслила и осталась весьма довольна.

Через неделю все документы были собраны, не хватало только покупателя.

– Игорь, можешь мне помочь? Я не представляю себе, как мне продать этот чертов дом. Я уже всем знакомым сказала, хотя их у меня немного, здоровенное объявление на заборе повесила. Можешь себе представить – полдня его Олиными красками рисовала. И все без толку.

– Какими красками? Там же уже, наверное, ничего не видно.

– А что мне еще делать? Не знаю, видно или нет. Когда я возвращаюсь домой, уже совсем темно.

– Ну и как? Кто-то интересовался домом?

– Пока нет.

– И неудивительно. Я бы тоже не заинтересовался.

– Игорь, хватит издеваться. Лучше скажи, что мне делать?

– Напечатай на компьютере объявление и отошли в «Газету выборчу». Это ж проще пареной репы!

– Вот парить репу я как раз умею! А ты мне тут, молокосос, не выпендривайся.

– Слушай, купи себе наконец компьютер и мобилку.

– Ага, а еще косуху и бэху! Игорь, приезжай, поможешь мне.

– Сейчас не могу, у меня экзамены.

– Сдается мне, у тебя постоянно экзамены, – сказала я ехидно.

С утра я пошла к Басе просить о помощи. Хотела, чтобы Януш мне набрал и выслал в «Газету выборчу» объявление, что продается дом в хорошем состоянии, после ремонта, с участком земли, сараем и садом. Пусть еще в Интернете его разместит, и вообще везде, где только можно. Бася усадила меня за стол, угостила кофе и сказала:

– Мы купим твой дом.

Я подавилась кофе, закашлялась, облила скатерть и блузку, даже Басе немного досталось.

– Мы с Евой и Янушем уже все обсудили. Им нужен собственный дом, пусть сами хозяйничают, а не сидят у нас на шее. Мы, конечно, рады, что они с нами живут, но у них скоро второй ребенок родится, им больше места нужно. Твой дом нам как раз подходит. Через улицу, совсем рядом, но все равно они сами по себе будут. Нам не к спеху, можешь спокойно заниматься своими делами и выедешь, когда все уладишь. Ева все равно до родов с нами жить будет.

Бася говорила и говорила, а мне словно мед лился в уши. Наконец я нашла покупателя!

– А сколько ты за него хочешь?

– Ну, – начала я, – дом большой и еще пять гектаров поля. Я еще не решила, сколько за него попросить. Думала, покупатель сам цену предложит.

– Анка, ты взрослая женщина, а такая наивная. Покупатель тебе никогда хорошую цену не предложит. Ему чем дешевле, тем лучше. Выясни, сколько ты хочешь.

– Но вы же мои покупатели!

– Да, мы, но все равно именно ты должна нам сказать свою цену.

Ну вот, опять проблемы! А раз проблемы, то нужно звонить Игорю.

– Младший? А сколько стоит квартира в Варшаве?

– Какая именно? Все не так просто.

– А что тут сложного?

– Ну, для начала, какой метраж? В каком районе? Какая планировка?

– А по-человечески?

– Ну, метраж? Сколько метров?

– Мне бы три комнаты.

– Анка, пожалуйста, сосредоточься.

– Игорь, я старая женщина, и у меня был трудный период. А ты мне сложные вопросы задаешь. Просто разузнай, сколько будет стоить приличная и удобная квартирка для меня и Оли.

Игорь перезвонил через пару дней.

– Триста тысяч, может, четыреста.

– Что?! – воскликнула я изумленно.

– Квартира со всеми удобствами в хорошем районе, недалеко от моих родителей и рядом со школой стоит триста тысяч.

– Игорь, никто не даст столько за мою развалюху и землю, которую столько лет не обрабатывали.

– Я насчет этого не узнавал. Сколько у тебя земли? Какая категория? Площадь дома? Сколько метров? Сейчас посмотрю рыночные цены и дам знать.

– Ты что, решил недвижимостью заняться?

– Нет, у нас сейчас эра Интернета! Ничего, скоро сама все увидишь!

Он перезвонил на следующий день.

– Смело можешь просить четыреста за дом и сто – сто пятьдесят за поле. В вашем районе земля очень дорогая. Знаешь, когда мы войдем в Евросоюз, фермеры будут получать значительные дотации.

– Значит, вместе выходит пятьсот. Похоже, на квартиру хватит, – обрадовалась я.

На следующий день я вернулась от Оли пораньше и пошла к соседям.

– Бася, буду говорить начистоту. Если верить Интернету, мой дом вместе с землей стоит пятьсот тысяч. Я тут ни при чем. Даже не знаю, много это или мало. Просто мне сказали, что на квартиру мне понадобится четыреста пятьдесят тысяч, столько с вас и возьму.

Бася со Славеком согласились на мою цену. Оказалось, они уже давно копили на дом для молодых. Мы обсудили все детали, и, когда я уже собиралась уходить, Бася меня задержала.

– Знаешь, мы тут еще кое-что обсуждали… – начала она и покосилась на мужа.

– Бася мне рассказывала о приюте, в котором сейчас Оля. О бедных детках и о родителях, которые вынуждены их туда отдавать, – Славек запнулся и замолчал. Я видела, что этот разговор дается ему нелегко.

– У нас была трудная жизнь, – продолжила его жена. – У обоих отцы пили и били матерей, и Славеку, как старшему, тоже часто доставалось. Вот мы и подумали о той твоей знакомой, не помню, как ее зовут.

– Божена, – ответила я тихо. Я боялась даже дышать, чтобы не спугнуть того, что соседи хотели мне сказать.

– Да, о Божене.

– Нам надежная помощница в хозяйстве нужна, чтобы и по дому и со скотиной помогала. А если надо, и в огороде работала, и в поле. Чтобы за домом могла присмотреть, если мы куда-нибудь уедем.

– В общем, нам нужна честная женщина, которая не боится работы, – коротко, по-мужски, подытожил Славек.

– Много платить мы не сможем, – подхватила его жена. – Зато у нее будет крыша над головой. У нас во дворе есть старая летняя кухня и пристройки, где обычно живут сезонные рабочие. Можем ей там обустроить пару комнат, кухоньку и ванную. Мебель мы найдем.

– Бася, Славек! Это просто чудесно! Божена сможет детей из приюта забрать! Она работы не боится и будет вам до конца жизни благодарна! – с энтузиазмом воскликнула я. На глаза навернулись слезы, а в носу защипало.

– И все-таки, Аня, мы пока не уверены. Не знаем, можно ли ей доверять, – сказал Славек, глядя на жену, а Бася опустила глаза. – Однажды мы уже пробовали помогать людям, и это плохо кончилось. Скажем так, у нас был неудачный опыт.

Меня его слова немного отрезвили. А ведь и правда – все, что я знала о Божене, она рассказала мне сама. Могла ли я с чистым сердцем поклясться в том, что эта женщина честная и трудолюбивая и обладает многими чудесными достоинствами?

– Теперь я сама не знаю. Наверное, вы правы, – ответила тихо.

– Аня, мы уже все обсудили и решили. Привези Божену к нам, мы поговорим с ней, только не надо пока ее обнадеживать.

– Хорошо, я понимаю, что вы хотите обезопасить себя на всякий случай.

Соседи кивнули – они и в самом деле хотели обезопасить себя. И я их понимала.

Я привезла Божену. Отвела к Басе, оставила у них и стала с нетерпением ждать. Надеялась на счастливый конец и светлое будущее. Я так разволновалась, что пришлось выпить успокоительное. Сердце билось бешено, но неровно, а от давления боль пульсировала в висках. Я бесцельно бродила по дому, хваталась за какие-то ненужные дела, чтобы чем-то занять руки. Наконец, через полтора часа, хотя мне показалось, что прошел месяц, Божена вернулась. Вид у нее был как с креста снятый.

– Ну, что там? – подбежала я к ней.

– Не знаю, – ответила она мученическим тоном и пошла в кухню. Поставила чайник, заварила чай и уставилась в темноту за окном. Сидя за столом, я терпеливо ждала. Минуту, может, секунд двадцать. Больше не выдержала.

– Ну, может, расскажешь хоть что-то? Я тут чуть не поседела.

– Извини, я просто не знаю, что и думать.

– Как это не знаешь! – воскликнула я. – Тут и думать нечего, соглашаться надо. Радоваться! И жить долго и счастливо!

– Да, но я боюсь. Все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я этих людей вообще не знаю, а получается, что должна положиться на их милость. Могу ли я им доверять? У меня уже был неудачный опыт с такими доброжелателями.

Я смотрела на нее, как баран на новые ворота, и наконец, не выдержав, расхохоталась.

– Не, вы друг друга стоите! Как две горошины в стручке!

– Ты о чем? – у Божены от удивления глаза округлились.

– Похоже, с Басей и Славеком вы договоритесь! А остальное не мое дело. Спокойной ночи!

Я успокоилась и пошла спать. Свою роль в этом цирке я уже сыграла, а они, если хотят, пусть продолжают представление.

В конце февраля я ехала на своем стареньком «ниссане» забирать Олю из приюта. Ехала нелегально, потому что права вернуть не удалось. Цезарий мне из вредности помогать не стал, да я и не настаивала, потому что денег не было. Где бы я сейчас еще пять тысяч нашла? И потом, в Варшаве я на машине ездить не собиралась.

Стоял хмурый, унылый день. На обочинах лежали груды серой грязи, которая когда-то была пушистым белым снегом. Я ехала, а в моем сердце расцветали маргаритки. Целый цветущий луг! Весь мир покрылся душистым ковром. Однако они немного увяли, когда, забирая Олю из приюта, я поняла, что девочка опять теряет дом, к которому успела привыкнуть. В пятый раз за полтора года. Маргаритки громко вздохнули и опустили головки. Только когда мы подъехали к дому, а Муха, увидев нас, пустилась в пляс от радости, они вытянулись и вновь показали себя во всей красе. В моем сердце расцвела весна. В первый раз за много лет.

Меня зовут Оля. В три года я осталась сиротой. Мне всегда казалось, что у меня было трудное детство. Но когда я нашла записки тети, то поняла, что трудно было не только мне. Жаль, что поняла это слишком поздно. Поздно для моей тети. Поздно для себя.

Часть 2

Глава 1

В тот день в моем теле умерло ровно три тысячи триста нервных клеток, отравив ядом весь организм и мои мысли. Боль вцепилась в спину и осталась там навсегда. Мне очень хотелось выпить. Не знаю почему, но в тот вечер я не могла сопротивляться этому желанию. В первый раз за много лет. Одним стаканчиком дело не ограничилось. Когда я уже достигла блаженного опьянения, то уселась в любимом кресле с псиной на коленях и ждала «Новости», как любая порядочная пенсионерка. Вдруг раздался телефонный звонок. Хорошо, что мобилка лежала рядом и вставать не пришлось. На экране высветился Олин номер.

– Да, Оля? – сказала я.

– Добрый вечер. С вами говорит сержант Рената Заречная из районного комиссариата Варшава-Мокотов. Я говорю с матерью Александры Урбаник?

– Да, – воскликнула я, вскакивая с кресла. – То есть нет… извините, я немного растерялась.

– Понимаю. Но кем вы приходитесь Оле Урбаник? Матерью или бабушкой? – повторила женщина немного громче. Видимо, услышав мой голос, решила, что старушка слегка глуховата.

– Пожалуйста, не кричите. Что случилось? – спросила я. Сердце замерло и не хотело биться. Кровь застыла в жилах. Мне не хватало воздуха. Я запыхтела в трубку.

– Пожалуйста, не нервничайте. С Олей все в порядке. Я могу поговорить с ее мамой?

– Да, это я, – сказала я, когда сердце вновь начало биться. – Только я не мама, а официальный опекун, – попыталась объяснить ситуацию. – Что-то случилось?

– Извините, но в телефоне вы записаны как «мама». Пожалуйста, не волнуйтесь, Оля жива и здорова. Можете к нам приехать на Вита Ствоша?

– Приехать за Олей? – Я посмотрела на часы. Было около семи. Потом взглянула на столик, где стоял бокал из-под коньяка. – А что случилось?

До меня начало доходить, что ситуация серьезная.

– Вы должны приехать и забрать несовершеннолетнюю Александру Урбаник из отделения, – разъяснила мне сержант Заречная.

– Забрать?

– Да!

– А сама она приехать не может?

– Боюсь, что нет. Она в таком состоянии, что одну мы ее отпустить не можем.

– Но я старая женщина! – запротестовала я, пробуя собраться с мыслями.

«Несовершеннолетняя»? «Забрать»? «Не в состоянии»?! Господи, что она опять учудила?!

– Боже, – простонала я дрожащим голосом. – Уже еду.

Я положила трубку и вызвала такси. Через двадцать минут ворвалась в комиссариат и разверзся ад!

Несовершеннолетняя Александра Урбаник пятнадцати лет была обнаружена спящей в собственной блевотине, в автобусе, следующем по маршруту сто шестьдесят два. Пассажиры вызвали полицию. Приехал дежурный наряд, зашел в автобус, установил контакт с несовершеннолетней, препроводил ее в патрульную машину и отвез в комендатуру. Вероятно, несовершеннолетняя употребила алкоголь. Исходя из возраста задержанной, поместить ее в вытрезвитель не представлялось возможным. В целом состояние несовершеннолетней было удовлетворительным, она четко отвечала на вопросы, и не было оснований помещать ее в больницу. Несовершеннолетняя Александра Урбаник предоставила номер телефона, который оказался телефоном ее официального опекуна Анны Слабковской. Опекуна вызвали, чтобы она забрала свою подопечную. Анна Слабковска по прибытии в комендатуру была возбуждена и вела себя агрессивно. Сотрудники почувствовали исходящий от нее запах алкоголя. В отношении Анны С. и ее подопечной было проведено освидетельствование на состояние опьянения, в ходе которого выявлено, что содержание алкоголя в крови составляет соответственно четыре десятых и три десятых промилле. После беседы с гражданкой Анной С. по ее просьбе обеих отвезли домой патрульной машиной. Были составлены рапорты для службы по делам несовершеннолетних районного комиссариата, а также для школы и куратора семейного суда города Варшавы.

Вот и все, что с нами случилось, ни добавить, ни убавить…

– Да как ты могла?! Тебе всего пятнадцать! Да что ты, засранка, вытворяешь?! – вопила я во всю силу своих старых легких, не обращая внимания на боль в груди.

Оля сидела за столом в кухне, склонив голову, и молчала.

– Хочешь, чтобы тебя забрали? Где ты была?! Ты должна была пойти к Кинге и сразу вернуться. Ты была у Кинги? Сто шестьдесят второй в ту сторону не едет! – Я все задавала и задавала вопросы, но они оставались без ответов.

Так продолжалось еще несколько минут. Я испробовала разные способы: большой и малый калибр, пушки и даже химическое оружие. Биологическое решила оставить в резерве. Оля ни на что не реагировала, казалось, мои слова ее не задевали. Все это происходило на следующий день после Олиной эффектной поездки на автобусе номер сто шестьдесят два.

Она не пошла в школу. Мне нужно было с ней поговорить, а предыдущий вечер для этого совсем не подходил. Сейчас мы обе были трезвыми.

Я вопила, орала, ворчала и плевалась, но все без толку. Сил надолго не хватило. А что делать – возраст. Еще пару лет назад она бы так легко не отделалась. Я уселась на стул напротив Оли. Она не смотрела на меня, молчала, уставившись в скатерть, так что понять, о чем она думает, я не могла. Челка свисала на глаза, сжатые губы кривились в недовольной гримасе. Она выросла симпатичной девушкой, хотя часто на ее лице появлялось хорошо знакомое мне с детства упрямое выражение. Очень редко оно смягчалось, и тогда она казалась просто красавицей.

Однако не сейчас. Сейчас она снова была для меня тем гадким, уродливым ребенком. Я чувствовала себя, как в тот день, когда она впервые попала ко мне. Меня охватили злость и беспомощность. Как тогда, когда она была маленькой и закатывала по нескольку истерик в день. Я знала, что от криков мало толку. Они не помогали тогда, не помогут и сейчас. «Старую собаку не выучишь новым фокусам, но за столько лет, Слабковска, пора тебе хоть что-то усвоить», – подумала я. Пару раз глубоко вздохнула, с шумом выпуская воздух из легких. Вышло что-то среднее между стоном, вздохом и хрипом.

– Иди в свою комнату, – сказала я уже спокойнее.

Оля встала и пошла. Вдруг меня осенило. Я догнала ее.

– Давай сюда мобилку и ноутбук, – потребовала, протянув руку.

В первый раз за все утро Олька взглянула на меня.

– Зачем? – спросила.

– Давай сюда! Ты наказана!

– Лучше б ты меня отлупила, как в детстве, – буркнула она под нос, протягивая мне свои сокровища.

– Что ты сказала?! – Я снова начала злиться.

– Ничего, – пробормотала она без тени покорности. Отдала мне телефон, но в последний момент умудрилась его выключить.

– Давай, выключай! Делать мне больше нечего, только твои эсэмэски читать. Останешься в своей комнате, пока не захочешь со мной говорить, – проворчала я и пошла на кухню.

Как трудно быть взрослой! Да еще и старой!

Я положила мобильник и ноутбук на стол. Проглотила спасательную смесь, состоящую из успокоительных, обезболивающих, снижающих давление и еще бог знает каких лекарств. Села за стол и оперлась головой на руки. Муха сидела рядом и вглядывалась в меня своими влажными, выпуклыми глазами.

– Никогда не заводи детей, послушай моего совета! – сказала ей.

Она склонила голову и махнула хвостом.

– Вот что с ней делать? Как до нее докричаться? – жаловалась я псине.

Мушка смотрела-смотрела на меня, потом встала на задние лапы и положила передние мне на колени.

– Иди сюда, старушка, даже запрыгнуть уже не можешь!

Она покрутилась пару раз и свернулась в клубок у меня на руках.

– Я так страдаю, а тебе хоть бы хны! – обиженно сказала я ей.

Посидели мы так немного. Дыхание немного успокоилось, боль в груди ослабла. Ночью я почти не спала, и сейчас на меня навалилась усталость. Сидела, пыталась все обдумать и разложить по полочкам. Злилась на Ольку, старалась ее оправдать, обвиняла во всем себя и тоже старалась оправдать. Мысли двигались с трудом.

– Достало меня все, Муха, – сказала я псине. – Пошли гулять!

На это слово собака всегда реагировала одинаково. Уже наступило время дневной прогулки. Когда мы вернулись, телефон и мобильник все так же лежали на столе, а дверь в Олину комнату была закрыта.

– Ты только посмотри, Мушка, какая она у нас гордая. Только где была ее гордость, когда она рыгала в автобусе? – ворчала я, хлопоча на кухне. – Ну, ничего, недолго осталось! Скоро ей двадцать исполнится! Я уже столько выдержала, еще пару лет как-то потерплю.

Я достала кастрюли, начала готовить обед, занялась своими обычными домашними делами. Время от времени вспоминала об Оле, но привычные действия помогли мне справиться с эмоциями, и теперь я могла спокойно все обдумать.

– Видишь, Муха, она все еще упрямый маленький ребенок, – говорила я себе и псине. – Видела бы ты, что она вытворяла, когда ей три годика было! Как я тогда с ней справлялась?!

А почему бы и нет? Я же тогда как-то справилась. Значит, сейчас надо делать то же самое. Тогда сработало – сработает и сейчас. Слабковска баба не глупая! Настроение немного улучшилось, я приготовила обед и съела его в хорошей компании. В одиночестве!

Где-то около четырех голод заставил соплячку выйти из комнаты. На мой взгляд, это она еще долго продержалась.

– А что на обед? – спросила как ни в чем не бывало.

– Было спагетти.

– Разогреешь?

– Нет! Ничего не осталось! – злорадно заявила я. Олька любила спагетти.

– Как это «не осталось»?

– Я только для себя приготовила!

– Как это! – завопила она возмущенно, но тут же сменила тактику. – Ты на меня сердишься? – спросила сладким голоском, усаживаясь на пол возле моего кресла и заглядывая мне в глаза.

– Нет, не сержусь, – ответила, передразнивая ее умильный тон. – Я в ярости! – рявкнула через мгновение. – И не пытайся меня умаслить! Не сработает!

– А как же я, без обеда? – попыталась она еще раз, преданно глядя мне в глаза.

– Сама себе приготовишь, – пробурчала я и демонстративно уставилась в книгу.

Оля посидела рядом еще немного, только теперь не смотрела мне в глаза.

– Хорошо, тогда я себе пиццу закажу. Денег дашь?

– Нет!

– Так что мне, с голоду умереть! – крикнула она, вскакивая на ноги.

– У тебя карманные есть, сама заплатишь.

– Мне не хватит!

– Значит, на алкоголь хватает, а на пиццу не хватит? Кстати, со следующей недели я буду давать тебе вдвое меньше. Чтобы выпивать было не на что!

– Да, тебе на водку больше останется!

Я набрала воздуха в легкие. Вот что с ней, такой умной, делать? Сердце забилось быстрее.

– Это мои деньги, и я могу тратить их, на что хочу. А ты, моя панночка, до восемнадцати лет находишься под моей опекой, и я принимаю решения о том, как ты распоряжаешься своим имуществом.

– Так что, у меня вообще никаких прав нет? – заорала она возмущенно.

– Отлично! – Я рассмеялась. – Дурацкий подростковый аргумент!

Потом помолчала немного и добавила:

– Ты давай взрослей побыстрее, а то не успеешь – умру я.

– В нашей стране даже у нерожденных детей права есть, а я как же?

– Хватит, это смешно и жалко! Конец разговора.

Сначала она растерялась, потом спросила жалобным тоном:

– А что мне делать?

Я не ответила. Я решила не обращать на нее внимания. Мой запас энергии, возможности сердца и нервных клеток на сегодня исчерпались. Я была всего лишь старухой, дремлющей в своем кресле. Покосилась на Ольку затуманенными, влажными глазами старой таксы. Для пущего эффекта пустила слюну и затрясла головой.

Наконец до нее дошло. Она пошла в кухню, взяла что-то из холодильника и заперлась у себя в комнате.

На следующий день она сама встала и пошла в школу. Я ее даже не видела. После обеда опять заперлась у себя и сидела так до вечера. Вышла только, чтобы перекусить.

Следующие два дня прошли так же. Нам обеим упрямства хватало.

На третий день Оля забыла завести будильник и выскочила из комнаты в восемь пятнадцать.

– Боже, я в школу опоздала! Ты почему меня не разбудила?

Я молчала.

– Пожалуйста, сделай мне пару бутербродов и напиши записку для учителя!

Я молчала.

– Пожалуйста, – жалобно просила она. – Если я получу замечание, мне оценку по поведению снизят.

– Ее и так снизят, когда рапорт из комиссариата получат. Могут и из школы выпереть, – сказала я равнодушно, не отрывая взгляда от утренней газеты. Мы с Мухой уже и погуляли, и позавтракать успели.

Олька ушла в школу, не попрощавшись, а я поехала к Магде. С каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Она все чаще меня не узнавала. Я теряла сестру, словно она медленно умирала. Просидела с ней до вчера и специально оставила дома пустой холодильник.

Вернулась я к восьми. Спешила, потому что нужно было выгулять Мушку. Дома было чисто, а псина, увидев меня, только лениво махнула хвостом и даже не встала со своей подстилки.

– Пошли гулять, – позвала я ее, а она моргнула одним глазом и опять уснула.

– Ты что, уже погуляла? – спросила я удивленно.

Я прошла на кухню и поставила на стол купленные по дороге продукты.

На столе стояла тарелка с булочкой, намазанной маслом и джемом. Кроме джема, больше ничего я не увидела. Рядом стояла вазочка с маленькой красной розой, а к ней была прислонена открытка с надписью: «Для тети! Прости меня», и нарисован смайлик.

Я растрогалась.

Присела на секунду, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце и отдышаться. Потом пошла к Оле. Постучала в дверь и зашла в ее комнату. Девчонка лежала на кровати, спрятав лицо в подушку.

– Спасибо, Оля!

Она не ответила, но все ее тело сотрясала дрожь. Я подошла и села на краешек кровати. Легонько погладила мою девочку по спине. Она плакала.

– Оля! Моя Оля! – сказала ей, как когда-то в детстве.

Оля с громким всхлипом подняла голову, ударилась о мои ноги, а потом положила ее мне на колени. Как больно! Ее голова весила целую тонну.

– Оля, – рассмеялась я, – у тебя такая тяжелая голова! Тебе уже не четыре годика!

– А-а-а… – зарыдала Оля в мою юбку, прямо как тогда в детстве.

– Оля, Оля, – повторяла я, гладя ее по спине. Через пару минут пришла Муха и тоже захотела присоединиться к нашей компании.

– Оля, ты посмотри на эту старушенцию. Даже на кровать запрыгнуть не может!

Оля взяла Муху на руки и уткнулась лицом в ее шерстку. Псинка начала вырываться.

– Оля, ты же ее задушишь! Она уже старенькая.

Девочка отпустила собаку, зато с плачем прижалась ко мне.

– Оля, я тоже старенькая! – воскликнула я с улыбкой.

– Ну вот, в этом доме и пообниматься не с кем, – проворчала девчонка, но в ее голосе уже звенел смех.

– Подожди, сейчас позвоню кому-нибудь. Помнишь того молодого полицейского, который нас домой вез? Ничего так, симпатичный был.

Она покосилась на меня.

– Хотя нет, ему уже за двадцать. Совсем старик. Подожди!

Я окинула взглядом комнату. Рядом стояла тумбочка, а на ней сидел медвежонок, которого ей подарили на Святого Валентина. Я подозревала, что это от Кубы. Я взяла его в руки:

– Оля, это я, Куба! Олечка, обними меня! Пожалуйста! Посмотри, какие у меня голубые глазки!

У мишки глаза были черные, а у Кубы – голубые.

– И такие губки у меня мягонькие! Дай поцелую! – болтала я, прижимая мишку к ее лицу. Она смеялась и отворачивалась, а на щечках появились ямочки.

Следующие вечера мы проводили вместе у телевизора. Я сидела в своем старом кресле, Муха у меня на коленях, а Оля рядом с нами на старом ковре. Весь мой мир уместился на двух квадратных метрах старой, вытертой тряпки.

– Давай выкинем этот вонючий ковер, – предложила Оля через пару дней.

– Даже и не думай! – воскликнула я.

– Но, тетя, это кошмар какой-то! Грязный, потертый и вонючий!

– Моя дорогая панночка, ты на этом кошмаре все детство провела. Как умру, делай с ним что хочешь, но пока не тронь!

Глава 2

Стоял прекрасный майский вечер, и даже артрит ненадолго оставил меня в покое. Я вышла сначала на балкон, а потом спустилась вниз, в палисадник, подышать весной. Воздух пах цветущей черемухой, было уже почти десять, Оля не возвращалась, и я начала беспокоиться. От нашей улицы и стоящей за забором лавочки меня отделяла живая изгородь. Из-за него доносились приглушенные голоса. Я подошла поближе.

– Хочешь покурить? – спросил хрипловатый голос молодой женщины. На скамейке кто-то сидел.

– Нет, я не курю, – ответила Оля.

Я припала к земле и подползла к живой изгороди. Муха начала радостно скакать вокруг, пыталась лизать мое лицо. Думала, я с ней играю. Наконец, получила по носу и отошла, обиженная.

– На, закури! В жизни надо все попробовать! А то все школа да школа! А ты в эту ходишь, которая рядом?

– Да, в эту.

– Ну и как?

– А, фигня! – ответила Оля. Я почувствовала запах папиросного дыма. Странный какой-то.

– А, ну как везде.

Они немного помолчали. Хотела уже уходить, потому что разговор был ни о чем, но, услышав следующий вопрос, замерла на месте.

– Здорово тебе в прошлый раз от предков досталось? – прохрипел молодой голос. Не могла поверить, что это говорит девочка-подросток. И о каком прошлом разе идет речь?

– Да, немного.

– Что, комп забрали?

– Ага.

– Классика! Предки думают, что мы прям расплачемся! А я, когда забирают, говорю, что иду к подруге уроки учить, а сама в компе сижу. Или ночью включаю, когда они спят. Хотя их все равно часто дома не бывает.

– Моя всегда дома.

– А что твоя старуха делает?

– Она мне не мать, а тетка. Воспитывает.

– Старуха есть старуха, без разницы – бабка или тетка, понимаешь?

– Ага! Поздно, пора уже. Я домой.

Я едва успела добежать до квартиры и упасть в кресло. Ног под собой не чуяла. Ох, боюсь, застудила себе чего-нибудь, пока на земле лежала, завтра придется расплачиваться. Оля пришла, покрутилась на кухне и скрылась в своей комнате. Меня разбирало любопытство, но пока я решила держать себя в руках. Посмотрим, что из этого выйдет. На следующий день, во время обеда, Оля, пережевывая отбивную, выдала между делом:

– У меня два кола по математике. Училка не хочет оценку за семестр ставить.

– Что? – рявкнула я. Кусочки отбивной вылетели изо рта и рассыпались по скатерти.

– Хорошо, что не напротив сижу, а то бы и мне досталось, – сказала Оля с улыбкой.

– Ты чего смеешься? Математику завалить – это так весело? – заорала я. – Вот выпрут тебя из школы! Почему мне никто не позвонил? Два кола! Когда ты успела? Еще пару месяцев назад все нормально было! Почему мне учительница не сказала, еще когда ты первый получила? – психовала я.

Я забыла об обеде и сидела за столом, махая руками. Начало подниматься давление, и сердце забилось быстрее.

– Ну, она мне говорила, а я забывала тебе передать. А вообще, ты тогда плохо себя чувствовала, и мы в приемном покое были, помнишь? Не хотела тебя беспокоить.

– Ага, и чтобы я окончательно успокоилась, ты вторую единицу заработала, – прорычала я. Лицо горело, в груди запекло.

– Да, ты же на меня тогда злилась.

Я уставилась на соплячку. Та была абсолютно спокойна. С аппетитом ела отбивную, закусывая картошкой с салатом. На лице – равнодушие и безмятежность. «Дыши глубоко, – сказала я себе. – Глубоко и ровно». Немного осталось! Скоро ей исполнится двадцать!

– И что теперь делать? – спросила я уже спокойнее.

– Ну, ты должна к ней пойти. Сказала, что будет ждать тебя завтра.

– Как это «должна»? Что я ей скажу? – Я опять начала психовать.

– Тетя, не нервничай, опять плохо станет. Ничего такого не случилось. Пойдешь в школу, поговоришь с математичкой и директрисой. Они тебя любят, и ты быстро все уладишь. У тебя всегда все получается! – Она встала из-за стола, взяла свою тарелку и поставила в мойку. Заглянула в шкафчик, где обычно лежали конфеты. – А ничего сладенького нет?

– Нет!

– Пожалуйста, купи, – вкрадчиво попросила она. Подошла ко мне, обняла и поцеловала в щеку. – Знаешь, ты самая лучшая тетя в мире! – И пошла к себе. Через мгновение высунулась из комнаты: – Ты должна быть в школе во время большой перемены. В четверть первого!

Я сидела и пыталась собраться с мыслями. Даже психовать уже сил не было.

– Муха, сегодня я все равно ничего не решу! Подумаю об этом завтра. Напомнишь мне? – Муха подмигнула мне из своего угла. Даже головы не подняла! Вот старушенция!

Оля всю вторую половину дня и целый вечер просидела в своей комнате. Вышла только, чтобы перекусить. Съела пару булочек с сыром и джемом. Выскребла полбанки. В последнее время аппетит у нее был такой, что я не успевала еду покупать.

Наконец я сдалась, выпила свою спасательную смесь и навела в кухне порядок после ужина. Мне на это целый час понадобился. Когда-то я все делала быстро, а теперь мне казалось, что пока наведу порядок в одном месте, в другом уже свинарник. Если начинала делать сразу два дела, то не могла закончить ни одно.

На следующий день в условленный час я пришла в школу и сразу пошагала в кабинет директорши. Сделала я это по двум причинам: во-первых, с ней я была знакома, а математичку еще ни разу в глаза не видела. А во-вторых, кабинет директора был как раз рядом с входом. На второй или третий этаж я бы в тот день не забралась. Болело сердце, и что-то сдавливало грудь.

Директорша меня сразу узнала. Не так уж трудно запомнить родительницу, которая намного старше всех остальных. Она вежливо поздоровалась и за руку подвела меня к стулу. Как слепую старуху!

– Пани Мариола Липицка сейчас будет. Извините, что вызвали вас так внезапно, но мы очень беспокоимся об Оле, и есть пара дел, которые нужно обсудить. Я очень благодарна, что вы пришли, несмотря на ваше состояние.

– Добрый день! Извините за опоздание, – сказала математичка, входя в кабинет.

Если бы я ее где-нибудь в темноте встретила, то все равно поняла бы, что это учительница математики. Высокая, худая, в уродливых очках и с огромным орлиным носом. В таких тряпках даже я постеснялась бы на улицу выйти!

– Я знаю, что у Оли проблемы с математикой и она уже успела пару единиц схлопотать… – начала я по существу. Стул оказался ужасно неудобным, и у меня начала болеть поясница.

– Пани Анна, на самом деле у Оли проблемы не только с математикой, – ответила директриса. – Пани Мариола очень требовательный учитель, поэтому так отреагировала, но и другие учителя с некоторых пор жалуются на вашу подопечную.

– Только почему-то единиц ей не ставят! – заявила я, повысив голос. Начала злиться, как всегда, когда кто-то пытался обидеть Олю. – Может, вы мне объясните, о чем речь? На что учителя жалуются? Странно, что мне раньше об этом не сказали!

– Пани Анна, учитывая ситуацию, мы не хотели вас беспокоить, но разве вы не просматриваете Олин дневник?

– У Оли нет дневника! – уверенно заявила я.

– Конечно, есть, пани Анна, как и у всех учеников нашей школы. У них электронные дневники, куда учителя ставят оценки, записывают замечания или пожелания родителям, а родители отвечают или задают вопросы. У учеников к этой информации доступа нет, – терпеливо объясняла мне директриса.

– Почему я об этом ничего не знаю?

– Мы говорили о них на родительском собрании. Дневники функционируют с начала учебного года. Кроме того, мы высылаем информацию по электронной почте.

– А если у кого-нибудь нет этой чертовой почты, ему что делать?! – проворчала я. – Я старая женщина и не собираюсь этим компьютерным штучкам учиться! Неужели рука отвалится записку написать или позвонить, в конце концов. Совсем разучились общаться, везде только эти компьютеры!

– Пани Анна, пожалуйста, не волнуйтесь, – начала успокаивать меня испуганная директриса. Интересно, чего она так разволновалась.

– Извините, но я дважды передавала с Олей записки, в которых просила вас прийти в школу. Вы их читали? – вмешалась жуткая математичка.

– Не понимаю! Вы о чем?

– Я спросила, читали ли вы записки, которые я передавала через Олю, – громко и медленно повторила училка, четко выговаривая каждое слово.

Я недовольно покосилась на нее.

– Я не глухая, просто не поняла, о каких записках идет речь.

– Мы для того и завели электронные дневники, чтобы родители получали информацию непосредственно от школы, а не через детей. Так мы уверены, что у нас постоянный контакт с родителями, – объяснила директриса.

– С теми, которые регулярно посещают наш сайт, – добавила жуткая математичка.

– Минуточку! – возмутилась я. – Вы меня сюда вытащили, чтобы рассказать о том, что я не умею пользоваться Интернетом и всякими компьютерными штучками, или с другой целью?

Я начала задыхаться. В кабинете становилось душно. Директорша заметила, что мне плохо, подошла и открыла окно. Потом позвала секретаршу и попросила принести воды и три стакана. Наверное, еле сдержалась, чтобы дефибриллятор не попросить.

– Хорошо, давайте поговорим об Олиных единицах, – уже спокойнее предложила пани математик. Объясняла мне, как тупому ученику: – За последние месяцы Оля очень отстала. В первом классе гимназии она хорошо училась. Хоть и не самая способная ученица, но к учебе относилась серьезно. Получала твердые и целиком заслуженные четверки. С ней никогда проблем не было.

– Ну, и что теперь изменилось? – спросила я. Историю о твердой хорошистке я уже знала. Не знала только о единицах.

– Оля не подготовилась к зачету. Сказала, что вы плохо себя чувствовали и ей пришлось везти вас в больницу.

– Да, было такое три месяца назад. Мне было плохо, и Оля отвезла меня в больницу, в приемный покой.

– Потому я дала ей возможность пересдать через неделю, но она опять была не готова. В тесте из ста баллов набрала тридцать. Для зачета необходимо не меньше сорока. Все остальные ученики зачет по этой теме сдали без проблем. Я поставила Оле единицу и пригласила для беседы. Она сказала, что вы в больнице, очень переживала и ни о чем другом не могла думать. Мы договорились, что, когда вы вернетесь домой, Оля пересдаст зачет, и если получит хорошую оценку, то единицу я ей ставить не буду. После того как вы вышли из больницы, я дала ей еще неделю прийти в себя, но она снова не сдала зачет. Я не могла поставить ей более высокую оценку, по сравнению с остальными учениками.

– С другими предметами то же самое. Каждый раз, когда вы попадаете в больницу, у Оли снижается успеваемость. Она не сдает зачеты, не делает домашнее задание. Часто пропускает уроки, – продолжила директорша.

– Мы понимаем, что с вашим здоровьем вы нуждаетесь в постоянной заботе и внимании, но у Оли должна быть возможность учиться, – умничала пани математичка.

– Скажите, можно ли обеспечить вам уход без участия Оли? – заботливо спросила директриса.

У меня язык отнялся. У кого-то в этой комнате с головой было не в порядке. Не могла понять, что они несут.

– Какая больница? Вы о чем? – в голове зашумело. – Вы что-то путаете. Я провела в больнице всего пару часов, и все.

Теперь зашумело в головах у учительниц. Они удивленно уставились на меня.

– Оля сказала нам, что вы тяжело больны, у вас воспаление легких и вы лежите в больнице. Ей приходится каждый день проведывать вас, носить еду, кормить, мыть, – перечисляла Мариола Липицка.

– Другим учителям она то же самое говорила. Мы очень беспокоились о вашем здоровье.

– Оля рассказывала, что вы в тяжелом состоянии, часто попадаете в больницу и нуждаетесь в постоянном уходе дома. Оле приходится о вас заботиться, и у нее не хватает времени на уроки, – сказала математичка.

– В постоянном уходе? Каком именно? – поинтересовалась я.

– Вас надо кормить, водить в туалет, поить лекарствами, не спать ночами и все такое.

– А почему мне из школы никто не позвонил?

– Оля сказала, что вы сменили номер телефона, и потом, она боялась, что вы разнервничаетесь.

– Тогда почему она сейчас все рассказала?

– Потому что я пригрозила, что мы пойдем к вам домой. Это недалеко. Я не верила, что вы придете, пока не увидела вас на пороге, – ответила директриса.

Я старалась глубоко дышать и выпрямила спину, но больше всего мне сейчас хотелось умереть прямо на том стуле. В голове не осталось ни единой мысли – я мечтала о том, как бы побыстрее сбежать из этого кабинета.

– Пани директор, – сказала я усталым голосом. – Я прошу прощения за Олино поведение. Я заставлю ее учиться. Пожалуйста, не рассказывайте ей о нашем разговоре, и я настаиваю, чтобы вы не давали ей спуску, несмотря на ее сиротство, мои болезни, сумасшествие или старость. Никогда и ни в какой ситуации. Пани Мариола, прошу вас дать Оле возможность пересдать зачет через три дня, – попросила я математичку.

– Конечно, пани Анна, конечно, – пообещала директриса и проводила меня под ручку чуть ли не до нашей конуры.

Вернувшись домой, я сразу позвонила Игорю.

– Младший, мне компьютер нужен.

– Да что ты! Неужели? – завопил он торжествующе. – Какой тебе нужен?

– Не знаю. Розовый? А лучше всего маленький, чтобы Оля не увидела.

– А что ты будешь с ним делать?

– Сообщения из школы читать, например. Только так, чтобы Оля не видела.

– Посмотрим, что можно сделать.

Соплячка вернулась из школы как ни в чем не бывало. Пообедала, поиграла с Мухой и пошла в свою комнату. Только я ее и видела. Даже про мой поход к директору не спросила. Я пошла за ней.

– А тебе совсем не интересно, как я в школу сходила?

– Ну? И как? – спросила она, не отрывая глаз от компьютера.

– Липицка согласилась, чтобы ты зачет еще раз пересдала.

– Да, знаю.

– А поблагодарить свою старую тетю не хочешь?

Она встала, подошла ко мне, обняла и поцеловала в щеку.

– Спасибо, тетя! Ты у меня самая лучшая! Со всеми проблемами справишься! – похвалила она меня льстивым голоском. Я чувствовала, как зловоние лжи расползается по квартире.

– Оля, ты должна сдать тот зачет! Обязательно!

– Сдам! Конечно сдам!

– Тогда давай на кухню, уроки учить.

– Что? – возмутилась она. – Зачем?

– Ты наказана и сегодня будешь учить уроки в кухне.

– За что наказана? – осторожно поинтересовалась она.

– За единицы по матре! – ответила я.

– Ну ладно, поучу на кухне, – проворчала она, но вид у нее был довольный. Она считала, что все сошло ей с рук.

«Сойдет, как же! Болезнями моими она прикрывается! Я тебе такие болезни устрою!» – ворчала я про себя.

На следующий день Игорь привез мне свой старый ноутбук. Пока Олька была в школе, младший установил все, что мне могло понадобиться, научил проверять дневник и заходить на школьный сайт, а еще показал, как проверять электронную почту.

– Я тоже тебе писать буду, – сказал он. – Гадости всякие. И как ты раньше без ноута обходилась?

Для начала я выслала письмо директрисе.

Уважаемая пани директор,

Хочу сообщить Вам мой электронный адрес для переписки со школой. Теперь у меня есть доступ к Олиному дневнику и я буду регулярно его проверять. Также хотела попросить Вас, чтобы в ближайшие недели мне пересылали информацию об Олиных домашних заданиях и будущих контрольных работах. Извините за беспокойство, но это поможет мне контролировать Олину учебу.

Заранее благодарна.

С уважением,

Анна Слабковска

Я смотрела на дело своих рук несколько минут. Мой первый и-мейл! Радовалась как ребенок.

Два дня Оля учила математику, сидя в кухне рядом со мной. Зачет она сдала на четверку!

Наказание состояло в том, чтобы Оля учила уроки в кухне, пока не исправит все оценки. Был поздний вечер. Оля закончила домашнюю работу, а я только убрала все после ужина.

Зазвенел ее мобильник. Оля бросилась в свою комнату, но через минуту выскочила оттуда.

– Я на минутку, – крикнула мне из коридора.

– Куда? Поздно уже!

– Я на секундочку во двор. Сейчас вернусь! – Дверь захлопнулась за ее спиной.

Я выглянула с балкона и увидела, что Оля сидит на лавке под забором. Больше никого рассмотреть не могла.

– Муха, ты же хочешь погулять? – спросила я у собаки.

Муха кивнула. Могу поклястся! Конечно, я ее уже выводила вечером, но вдруг ей еще хочется по каким-нибудь важным делам? Открыла дверь на балкон и, пригнувшись, спустилась в палисадник. Потом встала на четвереньки, подползла к ограде и села на землю.

– Ну, как там в школе? – спросил знакомый хриплый голос.

– Все та же фигня. Мне сейчас надо оценки исправлять, а то выпрут! – ответила Оля.

– Ерунда, меня уже раз выгоняли! – заявил пацан. Мне показалось, что голос у него ломался. – Потом взяли в другую школу.

– Конечно, твои предки кучу бабла выложили! Ты вообще молчи, дебил, твои заплатят, и тебя везде возьмут!

– Не затягивайся, я тоже хочу!

– Мне пора, – сказала Оля.

– В субботу придешь? – спросил хриплый голос.

– Конечно придет! Олька нас не кинет, – ответил высокий мальчишечий голос.

– Еще не знаю! Постараюсь.

Я едва успела добежать до квартиры. Стояла в кухне и пыталась отдышаться, а то вдруг Оля со мной поболтать захочет. Она не захотела. Сразу пошла спать.

Следующие дни были похожи один на другой. Соплячка возвращалась из школы, немного отдыхала у себя в комнате, потом приходила в кухню с тетрадями и учебниками. Я регулярно узнавала домашнее задание, потому доставала ее, пока не «вспомнит» про все, что задано и какие контрольные намечаются. Оля пока еще не знала ни про мой компьютер, ни про то, что я умею им пользоваться и поддерживаю контакт со школой. Она считала, что ей все с рук сошло. Я так злилась на нее! Иногда приходилось крепко стискивать зубы, вернее, протезы, чтобы не ляпнуть чего и не вцепиться ей в волосы.

Пришла суббота. Та самая суббота, о которой они договаривались с моими «знакомыми».

– Можно я сегодня к Кинге пойду?

– К Кинге?! – я чуть не подавилась.

– Да, к Кинге. А что тут такого?

– А уроки?

– Сделала!

– А в комнате убрала?

– Да.

– Поможешь в магазин сходить?

– Конечно. Давай после обеда.

Ни на чем не удалось подловить! Вот змеюка!

– Ну так можно я пойду?

– Да, только я маме Кинги должна позвонить.

– Зачем? – забеспокоилась Оля, хотя делала вид, что ей все равно. – Ты же раньше никогда не звонила.

– А ты раньше никогда не возвращалась домой сто шестьдесят вторым автобусом вдрызг пьяная.

– О боже! – воскликнула Оля и закатила глаза. – Это так давно было, а ты от меня никак не отстанешь!

– Такое до конца жизни не забудешь! Я звоню маме Кинги!

– Уже не надо, – тихо ответила она.

– А чего?

– А того! Уже никуда не иду! – выкрикнула она, побежала в свою комнату и так хлопнула дверью, что чуть стекла не повылетали.

Как я разозлилась! Гнев бурлил во мне, как кипяток в чайнике, я дошла до белого каления, и тут меня поглотила зловонная тьма.

Очнулась, потому что Оля звала меня.

– Тетя! Тетя! – кричала она. Я с трудом открыла глаза. Оля склонилась надо мной, а из ее глаз ручьем лились слезы, прямо на мое лицо.

– Олька, утопишь… – простонала я невнятно.

– Тетя! Я ужасно испугалась! Ты меня слышишь? Тетя!!! – кричала она и трясла меня.

– Оля, успокойся, не тряси так, – простонала я. Кажется, она меня поняла.

– Ой, извини. Ты меня слышишь? «Скорая» уже едет!

Я лежала в коридоре и пыталась оценить ситуацию. Сердце билось как обезумевшее, даже пульс можно было не проверять. Каждый удар ощущался в грудной клетке, на шее и в висках. Билось оно неровно, очень неровно. Я сама перепугалась.

– Оля, подай мне лекарства.

Еще в детстве я научила ее, что делать в таких случаях. Лет с семи она знала, как позвонить в «скорую», что сказать, чтобы они быстрее приехали, и какие лекарства мне дать, если я попрошу. В моем состоянии такие знания всегда могли пригодиться. Сегодня понадобились в первый раз. Еще до того, как Оля принесла лекарства, позвонили в домофон. «Скорая» приехала. В квартиру зашли два молодых человека с носилками, а за ними невысокая женщина лет тридцати.

– Что случилось? Это вы вызвали «скорую»? – спросила доктор.

Во всяком случае, так было написано на ее красной куртке. Она опустилась рядом со мной на колени и начала осмотр. Заглядывала мне в глаза, слушала стетоскопом. Действовала уверенно, профессионально и явно знала, что делать.

– Это я вызвала, – сказала заплаканная Оля. – Потому что тетя сознание потеряла.

– На что вы жалуетесь? – спросила докторша.

– На старость, – простонала я.

– Твоя тетя принимает какие-то лекарства?

– Да, много разных. О, вот тут все написано, – Оля протянула ей записку, тоже приготовленную «на всякий случай».

Я сама набрала ее на компьютере и распечатала. Записка лежала всегда в одном месте, и на ней было написано, какие лекарства я принимаю и от чего.

– Очень умно, – сказала врач, читая ее. – Ты тут живешь? – спросила она Олю.

– Да, тетя меня с трех лет воспитывает. – Оля немного успокоилась, хотя все еще плакала. Сейчас она была похожа на маленького несчастного ребенка.

– Не волнуйся, девочка, с тетей все будет в порядке. Она перенервничала или чего-то испугалась?

– Да, – зарыдала Оля. – Это она из-за меня перенервничала. Мы поссорились.

– Наверное, после этого ей стало плохо.

От того, что они обсуждали все это при мне, словно я была глухая, лучше мне не стало. Я попыталась встать.

– Успокойтесь! Пожалуйста, не вставайте, – забеспокоилась докторша.

Она говорила громко и четко. Видимо, думала, что мое состояние хуже, чем на самом деле. Я попыталась объяснить, что мне уже лучше, пусть дадут мне мои лекарства, и все. Однако изо рта вырывалось только неясное бульканье.

– Пожалуйста, лежите спокойно! Как зовут тетю? – спросила докторша Олю.

– Анна Слабковска.

– Пани Анна, мы дадим вам лекарство и поставим капельницу, – кричала докторша мне в ухо. – Вы должны лежать, а потом мы попробуем вас поднять и поставить на ноги, хорошо? – спросила она, и я кивнула.

– Арек, пожалуйста, катетер, физиологический раствор с глюкозой и отдельно в шприце нитроглицерин и пропранолол, – обратилась она к одному из мужчин.

Оля вдруг сорвалась с места и куда-то помчалась, а через пару секунд вернулась, положила подушку мне под голову и укрыла одеялом.

– Ты хорошая девочка! – похвалила ее докторша, устанавливая катетер.

– Просто ее совесть мучает, – пробормотала я.

– Извините? – переспросила докторша.

– Тетя говорит, что это меня совесть мучает, – сказала Оля. Она сидела на полу рядом со мной и гладила меня по руке.

Докторша с улыбкой посмотрела на нас. Через двадцать минут я уже сидела в своем любимом кресле с Мухой на коленях, а Оля крутилась вокруг меня. Пани доктор хотела забрать меня в больницу, но я убедила ее, что чувствую себя нормально и никуда не поеду. И конечно, настояла на своем. До больницы ехать было недалеко, и я пообещала, что, если сердце заболит или начнет колотиться, я сама туда доберусь. Пани доктор на всякий случай оставила мне направление, и они ушли.

В тот вечер и на следующий день Оля вела себя как ангел. Выгуляла Мушку, приготовила обед, правда, одни бутерброды, но это все же лучше, чем ничего. Помыла посуду, убрала в кухне, постирала и повесила белье.

– Ты хорошая девочка, – похвалила я ее.

– Да какая там хорошая!.. Так тебя довела, что ты в обморок упала, – ответила она тихо, и ее губы искривились, как в детстве.

– Конечно, ты меня довела, но я не потому сознание потеряла.

– А почему?

– Потому что я уже старая и у меня слабое сердце.

– Значит, я не должна тебя доводить!

– Конечно, не должна. Но хватит уже переживать, – сказала я Оле. Она сидела на полу, рядом с моим креслом. Голову склонила на подлокотник, смотрела мне в глаза, и ее рука лежала на моей руке. – Однако не расслабляйся! Еще пару лет назад после такой нервотрепки я бы сознание не потеряла. Ты вообще не должна меня доводить, не только из-за моего здоровья.

– Извини, больше не буду, обещаю!

Я громко засмеялась, а у нее глаза сделались круглыми от удивления.

– Ну, ты совсем разошлась. Чего не будешь?

– Ну, тебя доводить. А чего еще?

Я опять рассмеялась.

– Ой, я уже смеяться не могу, сейчас опять сердце схватит!

Мы немного помолчали. Оля гладила меня, а я Муху. Весь мой мир уместился на одном квадратном метре.

– Панночка моя… – начала я.

– Давай договоримся! – весело перебила Оля, передразнивая меня.

– Именно! Давай договоримся! Пожалуйста, отныне не больше одной лжи в неделю. Учеба теперь должна быть на первом месте! И не больше одной выходки за семестр! Автобус номер сто шестьдесят два исчерпал лимит на целый год. Ты еще будешь меня доводить, я в этом нисколько не сомневаюсь.

Историю о моих мнимых болезнях я ей не припомнила. Я уже давно придумала, как ее наказать, и ничто меня не остановило бы. Ждала только подходящего момента.

Глава 3

Подходящий момент нашелся сам. Вечером зазвонил Олин мобильник. Моя панночка увидела, кто звонит, и сразу же помчалась в свою комнату. Через пару секунд выскочила оттуда, побежала в коридор и начала одеваться. Она была напугана и очень сильно нервничала. Я ее еще никогда такой не видела.

– Мне нужно уйти. Очень нужно. Я должна кое-кому помочь!

Могла бы и не объяснять. Я видела, что с ней происходит.

– Оля, ты сама не пойдешь. Я с тобой.

– Нет!

Я уже одевалась.

– Куда? – спросила.

– К кафе на Краковском.

– Я заказываю такси.

Позвонила, и мы ждали машину под домом.

– Ты хоть скажи, что там случилось? Я должна знать, к чему готовиться.

– Зачем ты вообще поехала? Я бы сама со всем разобралась!..

Я посмотрела на нее. Было уже темно. Оля стояла, переступая с ноги на ногу. Нервничала. Я уже научилась понимать, когда моя Оля боится чего-то, растеряна, нервничает, доверяет или благодарна мне. Сейчас она делала вид, что злится, но на самом деле была ужасно рада, что я с ней. Передо мной снова стоял несчастный, потерянный и напуганный ребенок.

– Скажи хоть, кто звонил? – спросила, садясь в такси. Оля продиктовала водителю адрес.

– У подружки какие-то проблемы, я так и не поняла, что случилось, но она просила приехать, – сказала она, повернувшись ко мне спиной. Смотрела в окно. Я была уверена, что она плачет.

Такси остановилось возле ворот университета.

– С каких это пор подростки гуляют там, где и студенты? – возмущенно начала я, но тут же прикусила язык. Не лучшее время читать морали.

– Я тут не гуляю. Иди сюда.

Мы зашли через ворота в какой-то маленький скверик, между домом и стеной. Там никого не было. Откуда Олька знает о таких местах?

– Вот она! – воскликнула Оля и кинулась вперед.

Оля подбежала к скамейке, на которой я издалека разглядела какую-то девушку.

Я увидела, как Оля отшатнулась, повернулась спиной и ее начало рвать. У меня же волосы на голове, которые еще остались, встали дыбом. Я побрела к ней так быстро, как только могла. Пока дошла до лавки, в крови было столько адреналина, что я уже могла осознанно действовать и принимать решения.

На скамейке сидела девушка. Она была немного старше Оли. Вонь мочи, блевотины и крови окутывала ее, как густой туман. Когда я подошла поближе, меня саму замутило. Краем глаза заметила, что Оля стоит в паре метров от нас, на безопасном расстоянии, и наблюдает.

– Как ее зовут? – спросила я, пытаясь нащупать пульс.

– Кайя!

– Кайя! Ты меня слышишь? – позвала я. Пульс у девушки был слабый и редкий, но ритмичный, на шее прощупывался лучше. Дыхание поверхностное.

– Оля, у тебя фонарик есть?

– Нет, есть мобилка!

– Давай ее сюда.

Я повнимательнее присмотрелась к девушке. Она была в полубессознательном состоянии, выглядела одурманенной, не отвечала на вопросы.

– Оля, мне нужен свет! – поторопила я моего ребенка.

– Я не могу.

– Оля, быстро дай мне свет. Рыдать будешь потом! Давай!

Девочка подошла, но не близко и вытянула руку с телефоном в мою сторону.

– Смотри, а то еще заразишься! – проворчала я и стала трусить девушку. – Кайя! Кайя! Слышишь меня?

Девушка не отвечала. Ее одежда была вымазана рвотой и кровью, на юбке расплывалось темное пятно, и я была уверена, что не только от мочи. Кровь текла из рассеченной губы или из выбитого зуба, и мне казалось, что ее лицо в кровоподтеках. Зараза, при таком свете ничего не увидишь!

– Звони в «скорую»! Срочно!

– А что им сказать?

– Звони. Когда возьмут трубку, дашь телефон мне!

Оля была словно в трансе, медленно и как-то странно на все реагировала. Одной рукой она держала мобильник, а другой что-то искала в карманах.

– Оля! – рявкнула я. – Телефон в левой руке! Звони! Сто двенадцать.

Она уставилась сначала на меня, потом на свою левую руку. К тому времени я уже подошла и вырвала у нее мобильник.

– Добрый вечер, – поздоровалась, когда диспетчер взяла трубку. – Мы обнаружили девушку, она жива, но без сознания, пульс слабый, поверхностный, равномерный, дыхание тоже поверхностное. Вероятно, избита, так как видны раны на лице, и изнасилована, – перечислила я. – Возможно, она в состоянии наркотического опьянения. Я сама врач. Поспешите.

Продиктовала им адрес и положила трубку.

– Оля, помоги мне. Надо перевернуть ее на бок. Она не может так сидеть.

Оля стояла на месте, уставившись на меня круглыми глазами.

– Оля! – Я подошла и встряхнула ее. – Помоги мне!

Ничего, никакой реакции. Я замахнулась и ударила ее по лицу. Несильно, но сейчас мне важна была каждая секунда. Я чувствовала, как силы покидают меня. Наконец Оля очнулась.

– Послушай! Мы должны положить ее на бок, – повторила я уже спокойнее. – Я сейчас прямо тут упаду. Как приедет «скорая», вызови такси, отвези меня домой и дай выпить лекарство. Мой спасательный набор!

Она поняла меня, видно было, что поняла.

Мы подошли к скамейке. Кайю трясло. Мы устроили ее поудобнее. Перетащить ее на землю уже сил не хватило. Оля сняла куртку и укутала девушку. Кайю трясло не от холода, но я не стала протестовать. Потом я сама уселась на край скамейки и оперлась головой на руки. Как раз подъехала «скорая».

Домой нас отвезли на патрульной машине. Опять. Полиция появилась через пару секунд после «скорой». Они заявили, что завтра приедут и допросят меня и Олю. Особенно Олю. Если откажемся, снова будет рапорт куратору, в службу по делам несовершеннолетних и еще бог знает кому.

Несколько дней мне было очень плохо. Слабость, головокружение, головная боль, нарушение зрения, сердцебиения и все такое. Я даже и не думала притворяться, хотя вначале план был именно такой. Позвонила своему старому однокурснику и спросила, не может ли он помочь мне лечь в неврологическую клинику.

– Мы здоровых не принимаем, – пошутил Юрек. Однако мне на самом деле было очень плохо.

Потом я позвонила Игорю.

– Младший, мне нужно в больницу лечь ненадолго. Можно тебя кое о чем попросить?

– Что-то серьезное?

– Да, я старая, и это серьезно.

– Чем я могу помочь?

– Сможешь переночевать у нас несколько дней?

В трубке стало тихо. Я понимала, что моя просьба ему не понравилась, Игорю хотелось проводить время со своей девушкой, а не присматривать за строптивым подростком. Через секунду он ответил:

– Но у меня столько работы. Я не смогу за ней следить, готовить, отвозить в школу и все такое.

– Я не об этом тебя прошу. Просто переночуй у нас несколько дней. Оля пусть сама о себе заботится, учит уроки, занимается домом и проведывает меня в больнице.

– Аня, ей всего пятнадцать! Ты уверена?

– Почти шестнадцать. Ты даже не представляешь себе, на что она способна и сколько всего умеет! – заявила я с ехидной улыбкой, хотя Игорь ее все равно не видел.

– Не представляю!

– Представляешь или нет, но кто-то взрослый должен ее проведывать. Игорь, у меня выхода нет. Я старею, а Оля должна привыкать к самостоятельности.

Прозвучало вполне убедительно. Словно я и правда хотела воспитать из Оли разумного и ответственного человека, а не наказать лгунью.

– Может, она пока у бабушки с дедушкой в Урсынове поживет? – спросил он.

Я знала, что он задаст этот вопрос, и была готова ответить.

– Магда в тяжелом состоянии, и Роберту сейчас очень трудно. Между прочим, скоро конец учебного года, а Оле надо оценки исправлять. Еще кто-то должен позаботиться о Мухе, ее в Урсынов точно не отвезешь, – сказала я.

Магда Муху терпеть не могла, и псина отвечала ей тем же.

– И еще я бы хотела, чтобы Оля меня каждый день в больнице проведывала.

– Хорошо, тетя, хорошо, – завопил в отчаянии Игорь. Мои мощные аргументы не оставили ему выбора.

Сейчас мне нужно было поговорить с Олей. Моя панночка только пообедала и уже собиралась идти в свою комнату.

– Оля, подожди минутку, – попросила я ее. Она посмотрела на меня с беспокойством. За три дня мы ни разу не вспоминали о Кайе, и, видимо, Оля решила, что я хочу сейчас о ней поговорить. – Я завтра иду в больницу.

– Хорошо. Могу пойти с тобой. Уйду с уроков пораньше и тебя провожу, – предложила она, вставая из-за стола.

– Оля, я ложусь в больницу на несколько дней, – сказала я ей, сделав ударение на этом «ложусь».

Она вновь опустилась на стул.

– Ты заболела? – спросила холодно и безразлично. Видимо, до нее еще не дошло.

– Да, мне плохо. Кажется, что у меня что-то не то с головой. Надо пройти обследование.

– На несколько дней? – спросила она. Похоже, что-то начала понимать. В ее глазах я увидела не только страх, но и радость. – А кто со мной будет?

– Никто. Будешь сама о себе заботиться.

Она прямо вся засветилась от радости. Моя панночка почувствовала запах свободы. Однако радость длилась недолго, какую-то долю секунды, а потом нахлынул страх и она погасла. По спине побежали мурашки.

– Как это «сама»? Сама здесь жить буду? Сама должна обо всем заботиться? Какие анализы? Что с тобой? Тебе плохо? – засыпала она меня вопросами, только чтобы убежать от своего страха. – Ты же обещала, что не умрешь! – все больше заводилась она. – Обещала, что будешь со мной, пока мне двадцать не исполнится!

– Оля, успокойся, я не собираюсь умирать пока. Мне уже за шестьдесят, иногда нужно обследоваться, может, лекарства поменять или новые начать пить, какие-нибудь процедуры пройти или операцию сделать.

– Так ты на операцию?! – воскликнула она.

– Пока нет, но все возможно. Люди в моем возрасте проводят время в больницах и поликлиниках.

– Но ты же не такая! Ты не можешь меня бросить! Что со мной будет? – спросила она уже спокойнее. Первая волна паники прошла, и теперь она начала жалеть себя.

– Ты должна будешь позаботиться о себе, о доме и о Мухе. Должна закончить учебный год, помнишь? И еще должна будешь ко мне каждый день приходить, помогать, еду приносить, белье, книжки какие-нибудь почитать. Игорь будет приходить ночевать здесь время от времени. У тебя есть его номер?

– Да! – ответила она и тихо заплакала.

– Оля, перестань жалеть себя. Ты справишься!

– А как мне и уроки делать, и тебя проведывать?

– Ну, уроки будешь делать у меня в больнице, а читать учебники и учить сможешь в автобусе.

– А где ты будешь лежать?

– На Собеского.

– И я должна туда каждый день ездить? Готовить себе, в магазин ходить, гулять с Мухой, стирать и еще уроки делать?

– Да, Оля. Я тебя об этом и прошу.

– Сорри, но я не справлюсь.

– Сорри, но у тебя выхода нет. Завтра, когда ты из школы вернешься, я уже буду в больнице.

Вечером, когда я уже ложилась спать, Оля пришла ко мне, легла рядом на кровати и подставила спину, чтобы я ее погладила.

– Тетя! Я так тебя сильно люблю!

– А я тебя еще сильнее!

– Нет, я сильнее!

Мы обе рассмеялись.

– Оля, прошу тебя, не иди по стопам Кайи, – попросила я ее тихо.

– Не беспокойся, мне хватило того, что я увидела, – так же тихо ответила она.

Я поверила ей. Мы немного полежали в полумраке.

– Оля, в том автобусе ты была с ней?

– Да.

– Она тебя тогда бросила, а ты ее нет.

– Да, не бросила.

– Ты хороший человек. А вот Кайя не такая. Плохая она подруга, и даже приятельница. Она не должна была тебя бросать.

– Знаю. Теперь я уже знаю.

– Как вы с ней познакомились?

Оля немного помолчала. Ее лица я не видела, потому что она уткнулась в мое плечо.

– Кинга с ней в началку вместе ходила.

– Они с Кингой дружат? – с удивлением спросила я.

– Нет, не дружат. Они друг друга недолюбливают.

– А почему тебе она понравилась? – спросила я.

Оля молчала.

– Оля? – настаивала я.

– Не знаю, так получилось, – буркнула она, чтобы я отстала.

– Как получилось?

– Ну не знаю. Иногда я ей помогала…

– Да, я заметила.

– Иногда давала деньги в долг…

– …а она иногда не возвращала, – закончила я.

Оля молчала.

– Оля, это не подруга! Ты ее спасаешь, бабки даришь…

– Я в долг даю, – перебила она меня.

– Даришь! – убежденно возразила я. – Свои и так небольшие карманные деньги, а я их тебе даю из своей нищенской пенсии. – Я начинала нервничать. – Я не могу себе позволить наркоманок финансировать.

– Я знаю, извини, – прошептала Оля.

– Сколько раз ты ей деньги давала?

Тишина. Я слышала, как она тихонечко всхлипывает и украдкой утирает слезы. Пару раз я глубоко вздохнула и повторила себе, что это только пока ей не исполнится двадцать.

– Оля, я не понимаю, как она смогла так тебе голову заморочить. Ты же умная девочка. Как она тебя одурачила? Просто не понимаю.

– У нее нет ни сестер, ни братьев, живет без отца, только с мамой и отчимом, которого терпеть не может, и… – она всхлипывала, и каждое слово давалось ей с трудом, – она… говорила… что я ей… как…

– Как? – спросила я.

– Как сестра и семья, – выдавила она и разрыдалась.

Мы лежали молча, я пыталась успокоить сердце, а Оля выплакивала разочарование, досаду и злость.

– Кайя подло тебя использовала, еще и втянула в свой больной, уродливый мир. Оля, я не хочу больше разговаривать об этом и не хочу больше ничего слышать о Кайе. Хватит на сегодня. Мое сердце не выдержит. Для тебя Кайя теперь не существует, – закончила я так ласково, как только смогла.

– А что с теми бабками? – всхлипнула Оля. – Может, я ей позвоню, пусть возвращает?

– Даже речи быть не может! – рявкнула я. – Больше никаких контактов с Кайей! Завтра сменим твой номер телефона. Мне те деньги до одного места. Ты для меня важнее всего, а для тебя Кайя больше не существует! – повторила я. – Не хочу однажды увидеть тебя в том состоянии, в каком мы ее нашли!

Оля снова разрыдалась. Я позволила ей выплакаться. Лежала рядом и гладила по спине, пока она не уснула.

Глава 4

Оля продержалась целую неделю. Даже дольше, чем я ожидала. Потом сорвалась. Сначала она не пришла ко мне, а потом позвонил Игорь и пожаловался, что она вернулась домой в полночь.

– Похоже, ее уже все достало, – сказала я. – Но не думаю, что меня так быстро выпишут.

– Аня, я и правда начинаю беспокоиться, – заявил Игорь.

Я не поверила ему. Просто ему сейчас куча лишних дел добавилась.

– Ничего с ней не станется. Домой же пришла?

– Да, пришла.

– Может, она вела себя как-то странно или выглядела? – спросила я, хотя и так знала ответ. Не знаю почему, но я была уверена, что Олька не пила и других глупостей не совершала. А домой она обязательно вернется, потому что идти ей больше некуда.

– Вроде нет, но… – он помялся немного. – Она грустная и какая-то ожесточенная, что ли.

– Как обычно. Все с ней будет в порядке.

– И Муха, кажется, болеет.

– Она не болеет, она просто старая.

Игорь наконец сдался и больше ничего не говорил.

По иронии судьбы, оказалось, что я все-таки больна. В моем возрасте и при моей жизни заработать какую-нибудь болячку оказалось легче, чем забить гол в ворота нашей сборной по футболу.

Меня не захотели выписывать. На следующий день назначили анализы, возможно даже, придется делать операцию. Оля приехала ко мне сразу после школы. Настроение у нее было отвратительное.

– Где ты гуляла вечером? – спросила я.

– Нигде, – огрызнулась она.

– А почему была нигде, а не дома после десяти?

– Потому что!

Я не нашлась что ответить. Мы немного помолчали. Я знала Олю или мне просто так казалось. Я видела, что в ней кипят и бушуют гормоны и эмоции. Что борются противоречия, но потом моя малышка успокаивается и снова все нормально.

– Я так больше не могу! – наконец взорвалась она.

– Чего не можешь? – прикинулась я глупой старухой. В последнее время мне это легко удавалось.

– За Мухой ухаживать и домашними делами заниматься, учиться, делать уроки, еще и приходить каждый день к тебе. Учителя достают. Я им объясняю, что ты болеешь, а они будто не слышат.

– Да ты что! – воскликнула я с деланным возмущением. Пришлось стиснуть зубы, чтобы ехидно не улыбаться.

– Это просто жопа какая-то! – заявила она.

– Оля, как ты выражаешься! – возмутилась я, но сама тряслась от еле сдерживаемого смеха.

Олька театрально бросилась на кровать.

– Почему они мне не верят? Совсем не жалеют! – страдала она.

Я с шумом выдохнула воздух. Уже было не до смеха.

– Может быть, потому, моя панночка, что ты их столько обманывала. Не училась, домашних заданий не делала и все сваливала на мои болезни! Шила в мешке не утаишь! Они узнали, что я была здорова, а теперь, когда я на самом деле в больнице и тебе необходимо их понимание, они больше тебе не доверяют. Вот последствия твоих поступков. Один раз соврала про теткину болезнь – теперь тебе никто не верит.

– Откуда они узнали?!

Я молчала.

– Ты им сказала? Предала меня!

– А ты меня почти похоронила! Надо же додуматься – мыть меня и ночами из-за меня не спать!

Теперь молчала она.

– Не могла язык за зубами удержать? – выкрикнула вдруг она, перебивая меня.

Оля вскочила и заметалась по больничной палате. Начала собирать свои вещи, натянула куртку, направилась к двери, но вдруг остановилась на полдороге.

– Ты мне настоящий ад устроила, тетя, – сказала она грустным, измученным голосом и вышла.

На следующий день она не пришла и не позвонила. Трубку тоже не брала. Мне сделали анализы, обнаружили сужение шейных сосудов, и операции было не избежать.

– Через пару дней мы с этой дрянью разберемся, – пообещал мне шеф неврологии на утреннем обходе, тот самый мой бывший однокурсник.

– Через пару дней! – возмущенно взвыла я. Меня уже тошнило от этой больницы. – Мне что, еще два дня здесь лежать?

– Ну, можешь подождать своей очереди, как и все остальные, и сделать операцию через полгода, но тогда она будет уже не нужна.

– Если через полгода она не будет нужна – то сейчас-то зачем делать?

– Потому что через полгода будешь лежать у нас с инсультом, – с улыбкой разъяснил он ситуацию и вышел. Эти коллеги!

Оля позвонила около девяти. Сухо сообщила, как дела дома и в школе, и положила трубку.

В десять позвонил Игорь.

– Аня, Ольки опять нет дома!

– Как это нет? Она мне недавно звонила!

– Да? А во сколько?

– Час назад была дома.

– А у тебя еще один дом есть? Потому что в этом она сегодня не появлялась! – возмущенно заявил Игорь. – Да что она себе думает? Я сыт по горло ее выходками. Ни дня от нее покоя нет! Мое сердце не выдержит!

Я молча слушала его жалобы. Они меня особо не впечатлили.

– А еще и за твоей псиной убирать. Ты даже не представляешь себе, какая тут вонь была, когда я пришел.

Вот теперь меня зацепило.

– Какая вонь? Какая уборка? Ты о чем?

– О твоей собацюре, которая загадила всю квартиру! – заявил он, делая особое ударение на слове «твоей».

Давление подскочило, и сердце начало биться так, словно сейчас проломит грудную клетку. Я лихорадочно соображала.

– Ты когда у меня был в последний раз?

– Два дня назад!

Наконец я поняла. Эта засранка два дня собаку не выгуливала!

– Игорь, – заорала я, вскочив с кровати и тяжело дыша в трубку. – А Муха не голодная? У нее в миске хоть что-то есть?

Ему понадобилось пять секунд, чтобы дойти до кухни.

– Обе миски пустые, – заявил он.

– Пожалуйста, налей ей сейчас воды и покорми. В шкафчике под окном, в самом низу, найдешь мешочек с кормом. Насыпь ей полмиски, – раздавала я указания.

– Сейчас, сейчас, Аня. Вот только убирать за твоей псиной и кормить ее я не нанимался.

– А что, корона с головы упадет? – злобно ответила я. Хотя нет, скорее прокашляла. Я так разнервничалась, что начала хрипеть, или, может, бляшки склеротические что-то там закупорили. Голос был как у матери Иоанны, одержимой демонами[11]. – Думаешь, всегда будешь молодой и здоровый? Подожди, придет и твой черед!

– Ладно, ладно, сейчас кормлю. Может, успею до того, как ты меня проклянешь, чтобы я умер в муках.

Я молчала, тяжело дыша в трубку, – знала, что Олька так мне мстит.

– Уверена, что с ней ничего не случится? – спросил он чуть погодя. Я поняла, что речь о моей так называемой подопечной.

– Как то, что меня Слабковска зовут.

– Лучше выходи из больницы и возвращайся домой, Слабковска.

Когда Игорь положил трубку, я набрала Олин номер, но та не отзывалась. Около полуночи пришла эсэмэска от Игоря: «Вернулась».

Весь следующий день я пыталась дозвониться Ольке. Она не брала трубку. Вечером Игорь написал: «Дома. Со мной не разговаривает. Уперлась».

Раз ты такая упертая, думала я, то я тоже буду.

Операция прошла успешно, без осложнений. Они мне там расширили что надо и пообещали, что теперь будет лучше. Мне даже казалось, что сразу полегчало. Зрение наладилось, мысли уже не путались, настроение тоже поднялось, и я заскучала о доме. С этой поганкой я связаться даже не пыталась, а она тоже не горела желанием со мной общаться. Игорек регулярно сообщал мне, что Оля дома, и мне казалось, что все в порядке. Я позвонила ей только тогда, когда меня уже выписывали. Хотела, чтобы пришла и помогла, но она не брала трубку. Игорь уехал в командировку в Краков, так что выхода у меня не было. Сама собрала вещи и вызвала такси. Странно, что они приехали. Если бы я услышала старушечий голос, который просил машину к Институту психиатрии и неврологии, то не рискнула бы ответить на вызов. А они отважились. Мы подъехали к дому. Молодой таксист лет пятидесяти помог мне донести сумки до дверей. Я немного помедлила, потом вытащила ключ и вошла в квартиру.

– День добрый, пани! – крикнула с порога.

Никто не вышел меня встречать. Наверное, я больше рассчитывала на Муху, чем на Олю, но ни та, ни другая не отозвались. Я вдруг забеспокоилась.

– Муха! – ходила я по квартире, зовя мою воспитанницу. – Эй, старушенция! Вылезай! Хозяйка вернулась! – но никто не отвечал. Я взглянула на часы. Долго смотрела, но, судя по стрелкам, для прогулки было еще рановато.

Зато Оля как раз должна была вернуться из школы и приступить к урокам. Муха должна была спать на своей подстилке, а я сидеть в кресле. «Может, все-таки они гулять пошли?» – думала я. Затащила сумки в кухню и почувствовала, что мне не хватает воздуха. Уселась в любимое кресло, но через мгновение вскочила. Смотрела на пол под ногами, вернее на то, чего там не было. Мой старый, потертый семейный ковер исчез!

Резко подскочило давление, и бешено запульсировало в висках. В глазах потемнело, а в голове начало звенеть, словно в старой кузнице. Мерзкий страх вцепился в горло. Тот самый, который я хорошо помнила и надеялась больше никогда не ощутить. Сжала пальцы на подлокотниках кресла. Никак не могла понять, что же случилось. Не могла придумать ни одного правдоподобного объяснения. В этот момент открылись двери. Я повернула голову, потому что не могла оторвать ноги от пола, с которого исчез мой старый ковер. Попыталась что-то сказать, но страх не отпускал, держал за горло, потому я просто стояла и смотрела.

Оля вошла в комнату, двигаясь, как в замедленной съемке. Сказала что-то типа: «При-и-ве-ет». Медленно опустила сумку на стул, сняла туфли, достала из шкафчика домашние тапочки и, наконец, подошла ко мне.

– Уже-е-е ве-е-ерну-у-улас-с-сь? – спросила она.

Я хотела заорать на нее. Хотела вцепиться в длинные лохмы. В итоге так и стояла с раззявленным ртом. Почувствовала, как из уголка губ стекает слюна. Это было уже слишком. Я взяла себя в руки, собралась и решила выругать Ольку.

– Где? – тихонько простонала.

– Ты что-то сказала? – спросила она. Девчонка держала в руке кусок шоколада и безразлично смотрела на меня. На ее лице не было вообще никакого выражения. Ничего. Полное равнодушие.

– Уха! – простонала я.

Оля демонстративно уселась в другое кресло, протянула руку, взяла со столика пульт. Откусила кусок шоколада и начала громко чавкать. Включила телевизор. Первые звуки загрохотали у меня в голове словно гром, показалось, что молния впилась в мозг. Снова навалилась отвратительная головная боль. А еще говорят, что мозг болеть не может!

– Ты лучше сядь, и я все расскажу, – сказала Оля, спокойно глядя в телевизор.

– Ууумм! – ответила я и с трудом опустилась в кресло. Импульсы из моего мозга добирались к мышцам болезненно и долго.

– Мухи и ковра больше нет. Мне очень жаль, – заявила Оля, не глядя на меня. Ее лицо оставалось абсолютно равнодушным. Там не было никакой жалости. – Вчера утром, когда я встала, увидела, что Муха подохла на том старом ковре. Я завернула в него псину, а потом пришел Куба и мы их выбросили на мусорку!

Мое сердце, как подстреленная птица, рухнуло на дно грудной клетки. Меня окутала тьма.

Глава 5

Не знаю, как долго я была без сознания. Очнувшись, услышала телефонный звонок.

– Оля, – попыталась позвать я, но даже сама не поняла, какой звук сорвался с моих губ.

– Я здесь, – отозвалась она откуда-то издалека. – Сиди спокойно, «скорая» уже едет.

Я открыла один глаз. Второго не чувствовала. Посмотрела по сторонам, стараясь не двигать головой. Оля сидела в кресле, читала газету, а телевизор вопил во всю мочь.

– Оля, – попыталась я еще раз.

– Я же сказала, сиди спокойно. Ты выглядишь хреново.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на своем теле. Сердце все еще лежало на дне грудной клетки, но начинало подавать признаки жизни. Оно тихонечко всхлипывало, и я была ему благодарна. Пусть оно выплачется вместо меня.

«Скорая» приехала быстро. В этот раз никто надо мной не плакал, ни подушки, ни одеяла не принес, и совесть никого не мучила. Меня забрали в больницу, но я не сопротивлялась. Я не хотела оставаться в том доме.

Целую неделю я провалялась в больнице, уже третью по счету. Мне было плохо и физически, и морально. Я не хотела, но все равно скучала об Оле. Скучала о Мухе и о нашей прежней жизни. Когда все пошло не так? Ведь недавно нам было так хорошо. Может, еще удастся все исправить? Может, все наладится?

Оля не приходила ко мне и не брала трубку. Через пару дней я позвонила в школу. Попросила соединить меня с директрисой.

– Добрый день, пани Анна, – радостно отозвалась та. Наверное, их этому в школах для учителей учат.

– Пани директор, прошу вас отнестись к Оле с пониманием в ближайшие две недели. Я знаю, что просила этого не делать, но у меня сейчас нет выхода: лежу в больнице в тяжелом состоянии.

– Да, конечно, – охотно согласилась она. Начала расспрашивать о моем здоровье, уверять, что волнуется обо мне, и все такое. Я терпеливо слушала ради дела.

Когда директорша выговорилась, я попросила:

– Не могли бы вы позвать Олю к телефону?

Она пару секунд растерянно молчала.

– Но сейчас урок. Давайте я ей скажу, чтобы она вам на перемене перезвонила. Разрешу, в виде исключения, воспользоваться мобильником в школе, – любезно предложила она.

Я знала, что Оля не перезвонит, потому уверенно заявила:

– Простите, пани, но до перемены я могу не дожить.

Через пару минут услышала в трубке Олин голос:

– Алло?

– Привет, Оля. Можешь заехать ко мне сегодня после школы? Пожалуйста! Я на Банаха, в кардиологии.

– Хорошо, приеду, – согласилась она. – У меня деньги закончились, – добавила через секунду и положила трубку.

Оля пришла около восьми. Ни следа улыбки на лице.

– У меня мало времени, завтра зачет по математике, и мне нужно готовиться, – заявила высокомерно еще с порога. Даже не сняла куртку, только подошла и села на стул. Далеко от меня. Слишком далеко.

– Хорошо, сейчас пойдешь, все-таки школа важнее. Рада, что ты наконец это поняла, – сказала ей с улыбкой.

Сейчас я заискивающе заглядывала ей в глаза. Хотела дотянуться до нее и приласкать, но Олька сидела так далеко. Я знала, что дистанция между нами не уменьшится. Пока она сама того не захочет.

– Я всегда это знала. Не понимаю, о чем ты, – высокомерно ответила она. Даже не посмотрела на меня. Я сглотнула слюну, пытаясь подавить поднимающийся гнев. Фальшиво усмехнулась ей, с упорством маньяка продолжая свою игру.

– Как там дома? – спросила чуть погодя.

– Ну, у меня деньги кончились.

– Сейчас дам! – радостно воскликнула я, встала с кровати и наклонилась к тумбочке за сумкой. Открыла ее и уже хотела отдать Оле свою карточку, но что-то меня остановило.

– Сколько тебе надо?

– Не знаю, – ответила она равнодушно, – сотню, две. Зависит от того, как долго ты еще здесь пробудешь.

– Внизу в холле есть банкомат, пошли, сниму пару сотен, – предложила я.

– Так дай мне карточку. Сама сниму.

«Нет, не прокатит, дорогая», – подумала я.

– Мне тоже деньги нужны, и еще хочу внизу в киоске купить газету, так что пойду немножко прогуляюсь, тебя провожу, – сладенько сказала я ей и села на кровати.

Оля встала. Она не сводила с меня пристального взгляда.

– Что? – я спросила ее, не в силах выдержать этот взгляд.

– Давай, пошли уже.

Я одевалась долго. Специально спутала перед халата с задом, правую тапку с левой, еще пришлось вернуться, потому что забыла карточку, а после мне еще и пописать захотелось. Тянула время, чтобы побыть с ней хоть чуть-чуть дольше. Оля сгорала от нетерпения.

– Даже не спросила, как я себя чувствую, – прохрипела я, когда мы шли по ступенькам.

Я заявила, что на лифте не поеду, потому что мне нужно больше двигаться, и мы пошли по лестнице. Назад я определенно пешком не пойду. В гробу я видела такое движение!

– Ну, и как ты себя чувствуешь? – спросила Оля заученным тоном. Словно в школе на уроке отвечала.

– Спасибо, уже лучше, – ответила тем самым тоном.

– А что с тобой? – спросила она чуть добрее.

– Старость, прежде всего, а здесь я из-за коронарной недостаточности.

Она молчала.

– Оля, – сказала ей так ласково, как только могла, как будто между нами ничего не произошло. Как будто она все еще была моей любимой, драгоценной девочкой, а Муха все еще была жива, и наш старый ковер лежал на полу перед телевизором. – К сожалению, мне все хуже и хуже. Я понемногу теряю здоровье и силы. Уже ничто не будет, как раньше.

– Да, уже ничто не будет, как раньше, – проворчала она.

Мы спустились в заполненный людьми холл, и тем для разговора у нас уже не осталось. Протиснулись сквозь толпу, прошли мимо раздевалки, магазинчиков и очередей в регистратуру. В какой-то момент Оля взяла меня под руку и отвела в угол, где стоял банкомат. Я подумала: она это из жалости или потому, что хочет побыстрее закончить дело и уйти отсюда. Еще когда я работала врачом, то заметила, что молодые и здоровые не любят приходить в больницу.

Оля пыталась возмущаться, что сто злотых это слишком мало, требовала больше, потому что ела в основном пиццу, но я уперлась. Если у нее деньги закончатся, то придется опять ко мне прийти.

Вечером, когда я гуляла по отделению, как делают многие пациенты в определенном возрасте, то долго размышляла, как нам склеить то, что разбилось. Я задумалась, почему для меня это так важно? Решила, что все это старость и приближающийся конец. Наша история началась трагично, но пусть закончится хорошо. Я приложу все усилия, чтобы исправить то, что случилось. Кто, если не я?

Я вернулась домой через десять дней, твердо решив все исправить. Дома было чисто. В холодильнике оказалось немного еды. Сразу бросилось в глаза пустое пространство перед телевизором. Пару недель я обходила его стороной. Боялась, что эта пустота поглотит и меня.

Глава 6

– Господи, что ты на себя напялила? – завопила я.

– Ты о чем? – спросила Оля.

Была половина восьмого, и моя подопечная как раз собиралась в школу.

– Как это – о чем? – воскликнула я.

День только начинался, и я чувствовала себя просто отлично. Кровь бодро бежала по венам, сердце билось равномерно, мысли не путались, и дышалось мне легко. Потому и орала вволю, не боясь одышки и боли в груди.

– Ты что на себя напялила? Моя мама бы в таком меня в огород не пустила.

– Ну, в огород я бы такое не надела. Я же в школу иду. Чтоб ты знала, сейчас все так одеваются, – спокойно ответила Олька, не обращая внимания на мои вопли.

– И на это ты потратила пятьдесят злотых, которые я тебе дала на прошлой неделе?

– Я же тебе показывала, что купила! Не понимаю, чего ты завелась? – задрав нос, ответила она. – Мне уже пора.

– Когда ты мне те брюки показывала, они не такие подранные были, и майка не такая тесная. Выпрут тебя из школы, увидишь! Не пойду больше к директрисе за тебя просить!

– Моя дорогая тетя, – ответила соплячка с ехидной улыбкой. – Это не майка, это топик. Между прочим, ты за меня уже давно не просишь. Никто меня не выпрет из-за этих шмоток. Успокойся и не нервничай так, а то еще инфаркт случится. Пока! – крикнула она с порога и исчезла.

Должна была признать, что уже пару лет она в неприятности не попадала. Занималась тем, чем любой подросток в ее возрасте. Школа, уроки и учеба. Компьютеры, подружки, какие-то парни время от времени появлялись. Громкая музыка, тупые фильмы, знаменитости. Делала крикливый макияж и красила ногти черным лаком. Я не понимала, как в школе с претензией на престижность смотрят сквозь пальцы на такие вещи. Временами по-старушечьи ворчала и цеплялась к ней из-за одежды.

– Ну и отдала бы меня в школу к сестрам назаретанкам на Черняховской, – каждый раз отвечала мне Оля.

– Может, еще и отдам! – грозилась я.

– Поздно. И потом, ты им не подходишь!

– Я? Я не подхожу? – возмущалась я.

– Не воспитываешь меня в соответствии с принципами христианского поведения и не являешься практикующей католичкой.

– Значит, нам обеим повезло, – отвечала ей.

Мы с Олей были равными партнерами во всем: в ссорах, в беседах о фильмах или книжках, в хлопотах по хозяйству. Пополам делили все обязанности: Олька наводила порядок и стирала, я готовила и гладила. Не путались под ногами друг у друга. Олька была подростком, а я больной старой бабой. Занималась тем, чем все люди в моем возрасте: болела, мечтала о покое и жаловалась на жизнь. Просыпалась рано и, прежде чем открыть глаза, проверяла, как работает мое тело. Начинала от пальцев ног, пыталась ими шевелить. Потом сгибала и разгибала ноги в коленях, и если что-то болело, значит, все было в порядке. Потом испытывала бедренные суставы. Громко пукала, чтобы удостовериться, что сфинктер в порядке. Заканчивала обследование, открывая глаза, и с помощью картины на противоположной стене проверяла, не ослабло ли зрение за ночь. Если могла разглядеть лодку в бурном океане, значит, день обещал быть хорошим. Вставала медленно и осторожно. Не так давно резко соскочила с кровати и в результате грохнулась, больно ударившись о тумбочку, а потом долго ходила с шишкой на голове. В моем возрасте синяки и ссадины быстро не проходят. Слух меня тоже начал подводить. Хотя вот от этого была хоть какая-то польза.

– Привет, Аня! Это Игорь. Можешь сегодня вечером посидеть с Юлькой? Мы в гости собрались, а наша няня заболела.

– Алло! – орала я в трубку. – Алло? Ничего не слышу!

– Аня! Это Игорь! – кричал в ответ мой племянник, медленно и четко выговаривая слова. – Ты дома сегодня вечером?

– Игорь? Это ты? – переспрашивала дрожащим голосом. – Не слышу! Алло!

– Аня! – попытался он еще раз.

– Ну что за телефон! Ничего не слышно, – возмущалась я и бросала трубку.

Игоря я любила, а вот его маленькую дочь не очень. Я была уже не в том возрасте, чтобы возиться с малышами. Даже раз в три месяца.

Телефон зазвонил опять. В этот раз номер не определился. «Может, Олька опять что-то учудила», – подумала я. Слух прорезался сразу.

– Слушаю! – завопила в трубку, готовая ко всему.

– О, вот так лучше! И голос у тебя уже здоровее, – заявил Игорь.

– Игорь? Ты с какого телефона звонишь? – возмущенно спросила я. Он обманул меня!

– С работы. А у тебя внезапно слух прорезался.

– Нет, это просто телефон чудил.

– Можешь посидеть с Юлькой один вечер?

Я сдалась, потому что этот поганец мне выбора не оставил. Прямо как Олька. У них эта упертость в крови. Видно, от Магды.

– Дай денег! – завопила соплячка с порога.

– Привет! Как дела в школе?

– Нет времени. Я спешу, и мне нужны деньги.

Да, было заметно, что она спешит: помчалась к себе в комнату, копалась в шкафу так, что я в кухне слышала, как скрипят дверцы под ее напором. Через секунду хлопнула уже дверь ванной.

– Есть чем перекусить? – крикнула из-под душа.

– Суп и котлеты, – ответила я.

– Налей супа!

Я не спрашивала, куда она собралась. Я перестала задавать ей вопросы с тех пор, как она пошла в лицей. Сейчас она всегда возвращалась домой вовремя и трезвая. Во всяком случае, мне так казалось.

– Можешь подкинуть пару червонцев? Пожалуйста.

– Ты вчера свои карманные получила.

– Уже закончились, – ответила она, торопливо глотая помидорный суп.

– Уже?! – воскликнула я.

– Пожалуйста, – попросила она сладким голоском, делая умильные глаза. – Были кое-какие непредвиденные траты. Ну, пожалуйста. Только один раз.

– Какие траты?

– Такие! – возмутилась она, но через секунду добавила: – У подружки днюха была. Мы скинулись.

Издалека запахло брехней.

– Да? А у какой подружки? Что вы ей купили? – начала допытываться я, однако очередную ложь слышать не хотелось, потому добавила: – Сегодня дам, но в следующий раз попытайся уложиться в то, что есть.

– Спасибо! Люблю тебя! – крикнула она мне в ухо, чмокнула в щечку и выскочила из дома.

Я вздохнула и побрела в кухню, чтобы навести порядок после обеда.

Мне пришлось ей поверить, потому что иного выхода у меня не было. Больше всего мне не хотелось сейчас ругаться с Олей. За семестр оценки у нее были хорошие, я их своими глазами видела – она закончила первый год в лицее твердой хорошисткой. Я ею гордилась.

– Оля, хочу тебя похвалить!

– Ух ты, что-то новенькое.

– Моя панночка, ты хорошо училась в этом году. А требования в вашей школе высокие. Тебе нелегко, куча домашних обязанностей и старая тетка, которая не может тебе помочь…

– Зато не мешает! – перебила Оля.

– Пожалуйста, не перебивай. Я тебя не так часто хвалю.

– Золотые слова, тетя! Золотые слова! – прокряхтела она, прикидываясь старухой, и вытянула вперед трясущуюся руку с поднятым указательным пальцем.

Я выделила ей больше денег на каникулы. Она съездила в три лагеря, в том числе один заграничный. Мое финансовое положение было подорвано.

Олька жила своей жизнью. Ходила на всякие мероприятия, в кино, целыми днями где-то пропадала, но оценки у нее были хорошие.

– Не представляю себе, как тебе это удается! – однажды заявила я.

– Что, тетя? – спросила она невнятно, потому что как раз красила губы перед зеркалом в коридоре. Собиралась уходить.

– Целыми днями где-то шляешься, уроки не делаешь, а оценки у тебя хорошие.

– Так я способная! – промурлыкала она, и след простыл.

Чаще всего я видела ее только утром или когда она возвращалась из школы, но надолго она не задерживалась.

Глава 7

Входная дверь хлопнула так громко, что я проснулась, хоть и выпила перед сном таблетку. Лежала, прислушиваясь. До меня донесся чей-то голос, определенно женский, а потом опять какой-то треск или удар. Потом тишина. Ни скрипа двери в ванной, никакого движения в коридоре. Я страшно испугалась: сердце расшалилось, руки тряслись, а изо рта полился поток слов.

– Какого черта ты там вытворяешь! Ты знаешь, который час? Тебе же завтра в школу! Вот холера, ты что, опять ушла? – проворчала я, надевая тапки, и побрела к дверям своей комнаты.

Я нажала на ручку и сделала шаг вперед. Нога больно ударилась о дверь. Она не открылась. Я остановилась, ошеломленная. Замок сломался? Или меня кто-то закрыл? Попробовала толкнуть дверь еще раз, посильнее. Ручка работала, но сама дверь даже не дрогнула. Ругаясь себе под нос, я налегла на дверь бедром. Теперь она чуть сдвинулась. В щелочку было видно, что на пороге лежит что-то большое и тяжелое. Вот почему я не могу ее открыть.

– Оля! – крикнула я в щелочку. – Олька, что здесь лежит?

Мне никто не ответил.

– Оля, ты где?

Снова тишина.

В коридоре раздался какой-то звук. Писк или скрип. Через секунду мой мозг распознал его как стон.

– Оля! – заорала я и сильнее налегла на дверь. Голова закружилась, накатила боль, а в глазах потемнело.

– Успокойся! Успокойся! – повторяла я себе, кричать не было сил. – Дыши глубоко!

Я послушалась собственных советов. Когда зрение вернулось, через щель я разглядела, что в коридоре лежит что-то, одетое в Олину куртку и брюки. Человеческое тело в Олиной одежде. Отодвинулась на несколько сантиметров от двери и еще раз налегла. Она даже не шевельнулась, а я почувствовала, как кровь прилила к голове и меня затошнило. Через минуту меня вырвало прямо под дверью. Я не могла сдвинуть Олю даже на сантиметр. Она весила килограмм семьдесят, а я сорок два. Я присела на корточки и просунула руку в щель.

– Оля, Оля, – позвала я и потрясла ее.

В ответ она что-то невнятно пробормотала.

Я встала, отвернулась и окинула взглядом комнату. На тумбочке лежал мобильник. Я взяла его в руки и задумалась. А кому звонить? В «скорую помощь»? В полицию? Игорю? Роберту? Моему другу неврологу Юреку?

Последний вариант показался мне наиболее разумным.

– Юрек! Можешь прямо сейчас ко мне приехать? – спросила я.

Я догадывалась, что говорю невнятно, тяжело дышу и голос у меня дрожит.

– Аня? Алло? Не понимаю! Что ты говоришь? – подтвердил он мое предположение. Голос у него был заспанный – похоже, я его разбудила.

– Юрек! Пожалуйста… приезжай… ко мне… немедленно… – повторила я, делая вдох после каждого слова и стараясь говорить четко.

– Сейчас приеду! – ответил он и положил трубку.

– Возьми с собой… – начала я, но было уже поздно. Позвонила еще раз. Юрек взял трубку после первого сигнала. – Возьми с собой сумку с лекарствами! – крикнула я и уронила телефон на кровать.

Медленно подошла к двери и уселась рядом со щелью. Сидела на полу и ждала Юрека, положив руку Оле на спину. Сама того не осознавая, начала ее гладить. Вдруг я поняла, что заперта в своей комнате. Юрек не сможет попасть в квартиру. В ту самую минуту входная дверь со стуком открылась и зашел мой приятель. Видимо, Оля забыла ее запереть.

– А… – воскликнул он. Наверное, хотел крикнуть «Аня», но на этом «А..» и остановился, заметив с порога лежащую девушку. Я увидела через щель, как он бросился к Оле и склонился над ней. Через пару секунд поднялся.

– Аня! – крикнул он взволнованным голосом. – Аня. Боже мой, где ты?

– Здесь я, здесь, – простонала в щель, пытаясь его перекричать.

– Аня! Аня!

Если бы он на секунду замолчал, то услышал бы меня. Попробовала еще раз, погромче.

– Здесь я!

Он услышал меня и подошел к щели.

– Аня, ты как?

– Нормально. Я в порядке, только не могу отсюда выйти. С Олей что? – спросила я, протискиваясь в дверь, когда Юрек отодвинул ее немного вместе с ковром. Он снова наклонился над лежащей без сознания Олей.

– Похоже, пьяна и под кайфом, – сказал уверенно. – Надо «скорую» вызвать.

– Никакой «скорой»! – категорически заявила я.

Он удивленно на меня взглянул.

– Сильно? – спросила я, многозначительно щелкнув пальцами по горлу.

– Не очень. Завтра у нее будет жуткое похмелье. Может, промучается пару дней. Позвони в «скорую» или давай сами ее в больницу отвезем. Там ей желудок промоют, дадут лекарство, и ей будет легче.

– Ни в коем случае! Никакой «скорой»! Никакой больницы! – запротестовала я, повышая голос. И сразу же почувствовала хорошо знакомую боль в грудной клетке. Я знала, что так и будет, но сейчас мне было не до того.

Оля все еще лежала на коврике в коридоре. Время от времени что-то бормотала или нескладно махала руками. Попыталась встать. Мы стояли над ней и думали, что делать дальше.

– Оля, вставай! Я отведу тебя в комнату! – нагнувшись, я попыталась ее уговорить.

Она отмахивалась левой рукой.

– Ну, давай! Пошли! – повторила я, пытаясь сдвинуть ее с места.

Без толку. Она просто вываливалась у меня из рук. Юрек мне помог, и мы дотянули ее на ковре до дверей ее комнаты. Я принесла лед, завернула его в мокрую тряпку и приложила этот компресс к Олиному лбу. Юрек открыл сумку. Он был врачом старой школы и потому таскал с собой все необходимое. Там были и катетеры, и флаконы с жидкостями. Он начал готовить капельницу. К счастью, холодный компресс подействовал, Оля открыла глаза и попыталась подняться. Юрек отреагировал мгновенно. Сразу отложил шприц и подхватил ее.

– Оля, пошли в кровать!

Она повисла у него на руках и, казалось, даже ему помогает. Я подхватила соплячку сзади за пояс на штанах, и общими усилиями мы ее подняли. Первый шаг был самый трудный. Голова Оли повалилась набок, она потеряла равновесие и съехала по стене, потянув нас за собой. Я ударилась локтем, а Олька стукнулась глупой башкой о дверной косяк, так что аж загудело. К счастью, мы ее удержали. Медленно, шаг за шагом, мы дотащили до кровати. С трудом развернули ее так, чтобы, падая на постель, она оказалась на своем месте. Ударившись о кровать, она громко охнула. Мы с Юреком, страшно измученные, посмотрели друг на друга.

– Сколько она весит? – спросил он с кривой усмешкой.

– Да ты взгляни на нее. – Я кивнула на Ольку. – У нее сиськи килограмма на четыре потянут.

– Но почему нельзя вызвать «скорую»?

– Так будет лучше, – проворчала я. Он задавал слишком много вопросов.

Мы постояли над Олей еще немного, стараясь отдышаться, а потом я сделала ей новый компресс. Юрек поставил катетер на запястье и начал вводить препараты.

– У меня только один флакон и пары медикаментов не хватает, – сказал он и взглянул на часы. – Пока этого будет достаточно. Я съезжу в клинику, буду через час-полтора. Больше мы ничего сделать не можем. Будь рядом с ней – вдруг рвота начнется.

Тут Оля, как по заказу, вывалила на меня все, что было в желудке.

– Ну вот, накаркал, – сказала я коллеге, кривясь от отвращения.

Я принесла из ванной пару полотенец. Мы подняли соплячку повыше, облокотив о спинку кровати, чтоб не захлебнулась рвотой, и обложили полотенцами. Юрек ушел, а я поплелась в ванную умыться и переодеться в чистое. По дороге выпила свой спасательный набор, но пришлось увеличить дозу. Я шаталась по квартире, наводя порядок, и время от времени поглядывала, как там Оля.

На следующий день ей было очень плохо. Она ничего не ела, и ее ужасно тошнило. Я следила за капельницей и подключала все новые флаконы с глюкозой и мочегонным. Пару раз к нам заходил Юрек. Я просидела с Олей до вечера, пока ей не стало лучше. Потом дала ей успокоительное и снотворное, сама тоже глотнула двойную дозу и, одурманенная таблетками, пошла спать. Олька провалялась дома до конца недели, а в понедельник, как обычно, пошла в школу.

Глава 8

Похоже, совесть ее все-таки мучила. Олька была похожа на побитую собаку. Плакала, объяснялась и обещала, что больше такое не повторится. На этот раз она продержалась целый месяц. Когда в третий раз девчонка явилась в таком состоянии, я не выдержала.

– Роберт, Олька опять это сделала. Пожалуйста, приезжай к нам и приготовься к длинной дороге, – сказала я ему, твердо уверенная в своем решении.

Было семь часов вечера, суббота, начало декабря. Олька вернулась домой пьяная и под кайфом после того, как двадцать пять часов шлялась неизвестно где. Когда уходила, сказала:

– Я к Марике, уроки делать! – Я обрадовалась, что у нее наконец появилось желание учиться. Второй класс лицея, как-никак. Святая я простота!

Вернулась она без куртки, рюкзака, денег, мобилки и ноута. Даже без ботинок. Все ценное пропало. Она ничего не соображала и была ужасно грязная. Чудо, что домой добралась. Лежала у себя в комнате и что-то бормотала. От нее несло, как от старого алкоголика, а зрачки были, как у трупа.

– Какая длинная дорога, Аня? Ты что задумала? – допытывался Роберт.

– Приедешь – все объясню. И будь готов к тому, что придется на пару дней уехать из Варшавы.

Через двадцать минут он уже был у меня с маленькой дорожной сумкой. В коридоре стояли чемоданы с нашими вещами: моими и Олиными.

– Роберт, отвези нас домой, пожалуйста.

– Домой? Аня, ты о чем? – Он оторопело уставился на меня, не понимая, чего я хочу.

– Домой! – повторила я. – Ко мне, в село.

Наконец до него дошло и растерянность в глазах уступила место недоверию и страху. Он хотел еще что-то спросить, но, натолкнувшись на мой взгляд, прикусил язык.

– Хорошо, раз ты так решила, я отвезу. Вижу, что вы надолго собрались, – заявил он, глядя на наши чемоданы.

– На сколько понадобится.

Мы усадили Олю в машину. Она даже не протестовала. Видимо, была под кайфом. Я уже знала, что ей давать и в каком количестве. Уложила соплячку на заднем сиденье, прикрыла своей курткой, пристегнула ремнем безопасности, и мы поехали. По дороге я позвонила пани Ренате.

– Мне нужна помощь, – только и сказала ей. Через две минуты мы уже обо всем договорились.

А потом набрала номер Баси.

– Можно у тебя пожить немного?

С Басей договориться было труднее, чем с моим доктором, потому что она задала целую кучу вопросов.

Большую часть пути Роберт молчал. Он сосредоточился на дороге, а я бездумно смотрела в ночную тьму. Там не было ничего, лишь пустота, как и в моей голове. Ни единой мысли. Когда мы уже почти приехали, зять спросил:

– И что теперь?

– Теперь я попытаюсь все исправить.

Роберт вздохнул и замолчал.

– И может быть, попытаюсь простить себя.

– За что, Аня?

– За то, что испортила такую хорошую Олю, – грустно ответила я ему. И добавила чуть погодя: – Надеюсь, она меня тоже когда-нибудь простит…

– Сейчас мы, прежде всего, должны ее из этого вытащить.

– Конечно. Вот только не знаю, простит ли она меня за то, как я собираюсь это сделать.

Когда мы добрались до приемного покоя в моей бывшей больнице, было уже около десяти. Пани Рената нас встретила и рассказала, что делать, только косилась на меня из-под очков. Она немного постарела, а в очках казалась еще более солидной. Олю положили в отделение без лишних вопросов и формальностей. Просто пришли два здоровенных мужика, закинули ее на носилки, как куклу, и отвезли в пустую двухместную палату. Потом уехали. Через несколько минут в комнату вошли две медсестры.

– Где пижама? – спросила одна, глядя в пустое пространство между мной и Робертом.

Я растерялась.

– Извините?

– У вас пижама есть?

Я на секунду задумалась, и тогда медсестра подошла ко мне и закричала в ухо, четко выговаривая каждое слово:

– Пижама для пациентки есть?

– Нет, нету, – ответила спокойно и тихо.

– Аня, но ты же брала какие-то Олины вещи, – запротестовал Роберт. – Наверное, там есть пижама! Сейчас принесу! – радостно воскликнул он и уже развернулся, чтобы бежать в машину, но я схватила его за руку.

– Нет! – повторила я уверенно, а потом добавила, громко и четко выговаривая каждое слово: – Нет у нас пижамы!

– Данка! – крикнула медсестра проходившей мимо санитарке. – Принеси пижаму!

Вторая возилась с бесчувственной Олей, пробуя ее раздеть, и бормотала себе под нос:

– И чего она наглоталась?

Свитер она сняла, а вот с футболкой начались проблемы. Я посмотрела на Олины джинсы. Они были такие тесные, что я удивилась, как она в них вообще влезла. Медсестра пыхтела и ругалась.

– Разрежьте их, – посоветовала я. Роберт испуганно на меня покосился. Медсестры застыли на месте.

– У вас ножницы есть? – спросила я, осматриваясь. – Разрежьте, вам же легче будет.

Сестрички многозначительно посмотрели друг на друга. Одна торопливо вышла, а через минуту вернулась с жуткой больничной пижамой и длинными ножницами. Я равнодушно смотрела, как они разрезали любимую Олину футболку и джинсы, как натянули на нее пижаму. Пары пуговиц не хватало, и молодые, упругие груди вываливались из горловины. Верх и низ пижамы отличались по цвету. Брюки расходились по шву, и сквозь дыру виднелись красные кружевные трусы, а под ними выбритый лобок. Роберт уже давно отвернулся и изучал ночной вид из окна.

Наконец, медсестрам удалось переодеть бесчувственную Олю, и они укрыли ее одеялом. Одна из них вышла, а вторая начала осматривать Олины руки, ища лучшее место для катетера. Я подошла к кровати, стала в ногах и заглянула под нее. Как я и ожидала, там оказались четыре ремня. Медленно и задумчиво я взяла один из них в руки. Просто держала его в ладонях и нежно поглаживала. Потом отодвинула одеяло и обвязала ремень вокруг Олиной лодыжки. Затянула, проверила, не слишком ли слабо, потом подтянула еще. Я старалась, чтобы нога была прикрыта штаниной и ремень не натирал кожу. Обошла кровать и так же привязала вторую ногу, действуя медленно, аккуратно и тщательно. Потом ту руку, на которой не было капельницы.

– Анка, ты что творишь? – возмутился мой зять.

Медсестра аж подпрыгнула и испуганно уставилась на меня. Когда она увидела, что я делаю, то успокоилась и испуг сменился пониманием. Она мне ничего не сказала.

– Привязываю ее, – ответила я спокойно.

– Аня, ты не должна этого делать! – запротестовал Роберт.

– Не должна, но лучше я сама сделаю.

Медсестра ничего не сказала, просто продолжила делать свою работу.

Я закончила привязывать Олю и уселась на табуретку, чтобы отдышаться и дать отдохнуть своему старому измученному телу. Вскоре в комнату вошла пани Рената, деятельная и энергичная, словно молодая девушка.

– Обязательно так хвастаться своей молодостью? – пробурчала я себе под нос.

– Спасибо за молодость, но мне уже за сорок.

– Да вы еще совсем ребенок, – фыркнула я.

Пани Рената подошла поближе, склонилась ко мне и взяла за руку.

– Пани Анна, как я по вам соскучилась, – сказала она с улыбкой, потом повернулась к моему зятю. – Пан Роберт, увезите ее отсюда, ей надо отдохнуть.

– И бокальчик коньячку выпить!

– Никакого коньячка! – решительно заявила пани Рената.

Роберт помог мне подняться и под руку повел к двери. Выходя, я задержалась на секунду, обернулась и, посмотрев на Олю, сказала:

– Я приду завтра утром!

– Не сомневаюсь, – ответила пани доктор и начала осматривать куклу, лежащую на кровати.

В Олиной крови обнаружили два разных наркотика и высокое содержание алкоголя. Она страдала от отравления и классического абстинентного синдрома. Промучилась целых три дня. Ей давали успокоительное, и она засыпала, а как только просыпалась, то пыталась освободиться.

– Отвяжите меня! – кричала она. – Как можно так поступать с людьми…

Она рычала как раненый зверь.

После очередной порции лекарств она уснула. Проснулась через несколько часов, лежала спокойно и смотрела на меня огромными глазами.

– Оля, как ты себя чувствуешь? – спросила я.

– Хорошо, – прошептала она.

– Тебе что-то надо?

– Развяжи меня, пожалуйста.

Я немного засомневалась, но моя подопечная лежала спокойно и ровно дышала. Не металась по кровати, не вопила и не ругалась, как несколько часов назад.

– Хорошо, – сказала я и отвязала ее.

Когда я отстегнула последний ремень, Оля сорвалась с места и отпихнула меня в сторону. К счастью, я упала на кровать и осталась цела. Девушка издавала дикие звуки, от которых звенело в голове. Вырвала катетер из вены на предплечье, бегала по палате, чесалась, словно пыталась что-то с себя содрать.

Я потянулась к звонку. Оля на секунду остановилась и осмотрела пустое стерильное помещение. Только на тумбочке лежали какие-то лекарства, мой телефон и книжка и стоял стакан с водой. Она подошла, смахнула все на пол, а потом побежала к выходу.

Открывающаяся дверь ударила ее и отбросила на стену. В палату ворвался санитар, а за ним медсестра. Они быстро обездвижили девушку, несмотря на то, что она вопила и брыкалась. Уложили на кровать и вновь привязали ремнями. Олька дико выла, а я сидела рядом на табуретке и слушала ее вопли. Медсестра установила ей новый катетер и дала лекарство. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Олька успокоилась, ее глаза потеряли блеск, и она уснула. Все время я смотрела на нее, на безграничный страх и отвращение в ее глазах, слушала ее вой и думала, что я это заслужила.

После этой выходки прошло двадцать часов, а я все еще сидела рядом с ней.

– Прости меня, пожалуйста, прости, – рыдала она, склоняясь над лотком в форме почки, который поставили на кровать, потому что ее постоянно рвало.

Я гладила мою девочку по мокрым волосам. Она была измучена, но спокойна. Пару часов назад ее отвязали и разрешили принять душ.

– Я так виновата. Прости меня, – повторяла она.

– За что ты извиняешься, Оля? – спрашивала я.

Я тоже извинялась. Обвиняла во всем себя, потом ее. Обнимала мою малышку, утешала ее и кричала на нее. Гладила по рукам, спине, голове. Смывала с нее пот, блевотину, муки совести и беспомощность. Старалась взять себе хоть частичку ее боли и страха, но тут же взваливала на нее свою тревогу. Плакала над ней, а потом над собой. Меня раздирали самые разные чувства. Этот кошмар длился четыре дня. Чертовски трудные четыре дня и ночи. Если бы рядом не было близких людей, я бы не выдержала. И Оля вместе со мной.

Роберт привозил меня в больницу рано утром и забирал поздно вечером. Спали мы у Баси, в тех комнатках, где когда-то жила Божена. Сама же Боженка вышла замуж за богатого фермера из соседнего села, и ей больше не нужна была каморка в чужом доме. Теперь она сама стала хозяйкой. Бася кормила нас, Рената обеспечивала лекарствами, а Божена сидела с Олей пару ночей, когда Роберт силой оттащил меня от кровати моей девочки.

Я заботилась о ней, но все-таки не выдержала. На четвертый день на меня навалилась слабость. Меня охватил страх. Он стиснул горло, сдавил грудь и потащил за собой в темную, зловонную бездну. Я падала все ниже и ниже, хотя бешено сопротивлялась. Махала руками, пытаясь удержаться за что-то, но мои пальцы хватали пустоту. Я вытягивала шею, хватая ртом воздух, но через сдавленное горло в грудь не попадало ни капли кислорода. Запавшие легкие разрывала боль. Вдруг я услышала далекий голос. Важный голос. Он звал меня. Я напрягла все силы, и в этот раз у меня получилось глотнуть воздуха. Вытянула руку и схватилась за этот голос.

– Тетя! Тетя! – кричал он. – Помогите! – вопил изо всех сил. – Тетя, проснись!

Я очнулась. Сидела на больничной табуретке, опираясь на локти головой и грудью.

– Тетя! Как я испугалась! – причитала Олька. – Тетя!

– Я в порядке, не ори так.

Я медленно встала. Начала собирать свои вещи, взяла сумку и куртку, с трудом всунула ноги в ботинки. Чуть раньше я их сняла, потому что ноги опухли и сильно болели. Любое движение требовало огромных усилий. Я сопела, как старый паровоз, и чувствовала каждую косточку, каждую мышцу и сухожилие.

– Тетя, что ты делаешь? – Оля смотрела на меня удивленно.

– Ухожу, – прошептала я.

– Но еще рано и дедушка не приехал!

– Ухожу. Хватит с меня. У меня больше нет сил. Увидимся, когда выйдешь из больницы! – прохрипела я, отвернулась и поковыляла к выходу. Даже не знала, на какую ногу хромаю. Да хоть на обе! Легкие горели огнем при каждом вздохе.

– Тетя, ты придешь завтра? – кричала Оля мне вслед. – Тетя, а когда ты придешь? Утром? – Я не реагировала. Голос становился все более умоляющим: – Тетя, ну скажи, что придешь завтра! Так, как всегда.

Я не отвечала. Просто не осталось сил. Я не могла говорить, перед глазами все плыло. Жалела только, что по-прежнему могу слышать. Жалостливые вопли доносились до меня, пока я дошла до середины коридора. Уже из холла на первом этаже я позвонила Роберту. Села на стул и прислонилась спиной к ледяному стеклу. «Так и воспаление легких можно получить», – подумала.

– Хотя почему бы и нет! – ответила сама себе.

– Что «почему бы и нет»? – спросил Роберт. И откуда он здесь взялся?

– Как тебе это удалось? – спросила я слабым голосом. – Я же только что тебе звонила…

Я вытащила телефон из кармана и посмотрела на часы.

– Ты звонила двадцать минут назад, – сказал Роберт извиняющимся тоном. – Я спешил, как мог.

– То были самые короткие двадцать минут в моей жизни. А теперь отвези меня домой, где бы он ни был.

На следующий день Роберт разбудил меня рано утром.

– Аня, вставай. Нам нужно в больницу ехать.

– Я никуда не поеду, – пробормотала я. Болело все тело. Мой утренний осмотр закончился катастрофически – ни один орган не работал нормально. Даже большой палец на левой ноге не отвечал на команды мозга.

– Как же так?

– Я остаюсь здесь, чтобы умереть.

Да, я не поехала к Оле ни в тот день, ни на следующий, и так, пока ее не выписали из больницы. Роберт пытался меня уговаривать, умолял, давил на жалость, рассказывая, как Оля по мне скучает, потом начал злиться и орать. Все без толку. Я стояла на своем.

Бася приходила ко мне и приносила свою вкусную выпечку, помогала готовить.

В тот день мы сидели за столом и пили чай с шарлоткой. Роберт поехал в больницу, чтобы отвезти немножко Оле.

– У меня такая никогда не получалась, – сказала я с набитым вкуснятиной ртом.

– Зато у тебя другое получилось, – вежливо ответила Бася.

– Да? И что, например? – спросила с иронией. – Это уж точно не про Олю.

– Аня, своего ребенка трудно воспитывать, а уж чужого! То, что ты сделала…

– Просто подвиг! – перебила я ее. – Вот только что с того? – теперь я заорала со злостью. – Посмотри, что из этого вышло!

Бася молчала.

– Знаешь, давай сменим тему. Лучше расскажи, как тут люди живут? Поделись новыми сплетнями, – чуть погодя уже более спокойным тоном попросила я.

– Ох, сплетни это просто сплетни. Их всегда хватает. Помнишь директрису нашей школы? Новачук?

– Нет, не помню.

– Когда ты училась, ее, наверное, еще не было.

– Нет!

– А-а-а! – пробормотала разочарованная Бася, но через минуту попробовала еще раз. – А помнишь нашего бургомистра?

– Юлиуша?

– Ага!

– Еще бы! Такого бургомистра не забудешь! – ядовито ответила я.

– Так он сейчас депутат!

– Ого! А от какой партии?

– Как это от какой? От какой еще?! – воскликнула с деланным возмущением Бася. – От той самой, правой и справедливой.

Я рассмеялась. Настроение улучшилось, и в голове прояснилось.

– Лучше расскажи, как там Божена.

– Она сама тебе расскажет. Уже не может дождаться, когда приедет к тебе поболтать. Каждый день звонит и спрашивает, можно ли уже.

– Она хоть счастлива с тем парнем?

– Очень! Во всяком случае, так говорит.

Я задумалась. Нахлынули воспоминания о приюте. Сколько лет уже прошло. Я скучала о тех днях.

– То было сумасшедшее время! – сказала я со вздохом.

– А что с Мухой? – спросила Бася.

Солнце закрыла туча.

– Умерла от старости, – пробурчала я. Не хотелось говорить об этом.

– Слышала, умер твой заместитель, заведующий из гинекологии?

– Слышала.

– У него был второй инфаркт.

– Янек, хирург, лежит сейчас в своем отделении и умирает от рака легких. За всю жизнь ни единой папиросы не выкурил, – грустно сказала я.

– У твоей подруги тоже рак был.

У меня из глаз потекли слезы.

– Я не смогла приехать на похороны, – попыталась я объяснить ей.

– Знаю, Аня, знаю. Мы все были. И Зуза, и Божена. Иоанна поняла бы.

– Иоанне уже все это было до одного места! Я не могла этого понять! – выкрикнула я. – Выбрала же она время умереть! Я была в предынсультном состоянии, лежала в больнице. Не могла подождать пару месяцев, зараза!

– Так бывает. Моя сестра тоже не дождалась. Умерла год назад от рака груди. Молодая, сильная женщина. Просто не обследовалась. Говорят, опухоль прямо выпирала. Образованная, начитанная, телевизор смотрела, а ни разу в жизни маммографии не сделала! – воскликнула Бася, вставая из-за стола. Собрала тарелки и чашки, начала наводить порядок. Я сидела и молчала. – Не могу ей этого простить! – выдавила она и разрыдалась.

– Вот что с нами сделала перекличка павших, – сказала я, подходя и обнимая ее за плечи.

– Возраст такой, что поделать, – прорыдала она.

В той перекличке не хватало моей сестры. Магда умерла тихо и спокойно. К тому времени она уже два года жила в доме престарелых. Просто уснула и не проснулась, как раз перед Рождеством. Последние годы она называла Роберта «Тот пан, который ко мне приходит». За полгода до смерти вообще перестала говорить. Когда умерла, никто даже не спросил почему.

Глава 9

Около полудня Роберт привез домой Олю, очищенную от алкоголя и наркотиков.

– Не знаю почему, но нам даже выписки никакой не дали, – возмущенно заявил он прямо с порога.

Оля стояла в дверях, удивленная и испуганная. Осматривала маленькую комнатку и украдкой, подозрительно косилась на меня. Она была растеряна и напугана и даже не представляла себе, что мне сейчас сказать.

– Я так и договаривалась, чтобы без всяких выписок, – буркнула в ответ.

Я сидела на стуле и специально даже не пошевелилась, когда они вошли.

На кухне стоял горячий обед. Я наблюдала за Олей. Смотрела ей в глаза твердо и решительно. Ее растерянность усилилась, она встала рядом за столом, опираясь на стул и сложив руки, как пенсионерка. Прикидывалась побитым псом… Смешно было на нее смотреть.

– Ну ты и актриса! – рассмеялась я.

Такой реакции она не ожидала. Разревелась. И тогда я встала и обняла ее.

– Садись за стол и не реви! – пробурчала. – Ты тоже, Роберт. Обедать будем.

Мы ели молча. Я налила всем чаю, а потом мой зять начал собираться домой. Упаковал все вещи.

– Мы уезжаем? – поинтересовалась Оля.

– Нет, уезжает только дедушка, – сухо ответила я.

– А как же мы? – испуганно спросила она.

– А мы остаемся.

– Остаемся? А моя школа? – запаниковала Олька.

– Это уже не твоя школа. Теперь будешь учиться здесь, – холодно и решительно ответила я.

Олька согнулась, как сломанная ветка, и опустилась на стул.

– Ну что, я поехал? – пробормотал Роберт, который вдруг очень заспешил. Он наклонился ко мне и поцеловал в щеку.

– Да, конечно, – громко сказала я, а на ухо ему прошептала: – Беги отсюда побыстрее.

Через минуту я вышла, чтобы проводить его к машине.

– Что ты задумала? – спросил Роберт. За прошедшие дни мы с ним ни разу эту тему не обсуждали.

– Я хочу, чтобы она здесь закончила школу и выпускные сдала.

– А потом? Пока ей двадцать не исполнится?

– А потом пусть делает, что хочет.

Мы немного помолчали. Похолодало, и я поплотнее запахнулась в куртку.

– Можно еще один вопрос? – начал он несмело.

– Да?

– А зачем было из этого такую тайну делать? Ну, если не секрет, – добавил он извиняющимся тоном.

Я посмотрела прямо ему в глаза.

– Не секрет, – ответила я. – Я боялась, что ее у меня заберут.

– Кто?

Краем глаза я заметила, что Оля стоит в дверях. Она обхватила себя руками, чтобы согреться.

– Злые люди! – ответила я с улыбкой и подставила ему щеку. – Пока!

Я повернулась на пятках, во всяком случае, так бы оно выглядело, если бы удалось удержать равновесие, и побрела к дому.

На сердце у меня было тяжело, но я знала, что Оле сейчас еще тяжелее. Ее мир развалился на куски.

– Моя панночка, – начала я переговоры по своей старой привычке. – Я уже чертовски стара, и повторять два раза у меня сил не хватит. Я слишком слаба, чтобы следить за тобой и воспитывать. Слишком слаба, чтобы о тебе заботиться. Когда ты начала принимать наркотики и упиваться до бесчувствия, ты взяла на себя ответственность за свои поступки. А все поступки имеют последствия. Больше не будет твоей старой школы. Не будет приятелей, знакомых и дружбанов. Не будет ни друзей, ни парня, – продолжала я, а Оля молчала, уперевшись взглядом в стол. – Пойдешь в местную школу. Ты никого не знаешь, и тебя здесь никто не знает. Поверь мне, панночке из Варшавы тут будет нелегко и класс тебя не примет с распростертыми объятиями. Кроме того, все уже знают, что ты попала в больницу с передозировкой. Такого не скроешь. Завтра ты пойдешь в школу, но приготовься к тому, что к тебе будут относиться как к наркоманке, алкоголичке, а может даже, как к проститутке. Будут шарахаться от тебя, как от прокаженной, – продолжала я, – хотя не уверена, знаешь ли ты, что это такое.

Тут я остановилась, чтобы промочить горло. Алкоголя не было, мне оставался только чай.

– Мобильника у тебя нет. Компьютера тоже. Стационарного телефона здесь тоже нет. Можешь два раза в неделю звонить с моего мобильного, но не чаще. Хотя боюсь, что после десяти дней кошмара у тебя в Варшаве не осталось никого, с кем бы ты хотела поболтать.

Я понимала, что издеваюсь над ней. Теперь настала пора самого худшего.

– Еще одно, самое важное. Ты должна будешь отработать все, что потеряла. Мобильник, ноутбук, куртку. А еще ты потеряла, – после этого слова я сделала жест, обозначающий кавычки, – тысячу злотых. И у Игоря в долг взяла тысячу.

Я внимательнее к ней присмотрелась: мои слова произвели впечатление разорвавшейся гранаты. Я злорадно улыбнулась.

– Что, думала, я не узнаю? Вот неожиданность! Узнала! В общем, выходит около пяти тысяч.

Я замолчала. Больше не было сил. Олька тоже молчала. Ее губы сжались в тонкую линию, глаз я не видела, потому что на них падала челка.

– Я иду в свою комнату, – сказала я чуть погодя.

– А моя где? – спросила Оля.

Я махнула рукой в сторону старого дивана, стоящего в углу комнаты, которую в основном использовали как кухню.

– Здесь, – ответила я и захлопнула за собой дверь.

Первые месяцы прошли легко. Во всяком случае, для меня. Оля со мной почти не разговаривала, не бунтовала, только часто плакала. Она была похожа на сломанную ветку. Каждый день ездила автобусом в школу. Даже в нашей провинции уже додумались до частного транспорта. Билет стоил два злотых, а автобусы ходили часто и строго по расписанию. После школы Оля сразу возвращалась домой, делала уроки, потом читала или смотрела телевизор. В субботу и воскресенье работала по хозяйству, научилась ухаживать за скотиной. Работала наравне с молодыми мужиками, не заводила ни с кем дружбу, не жаловалась на жизнь, не искала сочувствия или жалости. С Зузой начала общаться только под конец февраля, хотя они каждый день виделись в школе, во дворе или у нас.

В нашем маленьком домике даже вдвоем было тесно. Как же тут Божена с шестью детьми жила?

– С чего это ты вдруг с Зузой подружилась? – подозрительно спросила я, когда они вдвоем вернулись из школы. Зуза уже получила права и ездила на учебу на старом «фольксвагене».

– А что тут плохого? Ты же мне сама раньше все время ее в пример ставила? Зуза то, Зуза се! – проворчала она в ответ.

– Сдается мне, все дело в ее машине, – ответила я с ехидной улыбкой.

Оля обиженно фыркнула и пошла в ванную.

В конце марта она в первый раз сорвалась. Гнев рос в ней изо дня в день. Работы по хозяйству становилось все больше и больше. В воскресенье она без сил повалилась на свой диван. Даже ужинать не захотела. Отвернулась к стене и свернулась в клубочек. Сначала я не обратила внимания. Решила, что она уснула. Через какое-то время я заметила, что ее трясет: да, девочка молча плакала. Мне показалось, что она не хотела, чтобы я видела ее слабость, однако не спряталась ни в ванной, ни в сарае. Очевидно, рассчитывала, что я все-таки замечу ее слезы. Я подошла к дивану и уселась на краешек.

– Малышка моя, – сказала, положив руку ей на спину. Олька вскочила, как ошпаренная, и убежала в ванную.

Я осталась сидеть на диване, стараясь вооружиться терпением. В последнее время я почти ничего не чувствовала, даже разозлиться толком не могла. Мои нервы, кровеносная система и сердце так износились, что не реагировали ни на какой стресс. Не могли – это означало бы смерть, а умирать они пока не хотели.

– Я так долго не выдержу! – завопила Олька, выходя из ванной. Видимо, она тоже собрала все силы. – Ты забрала меня, увезла в село, держишь тут против моей воли! – кричала она. Ее лицо покраснело, из глаз лились злые слезы, и она махала руками. – Ты забыла, что мне не три годика! Ты не можешь делать со мной все, что хочешь! Я уже взрослая!

– Почти! Восемнадцати тебе еще нет! – ответила я. Мне удалось вставить слово, пока она набирала воздуха.

– Ты мне жизнь испортила! Всего меня лишила!

– Оля, я все делаю ради твоего блага! Уже почти четырнадцать лет я делаю все ради твоего блага!

– Ради моего блага?! – взвилась она. – Ради моего блага?! Да кто вообще назначил тебя обо мне заботиться? Тебя просил кто-то? Сама так решила!

– Оля, мы это решили вместе с твоими дедушкой и бабушкой.

Я сидела, оцепенев, не в силах выдавить из себя ни капли злости или нежности, вообще ничего. Только спокойствие и невозмутимость. Сердце билось равномерно, голова не тряслась, а руки лежали на коленях. Только костяшки сжатых пальцев побелели.

– Моего мнения никто не спросил и не выслушал! – рыдала Оля. Первый приступ прошел, она уже не металась, немного успокоилась, руки повисли вдоль тела, голова опустилась, и слезы капали на пол. – Лучше бы оставила меня в том детском доме! – прорыдала она.

– Что?! – Мое сердце вдруг забилось чаще, и что-то сдавило грудную клетку.

– Лучше бы оставила меня в том детском доме. Два года там прожила как-то, могла бы и навсегда остаться, – заявила Оля, усаживаясь за стол. Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Я хотела сказать ей, что то был не детский дом, а всего лишь приют, и что провела она там от силы три месяца, а не два года. Однако я знала Олино упрямство. Ей хотелось верить, что она провела там так долго, и ей хотелось меня за это наказать. Я медленно встала с дивана и подошла к кухонному шкафу. Трясущимися руками отыскала свои лекарства. Проглотила целую горсть и попыталась запить водой, но большая ее часть стекла по подбородку на грудь. Медленно и осторожно побрела в свою комнату. С каждым шагом меня все плотнее окутывала густая мгла.

На следующий день был запланирован визит к пане Ренате. Оля ходила к ней регулярно, раз в неделю после школы. Сегодня я тоже решила пойти – я поняла, что нам нужна семейная терапия. Мне очень не хотелось этого делать, но я осознавала, что это наш последний шанс. К психиатру мы поехали вместе.

– Как я рада, пани Анна, что вы решили нас посетить! – заявила пани Рената с ехидным блеском в глазах.

Когда Оля вышла из больницы, доктор настаивала на совместной терапии, но я заявила, что слишком стара для этого. Да уж, я была сыта по горло сеансами и разговорами.

– Это последняя терапия в моей жизни, пани Рената! Предупреждаю, что больше вы меня на такое не уговорите.

– Пани Анна, мы постараемся провести ее побыстрее, чтобы вас не сильно утруждать.

Пришла Оля, мы сели рядышком, и через минуту Рената обратилась ко мне:

– Скажите, пани Анна, когда вы начали употреблять алкоголь и успокоительные?

Я оторопела и возмущенно заявила:

– Простите, не могу понять, чья эта терапия – моя или Олина.

– Сегодня у вас семейная терапия, – заявила докторша.

Оля сидела на стуле и нервно крутила пуговицу на блузке.

– Пани Анна, вы можете все закончить как можно быстрее или придется вам сюда ездить еще полгода. Так как вы мне платите за лечение, то я ничего против целого полугода не имею.

– Так как я могу не дожить до конца этой терапии, то тоже ничего не имею против.

– А ты, Оля, что об этом думаешь? – спросила Бжозовска.

Оля сидела на стуле и крутила пуговицу. Все сильнее и сильнее.

– А что я должна сказать? – спросила она тихо.

Я посмотрела на нее, и сердце сжалось, а в горле начал расти ком. Глотнув его, я прохрипела.

– Тогда…

– Что? – повернулась ко мне Рената.

– Тогда, – повторила я, – когда умерла моя мама.

Оля не смотрела на меня, а я на нее. Я только старалась не отводить взгляда от доктора.

– В тот день я напилась и потом не переставала пить. С того самого дня. А почему вы не спросите, когда я бросила?

– Спрошу в свое время. А почему вы начали пить?

– Потому что мать умерла у меня на операционном столе. Меня мучила совесть. Потом пила, потому что потеряла работу.

– Почему вы считаете себя ответственной за смерть матери? Вы допустили какую-то ошибку?

Я немного помолчала, прикидывая, каковы ставки в этой игре. Окинула взглядом комнату. Ставка сидела, опустив голову, и крутила в руках оторванную пуговицу. По ее щеке текла слеза.

– Потому что я выпила перед операцией! – выдавила я наконец и попыталась объяснить: – Дежурство прошло спокойно, ничего такого не случилось, все бабы уже родили, в приемном покое тишина и спокойствие. Часа в четыре утра мы с Янеком налили себе по стаканчику коньяка и пошли в кровать. Через полчаса меня вызвали. Привезли пациентку с маточным кровотечением. Это была мама…

Я замолчала. Ком в горле и в желудке рос устрашающе быстро. Наконец, я не выдержала. Разрыдалась. Пани Рената подала мне платочек и погладила по руке.

– Только один стаканчик! – всхлипывала я. – Господи, только один стаканчик!.. Кто мог предвидеть, что такое случится! Какого черта мы пили? Какого черта я начала ту операцию? Любая другая пациентка полежала бы в отделении пару часов, и ее оперировала бы уже новая смена. Но нет, я сама должна была это сделать! Это же моя мама! Холера! Я должна была оперировать! Кто, если не я?! Какого черта я за это взялась? – выкрикивала я сквозь слезы.

Еще несколько минут я невнятно твердила какие-то оправдания. Когда немного пришла в себя, а ком в горле уменьшился до приемлемых размеров, Рената спросила:

– Вы сестре это рассказали?

Ком вновь начал расти, мешая мне говорить. Докторша поняла и потому сменила тему. И задала мне следующий вопрос:

– А что с вами потом случилось? Почему вы пить бросили?

– Оля случилась, – ответила я.

Глава 10

По дороге домой Оля молчала, а у меня появилось время подумать, почему я так и не смогла ответить на вопрос Бжозовской.

Вспоминала о том, что случилось через пару лет после нашего переезда в Варшаву. Оля была в том возрасте, когда задают много трудных и беспощадных вопросов.

– Тетя?

– Да, малышка?

– А сколько тебе лет? – спросила она меня однажды.

– Много, моя милая. Пятьдесят восемь! – ответила я, пришивая пуговицу.

– А мне шесть, шесть, шесть… – мурлыкала Оля, играя с куклой на диване. Мне вдруг стало страшно. Я взглянула на малышку из-под очков. Сцена прямо как из «Ребенка Розмари».

– А сколько тебе было лет, когда я родилась?

– Пятьдесят два.

– А это много?

– Много, милая, много.

– Ты была совсем старая, когда я родилась?

– Ну, не такая уж и старая.

– Ты не такая старая, как баба Магда.

– Ох! Спасибо, Олечка. Я тебя люблю.

– А мама была старая, когда я родилась?

– Нет, мама была молодая. Зараза! – выругалась я, когда игла вместо дырки в пуговице впилась в палец.

– А почему она умерла?

– Милая, мама погибла в аварии. Несчастный случай. Она была молодая и здоровая.

– А она была добрая?

– Да, Оля. Твоя мама была очень добрая.

– И красивая?

– Да, она была очень красивая!

– Такая, как я?

Я взглянула на нее из-под очков. У нее было квадратное лицо с грубыми чертами, «грубо тесанными», как говорили у нас в селе: упрямые тонкие губы, которые часто кривились в недовольной гримасе, нос картошкой и редкие волосики мышиного цвета. Малгося была красавицей! Настоящий ангел! Светлые кудрявые волосы, тонкие черты лица, ямочки на щеках и огромные небесно-голубые глаза. У Оли тоже были большие глаза, вот только цветом они напоминали скорее осеннюю лужу, чем небо.

– Да, Оля, такая же, как ты! – ответила я через минуту.

– А ты любила мою маму?

– Очень! – ответила я, размышляя, откуда у этого ребенка берется столько вопросов.

– А она тебя любила?

– Наверное. Она часто приезжала к нам на каникулы и праздники, когда была такая, как ты, и чуть постарше. Она подолгу гостила у моих родителей, твоих прадедушки и прабабушки.

– Расскажи об этом, тетя! Пожалуйста!

– Я же тебе уже сто раз рассказывала.

– Ну, пожалуйста! – Оля так любила мои рассказы.

Я громко вздохнула, а малышка забралась ко мне на колени. Я отложила иголку с ниткой и обняла ее. Любила прижимать к себе мою малышку, хотя она уже была не такой маленькой. Оля росла, а я словно усыхала. Я уже не могла часами держать ее на коленях, как раньше, потому что кровь в венах останавливалась, кожа деревенела и кости пекло.

– А о чем тебе рассказать? О петухе?

– Да! О петухе!

Я в сотый раз повторяла ей историю о том, как папин петух кинулся на Малгосю, потому что та гонялась за курами. Вскочил ей на голову, поклевал, застрял в волосах, и так, с петухом на голове, она прибежала домой. Пришлось его ножницами вырезать. Но сначала папа «обезвредил» напавшего, потому что он царапался и клевался. На следующий день на обед у нас был бульон из петуха.

Потом я рассказала Оле, как Гося захотела, чтобы зверушки побегали на воле, и выпустила во двор сразу двух собак, трех телят, двух коней, а еще кур, трех свиней и кроликов. Такой беспорядок был, что словами не описать. Отец позвал четырех парней, чтобы все зверье обратно позагонять. Не обошлось без жертв среди кроликов и кур. Потом мы пару недель ели крольчатину, приготовленную пятью разными способами, перемежая ее курятиной. Еще рассказала, как Малгося подпалила елку в праздники и как покусала соседского пса. Оля все эти истории слышала не один раз, но все равно смеялась громко и искренне, а я вместе с ней.

– Тетя? – вдруг погрустнела она, когда запас моих историй исчерпался.

– Что, Оля?

– А я маму совсем не помню, – сказала она грустно и очень тихо.

– Что ты, конечно, помнишь! – попыталась я переубедить ее. Она меня испугала. – У нас же есть ее фотографии, а у бабушки Магды их еще больше. Она тебе о маме рассказывала?

– Да, я знаю, тетя! Знаю, что на тех фотографиях мама. Но я ее совсем не помню! – Она начала тихонечко всхлипывать. – И папу не помню! Не помню их живыми!

Теперь мы плакали уже вдвоем. А вечер так хорошо начинался! Через минуту стало еще хуже.

– Тетя? – всхлипнула Оля сквозь слезы.

– Да, милая, – ответила я, громко хлюпая носом.

– А можно я тебя мамой буду называть?

– О боже! – Я почувствовала, как распадается на куски мое сердце. – Олечка, моя Олечка! – повторяла сквозь слезы. Она однажды уже пыталась называть меня мамой. – Оля, так нельзя! Прости, я не твоя мама, – сказала я ей и почувствовала, как сердце распадается на еще меньшие кусочки.

– Тетя… пожалуйста! Я же маму совсем не помню! – умоляла меня девочка сквозь слезы.

– Знаю, милая моя, знаю. Но я не могу быть твоей мамой. У тебя есть мама, а я не она. Тихо… тш-ш-ш… Все хорошо… – повторяла я и гладила ее по спинке.

– Тетя, а давай притворимся, что ты моя мама? Пожалуйста. У всех есть мамы, а у меня нет… Пожалуйста, тетя…

– Олечка! Нет! Так нельзя. Так нельзя… Так не делают… – пыталась я убедить ее и саму себя. Осколки сердца осыпались на дно грудной клетки.

Оля плакала так сильно, что не могла говорить. Я не могла ничего сделать, просто держала ее в объятиях, обнимала, целовала, гладила по спинке. Мы долго так сидели. Малышка не могла успокоиться, всхлипывала, рыдала, временами так заходилась, что даже начинала задыхаться. Маленький клубочек горя.

– Тетя? – обратилась она ко мне через пару дней.

Она всегда так начинала разговор, а я в тот день не была готова к трудным вопросам, потому пробурчала:

– Угу.

Я пару дней плохо себя чувствовала. Может, из-за погоды.

– Тетя, а почему у тебя детей нет?

– У меня ты есть.

– Знаю. Но почему нет своих собственных?

– Для того чтобы были дети, нужно быть замужем.

– А ты почему не замужем?

– Когда-то была, но давно и совсем недолго, потому и детей мы завести не успели.

– А твой муж на войне погиб? – с грустью в голосе спросила Оля.

– Нет, милая, – ответила я, сдерживая смех. – Нет, тогда войны не было.

– А что с ним тогда случилось?

– Хороший вопрос, Оля. Он появился, а потом исчез.

– А что с ним случилось? Умер?

– Нет, мы просто развелись.

– А что это такое?

– Иногда люди женятся, а потом оказывается, что они не любят друг друга или не могут друг с другом ужиться. Знаешь, как кошка с собакой… Тогда они начинают ссориться и решают развестись. А иногда бывает так, что муж находит себе другую женщину или жена находит лучшего кандидата в мужья. Тогда они разводятся. Просто берут – и расходятся.

– И ты тоже расходилась?

– Развелась, – поправила я. – Да, я тоже развелась.

– А мои родители? Они раз. вод…или?

– Развелись. Нет, твои родители очень любили друг друга.

– Откуда ты знаешь?

– Бабушка рассказывала.

– А я слышала, как бабушка говорила деду, что мой папа был безответственным щенком и убил себя и свою жену. О какой жене она говорила?

Черт побери, сестра должна была держать язык за зубами. Пусть сама теперь все ребенку объяснит!

– Оля, я не знаю, о чем бабушка говорила. Меня же тогда не было. Знаешь что? А давай ты сама у нее спросишь! Пошли, позвоним бабушке.

Оля была в том возрасте, когда дети просто очарованы телефоном. Могла болтать часами. Мы позвонили Магде, но Оля уже забыла о том, что хотела спросить. Зато она выложила Магде всю информацию о нашей жизни, о том, что она делает, что я делаю, что делала, что сказала, что пила. Мухе тоже досталось.

– Тетя, а почему мама с папой себя убили?

– Олечка, они же не специально. Это была авария, помнишь? Несчастный случай. Стояла зима, дороги скользкие. Они ехали к бабке Магде. Они не виноваты, они не хотели умирать!

– А почему они меня оставили?

– Они не хотели тебя оставлять. Наверное, они очень жалели, что им пришлось уйти.

– Куда уйти?

Я так устала от этих вопросов. Три года тому назад, когда я забрала к себе девочку, она ни о чем не спрашивала. Я объяснила ей, что родители на небесах, и решила, что дело сделано. Теперь Оля несколько месяцев приставала ко мне с расспросами о маме и папе. А хуже всего то, что я была последним человеком, который мог бы рассказать ей о родителях. Госю я знала хорошо, пока она была ребенком, но когда она выросла, то перестала приезжать к нам в село. У нее был свой мир, о котором я узнавала только из рассказов Магды. Отношения с сестрой тоже прервались на несколько лет. Когда мы вновь начали общаться, Гося уже выросла и стала мне совсем чужой. Ее мужа я видела только на свадьбе, а Олю всего пару раз перед аварией. Что я могла рассказать ей о родителях? Я была не готова отвечать на ее вопросы.

– Магда, нам нужно поговорить! – Я твердо решила втянуть в это дело мою сестру.

– Да, Аня?

– Но не сейчас и не по телефону. Приезжай ко мне завтра на кофе, когда Оля в школу уйдет.

– Завтра?.. – переспросила она нерешительно. – Но мы с Робертом хотели…

– Магда! Завтра. И я не хочу слышать никаких отговорок.

– Ну ладно, давай завтра, раз это так важно.

Она приехала к обеду. Я ей еще утром позвонила, чтобы напомнить, а потом сидела и нетерпеливо ждала.

– Магда, есть две вещи, о которых я хочу с тобой поговорить. Во-первых, об Оле, а во-вторых, о деньгах. С чего начнем?

– Ой, Аня! Что-то случилось? Сама не знаю… – нерешительность моей сестры просто ужасала, а ее способность избегать трудных тем ужасно бесила.

– Хорошо, начнем с Оли.

– Что с ней? – спросила Магда озабоченно.

Мне все чаще казалось, что от ее заботы воняет, словно она протухла. Мы сели за стол, на который я поставила кофе и шарлотку. Магда посмотрела на меня удивленно.

– Да, я сама испекла! И что с того?

– Ты раньше даже яйца всмятку варить не умела!

– Знаешь что, Магда, хватит ехидничать. Забыла, что я три года малышку воспитываю, и на умирающую с голода она не похожа, правда? Мне пришлось научиться готовить. Выхода не было. А если честно, то все это из-за тебя, – заявила я и замолчала.

– Извини, – ответила сестра, но в ее голосе было больше обиды, чем раскаяния. – Я тогда вообще ничего говорить не буду!

– Магда, пожалуйста, прекращай капризничать! Я не в настроении и очень устала, – сказала я, тяжело вздыхая. – Мне нужна помощь с Олей.

– Что-то случилось? – снова завоняло.

– Нет, но Оля в последнее время постоянно спрашивает о родителях. Я об их семье почти ничего не знаю, а с Павлом так вообще была едва знакома. Может, вы с Робертом заберете малышку на выходные? Расскажете ей о Госе и Павле, покажете фотографии.

– Так мы уже рассказывали. И фотографии показывали, и видео, – раздраженно ответила сестра.

– Ну так надо еще раз показать и рассказать. Вы же ей дед и бабка, самые близкие родственники. Ей сейчас именно это нужно, – говорила я, не давая Магде вставить слова. Все тревоги и беспокойства, стрессы и неуверенность лились из меня потоком слов. – Я не психолог и в детях особо не разбираюсь, но мне кажется, что Оля тогда была слишком мала, чтобы все понять. Сейчас ей почти семь и пришло время, когда она начинает осознавать, что случилось. Она задает мне сотни вопросов о маме и папе. Мы должны ей помочь. Знаешь, она меня уже пару раз попросила стать ее мамой… – Я замолчала, потому что на глаза навернулись слезы.

– Конечно, вот только в эти выходные никак не получится, – промурлыкала Магда в чашку. – У нас уже планы есть.

– Магда, какие планы? Ты вообще слышала, что я сказала? – Я повысила голос. – Ты нужна сейчас Оле! Ей нужна семья! Вы не так часто видитесь. Я сюда переехала, чтобы вы к нее поближе были. А вы раз в два-три месяца ее к себе забираете, и то если я ее привожу и вам уже деваться некуда!

Я начинала злиться. Я расплакалась, и слезы застилали мне глаза. Магда Олю в последний раз видела два месяца назад, на день рождения Роберта.

– Да, но мы уже договорились в субботу на дачу поехать. Может, вы к нам как-нибудь в другой раз приедете?

– Магда! Ты вообще меня слышишь? – закричала я. – Вы нужны Оле, вы оба! Магда, прошу, заберите ее на пару дней! Поиграй с ней, расскажи о Госе, – умоляла я ее, рыдая. Я жалела и себя и Олю. – Магда, я так устала… Пожалуйста, всего на два дня.

Сестра сидела передо мной с каменным выражением лица. Оно не изменилось с той минуты, как я поставила на стол ту чертову шарлотку. Магда сидела прямо, высоко подняв голову, медленно и изящно подносила чашку к губам, делала маленький глоток, потом опять ставила ее на блюдце и клала руки по обеим сторонам тарелки. Да что это такое, черт возьми? Прямо как на приеме у королевы!

– Магда, ты меня слышишь? Ты здесь, со мной?

– Да, Аня, конечно слышу. Зачем так злиться? Пожалуйста, пойми, мы в эти выходные не можем. Мы едем на дачу!

От Магды повеяло таким холодом, что слезы опять брызнули из глаз и потекли по щекам. Я уставилась на нее широко открытыми глазами – просто не узнавала свою сестру.

– Магда, что ты говоришь? Какая дача? Почему вы в понедельник не можете поехать?

– Нам нужно порядок навести! Сухие цветы и кусты повырывать, траву скосить.

– Магда! – завопила я, надеясь, что она придет в себя. Я была настолько поражена, что не знала, что и думать. За одним столом со мной сидела инопланетянка.

– Извини, в эти выходные никак не получится, – сказала она, поднося чашку к губам.

– Хорошо, давай сделаем по-другому, – сменила я тактику. – Мы с Олей к вам на дачу приедем.

– О, Аня, какая хорошая идея! А о чем ты еще хотела поговорить?

– Ни о чем, Магда! Больше ни о чем.

Сестра выпила еще немного кофе и пошла, а я не могла прийти в себя. Слышала и видела, что с ней что-то плохое происходит, и решила поговорить с Робертом. Прямо сейчас! Позвонила ему на мобильник, но, видимо, зять был занят.

– Перезвоню, – крикнул в трубку.

– Только пока домой не придешь! – успела сказать ему.

– Хорошо, Аня.

Через час он перезвонил. Я спешила, потому что нужно было идти за Олей.

– Роберт, ко мне сегодня Магда заходила, и я не смогла с ней договориться. Вам обязательно нужно на эту чертову дачу ехать в выходные? Вы нужны Оле…

– Спокойнее! Подожди минутку, – перебил он меня. – Сейчас. Говоришь, к тебе Магда заходила?

– Да, она что, тебе не сказала?

– Аня, сейчас перезвоню!

– Подожди, я еще не договорила.

– Перезвоню. Только узнаю, вернулась ли Магда домой, – сказал он и положил трубку.

Что происходит? Я совсем растерялась. Через несколько минут перезвонил мой зять. Я уже разнервничалась, давление поднялось, адреналин хлынул в кровь, и я понемногу теряла здравый смысл.

– Роберт, да что, черт возьми, у вас там происходит? – закричала я в трубку. – Объясни мне! Сначала Магда приходит и ведет себя как инопланетянка, потом ты бросаешь трубку, чтобы выяснить, вернулась ли она домой! Она что, маленький ребенок? – вопила я, вся на нервах.

– Аня, извини, – ответил он с тяжелым вздохом.

Я немного успокоилась. Почувствовала, что происходит что-то плохое и не время выяснять отношения.

– Что происходит, Роберт? – спросила уже спокойнее.

– Сам не знаю. Магда в последнее время странно себя ведет, иногда даже опасно. Обо всем забывает, теряет вещи.

– Господи, да я тоже. В нашем возрасте это нормально, – заявила я, пытаясь делать вид, что все не так серьезно.

– Аня, нормально забыть, куда ты положила очки или выключить утюг. Но вот когда ты забываешь, что пятнадцать минут назад обедала, и поесть второй раз… А нормально забыть, где ты живешь, стоя рядом с воротами? На собственной улице?

– Ты о чем? – удивленно спросила я.

– Не знаю, Аня. Вроде ничего страшного, но иногда я ее не узнаю. Знаешь, что она недавно учудила?

– Откуда?

– Я ей сказал, что у нас нет денег на памятник Госе, потому что мне премию не выплатили. Ты же знаешь, как это для нее важно.

– Знаю, она только об этом и думает. Памятник, памятник, словно это самое важное в жизни.

– Ну вот я ей рассказываю, что мы пока не можем его поставить, потому что денег не хватает, а она мне вдруг и говорит: «Знаешь, как у меня волосы в последнее время выпадают?» – Роберт попытался имитировать голос моей сестры. – Мне показалось, она вообще не понимает, о чем я с ней говорю. Аня, бывают дни, когда мне кажется, что это не моя жена, – грустно закончил он.

Мы оба молчали.

– Я понимаю, о чем ты. Я же видела ее сегодня. Мне показалось, что с ней что-то не так. Обязательно поведи ее к врачу!

– Я пытался. А она заявляет, что все в порядке и чувствует себя отлично. Кстати, это правда. В последнее время она в хорошей форме.

– Потому она так хочет поехать на дачу! – понимающе ответила я.

– Она тебе так сказала? – Роберт вздохнул.

– Да, а что?

– Так мы ее продали полгода тому назад, – ответил он мертвым голосом.

– Слушай, а действительно, это выглядит ужасно… Надо ее срочно к врачу вести. А что вы с теми деньгами сделали?

– Заплатили первый взнос за памятник.

– И что? Не хватило? – возмутилась я. – Вы с ума сошли? Что вы хотите? Белый мрамор? Архангела Михаила на надгробье? – психовала я.

– Для Магды это так важно…

– А ты, как всегда, исполняешь ее капризы? Может, лучше было те деньги отложить для Оли?

– Да, кстати, что ты там об Оле говорила? – Роберт торопливо сменил тему.

– Да, но это уже не важно.

– И все же, может, я смогу помочь?

Я вкратце рассказала ему про Олины вопросы. Роберт согласился забрать девочку на выходные. Все время повторял, что Магда так обрадуется. Но только я сомневалась. Вдруг моя сестра что-то учудит? Роберт меня убеждал, что будет рядом с ними, и меня тоже пригласил. Наконец я согласилась приехать на субботу и воскресенье. Несмотря на Магду или, наоборот, из-за нее. Оля должна проводить с ними больше времени, может, это заставит Магду остаться с нами подольше. Я тоже была врачом, и хотя от задницы до головы далеко, как говорила моя старая начальница, я знала, что у моей сестры не вирус, такое само не проходит, и дальше будет только хуже.

Рано утром в субботу мы поехали в Урсынов, еще и Муху с собой прихватили. Остались там на ночь и провели все вместе целых два дня. Магда чувствовала себя вполне нормально, ну, странные случаи происходили пару раз. К счастью, Оля ничего не заметила.

Роберт устроил нам кинопоказ. Мы несколько часов сидели перед телевизором и смотрели видео, которое нашли в доме Госи и Павла. Потом рассматривали фотографии с их помолвки, свадьбы, свадебного путешествия, а потом еще с тех времен, когда Гося была беременна и когда родилась Оля. Судя по этим снимкам, Оля была желанным ребенком и родители души в ней не чаяли. На каждой фотографии она находилась в центре внимания. Павел считал ее своей маленькой принцессой, и в годик или два она это уже поняла. Родители ей все позволяли, и вела она себя соответственно.

Мы смотрели эти фильмы с интересом и с улыбками, а временами кто-то из нас, взрослых, украдкой утирал слезы. Даже Магда… В воскресенье утром приехал Игорь и играл с Олькой, как маленький: они бегали по всему дому и вопили. Даже меня уговорили в прятки поиграть. Малявка была так счастлива. Это были два счастливых дня, и мы все наслаждались ими, как хорошим вином. Только вот временами я посматривала на Магду, надеясь, что она тоже их запомнит.

Вечером в воскресенье, когда я укладывала спать мою девочку, она прошептала мне на ухо:

– Тетя, а правда, у меня такие хорошие родители?

– Да, Олечка! – Меня немного удивило, что она говорит о них в настоящем времени, но поправлять ее не стала, чтобы не портить этой чудесной минуты.

– Я их так люблю. И тебя тоже! – Она обняла меня за шею и попросила: – Полежи со мной немножко.

– Полежу! Я так тебя люблю! Больше всего на свете! – Я лежала рядом и гладила ее по спинке, пока мы обе не уснули.

Состояние моей сестры ухудшалось день ото дня. Дегенеративные поражения центральной нервной системы прогрессировали очень быстро. Я вдруг испугалась, что не успею обсудить с ней наши семейные дела. Самый важный разговор в моей жизни.

Вечером позвонила Роберту и договорилась прийти к ним на следующий день. Зять подтвердил, что Магда чувствует себя хорошо, однако замялся, когда я сказала, о чем хочу с ней поговорить.

– Ох, Аня, не знаю, хорошая ли это идея. А вдруг Магда разнервничается? Вдруг у нее опять инфаркт случится? Или инсульт? Или еще чего похуже?

Однако я настояла на своем и появилась в Урсынове около десяти утра. Я помнила их дом таким чудесным местом, но теперь он очень изменился. Сад был заброшен, а комнаты казались угрюмыми и затхлыми. Типичное старческое жилье. А ведь они оба младше меня! Магда и правда неплохо себя чувствовала. Помогала Роберту на кухне и умудрилась ничего не разбить. Даже о внучке спросила. Вспомнила, что Оля в школу собирается пойти.

– Магда, можешь сесть рядом со мной? Я бы хотела о родителях поговорить, – собравшись с духом, начала я.

На лице Роберта отразился страх, и драматичным жестом он схватил Магду за руку. Словно она еще не слышала о смерти родителей.

– О чем, Аня? – спросила сестра своим обычным тоном. Она машинально вздернула подбородок и прищурилась. Да, это была моя сестра, такая же как и раньше.

– Мы с тобой так и не поговорили об этом, – сказала ей и сглотнула слюну. Потом еще раз. Магда уставилась на меня злобным взглядом, а Роберт беспокойно посматривал на нас время от времени. Я набрала побольше воздуха и начала: – Ты считаешь, что в тот вечер отец ударил маму и потому она попала в больницу с кровотечением. Считаешь, что я сделала ошибку во время операции, потому что выпила перед этим. Ты уверена, что так все и было.

– Да, уверена! – гневно сказала она.

– Аня, нам обязательно… – вмешался Роберт.

– Обязательно! – отрезала я решительно.

– Скажешь, что я не права?! – воскликнула сестра и вскочила со стула. – Сейчас, после стольких лет, ты пришла оправдывать себя или отца? Думала, если прошло столько времени, то станет легче? – заорала она, но тут же схватилась за сердце и, тяжело дыша, упала на стул.

– Да, Магда, я так думала, – ответила, уставившись на скатерть перед собой. Не смотрела на них, слушала, как тяжелое дыхание Магды немного успокаивается. – А может, и нет. Сама не знаю, о чем я думала.

– Хочешь получить у меня прощение? – прохрипела она. – Роберт, принеси лекарство!

– Аня, может, мы в другой раз это обсудим? – простонал мой зять.

– Роберт! Лекарство! – рявкнула Магда, и я услышала, как он метнулся в сторону кухни.

– Магда, все было не так. У мамы оказался дефект кровеносных сосудов. Они просто распадались, когда к ним прикасаешься. Болезнь такая. Потому она всегда ходила в синяках. Не потому, что отец ее бил. Не из-за него, – пыталась объяснить я.

– Да что ты несешь! – возмутилась Магда. – Я же своими глазами видела, как он ее избивал. Ты тоже видела! Неужели забыла? Конечно, так проще! – кричала она. Потом вдруг умолкла.

Мы немного посидели в тишине. Вернулся Роберт. Я подняла глаза. Смотрела, как он подает жене лекарство, стакан с водой, как Магда глотает белую таблетку. Потом я снова опустила взгляд на сжатые, побелевшие кулаки, старалась успокоить сердце, которое билось о ребра. В голове зашумело от резкого притока крови. Судя по тому, как горели мои щеки и что-то разрывало вены, давление подскочило до двухсот. Я должна закончить это, должна закончить, повторяла про себя, уже недолго осталось. Еще минутка, и я отсюда уйду. Мы сидели и молчали. Я надеялась, что, когда лекарство подействует, Магда успокоится и позволит мне закончить. А там что будет, то будет.

– Послушай, – вновь начала я, немного помолчав. – Мама была больна. Может, отец и ударил ее тогда, но кровотечение началось не от этого. Во время операции мы не смогли ничего сделать. Это наследственная болезнь. Помнишь нашего брата? Помнишь? Врачи удивлялись, что он так быстро истек кровью. Магда, помнишь Ромека? – спросила я.

– Ромека? – ответила она равнодушно. – Нашего брата? Конечно помню. А ты знаешь, что он ко мне не приходит? Ни разу у меня не был.

Я услышала ее слова и подняла взгляд. Кровь застыла в жилах. Рядом сидела кукла, лишь внешне напоминающая мою сестру. Смотрела на меня безмятежным взглядом четырехлетнего ребенка. Я тихо застонала, и из глаз полились слезы. Роберт сидел с опущенной головой.

– Знаю, Магда, знаю, – сказала я, смирившись. – Ко мне он тоже не приходит.

Я взяла ее руку и прижала к своей щеке. Моя маленькая младшая сестричка. Я опоздала.

Глава 11

Пришла весна, потеплело, и тут оказалось, что у нас совсем нет легкой одежды. В декабре я сложила в чемоданы только теплые вещи.

Мы решили поехать в Торунь за покупками, а Бася согласилась нас отвезти. Оля не пошла в школу, а я позвонила одной нашей знакомой и договорилась о встрече.

По магазинам мы прошлись удачно. Вернее, они прошлись, а я после двух заходов отсиживалась в машине или ждала их в кафе.

После обеда в жутко дорогом ресторане в Старом Городе Бася отвезла нас туда, куда мы заранее договорились.

– Где это мы? – спросила Оля, рассматривая из окна машины красивый, чистенький домик.

Я тоже смотрела и не верила своим глазам. Вышла из машины и подошла поближе. Адрес был правильный, табличка на дверях та же самая, но все остальное так изменилось. Обновленный, чистый фасад, белые пластиковые окна с вертикальными жалюзи. На некоторых стеклах я рассмотрела разноцветные картинки, похожие на витражи, явно сделанные детскими ручками. Ступени были выложены блестящими плитками из керамогранита и вели к солидным дубовым дверям.

Я даже немного разочаровалась. Не так должен был выглядеть этот дом.

– Это здесь? – спросила Оля у меня за спиной. Я даже не слышала, как она подошла.

– Здесь, – ответила ей. – Я хотела сюда заехать. Если не хочешь, можешь не ходить со мной, – добавила поспешно.

– Ну, раз уж мы здесь, то давай зайдем, – ответила она неуверенно. Словно говорила «Хотела бы, но боюсь».

– Ну так пошли, – предложила я, прежде чем она передумает.

Мы подошли к двери, но она оказалась закрыта. Я удивилась, но не успела о чем-либо подумать, как Оля нажала на маленькую кнопку справа. Через минуту отозвался женский голос.

– Слабковска, – заорала я кнопке, – к пани директору.

Дверь открылась, а за ней стояла улыбающаяся Марцинковска. Да, это была Мажена, вот только сейчас она очень напоминала свою мать.

– Аня! – воскликнула она радостно. – Как хорошо, что ты пришла! Оля? – неуверенно спросила она. – Ты ведь Оля?

– Да, здравствуйте, – ответила смущенная девочка-подросток.

– Покажись, какая ты стала! – Мажена затащила нас в коридор и поставила на видном месте. С высокого потолка, который раньше был темным, стекал мягкий свет.

Я подняла голову. Окна в крыше! Я осмотрелась. Коридор вроде был тот самый, но теперь его выкрасили в яркие живые цвета, он был полон солнца и следов детского присутствия.

– Как тут все у вас изменилось! – восхищенно сказала я.

– Оля, как ты выросла! Какая высокая! – кричала Мажена, обнимая растерянную девушку.

– Как тут у вас красиво! А старух вы принимаете? Я буду хорошо себя вести! – шутила я, а на самом деле мне тоже хотелось, чтобы меня обняли.

– Аня, ты хорошо выглядишь! Как твое сердце?

– А ты стала так похожа на свою маму!

Так мы болтали по дороге в ее кабинет, перебивая друг друга.

Это место теперь было похоже на рай! Все такое новое, цветное, душистое. Оля окончательно растерялась, но даже не пробовала вырваться из объятий Мажены.

Мы зашли в ее кабинет. Тут тоже все изменилось. Теперь он был ярким и полным света. Я вертела головой по сторонам. Оля тоже присматривалась. И тут она увидела окно, выходящее на большой зал. Я тоже взглянула в ту сторону и почувствовала облегчение. Все-таки это было то же самое место. На самом деле ничего не изменилось.

Оля стояла ошеломленная, и интерес в ее глазах постепенно уступил место недоверию, а потом и страху. За окном, в обновленном разноцветном зале играли около пятнадцати малышей в возрасте от трех до шести лет. Одни сидели на ковре и строили домик из кубиков, другие носились по залу, девочки наряжали кукол. Вроде дети как дети. Они заметили нас. Следили краем глаза, никто не смотрел на нас прямо.

Мажена увидела выражения наших лиц и тактично отступила, оставив нас наедине.

– Я вам сейчас чай с пирожными принесу, – сказала она и вышла.

Оля стояла, ошеломленная. Она подошла к окну и оперлась на него руками.

В зале за окном царила печаль. Все, что было в той комнате – игрушки, мебель, свежепокрашенные светлые стены, – пропиталось ею насквозь. Печалью, тоской и одиночеством.

– А тогда здесь тоже так было? – спросила девушка очень тихо.

– Даже хуже, – ответила я.

– Как это «хуже»? – растерянно спросила она.

– Ну, как тебе сказать. Выглядело все победнее и помрачнее, не было игрушек, мебели, разноцветных стен, и детей здесь жило намного больше.

– А все остальное?

– Все остальное выглядело точно так же, – грустно ответила я.

Вернулась Мажена, мы уселись возле ее стола и стали пить чай с пирожными. Оля все еще стояла у окна.

– Оля, иди к нам, девочка, расскажи о себе, – попросила ее директриса.

Девушка повернулась к нам и села спиной к окну. Вот только оно все равно притягивало ее взгляд. Она сидела, словно на горячих угольях.

– Учусь в лицее, через год буду матуру сдавать, – ответила она машинально, словно запрограммированный автомат.

– Лицей! – воскликнула Мажена. В ее голосе звучало искреннее восхищение. – Надо же!

Оля удивленно покосилась на нее. Не понимала, что здесь такого.

– Очень мало наших воспитанников лицей закончили. Раз-два и обчелся, – объяснила ей директриса.

– А как те детки, которые с Олей в комнате жили? – спросила я, порадовавшись, что даже стараться не пришлось, чтобы разговор свернул на ту тему, которую я планировала. – Что с ними случилось?

– Погоди, дай вспомнить, – сказала Мажена, прищурившись, и откинулась на спинку кресла. – Кто с ней в комнате был?

– Куба! – вспомнила я. – Малыш Куба! Его мама была воровкой, но обещала, что заберет его, как только выйдет из тюрьмы, и будут они жить долго и счастливо.

– А, Куба… – Мажена на секунду задумалась. – К сожалению, его мама опять попала в тюрьму, а Куба к нам. А потом загремел в исправительную колонию за кражу. Все шутил, что унаследовал талант от мамы. Не знаю, где он сейчас.

Оля слушала, уставившись на тарелочку перед собой.

– А еще там была малышка Кася.

– А, да. Дочка наркоманки, – оживилась Мажена. – Мать так и не забрала ее. Девочка долго болела и умерла от гепатита. Мать заразила ее еще в утробе. Тех наркоманов, что детей под кайфом делают, я бы в тюрьму сажала! Как убийц! – возмущенно заявила она.

Я взглянула на Олю. Она не поднимала глаз, но сглатывала слюну.

– А помнишь тех братика и сестричку, Юльку и маленького Николая?

– Юлька закончила среднюю школу и пошла в профтехучилище. Не знаю, куда она потом делась. А Николай уже не маленький. Учится на плиточника. Даже у нас тут ремонт делал на практике.

– Но хоть кто-то поступил в лицей? Хоть у кого-то жизнь хорошо сложилась?

– Лицей? Знаешь, из тех, кто тут был тогда, только твоя Оля и дети Божены. И еще одна – Наталка. Она у нас недолго пробыла, как и Оля, а потом ее удочерили. Она сейчас в университете учится.

– Недолго? – переспросила Оля. – Если я была недолго, то сколько здесь эти дети? – Она кивнула в сторону окна.

– Девочка, – Мажена усмехнулась. – Да ты тут была всего ничего. Пару месяцев.

– Три! – исправила я ее.

– Вот именно, всего три месяца. Как пришла, так и ушла. Большинство тех детей у нас годами живут.

Наконец-то Оля подняла голову и мы увидели ее округлившиеся от удивления глаза. В них стоял вопрос, но она ничего не сказала, а я ничего не ответила.

– Лицей! – снова воскликнула Мажена, легонько хлопнув Олю по колену. – Отлично! А потом что хочешь делать?

– Пока не знаю, – тихо ответила она.

– Девочка, тебе выпал такой шанс в жизни! Не упускай его! – восторженно сказала ей директриса. Без пафоса, не умничая и не поучая. Просто высказала то, о чем думала.

Всю дорогу домой мы молчали. Вечером Оля постучала в дверь моей комнаты и просунула голову в щель.

– Поняла! Сдам я ту матуру! – сообщила она.

– Знаю, – ответила я и почувствовала, как на сердце становится легче.

Глава 12

На День ребенка Оля получила в подарок ноутбук. Не новый, правда, от Игоря достался, но я ей разрешила. Разрешила пользоваться Интернетом. Оля стойко отработала все каникулы: она получала такую же зарплату, как и остальные сезонные рабочие, которых Бася и Славек нанимали на лето, и через пару месяцев вернула мне большую часть долга. Остальное я простила. Она училась в выпускном классе, и учеба теперь была важнее всего. В ноябре она попросила разрешения отпраздновать восемнадцатилетие в сельском пабе. Я обрадовалась, что у нее появились приятели. Девочка обжилась здесь, привыкла к селу, людям и новой школе. Я вздохнула с облегчением. Поверила в то, что доживу до матуры, а потом пусть она делает, что хочет. Я умываю руки.

Закончился первый семестр выпускного класса. В начале февраля начались ужасные морозы. На полях лежал толстый слой снега. Оля принесла домой отличные оценки. Казалось, сердце раздулось от гордости так, что не помещалось в грудной клетке. Мне было так хорошо! Я сидела за столом и любовалась на ее табель. Оля сидела передо мной.

– Завтра едем в Варшаву! – заявила она.

– Да? На каникулы? – спросила я удивленно.

– Да, но не только на каникулы. Навсегда!

– Как это навсегда? – задала я глупый вопрос.

– Мы возвращаемся в Варшаву.

Я опустила руки на стол. Подняла голову. Взглянула на Олю, а потом отвернулась и уставилась в окно. На белую бесконечность. Снег на полях и небо были одного и того же неопределенного, серо-белого цвета. Кое-где на меже темнели силуэты одиноких деревьев. Царила полная тишина, даже холодильник вдруг умолк. Я прислушалась к своему сердцу. Оно уже сжалось до нормальных размеров. Бедное, старое, больное сердце… Мне стало его жаль. Беречь его надо, ведь оно у меня одно.

– Насколько я понимаю, ты окончательно все решила, – сказала я ей, немного помолчав.

Больше меня ни на что не хватило. Не было сил повысить голос или покраснеть. Даже давление не смогло подняться. Только тишина и полный покой. Как и должно было быть.

– Мы возвращаемся в Варшаву, в мою старую школу. Я с ними списалась по Интернету. Директор Ярабек, помнишь его? Так вот, я с ним разговаривала, он посмотрел мои оценки и согласился принять меня назад. Ты не можешь мне запретить вернуться, потому что я уже совершеннолетняя и твоя власть надо мной закончилась. Ты больше не мой официальный опекун и не можешь принимать за меня решения.

Я молчала, глядя в окно. Слушала ее. Оля тоже была спокойна и непреклонна, она сообщила свое решение холодным тоном.

– Ты не можешь запретить мне войти в квартиру, потому что я там прописана. Если не дашь мне ключ – вызову слесаря и он откроет. Кроме того, я имею право жить в твоей квартире до окончания школы, и до того времени ты обязана меня содержать. Если ты этого не сделаешь, я могу обратиться в суд и потребовать выплатить мне алименты. А еще я могу потребовать в судебном порядке отчета о том, как ты распорядилась наследством, оставшимся после смерти родителей. Это же одна из твоих основных обязанностей, – она холодно посмотрела на меня. – Вот что бывает, когда берешь на воспитание чужого ребенка.

– Почему именно сейчас? – спросила я робко. – Почему не сразу после дня рождения?

– Потому что я хотела здесь сдать на права, в Варшаве бы точно не сдала, – ответила она, хитро усмехаясь.

Я немного посидела, собираясь с мыслями, потом сказала:

– Прости меня, Оля. За все.

Потом встала, взяла телефон и набрала номер Роберта.

– Мы возвращаемся домой. Можешь завтра за нами приехать? – попросила его.

Когда мы обо всем договорились, я налила себе чаю и села напротив Оли.

– Ну хорошо. Вижу, ты уже научилась заботиться о себе, знаешь, как решить свои проблемы, поняла, что для тебя важно, и я уверена, что экзамены ты сдашь хорошо. Ты умеешь работать и заниматься домом. Я сделала для тебя все, что могла. Теперь возвращаюсь домой.

– Мы возвращаемся, – исправила меня Оля.

– Нет, дорогая, это я возвращаюсь в свой дом.

Назавтра Роберт приехал за нами, но нам понадобилось еще два дня, чтобы собрать вещи и попрощаться со всеми. Легче было приехать сюда, чем покинуть это место. Оказалось, что Олю здесь любят, и прощания затянулись надолго.

Я пошла в поле за нашим старым сараем, который, вот чудеса, все еще стоял на своем месте, и тоже попрощалась. Я знала, что больше сюда не вернусь. Потом попрощалась со всеми и вернулась в столицу.

Глава 13

Мы с Олей вернулись в Варшаву и вновь зажили в нашей маленькой квартирке. Куда бы мы делись – мы были привязаны друг к другу: Оля – необходимостью, а я – собственной доброй волей. Потому что хотела искупить грехи, наверстать потери и исправить то, чего исправить нельзя.

Оля занималась тем, чем и любой подросток в ее возрасте. Готовилась к матуре, гуляла с друзьями, крутилась перед зеркалом и встречалась со своим парнем. У нее появился настоящий парень, порядочный, из ее класса. Вежливый, милый и из хорошей семьи. Он пришел как-то к нам в гости, прямо с порога поклонился в пояс, вручил мне букет и даже поцеловал руку по старому обычаю. Польщенная таким вниманием, я пошла на кухню делать им кофе. Они собирались заниматься целую ночь. Я решила придерживаться этой версии и не заходила в Олину комнату. В других вопросах я тоже предпочитала верить Оле. Если она говорила, что не пьет, я ей верила, если утверждала, что не курит и не употребляет наркотики, я даже и не думала проверять. И вообще, засыпала ее комплиментами, как парни засыпают самую красивую девушку в мире. Хвалила и восхищалась ею. Подкупала ее вкусняшками, домашней выпечкой и сытными обедами. Делала за нее всю домашнюю работу. Я спешила, чувствовала, что времени у меня почти не осталось. Хотя если бы у меня его было вдосталь, все равно оказалось бы мало. Теперь я не могла повторить той ошибки, которую совершила с Магдой. Не хотела опоздать.

Стоял чудесный майский день – зрение у меня было нормальное, пульс нормальный, давление нормальное, и даже спина не болела. Редкий случай, если тебе семьдесят один год. С утра по радио трубили: «День матери!», «День матери!» Я вспомнила, как в этот праздник мы с Магдой приносили маме завтрак в постель, а потом она так же тяжело работала, как и всегда. Я мамой не была, потому с самого утра взялась за работу. Нужно было обед приготовить, а это вам не раз плюнуть. Роберт собирался прийти в гости. В последнее время он ходил с палочкой. Вот старикашка! Радио мурлыкало веселые песенки, а я чистила картошку.

– Здравствуйте, пани Оля. Я знаю, что вы хотели бы поздравить кого-то особенного, – прочирикал вдруг сладенький голосок блондинки ведущей.

– Да, – ответил Олин голос. – Должна признаться, что не слушаю вашу станцию. – Говорила она немного несмело, но я была уверена, что это Оля. Я подскочила с табуретки и застыла с ножом в одной руке и картофелиной в другой.

– Может, теперь вы измените свое мнение, пани Оля!

– Может быть, – согласилась она. – Я хочу сказать, что только что сдала матуру!

– Поздравляем! – преувеличенно радостно заорала ведущая.

– Я хотела бы поздравить одного особенного человека. Знаю, что она сейчас вас слушает, потому что всегда это делает.

– Нам очень приятно, и мы передаем ей привет! – перебил Олю сладкий голосок. Как она меня достала! Если б не Олин голос, я бы давно выключила.

– Тетя! Ты меня слышишь? Я сдала матуру! У меня все получилось! Только благодаря тебе, тетя!

– Тетя? Но сегодня же День матери! – раздраженно запротестовал сладкий голосок.

– Тетя стала для меня самой лучшей матерью! – возмущенно ответила ей Оля.

Я вдруг поняла, что у меня тоже все получилось! Мы обе сдали экзамен! Она на зрелость, а я на материнство. Меня с головой накрыла волна счастья. Ударила в сердце, как цунами, вырвав его из грудной клетки. Понемногу меня начала окутывать хорошо знакомая тьма. Вместе с ней пришли зловоние, боль и всеобъемлющий страх. Но было там еще что-то. Зацвели тысячи маргариток. Я мягко опустилась на цветочный ковер и закрыла глаза.

У тети Ани в День матери случился инсульт. Умерла она через год, так и не придя в сознание. Не дождалась моего двадцатого дня рождения. А я так и не поблагодарила ее за все, что она для меня сделала. Не успела.

Примечания

1

Гмина – наименьшая административная единица Польши. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Вигилия – семейный ужин в ночь накануне Рождества, 24 декабря.

3

Виски «Джонни Уокер».

4

Праздник Трех Королей (Богоявление) отмечается 6 января.

5

Солтыс – староста.

6

Матура – выпускной экзамен.

7

«Полонез» – машина польского производства. Выпускалась до 2002 года.

8

Праздник Тела и Крови Христовых – отмечается в Польше и других католических странах в четверг, следующий за днем Святой Троицы. Является одним из самых важных католических праздников. В этот день верующие обязаны посещать мессу.

9

Персонаж польского фильма «Доктор Юдым» (1975). Честный и бескомпромиссный врач по призванию, преданный своей профессии.

10

Процедура для выравнивания давления во внутренних полостях черепа с давлением окружающей среды. Выполняется сильный вдох при закрытом рте и носе. Опасен для людей с проблемами сердца, так как резко повышает кровяное давление.

11

Персонаж рассказа Ярослава Ивашкевича «Мать Иоанна от ангелов», в котором рассказывается история монахини, одержимой демонами.

Content

Катажина Колчевська
Кто, если не я?

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания