Олег Красин

«Кукла в волнах»

Часть I. Лагерный аэродром, 20 км от г. Нижняя Калитва

Глава 1

«Одиночество не имеет границ. В толпе можно быть таким же одиноким, как и в пустыне, и это состояние зависит только от нас самих. Да, глубокая мысль!» — с иронией подумал я, лежа на солдатской койке, и затягиваясь сигаретой.

Койка была ничем не примечательной — панцирная сетка и железные спинки, окрашенные в салатный цвет. Этот цвет с давних пор стал неизменным спутником моей военной жизни. На кровати лежали подушка, матрац, сверху синее шерстяное одеяло, всё заправленное постельным бельем.

Мы жили в комнате, специально отведенной нам в бараке солдатской казармы, втроем: я, заместитель командира автороты по технической части Серега Терновой и химик батальона прапорщик Вова Приходько. Серега сладко дремал на соседней койке, а Вова Приходько, лежа на спине, читал газету «Красная звезда». Тихо шелестели переворачиваемые страницы. Прапорщик периодически задрёмывал и тогда шелест прекращался — с его стороны до меня долетало мерное сопение. Потом громкий звук, неосторожные стуки в казарме или чей-то голос за окном будил его, и чтение начиналось снова, причем, как я подозревал, с первой страницы.

«В армии одиночество имеет свою особенность, — продолжил, между тем, лениво размышлять я, — оно никогда не будет полным. Армия похожа на муравейник, где трудно представить одинокого муравья — они всегда что-то делают вместе. Тащат тростинку или гусеницу. В армии мы тоже служим вместе — тянем лямку службы и зависим друг от друга. Здесь выбирать не приходится!»

Жаркое июльское солнце, словно огнем сковородку, накалило черепичную крышу нашего барака, как впрочем, и других бараков военного городка. Лагерный аэродром, где мы «тащили» службу, затерялся в степи, примерно в двадцати километрах от города Нижняя Калитва в Приазовье. В лагере было пять фанерных бараков с казармами для солдат, техников летчиков, штабное помещение, библиотека, столовая. Отдельно располагалась караулка. Ближе к аэродрому находился автопарк с авиационной техникой и склад горюче-смазочных материалов.

Горячая крыша, тонкие фанерные стены, степной воздух — жаром веяло отовсюду. Серые бетонные плиты аэродрома, прогретые насквозь слепящим солнечным светом, плавили воздух, слоями стелящийся над ними. Он струился вверх как в пустыне, своими колебаниями создавая ощущение миража.

Я вытер несвежим полотенцем мокрое от пота лицо.

— Витек, пива не осталось? — нарушил тишину Сергей. Он лежал все также, не открывая глаз. В окно билась назойливая муха.

— Утром все выпили, — лениво ответил я.

Терновой потянулся, затем достал сигарету и закурил. На лице его блуждала довольная улыбка. Только два обстоятельства, известных мне, могли послужить причиной его хорошего настроения. Во-первых, он недавно вернулся из отпуска, который проводил в Челябинске и приятные воспоминания еще не стерлись нудными армейскими буднями. Во-вторых, он женился и молодую жену привез с собой, поселил в Нижней Калитве на съемной квартире. Там она ожидала его по вечерам после полетов.

— Представляешь, — сказал Сергей, — захожу на челябинском вокзале в туалет, а перед этим, выпил два пузыря пива, и стало прямо невмоготу. Встал, делаю свое дело. А тут, рядом какой-то мужичок вертится. С одного бока заходит, с другого, что-то бормочет.

— Чего он хотел? — поинтересовался я.

— А вот слушай! Мужичок ходил, ходил, а потом говорит: «какое богатство!» Подходит ко мне сзади и хвать руками за член. Оказался педик!

— Ну а ты что?

— Что, что? Двинул по морде!

— А я думал, получил удовольствие, — подключился Вова Приходько, и его физиономия проявила неподдельный интерес. Он поправил очки, отложил газету в сторону. — А что у тебя действительно такой большой член?

— Ну, — Сергей на какое-то мгновение задумался — мне хватает, Вова. Сантиметров, наверное, двадцать будет.

Приходько ехидно прищурился.

— Давай-ка уточним, в каком виде? В стоячем положении или нет. А то, знаешь, это большая разница. Спорим, если двадцать сантиметров в спокойном положении, гадом буду, пробегу вокруг казармы без трусов.

— Что я тебе, замерял что ли? — несколько смутился Сергей.

— Так мы сейчас и замерим!

Приходько взял с солдатской тумбочки, на которой лежали ручки и тетрадки для политзанятий, деревянную линейку и потянулся к ширинке зампотеха. Но Терновой не спешил расстегивать штаны. Он засмеялся и стал отталкивать руку прапорщика.

Я с улыбкой смотрел на их дурачества — это было хоть какое-то развлечение от скуки, однако замер гениталий зампотеха произвести не удалось. В комнату заглянул командир аэродромной роты капитан Косых. Его высокая фигура застыла в проеме двери, впуская раскаленный уличный воздух. Командиру было лет под сорок, но лицо от чрезмерного употребления спиртного обрюзгло, тело приобрело некую грузность, характерную для любителей крепко выпить и закусить.

— Чем это вы тут занимаетесь? — недоуменно поинтересовался он, оглядывая наше пристанище мутным, неясным взглядом, — делать нечего что ли?

— Командир! — быстро нашелся прапорщик, — мы готовимся к политзанятиям. Вон и замполит подтвердит, — он кивнул в мою сторону.

Косых, как все большие люди, был добряком, которых обычно сложно разозлить. Правда, бывали исключения. Рассказывали, что когда он служил в Польше и зашел после полетов в один из местных кабачков к нему пристал кто-то из местных жителей, видимо сторонник «Солидарности». Поляк принялся ругать первого попавшегося ему русского разными нехорошими словами. Косых долго терпел, а потом врезал поляку так, что тот пролетел через небольшой зал, попал в туалетную кабинку и сломал унитаз.

Конечно, потом пришлось отвечать. В течение двадцати четырех часов капитана выслали из Польши — он попал служить поначалу в Калужскую область, а затем перевелся в нашу часть.

— Выпить не найдется? — спросил командир роты, переступив, наконец, порог комнаты и закрыв за собой дверь.

На одной из тумбочек стояла трехлитровая банка с разведенным спиртом — «тридцатником», плотно закрытая полиэтиленовой крышкой. Огненная жидкость в полку употреблялась техниками как антиобледенитель и для протирки деталей. Обычно, в ход шел не чистый спирт, а разбавленный, содержащий крепость тридцать или сорок градусов. Соответственно в обиходе он назывался «тридцатником» или «сороковником».

В такую жару, которая установилась с конца мая, мы его почти не пили. Однако Косых, тяжело, по-медвежьи ступая, подошел к тумбочке, открыл банку, отчего комната заполнилась густым спиртным духом, и сделал несколько больших глотков. Крупный кадык на горле командира задвигался без остановки, как затвор пулемета, стреляющего длинными очередями. Когда он потом поставил банку на место, лицо его побурело, а небольшие глазки еще больше помутнели. Косых вытер пот со лба рукой и спросил у Тернового:

— Ты когда дежуришь, сегодня во вторую смену или завтра в первую?

— Завтра в первую, Евгений Николаевич.

— Смотри, не проспи! — обеспокоено буркнул Косых. — Вставать рано!

На первую смену летчики, техники, солдаты, обслуживающий персонал, поднимались в четыре часа утра. Капитан по собственному опыту знал, что в такую рань тяжело продирать глаза, особенно если накануне хорошо поддать и пойти в гости к девушкам, жившим в соседних бараках.

Толстая муха перестала биться в стекло и села на запылившийся фотопортрет генсека Черненко, висевший у меня над кроватью. Косых с какой-то непонятной неприязнью посмотрел то ли на муху, то ли на портрет нашего руководителя страны, а потом ни слова не говоря, вышел из комнаты, впустив очередную порцию раскаленного воздуха.

Терновой, принявший с приходом старшего по званию сидячее положение, поскольку разговаривать с Косых барственно лежа на койке было несколько неудобно, снова лениво растянулся на кровати, и, повернувшись ко мне, спросил:

— Замполит на обед не пора?

И точно, часы приближались к заветной отметке.

— А что, пожалуй, пора!

Я поднялся, надел старые армейские ботинки, валявшиеся под койкой. Приходько пошел с нами. Они с Терновым обедали в технической столовой, а я как замполит не только аэродромной роты, но и всей комендатуры[1], обедал в летной.

Летчиков кормили не в пример лучше техников. В их рационе помимо свежих фруктов и овощей присутствовала копченая колбаса, сгущенка, шоколад. Мне, конечно, этого не давали, но в целом кормили также как и летунов. В летном зале столовой было почти пусто за исключением одного-двух человек, обедавших за соседними столиками.

Сегодня нас обслуживала официантка по кличке «Пепси-кола». Насколько я знаю, эту кличку она получила, когда напилась как-то со своими приятелями-техниками до бессознательного состояния, и те вставили ей во влагалище пустую бутылку из-под этого напитка, только начавшегося производится на Новороссийском заводе. Неизвестно кто обнаружил официантку в таком положении, то ли начальник комендатуры майор Шахно, то ли начальник столовой, но эта история благодаря их рассказу приобрела широкую известность.

«Пепси-кола», она же просто Светка, принесла на выбор несколько первых блюд, а потом второе.

Женская часть нашего летного полевого лагеря была немногочисленной: поварихи, телефонистки, официантки, диспетчеры автопарка — вот, пожалуй, и все. Все они имели воинские звания от рядового до прапорщика. Еще имелась киномеханик Лидка, по совместительству библиотекарь. Лида непосредственно подчинялась мне, поскольку я отвечал за культурный досуг всех обитателей полевого аэродрома. По средам мы выезжали с ней на кинобазу в Нижнюю Калитву за новыми фильмами и сдавали старые, уже просмотренные.

Лидии было лет за тридцать, жила она легко и весело, не тяготясь семейным бременем. В моей работе она была незаменима — могла организовать вечер в какой-нибудь роте с приглашением местных девчонок и, как массовик-затейник, вести развлекательную программу или, допустим, в случае необходимости отремонтировать киноустановку.

Что касается секса, то с ней тоже было просто и удобно, поскольку с ее стороны почти никогда не бывало отказов. Командование батальона это знало и часто использовало Лидку во время приезда комиссий из училища или округа для ублажения проверяющих.

У нас с ней сложились дружеские отношения, несмотря на то, что я был почти на десять лет моложе ее.

Со стороны аэродрома раздавался постоянный гул взлетающих и садящихся самолетов — первая смена еще не закончилась. Легкие стены столовой сотрясались всякий раз, когда двигатели истребителей-бомбардировщиков СУ-17 проверяли на земле в режиме форсажа, поскольку техникам предписывалось в обязательном порядке проверять тягу самолета перед выруливанием на ВПП[2].

Я посмотрел в окно и увидел как Лида, вместе с двумя телефонистками свободными от смены, шла на обед в техническую столовую. Горячий воздух раздувал их зеленые форменные юбки, норовя задрать выше колен. Они, придерживая их руками, о чем-то разговаривали и смеялись на ходу. Наверное, обсуждали мужчин. О чем они могли еще здесь поговорить в окружении трех сотен мужиков, оторванных почти на полгода от своих жен и подруг? Хотя, через каждые две недели имелась возможность попасть домой на выходные, поскольку личный состав трех эскадрилий, базировавшихся на аэродроме, отдыхал поочередно. И тогда, транспортник АН-24 увозил счастливчиков домой, в Азовск, сопровождаемый завистливыми взглядами оставшихся. Но, даже такие поездки, по-видимому, не снимали остроту проблемы.

При такой жизни бурно расцветали романы, которые во фронтовых условиях обычно называли военно-полевыми. А у нас, в отсутствие войны, наверное, их надо было назвать военно-лагерными.

Женская часть нашего полевого лагеря активно флиртовала с курсантами, техниками, летчиками, а солдат, как правило, обходила вниманием. Причем, у девушек было свои определенные правила, когда и с кем следовало гулять. Абсолютное большинство из них хотели выйти замуж за курсантов или летчиков, поэтому этой категории военных мужчин отказа ни в чем не было. Техникам было сложнее привлечь женское внимание из-за своего положения — в авиации они «черная кость», в силу чего им приходилось довольствоваться вниманием тех особ женского пола, которых уже не воспринимал летный состав, вроде той же Светки — «пепси-колы».

Иногда мне это сильно напоминало деление доступных женщин в купринской «Яме», где проститутки в зависимости от цены на них переходили из борделя в бордель, причем, по мере износа, из перворазрядного в третьесортный. Может, это слишком жестокое, циничное сравнение, и среди девушек, живущих с нами в лагере, было много порядочных. Однако обще впечатление у меня сложилось именно такое. Сам не знаю почему…

Я неторопливо доел котлету и стал пить компот, гадая, будет ли на дне этого мутного напитка какая-нибудь ягода типа абрикоса или на худой конец сливы. В это время в зал заглянула Лидка. Заметив меня, она подошла ближе.

— Витя, когда поедем за фильмами? — нога Лидии как бы невзначай прикоснулась к моей.

Обычно мы с ней, по выражению Жванецкого, «ночевали днем» в ее комнате за библиотекой. Панцирная кровать сильно скрипела, а фанерные стенки барака не могли обеспечить надежную звукоизоляцию, поэтому приходилось включать приемник погромче. В течение всего лета по радио крутили песню, которую исполнял украинский певец Гнатюк. Он пел что-то начет барабанящей судьбы, а мы удовлетворяли друг друга под эту музыку без любви, просто от скуки, и звезды не пели нам свою нежную песнь, как заметил бы один поэт.

— Заявка на машину подана на завтра, приготовь коробки с фильмами, — ответил я, поднимаясь из-за стола, — вечером, что будешь показывать?

— Новый французский фильм «Троих надо убрать» с Аленом Делоном.

— Хороший фильм. Я его уже посмотрел в Азовске.

Сильный порывистый ветер на улице поднял в воздух пыль вместе с мелким желтым песком из песчаного карьера, который разрабатывался неподалеку от аэродрома. Ветер разносил по степи типичные аэродромные запахи: нагретого солнцем металла автотехники и сгоревшего в самолетных двигателях керосина. Из автопарка тянуло дымком от разогретой на огне смолы, называвшейся «изолом» и использовавшейся для заливки швов между аэродромными бетонными плитами. Запахи донской степи, так любовно описанной в свое время Шолоховым, до нас совсем не доносились.

Я пошел в сторону автопарка, дорога была безлюдной. Тяжелый раскаленный воздух застыл синеватым маревом, поглощая все окружающие звуки. В этот промежуток времени полеты прекратились — у всех начался обед, и установилась удивительная непривычная тишина, такая тишина, словно ты один в этом мире и никому нет до тебя никакого дела, а тебе до всех остальных.

Такое чувство возникло у меня однажды, когда в полдень я шел по старому заброшенному кладбищу, расположенному в центре города, где вырос. Там также было тихо и безлюдно. Ярко светило солнце, кресты и памятники на могилах отбрасывали короткие тени. На деревьях застыли, словно на фотоснимках, беззаботно щебетавшие до этого птицы. Не было слышно ни звука, хотя я знал, что в сотне метров от кладбища в домах жили люди, по дорогам неслись машины, но здесь в центре кладбища стояло жуткое безмолвие. Тогда я невольно ускорил шаг и вышел за черту старых захоронений, вновь окунувшись в живой мир.

Та тишина вызвала ассоциации с этой, и я тоже заспешил, точно торопился скорее прокинуть сонмище мертвых. «Тьфу! Какое сравнение!» — мелькнуло в голове.

Дойдя до ворот автопарка и удивляясь внезапно пришедшим воспоминаниям, я достал из кармана пачку сигарет, на которых был изображен самолет «Ту», и не торопясь закурил. Зеленая краска на металлических воротах облетела в нескольких местах, и только красные звезды, несмотря на покрывшую их густую пыль, смотрелись прилично. «Надо бы ворота подкрасить, — рассеянно отметил я, пытаясь переключиться на другое, — а то приедет какая-нибудь очередная комиссия и сделает нам нагоняй».

Но… Затем я подумал, что мне незачем забивать голову всякой чепухой — хозяйственные дела лежали на старшине и командире роты, вот пусть Косых и занимается. Как говорил старый циник прапорщик Вова Приходько: «не бери в голову — бери в рот!» Правда, он говорил эту фразу не мужчинам, а некоторым солдаткам, которых знал довольно близко.

В автопарке кипела своя жизнь. Несколько прапорщиков в синих, не первой свежести техничках[3] сидели в курилке под растянутым сверху оранжевым куполом парашюта, который давал хоть какую-то тень. Они трепались, как принято выражаться, «за жизнь».

На заборе автопарка, в дальней стороне сушились солдатские куртки и брюки, потерявшие от частных стирок свой естественный зеленый цвет и принявшие какой-то бледно-зеленый оттенок. Чтобы не возиться с мылом и водой солдаты стирали свое обмундирование в ведрах с бензином. Мы, конечно, их ругали и категорически запрещали делать это, поскольку в войсках имелись случаи возгорания одежды, но, как известно, наш человек очень упрям и все хочет познать на свое опыте. Кажется, Чехов писал в своих записных книжках, что Россия это большая равнина, по которой носится лихой человек. Вот такие лихие люди и попадали в армию. Причем попадали в больших количествах.

В небольшом домике автопарка, куда я зашел, в одной комнате находился кабинет командира автороты, а в другой сидела диспетчер и выписывала путевые листы (или, как обычно говорили, путевки) на транспорт. Как и все девушки на аэродроме она была солдаткой, и звали ее Наташей. На ней была обычная темно-синяя техничка, на ногах кроссовки. Она имела вид строгой неприступной девушки, но темно-синие глаза её были веселыми.

Рядом стоял большой цинковый бак с водой и привязанной к ручке алюминиевой кружкой. Мне ужасно захотелось пить, но я себя удержал, по опыту зная, что потом захочется пить еще сильнее.

— Где командир? — спросил я Наталью.

— Поехал на полеты, посмотреть все ли в порядке, — ответила девушка, не глядя на меня и продолжая заполнять свои бумаги.

— Ну, как тебе новый зампотех? — поинтересовался я ее мнением о лейтенанте Терновом.

— Да ничего, только немного нахальный.

Наташа встряхнула каштановой прядкой волос и отчего-то слегка покраснела.

«Ладно, — подумал я, — не хочет говорить — не надо! Только интересно, что могло смутить Наташку? Она ведь привычная ко всему. Надо спросить у Сергея».

Можно было конечно и не интересоваться. Спрашивается, кому какое дело кто с кем спит, и кто кому нравится? С другой стороны, как замполит я отвечал за воспитание подчиненных и, к тому же, у моего любопытства были причины. Однажды подруга Натальи, тоже солдатка, после бурного романа с прапорщиком выпила кучу таблеток и отравилась — еле откачали. Замполиту комендатуры, а им тогда был замполит другой роты, поставили на вид, что он не интересуется и не знает, чем живут военнослужащие подразделения. Поэтому, волей-неволей приходилось быть в курсе романов обитателей военного городка.

В это время дверь в комнату открылась, и вбежал небольшого роста солдатик, который ездит у нас на дежурной машине.

— Товарищ старший лейтенант, на аэродроме ЧП, командир роты просит вас приехать! — выпалил он разом.

— А что стряслось?

— Не знаю!

Быстро забрался в «Урал» со специальным оборудованием, я поехал к месту стоянки автотехники на аэродроме, где обычно располагался дежурный прапорщик от батальона обеспечения.

До аэродрома было недалеко. На старте, рядом со спецмашинами, стояла группа прапорщиков с командиром автороты в центре. Спрыгивая на бетонку из кабины, я услышал, как он взволнованно рассказывал окружающим: «Паша Безродный что учудил — взлететь — взлетел, выполнил задание, а потом при возвращении забыл выпустить шасси. Хорошо в подвесных баках уже не осталось керосина! Вот вам и летчик первого класса!»

— Да! — осуждающе закивали головами прапорщики, словно они были членами комиссии по расследованию причин аварии.

— А как же он сел? — поинтересовался старшина моей аэродромной роты прапорщик Винник, вечно бурый от употребления спирта, упитанный человек небольшого роста, с рыжими обвислыми усами.

— Как-как! — усмехнулся в чернявый ус комроты, — каком кверху. Подвесные баки были пусты, вот он на них и плюхнулся и на брюхе пропахал почти километр. Искры летели с кулак. Думали, взорвется, но все обошлось. Теперь, — он посмотрел на меня с усмешкой, — аэродромщикам работы.

Взлетка — мой объект, поэтому я, чертыхаясь, что придется повозиться с уборкой аэродрома, вместе с Винником поехал на полосу. Надо было оценить усилия, которые придется затратить на уборку бетонных плит.

В полосе приземления мы увидели длинный, тянущийся на несколько сотен метров белесый след, получающийся, если скрести по бетону железом. По краям следа в некоторых местах виднелись пятна копоти. В воздухе стоял острый запах горелой резины и керосина.

После предварительного осмотра, Винник с солдатами занялся уборкой полосы, а в нашей комнате, куда я вернулся с аэродрома, Приходько уже заканчивал рассказывать Терновому о происшествии.

День постепенно уходил, и низкое солнце отражалось бликами в стеклах бараков. Я решил сменить тему и небрежно, словно не придавая этому большого значения, спросил зампотеха:

— Что у вас там с Натальей?

Терновой заметил мою хитрость, улыбнулся:

— Просто сказал ей, что приду вечером в гости, ну… чтобы она готовилась.

— Что прямо так и сказал: «подмывайся, вечером перепихнемся»? — усомнился Приходько. Он прищурился, вены на его лбу вздулись.

— Не так грубо, Вова, но мысль уловил. С бабами надо сразу — раз и в дамки. Чего играть в кошки-мышки?

— Но… как же жена, ведь она тебя ждет вечером? — удивился я.

— Позвоню и скажу, что сегодня дежурю, — не смутился Сергей, — никаких проблем не будет, Витек.

Оживившись от такой новости, Вова Приходько поднялся с кровати и, потягиваясь, прошелся по комнате.

— Какие у нас зампотехи, однако, — весело сказал он, — палец в рот не клади. Прямо гроза женского пола!

Прапорщик со смешком процитировал всем известный армейский стих:

«Ну а в роте, для потехи

Существуют зампотехи.

Кто поднялся раньше всех?

Хуй, петух и зампотех,

Хуй — поссать, петух — пропеть,

Зампотех — машину греть».

— Очень смешно! — скривился Терновой, которого эти стишки, видимо, задели за живое.

Что поделать, если в армии любили подшучивать над разными военными званиями и специальностями! Доставалось зампотехам, пожарниками, врачам, ефрейторам и прапорщикам. Замполиты в этом отношении тоже не были исключением. Например, в армии говорили «замполит рот закрыл — рабочее место убрано». Но я, в отличие от Тернового, не обижался.

Я чувствовал симпатию к зампотеху не потому, что он изменял жене и выглядел этаким супермужчиной или по каким-то другим причинам — просто такое часто бывает на бессознательном уровне — человек может сразу понравиться или, наоборот, возникнет антипатия, с которой ничего не поделаешь. А может быть и существует своего рода магия имени. Например, я заметил, что все Сергеи, которые мне встречались с раннего детства, неизменно становились у меня друзьями или приятелями.

— Не сыграть ли нам в карты? — предложил я.

— А что, можно! — согласился Терновой.

Мы достали из тумбочки уже начатую бутылку коньяка, поскольку разведенный спирт порядком надоел, и сели втроем играть в карты. Играли не на деньги, а так — на интерес.

Глава 2

— Некоторые мужчины почему-то думают, что своим членом они могут достать до сердца женщины, — глубокомысленно заметила Лида, лежа на кровати рядом со мною. Она взяла с тумбочки сигарету и затянулась, пуская сизоватый дым в потолок, — конечно, женщине может понравиться член, но для любви этого мало.

— Вообще-то я и не рассчитывал проникнуть своим органом так далеко, — пришлось парировать мне, — у меня скромные потребности.

— Вот-вот, у вас у всех так — в первую очередь потребности, а чувства во вторую.

— Ты случайно не изучала курс философии в институте марксизма-ленинизма? — шутливо поинтересовался я.

— Да нет, разве что философию в будуаре, — Лида посмотрела мне в лицо своими темными карими глазами и загадочно усмехнулась, — впрочем, — она повела пальцем по моей голой груди, — мои рассуждения к тебе не относятся.

— Это насчет члена и женского сердца?

— Именно, — она взглянула на часы — пора идти заряжать аппарат. Будешь смотреть киношку?

— Пока не знаю, наверное, буду. Все равно делать нечего.

На улице уже стемнело. На столбах вдоль дороги зажглись фонари, осветившие шиферные крыши бараков своим теплым желтым цветом. Вокруг них вились мошки, тыкаясь и прилипая к горячему стеклу лампочек. Было душно.

Лида своими рассуждениями меня слегка удивила, заставила ощутить некую растерянность. Словно я зашел в свою комнату, где лежали знакомые мне вещи, и вдруг обнаружил что-то новое — чужое и непривычное. Это новое требовало другой оценки, возможно нового отношения с моей стороны, ведь до этого у нас с ней всё было просто и ясно. И вдруг такие глубокие рассуждения…

В столовой лётного зала под вечер народу все прибывало и прибывало. Ужин разносила Наталья Алексеевна или попросту Алексевна. Небольшого роста, вся круглая как шарик, она почему-то пользовалась большой популярностью у летчиков, словно была супермоделью. Еду на подносе официантка разносила, игриво улыбаясь, показывая золотые коронки на зубах. Она раздавала тарелки с незамысловатыми шутками-прибаутками, порою грубыми. Алексевна имела шестерых детей и мужа алкоголика.

Продолжая широко улыбаться, она подкатила с подносом ко мне, но на меня её чары не действовали.

Получив тарелку с котлетой и гречкой, и еще раз оглядев фигуру удалявшейся Алексеевны, я подумал: «Интересно, неужели мужикам от выпитого спирта становится все равно с кем и как? Вот мне, например, не все равно, сколько бы я не принял на грудь. Если только в бессознательном состоянии?»

Наверное, я рассуждал ошибочно, примеривая всё на себя. Живым опровержением моих мыслей был, сидевший за соседним столиком Юра Ющенко — наш комсомолец полка. Не зря про него говорили, что он как настоящий комсомольский вожак пьет всё, что течет, трахает всё, что движется.

Выпустившись из училища и поступив в полк, Ющенко активно влился в местную жизнь и быстро сошелся с молодыми техниками. Те, где-то услышав о сексуальных подвигах отдельных особей мужского пола, решили вшить себе в члены маленькие металлические шарики. Так сказать, для твердости духа. Шариков от подшипников в технико-эксплуатационной части полка хватало, причем разных калибров. Не знаю точно, проделал ли себе кто-то из них подобную операцию или нет, но Ющенко сделал, и у главного комсомольца полка началось воспаление этого наиважнейшего мужского органа, о чем он не преминул пожаловаться мне несколько раз.

После, Ющенко долго бегал на лечение к одной молоденькой врачихе, избавляясь от результатов своих неудачных экспериментов. Однако, как говорится, нет худа без добра — на члене остались шрамы, которые, как хвастался наш комсомолец, очень нравятся дамам.

«Да, — подумалось мне, — тут не до воспитательного процесса в духе идей марксизма-ленинизма. Парадокс в том, что люди, которые должны были быть действенными носителями этих идей, были от них бесконечно далеки». И я вспомнил в качестве примера замполит полка подполковника Кафтанова. Мне однажды рассказывали байку, как он воспитывал молодых, в чем-то провинившихся летчиков. «Чем вы тут занимаетесь? — распекал он их, — беспорядки нарушаете, водку пьянствуете? А кто будет Родину защищать? Я что ли? — на хрен она мне нужна!»

Пожалуй, из-за таких людей отношение в армии к замполитам было негативным. Нас считали бездельниками, которые активно вмешиваются не в свои дела, соглядатаями, докладывающими наверх о любом проступке командиров или личного состава. Мы, по мнению многих, казались ненужным звеном в армейской системе, звеном, которое можно было бы легко и безболезненно удалить.

Техники самолетов, в глубине души обижавшиеся на привилегированное положение летчиков и отчасти замполитов, вывели такую градацию: «Летчик — это белая кость и голубая кровь. Замполит — это белая кость и красная кровь. Техник — это черная кость и красная кровь».

Какая-то для истины здесь была. Техники работали от темна до темна на старте, независимо от погоды, глохли от шума реактивных двигателей, дышали воздухом, пропитанным сгоревшим авиационным керосином. За это они получали гораздо меньшую зарплату, чем летчики и те же замполиты, а карьерные перспективы были нулевые. Увидеть проводы уходящего на пенсию раздобревшего и лысого техника-капитана было в полку самым обычным делом.

Когда я после ужина вернулся в комнату, то увидел лежащего на койке Приходько. Володя о чем-то размышлял, закинув руки за голову и близоруко щурясь на горевшую в потолке запыленную лампочку.

— В кино пойдешь? — спросил я.

— Не знаю, — пробормотал Приходько, все еще оставаясь во власти своих дум.

Потом он медленно перевел взгляд на меня. Прапорщик был старше лет на десять, ранняя лысина уже отметила его темя, а на кончике носа после тридцати появилась родинка, как будто кто-то поставил маленькую точку.

— Ты знаешь, что такое апатия? — внезапно спросил Приходько и как-то лукаво посмотрел на меня.

— У тебя что ли? — решил уточнить я.

— Может и у меня.

— И что же?

— Апатия — это отношение к половому сношению после сношения, — Приходько довольно ухмыльнулся. Слышь, замполит, а наш Серега сегодня задаст жару Наташке, меня прямо разбирает как Андреича в Азовске. Представь, захожу к нему как-то на свинарник. Ты знаешь его? Это сторож, ему уже за пятьдесят. Подхожу к сторожке, а она ходуном ходит и раздается какое-то кряхтение. Что за черт, думаю? Заглядываю в дверь, а там Андреич на сундучке «жарит» тетку, которая ухаживает за свиньями, не помню, как зовут.

— Молодая?

— Да где там, таких же лет, как и сторож. Я отошел в сторонку и подождал, а после спросил у Андреича, с чего их так разобрало. Тот рассказывает, что они вместе с Верой Анисимовной, так, оказывается, звали тетку, подошли к забору на свиней глянуть. А там хряк дерет матку со всей пролетарской ненавистью, аж брызги в стороны. Ну, Андреич с Анисимовной смотрели-смотрели на это дело, потом ему тетка и говорит: «Ох и жарит хряк, аж дух захватывает!», схватила нашего сторожа за хобот и потащила в сторожку.

— Это ты к чему рассказывал? — поинтересовался я, — хотел показать воспитательную силу положительного примера?

— Нет, это я о Сереге. В кино неохота, пойти, что ли к телефонисткам, а то скучно что-то стало.

Мне тоже расхотелось идти в кино. Я лег на койку и отвернулся к стене. Еще один день прошел. Все одно и то же.

Какое-то тоскливое настроение овладело мною и вдруг подумалось, что это мое состояние возникло, оттого что я никого не любил. Но ведь окружающие меня люди тоже не особенно влюблены — живут обыденной жизнью, обрастая как камни мхом, необязательными отношениями, случайными половыми связями. Хотя, как говорят наши связисты: «самая надежная связь — половая». Да и вообще, что такое любовь, чувства? Так, отвлеченные понятия, пустые слова, часто произносимые всуе. Их вообще много — пустых слов, которые мы говорим, просто река пустых слов, размывающая берега сознания.

Совсем незаметно для себя я задремал.

Утром в комнате появился Терновой. Осунувшееся лицо, синие круги под глазами говорили о бессонной ночи, которую он провел, видимо добившись своего от Натальи. Приходько в это время уже проснулся, потирая рукой, слегка помятую сном физиономию. Увидев зампотеха, он спросил чуть хриплым голосом:

— Ну как удачно?

— Лучше некуда, так подмахивала, что я чуть с кровати не упал.

Меня почему-то неприятно задели слова Сергея, и я пробурчал:

— Нельзя ли без подробностей.

— А что такого? — удивился Терновой, — обыкновенное дело: или баба двигается, или лежит как бревно. Будто ты не знаешь!

Он взял с тумбочки свое полотенце и, на ходу расстегивая рубашку, пошел умываться.

— Везет же людям! — задумчиво произнес прапорщик, медленно поворачиваясь на другой бок. Из его слов я заключил, что прошедшим вечером ему-то как раз не повезло.

Вернувшись, Сергей энергично до красноты растер свой мускулистый торс полотенцем, брызнул на себя одеколоном «Консул», появившемся в этом году на прилавках магазинов, и быстро пошел к ожидавшей его машине, чтобы поехать на полеты. Сегодня он был дежурным по аэродромно-техническому обеспечению (АТО) или, как у нас шутили, дежурным по НАТО.

Аэродром медленно, как бы нехотя, просыпался, словно человек, которому надо рано вставать и собираться на работу. На старте басовито загудели движки самолетов, заработали моторы машин, которые за ночь остыли и теперь, требовали прогрева. Начинался очередной полетный день в длинной череде таких же дней. Немолчный гул аэродрома стоял в моих ушах, как морской прибой, утихая только на ночь. Запахи керосина, солярки, нагретого на солнце металла становились такими привычными, что, казалось, я с ними родился, и вместе с ними будут умирать.

В дверь постучал дневальный.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал он — вас замполит батальона к телефону.

— Сейчас подойду! — ответил я, гадая, для чего так рано понадобился майору Крутову.

— Ну что, проснулся? — как-то слишком оживленно для такого раннего времени поинтересовался на другом конце провода мой начальник. Связь была плохая, чисто военная, поэтому приходилось часто переспрашивать.

— Давно проснулся, товарищ майор, уже сходил на подъем подразделения.

— А где бойцы?

— Кто?

— Бойцы, спрашиваю, где?

— А-а… Ушли на проческу аэродрома, — ответил я, поняв что хочет слышать мой начальник.

— Ладно, — Крутов помолчал мгновение — слушай, к тебе едет проверка из округа. Будут смотреть политзанятия, поэтому отбери приличных слушателей и проведи все на уровне.

— А кто едет-то?

— Майор Кошевой — комсомолец из политотдела ВВС округа. Не помню, как его зовут, но ты узнай у Ющенко, и вообще, порасспроси у него что это за парень. Организуй все по нормальному. Посиди с ним, спирт, надеюсь, найдешь?

— Что?

— Спирт найдешь?

— Спирт? Найдем что-нибудь. У старшины возьму!

— Да, ещё поговори с Лидией.

— С кем, кем? — удивился я, подумав, что спросонья не расслышал имени.

— С Лидкой. Сам понимаешь, может это дело понадобиться.

Я поморщился. Такие поручения были не по мне, тем более, она в последнее время неохотно ложилась с проверяющими в постель. Значит, нужно уговаривать. Замполит, видимо, уловил мои колебания.

— Если будут с ней сложности, — сказал он, кашлянув в трубку, — скажешь, что я её очень просил и еще, ее рапорт о предоставлении жилья мы рассмотрим в ближайшее время.

Чертыхнувшись, я положил трубку. Но, тут же прозвенел звонок.

— Это «болгарка-8», разговор закончен, — деловито сообщила телефонистка.

— Я и так знаю! — коротко ответил я.

Телефонистка отвлекал меня от обдумывания поручения Крутова.

«И почему в воинских частях у телефонисток всегда такие странные позывные? — подумал я, — у нас «болгарка», в одной из частей училища «финка». В Азовске вообще «верстак», хорошо хоть, не «станок». Наверное, всему виной буйная фантазия начальников-связистов, которым хочется разнообразить скучные армейские будни».

Я неторопливо начал одеваться — придется идти и готовиться к политзанятиям. Надо подобрать подходящие тетради солдат, имеющих хоть какие-то записи, выдернуть с полетов бойцов, которые на проверке смогли бы промычать что-нибудь членораздельное о странах Варшавского Договора и блока НАТО. Короче, придется делать все обычные телодвижения, которые мы, политработники, делаем в таких случаях.

Батальоны обеспечения в авиации обычно комплектовались по остаточному принципу. К нам не попадали ребята с высшим образованием или с техникумами. В большинстве своем это были парни из деревень, нередко весьма отдаленных. Особые проблемы вызывали представители средней Азии и азербайджанцы, которые почти не разговаривали по-русски, зато, в первые дни пребывания на службе, быстро осваивали русский мат. В мою аэродромную роту попадали не только такие, я бы сказал слаборазвитые бойцы, но и штрафники после отсидки в дисциплинарном батальоне. В общем, контингент был еще тот.

О проверяющем следовало доложить по команде начальнику комендатуры майору Шахно. Наш местный начальник зачастую не ночевал в Нижней Калитве, а оставался в лагере, где у него была любовницей одна из телефонисток, про которую все тот же пошляк Приходько говорил, что она трахается как швейная машинка.

Шахно открыл мне дверь заспанный, с помятым лицом, спутанными черными волосами на голове. Из-за спины майора виднелась кровать с красным одеялом, под которым еще спала телефонистка, из-под одеяла торчала ее желтовато-розовая пятка. На спинку, стоявшего возле кровати стула, были небрежно кинуты зеленая форменная юбка с рубашкой, сверху — белый лифчик. Все эти подробности я успел рассмотреть в одно мгновение.

— Что такое? — спросил Шахно, выходя в коридор и обдавая меня волной водочного перегара.

— Проверка едет из округа, — ответил я — сейчас Крутов звонил. Проверять будут политзанятия.

— Так… офицеров и прапорщиков тоже? — Шахно сделал вид, что озаботился, но я почувствовал, что ему не терпелось вернуться назад, в комнату, подальше от всех этих аэродромных забот.

— Нет, одних бойцов. Мне надо собрать человек пятнадцать в сводную группу. Придётся брать их из разных рот, потому что у себя я столько умных не наберу.

— Кто будет проводить занятия? Мне нужно участвовать?

— Думаю, вам нет необходимости. Проведу я или Приходько, определимся по ходу дела.

— Хорошо! — Шахно шагнул к алюминиевому баку, набрал кружку воды и жадно ее выпил, — скажи командирам рот, что я дал команду. Забери кого нужно, только полеты не сорви.

Получив разрешение начальника комендатуры, я задумался. В моей аэродромной роте было несколько ребят, на которых можно положиться. Кое-кого можно было взять из автороты, но на роту охраны надежда слабая — личный состав почти весь в карауле, а когда свободен — отдыхает в казарме.

Я позвонил в автопарк и сообщил Терновому:

— Сережа, тут намечается проверка политзанятий из округа. Передай Приходько, пусть отправит мне бойцов и своего химотделения вместе с Пашей Толоконниковым, и ты дай несколько ребят, только сообразительных. Я жду их часам к десяти в ленкомнате. Командир дал добро забрать с полетов толковых бойцов.

Зампотех в ответ вздохнул, как вздыхают занятые люди, которых отрывают по пустякам от важной работы, но возражать не стал.

Итак, я снял фуражку, вытирая рукой вспотевший лоб, почти до пояса расстегнул техничку, готовясь к нудной, утомительной работе. Передо мной громоздилась стопка тетрадей для политзанятий, практически всей комендатуры — около ста штук. С неохотой принявшись за дело, я пролистывал их, отмечая наметанным глазом какие сгодятся, а какие будут забракованы. На страницах попадалась разное. Кто-то начинал писать письмо родителям, и оно осталось недописанным среди перечисления угроз, которых надо ждать от американской военщины. Кто-то рисовал самолеты на полях страниц. Кто-то голых девушек.

Пригодных оказалось около двадцати. В них хоть что-то было написано, их и придется отдать своей «ударной группе». Выглянув в окно, я увидел, что солнце с утра, прятавшееся в пелену облаков, наконец, вышло из их плена и начало опять немилосердно греть крыши бараков. Ветер в распахнутое окно донес запах отработанного керосина.

Цветной фотопортрет генсека Черненко, висящий в центре ленкомнаты на стене, пожелтел, был засижен мухами, и мне пришла в голову мысль, что это вызовет недовольство вышестоящего начальства. Порывшись в стопке плакатов, я нашел новый портрет нашего руководителя и заменил им старый. Глянцевый широкоскулый Черненко смотрел со стены и усмехался, словно хотел показать тщетность замполитских усилий — ведь все равно через несколько дней этот портрет также будет засижен мухами и быстро пожелтеет от ярких солнечных лучей.

Надо было идти разговаривать с Лидой. Пройдя в конец лагеря, я нашел ее на крыльце барака, в котором находилась библиотека и две стационарных киноустановки. Девушка неторопливо грызла семечки. Сильными порывами ветра шелуха, которую она вытряхивала из ладони, далеко разносилась вокруг. Солнце опять ненадолго спряталось в облаках.

«Прямо как в греческих трагедиях, — подумал я, — сейчас грянет гром, и грозная физиономия Зевса выглянет из-за туч». Но гром не грянул, Зевс не выглянул и позволил мне спокойно подойти к девушке.

— Лида, — сказал я, присаживаясь рядом, — тут такое дело… проверяющий к нам едет.

— Ну и что? — она пристально посмотрела на меня своими темно-карими глазами, ее щеки тронул легкий румянец.

— Надо встретить, как полагается, — продолжил я каким-то не своим, казенным голосом, — накрыть стол, посидеть вечером.

Лида о чем-то задумалась и пауза затянулась. Я почувствовал себя крайне неловко, словно совершал что-то неправильное, постыдное, несовместимое с честью офицера. Может, это на самом деле так и было? Разве дело офицера, замполита, выступать в качестве сутенера? Вот наш комсомолец полка — тот, наверное, в этой ситуации был бы на своем месте. Я слышал, что он легко проворачивал подобные вещи, когда в полк приезжали с проверками. Достаточно было хорошенько напоить спиртом телефонисток.

— А что Витек, — спросила меня Лида, и в голосе её я услышал легкий укор, — спишь, значит со мной, а потом кому нужно подкладываешь? Карьеру что ли делаешь? Разрешение у начальства получил или свою инициативу проявляешь? А то смотри, у меня тело военное, оно функционирует только по команде.

Я почувствовал, как щеки мои запылали.

— Крутов в курсе, — только и смог я сказать, а потом, чтобы хоть как-то перевести разговор в другое русло и уйти от мучивших меня размышлений, добавил, — он обещал рассмотреть твой квартирный вопрос вне очереди.

Лидия недоверчиво хмыкнула.

— Уж сколько обещано-то было, не счесть…Ладно, замполит, вечером буду. Только все остальное за тобой, — девушка отвернулась и демонстративно стала смотреть в сторону, показывая, что ей со мной больше нечего обсуждать.

Медленно поднявшись с крыльца, я пошел назад в ленинскую комнату. Оглянувшись через плечо, посмотрел на Лиду. Ветер стих, она сидела и щелкала семечки, как-то безучастно смотрела в степь. У меня в душе было противно и мерзко, словно я обманул маленького ребенка, что-то пообещав и не выполнив. Но ведь никаких обещаний лично мной не давалось, пусть Крутов сам выкручивается.

Тут я подумал о тех, кого мы оставляем позади себя, за спиной. У них, наверное, тоже есть желания, мечты, надежды на счастье. Возможно, они хотели бы идти рядом с нами, поддерживая своим участием и теплом сердца. Но мы не спрашиваем их желаний — молча проходим мимо, оставляя этих людей позади, словно перевертываем прочитанные листы книги, которые уже неинтересны. И в прошлом остается множество таких страниц.

Глава 3

Через неделю после инспекции я сидел в летной столовой и обедал.

Проверка политзанятий прошла хорошо, проверяющий — молодой майор из политодела ВВС округа, остался доволен. В особенности ему понравились вечерние посиделки и бурно проведенная ночь с Лидкой, после чего, он, с немного опухшим от выпитого спирта лицом и слегка покусанными губами, подвел итоги. Оказалось, что я провожу занятия на высоком идейно-политическом уровне, методически грамотно, умело использую средства наглядной агитации. Да и бойцы не подкачали. Маленький, небольшого роста Паша Толоконников, похожий на пионера случайно, по ошибке, призванного в армию, отвечал очень активно, и, можно сказать закрыл собой амбразуру.

Пока я сидел и предавался воспоминаниям о прошедшей проверке, ко мне за столик подсел незнакомый летчик в синей летной куртке. Его недавно назначили командиром 3-й эскадрильи, а предшественника перевели заместителем командира полка в Качинское училище. Новый комэска был невысокого роста, немногим старше тридцати лет. Его голову тронула ранняя седина, а на загорелом лице ярко выделялись пронзительно-синие глаза, которые невольно приковывали к себе внимание.

— Товарищ подполковник, подпишите! — к нашему столу подошел штурман 3 эскадрильи и протянул какие-то бумаги на подпись своему начальнику.

— Кто полетит на разведку погоды? — негромко спросил комэска.

— Майор Великанов и старший лейтенант Тырша на «спарке» [4], — ответил штурман.

— Ты ведь из батальона обеспечения? — обратился, между тем, комэска ко мне.

— Да, замполит комендатуры.

— Недавно у нас сел летчик, не выпустив шасси. Вам передали указание командующего ВВС округа о предотвращении подобных случаев?

— Насколько я знаю, нет!

— Мне позвонил командир полка, — комэска неторопливо ел принесенную официанткой еду и говорил, не глядя на меня, словно беседовал сам с собой, — надо в километре от конца ВПП с обеих сторон поставить по небольшой вышке. Подумайте из чего их сделать.

— А зачем это нужно? — удивился я, — ведь есть руководство по эксплуатации аэродрома и там все строения, которые необходимы четко указаны.

Подполковник усмехнулся.

— Начальству виднее. На полеты мы будем выделять курсантов с биноклем и рацией. Они станут смотреть за заходящими на посадку самолетами. Если кто-то из летчиков забудет выпустить шасси, курсанты свяжутся с руководителем полетов и предупредят заранее, чтобы была возможность, в крайнем случае, уйти на второй круг.

— Вы думаете, это поможет избежать аварий?

— Не знаю, — задумчиво ответил комэска, — приказ надо выполнять, а там будет видно. Я смотрю, жизнь у вас здесь бьет ключом, — вдруг сказал он, сменив тему, — особенно по вечерам.

— А чем еще здесь заниматься — обычный походный набор: вино и женщины, как в старые времена, когда мужиков отправляли на войну.

— Что-то вроде тылового обоза?

— Навроде того, только без маркитантов.

— Послушай, — мой собеседник откинулся на спинку стула и впервые внимательно посмотрел на меня, — мы с тобой беседуем, а я не знаю даже, как тебя зовут. Давай что ли, познакомимся! Я Сергей Николаевич, фамилия Волчатников.

— А я Виктор Лихачев.

— Ну что ж, будем работать вместе. Значит, насчет вышек ты понял? Передай, пожалуйста, это указание Косых и начальнику комендатуры.

Волчатников замолчал, увидев что-то интересное за моей спиной, и я повернул голову. В зал вошли официантки и среди них новенькая, недавно прилетевшая транспортником из Азовска. Она легко несла тяжелый поднос с тарелками. Ее стройная фигура быстро летала между столиками, за которыми сидели летчики в голубых комбинезонах. Было в ней что-то особенное, отличное от других официанток. Трудно сказать что. Может выражение лица, голос, не знаю…Волчатников обратил внимание именно на неё и, как мне показалось, несколько смутился оттого, что я это заметил.

— Что же, — негромко сказал он, — пора на полеты. Да, если вечером свободен, заходи ко мне. Знаешь где барак летчиков? Комната десять.

— Хорошо, приду! — удивляясь самому себе, ответил я, поскольку совершенно не представлял, что у нас может быть общего.

Командира аэродромной роты Косых, как и меня, удивило распоряжение командующего ВВС округа о строительстве наблюдательных вышек. Он почесал вьющиеся на затылке волосы и пошел исполнять приказ. Правда, перед этим, неловко переминаясь на своих крупных, как у Гаргантюа ногах, он сказал:

— Слышь, комиссар, я там одного бойца задел слегка. Ты разберись, замни, если что…

— Серьезное что-то?

— Да не, из автороты один алкаш, пришлось его повоспитывать.

И действительно. Вскоре меня нашел один из прапорщиков полка и отдал свою объяснительную. Как выяснилось этот прапорщик сидел в курилке, когда мимо проходил рядовой автороты Шпистер. «При этом, — писал прапорщик, — рядовой Шпистер был в нетрезвом виде, громко матерился и не реагировал на замечания старших. Когда я подошел и сделал ему замечание, рядовой Шпистер обругал меня матерными словами и угрожал ударить. В это время мимо проходил капитан Косых, после чего рядовой Шпистер заплакал и стал просить извинения».

— Все ясно! — сказал я прапорщику — мы разберемся с ним, он будет наказан.

Прапорщик, словно ожидая еще чего-то, помялся, и нерешительно отошел. Я вызвал к себе рядового Шпистера. Тот вскоре прибыл в грязной полинялой техничке. Брюки технички были заправлены в кирзовые сапоги, покрытые толстым слоем пыли. Под глазом Шпистера наливался синяк.

— Ну что, Шпистер, — спросил я строго, — опять за старое? Пьянствуешь, бездельничаешь? Откуда синяк?

Шпистер, как все старослужащие, оказался сообразительным.

— Товарищ старший лейтенант, был на страте и решил пройтись по трубе подачи топлива, поскользнулся и упал глазом на задвижку, — говоря это, Шпистер виновато теребил пилотку в руках.

— Придется отправить тебя в Азовск. Там голубчик, тебя быстро приведут в норму.

— Ну, товарищ старший лейтенант, я больше не буду, — совсем как ребенок, стал канючить Шпистер, — ну товарищ старший лейтенант…

Многим солдатам нравилось жить в полевых условиях больше, чем в Азовске. Здесь было больше свободы, не так строги командиры. Рядом, всего в нескольких километрах находились станицы и хутора, где всегда можно было найти разбитных одиноких казачек. К ним бойцы бегали в самоволки, а то и ездили на машинах прямо с полетов.

— Ладно, Шпистер, последнее китайское предупреждение. Ты все понял?

— Так точно, товарищ замполит!

— Не замполит, а старший лейтенант. В армии, Шпистер, обращаются по званиям, а не должности. Иди и передай старшине, что у тебя три наряда вне очереди.

Я закурил, выпуская дым в форточку. В соседней комнате Наталья выписывала путевки, потом встала и, опершись на локти, начала что-то читать из бумаг, лежавших у нее на столе. Сквозь щель приоткрывшейся двери мне был виден ее тугой зад, обтянутый брюками авиационной технички. Я услышал, как хлопнула дверь, и появился прапорщик Приходько, который направился к баку с питьевой водой. По дороге, он сказал:

— Наталья, не стой так.

— А что? — спросила девушка, не поворачивая головы и продолжая что-то рассматривать на столе.

— Не стой так, — хохотнул Приходько, — а то привыкнешь!

— Дурак! — вспыхнула Наталья.

Я в это время вошел в комнату и добавил:

— Все бы вам опошлить, товарищ прапорщик.

Вова Приходько усмехнулся и, сделав несколько больших глотков воды, со звоном опустил кружку на бачок.

— Пойду службу править. А ты замполит, смотри здесь, не устрой случайно шмякен зи дойч. Кое-кому это может сильно не понравиться. — Приходько видимо намекал на Тернового, который мог приревновать меня.

— Горбатого могила исправит, — бросил я уже в спину, выходившего из здания прапорщика, зная, что Наташа не особенно оскорбилась. Работая в сугубо мужском коллективе, она привыкла к соленым шуткам.

— Витя, — девушка прервала свое занятие и подошла ко мне, отчего-то пряча глаза. Она встала и нерешительно замолчала.

— Ну, спрашивай, спрашивай, что хотела?

— Как ты думаешь, Сергей Терновой, он жену любит? Или может, они просто так живут, ведь детей у них нет.

— Ну и что, сейчас нет, значит, пока не планируют. И потом, какие дети? Серега только недавно женился, еще рано. А в нашей жизни сама знаешь — постоянные переезды, своего угла нет. Он что, тебе нравится?

— Да, — произнесла она после некоторой паузы, — с ним весело и совсем не так как с нашими прапорщиками. Те, только и знают, что говорить о гайках и болтах или как скоммуниздить, что плохо лежит. Потом эти свиньи, куры, подсобное хозяйство у каждого — никакой романтики.

— Значит Сергей в какой-то степени романтик? И этим он тебе нравится?

— Может быть! — Наташа улыбнулась, — а ты?

— Что я?

— Ты романтик? Ты можешь говорить с девушкой о чем-то возвышенном, создать соответствующую обстановку?

— Это когда белая скатерть, свечи, бутылка вина и тихая музыка? Пожалуй, вместо этого подойдет костер в поле и разбавленный спирт.

Наташа засмеялась.

— А потом ближайший кустик? Да, замполит, умеешь ты создать романтическое настроение.

В это время во дворе автопарка я заметил Тернового. Он только приехал с полетов и давал указания солдатам. Наталья сразу заторопилась к нему, сказав, что хочет уточнить выезд машин на завтра.

День пролетел быстро, почти незаметно, такой же день, как и все остальные. К вечеру небо совсем затянуло облаками, разведчик погоды доложил о низкой облачности, а синоптики о приближающемся с запада дождевом фронте. Полеты закрыли, и все спецмашины поехали в автопарк. С аэродрома потянулись летчики, техники, солдаты, кто пешком, а кто на велосипедах. У летчиков особой популярностью пользовались детские или, скорее, подростковые велосипеды. Они были меньше и легче взрослых. Летчики поднимали сиденье и руль вверх до упора и катились, быстро вращая педалями, поскольку колеса у велосипедов были маленькими.

Незаметно опускалась теплая южная ночь. Великая и безмолвная, она окутала наш военный лагерь, пеленой серых облаков. Остывающая степь источала особые запахи, широко разносимые ветром: горькой полыни, подсолнухов, песка, незнакомых мне полевых цветов. Эти запахи входили в меня медленно и осторожно, как усталый путник в заброшенный дом, пока не заполнял всего.

В такую ночь хотелось любви. И мне подумалось, что именно ночью душа снимает с себя все покровы, как тело одежду и становится обнаженной. Обнаженная откровенность души — вот что такое ночь! Может потому, любовные признания чаще звучат в полумраке?

Моя душа тоже хотела любить, и было немного грустно оттого, что девушки, которых я знал, не могли мне дать ничего, кроме своего тела. А может, любовь и не нужна была сейчас, именно в этом момент, ведь все приходит в свое время, говорили древние? Мое время, наверное, еще не пришло. Сейчас мне была нужна только эта теплая ночь и ветер, дующий в степи, ветер, который быть может, знает ответы.

Я вспомнил о приглашении Волчатникова. Идти к нему мне не очень хотелось — в компании летчиков я чувствовал себя чужим, у них были свои интересы, они старше меня по возрасту. В тоже время какое-то смутное чувство заставляло меня желать этого, желать вновь увидеть Волчатников. Мысли набегали одна на другую, растекались, ставили сложные вопросы. Меня они мучали. Я задумался о том, чего всегда не хватало нам в этой жизни, что являлось самым важным из отношений. Ответ для меня лежал на поверхности, пожалуй, это два чувства — дружба и любовь.

И мне подумалось, что они смогут заменить друг друга, но только на время. Без них, этих чувств, жизнь не имеет целостности, полноты. Словно пьешь сладкий сок и не можешь утолить жажду.

Проходивший мимо Вова Приходько увидев мое задумчивое лицо, не преминул поинтересоваться:

— Замполит, к Лидке собрался? Только не изображай умное лицо — ты же офицер!

— Иди, Вовик, отдыхай! — отмахнулся я от него.

Незаметно начинал накрапывать дождик. Прапорщики сидели в полумраке под куполом старого тормозного парашюта, шелковая материя которого немного спасала их от падающих с неба рассеивающихся капель. Из курилки доносился негромкий смех, видимо кто-то рассказывал очередной анекдот, их лица освещались вспышками тлеющих сигарет.

Постепенно небесный поток усиливался и вода, стекающая вниз с шиферных крыш бараков, превращалась в большие лужицы на темно-желтых дорожках лагеря. Слабый ветер едва шевелил мокрые листья низкорослых деревьев в посадке у дороги. Я почувствовал, как намокла моя фуражка и неторопливо, словно дождь был мне не помеха, пошел к бараку летчиков, высматривая сухие места на дорожке в тусклом свете ночных фонарей.

В полутемном коридоре барака принадлежащего летчикам, всех посетителей встречал устоявшийся запах спирта, промокшей одежды и сырой кожи, которые издавали висящие на вешалке летные куртки и старые ботинки, брошенные в углу.

Из-за неплотных дощатых дверей доносились разные звуки: где-то радио передавало сводку новостей, где-то из магнитофона неслись популярные песни итальянской эстрады, вошедшие в моду в этом году. Слышался легкий женский смех и пьяные голоса. Одна из комнатных дверей была полуоткрыта и я, с удивлением для себя, услышал громкий голос пожилой официантки Алексеевны, которая пьяно доказывала какому-то летчику, что еще пользуется успехом у мужчин. «Во мне было столько спермы, сколько ты компота за свою жизнь не выпил», — едва шевеля языком, говорила она.

За дверью десятой комнаты, в которой жил комэска, было тихо. Я постучал и услышал голос, который разрешил мне войти. Комната Волчатникова была типичной для барака: две кровати, застеленные темно-синими армейскими одеялами, две тумбочки со следами от какой-то жидкости на верхней крышке, посредине стол и два стула. Спартанский интерьер украшал черно-белый телевизор, взятый напрокат в Нижней Калитве, который разместился в углу у подоконника.

В отличие от коридора, в комнате пахло одеколоном, поскольку ее хозяин, по-видимому, недавно брился. Волчатников при моем появлении приподнялся с кровати, на которой лежал с книжкой, и махнул рукой:

— Садись где хочешь, хоть на кровать, хоть на стул. Мой сосед остался в Азовске на выходные.

Я снял тяжелую фуражку, насквозь пропитанную водой, и повесил ее на вешалку, после чего, ощущая внутреннюю неловкость, подошел и сел на стул.

— Ну что, давай знакомится ближе, — сказал, улыбнувшись Волчатников, и достал из тумбочки поллитровую бутылку с сорванной этикеткой. В бутылке плескалась темно-коричневая жидкость. — Здесь дагестанский коньяк, ребята передали, с которыми раньше служил, — пояснил он, вероятно заметив мой настороженный взгляд.

Жидкость, в отличие от того, что мы обычно пили, действительно пахла коньяком и после первого глотка теплой волной прокатилась внутри меня.

— Смотри, какой дождь зарядил, — глянул в окно Волчатников, потом, обернувшись ко мне, спросил с усмешкой: — Что загрустил замполит? У тебя жизнь только начинается.

— А у вас что, заканчивается? — несколько грубовато ответил я вопросом на вопрос.

— Нет, конечно, — криво улыбнулся Сергей Николаевич, — просто после тридцати пяти начинаешь ощущать, что главное уже позади. Как там, у Данте: «Земную жизнь, пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу», а половина в средние века была в тридцать три года.

Я обратил внимание на книгу, оставленную Волчатниковым на кровати. Это был томик стихов Иннокентия Анненского.

— Вы любитель поэзии? — удивился я — мне было странно увидеть летчика читающего стихи, тем более поэтов серебряного века.

— Это потому что я необычный человек, — негромко засмеялся Волчатников, — а если серьезно, то стихи, как я считаю, привносят гармонию в жизнь, сглаживают диссонанс в душе и примиряют с действительностью. Вот возьми Анненского. Он преподавал в лицее Царского Села, писал для себя стихи, жил в своем особенном мире чувств и настроений.

Волчатников задумался ненадолго, потом, когда вновь заговорил, голос у него как-то дрогнул, словно что-то личное коснулось его.

— Анненский умер в пятьдесят четыре. В Петербурге, на Царскосельском вокзале, упал почти на ступеньках. Инфаркт или, как писали тогда, разрыв сердца. У него есть такие строки, комэска прикрыл глаза, процитировал:

«О сердце, когда леденея,

Ты смертный почувствуешь страх,

Найдется ль рука, чтобы лиру,

В тебе также тихо качнуть,

И миру, желанному миру,

Тебя мое сердце вернуть».

— Это стихотворение «Лира часов». Давай, что ли выпьем!

Волчатников в молчании налил коньяк и мы выпили.

Каждый думал о своем, но меж нами сохранялась внезапно возникшая атмосфера дружеской близости, которая появляется между людьми в минуту задушевных откровений. Уныло шуршащий дождь за окном, казенная комната в летном бараке — все это отошло на второй план. Это все было не главное, так — декорации жизни, меняющиеся в зависимости от нашего настроения.

Я посмотрел на Волчатникова. Мне нравился этот человек. Его глаза излучали какой-то добрый свет, струились теплом, проникавшим вглубь, и на душе становилось легко и спокойно.

— Сергей Николаевич, — прервал я молчание, — у вас семья в Азовске?

— Нет, Витя, они еще живут по старому месту моей службы в Бердянске. У меня жена и сын. Правда, — он замялся, — с женой у нас нелады, не хочет переезжать в Азовск. Говорит Бердянск лучше, он на Украине, снабжение там хорошее, а в Азовске, кроме рыбы ничего нет. Но я думаю дело в другом. Может, у нее кто-то есть — Сергей Николаевич внезапно замолчал, затем, словно нехотя, продолжил — не знаю Витя, зачем тебе это говорю, тебе ведь эти проблемы ни к чему.

— Что вы, — горячо запротестовал я, в глубине души сочувствуя ему.

— Иногда стоит выговориться и становится легче, — признался комэска, закуривая сигарету, — я здесь почти никого не знаю, а тебя как то сразу приметил.

Незаметно для меня мы закончили одну бутылку, и комэска достал все из той же тумбочки вторую, словно у него там был продовольственный склад.

— Витя, по большому счету, из-за всех этих передряг военной службы мы с женой почти не живем, я имею в виду, как мужчина с женщиной. Тут возникает вопрос, как любить женщину и не отдавать ей ничего. Я же не Блок, который не прикасался к жене в физическом плане, а любил ее чисто платонически.

— Но, если вы ее любите, то отдаете ей свою душу, а она вам свою, — возразил я, правда, несколько неуверенно, потому что о подобных вопросах мне не приходилось глубоко задумываться.

— Душа…духовная близость. Да это так. Она, конечно, возникает, но половое сношение, говоря научным языком, это не просто акт, это, как бы правильно выразиться, физическое выражение любви, осязаемое ее доказательство.

Волчатников на какое-то время задумался, а потом показал на одну из книг, лежащих у него на тумбочке.

— Я взял в библиотеке книгу, ее посоветовала ваша библиотекарь, кажется, зовут Лидой. Называется «Фабрика офицеров». Не читал?

— Нет, не успел.

— Там рассказывается о подготовке курсантов в Германии во время войны с нами. Описывается, между прочим, история, довольно любопытная с психологической точки зрения. Одному из офицеров на восточном фронте отстрелили, грубо говоря, член, и он, естественно, не мог исполнять супружеский долг. Этот офицер понимал, что его жена молодая, здоровая женщина, в самом расцвете сил и ей это необходимо. Что думаешь, он делает?

— Кого-то нанимает для удовлетворения?

— Верно. Только не нанимает, а уговаривает друга, чтобы тот приходил к его жене в отведенное время.

В моем размягченном алкоголем мозгу мелькнула мысль, не хочет ли комэска предложить эту роль мне. Может, он для того и пригласил к себе в гости, чтобы плавно, ненавязчиво подвести к этой мысли?

Словно угадав мои мысли, Волчатников грустно усмехнулся:

— Знаешь, чем все кончилось? Жена увидев, что ее муж страдает от такой ситуации, вскоре отказалась от сексуальных услуг его друга.

— А как они затем вышли из положения? — немного бестактно спросил я, невольно сравнивая эту книжную историю с положением Волчатникова.

— А никак, — он рукой провел по свей седеющей шевелюре, отчего коротко стриженные волосы поднялись ежиком, — в отличие от того офицера, я не полный импотент. Мы еще что-то могем, как говорит один из героев фильма «В бой идут одни старики».

Потом он пристально взглянул на меня своими синими глазами:

— Не знаю, зачем все это тебе говорю — другому никогда бы не сказал. Мы, конечно, выпили, но я тебя прошу о нашем разговоре не распространяться. Как писал Анненский «лишь тому, чей покой храним, сладко дышится».

Глава 4

Ночью дождь прекратился. Часа в четыре утра я почувствовал, что меня кто-то тронул за плечо. Это был старшина роты Винник. Поглаживая свои пышные рыжеватые усы, он сообщил сиплым от постоянного употребления спирта голосом, что командир роты Косых загулял и на ногах стоять определенно не может. Следовательно, именно мне надо вести бойцов на прочесывание аэродрома.

Сказав это, Винник приложился к трехлитровой банке с разведенным спиртом, стоявшей на тумбочке у Тернового, крякнул и пошел поднимать солдат, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Я с большой неохотой стал подниматься с кровати, пытаясь на ощупь, в полумраке найти свою одежду и упавшие вечером под кровать ботинки. Рядом мирно похрапывал Приходько, а кровать Тернового была пуста.

Собственно прочесывание аэродром являлось обязательной процедурой подготовки к полетам. Мы вывозили солдат в начало летной полосы, расставляли их цепью и запускали вперед на всю её длину, что составляло примерно два с половиной километра. Солдаты шли, поеживаясь от утренней прохлады, и собирали камешки, куски битума, всякий мусор, оставленный от предыдущего полетного дня. Все это складывалось ими в пустые противогазные сумки, которые выдавались нашим находчивым старшиной, поскольку штатных сумок для этих целей предусмотрено не было.

Когда я выехал на ВПП с дюжиной полусонных солдат, уже занималась заря. Неяркий, чуть приглушенный свет ровно ложился на серые аэродромные плиты, практически не создавая никакой тени, что здорово затрудняло осмотр аэродрома. Я приказал водителю «Урала», на котором мы ехали, включить фары, чтобы сильнее осветить бетонные плиты. Два солдата шли в невысокой траве по краям полосы, поправляя упавшие ярко-красные треугольные пирамидки из фанеры, обозначавшие полосу точного приземления.

Под мерный звук двигателя машины и неторопливое движение солдат, я немного задремал и потому с некоторым запозданием увидел, как к нам подъезжает руководитель полетов. По иронии судьбы это был Волчатников, в отличии от меня выглядевший довольно бодро. Увидев, что я готовлю аэродром к полетам, он удивился:

— Витя? А где Косых?

— Да ему что-то нездоровится, — махнул я рукой.

— Что, опять запил? — почти утвердительно спросил Волчатников — до него, по-видимому, уже дошли слухи о периодических запоях моего командира роты, — доиграется он, могут выгнать из армии, а ведь хороший мужик.

— Я слышал, его вызывают на заседание партбюро батальона, Может, он потому и напился?

— Перед смертью не надышишься, — покачал головой комэска, — вон видишь, полоса приземления. С обеих сторон она имеет расстояние по триста метров. При посадке самолета летчик должен точно вписаться, сесть именно на этот четко обозначенный отрезок бетонки. Сядешь раньше — можешь удариться о кромку плит. Приземлишься позже — выкатишься за пределы полосы. В обоих случаях, если не рассчитаешь, возможна катастрофа, смерть. Так и в жизни, у каждого из нас своя полоса приземления. Любовь это, или что-то другое, неважно! Главное, не проскочить мимо.

— Значит, Косых может не вписаться? — спросил я, и мне отчего-то стало жалко этого неуклюжего большого человека.

— Вроде того. Не опоздай на инструктаж наряда!

Волчатников сел в машину и поехал по рулежной дорожке к вышке руководителя полетов.

У КДП[5], когда я подъехал туда, уже выстроился наряд. Среди солдат других подразделений стояли четыре человека и из моей аэродромной роты. Двое из них, вооруженные сигнальными пистолетами, обычно ходили по торцам полосы и своими выстрелами отпугивали птиц, которые могли попасть в воздухозаборник самолета. Два других бойца обслуживали аварийно-тормозную установку и потому их называли «атушниками». Эта установка представляла собой длинную сетку из парашютных строп, которую поднимали в конце ВПП, чтобы поймать случайно выкатившиеся в траву самолеты.

Конечно, опытные летчики не допускали выкатывания. Этим отличались в основном курсанты или только что выпустившиеся из училищ молодые пилоты. Но и старички иногда могли отличиться наподобие Паши Безродного, забывшего выпустить шасси.

Пока я осматривал наряд, вышел Волчатников и провел краткий инструктаж, после чего расписался у меня в журнале за прием аэродрома. О вчерашнем мы не говорили.

Потом я не раз вспоминал его слова о полосе точного приземления. Мне даже приснилось, что я лечу, а взлетная полоса в легкой дымке тумана наплывает издалека, постепенно нарастает, словно я был летчиком и должен посадить самолет. Вот показался край ВПП, обозначенный большими белыми полосами, которые издалека кажутся спичками, аккуратно уложенными каким-то шутником на бетонных плитах. Затем шла сама полоса приземления, короткая, вся исчерканная колесами самолетов при посадке.

Во сне я пытался коснуться колесами аэродрома точно в полосе приземления и, каждый раз, проскакивал мимо. Но мне было почему-то не страшно, даже отчасти весело, словно я участвовал в каких-то безумных гонках, где выигрывал тот, кто сильнее разобьет самолет. Может в этом разбитом самолете был какой-то смысл? Имела ли вообще для меня смысл сама жизнь и в чем он был? Воспитывать солдат, ходить на построения, делать военную карьеру, угождать разным большим и малым чинам? Разве в этом смысл?

Энергично кивнув мне своей головой с коротко стриженными седыми волосами, Волчатников вернулся на вышку, где поднялся наверх, в стеклянный купол, откуда просматривался весь аэродром.

Пока я стоял у диспетчерского пункта, первые самолеты на центральной стоянке уже стали подавать признаки жизни. Начинался запуск движков, и АПА[6] подъезжал то к одному, то к другому самолету, помогая оживить сердце боевой птицы.

Поначалу раздавалось ровное гудение, перерастающее в рёв, а потом, у каждого из запускавшихся самолетов из сопла показывалась огненная струя газа. Она горела, рвалась наружу, как факел, зажженный исполинской рукой, и с силой била в газоотбойные щиты, стоявшие позади. Металлические щиты трепетали, словно легкие листья под напором ураганного ветра, но все же, выдерживали атаку раскаленного потока воздуха. Через некоторый промежуток времени, техники прекратили газовать, на рулежную дорожку выкатился первый самолет — разведчик погоды. Начинался обычный полетный день.

Пора было ехать на завтрак. И я поехал бы, если бы по дороге меня не перехватил дежурный по АТО прапорщик Сергейчик, передавший указание командира батальона срочно отправить капитана Косых на попутной машине в Азовск. Ничего хорошего для него это не предвещало. Приказ надо было выполнять, и я отправился на поиски своего командира роты.

Тот лежал, будто громадный медведь в берлоге, на солдатской койке в казарме, прямо у входа. Наряд, состоявший из солдат второго года, именовавших себя «дедушками», ходил вокруг разве что не на цыпочках, боясь потревожить покой командира. Я собирался подойти и разбудить его, но передумал. Пусть проспится. К тому же, надо еще найти машину, которая повезет людей в Азовск. Для того чтобы все разузнать надо было кого-то отправить к командиру автороты, но, оглянувшись, кроме дневальных, одиноко стоявших у тумбочки, лишних людей я не заметил.

Зато заглянув в бытовку, представлявшую собой окрашенную в темно-синий цвет комнату с гладильной доской в виде подставки и несколькими зеркалами, я сразу натолкнулся на двух солдат, одним из которых был Паша Толоконников. Маленький, вертлявый, подвижный, он держал в руках утюг, перевернув его подошвой вверх.

— Чем это вы здесь занимаетесь? — спросил я, внимательно разглядывая то, что было в руках у Толоконникова.

— Товарищ старший лейтенант, яичницу жарим, — бойко отрапортовал тот.

— Это как так?

— Да очень просто. Яйца хорошо жарятся на утюге.

Паша тут же продемонстрировал свое изобретение. Он обернул фольгу вокруг подошвы утюга, сделав что-то наподобие бортика как у сковородки. Быстро протерев нагретый утюг маслом, он тут же разбил яйца и пожарил яичницу.

— Вот так, — довольно улыбнулся он — не хотите, товарищ замполит?

— Так, Толоконников, закрывай-ка свою кухню, пока я тебе сам яйца не поджарил и дуй в автопарк. Узнай у командира автороты, какая из машин сегодня должна идти в Азовск. Потом позвонишь сюда, скажешь дневальному, а тот передаст мне. Все ясно? — спросил я.

— Так точно!

Быстро убрав «кухонные принадлежности», Толоконников и его приятель, который все это время стоял молча и с опаской наблюдал за действиями Паши, в темпе понеслись в автопарк.

В столовой обед разносила новая официантка, на которую обратил прежде свое внимание Волчатников. Самого его не было, поскольку первая смена полетов еще не кончилась. Я сидел за столиком в летной столовой и, как бы сказал Терновой, «живо созерцал» новенькую. Вероятно, она это заметила — вскоре оказалась рядом с подносом из вторых блюд. Она ничего не говорила, но приятно улыбалась. Поскольку официантки числились у нас в батальоне, а я был замполитом комендатуры, то решил, что вправе поинтересоваться ею.

— Ты новенькая? Я тебя не видел в Азовске.

— Недавно работаю, — ответила девушка, — зовут меня Илона.

— Что за имя? — удивился я.

— Илона, по-польски означает «возрождение». Меня так назвал дедушка.

— А он поляк? — поинтересовался я, но девушка уже удалилась к другим столикам, за которыми сидели летчики.

Я проводил её внимательным взглядом. Чем она привлекла внимание комэска? Мне было непонятно — девушка как девушка, таких много. Ходит, улыбается, заигрывает с летчиками. Обычное дело!

Пока я разглядывал Илону, в дверях столовой показалась Лида. Увидев, что я пристально смотрю на официантку, она резко повернулась и вышла. Я уже не в первый раз удивлялся женскому умению неожиданно появляться тогда, когда их, женщин, совсем не ждешь. Так внезапно на войне на голову беспечному бойцу сваливается опытный противник и фактором внезапности обращает первого в бегство.

Бросив недоеденный обед, я поспешил за Лидией и догнал ее уже на крыльце.

— Лида, в чём дело? — спросил, хватая её за руку, — куда заторопилась?

— Как трахаться, так Лидия, а как любовь крутить, так первая встречая финтифлюшка! — сказала она вроде с обидой, пытаясь показаться рассерженной.

Но я-то знал, что сердиться тут было не на что — ревностью совсем не пахло. Характер у неё был легкий, смешливый. В отношении меня она изначально не строила никаких планов, потому что женская часть батальона считала меня человеком, любящим всё усложнять, слишком образованным, таким, в чьем присутствии надо всё время напрягаться, чтобы не выглядеть полной дурой.

— Я тебя искала, — уже спокойно продолжила Лида, — машина ждет. Надо ехать за фильмами.

— Коробки со старыми фильмами погрузили? — поинтересовался я.

— А как же! Без них новые не дадут.

Кинофильмы мы брали на базе в Нижней Калитве. Ездили за ними каждые три дня после просмотра очередной партии. Поскольку киноустановка лагерного аэродрома в сферу обслуживания кинобазы не входила и, соответственно, денег за просмотр не приносила, с директором базы мы рассчитывались авиационным спиртом. Так и выходили из положения. Если не показывать фильмы каждый день, то от скуки можно было бы завыть на луну. Или стать хроническим алкоголиком.

Дорога от аэродрома до города была однообразной. Балки, поросшие густой травой, сменялись небольшими полями, на которых росли фруктовые сады. Чем ближе к осени, тем тяжелее становились ветки, усыпанные желто-медовым шафраном. Иногда сквозь деревья виднелись маленькие шалаши сторожей, но сами они не появлялись, как будто были кротами и вели ночной образ жизни.

До города было порядка двадцати километров. Некоторые прапорщики, ездившие за рулем на аэродромных машинах по казенной надобности, пользовались этим, чтобы подвезти казачек, живших в отдаленных хуторах, за отдельную плату, что называется, натурой. Впрочем, казачки, у которых многие мужья любили приложиться к бутылке, думаю, были довольны таким обменом: и удовольствие получали, и деньги на проезд экономили.

За фильмами мы поехали на «Урале». Я сел с краю, у дверцы, а Лиду посадил посредине, между собой и водителем. Теплый ветер приятно обдувал кабину. Я любил ездить, положив локоть на дверцу с полностью открытыми боковыми стеклами, иногда вытягивая руку наружу и пытаясь ладонью поймать горячий степной ветер. Он упруго давил на мою руку, резкими порывами откидывая её назад, но всё равно рука возвращалась в исходное положение, как будто прорезала воздух пополам, примерно так, как горячий нож разрезает масло.

Беззаботно гулявший в кабине ветер оголил полные загорелые колени Лидки, немного задрав её зеленую форменную юбку. Я заметил, что боец за рулем, несколько раз, не поворачивая головы, зыркнул в её сторону.

— Эй, военный, — сказал я ему, — смотри на дорогу! А ты Лидия, хоть бы прикрылась, что ли, — и я положил на её колени потертую папку утратившую свой первоначальный черный цвет и принявшую со временем оттенок пыльного асфальта. В ней лежали накладные на фильмы.

Папка слегка прикрыла колени девушки. Увидев мои ухищрения, она засмеялась, мелодичным голосом и я подумал, что Лида, должно быть, хорошо поет. Но как ни странно, я, ни разу не слышал её пения. На загорелом смуглом лице моей подчиненной выразительно смотрелись большие карие глаза и вслед за бойцом, я тоже обратил внимание на Лидку, оживив в голове эротические фантазии. Но потом решил не отвлекаться и стал смотреть на дорогу — всё-таки старший машины.

Попетляв по узким городским улочкам, густо засаженным кустарником, с тускло зелеными от пыли листьями, мы въехали во двор районной кинобазы. Там уже стояло несколько машин из окрестных сел.

Возле крыльца высились стопки из круглых металлических коробок серого цвета с бобинами фильмов, которые киномеханики выносили из хранилища и складывали неподалеку от своих автомобилей. Обычно таких коробок было восемь-девять — по частям картины. Имелись исключения в виде иностранных фильмов, когда коробок должно было быть больше, но при дублировании где-нибудь на «Мосфильме» или «Союзмультфильме» эти фильмы подвергались нещадной кастрации и подгонялись под стандарт. Я как-то задумался, отчего большинство иностранных боевиков дублировалось на киностудии «Союзмультфильм». Голоса там были более подходящие, что ли?

Дав Лиде деньги, чтобы она прогулялась до магазина и купила там пива, сигарет, свежие газеты, я пошел в контору оформлять передачу просмотренных картин и получение новых. Водитель «Урала» в это время занялся перетаскиванием коробок к приемному окну, в котором виднелась пожилая женщина, достававшая рулоны фильмов из металлических кассет и проверявшая их на целостность.

Было жарко. Я снял фуражку, широко размахивая ею как веером, расстегнул почти по грудь синюю техничку. Струйки пота стекали по спине, волосы на голове взмокли.

В небольшой конторе за столиком сидела молодая темноволосая девушка — учетчица. Она делала отметки в стопке накладных, лежавших на столе. Увидев меня, девушка кивнула, поскольку мы были уже с ней знакомы, и крикнула вглубь здания, подзывая заведующую:

— Марья Сергеевна, летчики приехали!

Тотчас, будто нас давно ждали, в открытых дверях за спиной учетчицы появилась миловидная женщина лет около сорока. Черные волосы её были забраны в пучок сзади, прищуренные черные глаза смотрели настороженно. Увидев меня, она заулыбалась и сказала певуче, мягко, как говорят на юге:

— Здравствуйте, за фильмами приехали? Наверное, хотите что-нибудь новенькое?

— Да, не отказались бы, — ответил я и тоже улыбнулся в ответ.

Заведующая, стоя в дверях, закинула руки за голову и томно потянулась, словно от долгого сидения за столом у нее затекла спина. Темно-синий халат распахнулся, под блузкой обозначились полные груди, а в глазах появились насмешливые огоньки. Словно она бросала мне вызов, говорила: «Посмотрим, сможешь ли ты сделать вид, что ничего не замечаешь».

Мне было невдомек, специально она это сделала или нет. Может у Марьи Ивановны была привычка потягиваться перед незнакомыми мужчинами, а может у неё действительно затекла спина? Кто её знает? Я не думал о том, хотела ли заведующая специально привлечь моё внимание или она делала это неосознанно, но вскоре почувствовал, как внутри меня нарастает напряжение и возбуждение. Вероятно, Марья Ивановна что-то прочитала на моём лице, она как-то расслабилась, еще сильнее заулыбалась. Девушка — учетчица посмотрела на неё, как мне показалось с укором, и сказала:

— Ваш муж просил передать, что заедет в совхоз «Привольный» и скоро вернется.

— Хорошо! — равнодушно, без особых эмоций произнесла женщина, — когда звонил?

— Минут сорок назад, — ответила девушка и пояснила мне, — у Марьи Ивановны муж — заместитель нашего начальника кинобазы. Он отвечает за исправность киноустановок.

— Пойдемте со мной, — перебила её заведующая, — покажу вам, где можно выбрать новые фильмы.

Отправившись следом за Марьей Ивановной, я оказался с большом зале с длинными металлическими стеллажами. Они доверху были забиты коробками с кинофильмами. Под каждым рядом коробок болталась картонная бирка с указанием картины. Зал плохо освещался, потому что несколько лампочек перегорело и не менялось, то ли из-за отсутствия, то ли из-за нерадивости электриков.

Здесь было прохладнее, и я вздохнул с облегчением. Медленно передвигаясь вдоль стеллажей и читая заголовки картин, большинство из которых было уже мною видено, я прошел в дальний угол хранилища. Заведующая шла за мной, и я чувствовал её дыхание, когда останавливался чтобы прочесть очередное название. От неё пахло польскими духами «Быть может», столь модными среди советских женщин.

Дойдя до конца очередного стеллажа, я резко повернулся и внезапно оказался лицом к лицу с Марьей Ивановной. От неожиданности сделал шаг назад.

— Что летчик, — полушепотом, как бы шутливо спросила она, — боишься меня?

В это время кто-то зашел в зал и на другом конце принялся расхаживать в поисках походящего кино. Отчетливо слышалось шарканье чужой обуви, будто вдоль стеллажей передвигался какой-то случайно забредший старик. У меня мелькнула мысль, что времени вполне хватит.

Марья Ивановна в это время в какой-то истоме безмолвно прильнула ко мне, отдаваясь во власть моих рук. Я повернул к себе спиной эту внезапно обессилевшую женщину, и она оперлась руками о стеллажи, а потом вошел в неё словно в теплую речку, прогретую полуденным солнцем. Мой мозг как будто отделился от тела, он самостоятельно фиксировал детали, пытался анализировать моё и ее поведение, а тело выполняло свою работу. Марья Иванова глухо застонала от удовольствия.

Шаги в дальнем углу склада стихли. Кто-то прислушивался. Черт побери! Меня бросило в жар, но остановиться я уже не смог…

Это был порыв, наваждение страсти, как у Бунина в «Солнечном ударе», когда офицер завел скоротечный роман со случайной пассажиркой на пароходе. Я потерял голову, совсем как тот поручик! Разница была в ощущениях. Герой Бунина чувствовал себя постаревшим на десять лет после той встречи, а я… Я не чувствовал ничего. «Всё из-за любви! — быстротечно соображал я. — Он ведь полюбил!»

Потом пришлось спешно приводить себя в порядок — не мог же я показаться перед учетчицей в растрепанном виде. Марья Ивановна вся раскраснелась, а её черные глаза в полумраке, казалось, растворились в зрачках и сделались огромными. Она повернулась ко мне и поправила фуражку, стягивая её на правую строну, как обычно носят казаки. Её руки задержались на моих плечах, а глаза ласково смотрели, будто женщина ждала каких-то особенных слов. Пахнуло смешанным запахом польских духов и её разогретого тела. Я молча отстранился — влажные волосы прилипли ко лбу, пришлось заправить их под козырек.

— Ну что, будем искать фильмы дальше? — приглушенным голосом спросила она, поправляя свою прическу.

— Выберите нам что-нибудь сами, только по новее, — попросил я, обращаясь на «вы» даже после возникшей между нами близости. Может быть, сказывалась почти двадцатилетняя разница в возрасте?

Обратно на аэродром возвращались молча. Лида открыла бутылку с пивом и, поглядывая в окно, медленными глотками пила его из горлышка. Я вспоминал подробности происшедшего со мной на складе. Водитель «Урала» насвистывал что-то из репертуара Тото Кутуньо.

Теплый ветер с силой бился в лобовое стекло, занося в кабину запахи отцветающего лета. Я возвращался в часть и уже не соревновался ним в силе. Разве кто-то может победить ветер?

Глава 5

Меня охватила какая-то вялость, апатия. Вспомнились слова Приходько о взаимосвязи апатии и полового сношения. Почему-то стало грустно. Так бывает, вероятно, когда ожидаемая новизна ощущений не оправдывает себя. Ты понимаешь, что всё это уже было, всё это уже повторялось в той или иной форме, с теми или иными нюансами. Финал был всегда одинаков — внутреннее опустошение.

— А что ты хотел? — удивился Волчатников, когда я рассказал ему эту историю, — тебе нужен был просто секс, как говорят на западе, или ты искал чего-то другого, особенного? Может, ты влюбился в эту сорокалетнюю женщину?

— Конечно, нет! — определенно ответил я, — но почему с ней, что в ней особенного, вот чего не пойму. Ведь совсем не значит, что я пойду с первой встречной в постель, стоит ей стянуть с себя трусики или оголить грудь.

— Ты затронул извечную тему, — Волчатников достал из темного полиэтиленового пакета с рисунком улыбающейся Аллы Пугачевой две бутылки пива. Одну протянул мне. — Почему нас привлекают женщины, и какие именно? Вопрос, который волновал еще древних греков, если ты помнишь историю. Однозначного ответа никто не нашел, и вряд ли он найдется. Где-то в религиозной литературе говорится, что женщина сосуд дьявола. Почему же этому дьявольскому творению посвящено столько стихов, картин, песен? Знаешь, что я думаю?

— Нет, но мне интересно, — пробормотал я.

Волчатников сел на тумбочку прямо передо мной.

— Женщина это средство, с помощью которого мужчина познает мир, — продолжил говорить он, — а ты, наверное, думал, что это существо для возбуждения твоих нервных окончаний, получения наслаждения? Нет, друг мой, смотри шире…

— Средство познания мира? — тупо переспросил я, — признаться, мне как раз казалось, что она нужна для удовольствий, удовольствий взаимных, мы же не индивидуалисты, мы тоже доставляем им удовольствие.

— Это верно лишь отчасти. Ты тоже частица мира. Значить, познавая себя — ты познаешь мир. И этим звеном, соединяющим тебя с миром, служит женщина.

— Какой-то дуализм, — с сомнением заметил я.

— Ты ищешь женщину, которая может стать проводником в этот мир. Но и женщина тоже ищет такого мужчину, отсюда возникает желание, соблазн.

В голове моей был полный туман. К этому времени мы выпили пиво, и за неимением коньяка перешли на разведенный спирт.

Волчатников прикрыл глаза, потом посмотрел, как мне показалось, совсем трезво.

— Однако так бывает не всегда. К сожалению, любовь проходит, нередко оставляя людей несчастными. Возьмём, к примеру, Анненского. В двадцать два года он страдал от любви к женщине на четырнадцать лет его старше. Через два года он женился на ней. В то время она действительно вела его в неведомый мир, помогала познанию вселенной. Но вот любовь угасла, страсть прошла. А жить вместе пришлось всю жизнь, до самой смерти. Если любовь — это жизнь, значит, его душа умерла раньше тела. Не отсюда ли у Анненского такой сильный мотив одиночества, звучащий в каждой строчке?

— Возможно, не берусь судить, — заметил я, периодически теряя нить рассуждений Волчатникова.

Действительно, любовь, женщины, мир — такие материи, которые, сколько ни философствуй, всё равно до конца не изучишь. Слишком много чувств. Чтобы понять, надо быть чутким, как листья, Эти слова Анненского, кажется, цитировал Волчатников.

В окно внезапно, с размаху ударили капли дождя, начавшегося совсем незаметно, без грозы и ветра, словно кто-то невидимый подал нам с камэской тайный знак, постучав в окно дождевыми пальцами.

Я почувствовал, что гнет мыслей об одиночестве, которые одолевали меня несколько недель подряд, стал таять, растворяться, как растворяется песок в прибрежных волнах, когда подносишь его горстями в ладонях и опускаешь в прозрачную воду. Несколько мгновений и воде белеют только пальцы.

Вероятно, это происходило от того, что с Волчатниковым я не скучал — он заставлял меня думать о жизни, размышлять о ходе вещей, предопределенности судьбы. И пусть это были отвлеченные темы, темы далекие от военной будничной жизни, но мне было с ним интересно. Трудно было бы заподозрить между нами дружбу — уж слишком мы были разные, но что-то нас притягивало и сближало, как кусочки мозаики, принадлежащие одному фрагменту.

Через неделю наступила очередь Волчатникова лететь на выходные в Азовск.

— Что-то совсем не хочется возвращаться туда, — сказал он мне задумчиво, — но знаешь, скучаю по сыну. Вот купил в Калитве ему подарок. Волчатников достал из сумки красивую коробку с конструкторским набором, сделанным в ГДР.

— Ему должно понравиться, — сказал я, — у меня в детстве было две страсти: конструкторы и игра в солдатики.

Волчатников улыбнулся, мы пожали друг другу руки, и он пошел вслед за другими в брюхо транспортного самолета по спущенному трапу.

— Вам замполитам положен отдых или расслабляетесь на боевом посту? — спросил меня Приходько, подходя сзади. От его технички пахло не привычным керосином, а едкими химическими веществами.

— Ты что, газовую атаку устраивал? — спросил я его в свою очередь.

— Пришлось погонять своих оболтусов. Я им тренировку с хлорпекрином устроил, чтобы проверить противогазы. Представляешь, этот хитрован Гунько вылетел из палатки как пробка. Он решил сачкануть и открутил трубку от коробки противогаза — думал, что я шучу. Но не тут-то было, я бросил им в палатку шашку, и он запрыгал как вошь на члене. Вот хитрый хохол! Кстати, — продолжил он без всякой связи, — в столовой новая девчонка появилась. Илоной зовут.

— Знаю, уже с ней познакомился.

— Близко?

— Ну не так как ты думаешь — чисто служебный разговор. Я же заместитель командира по политической части, должен знать кадры.

— А хорошо бы её в попенаген через роттердам! — плотоядно усмехнулся Вова, озвучив очередную пошлость, — между прочим, в полку есть некоторые технари, говорят, пока всех баб здесь не попробуют — не успокоятся.

— Ну, я не многостаночник.

— Понимаю, — Приходько покровительственно похлопал меня по плечу, — ты однолюб и будешь хранить верность своей Лидии до седых волос, если они у тебя к этому времени останутся, а не растеряются на чужих подушках.

Пока мы разговаривали, серебристые винты транспортника пришли в движение, постепенно набирая обороты, и вскоре стали почти прозрачными, превратившись в круги правильной формы. Они с грохотом рвали встречный воздух, заставляя трястись грузное тело лайнера. Но вот он начал неторопливый разбег по полосе, всё более ускоряясь, пока не оторвался, наконец, от земли и, словно усталая птица, медленно пополз ввысь. Голубое небо вобрало в себя, втянуло, зеленый силуэт самолета, и растворила его весь, без остатка.

Мне стало грустно оттого, что улетел Волчатников. К Лиде идти не хотелось. Напиться что ли? Взяв томик стихов Анненского, который оставил мне комэска, я пошел в свой барак и устроился на кровати, потягивая пиво.

Анненский мне понравился. Его стихи проникали вглубь души, мысли об одиночестве были созвучны. Так я лежал и читал, отрешившись от окружающего мира. Аэродром, солдаты, бараки — все это было не здесь, где-то вдалеке, там, где меня не было.

Примерно около семи вечера над аэродромом, словно отзвуки дальней грозы, разнеслись звуки от движков реактивных самолетов. Пришел Винник и по привычке разглаживая усы, сообщил, что приземлился полк перелетчиков, переправлявших МИГ-25 в Афганистан.

От нечего делать я прогулялся на аэродром. МИГи выглядели приличнее наших «Сушек». Выкрашенные снизу в голубой, а сверху в темно-зеленый цвет, они действительно представляли собой грозное оружие. Насколько я знал, хорошо показали себя в горах Афганистана.

Солдат пришлось потеснить и расставить в нашем бараке дополнительные койки для летчиков и техников полка. Идти им было особо некуда — до города далеко, а местные дамы оказались все заняты, поэтому гулять начали здесь же, в бараке, разливая разбавленный спирт в солдатские железные кружки. К вечеру некоторых потянуло на подвиги.

Где-то около часа ночи в нашу комнату вошел дневальный и разбудил меня, сказав, что вызывают к телефону. Приходько мирно похрапывал в своей кровати, а кровать Тернового была пуста — на этот раз он ночевал в Калитве у жены.

Испуганный женский голос сказал мне по телефону:

— Товарищ замполит, это из столовой, Илона. Здесь под окнами ходят пьяные и хотят залезть. Я сегодня дежурю, не могли бы вы подойти?

— А где дежурный по столовой? — спросил я, стряхивая остатки сна.

— Не знаю, но его здесь нет.

— Хорошо, сейчас буду.

Я набросил на себя техническую куртку, взял фуражку и пошел в теплую темноту к столовой. От фонарей падал неровный свет на песчаную дорожку. Было тихо, почти беззвучно. Даже сверчки не нарушали покой южной ночи. Я увидел, как вдалеке промелькнула серая тушка крысы, скрывшаяся под солдатским бараком и всё, больше ничего и никого. Временами эту тишину нарушал пьяный гомон голосов, доносившихся со стороны аэродрома, там весело пиликала гармошка, призывный женский смех. Видимо кто-то из перелетчиков вез гармонь с собой.

Возле столовой было тихо, в окне ни одного огонька. Я постучал в деревянную дверь и услышал торопливые шаги.

— Кто там? — раздался несколько испуганный женский голос, в котором я узнал голос Илоны.

— Это я, Лихачев, — отозвался я вполголоса, словно боясь спугнуть стоявшую вокруг тишину.

Мне было смешно от этой ситуации. «Наверное, девушка всё это выдумала», — подумалось мне. Стало скучно дежурить одной, да еще ночью, захотелось мужской компании. Может я ей приглянулся, вот и вызвала меня, а не кого-то другого. Такое бывает — кто-то хочет познакомиться ближе и ищет удобный предлог.

Дверь со скрипом отворилась, показалось освещенное луной бледное лицо девушки, её испуганные глаза. Илона, действительно чего-то испугалась. Теплые руки взяли меня за локоть и повлекли вглубь темного коридора, внутрь здания. При этом Илона не забыла захлопнуть дверь и закрыть её на засов. Мы шли по залу летной столовой. Сквозь оконные стекла в зал пробивался холодный лунный свет.

Комната, где коротала ночь Илона, была небольшой, совсем крохотной, и находилась неподалеку от варочного зала — типичное подсобное помещение. Старая настольная лампа, стоявшая на тумбочке, несмотря на разбитый плафон, по-прежнему рассеивала свет. В углу стояла солдатская кровать, на которой лежал матрац, аккуратно заправленный одеялом. Подушки почему-то не было.

Где-то тихо капала вода из крана.

Обычный запах столовой — запах пищи, жира, нагретого на сковороде растительного масла, перебивался тонким ароматом духов, доносившихся от девушки. От неё пахло сиренью, пахли её волосы, кожа. Вместе с тем, мне вдруг показалось, что от девушки пахнуло и чем-то другим, скорее похожим на запах спирта. Вероятно, она выпила для храбрости. Движенья её были расслаблены, глаза странно блестели в неярком свете ночника.

Мы стояли и молчали какое-то время, не отрывая взглядов, словно погружаясь друг в друга незримыми лучами глаз, как написал бы Анненский.

— Что случилось? — спросил я осипшим, непослушным голосом.

— Пьяные здесь у здания ходили, стучались. Я испугалась. Садитесь сюда! — она показала мне на деревянный стул возле кровати.

Я покорно сел, словно мною управляли неведомые силы, жестко диктовавшие свою волю и не оставившие возможности к сопротивлению. В горле пересохло, как бывает иногда в предчувствии близости с незнакомой девушкой или женщиной, а сердце сошло с ума, развив нереальную частоту пульсации. Бам! Бам! Бам! Мощные удары в груди отбивали ритм точно африканские барабаны: громко, четко и резко. Казалось, что их звук долбится в уши, проникает в мои вены, в мою кровь.

Всё также молча, не говоря ни слова, Илона, словно гибкая кошка, потянулась в настольной лампе и погасила её. Наступил мрак. Темнота совсем не разделила нас, а, казалось, наоборот, сблизила. Я почувствовал рядом её теплое дыхание, нежно коснувшееся моей шеи и лица. Руки невесомо легли на мои плечи, и она села на меня сверху, отчего ладонями я сразу нащупал её круглые, прохладные колени.

— Сейчас, сейчас, — прошептала она, щекотно касаясь губами моих ушей.

Однако я, к своему удивлению, обнаружил полное отсутствие эрекции, как сказали бы медики. Такое бывает сплошь и рядом, но со мной — никогда. То ли излишнее волнение, то ли какие-то ненужные мысли… «Может, просто устал, — подумалось мне, — ведь все наши желания, вся эта эротика, секс — всё это в голове».

Пальцы Илоны еще какое-то время ласкали меня. В темноте девушка наклонилась, и я вновь ощутил её губы возле своего уха:

— Это ничего, — прошептала она, словно прошелестел легкий ветер, — это бывает! — Её руки легли мне на затылок, она стала гладить волосы, как будто была экстрасенсом и пыталась дать моей душе умиротворение. — Мы попробуем в другой раз. Ведь нам ничего не мешает.

Потом я почувствовал, как она легко поднялась, в темноте что-то зашуршало, загорелся ночник. Девушка поправила растрепавшиеся волосы, села на кровать и, улыбаясь, немного смущенно спросила:

— Я тебе нравлюсь? Может всё дело во мне, и я поторопилась? Не нужно, наверное, было спешить. Но ты мне так понравился…

Я увидел, как её глаза налились влагой, набухли, как набухают капельки дождя, перед тем как сорваться с крыши и упасть на землю, разлетаясь на мелкие частички.

— Ты красивая, — ответил я ей, — и очень мне нравишься. Просто сейчас…я не смог, потому что… сам не знаю почему. Может, устал, день был слишком длинный.

Я говорил что-то ещё, но поймал себя на мысли, что говорю это только для успокоения Илоны. Мне припомнись слова Волчатникова о том, что половой акт это физиологическое выражение любви. Если я не смог с ней переспать, значит, я её не любил, во всяком случае, пока. Или она меня не привлекает физически? Но это вряд ли — она действительно симпатичная девушка, без видимых изъянов. С другой стороны, совсем недавно я был вместе с заведующей на кинобазе. Разве она привлекательней Илоны? Совсем нет! Значит дело не привлекательности женщины, а во мне, в моей душе. Видимо, Илона, как это ни грустно, не является для меня той притягательной точкой, где я мог бы обрести свой спасение. Она просто хорошая девушка, которой понравился не тот парень.

В понедельник, пока еще не прилетел транспортник из Азовска с отдыхавшими там лётчиками и техниками, мне дозвонился замполит батальона. Бодрым голосом он сообщил:

— Твоему командиру вынесен на партбюро строгий выговор за пьянство. Решили оставить его здесь, под присмотром жены и секретаря партбюро, — Крутов довольно хохотнул, — пусть оба следят за ним!

— А кто будет готовить аэродром в Калитве? — удивился я, поскольку одни из командиров взвода был в отпуске.

— К тебе летит новый командир взвода.

— А куда старого дели?

— Пашков уволился неделю назад. Решил уехать в Донецк к шахтерам, за длинным рублем подался.

— Новый-то откуда взялся?

— Прапорщик Гуторин перевелся из Рязани, там служил в полку ВДВ.

— Ого, десантник? Чего он у нас забыл?

— Я смотрел его характеристики, — ответил Крутов, — они нормальные. Просто он местный, решил вернуться домой в Азовск, потому и пришел к нам. Вроде всё нормально, но ты пригляди за ним, я боюсь, чтобы он не оказался очередным бухариком.

— А что, есть симптомы?

— Глаза у него красные, как от недосыпания, а изо рта сивухой несет.

«Ничего хорошего, — подумал я, — опять возиться, воспитывать. Достали эти алкаши!»

Взглянув на часы, я быстро собрался и пошел на утренний развод, который проходил у барака, на небольшом прямоугольнике, который все почему-то называли плацем.

Возле плаца в курилке сидели прапорщики в ожидании утреннего построения. Винник неизвестно от кого уже знал, что командир роты наказан по партийной линии. Он сидел на скамейке с другими прапорщиками и, увидев меня, продолжил начатый до этого разговор:

— Николаич всё равно как пил, так и будет пить, боги-роги мать. Сколько я ему говорил: «Женя, прекращай так пить, солдаты же смотрят, а он всё равно…»

Остальные ему поддакивали, пуская вверх струи сигаретного дыма.

— Горбатого могила исправит…

Пока обсуждали тему пьянства нашего ротного, из столовой начали подтягиваться солдаты. Подойдя к бараку, каждый взвод становился на отведенное ему место, а прапорщики, побросав недокуренные сигареты, потянулись к бойцам. На ходу они отпускали шутки, делали замечания нерадивым, равняли строй. В общем, было обычное рабочее утро обычного понедельника.

Вскоре, в конце песчаной дорожки идущей от столовой показался майор Шахно. Дополнительно позавтракав в столовой после завтрака дома, он шёл не торопясь, немного переваливаясь с боку на бок, как ходят хорошо откормленные гуси или индюки.

Дежурный по комендатуре бодро отрапортовал майору о готовности личного состава к разводу. Начальник комендатуры, несмотря на периодическое утреннее переедание и, как следствие, выпирающее брюхо, выглядел еще ничего. Живот скрывала безразмерная техничка. Фуражка, как и полагалось человеку, связанному с техникой, в некоторых местах была заляпана масляными пятнами.

Шахно быстро и толково давал указания и я подумал, что комбату наконец-то удалось подобрать на это место подходящего человека. Предыдущий начальник комендатуры был безжалостно выгнан за воровство свиней с подсобного хозяйства и продажу их окрестным станичникам. Эту операцию он осуществлял с местным начальником столовой. Потом, как и в деле с Косых, прошло заседание партбюро, причем открытое. Был шум, ругань, взаимные обвинения… Это случилось прошлой осенью, когда солдат с моей роты задавил одного старика.

Я невольно припомнил те события. За рулем поливомоечной машины сидел сержант — узбек. Накануне, прошел сильный дождь, и песчаную дорогу развезло, местами сильно размыло. Сержант не смог справиться с управлением, машину потянуло в бок, к обочине, и он задавил на смерть какого-то старика, шедшего вдоль дороги.

Мы, как следует, перепугались — все-таки это происшествие, о котором доложили командующему ВВС округом, настоящее ЧП. Военная прокуратура сразу возбудила уголовное дело, но потом я узнал, что всё спустили на тормозах.

Крутов собрал замполитов рот и рассказал о письме, написанном жителями села в прокуратуру. Оказалось, погибший старик был во время войны полицаем, убил на глазах жителей несколько красноармейцев. Правда, он после войны отсидел в лагерях. Но всё равно, многие жители считали, что вину свою он не искупил, а сейчас его настигло справедливое возмездие от руки советского солдата.

В то время пока я предавался воспоминаниям, Шахно закончил развод, солдаты строем пошли на объекты — кто в автопарк, кто в караульный городок. Вместе с ними разошлись и прапорщики. Шахно же отправился к подсобному хозяйству посмотреть на поголовье свиней, которое составляло предмет его гордости и неизменно показывалось каждому посещающему наш аэродром начальству. После случая со своим предшественником для него утреннее посещение свинарника стало обязательным ритуалом.

Мне же надо было встречать транспортный самолет, который должен был приземлиться через полчаса, увидеть Гуторина, разместить его в бараке и проинструктировать. Я уже собрался идти в автопарк, как моё внимание привлек комсомолец полка Ющенко.

Немного возбужденно размахивая руками, Ющенко шел по дорожке, проложенной параллельно нашей, к столовой.

— Куда торопишься, Юрка? — крикнул я ему и махнул приветливо рукой.

Ющенко не сбавляя скорости, резко повернул в мою сторону, а когда подошел просто кивнул вместо приветствия. По всему было видно, что его распирало желание рассказать какую-то сногсшибательную новость.

— Что случилось? — спросил я улыбаясь и продолжил, памятуя о его генитальных экспериментах, — снова вшил шарики, а они выскочили?

— Хуже, — не принял комсомолец полка моего шутливого тона, — шарики выскочили, но только не отсюда. Ты ничего не слышал о ЧП в полку на прошлой неделе?

— Нет, вы же всё скрываете, тихушничаете.

Ющенко продолжал нерешительно мяться, видимо помня о запрете начальства разглашать сведения о любых полковых инцидентах.

— Ладно, Юрик, говори, чем вы там занимаетесь, всё равно ведь узнаю! — предложил я.

— Понимаешь, — комсомольца полка словно прорвало, — кто-то бросает в самолетные двигатели шарики от подшипников. Это происходит утром, во время прогрева движков и перевода их в режим форсажа.

— То есть некто бросает в воздухозаборник шарики и их затягивает воздухом прямо к двигателям?

— Да. Дальше понятно. Шарики попадают в движок, лопатки летят к чертовой матери и всё — двигатель неисправен. Сняли и отправили в ТЭЧ уже четыре двигателя.

— Сколько? — изумился я, — ты хочешь сказать, что с самолетов сняли четыре двигателя, четыре боевых единицы встали на прикол, а вы о сих пор не наши этого раздолбая? Да надо было весь полк поднять на уши, проверить каждого, кто работал в это время с самолетами. Ну, я не знаю…засаду какую-нибудь устроить.

Ющенко виновато заморгал, будто лично был виновен в случившемся.

— Может это ваши, батальонные? — неуверенно предположил он, — а что, надоело каждое утро вставать в четыре часа на полеты, вот и решили немного выспаться, отдохнуть.

— Нашим это не нужно! — возразил я, — ранний подъем они компенсируют на полетах — потом дрыхнут по машинам целый день, не добудишься. Перед самолетами они не ходят, у самолетов не крутятся, только кислородчики, да водитель АПА. Но их всего трое, они на виду.

— Не знаю…не знаю, — нерешительно покачал головой Юрка, — сейчас должны прилететь особисты[7]. Пусть они и разбираются.

— А в чьей эскадрильи были эти самолеты?

— У Литовченко.

Я с облечением подумал, что беда обошла стороной Волчатникова. Зачем ему лишние проблемы с особистами, с командиром полка?

— Спасибо Юрец за информацию! — я похлопал дружески комсомольца полка по плечу, — да и проверь шарики у себя, не твои ли? А то потом придется отписываться.

— Да ну тебя! — улыбнулся Ющенко в ответ и пошел дальше к летной столовой.

Я присел в курилке, переваривая новость. Сейчас начнутся большие разборки, начнется дерготня, объяснения, проверки. Надо проинструктировать всех прапоров, чтобы следили за бойцами. Не дай бог это наши! Тогда всем оторвут яйца, а евнухи в армии не служат.

Поднялся легкий ветер, покачивая ветви кустарника и листья на деревьях, росших неподалеку от курилки. Я обратил внимание, что зелень на них пожухла, а на отдельных листиках уже проступила желтизна, такие же, как пятна на старых фотографиях. Наступала осень, и это было хорошо. Осенью мы свернем лагерь, вернемся домой в Азовск. Здесь уже порядком надоело.

Посмотрев на часы, я увидел, что уже скоро сядет транспортник. Надо было идти на летное поле.

У столовой на крыльце стояла Илона. Она, видимо, увидела меня в окно.

— Виктор Михайлович, можно вас на минуту? — как-то по-штатски, обратилась она.

— Да, Илоночка, слушаю тебя!

— Вы…ты..- она замялась.

— Давай уж на ты, — предложил я, — так будет удобней.

— Ты придешь сегодня ко мне, в комнату? Я буду одна… девчонки на смене, — спросила она, заглядывая в глаза.

— Приду! — ответил я и подумал, что любовь странная штука. Она может возникнуть внезапно, а может после длительных поисков. Кто знает, не поторопился ли я прошлый раз с выводами о себе и Илоне? Надо пробовать пока не получил точного и ясного ответа. Может это не любовь — вспышка, а любовь — узнавание?

Глава 6

Самолет приземлился с небольшим опозданием. Он вырулил с полосы на травяное поле, медленно развернулся, взревел последний раз своими мощными двигателями и затих, огромный, как медведица в берлоге.

Прислонившись к теплому крылу КПМки, я стал наблюдать, как транспортник начали покидать пассажиры. Они шли небольшими группами, слышался смех, не смолкали оживленные разговоры, будто все эти люди не смогли вдоволь наговориться во время полета. Среди группы летчиков мелькнуло угрюмое лицо Волчатникова, который шел, не глядя по сторонам.

Солнце уже не грело так же сильно, как в середине лета. Ветер перебирал стебли коротко стриженой травы под брюхом самолета и мне, почему-то, запомнилось это мгновение, как будто сделал моментальный снимок. Что-то щемящее, грустное, коснулось души. «О, помедли день, врачуя это сердце от разлада. Всё глазами взять хочу я из темнеющего сада», — так кажется, писал Анненский. Солнечный жизнерадостный день и разлад сердца. В этом был какой-то странный диссонанс, несовпадение ощущений.

Я увидел, как по трапу принялись спускаться два капитана, оба невысокого роста, одинаково упитанные, вытиравшие вспотевшие лбы носовыми платками и понял, что это прилетели особисты. Вышедший из самолета вместе с ними, один из наших батальонных прапорщиков, предупредил, что Гуторин выехал из Азовска на своей машине и будет на аэродроме ближе к вечеру.

Глубоко задумавшись о том, почему у меня так сумрачно на душе, я вернулся в свою комнату в бараке, но ответа не находил.

На койке лежал Приходько и читал «Комсомольскую правду». На первой странице что-то говорилось об укреплении дисциплины труда, по радио передавали вести с полей. Зашелестев газетой, Приходько поднял, было, голову, но увидев меня, продолжил чтение. Я тоже ничего не сказал, сбросил туфли и прилег на кровать. Говорить не хотелось, читать тоже, даже уважаемого мною в последнее время Анненского. Хотелось просто лежать и предаваться расслабляющей меланхолии.

Но тут в комнату вошла Лида.

— Витя… — сказала она, однако, заметив лежащего на кровати прапорщика, поправилась, — товарищ старший лейтенант, там привезли новую литературу. Не хотите посмотреть?

Приходько оторвался от чтения.

— Теперь это называется просмотром? Интересно… — прокомментировал он.

— А тебе что, завидно? — поддела его девушка.

Вова закатил глаза и пафосно произнес:

А глаза твои синие-синие

В обрамлении черных ресниц,

А у меня половое бессилие

И гангрена обоих яиц…

— Бедненький! — засмеялась Лида. Она присела к нему на кровать и погладила прапорщика по лысой голове, — тебя никто не любит. Ну, хочешь, — она шутливо посмотрела на меня и сказала Приходько, — хочешь, я тебя пожалею. Замполиту всё равно, он на мужиков переключился.

— Да брось ты! — Приходько резко приподнялся, вены на его лбу вздулись, как бывало, когда он хотел съязвить, — я его предупреждал, чтобы не ходил в барак к летчикам. Так нет, не послушался меня, чертяка этакий.

— Да, ладно! — недовольно буркнул я, — нашли мужефила.

— Кто здесь говорит о педиках? — в дверях показался Терновой. — О, Лида, привет! — заметил он девушку, — с чего вы ими заинтересовались?

— Да вот, — Вова кивнул на меня, — подумали с Лидией, что замполит перекинулся в тот лагерь.

Терновой прошелся по комнате и сказал, ни к кому не обращаясь:

— У нас в училище, в туалете, кто-то написал на стенке такой стишок:

Я гляжу в унитаз хохоча,

Я гляжу и любуюсь собой,

У меня голубая моча —

И вообще я весь голубой.

— Вы что сговорились — удивился я, — или сегодня вечер туалетной поэзии?

— Нет, дорогой товарищ, — ответил Приходько и покосился на книжку стихов Анненского, — ты первый удалился в поэзию. А что мы хуже что ли? Правда, Серёга? Мы тоже что-нибудь можем сообразить.

— Конечно, — согласился я с ним, — сообразить ты можешь, если только на троих.

Терновой сел на свою кровать и принялся неторопливо расстегивать куртку.

— В тебе, Вова, — сказал он — погиб великий актер, как в древнеримском императоре Нероне.

— А что, — немедленно отреагировал прапорщик, — сразу после школы я ездил в Москву. Хотел поступить в театральное училище.

— Ты? — удивился я.

— Думаешь не смог бы?

— А что же тогда не поступил?

— Да, — Владимир показал рукой на Лиду — понимаешь, их брат помешал. Я был чистым, непрочным юношей, а тут девчонки уже опытные…Короче, родительские деньги я прогулял и вернулся назад в Азовск. Правда, показал комиссии два этюда. Мне рассказали, что председателю понравилось.

— Вот я и говорю, что ты у нас бедненький, — вновь заулыбалась Лидка, — пойду к себе, раз никто не хочет помочь мне разобрать литературу.

— Лида, жди меня, и я приду! — игриво произнес Приходько. Потом, дождавшись, когда она вышла, повернулся ко мне. — Ну чего ты сачкуешь, замполит? С женщинами надо работать, и притом активно, а не валяться на кровати как бревно.

— Вот иди и поработай, — ответил я, поморщившись, — мне сегодня в другое место…

— К Волчатникову? — спросил Сергей — не связывайся ты с ним, а то огребешь по полной программе. Лучше, как сказал товарищ Вова, удели внимания Лиде. Видишь, девушка тоскует, чего-то хочет. Нехорошо быть таким невнимательным.

— Это за что же я огребу, если буду видеть Волчатникова?

— Слышал, что говорят в полку? Он странный мужик, живет без жены, но и с полковыми девчонками не спит, как другие. Может он, действительно, педик? Но ты ведь нет, мы это знаем. Что у вас может быть общего? Смотри, как бы на тебя не стали смотреть косо.

— Да брось, Серёга, всё это лажа. К тому же, я иду не к комэске, а к Илоне.

— Ну вот, это другое дело, — обрадовался Приходько, — значит, Лидка сегодня свободна. Пойду вечерком к ней, помогу разобрать литературу, раз замполит не против.

Он подмигнул мне и мы бы, наверное, еще долго подначивали друг друга, но меня вызвал дневальный в автопарк на беседу к особистам.

Я не стал особо торопиться — еще с училища невзлюбил этих «товарищей», когда один из них приложил руки к отчислению двух хороших ребят нашего отделения. Вся вина курсантов заключалась в том, что они рассказывали вечером, когда собирался небольшой круг близких приятелей в лыжной комнате, анекдоты о Брежневе. Это было, конечно, большим нарушением в политическом училище. И кто-то из друзей их сдал.

Нас всех по одному вызывал на беседу особист училища — бдительный майор с колючими глазами. Выспрашивал об атмосфере в отделении, о взаимоотношениях. Было неприятно, и я потом задумался отчего? Сам по себе разговор о товарищах по отделению был нормальным, но настороженность майора, скрывавшаяся в его цепких глазах, неожиданные вопросы, создавали излишнее напряжение. Я ждал от него все время какой-то западни, подвоха, который вынудил бы меня совершить ошибку, чтобы потом можно было использовать в качестве стукача. Не могли поймать шпионов, поэтому ловили пацанов, рассказывавших безобидные анекдоты. Так думали мы об этих людях и не испытывали к ним особого уважения.

Оба особиста находились в кабинете командира автороты в автопарке. Один сидел за столом, второй стоял у окна. Фуражки были небрежно брошены на стулья. Они почти не отличались друг от друга, как два брата-близнеца. Оба были белобрысыми, с почти бесцветными, чуть тронутыми синевой глазами. Пухлые круглые щеки, курносые носы. Разница, пожалуй, наблюдалась только в прическе и количестве волос на голове. Тот, что сидел уже начал лысеть, и сквозь жидкую поросль на голове отчетливо просматривалась блестящая, кажущаяся полированной макушка, а тот, что стоял, обладал густой шевелюрой. Под рукой у сидевшего находилась красная папка, уже довольно толстая от вложенных туда материалов расследования. На столе, прямо перед ним, лежала внушительная стопка чистой бумаги, будто капитаны собирались писать вместе большой роман как Ильф и Петров или братья Вайнеры.

«Для меня, что ли приготовили столько бумаги», — подумал я и сел на стул стоящий у окна. Капитаны переглянулись. Вероятно, их слегка покоробило, что я сел на стул без разрешения. Может они и привыкли, что перед ними все стоят навытяжку, но я был у себя дома, а они в гостях. Тот, что находился у окна, забарабанил пальцами по подоконнику, потом спросил неприятным металлическим баритоном:

— Ты замполит комендатуры?

— Да.

— Что можешь сказать о личном составе?

— В каком смысле? — удивился я.

— Не притворяйся дурачком, лейтенант, — вмешался второй, у него оказался крепкий густой басок, — ты еще молод, не порть себе карьеру!

«Вот чем они еще отличаются, — отвлекся я, — разные голоса. Похоже на дуэт из оперы вроде «Бориса Годунова». Этот, который сидит, может быть монахом Пименом, а у окна сам царь Борис. Хреновый голос у него, вредный!»

— Меня интересуют возможные подозреваемые, — между тем, продолжил первый, которого я связал с именем царя-детоубийцы, — тебе ведь известно о ЧП в полку? Давай для начала поговорим о солдатах, потом о прапорщиках и офицерах.

Переборов своё негативное отношение к особистам, я решил настроиться на сотрудничество — всё равно надо найти эту сволочь, портившую самолеты. Пусть уж этим займутся профессионалы, тем более это входит в их прямые должностные обязанности.

— Я никого не подозреваю, — ответил им, немного подумав, — конечно, в комендатуре есть всякие, даже несколько бойцов из дисбата[8], но им незачем. Потом, возле самолетов из наших никого не бывает, кроме заправщиков кислородом и воителей АПА, но их все видят: и техники, и дежурный по АТО.

— Ты выводы-то не делай. Мы сами их сделаем! — вновь вмешался тот, что сидел за столом. Он провел тыльной стороной ладони по курносому носу, стирая пот, и откашлялся, — сколько конкретно у вас солдат из дисбата можешь сказать, назвать по-фамильно?

— Я бы их назвал, но могу быть неточным. Давайте, завтра подготовлю подробный список.

— Укажи также, за что каждый из солдат находился там и какой срок пребывал.

— А стрелки роты охраны? — спросил стоящий у окна, — они ведь имеют доступ к самолетам, ночью, когда их охраняют?

— Да, они охраняют ночью, — подтвердил я, — но воздухозаборники самолетов в это время закрыты колпаками, забросить туда что-либо невозможно.

— Значит ты, переводишь стрелки на полковых? — спросил сидящий за столом басовитый капитан, — думаешь, полковые устроили весь этот бардак?

— Зачем мне переводить стрелки?

— А что ты скажешь в отношении прапорщика? — особист достал один лист из красной папки и так, чтобы я не увидел ничего, прикрыл его рукой, — в отношении Винника?

— А что Винник? Старшина в моей роте, немного пьёт, но в целом справляется.

— У нас есть сигнал на него. Он несколько дней назад проигрался в карты техникам эскадрильи, в которой были повреждены самолеты. Потом с ними разругался. Может это месть?

Капитан строгим взглядом посмотрел мне в глаза, но от его показной строгости глаза, казалось, совсем осветлились и поблекли, как увядшие полевые цветы. Второй отошел от окна, взял стул и присел рядом.

— Мы рассчитываем на твою помощь, — произнес он, — вот бумага и ручка.

— Что я должен писать? — насторожился я.

— Я тебе продиктую. Бери ручку!

— Вы что, вербуете меня? Зря. Стукачом никогда не был, и писать ничего не буду.

Второй особист раздраженно откинулся на спинку стула. Басок его зазвучал гуще, сильнее, так, словно некто принялся бубнить в пустую бочку.

— Фильмов насмотрелся? Про Штрилица? Надо будет, завербуем. А сейчас пиши характеристику на Винника, как его замполит.

Обдумывая каждое слово, чтобы вдруг не навредить своему прапорщику, я принялся писать. Оба капитана терпеливо ждали, закурив у открытого окна, которое вытягивало, словно пылесосом, сигаретный дым в сгущающиеся сумерки. Впрочем, ждать им особо долго не пришлось, поскольку текст получился небольшим.

Пробежав глазами мою писанину, они положила её на стол и предупредили:

— О нашем разговоре никому не рассказывай. Если спросят, скажешь, что интересовались морально-политической обстановкой в батальоне. А так пока всё, можешь идти.

Я поднялся и вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. Потом, немного подождав, вспомнил, что из соседней комнаты надо забрать тетради по политзанятиям и отнести их в ленинскую комнату.

Стены домика в автопарке были, как и везде фанерными, в углу комнаты зияла небольшая дыра, прогрызенная крысами. Войдя внутрь, я услышал приглушенные голоса двух капитанов. Их речь едва пробивалась из-за стенки, но я разобрал, как обладатель гулкого баса, спросил другого, мысленно окрещенного мной царем Борисом:

— Ты что хотел его завербовать, без подготовки?

— Да, ерунда, — ответил «царь Борис», — и не таких вербовали. У меня был случай в Венгрии. Жена одного начальника, кажется заместителя командира батальона, пошла в универмаг и попалась на краже. Я забирал её в местной полиции. Дамочка была хоть куда — бывалая. Знаешь, чтобы это дело закрыть была готова отдаться тут же, за углом универмага. Но мне надо было делать план по вербовке. Вызываю её мужа и говорю: «Союз в двадцать четыре часа или подписка о сотрудничестве». Так что у него выбора не было — стал «штыком». А с его мадам мы всё равно переспали. Кстати, пришлось и её вербануть, чтобы собирать информацию среди гарнизонных баб и знать, кто о чем болтает. Она потом мне много интересного рассказывала.

— Ну, это у тебя вербовка на компромате, а здесь другой случай.

— Другой, другой… А то, что он спит с солдаткой-библиотекаршей вместо того, чтобы работать с бойцами, это что? Если написать «телегу» на него, так ему так по жопе напинают, что запомнит на всю оставшуюся службу.

Я не стал дослушивать разговор. Стараясь не шуметь, взял тетрадки и осторожно вышел из комнаты. По дороге размышлял о сказанном. То, что у нас с Лидкой были близкие отношения, знало полкомендатуры и никого это не смущало. Во-первых, в лагерных условиях установить такие отношения гораздо проще, чем в городе, а во-вторых, я был холостяком, следовательно, обвинить меня в нарушении морали весьма затруднительно. Если нет обязательств, то и нарушить их невозможно.

Однако, неприятный осадок от услышанного остался.

К вечеру появился Гуторин. Невысокого роста, ладно скроенный, с выбивающимся рыжим чубом из-под козырька фуражки, с начищенными до глянца сапогами, он представлял собой тип настоящего казака. Его легко можно было представить на коне в синих штанах с красными лампасами и шашкой на боку. Глядел он на всех слегка насмешливо, даже как-то свысока. Видимо, сказывалась закваска бывшего десантника. Он приехал одетый не в техничку, а в повседневной одежде: зеленая рубашка, бриджи, сапоги. На подмышках рубашки от жары проступили белесые пятна пота.

Особое удивление, даже ажиотаж у обитателей нашего лагеря, вызвала его машина, на которой он приехал из Азовска. Летчики, техники, солдаты — все, кто был свободен, не преминули подойти к ней поближе и осмотреть это чудо техники со всех сторон.

Перед ними был «Мерседес-Бенц», выпуска 1938 года. На такой машине вполне мог гонять Штрилиц, только авто Гуторина, в отличие от автомобиля легендарного разведчика, имело зеленую камуфляжную окраску. Сразу родилось предположение, что прапорщик купил эту машину после съемок какого-нибудь фильма на военную тему.

Я отвел Гуторина в сторону, представился ему и предложил пройти, чтобы показать отведенную комнату. Прапорщик без особых эмоций взял вещи из машины и пошел за мной следом по дорожке к нашему бараку. Оглядев своё новое жилище, Гуторин поставил небольшой чемодан на кровать и произнес:

— Ну, расскажи замполит, чем мне надо будет заниматься.

Я обрисовал ему обстановку, рассказал о некоторых особенностях подготовки аэродрома и о подчиненных ему бойцах роты.

— Всё понятно, — коротко сказал он — а в город как съездить?

— Предупредишь меня, когда тебе будет нужно и на какое время.

— Да вот, сейчас надо. Забыл, понимаешь сигарет купить.

— Ты что, двадцать километров до города будешь мотать? Тут неподалеку село есть, там магазин. Кстати, и я с тобой съезжу — у меня тоже закончились.

Мы пошли к машине, народ возле которой понемногу разошелся. Уже стало довольно темно, но я знал, что некоторые сельские магазинчики работали допоздна, продавая горячительные напитки труженикам села. Двери у машины открывались необычно, не в ту строну, как у современной техники, а наоборот. Не глядя под ноги, я сел на сиденье и только тут обнаружил, что пола в машине практически не было. Виднелась только рама шасси, на которую пришлось примостить свои ноги.

— А куда пол девался-то? — удивленно поинтересовался я.

— Такая досталась, — усмехнулся в рыжие усы Гуторин, — пол не успел приварить.

Он завел мотор сразу, без приключений, чего я в глубине души серьезно опасался. А что еще можно ожидать от такой рухляди?

Мы медленно поехали, и следом за нами тут же поднялось облако пыли уже слабо различимое в сгущающихся сумерках.

— Замполит, посмотрим, на что способна моя старушка? — озорно подмигнул мне Гуторин и нажал на педаль газа.

Его машина, глухо заурчав, мощно рванула вперед и вылетела с грунтовой дроги на шоссе. Позади показались темные «Жигули» седьмой модели. Машина поравнялась с нами и тут же пошла на обгон. Видимо, водитель решил, что ему нечего тащиться за таким тарантасом и этот тазик на колесах следовало немедленно обогнать. Но прапорщик и не думал сдаваться. Его «Мерседес» еще сильнее разогнался и без всякого труда оставил далеко позади себя новейшее изделие тольяттинского завода. Ветер свистел у меня по всему телу, бесцеремонно надувая штанины брюк. Я с ужасом увидел мелькавший внизу серый асфальт и невольно поджал ноги.

— Включить музыку? — Гуторин протянул руку к магнитоле.

— Да, только музыки сейчас и не хватает! — пробормотал я, хватаясь за ручки двери и опасаясь, что на повороте попросту вылечу из кабины.

Оторвавшись от «Жигулей», Гуторин волей-неволей прекратил гонку, и мы поехали помедленнее.

— Как я их сделал? — спросил он.

— Лихо!

— У меня движок от «Волги», — пояснил прапорщик, удовлетворенно глядя на меня.

— Тогда понятно.

Я снова аккуратно поставил ноги на раму, а Гуторин включил автомобильное радио. Шла передача о творчестве композитора Бабаджаняна. Потом Магомаев запел песню «Свадьба» и под его раскатистый голос мы доехали до села.

В некоторых хатах горели огоньки лампочек, а некоторые были совсем темными без хозяев, еще не вернувшихся с полей. Не зря говорят, что полевые работы длятся от зари до зари. В сельмаге у разбитной продавщицы, которой Гуторин подмигнул смеющимся глазом, мы купили сигарет «Ту-134». Пива, к сожалению, не было.

По дороге домой мы разговорились о службе в десантных войсках, где до этого служил прапорщик.

— Сам-то чего ушел из Рязанского училища? — спросил я так, на всякий случай, поскольку Крутов уже рассказал мне причину.

— Домой потянуло, в родные края, — ответил Гуторин, глядя из окна машины на темнеющую степь, проплывавшую мимо, — а если честно, списали по здоровью. Давление высокое, с парашютом прыгать нельзя. Это в десанте один из главных элементов боевой подготовки. Что за десантник, если он не прыгает? Это так, фуфло какое-то. У нас даже штабистов заставляли делать прыжки.

— Слушай, я смотрел наши фильмы про десантуру. Особенно понравился фильм «В зоне особого внимания». Что, точно они такие, какими их показывают — парни с железными яйцами?

— Точно, замполит, не сомневайся! Причем, наши голубые береты американским зеленым еще фору дадут как два пальца обоссать, — рассмеялся Гуторин.

— Брось трепаться, этого никто не знает! — усомнился я. — Вы что, проводили десантную спаратакиаду?

— Где бы её провели, особенно после прошлогоднего сентября?

И без прапорщика я знал, что южнокорейский «Боинг», сбитый осенью прошлого года, послужил еще одной причиной обострения отношений между СССР и США. Рейган даже нас назвал «империей зла». Будто они — империя добра!

Гуторин, в это время, продолжал:

— И все-таки мы проверили кто из нас настоящий десантник. Получилось чисто случайно. Как-то привезли группу «мобутовецв» для обучения откуда-то из Африки, кажется из Анголы. Среди них был один здоровый такой негр-амбал. Всё время хвалился, что служил в зеленых беретах, на всех смотрел свысока. Ну, мы и решили проверить, чья школа лучше.

— И как, проверили?

— Наша лучше, по всем статьям. Только руку негру сломали, пришлось его лечить. Да ничего, он на нас не был в обиде. Зато мы научили его пить водку с пивом!

— Уж на это вы мастера, — засмеялся я, — чему-чему, а этому вы кого хотите, научите.

— Так что товарищ старший лейтенант, — тряхнул казацким чубом прапорщик, — подходи попозже вечером, после отбоя, я проставляюсь по случаю прибытия к новому месту службы.

— Посмотрю, как будет со временем, — ответил я, помня о свидании с Илоной.

Мы подъехали по дороге поближе к казарме и встали у деревьев. Позади оседала пыль, поднятая колесами мерседеса штрилицовских времен.

— Балдежная у тебя машина, — выдал я напоследок комплимент Гоуторину, — но, знаешь, бабцов здесь возить будет сложно. Могут вывалиться на дорогу в самый ответственный момент.

— На неделе устраним, замполит, — ответил Гуторин, закрывая за мной дверцу, — если сварка есть, то железо найдем.

Глава 7

В тусклом свете ночного освещения я увидел возле одного из летных бараков фигуру Волчатникова. Он сидел на скамейке у стены здания вместе с Илоной и о чём-то негромко разговаривал. Я почувствовал, как в груди шевельнулось чувство похожее на ревность или, скорее, досаду, причем, это чувство было обращено более к Илоне, чем к Волчатникову. Как будто именно она мешала мне подойти и поговорить с комэской. Наверное, потому, что внимание, которое тот мог уделить мне, он уделял сейчас девушке. С другой стороны, я ведь шел к Илоне, а не к Волчатникову.

Эта внутренняя раздвоенность начинала меня раздражать. «Может она ему нравится? — подумал я, — судя по тому, как он на неё смотрит…»

Мне она тоже нравилась, но не настолько. Что же делать? Уговорить Илону переспать с Волчатниковым, а потом вдвоем быть её любовниками одновременно? В полку были такие деятели — выбирали какую-нибудь девушку — телефонистку или планшетистку, а потом по очереди с ней спали. Мы смеялись над ними и называли «молочными братьями». Не знаю, откуда появилось такое название.

Мне стало грустно. Я посмотрел вверх и увидел бесконечное множество звёзд на темнеющем небе. На западе облака, подсвеченные снизу заходившим за горизонт солнцем, окрасились в молочно-розовый цвет. На ум сами собой пришли строфы Анненского. Они точно передавали моё настроение:

«Пережиты ли тяжкие проводы,

Иль в глаза мне глядят неизбежные,

Как тогда вы мне кажетесь молоды,

Облака, мои лебеди нежные!

Те не снятся ушедшие грозы вам,

Всё бы в небе вам плавать и нежится,

Только под вечер в облаке розовом

Будто девичье сердце забрезжится…»

Я не пошел к Илоне.

Незачем мешать — пусть поговорит с Волчатниковым и, может, тому станет легче. Пойду к ней позже. Не пошел я на гулянку и к Гуторину. Из его комнаты слышался громкий шум, какой бывает во время таких сборищ. Пьяные разговоры, ненужные откровения, ни к чему не обязывающие заверения в дружбе — всё это было до боли знакомо и смертельно надоело. На следующее утро никто ничего не помнит, все клятвы по боку, каждый сам по себе.

Илона, как она и говорила у столовой, была одна в своей комнате в женском бараке. Я чувствовал, что она ждала меня. Причем, это не выражалось в каких-то особых приготовлениях, когда женщина накрывает стол, приводит себя в надлежащий, как ей кажется вид. Нет, всё было как обычно. Аккуратно убранная комната, на столе в банке букет полевых цветов. Однако у неё неуловимо изменилось выражение лица, появился особый блеск в глазах, словно зажглись маленькие свечки. Возникло особое напряжение в воздухе, то невидимое колебание материи, которое ясно дало мне почувствовать, что девушка волнуется.

— Я думала, что ты не придешь, — сказал она, внимательно глядя мне в глаза, — на крыльце днём ты был какой-то рассеянный. У тебя ведь есть девушка? Лида, кажется. Может, ты её любишь, а я навязываюсь? — она отвела глаза и посмотрела куда-то в окно, мимо цветов, стоящих на столе.

— Почему ты так думаешь? — удивился я: — Во-первых, я обещал, что приду, а обещания привык выполнять. Во-вторых, Лидка это так, от скуки, причем обоюдной.

— Я у тебя тоже от скуки? — спросила Илона, всё так же не глядя на меня.

— Что ты, конечно, нет! Но пойми, я ещё до конца не разобрался в себе, не понял, чего хочу. Ты мне нравишься, но я не знаю, любовь ли это?

— А мне кажется, что я в тебя влюблена, — Илона встала со своей кровати, где она сидела, и медленно, как ходят люди в глубокой задумчивости, пошла ко мне.

Она обошла стул, на котором я сидел и, наклонившись, прижалась своей головой к моей. Приятно пахнуло свежестью цветов, её прерывистое дыхание я почувствовал не своей щеке. Светлые волосы девушки, выбившиеся из-под голубой ленточки, которой была перевязана голова, щекотали мою шею.

— Иди ко мне, — прошептала она, — мне от тебя ничего не надо, просто обними, прикоснись ко мне.

Я почувствовал, как кровь учащенно застучала в висках. Мы поднялись и начали целоваться стоя, одновременно раздевая друг друга. Потом, после всего, я лежал расслабленный, чувствуя тепло её тела, плотно прижавшегося ко мне.

— Как тебе Волчатников? Я видел, ты вечером с ним разговаривала.

— Сергей Николаевич? Ничего… — она засмеялась — ты ревнуешь? Он приятный, хороший. Я чувствую хороших людей. Но мне нужен только ты один. Я хочу быть с тобою рядом, только с тобой, — она ласково провела рукой по моей груди.

Возвращаясь в свою комнату, я подумал о том, почему некоторые люди называли то, чем мы занимались с Илоной выражением «заниматься любовью». Из-за удобства? Не надо употреблять много лишних слов? Но ведь любовью нельзя заниматься, потому что — это чувство. Мы ведь не говорим: «Пойду заниматься грустью» или «Пойду заниматься радостью». Практически любое чувство может иметь свою форму физического выражения. Например, печаль может вызвать слезы, а радость — громкий смех. Любовь может иметь продолжение в сексе.

«Опять на философию потянуло, — подумал я, — если ты такой умный, то, как бы тогда сказал? Занимался сексом? Но «секс» — слово лишенное эмоциональной окраски. Им нельзя описать того события, той близости, которая возникает у мужчины и женщины. Если заменить какое-нибудь нецензурное ругательство этим словом, например, сказать «секс вашу мать», то это вообще никого не обидит. Нельзя обидеться на то, что не обидно. Да…секс-кекс. По-русски «половой акт» ещё хуже, чем секс. Слово «половой» сразу ассоциируется с полом, причем не с полом мужчины или женщины, а с полом в прямом смысле, как покрытии. «Акт» — вообще звучит ужасно, словно это террористический акт, а не любовные отношения. Да, задачка…»

У Гуторина ещё гуляли, причем остались, по всей видимости, самые стойкие. Я зашел к нему в комнату. Стоял густой туман из сигаретного дыма. За столом бессмысленно вытаращив глаза друг на друга, сидели Гуторин и Винник. На одной из кроватей, слегка похрапывая, спал Вова Приходько.

Оба прапорщика дошли до той стадии опьянения, как офицеры в повести Куприна «Поединок», когда забыли, для чего собрались и за кого пьют. Пили просто под лай собаки или под свет луны.

— О, замполит! — увидев меня, обрадовался старшина, — вот поспорили с Андрюшкой кто кого перепьет. Примешь на грудь? Ты же знаешь, если присутствует замполит, то это уже не пьянка, а культурное мероприятие.

— Всё мужики, давайте заканчивать, — не поддержал я их надежд, — завтра на полёты. До подъёма осталось два с половиной часа.

— А сейчас сколько? — спросил заплетающимся языком Гуторин.

— Два часа ночи.

— Ну, тогда по крайней, — встрял Винник и налил в кружки разбавленного спирта, — как говорят у нас на Дону: «Стременную».

Мы чокнулись без тоста, и выпили, почти не закусывая.

Несколько дней у нас с Волчатниковым не было возможности встретиться, да и мы сами не искали встреч, словно между нами возникло отчуждение по какой-то неизвестной мне причине.

В полку между тем ЧП продолжались. Кто-то вывел из строя ещё три двигателя. Особисты, которым уже надоело торчать на полевом аэродроме, были просто вне себя. Они, как говорится, рвали и метали. Как я слышал, оба капитана пару раз дежурили ночью возле самолетов в засаде с большой надеждой поймать злоумышленника. Но всё безрезультатно.

С Илоной мы встречались регулярно и я уже почти начал привыкать к ней, но глубокое чувство, появления которого я ждал от этих встреч, так и не возникло. Наши отношения не переросли в любовь, по крайней мере, с моей стороны. Так уж вышло и не знаю, чья здесь вина.

Волчатников первым подошел ко мне, пожал руку. Мы пошли рядом по одной из дорожек.

— У тебя с Илоной что-то серьезное или как? — напряженно спросил комэска.

— Сам толком не пойму, — ответил я и посмотрел на него, — а вы, почему об этом спрашиваете, Сергей Николаевич?

— Понимаешь, Витя, я, кажется, в неё влюбился, — он неловко помялся, с трудом подбирая слова, — хочется постоянно с ней разговаривать, смотреть на неё, быть вместе. Чёрт, ничего не могу с собой поделать!

«Да, — констатировал я, — прямо какой-то любовный треугольник, треугольник в котором можно запутаться, как в трёх соснах. Волчатников любит Илону, та любит меня, а я? Кого я люблю?»

— Сергей Николаевич, Илона говорит, что любит меня, но я…не знаю. Душа молчит, чувства, словно ампутировали. Мне с ней приятно, хорошо, но не более. Может я такой уродился, совершенно бездушный, безразличный ко всему?

— Если человек безразличен к окружающим, значит, он любит только самого себя. А ты в этом замечен не был. Нет, Виктор, всему своё время. Тебе пока не встретилась девушка, которая завладела бы твоими мыслями, занимая их полностью, без остатка. Но она появится рано или поздно, ты уж поверь мне.

В курилке были пустые скамейки, и мы сели на них, продолжая разговор. Я решил сменить тему.

— Вы ничего не знаете о том, как идут поиски раздолбаев портящих самолеты? Есть какие-нибудь результаты или пока всё без толку?

Волчатников криво усмехнулся.

— Вот именно, злоумышленников, как в рассказе Чехова. Потом выясниться, что кому-то понадобились лопатки от турбины двигателя или ещё что-то подобное, которое можно снять и приспособить в хозяйстве. Наши особисты ни к чёрту не годны! Брюхо отрастили, привыкли к тишине и покою, а тут надо побегать. Я, конечно, не специалист в розыскных делах, но мне кажется оперативники из них никудышние.

— Может, какого-то солдата-механика не пустили в отпуск, и он мстит? — предположил я с неожиданной для себя горячностью.

— Всё может быть. Тут надо со старшинами эскадрилий переговорить… А что? Я со своим, пожалуй, переговорю. Да и с другими тоже, — сказал Волчатников после паузы, — думаю, заместитель командира полка мне разрешит.

— А разве контрразведка с ними не беседовала?

— Должны были беседовать, но знаешь, беседа беседе рознь. Может они подошли формально — хотели быстро вычислить гада, да не тут-то было. Так часто бывает и в жизни. Переговоришь поначалу с кем-то неглубоко, поверхностно, а потом, со временем, ошибочно полагаешь, что беседовал достаточно и к разговору с этим человеком больше не возвращаешься. А это неправильно — можно ошибиться! Кстати, Виктор, у меня сегодня полёты во вторую смену. Хотел бы со мной на спарке слетать? Я тебя провозные сделаю, по маршруту бомбометания.

— Конечно, хочу, Сергей Николаевич. Только… меня мутить там не будет? А то запачкаю место второго пилота.

— Ничего, ты парень крепкий, мог бы, наверное, тоже стать летчиком, если бы поступил в летное училище. Да, — Волчатников опять замялся как в начале разговора, — что скажешь всё-таки на счет Илоны?

— Сергей Николаевич, пусть решает сама. Если у вас вместе всё получиться, я не буду мешать. На следующей неделе еду на партийную конференцию в училище. Её проводят обычно в сентябре, а сейчас решили почему-то провести пораньше. Так что у вас будет время прояснить ситуацию.

— Хорошо! — сказал Волчатников, поднимаясь со скамейки, — приходи вечером к самолетам моей эскадрильи на старт. Часов в девять.

День прошел в абсолютно пустых занятиях, попытках ускорить время, которое как казалось, тянулось бесконечно. Иногда, время, проведенное на лагерном аэродроме, мне напоминало стрельбу из пистолета, где патроны — это прожитые дни. Хотелось быстрее их отстрелять, а то и открыть огонь очередями, как из автомата. Пусть потом обойма будет пустой!

Или сжечь эти ненужные дни, как старые бумаги в печке.

В молодости всегда торопишь время, думаешь — дальше тебя ждут необычные и яркие события, а то, чем живешь сейчас, не представляет интереса. В обыденности нет привлекательности, цели, придающий смысл. Привычный порядок вещей, строго определенный регламент, который никогда не меняется, только глушат краски жизни, стирают их как мокрая тряпка с доски слова, написанные мелом. Всё одно и то же! Вчера и сегодня, и нет надежды, что изменится завтра.

К девяти часам вечера на аэродром уже опускались сумерки, а полоса, на которой еще не включили посадочные огни, смутно белела в темноте. Центральная заправка, где стояли самолеты в ряд, освещалась фонарями, висевшими на столбах и фарами аэродромной техники. По рулежным дорожкам самолёты катились, освещая себе дорогу фонарями на передней стойке шасси. Издалека все это напомнило мне оживленный ночной город, где люди торопятся по своим делам.

Самолет комэски я нашёл быстро. Он дал мне белый подшлемник и шлем цвета слоновой кости, коротко сказал:

— Надень!

Потом показал на лестницу, прислоненную к борту его «Сушки» и, поскольку, рядом заревел двигатель другого самолета, и стало бесполезно что-либо говорить, махнул рукой, чтобы я поднимался.

Медленно, чувствую в душе некоторую боязнь, потому что мне впервые предстоял полет на реактивном самолёте, я поднялся по узкой железной лестнице и затем, стараясь ничего не задеть — всех многочисленных кнопок и рычажков, расположенных в кабине, аккуратно опустился в заднее кресло спарки.

Ещё с училища я помнил, что с креслом следовало обращаться осторожно, особенно с подлокотниками. Стоило их в полёте во время экстренной эвакуации крепко сжать, то руки и ноги принудительно притягивались к креслу, срабатывал пиропатрон и, кресло вместе с пилотом катапультировалось из кабины. Если сжать подлокотники на земле, то кресло может выстрелить прямо на стоянке.

Мне рассказывали, как четыре года назад в полку произошла авиакатастрофа, и самолёт упал на землю. Из кресла надо было вытащить погибшего лётчика. Один из солдат автороты — молдаванин, вызвался помочь техникам самолета. Он с усилием принялся вытаскивать мертвое тело и случайно задел подлокотники. Кресло, в котором техники забыли вставить предохранительную чеку, резко рвануло вверх по направляющим железным полозьям и солдату оторвало голову.

Заметив мой сосредоточенный вид, Волчатников забравшийся следом, но еще не севший, а оставшись стоять на лестнице, сказал громким, перекрывающим шум, голосом:

— Не волнуйся, предохранительные чеки ещё не сняли. Да и потом, если катапультироваться сейчас, с земли, ты всё равно спасешься.

— То есть как это? — удивился я.

— Это новая конструкция. Выстреливает на высоту до семидесяти метров, парашют успевает раскрыться и лётчик благополучно приземляется.

Волчатников осторожно повернулся, полез в переднюю кабину спарки.

Пока техники самолёта делали последнюю проверку перед запуском двигателей, я надел подшлемник, а сверху на него гермошлем. Аэродромный шум сразу стал значительно глуше, как будто доносился сквозь толстый слой ваты. Затем пожилой усатый техник заглянул ко мне в кабину, подключил ГШ[9] к бортовой связи и вытащил предохранительную чеку из кресла. Вот и всё, теперь я мог в полной мере почувствовать себя молодым пилотом, которому делают «провозные»[10].

После подключения к связи сразу послышался эфирный шум, переговоры летчиков с руководителем полётов. В нашем самолете, медленно наращивая обороты, загудел запускаемый двигатель. Шум от него становился всё сильнее и сильнее, пока не превратился в оглушительный рёв. Самолет завибрировал, весь как-то напрягся, словно лошадь на старте в ожидании гонга, только сдерживаемая опытным наездником. Как я понял, это Волчатников проверял режим форсажа, затем он сбросил газ и убедился в нормальной работе закрылков. Голос комэски запросил у РП[11] разрешение на взлёт.

Мы медленно покатили по рулежным дорожкам, корпус самолета подрагивал на стыках бетонных плит, и так продолжалось довольно долго, пока не вырулили в начало ВПП. Волчатников переключил тумблер на внутреннюю связь и сказал мне:

— Вот она, Витя, полоса приземления.

Потом я услышал, как взревел движок и мы понеслись все больше ускоряясь, пока эта огромная скорость, обладающая немыслимой силой, не швырнула нас в небо.

Едва мы оторвались от земли, командир сразу сделал вираж, повернув на необходимый курс. У меня заложило уши. Сквозь стекло фонаря я увидел чередование мелькавшего черного неба, на котором повисли яркие звезды, с мельканием огней, ярко горящих на земле. Они показались светлячками, беспорядочно разбросанными во мгле чьей-то щедрой рукой. Все приборы на приборной доске подсвечивались мягким зеленоватым светом, и было хорошо видно, как вращалась стрелка, показывающая набор высоты, а указатель горизонта несколько раз поворачивался вокруг своей оси. Я даже не успел испугаться того, что земля вдруг встала у меня над головой, а потом снова поменяла положение. Только прилив крови и некоторая тяжесть в груди подсказывали, что начались перегрузки.

— Как себя чувствуешь? — спросил Волчатников.

— Вроде ничего, — сдавленно ответил я.

— Сейчас попробуем кое-что интересное. Если станет плохо, скажи, не молчи.

Самолет резко взмыл вверх, потом, будто провалился вниз и я почувствовал, как на грудь навалилась огромная глыба, сравнимая с бетонной плитой. В это время «Сушка» снова начала менять положение в воздухе. Теперь тяжесть давила на голову и плечи, прижимая их к креслу. Моё тело взмокло от пота, я оторвал руку от подлокотника и вытер рукавом капли стекавшие по лбу.

— Как замполит, терпимо? — поинтересовался Волчатников, — сейчас будем над учебной целью, произведем бомбометание.

Я не видел, что делается на земле, только ощутил, как вздрогнул корпус самолета при сбрасывании учебной бомбы на полигон.

— Ну, всё, теперь до дому! — раздался оживленный голос комэска, — вот так, Витя, мы отрабатываем упражнения каждый день.

— Обалдеть! — только и смог ответить я неповоротливым языком, поскольку во рту у меня было сухо, как после перепоя. — А как определяют, попала бомба в цель или нет?

— На полигоне есть команда, проверяющая точность попадания. Она сообщает результаты на КДП. Кроме того, на каждом самолёте установлены бортовые фото и другие приборы, контролирующие весь полет: результаты стрельбы, бомбометания и другие параметры. Эта система называется «объективный контроль» или как мы говорим «ёб-контроль».

По тому, как нос самолёта стал опускаться вниз, я понял, что приближается посадочная полоса. Истребитель-бомбардировщик, гася скорость, опустился к самым плитам. Он на короткое мгновение завис над ними, как зависает пчела над цветком, готовая опуститься на него для сбора нектара, а затем я почувствовал толчок от касания плит колесами шасси и подрагивание тяжелого корпуса планера. Постепенно скорость стала уменьшаться.

Вскоре мы благополучно дорулили до места стоянки. Фонарь кабины самолета откинулся, и августовский ночной воздух коснулся моего разгоряченного лица. Копошащиеся внизу техники подцепили к передней стойке шасси буксир красного цвета и с весёлыми матерками закатили вручную самолет на отведенное ему место. Всё тот же пожилой техник приставил лестницу, залез и вставил чеку в кресла: моё и Волчатникова, потом отключил связь.

Когда я на негнущихся ногах вылез из кабины и спустился вниз, то от меня, как от загнанного коня валил пар. Техничка промокла насквозь, не говоря о подшлемнике, который из белого, превратился в грязно-серый.

— Ну что, понравилось? Смог бы летать? — спросил комэска и ободряюще похлопал меня по плечу.

— Если бы также кормили, может и смог, — пробормотал я, отдавая Волчатникову гермошлем.

Тот захохотал:

— Знаешь, как бывает? Главное, чтобы корм был в коня!

Мы расстались с ним на теплой, дружеской ноте. Я был рад, что отношения у нас восстановились.

Глава 8

Новолиманск, где размещался штаб авиационного училища, находился на берегу Азовского моря. Этот небольшой курортный городок был известен своей грязелечебницей, новолиманской косой и Иваном Поддубным — русским богатырем, закончившим здесь свои дни.

Когда-то Новолиманск был выбран для базирования училища морской авиации, но многочисленные метаморфозы военного строительства, привели к тому, что здесь занялись исключительно подготовкой летчиков истребителей-бомбардировщиков.

Партийная конференция в училище проходила обычно в сентябре, но на этот раз её решили провести пораньше. Партийный форум, был похож на все предыдущие, словно близнец: одинаковый интерьер, одни и те же лица, одни и те же речи. Менялась только повестка дня и заголовки принимаемых резолюций.

На заднем плане сцены обычно висело изображение головы Ленина с мощной шеей, как у борца или штангиста со стажем. По крайней мере, создавалось впечатление, что Ильич в промежутках между написанием брошюр и произнесением зажигательных речей любил заниматься железом. Меня всегда поражал монументализм партийных художников, видимо, предполагалось, что могучую голову вождя не могла поддерживать хилая шея.

Над головой Ленина красовалась исполненная охрой надпись: «XIX партийная конференция КВВАУЛ». Вдоль всей сцены вытянулся длинный стол, покрытый красной скатертью, а на столе микрофон на подставке и, непременные атрибуты всех заседаний — бутылки с минеральной водой и стаканами.

Я не любил подобные мероприятия. Что было интересного в заранее заготовленных речах и проекте решения, в который никогда не вносилось изменений? Партийная бюрократия диктовала правила партийной жизни. Всё спланировано и предопределено, как в «Книге судеб», только в качестве бога выступал секретарь парторганизации.

Перед началом конференции замполит батальона Крутов подошел ко мне и, озабоченно хмурясь, сказал:

— Тебя на беседу вызывает Савченко. Не знаю что ему нужно, но смотри, поосторожней.

Вызов к полковнику Савченко — заместителю начальника политотдела училища, не предвещал ничего хорошего. Он отчего-то невзлюбил меня, и год назад задержал присвоение очередного звания, причем из-за упущений комсомольца батальона, у которого я был внештатным заместителем. Если секретарь комитета комсомола пострадал вполне оправданно, то я считал своё наказание абсолютно несправедливым и оттого обидным. Впрочем, Савченко было наплевать на мои обиды. Как большинство политработников его ранга он был угодливо-раболепным перед вышестоящими и властно-бездушным с подчиненными.

Однако Савченко, надо отдать ему должное, на фоне одинаково выглядевших политработников верхнего звена училища пытался быть неординарным. Например, писал стихи. Как хвастался он сам, одно из стихотворений было написано в честь нового начальника политотдела полковника Рахимова и зачитано у него на дне рождения.

Савченко не гнушался, в отличие от других партчиновников, при проверке подразделений, заглянуть под солдатский матрас, покопаться в прикроватной тумбочке. Как волшебник, он всегда находил что-то неуставное, тыкая носом нерадивых командиров и политработников в свои находки. Он обычно говорил, что у солдата под матрасом можно найти всё — от презерватива до пистолета, надо только не лениться заглядывать.

Особую гордость вызывали у него найденные в одной из солдатских тумбочек, вырезанные из дерева мужские гениталии, хорошо отполированные и покрытые светлым лаком. Свою находку он нередко выставлял в кабинете, вгоняя в смущение дам из женсовета, которые приходили к нему на беседу.

Увидев меня, полковник Савченко поднялся из-за стола и, радушно улыбаясь, поздоровался за руку. Со стороны могло показаться, что он страшно рад нашей встрече, но я знал, что это сплошная видимость и лицемерие.

— Здорово, здорово, Лихачёв! — сказал он. — Решил вот, взглянуть в твои светлые очи. Давненько не виделись. Как служба? Не в тягость ещё?

— Да нет, пока, — ответил я, ожидая подвоха.

Савченко прошелся по кабинету, потом сказал как бы в раздумье:

— Тебя пора уже выдвигать. Сколько ты замполитом роты ходишь? Четвёртый год? Но сам понимаешь, неженатых мы не выдвигаем. Такова установка ЧВС[12] генерал-майора Рощупко. А ты у нас лихач, не зря у тебя фамилия такая. Бегаешь до сих пор за бабами, моральный облик коммуниста, понимаешь, не на высоте. Следовательно, никакого примера для подчиненных. Мы же не можем тебя двинуть на партком, вдруг потом блядством займешься. Что с тобой тогда делать? — Савченко пристально посмотрел на меня, словно решая в уме сложную математическую задачку.

— Но ведь на меня жалоб не было, — ответил я, нарушив молчание, — да и по службе нареканий нет. Недавно округ у нас политзанятия проверял — всё нормально.

— Нет, ты всё же посмотри серьезно на этот момент. Установка, есть установка. Мы пропустим — округ всё равно завернёт твою кандидатуру. Если невесты нет на примете, то можем помочь с подбором. Здесь у некоторых преподавателей есть дочки, так сказать, на выданье. Сыграем хорошую комсомольскую свадьбу.

— Да нет, я лучше сам поищу! — не сдавался я.

— Ну, смотри, смотри! — покачал головой Савченко, — как бы тебе не засидеться в замполитах надолго. На большее рассчитывать не сможешь. Растрата семенного фонда у нас не приветствуется.

— Это как в известном анекдоте?

— Вот именно!

С чувством собственной правоты я вышел из кабинета Савченко. Не знаю, как другие, терпеть не могу, когда на меня давят. Хочется сделать что-нибудь наперекор этому давлению, с точностью наоборот. Тут уж ничего не исправить в характере!

Партконференция, как я и ожидал, прошла совершенно обычно, то есть с ощущением впустую потраченного времени. Заготовленные речи, отрепетированные жесты, вроде бы товарищеская критика, которая на самом деле никого не обманывала и воспринималась в виде начальственного разноса. Всё как обычно…

Свежую струю, правда, внёс новый начальник политотдела полковник Рахимов. Он обрушился с критикой на коммунистов, имеющих дачи. В его понимании военный, коммунист, не должен обрастать подобным имуществом, всяким подсобным хозяйством, словно колхозник. А политработники, по его словам, могли находиться только в трёх местах: на работе, в санчасти или на кладбище. То есть дом в его понятии, как месте пребывания политработника, исключался напрочь. Сидевшие в президиуме партийные чиновники из округа одобрительно кивали головами, будто мысли, озвученные Рахимовым, были их собственные, выпестованные во время напряженной работы, некоего мозгового штурма.

Я сидел рядом с Крутовым, который открыв блокнот, делал вид, что конспектирует выступление Рахимова. С другой стороны от меня сидел замполит автороты из Батайска, Вася Каминский. Он, насколько я заметил, тоже вполуха слушал партийные речи и отчаянно боролся со сном. Пришлось несколько раз толкнуть его в бок, чтобы привести в чувство.

Между тем, я тоже с усилием слушал выступающих и вспоминал Волчатникова, наши долгие и умные разговоры с ним. Это была другая реальность, другой мир, который не пересекался с этим. Мне представилось, что некоторые из нас перемещаются в этих мирах, меняя маски на лицах, слова и жесты. К примеру, Рахимов. Сейчас он выглядит жестоким деспотом, а дома меняет маску и становится любящим мужем, заботливым отцом, совсем не спешащим в санчасть или на кладбище. Я представил его в спортивном костюме, домашних тапочках, выносящим мусор и улыбнулся.

Однако улыбнулся неудачно. Это случилось посреди какого-то грозного пассажа из речи Рахимова, продолжавшего разглагольствовать на трибуне, и грозившего кому-то указательным пальцем правой руки. Случайно оторвав взгляд от своих записок, замполит батальона заметил мою антипартийную ухмылку и толкнул локтем, чтобы его подчиненный не забывался на столь внушительном собрании…

После конференции до отъезда оставалось некоторое время, и Вася Каминский предложил пройтись по городу, размяться после долгого и нудного сидения.

Небольшой провинциальный городок Новолиманск, в котором находился штаб училища, был намного меньше Азовска, но весь засажен зелеными деревьями и оттого, выглядел уютнее. Море вокруг было мелким, пляжи песчаными и, неудивительно, что этот город полюбился отдыхающим с маленькими детьми. На каждом шагу нам с Каминским попадались заботливые мамаши и их загорелые чада, несущие надувные круги или резиновые игрушки.

У входа в городской парк несколько человек столпилось у небольшой палатки, в которой находился аттракцион по стрельбе пневматическим оружием. Потертого вида мужичек, по ухваткам похожий на спившегося спортсмена, показывал чудеса стрельбы приезжим, в первую очередь девушкам и молодым мамашам. Мужик находился в зените славы, предвкушая, видимо, что за свои труды получит от публики несколько рублей на портвейн.

Мы с Каминским собирались пойти дальше, чтобы случайно не сглазить чужой успех, но тут стрелок увидел нас. Военные, в форме! Он подумал, что гораздо интереснее посрамить военных, выиграв у них в стрельбе, чем просто стрелять по целям.

— Товарищи офицеры, — закричал он нам, — не хотите пострелять?

— Нет, спасибо, мы торопимся! — поспешил ответить осторожный Вася, который не хотел опростоволоситься перед гражданскими.

— Ну что вы, в самом деле, боитесь что ли? — не отставал стрелок, — если у вас не хватает денег, то пульки я куплю, — и он подмигнул окружавшим.

Я не люблю, когда ко мне пристают вроде как с ножом к горлу, особенно, если при этом играют на публику. В такой ситуации холодное бешенство овладевает мною, и я ничего не могу с собой поделать.

— Что же, — излишне спокойно произнес я, — давай постреляем.

— Михалыч, да брось, не связывайся, — зашептал Вася, — он же нас подначивает!

— А что мы, в самом деле, стрелять, что ли не умеем? Мы же офицеры! — ответил я все также спокойно и пошел к стойке, на которой лежали пневматические ружья.

— Как будете стрелять, с подставки или с руки? — тут же поинтересовался хозяин заведения, боясь, что я передумаю, и импровизированное соревнование не состоится, а он потеряет такую исключительную рекламу.

Мужичек с ожиданием посмотрел на меня.

— Пожалуй, стрелять будем с рук, — ответил я, почувствовав, что моего визави устроил бы более другой вариант.

— Выбирайте мишени! — попросил хозяин, махнув рукой на стенку с разными металлическими зверьками. К каждому из них был приделан белый кружок, в который, собственно, и надо было попасть.

— Пахомыч, ты нам детские мишени предлагаешь, — возразил мой соперник, — а что если нам стрелять по зажженным свечкам? Что скажете, товарищ старший лейтенант?

— Мне все равно, — ответил я, почувствовав, как первоначальное бешенство уступило азарту. Я почему-то был уверен, что отстреляюсь нормально, хотя на боевых стрельбах редко стрелял на «отлично».

Хозяин зажег десять свечек, и мы начали стрелять. Окружающая нас публика приблизилась к стойке и в буквальном смысле затаив дыхание. До восьмого выстрела мы шли вровень. Пульки одинаково точно гасили горящие фитили свечей. Краем глаза я заметил, что Васёк смотрит на меня с большим удивлением. Он явно не ожидал, что я буду показывать такие результаты. А мне представилось, что две команды бьют серию пенальти и победит тот, у кого крепче нервы, у кого не дрогнет вратарь или нога, бьющая по воротам. В нашем случае это была рука.

На девятом выстреле рука дрогнула у моего оппонента. Оставался последний выстрел, когда я мог промазать, а соперник попасть и тогда бы была ничья. Но я, все также хладнокровно выстрелил и попал. Мы победили.

— Может, по второму разу? — неуверенно предложил мужичек.

— А зачем? — спросил я его, — игра сделана.

Уже повернувшись, чтобы уходить, достал три рубля и положил на стойку.

— Возьми, — сказал я своему бывшему противнику, — выпей за советских офицеров, я из них не лучший стрелок.

Возвращаться назад мне пришлось через Ростов, поскольку из-за задержки не попал на попутный борт до Нижней Калитвы. Ехать нужно было с пересадками из-за неудачного расположения Новолиманска — город находился в стороне от железнодорожной магистрали. Меня, вначале, подбросили на попутке до станицы Грушевской, а оттуда поездом махнул до Ростова.

Немного позднее, пока я трясся в поезде, мне вспомнилась стрельба в тире, свой кураж, ощущение внезапно свалившейся удачи, словно я случайно схватил бога за бороду. И почему я поддался на дешевую подначку этого недоделанного снайпера? Хотел покрасоваться перед публикой, перед Васькой? А если бы промазал и проиграл? Но военный не может проиграть, наша армия не проигрывает! Мне стало досадно. Глупая история и гордиться абсолютно нечем! С другой стороны, может, так и нужно? — идти напролом, наудачу, послав всех к чертовой матери. Идти и добиться успеха!

С этой извечной дилеммой, мучившей еще юного Гамлета, сталкивается каждый, кто поставлен перед выбором из двух зол. Но понимание сути происходящего не всегда позволяет найти легкий, безболезненный выход. Зачастую приходится прилагать несоразмерные усилия, чтобы выпутаться. Гамлету это не удалось.

Так я размышлял, пока убаюканный своими мыслями, незаметно не задремал под стук колес.

Глава 9

На перроне Ростовского вокзала уже горели ночные фонари, когда я вышел из вагона. В кассе мне предложили билет на подходящий поезд, идущий в нужную мне сторону, однако проблема была в том, что посадка на него ожидалась только в четыре утра. Время стоило как-то убить и лучшего способа, чем скоротать время, прикорнув на жестком деревянном кресле железнодорожного вокзала в компании таких же бедолаг-пассажиров, я не видел. Как вариант — была еще комната матери и ребенка. Сейчас найду мамочку! Я улыбнулся идиотским мыслям, пришедшим в голову. Да, детский возраст давно миновал, но всё же за дополнительную плату, там можно было найти койку. Пошарив по карманам, я с разочарованием обнаружил, что денег осталось мало — истратил в Новолиманске с Василием, когда мы обмывали мою победу в стрельбе в одном из местных ресторанов.

Купив небольшую булочку и бутылку кефира, я нашёл свободное место и сел на него, решив поужинать.

— Что старлей, проголодался? — послышался вдруг голос, прозвучавший откуда-то со стороны.

Как оказалось, он принадлежал молодому чернявому парню, моему ровеснику. Одет тот был просто: синяя выгоревшая на солнце рубаха, заправленная в мятые джинсы, на ногах военные полуботинки, одетые на босую ногу. Совсем как у Остапа Бендера.

— А тебе какое дело? — спросил я неприветливо.

— Да брось, старлей, пойдем, горло промочим, деньги есть…

— Слушай, чувак, иди себе, пока я тебя в милицию не сдал. Вон наряд ходит, — я показал на лениво прогуливающихся по залу ожидания двух милиционеров, высматривающих очередную жертву для вытрезвителя.

— Да ты что? Я же такой как ты, свой брат — военный, меня Игорьком зовут.

— Знаешь что, езжай на местный рынок, купи там голову свиньи и сношай ей мозги — ответил я грубо, поскольку разговор этот мне уже надоел.

— Не веришь? Видишь камеру хранения, — он показал рукой в сторону серых металлических коробок, выставленных у задней стенки вокзала в несколько рядов, — пойдем со мной, покажу!

— Что мне, делать больше нечего?

— Пойдем, пойдем! — не оглядываясь на меня, он пошёл к камерам и я, от нечего делать тоже решил прогуляться.

У одной из серых металлических коробок парень остановился и набрал код, быстро повернув три черные рукоятки на двери камеры. С сухим щелчком крышка открылась.

Заглянув через плечо Игоря, я ожидал увидеть дорожную сумку или, по крайней мере, ставший популярным в последние годы «дипломат», однако отсек камеры хранения был пуст. На дне небрежно валялись военные брюки, рубашка с галстуком. В глубине была видна фуражка, лежавшая околышем кверху. Между этими вещами разбросана мелочь вроде носового платка, расчески, зубной щетки без пасты, нескольких монет. Колоритный натюрморт довершали грязные форменные носки, торчавшие из фуражки. Видимо это они издавали ту вонь, которую я сразу почувствовал, когда неизвестный мне парень открыл дверь камеры хранения.

Не глядя по сторонам и совсем не стесняясь, Игорь начал стаскивать с себя одежду, пока не разделся до трусов. Потом, так же молча, он принялся извлекать предметы военной формы один за другим и, не торопясь, одеваться. Мне показалось, что он это делает нарочито медленно, чтобы проходившие мимо люди, особенно женщины, обратили внимание на его стройное, мускулистое и загорелое тело.

Постепенно, по мере одевания, он превратился в такого же авиационного старлея как и я. Поднеся руку к козырьку, Игорь шутливо представился:

— Начальник солдатского клуба старший лейтенант Игорь Карпович, гарнизон Аджикабул.

От него так пахнуло перегаром, словно он до этого пил весь день.

— И что здесь делает начальник клуба из Аджикабула? — удивился я, — на сборы что ли приехал?

— А зачем же еще? Всё пропили здесь с друганами, да с девками. У нас же там Азербайджан с этим делом не разбежишься.

— Слышал о вас, — ответил я ему, улыбаясь, — наш комбат ездил в ваш гарнизон на совещание и рассказывал потом, что вокруг одни камни и горы, деревьев нет. Короче, лунный пейзаж.

— Да, это про нас, — согласился Игорь. Он снял фуражку и принялся приглаживать ладонью черные, стоящие торчком волосы, — тебя, кстати, как зовут?

— Виктор.

— Витёк, значит. А я, как уже говорил, Игорёк. Ну и откуда ты?

— Из Азовска, замполит аэродромной роты. Сейчас еду в Нижнюю Калитву на лагерный аэродром из Новолиманска.

— Слушай старина, это дело надо обмыть. Что мы не из авиации что ли? У тебя деньги есть?

— Почти нет, мы тоже гуляли с мужиками в училище. Ты же вроде говорил, что у тебя есть?

— Вот черт! — Игорь плюнул себе под ноги, — это я так говорил, чтобы ты составил компанию. И потом, вдруг у тебя оказались бы монеты. Ладно, пойдем со мной.

Мы вышли на перрон, освещенный холодным светом вокзальных фонарей. На платформах почти не было народа, только несколько рабочих убирали мусор, да вдали поехал меленький трактор с прицепными тележками для почтово-богажного груза.

Неторопливо, как бы прогуливаясь, мы пошли с Игорем вдоль здания вокзала, мимо освещенных окон немногочисленных магазинов и кафе, работающих круглосуточно. У одного из таких магазинов мы остановились.

Сквозь запыленное стекло виделось пустое помещение, на витринах стояли рыбные консервы, трехлитровые банки с различным соком, большей части томатным. На одной из полок разместились бутылки с водкой и дешевым вином, кажется, портвейном. У весов маячила толстая тётка — продавщица, которой на вид я дал бы лет за пятьдесят.

Игорёк подмигнул мне хитрым глазом:

— Сейчас, Витя, добудем водки.

— У тебя же денег нет. У меня осталось рублей тридцать, на, возьми!

— Оставь пока как НЗ[13]. Мы используем старый дедовский способ добывания денег. Готов поспорить, что эта тётка давно не знала мужской ласки. За бутылку водки я ей отдамся.

Я удивился:

— Ты что, хочешь с ней?

— Если сам хочешь, то так и быть, уступлю. Ради друга готов пожертвовать всем.

— Нет уж, — передернулся я, — еще с такими тетками не хватало спать! Знаешь, у меня даже после бутылки водки никакого желания не возникнет, не то, что с трезвых глаз.

— Тогда жди здесь.

Игорь вошел внутрь магазина и наклонился к толстой продавщице, что-то говоря ей и при этом посмеиваясь. Я ни минуты не сомневался в провале его затеи. С какой стати эта тетка стала бы вступать в интимную связь с незнакомым парнем? Может он больной? Может, переоделся в военную форму и решил обчистить её магазин? Да мало ли что…

Однако всё-таки в своих рассуждениях я чего-то не учел. Продавщица дернула толстым плечом, кивнула головой в сторону подсобки и пошла по узкому коридору. Игорь нырнул за прилавок следом за ней, и они оба скрылись за дверями.

Я остался на улице один.

Признаться, продавщица удивила меня. «Неужели желание удовольствия настолько сильно, что из-за него можно обо всем забыть, всё подчинить ему? Спариваться просто, как животные, без отношений, без чувств? — задавал я себе вопросы — а как же на кинобазе? Разве у тебя были какие-то отношения с заведующей, с этой Марьей Сергеевной? Конечно, нет! Увидели друг друга, воспылали страстью и всё. Но там хоть была страсть, а здесь? Просто животный секс — не для удовольствия, а сделки ради».

Пока я размышлял, так и не придя в конечном итоге, ни к какому выводу, в дверях магазина появился слегка вспотевший начальник клуба с бутылкой водкой под мышкой, стаканами в одной руке и с плавлеными сырками в другой.

— Учись, студент! — произнес он расхожую фразу из гайдаевского фильма и оживленно начал расставлять на столике стаканы, раскладывать сырки.

Потом он открыл бутылку, водка с бульканьем полилась в стаканы.

— Вот так, старина, теперь живем! За знакомство!

Мы выпили, закусили на удивление свежими плавлеными сырками и стали говорить о службе в своих гарнизонах. Как выяснилось, везде было одно и то же: летают, пьют, изменяют — нормальная жизнь.

— Витя, ты усек, почему мы твой тридцатник не потратили? — спросил Игорь, уже немного захмелев, — мы потратим их на девок.

— Да где ты баб в два часа ночи возьмешь?

— Запомни на будущее, старичок, если не знаешь что и где искать, спроси у таксистов.

— Брось ты!

— Демонстрирую!

Начальник аджикабульского клуба лихо свистнул, и к нам тотчас подкатило желтое такси, невесть откуда взявшееся в ночи. Мы сели в него и поехали в город, по улице Энгельса, поднимавшейся от вокзала к центру. Я полностью предоставил инициативу Игорю.

— Куда едем, ребята? — спросил пожилой, лысый таксист, на первый взгляд типичный отец семейства, может даже многодетный.

— В гостиницу «Звезда» ответил Игорь, — затем, после небольшой паузы спросил, — слушай, командир, у тебя тёлки есть?

— Да что вы, ребята! — так искренне возмутился таксист, что я почувствовал себя виноватым и одновременно ощутил недовольство своим спутником. Конечно, откуда у добропорядочного таксиста могут быть какие-то тёлки — мы, слава богу, не на западе!

— Командир, кончай ломаться, мы же заплатим, — не унимался Игорь и я толкнул его рукой, чтобы он отстал от человека.

— Нет, мужики, я этим не занимаюсь.

Таксист еще произносил эти слова, но я с удивлением уловил в его голосе нотки колебания. Мне не было видно его лицо, но в душе у водилы, очевидно, шла борьба мотивов. Это вылилось в едва заметное виляние машины, которую он вёл непродолжительное время. Наконец, водитель, дав себя уговорить Игорю, сделал крутой вираж и помчался назад к вокзалу.

Второй раз за короткий отрезок времени я чувствовал себя посрамленным — дважды ошибся в знании людской психологии. В то же время, Игорёк — существо, на мой взгляд, абсолютно примитивное, недалекое, понял эту сущность мгновенно. Как собака, идущая по следу, из тысячи запахов отберет только один, нужный ей, так и он безошибочно находил нужных ему людей для исполнения своих желаний.

Высадив нас у вокзала, таксист сказал, что привезет девок, и его машина, мелькнув фарами, скрылась в темноте. Говорил он неприветливо, словно мы его вынудили сделать что-то нехорошее, чего он сам бы никогда не сделал. Впрочем, ждать пришлось недолго. Когда желтая «Волга» снова подкатила к нам, на заднем сиденье я увидел две кудлатые женские головы. Игр пьяно икнул и сказал:

— Ладно, старик, идея моя, иду договариваться.

Он пошел к таксисту и что-то приглушенным голосом стал с ним обсуждать, затем вернулся ко мне.

— Значит так, Витек, по полной программе двадцать пять рублей, только в рот — пятнадцать. Поскольку у тебя тридцатник, я думаю, нам годится второе.

Вздохнув и, в глубине души сожалея, что принял участие в этом сомнительном приключении, я достал деньги и отдал их Игорю. Потом мы с двух сторон подошли к машине, задние дверцы которой слегка приоткрылись. Я почувствовал, как быстрые женские пальцы стали расстегивать пуговицы ширинки и оперся на крышу машины. Игорь с другой стороны сделал то же самое. Дамы между тем принялись за дело, а мы стояли и смотрели друг на друга.

Со стороны могло показаться, что двое военных давно не виделись и теперь ведут задушевную беседу, при этом, настолько увлеклись, что не могут даже сесть в такси. Правда, внимательный взгляд мог бы уловить возникавшую время от времени непонятную судорогу на лицах собеседников. Это если бы кто-то за нами наблюдал. Но, наблюдать было некому.

Глава 10

Моё возвращение на аэродром не сопровождалось фанфарами и почётным караулом. Поднявшись в вагон в Ростове, я через четыре часа вылез на вокзале в Нижней Калитве. Меня никто не встречал, да и кому было охота ехать в такую рань из аэродрома в город?

На привокзальной площади Калитвы валялись обрывки газет, которые беспокойный ветер то и дело подбрасывал в воздух. На углу, из опрокинутого мусорного ящика выпали окурки сигарет и обгорелые спички. Такое ощущение, что в это раннее утро я один не спал в Нижней Калитве, да и в целом мире. Всюду витало настроение одиночества и бесприютности.

Я медленно пошел по перрону, перекладывая из рук в руки свой «дипломат», с походным набором: предметами для умывания, электробритвой с лосьоном после бритья, тетрадкой и ручкой. Торопиться было некуда. Неизвестно чем закончились попытки Волчатникова объясниться с Илоной. А может, они еще не закончились? Может, их отношения приобрели другой оттенок — не дружески спокойный, а страстно-любовный? Этого я не знал, но в любом случае не хотел им мешать.

«Пусть всё идет своим чередом, — меланхолично думал я, — как писал один восточный поэт: «Так решила судьба, а судьбе ведь никто не прикажет, если с кем-нибудь свяжет она, то сама и развяжет!»

Повернув за угол одноэтажного вокзального здания, я увидел одиноко стоящую на площади машину — молоковозку. Водитель непонятно зачем зарулил сюда и дремал в кабине, прислонив голову к стеклу. Я постучал в дверцу, отчего голова в кабине испуганно вскинулась.

— Мужик, до аэродрома подбросишь? — спросил я.

Стекло дверцы немного опустилось и водитель, сонно глядя на меня, ответил:

— Поеду в Карагужево. Но чуток позднее.

Эта станица мне была по пути.

— Подбросишь?

— А чего там, садись. Но я двинусь минут через тридцать.

— Годиться! — ответил я, и пошел скоротать время в привокзальном кафе, работавшим круглосуточно.

До аэродрома доехали без приключений. Расплатившись с водителем остатками своих денег и, отряхивая пыль с брюк, я пошел через поле к нашему лагерю, крыши бараков которого уже виднелись сквозь стебли подсолнечника.

В лагере до меня никому не было дела. Приходько как всегда спал. Терновой уехал в автопарк выпускать технику на полёты. Не раздеваясь, я упал на кровать, бросив фуражку на стул, а «дипломат» поставил в углу, у тумбочки. Все события смешались у меня в голове: скучная партконференция, новолиманский тир, ночной ростовский вокзал с проститутками, утомительная поездка в поезде. Незаметно сон завладел мной.

Проснувшись и открыв глаза, я увидел, что день уже в разгаре. Кровать Приходько опустела, в комнате кроме меня никого не было. Форма, которую я забыл снять, завалившись на кровать, сильно помялась, и пришлось переодеваться в техничку. Как всегда после дневного сна голова была мутной, туманной.

Требовалось себя как-то взбодрить. В нормальной ситуации следовало выпить чашку кофе, но с кофе в стране была напряженка, он входил в категорию острого дефицита. Например, к нам в батальон поступало ограниченное количество банок, которые распределялись по подразделениям бытовой комиссией или как её ещё называли «лавочной». Поскольку председателем комиссии был комбат, а распределением занимался замполит батальона Крутов, то выделяемые на батальон четыре банки делились ими поровну между собой. Чтобы другим не было обидно.

Я помотал очумелой после сна головой из стороны в сторону. Нет, сознание еще было в полусне, заторможенное, как у человека после наркоза. Надо что-то делать! Мой взгляд прошелся по комнате и остановился на тумбочке, где стояла трехлитровая банка с разведенным спиртом. Вот оно, то, что нужно! Я поднялся, налил для встряски полстопки «сороковника» и выпил залпом, не закусывая. По телу тут же разлилось приятное тепло, голова немного закружилась, потом всё пришло в норму, и я почувствовал себя вполне здоровым человек, готовым к выполнению заданий партии и правительства.

На душе стало хорошо, спокойно, словно с выпитой огненной жидкостью улетучились все проблемы. Мне показалось, что такое же хорошее настроение должно быть у всех окружающих. А что? Полеты идут своим чередом, организация нормальная, скоро конец лагерю и все поедем домой. Так примерно я рассуждал по дороге в автопарк, совершенно забыв об испорченных двигателях самолетов.

Вскоре выяснилось, что я капитально ошибался.

Настроение у многих было далеко не безоблачным из-за этой истории. Пока меня не было, она продолжала развиваться. К моему приезду уже было испорчено девять двигателей, а злоумышленников так и не выявили. Зато особисты, возле одного из самолетов, который оказался объектом нападения, нашли приметную зажигалку. Эта зажигалка принадлежала Сереге Терновому и незамедлительно был сделан вывод о его причастности к делу.

Я сразу вспомнил, как еще до моего отъезда Сергей с досадой рассказывал, что во время дежурства по АТО забыл в курилке пачку сигарет и зажигалку. Их кто-то забрал. Особенно ему было жалко зажигалку, подаренную однокашником по учебе в училище. Тот передавал свой презент аж из ГДР, где проходил службу. На зажигалке была изображена девица в бикини. Если зажигалку перевернуть — она становилась голой. Сергей подумал тогда на солдат, что это они взяли. А на кого ещё он мог подумать? Однако никто не мог предположить, что зажигалка найдется подобным образом и в таком месте.

Первое, на что я сразу обратил внимание в автопарке — это встревоженные глаза Наташи, которая сидела на своём месте и оформляла путевки. Она тут же оставила свою работу и направилась ко мне.

— Виктор Михайлович, — почему-то официально обратилась она, — слышал про Сережу, в чём его обвиняют? Но зачем это ему? Какая-то бессмыслица…Ты не мог бы разузнать, чего они хотят? — Наташа как-то заискивающе посмотрела мне в глаза, словно от меня зависело нечто важное.

— Как замполит комендатуры я, конечно, должен знать все обстоятельства, — невнятно пробормотал я, совершенно не представляя, что мне будут рассказывать особисты и в каком объеме, — что-нибудь разузнаю и обязательно расскажу.

В окно я увидел Сергея, ходившего возле машин, вид его показался мне подавленным. Я вышел во двор автопарка и Сергей, заметив меня, тут же подошел.

— Ты уже слышал? — спросил он, хмурясь, — чертовщина какая-то. Зачем мне это надо?

— Вот и я думаю о том же — абсолютная подстава. Зажигалку ты утерял, на том и стой.

— Нет, он не просто её утерял, — раздраженно кричал в кабинете майора Шахно резким баритоном особист, прозванный мной царем Борисом. Как впоследствии я уточнил, фамилия у него была Кравченко.

Его коллега уехал в Ростов отчитываться перед вышестоящим начальством, и потому Кравченко был один.

— Разве можно такую вещь утерять? — продолжал настаивать на своём особист, — это ведь не простая зажигалка, приметная.

— А вы не допускаете случайности? И потом, слишком это подозрительно. Терновой мне сказал, что утерял зажигалку в курилке, а она обнаружилась возле самолета, — заметил я, — словно кто-то специально хотел его подставить? Или тот, кто взял зажигалку и есть человек подбрасывающий шарики. Сам же её и утерял на старте.

— Не умничай, старлей! — быстро глянул на меня Кравченко и вновь обратился к Шахно, — Терновой, я думаю, действовал не один. Скорее всего, потеряли зажигалку его сообщники, потеряли случайно. Здесь ваш замполит прав.

— Да зачем Терновому это надо? — хмуро спросил майор Шахно, — зачем нужно лейтенанту Терновому выводить самолёты из строя?

Шахно закурил. Чувствовалось, что Кравченко он абсолютно не боится, и я даже зауважал нашего начальника комендатуры.

— Он обиделся за что-то и это подлежит выяснению, — безапелляционно заявил Кравченко, — не знаю на что или на кого. Но мы это выясним! Пока я попрошу вас взять у него объяснительную по факту утраты зажигалки. Пусть напишет подробно: где, когда, при каких обстоятельствах, кто был поблизости. Объяснение пусть пишет немедленно. Мне надо докладывать в Ростов.

Оставив нас в некотором замешательстве, особист, тяжело ступая по деревянным доскам, вышел из комнаты Шахно.

— Да, вот такие и расстреливали народ в 38-м, — пробормотал майор, — все они говнюки, только знают, что лезут куда не просят, вмешиваются во всё, подставляют людей. А потом за это получают звездочки. Думаешь, чего Кравченко суетиться? Я его знаю давно. Видимо, пообещали майорскую должность в Каче[14], вот он и рвет задницу. Одного не пойму, каким боком здесь Сергей замешан?

— Это могло быть случайное стечение обстоятельств, — предположил я, — Сергея я знаю с момента его прибытия к нам в часть. Парень нормальный. Любит девчонок, но ведь это не преступление, тем более что он комсомолец, а не член партии.

Начальник комендатуры задумчиво потер лоб:

— В любом случае его надо вызывать и брать объяснительную. Знаешь что, займись-ка сам этим блядством. Чувствую, что нам придётся еще много объясняться и отписываться, — и он длинно и забористо выругался матом.

Сергей Терновой ожидал, что от него потребуют каких-то объяснений и потому, без лишних слов, выполнил мою просьбу. Он взял лист, в нескольких словах описал обстоятельства утраты злополучной зажигалки. Через дневального по автопарку я отправил его объяснительную записку Шахно, понимая, что на этом разбирательство не закончится.

Колесо событий набирало ход и продолжало ускоряться, причем не в пользу Сергея. Обстоятельства складывались таким образом, что если в ближайшее время не будет найден настоящий виновник, то им окажется зампотех. Вернее, будет назначен, поскольку так проще.

Возле ворот автопарка стоял и курил Вова Приходько.

— Замполит, приехал из Новолиманска? — спросил он, будто не видел меня лежащим до этого в кровати. Его глаза смеялись с обычным прищуром. — Чего такой хмурый? А, знаю, Лидку бросил, а с Илоной не получается. Тогда хоть утешься у «Пепси-колы». Ну что, вечером алё-малё? — Вова щелкнул пальцами себя по горлу, как обычно изображают выпивку.

— Да брось, ты? — беззлобно отреагировал я, — теперь не до веселья. С Терновым разбираемся…

— У, суки! — прапорщик сплюнул, — погоди, попадутся они мне. Я им за Серёгу яйца оторву и скажу, что так и было.

— А ты что, думаешь их много? — спросил я, подразумевая конечно, не яйца особистов, а «диверсантов».

— Чёрт их знает! Во всяком случае, для разборок с этими гадами возьму с собой десантуру — Андрюшку Гуторина. Уж думаю, вместе мы с ними разберемся. Я им устрою аллес махен пиздец цузамен!

— Да я тоже бы поучаствовал, — поддержал я его идею, — только беда в малом — их ещё найти надо.

— А вот тут, Михалыч, ты покумекай. Ты же не старший лейтенант, а старый. Голова у тебя большая, шестидесятый размер фуражки носишь, должен что-то придумать.

— Легко сказать! — отвечал я, уже на ходу, отправляясь в сторону аэродрома, благо до КДП было несколько сот метров.

Навстречу мне попалась наша машина — бортовой «Урал», которая везла официантку, кормившую обедом руководителя полетов на КДП. За бликующими на солнце стеклами мне абсолютно не было видно, кто сидел внутри. Когда машина, оставляя за собой плотный слой поднятой в воздух песочной пыли, почти поравнялась со мной, она внезапно остановилась. Дверца «Урала» открылась и на землю легко спрыгнула Илона.

— Привет, Витя! — она радостно улыбнулась, как улыбаются человеку, которого с нетерпением ждали, — как съездил?

— Вроде нормально! — я не стал её спрашивать про Волчатникова, оттого что почувствовал в душе какое-то смущение, внутреннее неудобство. Сам не знаю почему, ведь мы же были только друзьями.

Словно прочитав мои мысли, Илона сказала:

— Сергей Николаевич ко мне заходил несколько раз, но, знаешь, у нас ничего не было, правда…

— Да я тебе верю, — с каким-то непонятным для себя облегчением сказал я, — здесь всё зависит только от тебя. Ты же не давала никаких обещаний.

Илона, видимо была удовлетворена моей реакцией. Она взялась за ручку дверцы «Урала».

— Заходи сегодня вечером к нам в комнату, если будешь свободен.

— Хорошо! — кивнул я, и мы расстались.

«Что я делаю, — подумалось мне, — зачем морочу голову девушке и самому себе? Разве я её люблю, не сплю ночей, мечтаю о встрече? Совсем нет. Но почему же, мне стало так легко и хорошо, когда она сказала, что с Волчатниковым у неё ничего не было? Какое мне, в сущности, дело до их отношений?»

Надо было хорошенько разобраться в себе. Моя душа, словно захламленный чулан, нуждалась в генеральной уборке. Она требовала предельной ясности в отношениях, потому что без ясности невозможно сделать осознанный выбор, невозможно определить, что же главнее: любовь или дружба.

У КДП я встретил Волчатникова. Он выходил из дверей здания, одетый в лётную техничку, с черной папкой в руках.

— Виктор, здорово! Давно приехал? Уже обедал? — забросал комэска меня вопросами, — пойдем в столовую, пообедаем. По пути расскажешь.

— Да я не голоден, — отвечал я, едва успевая за размашистым шагом Волчатникова.

Нам встречались летчики и техники, отдававшие честь и проходившие мимо. Я торопливо, на ходу рассказывал ему о своей поездке в Новолиманск, о том, что мне срочно надо найти жену иначе моя карьера покатится под откос. Волчатников в этом месте с улыбкой взглянул на меня, но промолчал, не стал комментировать.

— Слушай, — сказал комэска, останавливаясь, — надо бы с тобой всё это обсудить подробно. Ты как вечером, свободен?

Я замялся, вспомнив об Илоне. Волчатников между тем, уловил моё колебание и секундное промедление и верно понял его причину.

— Собрался к Илоне? — спросил он, и словно облачко опустилось на его лицо.

— Я не знаю… не думал ещё… — неловко соврал я.

— Хорошо, надумаешь, приходи.

Волчатников резко повернулся и вошел в столовую. Я так устал, причем не физически, а эмоционально, что у меня не осталось сил анализировать наши с ним слова и поступки. Какое-то опустошение чувствовалось в душе, как будто кто-то открыл кран и всё, что наполняло смысл существования, вытекло наружу, как питьевая вода из прохудившейся бочки. Мне снова захотелось куда-то уехать, куда-то далеко-далеко, словно в этом было решение всех проблем. Если б можно было уехать от самого себя…

«А что, если вечером взять Илону, прийти к Волчатникову в гости, — подумал я, — будем сидеть втроём, пить коньяк, говорить ни о чём… Хороший будет вечерок! Сплошное разочарование. Примерно так бывает, когда из коробки достаешь мозаику, с трудом складываешь рисунок и вдруг, с огорчением видишь, что не все кусочки мозаики на месте. Часть из них утеряна кем-то, причем безвозвратно. Здесь тоже самое — если кусочки мозаики это мы, то нужных фрагментов не найти. Без них конструкция рассыпается, целое становится хаосом».

Солнце медленно заходило за край горизонта. Перистые облака заполнили небо, проплывая, словно белоснежные караваны на темно-голубом фоне. Я почувствовал, что воздух изменился. Он уже не нёс с собою запах отработанного керосина, нагретого металла самолетов, жженой резины. Пахнуло преддождевой свежестью и внезапно похолодало, словно природа невзначай напомнила о наступающей осени и идущей следом зиме.

Я закурил, загоняя тёплый дым в лёгкие, и для себя решил, что этим вечером никуда не пойду. Лягу в комнате на своей кровати и, под шум дождя буду читать какую-нибудь книгу. «Анненского верну комэске завтра, — думал я, — надо окончательно решиться на что-то».

Но на самом деле, я был не готов к этому. Выбор всегда трудное дело, особенно, если ты должен выбрать из того немного, что тебе действительно дорого. А как хотелось бы оставить все как есть. И почему жизнь заставляет нас жертвовать чем-то, зачем? Я не понимал этого.

Однако ситуация, к моему облегчению, разрешилась сама собой. Позвонила Илона и сказала будничным голосом, что вечером будет занята. Она с девчонками едет в Нижнюю Калитву, чтобы помыться в бане, вернется поздно. Она поинтересовалась, не обиделся ли я и, получив отрицательный ответ, успокоилась. Мы попрощались. После этого, не чувствуя никакой вины перед девушкой, я с лёгкой душой пошел к Волчатникову.

Глава 11

Вернувшийся накануне из отпуска солдат-армянин подарил мне бутылку армянского коньяка и небольшой кусок вяленого мяса — бастурмы. Отправляясь к Волчатникову, я прихватил все это с собой. У комэски на столе уже стояла бутылка азербайджанского коньяка «Башалы», недавно начатая. Рядом лежали на тарелке небрежно нарезанные дольки лимона без сахара — в столовой сахар был кусками, и крошить его на лимон было неудобно. Я поставил свой презент рядом, сел на пустую койку.

Поначалу мы только поднимали рюмки и перед тем как выпить, чокались без тостов, словно торопились быстрее напиться и уйти от реальности. Молчали, ни о чем не говорили. Потом я подумал, что если и нужно с чего-то начинать наш разговор, то начинать надо с главного. А главным в данный момент были отношения Волчатникова с Илоной.

— Знаешь, Витя, — сказал он, не глядя мне в глаза, — я, наверное, в неё влюбился, причем влюбился классически. Она мне снится по ночам, всё время думаю: что она сделала, что сказала, как отреагировала на мои слова? У тебя так бывало?

— Нет, — честно признался я, покачав головой, и припоминая все свои романы в прошлом.

— Я даже стихи стал сочинять, — продолжал говорить дальше Волчатников, — как это обычно делают влюбленные.

— Что-нибудь прочитаете?

— Одно четверостишие…только не смейся.

— Да нет, я же понимаю что такое чувства, над ними не смеются.

Волчатников уставился на чистую, покрытую побелкой стену, словно пытаясь увидеть на ней невидимые для меня строфы, потом прочитал чуть сипловатым голосом:

На тебя я украдкой смотрю,

И от глаз не могу оторваться,

Словно вечер влюбился в зарю,

Но не в силах ей в этом признаться…

— Красиво, — сказал я, не кривя душой, — мне нравится!

— Нет, Витя, ничего не говори, даже если это и так. Хотя я сам знаю, что любительщина, глупые стишки, простительные в безусой юности. Они смешны сейчас. Просто хотелось выразить, запечатлеть состояние своей души на данном отрезке времени. Пусть даже Илона меня и не любит.

— Не любит? — переспросил я.

— Да, конечно, — Волчатников грустно усмехнулся, — тут уж, поверь мне, сразу видно. Она вроде разговаривает со мной, улыбается, но я же, вижу, что сама мыслями где-то далеко. Не здесь и не со мной. Потому что, когда любишь, то сосредоточиваешь всё своё внимание на любимом человеке. Каждое его движение, взгляд, намёк — всё это находит отголосок в твоей душе и порождает ответную реакцию, которая понятна только вам обоим. Это не пошлые переглядывания и подмигивания, перед тем как забраться в кусты.

То ли от выпитого коньяка, то ли от речей Волчатникова, я стал терять нить его рассуждений, показавшихся мне поначалу очень умными, а потом…запутанными и с неясным смыслом.

— Сегодня с особистом разговаривал, — сказал я, чтобы каким-то образом прервать поток душевного стриптиза со стороны Волчатникова, — представляете, собираются сделать козлом отпущения Тернового.

— Вот барбосы, — нахмурился комэска, — бездельники и лентяи! Не могут элементарного дела сделать — поймать какого-то негодяя. Конечно, проще невиновного подставить! Слушай-ка, — внезапно оживился Волчатников, — а не поймать ли нам самим этого придурка и выручить твоего приятеля?

— Вы серьезно? У нас же нет опыта в таких делах, вы — летчик, я — замполит. Если профессионалы его не поймали…

— Мозги, Витя, даются человеку один раз, если перефразировать Островского. Они или есть или их нет. У наших капитанов из особого отдела тяжелый случай, я думаю, связан с полным отсутствием мозговых долей, да и мозжечка заодно. Ну что, беремся? — в глазах Волчатникова зажегся охотничий азарт, который можно было бы принять за пьяный кураж, если бы я не знал его натуру.

— Как же мы это сделаем?

Честно говоря, я не представлял себе, что мы можем реально сделать. Сидеть круглосуточно в засаде? Даже если привлечь всех прапорщиков комендатуры это физически невозможно, потому что нельзя охватить наблюдением огромную территорию аэродрома. Подбросить металлические шарики теоретически можно в любом месте: и на стоянке и в движении самолета. Мне пришла в голову бредовая идея, что их можно забросить в воздухозаборник и с помощью рогатки, если прицелиться метко.

Волчатников, обратив внимание на моё задумчивое лицо, прошёлся по комнате и, перебрав кассеты, поставил в магнитофон запись диска Тухманова «По волне моей памяти».

— Ничего Витёк, не кручинься! Будем думать. Я ещё переговорю с некоторыми техниками, разузнаю что-нибудь. Плохо, что этот балбес наверняка из другой эскадрильи.

— Совсем необязательно, — возразил я, — он может специально выводить из строя самолёты другой эскадрильи, чтобы его искали в том подразделении.

— Верная мысль, — хмыкнул комэска, — вообще, нам надо поработать, не глядя на особистов. Пусть они делают своё дело, а мы сделаем своё. Поговори ещё раз с Терновым поподробнее. Может, он вспомнит что-нибудь существенное, полезное для нас. В этом деле всё важно — любая мелочь, любая деталь. Да, кстати, что ты у столовой говорил о женитьбе? — круто поменял тему Сергей Николаевич.

— Ничего особого, просто в училище сказали, не женишься — конец карьере. На вышестоящую должность холостому нельзя, подозрительно и беспокойно для руководства. Они рассуждают, что если не женат — значить гуляет, легкомысленно себя ведет и, следовательно, не может быть образцом коммуниста, тем более секретарём парторганизации. Таково указание генерала-майора Рощупко.

— Слыхал об этом начальнике, — отозвался Волчатников, — это какой-то Угрюм-Бурчеев и доктор Беляков в одном лице. Живет по правилу: «как бы чего не вышло!»

— Я с ним однажды столкнулся вживую, — признался я, разливая остатки азербайджанского коньяка в рюмки, и открывая следом армянский, — это было в Азовске, когда проводили собрание всех замполитов гарнизона. Я в то время только недавно выпустился из политического училища. Рядом со мной сел выпускник из донецкого училища Сашка Быков — большой раздолбай. Рощупко принялся что-то вещать, причём говорил нарочито тихим голосом, чтобы к нему прислушались. Видимо, возомнил себя Сталиным — ни больше, не меньше. Ну, все, естественно, открыли блокноты, чтобы писать туда умные мысли. Я тоже открыл и стал рисовать квадратики, потому что ничего стоящего не было. А Быков сидел и, фигурально выражаясь, ковырял в носу. Рощупко говорил, говорил, а потом поднимает его и спрашивает, почему товарищ лейтенант ничего не помечает в тетради. На что Быков — оцените его ответ — сказал генералу, что у него хорошая память, и он так всё запомнит. Это надо было видеть! Мы потом все пожалели, что выпуск Донецкого политического училища в том году вообще состоялся.

— Как ты будешь выходить из положения? — спросил, слегка посмеиваясь Волчатников, — бросишься на поиски жены?

— Нет уж, здесь я фаталист. Пусть всё идет своим чередом и решает сама судьба.

— Друг мой, иногда судьба требует корректировки. Кажется, Наполеон говорил, что трусов судьба тащит за собою, а за храбрецами следует сама. Приблизительно так, точно не помню. У твоего приятеля Тернового девчонка здесь есть, что ли?

— Да, есть. Одна из солдаток — ведет у нас в автопарке путевки. А что?

— Особист, кажется Кравченко, ею интересовался, — ответил комэска, — я слышал, как он спрашивал о ней у кого-то из наших.

— Интересно, зачем она ему? Хочет сделать стукачкой — вряд ли получится.

— Да он просто переспит с ней, вот и всё, поимеет в своё удовольствие.

— Так она ему и даст. И потом, если Сергей узнает…

— Ничего твой Сергей не сделает. Во-первых, он женат, зачем ему устраивать скандал, который может дойти до жены? А во-вторых, никто не хочет связываться с особистами, чтобы не загреметь служить куда-нибудь далеко-далеко, в какую-нибудь Борзю или Могочу[15]. Знаешь как называется наш округ?

— Конечно, Северо-Кавказский военный округ, сокращенно СКВО.

— Вот-вот, СКВО. А народ называет его «Санаторно-курортный военный округ». А знаешь, как называют Забайкальский военный округ?

Я помялся. Волчатников выдержал паузу для эффекта и сказал:

— «Забудь вернуться обратно»! Вот как называют ЗабВО. Думаешь, ваш зампотех горит желанием там оказаться? Если попадет туда, забудет не только как вернуться, но и как его зовут.

— И всё равно, — не сдавался я, — надо особиста проучить, если он надумает клеиться к Наташке. Можно кого-нибудь подговорить, бойцов или прапорщиков. В темноте напасть и накостылять.

Мы сидели достаточно долго. Уже и армянский коньяк подошел к концу. Надо было закругляться. Я накинул на рубашку техническую куртку, взял фуражку и, попрощавшись с Волчатниковым, вышел в теплую темноту.

На улице стоял стрёкот кузнечиков и цикад. То здесь, то там слышались разные звуки, голоса, треск сломанных под ногами веток, шум падавшей листвы. Где-то, в глубине кустарника я различал весёлую возню, которая обычно сопутствовала любовным встречам, девичий смех. «Всюду жизнь, — с иронией подумал я, — почти как на картине известного художника».

Стараясь не мешать и не глазеть по сторонам, чтобы не выглядеть подглядывающим чужие тайны, я пошел к своему бараку. Тихая ночь опустилась на аэродром, на степь, на весь мир вокруг.

Глава 12

Через несколько дней, пока особист Кравченко вёл свое вялое разбирательство, в автопарке меня встретила Наташа. Лицо её выражало озабоченность.

— Витя, скажи, Сергею что-то грозит, какое-нибудь наказание? Он что, в чём-то виноват?

— Кто тебе это сказал? — поинтересовался я, остановившись и внимательно к ней приглядываясь, помня слова Волчатникова.

— Кравченко уже несколько раз подходил. Говорит, что Сергея могут отдать под военный суд, что он связан с этим делом каким-то образом. Спрашивал меня, не слышала ли я что-нибудь. И вообще, пытался разузнать о наших отношениях. Я ничего не сказала.

— Вынюхивал, значит, — я не удержался и выругался, стараясь подбирать приемлемые выражения, затем спросил Наталью напрямую, — он что, приставал к тебе? Может, намекал, что хочет переспать?

Наташа внезапно отвернулась от меня, принимая деланно равнодушный вид, и я понял, что мой вопрос попал в точку.

— Он что-то говорил, — как-то скороговоркой сказала девушка, — но я его послала подальше.

Особой уверенности в её голосе я не услышал, словно она для себя уже приняла какое-то решение и готовилась его исполнить. Я понадеялся, что правильное. История становилась похожей на фарс, совсем как в произведении Вольтера «Простодушный». Там, насколько я помнил, невеста жертвовала собой ради попавшего в тюрьму Сент-Ива.

Позднее я завел об этом речь с Сергеем и тот, почти как Наталья, отвел свой взгляд от меня в сторону:

— Она взрослая девушка, — сказал Терновой, — может постоять за себя. Я не могу запретить встречаться с кем-то, если он ей понравился.

— Серёга, не обманывай себя. Как Кравченко может кому-нибудь понравиться? Она если и будет с ним…то только из-за тебя, чтобы ты избежал наказания.

— Мне таких жертв не надо.

— Ну, так пойди и скажи ей.

— Знаешь, Михалыч, лучше не суйся в это дело. Зачем оно тебе? Пусть всё идет своим чередом. Пусть всё решит за нас судьба, как ты любишь говорить.

Совсем недавно, точно такие же слова я говорил Волчатникову. Но сейчас, услышав их от зампотеха, немного усомнился в своей правоте.

— Я был о тебе лучшего мнения, — сказал ему, совершенно разочарованный и, не прощаясь, пошел прочь.

Фаталист следует за судьбой и подчиняется ей. А если судьба заставляет сделать подлость, возможен ли выбор? И что такое судьба? Это нечто мистическое, не зависящее от нас? Или предопределенное развитие событий на коротком отрезке времени, называемом жизнью одного человека?

Я зашел в нашу комнату и, увидев, как и утром, когда приехал с партконференции, на тумбочке мутную трехлитровую банку с разведенным спиртом, приложился к ней. Горячая обжигающая жидкость полилась водопадом в желудок. Тугая крышка выскальзывала из рук и никак не хотела надеваться на горлышко банки. Я почувствовал как нечто, железной рукой сжимавшее меня всё это время отпустило, будто внезапно открылась дверь застрявшего лифта и всех выпустила на свободу.

Испытывая легкое головокружение, я вышел на крыльцо казармы и увидел через дорогу огромное поле, всё желтое от подсолнухов. Растения повернулись ко мне, покачивая своими большими головами в дружелюбном приветствии, и я пошёл к ним навстречу. Сам не знаю зачем. Может в поисках сочувствия. Тут я представил картину Ван Гога «Подсолнухи». Неожиданно в голове сложились стихи:

Я хотел бы понять и почувствовать,

Этот мир до последнего атома.

Как Ван Гог всеми красками буйствовать,

Как Бетховен, взрываться сонатами.

По дороге остановился в небольшой рощице из диких абрикосов, которых на юге называют жердёлами. Внезапно вспомнилось, как один из героев книги Михаила Бубенного хотел обнять белую березу. Правда, хотел это сделать от избытка чувств, а не по пьянке, как я. Что же, я был ничуть не хуже книжного героя и тоже подошел к дереву, дотронулся до ствола, приобнял его. Он поразил меня тем, что был тёплый, живой, словно я обнял не тонкий и гибкий ствол, а нежное тело молодой девушки.

Хмель постепенно проходил. Постояв еще некоторое время, я понял, что до поля с подсолнухами уже не дойду — идти к ним было уже незачем. Их желтоголовые лица уже отвернулись от меня в сторону уходящего солнца. Пора было возвращаться назад, к убогой реальности именуемой военной жизнью.

Илона, с которой мы продолжали встречаться, нарочно вызвала меня на улицу, чтобы погулять тёплым сентябрьским вечером. Она распустила волосы по плечам и те, пушистым золотом, рассыпались вокруг её головы. Девушка живо отнеслась к истории с Сергеем и Наташей, то ли потому, что ей как женщине, были близки чувства, то ли потому, что их взаимоотношения напоминали наши. За исключением, что я был не женат.

— Знаешь, — говорила она, — если Наташка решится, то она сделает это.

— Да что это? — несколько запальчиво отреагировал я, — её что, кто-то заставит? Она что, Космодемьянская, хочет пожертвовать собой ради спасения Родины? Глупости! Её жертва не нужна никому и, в первую очередь, Сергею.

— Ты не понимаешь, — с укором посмотрела Илона, — если женщина любит, ей всё равно. Она поступит так, как ей подскажет сердце. А вы мужики, всё меряете головой, рассудком. В этом мы абсолютно не похожи. Я бы… — она на минуту задумалась, — я бы тоже смогла так, если бы это произошло…. Ну, ты понимаешь.

Мы сели на лавочку, девушка прислонилась к моему плечу, положила не него голову.

— Ты дружишь с Сергеем Николаевичем? — внезапно спросила она.

— Знаешь, дружба слишком громкое слово, слишком обязывающее. Я не знаю, как это назвать. Всё-таки у нас большая разница в возрасте, в положении, в звании. Отличий много, например, он женат, я — нет.

— А ты знаешь, что он влюблён в меня?

— Да знаю, он сам мне сказал.

Мы замолчали, надеясь в шуме ветра и листвы услышать ответы, интересующие только нас. Недосказанность повисла в воздухе, как узкий мост, едва соединяющий стороны отдалённых берегов. Мне показалось, что любой прозвучавший ответ разрушит шаткую опору и, мост рухнет в воду, безвозвратно унесёт с собой нашу близость. Поэтому ни я, ни Илона не хотели произносить к чему-то обязывающие слова, давать обещания. Пусть лучше недосказанность — она оставляет надежду.

Вскоре Волчатников позвал меня к себе после окончания лётной смены, и мы с ним уединились в беседке, на крыше которой, также как и на других беседках, был натянут полинявший от ветра и дождей оранжевый парашют. Посторонних, курильщиков в ней не оказалось.

— Я, кажется, придумал, как нам найти эту суку, — подмигнул комэска.

— Будем дежурить ночью возле самолётов? Но там стоит часовой — он нас не пустит.

— Виктор, не беги впереди паровоза! Ночью дежурить совершенно не обязательно. Да я просто уверен, что это не делается ночью.

— Вы узнали мотив этих действий? — спросил я, обратив внимание на торжествующий вид Волчатникова, словно он успешно решил для себя сложную задачу.

— Вот именно, я понял, зачем всё это. Поймешь мотив — найдешь виноватого.

— Ну, и каков мотив? — я в волнении заходил по беседке, потом не выдержал и закурил.

— Ты сам подумай, проанализируй что происходит. Во-первых, надо сузить круг тех, кто может это сделать. Солдат вашего батальона и лётчиков откинем сразу — им это ни к чему. Лётчикам нужен налёт, классность, они за это деньги получают. Ваши солдаты, конечно, раздолбаи, но им от полётов, ни горячо, ни холодно. Остаются техники и механики той эскадрильи, где происходит вброс шариков в воздухозаборники. С другой стороны, — комэска задумался, — мы с тобой дилетанты в этом деле. Мотив можно никогда не узнать. Например, кому-то не дают отпуск домой, кто-то поругался с командиром. Кому-то просто не хочется вставать рано утром на полёты. А может, не поделили девушку. Так можно усомниться во всех. И тогда мы вернемся к началу, то есть к разбитому корыту наших рассуждений.

— Что же делать, как вычислить?

— Обрати внимание на закономерность: самолёты выходят из строя утром, во время прогрева двигателя, а не в течение летного дня. Но утром, после всех происшествий, запуск контролирует несколько человек.

— Значит… — задумчиво протянул я, пытаясь что-то сообразить.

— Значит, шарики подкладывают заранее, в самом конце летной смены, когда знают, что данный конкретный самолет уже не полетит. Но перед тем как техник самолёта его зачехлит. Теперь подумай, когда точно это может происходить?

— Самое удобное время, когда большинство техников закатывает самолеты на стоянку после подруливания к месту централизованной заправки.

— Так точно, — Волчатников бросил планшет на скамейку, — в этот момент и надо смотреть, кто находится у воздухозаборника из техников или механиков. Сложность заключается в том, что на стоянку иногда закатывают несколько самолётов, поэтому придется следить сразу нескольким людям. Но делать это надо незаметно для окружающих. Я имею в виду, что нахождение этих людей на аэродроме, да еще во время вечерних полетов, должно быть оправданным. Если бы не лётное училище, наверное, стоило бы податься в сыщики! — усмехнулся Сергей Николаевич.

— Людей-то мы найдем. К примеру, Приходько может там находиться под предлогом проверки своих бойцов-пожарников или тот же Гуторин может проверить службу атушников. Когда же нам приступать? — спросил я, заражаясь нетерпением.

— Эта эскадрилья сегодня уже отлетала и мы опоздали. Начинать надо завтра, ближе к обеду. Смотри, — он показался на будку, стоявшую напротив стоянки, в которой находился инженер полка, руководивший техниками, — подгонишь туда машину, сядешь в неё. Я возьму человека из той эскадрильи, и мы подойдем к тебе, чтобы понаблюдать вместе. А с прапорщиками ты сам договорись, когда и где им находиться. Ведь не обязательно всем сразу сидеть и смотреть, это может занять много времени. Я где-то читал, что в сыщицком деле главное уметь выжидать.

Ближе к вечеру я заметил, что Сергей засобирался в Нижнюю Калитву.

— Что, сегодня ночуешь у жены? — спросил я, без умысла его задеть или разозлить, просто так, для констатации факта.

— Да, — нахмурился Сергей, избегая смотреть на меня, — пора заканчивать с ночными дежурствами по аэродрому.

После нашего разговора в парке Терновой чувствовал себя неловко в моём присутствии, хотя и не совершал ничего ужасного — просто возвращался к жене. В отношении любовницы он особо не зацикливался. Любовницы приходят и уходят — жёны остаются. Так, рассуждал Терновой в своё оправдание. И всё-таки, где-то в глубине души он понимал, что поступил нечестно, поступил так, как порядочные люди не делают. Это подспудное чувство вины давило на него, хотя он и делал вид, что ничего особенного не произошло.

Оставив Сергея в автопарке вместе с дежурным прапорщиком и дневальными, я пошел по уже темной дороге к баракам. В домике у Наташи еще горел свет, она тоже задержалась допоздна. У казармы стояли Приходько и Гуторин. По вечерам становилось прохладно, оба прапорщика накинули на себя демисезонные технические куртки. Они негромко переговаривались. Гуторин потирал кулаки.

— Что, секретничаете? — подойдя к ним, спросил я.

— А, замполит, — увидел меня Гуторин, — да вот рассказываю Вове, как надо заниматься воспитательной работой. Ты же говорил нам, что мы не только командиры, но и воспитатели.

— Конечно, — подтвердил я, — а кого перевоспитываете?

— Да вот, полковые позвали. Говорят, у них один борзой салага появился, никого не слушает, всех посылает куда подальше. Короче, не могут найти на него управу.

— Кто по национальности?

— Не знаю, вроде кавказец.

— А, — протянул я, — эти могут борзеть, особенно из Азербайджана. У них ведь другое воспитание — там всю работы по дому делает женщина. А здесь заставляют казарму мыть, туалет убирать. Это для них принципиально невозможно.

— Для кого для них? — вмешался в разговор Приходько.

— Для гордых кавказских мужчин, Вова, чего уж тут не понять. Ну и как, — спросил я у Гуторина, — как протекал воспитательный процесс?

За него ответил Приходько, который снял и протер запотевшие очки и снова водрузил их на свою физиономию.

— Михалыч, — сказал он, посмеиваясь, — я стою себе, смотрю, как по соседней дорожке идет боец, что-то насвистывает. Тело его скрывают от меня кусты, только голова движется. Вдруг вижу, голова скрывается и раздаются глухие звуки, как будто бьют по мясной тушке. Затем голова бойца появляется вновь и уносится из видимости с космической скоростью.

— Что потом?

— А потом из-за кустов появляется Андрюха, — Приходько кивнул в сторону Гуторина, потиравшего костяшки пальцев, тот пояснил:

— Руку отбил, давно не разминался.

— Так… — протянул я, — значит, занимаемся неуставными взаимоотношениями. А если он куда-нибудь напишет жалобу? Или пойдёт к особисту, если уже не пошёл?

— Замполит, — развел руками Гуторин, — ты же знаешь, что уговорами ничего не сделаешь, некоторые только силу понимают.

— То есть убеждение, ты хочешь совмещать с принуждением?

— Так и я о том же! — подтвердил Андрей.

Гуторин закурил, и огонёк сигареты засветился в темноте. Приходько тоже закурил.

— Витёк, я сегодня чуть инфаркт не заработал, представляешь? — произнес прапорщик.

— От мордобоя что ли?

— Да нет, в нашей комнате. После обеда прилег почитать, ну ты же знаешь, я всегда после обеда читаю…

— Конечно, — засмеялся я, — спишь как сурок.

— Не важно, — продолжал Вова, — прочитал несколько газет, задремал. Вдруг чувствую, что-то елозит по коленке.

— Наверное, приснилась девичья рука, — предположил я.

— В первое мгновение я тоже так решил, и в полусне стал гадать кто же это из девчонок.

— И кто же это был, дневальный? — тоже заинтересовался Гуторин.

— Чертова мышь. Пробралась под штанину почти до коленки — у меня в кармане были семечки. Я стал дрыгать ногой, чтобы выскочила, а она, сволочь, не выскакивает и всё тут! Представляете картину: лежу на кровати и изо всех сил пинаю воздух. Если бы кто-то зашел, точно подумал бы, что я шизик.

— А чего тут думать, мы и не сомневались! — на полном серьезе сказал Гуторин так, что я не выдержал и расхохотался.

Было около девяти вечера. Следовало зайти к майору Шахно и рассказать о нашем разговоре с Волчатниковым. Что-что, а самодеятельностью заниматься не стоило, тем более в армии. «Каждый сверчок, знай свой шесток!» — такие поговорки точно отражают роль военной иерархии.

Медленно, не особенно торопясь, я побрёл к бараку, где обретался начальник комендатуры и где ночевал, если не ехал домой в Нижнюю Калитву. Вечерняя тишина опустилась на лагерь как покрывало на кровать, отрезая все посторонние звуки. Только изредка слышались чьи-то мужские голоса, лай бродячих собак. Из раскрытых окон одной комнаты слышалась песня «Cosa say», ставшая популярной этим летом, которую пела итальянская группа «Ricchi a Poveri». Мягкие, убаюкивающие звуки неслись в тишине, напоминая приятный шелест морских волн, тепло пляжного песка.

Слушая эти лирические звуки, я не пошел прямо к двери комнаты майора Шахно, а обошел барак вокруг, по песчаной дорожке. Сам не знаю, для чего мне нужен был этот вечерний променад — просто возникло настроение прогуляться.

Вдоль всего здания широко разросся кустарник. Несмотря на начавшийся осенний листопад, на его ветвях еще было достаточно листьев, чтобы желтой ширмой прикрывать обстановку и обитателей внутри комнат от посторонних глаз.

Я почти дошел до конца здания и собирался повернуть назад, когда одно из окон, почти не закрытое зарослями кустов, привлекло моё внимание. Яркий свет изнутри освещал подступы к бараку и словно специально, занавески на окне были открыты, как будто хозяин хотел сказать: «Идите и смотрите на меня, я ничего и никого не боюсь».

Не в моих правилах заглядывать в чужие окна, особенно когда такое лирическое настроение, когда хочется гулять с девушкой под луной — обнимать её за плечи, читать стихи. Поэтому я осторожно скользнул взглядом по оконному стеклу, собираясь повернуться и идти назад, однако в последнее мгновение вдруг увидел мелькнувший в окне знакомый силуэт девушки в синей техничке. Это была без сомненья Наташа.

По расположению комнат я догадался, что эту занимал капитан Кравченко. Он сам не преминул показаться в окне, встав ко мне боком и что-то говоря своей собеседнице, которую скрывала деревянная стена здания. Он говорил с ней с таким выражением лица, с каким обычно говорят с зависимыми людьми — небрежно, покровительственно, бесцеремонно. Он что-то требовал от неё, чего-то добивался, а девушка не соглашалась. По всему чувствовалось, что это сопротивление будет продолжаться недолго, ибо Наташа ведь не случайно оказалась в комнате капитана.

И точно. Сквозь стекло я рассмотрел лицо девушки — оно было в слезах. Внутри меня возникло напряжение, которое заставило остаться на дорожке в полумраке и не уходить. Я стоял точно столб в полосе белого света, падающего на землю из окна, и, конечно, Кравченко, поверни голову чуть влево, легко мог бы меня заметить. А может, он и видел меня краем глаза, но не хотел прерывать спектакль? Я этого не знал.

Возможно, что это освещение, раздернутые занавески, театральные позы у окна — всё было подчинено единому замыслу — получению мучительного садистского удовольствия от унижения другого, который слабее и беспомощнее. Это удовольствие многократно усиливалось, если за унижением его жертвы наблюдал ещё кто-то.

Окончив, наконец, говорить Кравченко махнул рукой по направлению к тумбочке, стоявшей у кровати, подошёл и, повернувшись, присел на её край, широко расставив ноги. Мелькнула спина Наташи. Она подошла, опустилась на корточки перед капитаном, и потом голова её механически задвигалась взад и вперед. Я увидел, как Кравченко вцепился в края тумбочки, круглая голова запрокинулась назад, как у пловца, плывущего на спине.

«Вот тебе и сцена у фонтана!» — подумалось мне. Впрочем, это и следовало ожидать — события последних дней закономерно вели к такому финалу. Поможет ли это Сергею? Я сомневался. Люди типа Кравченко обычно берут своё и отваливают в сторону, особо не напрягаясь, чтобы помочь ближнему. «А Наташка просто дура!»

От раздражения, умиротворенное состояние моей души улетучилось. Я резко повернулся и пошел прочь от командирского барака, решив, что Шахно о наших планах расскажу завтра.

Глава 13

Просыпаться не хотелось. Снилось что-то хорошее, приятное, такое, чего я потом никак не мог вспомнить. От сна осталось ощущение лёгкости, полёта. Потом в голову стали возвращаться мысли, воспоминания, в том числе неприятные. Вспомнилась вчерашняя сцена в комнате капитана Кравченко.

Надо было вставать.

Приходько уже ушел умываться в общий с солдатами умывальник. Зевая, я оделся и, первым делом, пошёл в туалет на улице — дощатое, довольно неустойчивое сооружение в поле. Его легкой дверью, которую обычно забывали закрывать на крючок, с грохотом хлопал ветер. Сегодня очереди в туалет не было, поскольку техники уже ушли на полеты, а солдаты комендатуры встали раньше и успели справить большую и малую нужду. Двери туалета были исписаны обычными для таких сооружений надписями типа: «Миру — мир, солдату — дембель», «Техник стой! Слил ли ты отстой?» и другими.

Не смотря на логичные рассуждения Волчатникова, я очень сомневался, что нам удастся поймать «диверсанта». Всё-таки это трудное дело — увидеть в толпе техников, окружающих самолёт, одного единственного человека, который делает неуловимое для других движение рукой и забрасывает шарики в воздухозаборник. Увидеть сложно, если только не использовать бинокль, который выдают нам на полёты.

Встав возле умывальника с голым торсом, я уже предчувствовал обжигающее касание холодной воды, когда забежал дневальный и сообщил, что меня вызывает к телефону замполит батальона Крутов. Это входило у него в привычку — звонить по утрам.

— Привет, Виктор Михайлович, — услышал я его бодрый голос, — как у вас дела?

— Да вроде ничего, нормально! — ответил я без энтузиазма.

— Мне кажется, что ты там засиделся, — продолжил Крутов, — лагерь скоро будут сворачивать, давай-ка, собирайся домой.

— Разрешите мне здесь побыть ещё пару дней.

— А что такое?

— В общем-то, ничего серьезного. Так, кое-что уладить.

— Ну, если ничего, тогда один день тебе даю. Кстати, знаешь новость про твоего приятеля Тернового?

— Нет, откуда?

— Пришел приказ — его переводят служить в гарнизон Могочу Читинской области, — замполит помолчал, — видимо, особисты постарались.

— Но ведь ничего не доказано, они ничего не смогли найти! — возмутился я.

— Надо было назначить крайнего, хотя бы даже в виде зампотеха.

— Он ещё не знает? — спросил я.

— Можешь ему сказать. Пусть тоже собирается и едет сюда для получения документов.

«Все получилось так, как я и думал, — решил я, — жертва Наташи ни к чему не привела, Сергея всё равно наказали. Но какая сволочь Кравченко! Ведь он знал заранее о решении по Терновому и все равно воспользовался Наташкой».

— Слушай-ка, — не закончил ещё разговор Крутов, — тут у нас слухи ходят, что ты жениться собрался.

— На ком? Вроде никому из женского пола не давал обещаний.

— Болтают, на какой-то официантке из летной столовой. Я, правда, в это не поверил, говорю им: «Что-что, а Лихачев парень с головой. Зачем ему официантки? Еще скажете, что собрался жениться на «Пепси-коле». Но сам понимаешь, дыма без огня не бывает. Или у тебя что-то серьезное?

— Да так… — замялся я, — ничего особенного.

Я соврал Крутову, не собираясь посвящать его в свои отношения с Илоной. Но как об этом узнали в Азовске? Совершенно непонятно!

— А от кого пошли все эти сплетни обо мне? — поинтересовался я у замполита батальона.

— Официантки болтают между собой. Ты же знаешь, для них выйти замуж за офицера — это как для золушки получить шанс. Любой из таких счастливиц страшно завидуют. Но, между нами, я надеюсь, ты знаешь, что почти все они бляди? Одна половина спит с летчиками и техниками, другая — с солдатами. Мужику-то ведь что главное? Урвать своё! Зачем ему связываться с потаскушками, которых поимел весь гарнизон? Вот они и переходят из рук в руки. Как переходящее знамя, — Крутов хмыкнул, ему понравилось это сравнение, — ладно, заболтался я. Смотри, держи ухо востро! А Терновому передай — пусть собирается.

Разговор прервался, я положил трубку на телефонный аппарат. Признаться, разговоры о женитьбе были мне совсем не нужны. Илона нравилась но… Здесь много всяких «но». Любовь с моей стороны к ней так и не возникла. Привязанность, симпатия, это да, но не любовь. Да и о женитьбе, честно говоря, пока не думалось.

Судьба сама должна была всё сделать за меня — так безапелляционно решил я. Не буду её подталкивать, несмотря на пример с Наполеоном, о котором мне говорил Сергей Николаевич.

О нашем замысле с Волчатниковым я доложил майору Шахно. Он только усмехнулся, произнеся: «Ну-ну!», тоном человека глубоко сомневающегося в удачном исходе чьей-то затеи. А в отношении Тернового он посочувствовал: «Жалко парня, но ничего не попишешь. Возмущение в армии выражается, сам знаешь как — шевелением пальцев на ногах».

Терновой, которого я нашел в автопарке, выслушал новость о своём переводе довольно равнодушно, по крайней мере, внешне, он только сплюнул под ноги. А когда я спросил его о Наташе, то криво ухмыльнулся, ответил расхожей пошловатой шуткой: «Между нами всё порвано — сказала одна нога другой».

Вскоре я увидел и Наталью, которая пришла в автопарк с заплаканными припухшими глазами — новости у нас распространяются быстро. Она не стала подходить к Сергею, лишь при взгляде на него её лицо накрыла тень, она нахмурилась и ушла в свою комнату в домике автопарка.

Предупредив Гуторина, что возьму одну из КПМок и буду находиться возле пункта управления инженерно-авиационным обеспечением, я выехал на полёты. Машина, на которой я подъехал к дежурному инженеру, обычно всегда выделялась для обеспечения летных смен и потому не могла вызвать подозрений. Водителю я разрешил выйти из кабины. Он улегся возле левого колеса на пожелтевшей траве, положив под голову пилотку.

На центральной стоянке уже стояли зачехленные самолеты эскадрильи, летавшие во вторую смену. В воздухе еще осталось несколько «Сушек».

Из домика дежурного инженера неожиданно появился Волчатников, которого я ожидал увидеть со стороны КДП, и с ним один из инженеров эскадрильи. Это был чернявый мужчина, довольно высокого роста, с большим горбатым носом. Наверное, из армян или грузин. Они забрались в кабину и сели рядом со мной, а я передвинулся на пустое место водителя.

— Смотри, Вахтанг, внимательно, — сказал Волчатников, обращаясь к инженеру, — сейчас будет садиться последняя тройка.

— У меня глаз зоркий, как у орла, — с кавказским акцентом сказал Вахтанг, — всё, что нужно увидим Серёжа.

Затем, обращаясь ко мне, Волчатников сказал:

— Витя, давай выйдем на минуту. Ты извини нас, Вахтанг, мы немного посекретничаем.

Недоумевая, что за секреты у комэски, я спрыгнул с подножки автомобиля и обошел его спереди. Мы отошли в сторону.

— Знаешь, Виктор, — сказал Волчатников, заговорщицки понизив голос, — мне, конечно, неведомо, кто творит эти дела, но догадываюсь почему. Короче, мне сказали, что у поврежденных самолетов, после того как их ремонтировали в ТЭЧ, кое-что пропадало. Ты, знаешь, что в каждом катапультируемом кресле устанавливается НАЗ?

— НАЗ? — переспросил я, смутно что-то припоминая.

— Ну да, НАЗ — «носимый аварийный запас», необходимый летчику в случае катапультирования в неизвестном районе. Туда, помимо питания и передатчика входит медицинская аптечка.

— Ну и что? Эти аптечки украли что ли?

— Не совсем так. В последнее время их, по опыту войны в Афганистане, стали комплектовать «промедолом», как мне объяснили ребята, это обезболивающее лекарство в шприц-тюбике. Допустим, ранили кого-то, через одежду вкатываешь ему «промедол» и человек избегает болевого шока. Пока все понятно?

— Вроде бы. Вы хотите сказать, что он кому-то понадобился? Для уколов? — посыпался из меня град вопросов.

— Самое главное я тебе не сказал, — Волчатников смотрел на меня, ожидая реакции на сказанное, — «промедол» это почти что наркотик, действующий как морфий.

Я был поражен. Наркотики, у нас, в Советском Союзе? До меня доходили отдаленные слухи, что в Средней Азии любили покурить «анашу», жевали какой-то наркотический табак, который называли «наз», по странной аналогии с армейским НАЗом. Но это были слухи. Это было далеко от нас и потому нереально — где-то там, на другой планете.

Волчатников был доволен произведенным эффектом.

— Да, забыл сказать, кроме «промедола» на некоторых самолетах пропадала еще мелочевка, несколько тормозных парашютов…еще что-то.

— А особисты знают?

— Наверное, — комэска пожал плечами, — какое мне дело? Знают они или нет, в любом случае это их работа. Не зря наших борцов со шпионами называют также как детский киножурнал.

— Как это? — не понял я.

Волчатников громко рассмеялся.

— Есть такой киножурнал — «Хочу всё знать», вот как еще называют особистов. Теперь всё, полезли в кабину, а то Вахтанг, наверное, заскучал один.

Напротив нас, в заходящем свете солнца, техники деловито заканчивали зачехлять отлетавшую сегодня технику. Осеннее солнце грело не так обжигающе как в июле, а приятно, словно бархатными руками гладило по коже.

Вскоре послышался гул одного за другим садившихся самолетов. Поначалу они шумели где-то далеко на полосе, потом звук стал нарастать и приближаться пока не показались истребители-бомбардировщики с включенными огнями по краям крыльев. Самолёты, с неприятным резким посвистом катились по рулежным дорожкам к центральной стоянке. Недалеко от неё летчики сбрасывали тормозные парашюты, которые тут же подбирали расторопные механики.

Последним катился самолет под номером 69. Лётчик откинул крышку фонаря, которая свечкой поднялась вверх, чтобы воздух обдувал разгоряченное лицо и так рулил к месту стоянки, поглядывая по сторонам.

Выкатившись на большой квадрат, уложенный бетонными плитами, двигатели глушились пилотами и к остановившимся самолетам сразу гурьбой подходили техники. Они цепляли за переднюю стойку шасси длинный авиационный буксир красного цвета, потом, используя его как руль, закатывали самолеты на стоянку.

Каждый раз, когда происходила эта процедура, мы втроём внимательно всматривались в группы техников и механиков. Для этих целей я достал свой бинокль и приложился к окулярам, надеясь, что это даст мне определенное преимущество в наблюдении. Вахтанг что-то бормотал про себя и сквозь его бормотание я смог уловить отдельные имена, которые он упоминал. Наиболее часто отчего-то звучало имя «Васька».

Я не выдержал и просил:

— Что там с Васькой? Кто это такой?

Вахтанг покосился на меня:

— Да, понимаешь, механик один. Что-то суетится слишком. То к одному самолету подбежит, то к другому, но к воздухозаборнику не подходил. Я следил.

— Сильно хочет помочь, вот и суется везде, где не просят. У меня в роте полно таких «активистов», — сказал я, и снова уставился в бинокль.

— Вот чёрт! — сказал Волчатников, — я думал, что всё будет просто.

На стоянку начали закатывать последний самолет под номером 69.

— Вон Васька, видишь, — указал мне инженер на небольшого щуплого солдата в техничке, взявшегося за буксир. Он встал как раз перед воздухозаборником.

Мы все впились глазами в него, затаив дыхание.

В нашу кабину доносились возгласы техников, негромкий смех от чьей-то шутки. Техники плотной массой навалились на самолет, и он медленно, тяжело двинулся задним ходом к своему месту. Как мы зорко не смотрели, механик по имени Васька, во время буксировки, не сделал ничего подозрительного. Руки его не отрывались от буксира, сам он к воздухозаборнику не приближался и не делал никаких резких движений. У меня возникло чувство разочарования в нашем предприятии.

Неужели всё напрасно и бесполезно?

Конечно, наивно было думать, что первый же вечер мы сразу кого-нибудь поймаем. Однако в глубине души определенные надежды на это существовали.

На какое-то мгновение, когда отцепляли буксир, толпа техников смешалась, и я упустил Ваську из виду. Вахтанг и Волчатников, по-видимому, тоже, потому что Сергей Николаевич воскликнул:

— Ничего не видно, совсем ничего.

— Вот гадство, понимаешь! — согласился с ним инженер.

В это время народ у самолета разошелся, остался один техник, который приставил лестницу к боку самолета. Из кабины показался летчик, с белевшим на голове гермошлемом.

— Всё, — огорченно сказал Волчатников, — проворонили!

— А может, его сегодня не было? — с надеждой предположил я.

— Может, и не было, — мрачно согласился Вахтанг и они с Волчатниковым стали выбираться из кабины.

Я вылез следом, отозвал комэску в сторону.

— Сергей Николаевич, я завтра уезжаю в Азовск, замполит батальона взывает.

— Совсем уезжаешь?

— Да. Он говорит, что скоро полёты здесь будут закончены и я, в общем, здесь уже не нужен.

— Заканчивать будут где-то недели через три, в октябре, — согласился Волчатников. — Ты ужинал?

— Нет, ещё.

— Пойдем в столовую, а то у меня после нашей охоты живот подвело.

Мы медленно пошли с ним по бетонным плитам центральной стоянки.

— Значит, уезжаешь… — задумчиво протянул подполковник, — если честно, мне будет без тебя скучно.

Он дружески приобнял меня за плечи в знак подтверждения своих слов.

— Да, поговорить не с кем. Народу много, а как у Высоцкого «нет того веселья».

— «Или куришь натощак, или пьешь с похмелья», — подхватил я строчку стиха.

— Точно так. Знаешь, я как-то привык к нашим беседам как к чему-то необходимому для организма. Словно в легкие вливается живительный воздух, а голова становится ясной.

— Вы говорите как поэт.

— Просто думаю так. Стихи научили выражать свои мысли намного лаконичнее, чем проза. Иногда одним словом можно выразить целую гамму чувств.

Незаметно за разговором мы добрались до столовой. В зале работала Илона. Увидев нас, она приветливо улыбнулась обоим и махнула рукой. Но мне показалось, что Волчатников сначала несколько напрягся, и только потом, посмотрел на меня и виновато улыбнулся.

— Это как шок, — хрипло сказал он, — ждешь её, думаешь о ней и, каждый раз, когда она появляется — для меня полная неожиданность. Внутри всё вздрагивает. Нет, даже не так — всё вспыхивает, как факел. Я тебе скажу, необычное чувство. Знаешь, в твоём возрасте я думал, что любовь будет меня ждать, образно говоря, за любой дверью, куда бы не вошел, но я ошибался. Это, как оказалось, большая редкость. Хорошо если за всю жизнь ты полюбишь один, два раза. Действительно полюбишь, а не будешь представлять или воображать, что полюбил. Многие проживают жизнь не разу не испытав этого по-настоящему. Так…чувствуют легкую влюбленность.

— Вы слишком категоричны, — возразил я ему, — а как же брак? Сколько пар мужчин и женщин соединяются для создания семьи, и все без любви?

— Многие, просто для того, чтобы не остаться в одиночестве. Особенно это касается женской половины. Для них одиночество страшнее, чем для мужчины. Для женщины семья, дети являются главным смыслом существования — источником эмоциональной зарядки.

— А мужчина заряжается на стороне?

— Может быть, может быть, — задумчиво протянул Волчатников, поедая бифштекс с картошкой, принесенный ему «Пепси-колой», — ещё Монтень говорил, что самый удачный брак — это дружба без любви. Хотя, здесь можно поспорить. Потому, что, кажется, у Горького было такое замечание, что жена — друг до первого ребенка. То есть, если развивать эту мысль дальше, с появлением детей в семье — ни любви, ни дружбы.

— А что же тогда, привязанность?

— Скорее привычка.

Мы замолчали, погруженные в свои мысли.

Настрой Волчатникова мне показался слишком пессимистичным. Я не мог согласиться с мрачными мыслями моего приятеля-летчика. Может, потому что был молод и еще не утерял романтического взгляда на жизнь. Я верил, что кроме привычки есть нечто другое, соединяющее двух людей под одной крышей. В конце концов, привычка не такая уж и важная причина. Мы многое делаем вопреки ей, нередко потакая своим настроениям.

По-моему мнению, привычка, если и имеет место, всё равно опирается на чувство приязни, симпатии. «Это как самолёт опирается на воздух и летит вперед», — придумал я сравнение. То есть привычка это крылья, а чувства — воздух. Вместе с тем, сказал я сам себе, у самолета есть третья составляющая — реактивная тяга. А в браке? Какая третья составляющая? Ответа я не знал. Скорее всего, потому что был не женат, а Волчатникова не захотел вовлекать в свои рассуждения.

Увидев у окна Илону, я подумал, что надо сказать ей об отъезде. Нехорошо, если эту новость она услышит от кого-то другого, а не от меня. Наскоро перекусив, я подошел к ней. Девушка стояла возле груды грязной посуды и не видела меня. Однако каким-то присущим ей женским чутьем почувствовала, что я к ней подошел.

Она обернулась, глаза вспыхнули радостным светом:

— Витя, что хочешь, добавки?

— Илона, — сказал я, осторожно подбирая слова, — я получил приказ возвращаться в Азовск. Поеду завтра. Я хочу вечером к тебе прийти, чтобы поговорить. Ты будешь свободна?

— Хорошо, — немного растеряно кивнула Илона, — а почему такая срочность? Что-то случилось?

— Да, нет, всё по плану.

Я замолчал, не зная, что сказать дальше. Илона тоже, ничего не говоря, повернулась, подхватила поднос с блюдами и пошла к столикам летчиков, только напряженная спина выдавала её волнение.

Однако встретиться вечером нам с Илоной не удалось. В Азовск отправлялось несколько автомобилей с имуществом, и потребовались старшие машин. Шахно знал, что замполит батальона отзывает меня, и назначил старшим на один из «Уралов», в который загружали учебные бомбы. Пришлось спешно собирать вещи, хорошо хоть их было не много.

Посреди сборов в комнату зашел Терновой.

— Уезжаешь? — спросил он, присев на кровать.

После моего резкого с ним разговора в автопарке, он какое-то время меня сторонился, да и я не горел желанием с ним общаться. Но здесь мы оба поняли, что очень скоро военная жизнь раскидает нас и мы больше, по всей видимости, не увидим друг друга. Я ответил:

— Еду старшим машины. Ты, наверное, тоже скоро будешь в Азовске, оформишь документы и поедешь в ЗабВо?

Терновой грустно вздохнул, не отвечая на мой вопрос, потом взял две кружки и налил туда «сороковника» из банки.

— Ну что, замполит, не держи на меня зла! Давай выпьем за удачу, чтобы она нас не покидала!

Мы выпили, глухо чокнувшись алюминиевыми солдатскими кружками. Потом я сказал:

— Сергей, у меня есть одна просьба. Извинись, пожалуйста, за меня перед Илоной. Я обещал ей вечером прийти, но не могу.

— Хорошо! — кивнул головой Терновой, — всё сделаю.

Позднее, я узнал, что Терновой выполнил мою просьбу, сообщив девушке о моём внезапном отъезде. Когда он приехал в Азовск для оформления перевода, мы с ним разминулись и не встретились. Больше я его никогда не видел.

Но всё это было уже после моего отъезда.

Я садился в кабину «Урала» и невольно окинул взглядом бараки нашего лагерного аэродрома, где провел последние три месяца. Сложные, противоречивые чувства овладели мною. С одной стороны я покидал друга, с кем близко сошелся в последнее время, а с другой… Предстоял сложный, мучительный разговор с Илоной, который должен был привести к разрыву наших отношений. Что поделать, если я её не полюбил? А морочить ей голову дальше? К чему? И всё же, было тяжело сразу рвать отношения.

Вздохнув, я захлопнул дверцу кабины. Первые машины колоны, груженные солдатскими койками, матрасами и другим имуществом, медленно тронулись из лагеря. Наш «Урал» немного пофырчав, тоже двинулся следом. Посмотрев в заднее окно кабины, я увидел ровные ряды стоявших вертикально в деревянной таре учебных бомб, окрашенных в серый цвет.

«Что же, — отметил я про себя, — перевернута еще одна страница жизни. Надо жить дальше, как написано у одного известного писателя. Надо жить дальше! Изумительно глубокая мысль! Вроде той, что если проснулся, надо почистить зубы или выпил пива — сходить в туалет».

Наташа тяжело переживала отъезд Сергея. Поздно осенью она появилась в Азовске бледная и сильно похудевшая, сказала, что выходит замуж за прапорщика — местного жителя Нижней Калитвы, служившего в танковой «учебке».

Я увидел её сидящей в автопарке и складывающей путевые листы для отчета. Может быть мой вид, эти путевые листы, что-то еще, напомнили ей жаркое лето на лагерном аэродроме. Она закусила нижнюю губу, синие глаза стали наливаться влагой, как будто она хотела заплакать, но из последних сил себя сдерживала. Пальцы, перебиравшие листы, разглаживали их бережно и нежно, словно она гладила лицо любимого человека. Внезапно мне вспомнился Тютчев:

«Она сидела на полу

И груду писем разбирала,

И как остывшую золу,

Брала их в руки и бросала.

Брала любимые листы,

И чудно так на них глядела,

Как души смотрят с высоты,

На ими брошенное тело».

Мне вдруг показалось, что с помощью этих пожелтевших путевых листов она хотела вернуть назад что-то дорогое для неё, что-то чрезвычайно важное — то, что вернуть было уже невозможно. Как невозможно вернуться душе в покинутое тело.

Часть II. Азовск, основной аэродром

Глава 1

Азовск был таким же небольшим южным городком на море, как и лермонтовская Тамань, только без контрабандистов. Тёплое море, мелкое, нагретое солнцем и не остывающее до осени, зеленые сады, раскинувшиеся повсюду, мягкий южный говор.

Частный сектор города состоял из кирпичных домов, которые мне, выросшему в Сибири, где такие дома строились только из бревен, казались солидными, добротными, говорящими о достатке хозяев. Многие владельцы в глубине своих дворов, чтобы не пустовало место, возводили дополнительные строения в виде летних кухонь, небольших флигелей, которые сдавали внаем, в основном, военным.

Один из таких маленьких домиков снимал и я у хозяйки Нины Александровны. Обстановка в нём была самая неприхотливая, спартанская. Шкаф, стол с двумя стульями, кровать. В небольшой прихожей — газовая плита, за которой примостился голубой газовый баллон. Из вещей взятых напрокат — холодильник и черно-белый телевизор «Рекорд». Вообще у меня был минимум личных вещей, да и зачем они мне, когда в любой момент могли перебросить в новый гарнизон? Впрочем, небольшой комплект гражданской одежды всё-таки имелся.

На столе в комнате стоял купленный в комиссионке магнитофон «Панасоник». Вот, собственно и всё.

Хозяйка Нина Александровна была своеобразной женщиной. На вид, ей было около шестидесяти, давно разведена, жила одна. Порою, она находила одиноких мужиков своего возраста, которые к ней временно подселялись. На юге таких мужчин называют «примаками». Чем богаче был мужичок, чем больше он имел за душой, кроме пенсии, тем, разумеется, было лучше.

Моя хозяйка, в общем и целом, была незлым человеком. В то же время, развод с мужем, покинувшим её ради молодухи, заставил смотреть на мир с пессимизмом, вернее на мужскую половину мира. Она пришла к выводу, что от каждого нового мужчины, становившегося у неё примаком, надо было что-то урвать. Как говорится: «С паршивой овцы хоть шерсти клок!»

Родила она поздно — её дочь, которую звали Оксана, была чуть старше меня. Когда я поселился во флигель, молодой и неженатый, то вполне естественно, что дочка стала уделять мне повышенное внимание. Например, Оксана частенько заходила, чтобы спросить что-то совершенно пустяковое и, при этом, садилась на один из стульев, принимая шутливо-вызывающую позу. Летом она надевала легкие платья, почти все из прозрачной ткани, чтобы непременно просвечивали трусики и бюстгальтер.

Но женитьба не входила в мои планы. Оксана это поняла, только, как большинство упрямых женщин, не оставила своих провокаций. Она считала, что может случиться момент, когда я не выдержу и сдамся на милость победителя. Это продолжалось до тех пор, пока на её горизонте не появился богатый вдовец, армянин — их на российском юге проживает множество. Говорят, что первые поселения армян были основаны еще при Екатерине II.

Армянин, к моему облегчению, тоже положил глаз на Оксану. Вскоре сыграли свадьбу, и она ушла жить к мужу. Таким образом, больше всех за Оксану радовалось двое: её мать и я. Нина Александровна была довольна как мать — наконец-то, пристроила дочку, а я, оттого, что освободился от плотной опеки девушки, вступившей на тропу охоты.

В конце концов, если каждый день смотреть на соблазнительное тело, то можно и не выдержать. Под бдительным оком хозяйки наша связь не осталась бы незамеченной. Я думаю, её дочь и не стала бы ничего скрывать — меня бы просто поставили перед дилеммой: женитьба или партком, причем, обращение в партийную организацию однозначно бы поставило крест на моей карьере.

Примерно в такую ситуацию попал комсомолец полка Юрка Ющенко. Он познакомился с одной девушкой, работавшей в штабе нашего батальона в службе АТИ[16]. Долго обхаживал её, потом, наконец, пригласил к себе во флигель. Своих друзей, которые с ним проживали, попросил освободить помещение на одну ночь.

Девушка, конечно, поняла, что означает вечернее приглашение в гости, и приняла контрмеры. Как вспоминал Юра, ночь была фантастическая. Правда, пробуждение — не очень. Над собой он увидел разъярённое лицо мамаши, узнавшей от предусмотрительной дочки адрес заранее. Мать с ходу начала обвинять бедного комсомольца в изнасиловании и пригрозила походом в партком полка. Ющенко признался мне, что в ту минуту чуть не поседел, прокляв все свои амурные похождения, тягу к сексу и вшитый в член шарик.

Спасла положение его хозяйка. Она услышала какой-то шум во флигеле у постояльцев, и пришла разведать, из-за чего разгорелся сыр-бор. Охватив всю картину своим хватким бабским глазом, она безоговорочно встала на сторону Ющенко и принялась крыть на чем свет блудливую дочь и ее мамашу. Она заявила, что девушку никто не насиловал, как никто не заставлял её оставаться ночевать. А так поступать, как они, могут только поганые люди. Короче говоря, Ющенко с той поры в отношениях с девушками стал архиосторожным.

На следующий день после моего приезда, я вышел утром во двор дома к умывальнику, стоявшему рядом с флигелем. Утро встретило меня в лице хозяйки, хмуром и недовольном, которая сообщила, что Оксана вернулась. Сказано было без каких-либо подробностей, но с таким видом, будто я был виновен в её возвращении.

Пока я готовил себе завтрак, одевался на службу, девушка во дворе не появилась, поэтому я не смог узнать причину её внезапного возвращения. Однако едва моя нога ступила за ворота дома, как я натолкнулся на соседку — седую старушку, которую все звали бабка Верка.

— Как там Оксаночка поживает? — спросила она с явным любопытством.

— Я её не видел, бабушка, — ответил я, собираясь идти дальше.

— Вот не повезло девке-то, вот не повезло! — сокрушенно покачала головой бабка Веерка, — ужас какой!

— Да что случилось-то? Отчего она вернулась? — спросил я скорее из вежливости, не рассчитывая услышать подробности.

Однако бабка заметно оживилась и, наклонив голову ко мне, доверительно заговорила вполголоса:

— Милок, она загуляла от своего мужа, а тот узнал. Во, непутёвая!

— Что он ей сделал? Пытался убить?

— Да нет, куда там! Он же торгует, денежки зарабатывает. Она, шалава, сама виновата. Спуталась с каким-то парнем и тот её наградил этими, как их, тьфу забыла…Ну, которые прыгают туда-сюда.

— Вшами, что-ли?

— Во-во, какие поганцы! Так она еще и мужу их передала.

Дурость Оксаны поразила меня — сидела бы в себе спокойно, в доме полная чаша, муж ценит — нет, на подвиги потянуло, вернее на блуд. От безделья, наверное.

— Да, дела… И он ей всыпал?

— Не всыпал, а плеснул в лицо кипятком — вся кожа облезла. Вот она теперь и сидит безвылазно дома. Лицо-то всё розовое, как у ребетёнка махонького.

Я живо представил новое лицо Оксаны.

Однажды в детстве два моих приятеля решили посмотреть, что будет, если в бочку с карбидом налить немного воды, а потом бросить туда спичку. У них, действительно потом были розовые лица, такие, какие я видел у взрослых, сидящих в бане в парилке на самом верху. Поскольку дело было зимой, розовые физиономии пацанов на фоне белого снега выделялись резким контрастом. Многие прохожие, увидев их играющими на улице, советовали идти домой, чтобы не простыть после бани. А нам, играющим вместе с ними, было и любопытно, и смешно.

Переварив новость, сказанную бабкой Веркой, я попрощался с ней и провожаемый её внимательным взглядом, невольно ускорил шаг, пока не повернул на соседнюю улицу, ведущую прямиком в нашу часть.

Аэродромный парк со спецтехникой находился неподалеку от КПП и поэтому, отдав честь стоящему у ворот дежурному, я быстро достиг места расположения своего подразделения.

У калитки в автопарк, сваренной из тонких железных труб к которым снаружи на болтах прикрепили металлическую красную звезду, стоял командир роты Косых и грыз семечки. Они хорошо перебивали утренний перегар. Но когда я подошёл ближе и поздоровался, то с удивлением обнаружил, что командир накануне не пил. Повернув своё мощное тело ко мне, он обрадовано махнул рукой, больше похожей на лапу медведя:

— Привет, замполит. Как дела, Гуторин, справляется?

— Да, вроде ничего.

В это время мимо нас прошла женщина средних лет с полной грудью. Каштановые волосы были аккуратно заплетены сзади в короткую косу. Она небрежно кивнула нам и пошла дальше с весьма независимым видом.

— Это кто? — удивился я, увидев новое лицо, — жена кого-то из штабных?

— Нет, — хмыкнул Косых, — жена старшины роты охраны Никитенко. Её взяли кладовщицей на склады, — он кивнул в сторону складов квартирно-эксплуатационной службы.

Эта служба в военном городке занималась буквально всем: от вывоза мусора до канализации. На их складе хранились трубы, доски, листовое железо и прочая утварь, необходимая для ремонта. Напротив склада функционировала наша пилорама, где вечно пьяный плотник Толик делал из фанеры призмы и пирамидки для аэродрома.

Возле складов и пилорамы росли дикие абрикосы — жердёлы, которые я, проходя мимо, обычно обрывал и ел, слегка обтерев от пыли. Они росли и у нас, в аэродромном парке, но деревья здесь были большими — руками не дотянутся. Осенью, уже созревшие плоды падали на землю, словно маленькие бомбочки, разлетаясь вдребезги небольшими жёлтыми комочками. Обычно в это время жена нашего сверхсрочника Сашки Никитина Олеся приходила и собирала уцелевшие абрикосы, чтобы сварить компот.

Новую кладовщицу звали Аллой. Я с ней столкнулся позже, когда пошел проверить работу Толика и по привычке начал рвать жердёлы, складывая их в свою фуражку. Внезапно, за моей спиной раздался недовольный женский голос:

— Молодой человек, кто вам разрешил рвать с деревьев? Ну-ка заканчивайте!

Обернувшись, я столкнулся лицом к лицу с ужасно рассердившейся кладовщицей, словно её или её детей лишали чего-то очень дорогого. Она приближалась, чтобы оттеснить меня за территорию склада с весьма решительным видом и, было такое впечатление, что будь она мужчиной, то толкнула бы со всей силы грудью, просто бы смела со своего пути, как танк пробивает непрочную стенку. Однако затем я понял, что ей хватит и рук, которыми она принялась напористо подталкивать меня к выходу.

Мне внезапно вспомнилась похожая сцена из шолоховского «Тихого Дона». Чтобы остановить настойчивую даму, я уперся руками в её груди. Женщина тут же отскочила. Глаза её пылали гневом, каштановые волосы, заплетенные в косу, растрепались на ветру и мне, не смотря на всю эту неприятную ситуацию, она показалась привлекательной.

— Во-первых, я вам не молодой человек, а товарищ старший лейтенант, — начал я объясняться…

— Да по мне хоть сам господь бог! — перебила Алла, но уже без прежнего напора, — это имущество батальона обеспечения и здесь посторонним находится запрещено.

— Во-вторых, я замполит аэродромной роты, — продолжил говорить я, не обращая внимания на её слова, — у нас здесь стоит пилорама, так что, имею полное право, так сказать, присутствовать.

— Ну, и имейте себе на здоровье, а жердёлы не троньте! — не сдавалась Никитенко.

— А что они ваша собственность что ли?

— Не ваше дело! — грубо ответила кладовщица.

Что было с ней делать? Ругаться, спорить? Ну, уж нет, даже если она возомнила себя бог весть кем. Пусть подавится своими абрикосами! Однако о недопустимой грубости, которую совершила вольнонаемная по отношению к старшему по званию, следовало сообщить её начальству в лице прапорщика Пузырёва. Воспитательная беседа с ней не помешает. Впрочем, мне было абсолютно наплевать на Аллу и её недовольство.

Глава 2

Построение нашего батальона по утрам, так же как и на лагерном аэродроме, называлось «Разводом». На разводе командир ставит задачи на целый день и подразделения отправляются их выполнять. Оставшимся в строю офицерам обычно доводятся какие-либо указания сверху, объявляется наряд для заступления на дежурство.

Сегодня в число этих «счастливчиков» попал и я. Как оказалось, начальнику продовольственной части или попросту начпроду, надо было срочно ехать на окружные склады в Ростов за тушенкой. Поскольку замполитов считали основными бездельниками в армии, то естественно, первыми кандидатами на замену в наряд были они.

— Лихачев, — зачитал мою фамилию заместитель начштаба батальона, отвечающий за составление графика дежурств, — заступаешь сегодня дежурным по батальону.

— Есть! — ответил я.

После развода, чтобы убить время до заступления на дежурство, я отправился в ленинскую комнату. Солдаты как всегда использовали подшивки газет вместо туалетной бумаги, и пришлось дать нагоняй дневальным. Все это заняло немного времени.

Посмотрев на часы, я решил, что еще оставалось время заглянуть в солдатский клуб, к своему приятелю Юрке Кузовлеву — закончившему моё училище, только несколькими годами ранее.

Он попал на должность замполита роты охраны в Степногорск, там на чем-то погорел и был сослан к нам, в Азовск, в солдатский клуб. Лида, оставшаяся в лагерном аэродроме до полного закрытия лагеря, напрямую подчинялась ему. Нарастивший за несколько лет утомительной клубной работы солидное брюшко, Юра играл в бильярд, который в солдатском клубе стоял на втором этаже, в комнате возле библиотеки. Играл он сам с собою, поскольку днём в клубе обычно никого не было.

— Привет, Юрец! — воскликнул я, увидев, как мой приятель прицелился кием для удара.

Удар получился хороший, два шара закатились в лузы. Только после этого, отложив кий в сторону, Кузовлев подошел ко мне.

— Привет, привет, пропащая душа! Совсем засиделся там, в степи. Давно надо было отпроситься у Крутова и дунуть сюда.

— Да уж, у него отпросишься! Хотя, если бы я оттуда уехал, то тебя отправили бы вместо меня. Только и всего.

— Как там Лида? — поинтересовался Кузовлев, — она не слишком разошлась? А то, знаю я её.

Мне была понятна подоплека вопроса. Весь гарнизон знал, что Юрец не обделял своим вниманием Лидку, благо, что та была безотказная. Однажды во время просмотра солдатами фильма, я поднялся из зала наверх, в кинобудку. Пришел, как говорится, в неурочный час. Юра открыл мне дверь весь красный, запыхавшийся, а Лида, которая стояла у киноаппаратов, делала вид, что перебирает коробки с фильмами и украдкой одёргивала форменную юбку.

На вопрос Кузовлева я ответил, что с Лидией всё в порядке и что скоро все приедут на базу. То, что у меня самого были интимные отношения с ней, я предпочел не упоминать. Зачем расстраивать товарища? Если захочет, Лида сама всё расскажет.

— Смотрю, не успел приехать, засунули в наряд? — добродушно спросил Юра, поблескивая золотой коронкой на переднем зубе.

— Ты же знаешь штабных, мы у них самые большие бездельники. Это остальные работают в поте лица, аж штаны трещать от усердия.

— Особенно прапорщики, — согласился Кузовлев.

— Как в известной поговорке: «Офицер служит — пока ноги носят, прапорщик — пока руки».

Мы еще немного поговорили об особенностях службы в батальоне.

— А ты слышал, что не только Терновой в Могочу уезжает. Секретаря партбюро Подлесова на повышение забирают, — сообщил мой приятель.

— Куда его переводят? — спросил я с невольным сожалением — Подлесов был спокойным, рассудительным офицером, которого в батальоне уважали.

— Куда-то в Краснодарский край, кажется, станицу Прохладную. Там находятся крупные армейские склады, его переводят замполитом батальона охраны.

— Не слышно, кого прочат на его место?

Юра пожал плечами.

— По слухам, вроде кого-то из Афгана, но точно не знаю. Между прочим, — Кузовлев вновь улыбнулся, показывая золотые коронки, — здесь ходят и про тебя слухи.

— Какие именно?

— Что ты собрался жениться на официантке из летной столовой, Илоне, кажется. Это серьезно или как? Ты точно решил?

Юрий недоуменно покачал головой и сев на стул перед большим катушечным магнитофоном, нажал толстым пальцем на одну из клавиш. Как по заказу зазвучала моя любимая композиция группы «Спейс», которая называлась «Сувенир из Рио». На пальце приятеля поблескивало обручальное кольцо — довольно редкое явление в армии, поскольку обычно военные колец не носили. Такова была традиция.

По поводу женитьбы я ему ответил:

— Что ты, Юрка, женитьба пока не стоит в повестке дня. А слухи? Что ж, слухи могут быть всякие, я же не монах. Наверное, Илона рассказала кому-то из подруг и те решили желаемое выдать за действительное.

— Так у вас точно что-то было?

— Было, но не настолько серьезным, чтобы я делал предложение.

— И правильно, Витек! Скажу тебе честно, эти официантки, вообще солдатки, сам понимаешь, что за контингент. Из них, наверное, каждая вторая блядь, если это не жена офицера или прапорщика. Да и среди тех, тоже имеются охочие. Как говорит ваш Приходько, работают как швейные машинки.

— Повторяешь Крутова — он меня так же просвещал. Наверное, здесь южное солнце способствует бляству, — предположил я, — в Сибири публика не такая горячая.

— Да, да, — согласился Юрий, — всё может быть! Помнишь, как писал Есенин?

Ты меня не любишь, не жалеешь,

Разве я немного не красив?

Не смотря в лицо, от страсти млеешь,

Мне на плечи ноги положив…

— Кажется, он писал про руки, — поправил я его.

— Какая разница? — отмахнулся Кузовлев, — руки, ноги. Цель одна: у неё отдаться, у него взять. Вот такой, понимаешь, обмен. Каждому своё!

— «Понимаешь, когда вынимаешь!» — как говорили у нас курсанты, сходив на удачное свидание, — согласился я с приятелем, — может ты и прав… Пойду готовиться в наряд. Надо вздремнуть хотя бы часок, а то потом всю ночь бороздить просторы гарнизона и ловить самовольщиков.

Попрощавшись, я пошел домой, по пути думая о распространившихся обо мне слухах. Честно говоря, было не особенно приятно. Я вообще не люблю никакого давления, а в подобных делах, тем более. Зря Илона это сделала. Может, думала подтолкнуть меня, заставить скорее принять решение? Я понимаю, бывают такие люди, которых надо хорошенько пнуть, придать некоторое ускорение. Но к их числу я себя не относил.

Войдя во двор дома, и направляясь к своему флигелю, я вспомнил об Оксане, ее обваренном лице. Мне не хотелось с ней встречаться даже случайно, поэтому я, не останавливаясь, прошел к себе и лег на койку, чтобы немного отдохнуть. Заступать на дежурство предстояло в пять вечера, и в запасе ещё было три часа.

В приоткрытое окно лениво втекал тёплый воздух, который здесь на юге, даже поздней осенью, остывал медленно, постепенно. Ветер, словно человек-невидимка, тихо вошёл в мою комнату, небрежно трогая покрывало на кровати, старые газеты, лежавшие на полу. Мысли об одиночестве, отступившие в последнее время, появились вновь. Я не знал, что сказать самому себе, как объяснить причины этого периодически возвращающегося чувства. Словно перебираешь вещи, и каждый раз натыкаешься на ненужную, которую, казалось, давно отложил, убрал в дальний ящик за ненадобностью.

Незаметно, под аккомпанемент невесёлых мыслей я задремал и проснулся только по сигналу маленького будильника, весело запищавшего на столе.

К вечеру похолодало. Откуда-то набежали тучи и небо, казалось, вот-вот разродится унылым осенним дождем. Быстро поднявшись, я надел брюки-галифе, хромовые сапоги, сверху накинул портупею. Мне вспомнилась поговорка: «Как надену портупею, всё тупею и тупею». Как-то, заинтересовавшись происхождением этого слова, я нашёл в словаре, что «портупея» с французского означает ремень для шпаги. Ну что же, шпаг нам не выдавали, а вот кобуру с пистолетом на неё нацепить было можно.

Чтобы не промокнуть под дождем, особенно ночью, когда по уставу следовало проверять службу часовых, я захватил плащ-палатку, сложив её в небольшой портфель. На этом, собственно, сборы были закончены.

Развод наряда прошел как обычно — на аллее перед зданием штаба полка. Я доложил дежурному по полку, что наряд построен, Мы провели осмотр солдат, каждый своего подразделения, а потом промаршировали к месту несения службы. Вот такое нехитрое дело — заступать в наряд на сутки.

В ночное время, когда все офицеры расходятся по домам, дежурный по батальону обладает высшей властью в подразделении, так что меня с полным правом можно было назвать «ночной комбат». Дежурство фактически начиналось с ужина в столовой, куда роты приводились старшинами-прапорщиками, в редких случаях сержантами.

Особо выгодной в столовой считалась должность хлебореза. Сколько я служил, хлеборезами почти всегда были армяне или азербайджанцы, видимо у них тяга такая — резать хлеб с маслом. Как они проникали туда неизвестно — это словно закон физики, выведенный штабными умами и не подлежащий изменению. Вот и сейчас, едва я вошел в помещение солдатской столовой, из окна хлеборезки выглянул армянин Тигран и, узнав меня, кивнул. К этому времени в столовой уже звонко стучала алюминиевыми ложками рота охраны.

Старшина роты прапорщик Никитенко — муж той самой настырной Аллы, с которой я столкнулся из-за абрикосов, спокойный, рассудительный мужчина небольшого роста, подошел ко мне и принялся рассказывать о проблемах с сыном, который учился в школе последний год. Он склонялся к мысли отправить его поступать в Новочеркасское военное училище связи.

Обсудив эту тему, мы подошли к окну хлебореза Тиграна, где понаблюдали, как он металлической меркой выдавливал порции масла для солдат на большую тарелку. Занятие это было долгим и утомительным, но Тигран, судя по его физиономии, был доволен своей работой и не хотел бы её менять на другую. К примеру, мокнуть под дождем на посту или, не выспавшись брести по плитам, прочесывая ранним утром аэродром. Как говорил перед этим Юра: «Каждому своё!»

После ужина я отправился в свой автопарк и присел в канцелярии, где у нас стоял телевизор. Надо было скоротать время до отбоя. За окном уже стемнело, начал накрапывать дождик, с чуть слышным шелестом падая на пожелтевшую листву деревьев. Потянуло запахом сырости и влаги. Идти под начинающим дождем в казарму абсолютно не хотелось, но я знал, что именно в такое время больше всего бывает самовольщиков.

Я выглянул в темневшее окно, что надеялся там узреть толпы бойцов, спешащих на волю, пока начальство прячется от дождя. Самовольщики это отдельная тема в армии. В эту категорию, как правило, попадали все — от солдат до курсантов.

В Азовске этому явлению способствовали многочисленные дыры в металлическом заборе, окружавшем казармы. Именно сквозь них просачивались отдельные искатели приключений. В самоволку бегали к молодым девушкам, но иногда, романы заводили с женами офицеров или прапорщиков, проживавшими в пятиэтажках неподалеку.

Из-за одного такого бойца жена бросила мужа-милиционера, который после приходил жаловаться нашему командованию на плохую воспитательную работу. Солдат оказался из моей роты. Старшина Винник по-дружески объяснил милиционеру, что с женой надо спать чаще, тогда она не будет заглядываться на молодых козлов. А если не встаёт, тогда и винить никого не стоит.

Кроме самовольщиков были и другие нарушения, которые зоркий глаз дежурного должен был усмотреть и предотвратить. Например, пьянство. Однажды мы со старшиной нашли припрятанную на чердаке казармы посылку, присланную из солнечной Грузии одному из солдат. В ней оказалось десять полулитровых бутылок заполненных «чачей» — виноградной водкой. Причем на каждую была одета детская соска. Видимо, чтобы после отбоя, солдаты брали эти бутылки к себе в кровать и посасывали «чачу», как младенцы. Страшно было представить, если бы эту картину обнаружил какой-нибудь дежурный по батальону. Тогда бы однозначно сказали, что Косых сам пьяница и рота у него пьяная.

После отбоя, около одиннадцати вечера, я отправился в свою роту, где пересчитал засыпающих солдат по головам в кроватях, словно кроликов или каких-нибудь бычков. Все были на месте, волноваться не стоило. Я вышел на крыльцо казармы, стал под козырек и закурил. С железного козырька срывались крупные капли, падали разбивались вдребезги о бетонный порог и я представил, как такие капли падают мне за воротник, разбиваются о шею, затылок. Меня передернуло, стало зябко.

— Товарищ замполит, — из казармы выглянуло хитрое лицо Паши Толоконникова, который был сегодня дневальным, — а еще придете?

— Обязательно! — легко соврал я. — Несите службу как положено, не расслабляйтесь!

Закончив проверку, орошаемый мелким дождиком, я вернулся в аэродромный парк. Мне предстояло около часа ночи проверить караул, пройтись по подразделениям, и, под утро, можно было себе позволить вздремнуть на диване в канцелярии.

Но моим планам не суждено было сбыться.

После двенадцати ночи, когда я сидел за столом и пытался прочитать очередную станицу романа Пикуля «Фаворит», безуспешно борясь со сном, дверь внезапно распахнулась. На пороге возник бледный как смерть прапорщик Васильченко — командир взвода охраны. Вместе со мной он заступил на дежурство начальником караула и должен был находиться со своим взводом, в караулке. Расстегнув непослушными трясущимися пальцами мокрую плащ-палатку, он сказал:

— Я сейчас человека убил.

После этого, достал свой пистолет и положил на стол передо мной. Под Васильченко образовалась небольшая лужица воды, стекшей с плащ-палатки, пока он стоял и переминался с ноги на ногу.

Онемев, я сидел ошеломленный этим внезапным известием. Тысячи мыслей промелькнули в голове, пока я не опомнился, и ко мне не вернулось присутствие духа.

— Что случилось? — спросил я дрогнувшим от волнения голосом.

Васильченко грузно опустился на диван, начал рассказывать:

— Понимаешь, Виктор Михайлович, на дальнем посту часовой задержал какого-то пьяного мужика. Тот лез через ограждение и не слушал окриков. Что с ним было делать? Взяли, привезли его в караулку посидеть до утра. Чтобы не мешал, я запер его в камеру — думал, там утихомирится, а вышло наоборот. Этот алкаш начал буянить, схватил табуретку и стал бить о стену, орать во всю глотку. Короче, я пошел с ним разбираться, сказать, чтобы вел себя по тише — всё-таки это воинская часть, а не пивная. Но этот придурок попёр на меня, как танк, стал кидаться. Я достал пистолет и выстрелил в воздух для острастки, а у него глаза стали совсем белыми, и он бросился на меня.

Васильченко опустил голову, припоминая подробности.

— Я тоже взбесился — не знаю, что нашло. Обычно, я тихий, не вспыльчивый. А тут не выдержал и выстрелил прямо в него, в живот. Тот упал на пол, но крови было мало. Я, замполит, думал, что её много будет, как в фильмах обычно показывают. А у него в животе маленькая дырка и все. Ну, что потом, потом вызвал дежурного фельдшера, чтобы его перевязали, а сам сюда.

Васильченко шумно сглотнул слюну. Я налил ему из графина воды и дал выпить, чтобы он успокоился.

— Да, наделал делов! — сказал я, забирая пистолет со стола и, соображая, что надо предпринять в первую очередь. Одно я теперь ясно представлял — впереди была бессонная ночь.

Так оно и произошло.

Довольно быстро появилось начальство во главе с командиром батальона подполковником Заречным. Пришлось писать кучу объяснительных и мне, и Васильченко. Пистолет у меня забрали, как улику возможного убийства. Однако впоследствии оказалось, что вроде убитый алкоголик оказался на самом деле раненым.

Он выжил, оклемался и подал на прапорщика в суд. Хуже всего, что этот буян оказался цыганом. После суда, который признал Васильченко невиновным, цыгане стали его преследовать по всему городу, угрожали порезать. В конце концов, бедный прапорщик запросился в Афганистан — там, оказалось, служить намного спокойнее, чем в родном городе.

Глава 3

Прошло несколько дней после злополучного дежурства. Приближались выходные, и на аэродроме я встретился с Волчатниковым, прилетевшим вместе с другими летчиками и техниками на отдых из Калитвы. Увидев меня, он очень обрадовался, подошел, обнял, похлопывая по спине.

— Привет, Витька! — сказал комэска, — чёрт, я соскучился по тебе! Обязательно приходи сегодня ко мне. Ты знаешь, в каком ДОСе[17] моя квартира?

— Нет, — ответил я.

— В двенадцатом. У квартиры такой же номер, так что легко запомнить — двенадцать-двенадцать.

Мы вместе пошли по дороге от аэродрома к военному городку. Волчатников, придерживая рукой небольшой портфель, оживленно делился лагерными новостями.

— Полёты там скоро закончатся, почти весь лётный план выполнили. Кстати, как только твой приятель Терновой уехал, забросы шариков в двигатели прекратились, будто он, действительно, этим занимался. Кравченко ходит, задрав нос. Не знаю, может даже награду получит за разоблачение «врага народа».

— Зачем Сергею это делать? Не понимаю…Скорее, простое совпадение.

Уже у ворот КПП, где нам надо было расставаться: Волчатникову — идти домой, мне — в казарму, комэска сказал:

— Илона тебе привет передавала. Как-то пробовала звонить, но тебя не было на месте.

— А как у вас с ней? — осторожно спросил я.

— Да все также, — Сергей Николаевич раздраженно махнул рукой, — как в плохом романе, я люблю её, она любит тебя. А ты, ты любишь её? — он заглянул мне в глаза.

Видимо не найдя ответа, вздохнул и пошел к стоящим неподалёку пятиэтажкам. Уже издали он оглянулся и крикнул:

— Не забудь, вечером приходи!

Перед окончанием рабочего дня, в четыре вечера в штабе батальона проходила ежедневная планёрка. От нашей роты на неё обычно ходил Косых или я в его отсутствие. После полученного партийного взыскания Косых регулярно ходил на совещания, где каждый раз получал втык от импульсивного комбата Заречного за любую, даже самую незначительную оплошность. Аэродромное хозяйство такое большое, что придраться можно было ко всему: от плохого укоса травы возле полосы, до порванного проволочного заграждения. Сегодня командир роты был не в настроении идти на совещание, поэтому подошел заранее и, нахмурив брови, сказал:

— Михалыч, надоело мне этот ор каждый день слушать, сходи сегодня на планерку. Комбату скажешь, что уехал на сдачу аэродрома.

В учебном классе штаба батальона все садились на свои привычные, отведенные каждому места. Они никак не обозначались, просто все следовали заведенному издавна порядку.

Передо мной сидел начальник ремонтной мастерской автопарка капитан Алехин — толстый лысый мужчина пятидесяти лет. Несмотря на свой внешне туповатый вид, он обладал удивительной находчивостью.

Однажды во время стрельб из пистолета, когда к нам приехала очередная комиссия с проверкой, проверяющий отмечал отверстия, проделанные в мишени, белым мелком, чтобы потом не перепутать их с новыми. Мы выстрелили, подошли к мишеням вместе с Алехиным. Пока проверяющий рассматривал и отмечал результаты стрельбы на других мишенях, Алехин послюнявил палец, и стер следы мела на отверстиях в самом центре. Кажется, это была десятка и две девятки, свои-то пули он пустил в «молоко», причем, я подозреваю, специально. Из трех выстрелов у него получилось 28 — отличный результат.

Через проход от меня сидел еще один интересный тип — начальник службы авиационно-технического имущества лейтенант Тимченко по кличке «Тим». Отличительной чертой его характера был пофигизм в любых вопросах — по службе и в жизни.

Как-то он зашел в штабной туалет, который был общим для мужчин и женщин, и закрывался изнутри на защелку. Однако зашел не один, а вместе с молодой бухгалтершей Верой — она все время призывно поглядывала на молодого лейтенанта. Когда начальник штаба майор Поспелов подошел и стал дергать за ручку, дверь внезапно открылась, и оттуда появилась раскрасневшаяся парочка. На недоуменный вопрос начштаба что ни там делали, Тим нагло ухмыльнулся и ответил обескураживающе:

— Писали.

Поспелов не нашелся, что ответить. Потом было много разговоров в штабном коридоре, но с Тимченко как с гуся вода.

Рядом с Тимченко пристроился другой кадр — начальник продовольственной службы капитан Мишин. Этот вообще был легендарной личностью в батальоне. Ко мне он относился хорошо, поскольку мы с ним были из одного сибирского города, и он называл меня «зёмой». С Мишиным постоянно происходили забавные истории, которые могли без всякого труда стать основой для рассказов писателей-сатириков. Например, как-то раз Мишин вздумал меняться лошадьми с цыганами. Те отдавали ему жеребую кобылу, а себе брали жеребца. Обмен состоялся. Потом выяснилось, что кобыла не была жеребой и к тому же еще оказалась старой.

На этот раз совещание тоже началось с Мишина. В центре класса за столом сидел подполковник Заречный — грузный мужчина с густыми черными бровями, сросшимися на переносице. Он грозно смотрел на нас, как бы выбирая жертву для разноса. Начальник штаба Поспелов зачитал письмо от ветерана войны из Ростова, в котором тот писал о нехорошем поступке Мишина. Оказывается начпрод, проезжая на своем «Москвиче» по улицам Ростова, наехал на лужу и обрызгал фронтовика. Вместо того, чтобы извиниться, наш капитан обругал старика и скрылся, так сказать, с места происшествия. Осталось загадкой, как тот узнал адрес части, в которой служил Андрей.

Заречный строго посмотрел на Мишина и осуждающе покачал головой, совсем как воспитатель в детском саду, когда кто-нибудь из малышей расшалиться и разольет компот за столом.

— Товарищ капитан, — обратился он к нему, — и долго это будет продолжаться?

Мишин встал из-за стола и, поводя по сторонам заплывшими глазками, которые как два маленьких фонарика, торчали на опухшем от пьянства и гулянок лице, безнадежно развел руками. Повисла недолгая пауза, во время которой лицо комбата стало багроветь, пока не налилось свекольным цветом, после чего он закричал, сам распаляя себя:

— Сколько я буду говорить, — он ввернул несколько матерных слов для связки, — сколько я буду вам внушать — не можешь срать, не мучай задницу! Не можешь ездить нормально — поставь машину на прикол.

Комбат вспомнил известный случай, который произошел в прошлом месяце — Андрей по пьянке выехал на «Москвиче» за ворота части, перевернулся и помял крышу машины. Тогда еще в шутку говорили, что лучше бы он помял свою крышу.

— Товарищ подполковник, — забубнил Мишин, — да я же не знал, я не знал, что он фронтовик…

Комбат, услышав последнее слово, на мгновение остановился, а потом с удвоенной энергией стал орать:

— Мать вашу! А что остальных можно обливать грязью, что ли? Начальник штаба, подготовьте приказ — капитану Мишину объявить строгий выговор. Формулировку придумайте сами. А ты садись, начпрод.

Мишин сел, щеки его стали пунцовыми, словно такие люди могли испытывать стыд. На самом деле он, видимо, разозлился на комбата, но из-за субординации промолчал и не стал вступать в пререкания.

После того, как комбат выплеснул свой кипяток нервов на Мишина, обстановка немного разрядилась. Началась обычная постановка задач подразделениям на следующий день. Всё шло относительно спокойно, пока очередь не дошла до меня.

— Лихачёв, — спросил начштаба, — а где Косых?

— Он аэродром сдает.

— Что у вас, командиры взводов перевелись? — перевел на меня свой взгляд Заречный и без всякой паузы стал спрашивать, — почему до сих пор ограждение аэродрома порвано в районе ближнего привода? Я проезжал там сегодня. Вообще, доложу я вам, товарищ Лихачев, там можно проехать и на танке. Бойцы ваши спят, ворон не отстреливают. Вы что, хотите летчиков угробить?

Комбат опять перешел на крик и вновь побагровел. Меня в свою очередь тоже задело, почему он не спрашивает с Косых и командиров взводов за их работу, а спрашивает с меня? Я замполит, функциональные обязанности у меня совершенно другие.

— Товарищ подполковник, я не в курсе почему не заделаны дыры, — ответил я несколько дерзко и посмотрел на сидевшего рядом с комбатом замполита батальона Крутова, который мог бы и заступиться за своего подчиненного. Но тот отвел глаза в сторону и промолчал.

— Так поезжайте туда и войдите в курс! — продолжал орать Заречный, но затем внезапно смолк и уже спокойным тоном обратился к начальнику штаба, — товарищ майор, там к седьмому ноября лежит рапорт Косых о поощрении личного состава аэродромной роты, я думаю рапорт надо удовлетворить на пятьдесят процентов.

Обратившись ко всем, комбат вытянул правую руку:

— Вот это сто процентов, — пояснил он, а потом согнул её в виде крюка, — а вот это пятьдесят процентов.

При этом Заречный захохотал над своей шуткой и все заулыбались, но как-то несмело, ожидая продолжения командирской накачки. Сделав опять строгое лицо, Заречный обратился к Поспелову:

— Скоро у нас будет итоговая проверка, приедет комиссия из Новолиманска или штаба округа. Как идёт подготовка?

Поспелов довольно подробно доложил, что делается в подразделениях, и тем самым успокоил комбата. На этом совещание было закончено.

На крыльце штаба батальона, когда я, освободившись, вышел, стоял начпрод Мишин. Его пустые, стеклянные глаза задумчиво смотрели вдаль. В руке он держал свернутый лист газеты.

— Собрался в туалет? — спросил я в шутку.

Мишин очнулся от своих грёз.

— Не, зёма, это для грибов, — он тут же при мне сделал кулек, — на обочине дороги после дождя много сыроежек. Здесь их никто не ест, а я привык дома собирать. Ты же, наверное, ходил за грибами в лес?

— Было дело!

— А я, зёма, по ним с ума схожу. Здесь, на юге всё хорошо: и солнце, и море, и фрукты, только грибов нет.

— Смотри не отравись, — сказал я ему и пошел в свой аэродромный парк, чтобы рассказать Косых о совещании.

Я знал, что Мишин не будет особенно сильно переживать по поводу выговора. Заречный уже не раз ставил в округе вопрос о замене начпрода, но он не подозревал, что Мишин периодически возил начальству продукты в Ростов и пару раз устраивал отдых на море в компании с девушками. Для руководства продслужбы округа капитан Мишин был своим парнем.

В канцелярии Косых не было, но там сидела его жена Тамара — блондинка с красивыми чертами лица, такая же крупная, как и её муж. Рядом с ней сидела кладовщица Алла Никитенко. Увидев меня, она вспомнила недавнюю стычку из-за абрикосов, быстро собралась и ушла.

— Ну что, Витя, как там, на совещании? — спросила Тамара, видимо воображая себя некоей женой-командиршей.

— Да так как-то всё, — неопределенно ответил я, — ты же знаешь — жизнь, как у бутылки — кто ни возьмет и всё за горло.

Тамара усмехнулась, закинула ногу на ногу. Под платьем обрисовались её мощные бедра.

— Послушай, тут возник разговор о твоей женитьбе на официантке из лётной столовой. Это правда, что ли?

— Тамара Васильевна, ты кого слушаешь, каких-нибудь сплетниц, которым делать нечего? Я знаю, что у нас в городке любят перемыть косточки всем, но моя личная жизнь — это моё дело.

— Значит это не правда? — Тамара поменяла ноги местами, закинув теперь правую ногу на левую, — нечего с ними связываться! Эти девчонки испорченные, поверь мне! Спят со всеми подряд, прежде всего с курсантами — глядишь, какой-нибудь дурачок и возьмет замуж. Я-то их понимаю!

Последнюю фразу Тамара сказала неясным для меня тоном, отчего у меня мелькнула мысль, что она сама в своё время пыталась выскочить замуж за курсанта подобным образом.

— А ты тоже хотела выскочить за курсанта? — спросил я её напрямую.

— Конечно, а что в этом плохого? — совсем не смутилась Тамара, — офицеры всегда при деньгах, квартиры им дают сразу, не то, что на гражданке. Опять же, можно попасть за границу. Вон мы с Женей в Польше побывали. Чем плохо? Для девчонок выйти замуж за офицера всё равно, что вытянуть лотерейный билет со счастливым номером.

В этих своих наивных рассуждениях жена моего командира была где-то права. Особенно по зарплате. Например, хотя я был всего лишь старший лейтенант, моя зарплата была в два раза выше, чем у инженера. Плюс всякие льготы. Конечно, был определенный риск, например, попасть одним махом в Афганистан или куда-нибудь еще, где государству вздумалось поиграть бранной мышцой.

Тамара между тем снова поменяла ноги, словно у неё под юбкой полыхал пожар, и она не могла спокойно усидеть на месте. Я визуально представил её на диване, стоящей на коленях широко раздвинув ноги. Вот она медленно поднимает подол юбки. Потом наклоняется и ложится грудью на спинку дивана, выставив свой большой зад. Её белокурые волосы свешиваются вниз, едва не касаясь пола.

Что за чёрт? Переспать с женой командира? Я встряхнул головой, чтобы отогнать это наваждение. Тамара, как большинство женщин, чутких к таким вещам, заметила моё смятение, и глаза её затянуло легкой поволокой. Мне пришли в голову слова старшины, сказанные на лагерном аэродроме о том, что командир пьет и не спит с женой, а та бесится от этого и кидается на разных мужиков. Если так дальше пойдет, то она переключится на солдат.

Затянувшуюся паузу прервал, к моему облегчению, вернувшийся в канцелярию Косых. Я ему доложил о задачах, поставленных комбатом на завтра, о том кто получил очередной втык. Тамара не стала слушать скучный для неё разговор, встала, и нарочито покачивая бедрами, пошла к двери.

Поравнявшись со мной, она посмотрела мне в глаза снисходительно-насмешливо, с видом победительницы и сказала:

— А жену, Витя, мы тебе найдем. Можешь не беспокоиться.

Косых, поглядев ей вслед, вздохнул:

— Вот бабы, что втемяшится в голову, колом не вышибешь! Теперь у них в гарнизоне будет новое занятие — поиск тебе жены.

— Да что я, сам не могу найти?

Командир повернулся спиной, порылся в сейфе среди бумаг и я уловил звяканье стаканов. Однако Косых не стал привычно, как он всегда делал, наливать спирт. Заметив мой удивленный взгляд, пояснил:

— Всё завязал с этим, иначе вышибут из армии к чёртовой матери. Вся моя выслуга пойдет коту под хвост. Да и Тамара сильно ругается.

Посмотрев с тоской в глубину сейфа, Косых вздохнул и закрыл тяжелую железную дверцу. Продолжая начатый разговор, он сказал:

— Я тебе советую быть осторожней со всеми этими телефонистками, официантками.

— Чтобы не заразиться?

— И это тоже. Просто ты размениваешь с ними самого себя на мелочи. Да и потом, многие из них в погоне за женихами становятся почти проститутками. Только денег с клиентов не берут.

— Зато получают «борзыми щенками», — поправил я командира роты, вспомнив об обещанной Лиде квартире.

— Возможно! — согласился Косых, хотя и не понял, о чем я говорю.

Он достал из ящика стола рабочую тетрадь, чтобы записать план работ на следующий день.

— Я тут недавно читал Куприна, — продолжил говорить он, одновременно делая записи, — одна мысль мне понравилась. Она звучит примерно так: иметь дело с проституткой — всё равно, что найти на улице перчатку, в которую наплевали, и надеть себе на руку. Как точно сказано, а? Ничего кроме гадливости не вызывает.

Командир снова, как после демонстративного отказа от выпивки, удивил меня. Никогда ранее в пристрастии к чтению он замечен не был. Может, на него повлиял резкий переход от состояния пьяной прострации к трезвости, так сказать, от жидкого к твердому?

— Кстати, комиссар, — сказал Косых, посмотрев в окно и явно увидев кого-то во дворе автопарка, — мы тут без тебя взяли в помощь Лизе еще одну девушку-солдатку.

— Кто такая, я её знаю?

— Зовут Света, фамилия Арутюнян, местная из Азовска.

— Армянка что ли?

— Здесь много армян. Сходи, познакомься.

Глава 4

Лиза занималась у нас, как Наталья на лагерном аэродроме, оформлением и учетом путевых листов. Она была лет на пять меня старше, не замужем. У нас как-то сразу сложились дружеские отношения, и мы частенько пили кофе в её комнате, делились новостями, гарнизонными слухами, рассказывали байки и анекдоты. Каких-то более близких отношений не возникло, но, может оно и к лучшему.

Отправляясь по дорожке от канцелярии к домику, где сидела Лиза, я успел поговорить с двумя попавшими к нам солдатами, еще молодыми, неопытными. Они шли за капроновым ворсом для щетки КПМ в один из боксов. Этот ворс нагревался паяльной лампой, сгибался пополам и укладывать под трос щеток, имевших свойство быстро стираться от трения по бетонке. Труд по намотке щеток был не тяжелый, но нудный, скучный. Солдаты второго года службы не рвались на это занятие и обычно отправляли молодежь.

Домик, к которому я подошел, был одноэтажным, окрашенным в ядовито-желтый цвет, темного оттенка, с облупившейся в некоторых местах штукатуркой. Внутри, он как бы делился на две части: в одной была моя комната и помещение, где Лиза выписывала путевки, на другой половине располагался Приходько вместе со своим химическим хозяйством.

За дверью помещения химиков-дозиметристов слышалось легкое шуршание, поэтому прежде чем пойти к Лизе, я заглянул туда. К своему удивлению увидел прапорщика Приходько, раскладывавшего в стопки резиновые ОЗК[18] салатного цвета. Противогазы отдельной кучкой валялись на столе.

— Ты уже здесь? — оторопел я от неожиданности, поскольку прапорщик еще должен был находиться в лагере.

— Прилетел сегодня, Косых приказал возвращаться, готовиться к проверке. Вот, притащил оттуда своё барахло, — он кивнул на комплекты ОЗК, — а что здесь? Новые девочки появились?

Вова снял очки и начал их протирать, близоруко щурясь.

— Как не появиться? Конечно, появились. За стеной сейчас одна сидит. Иду знакомиться.

— Глянь! Я тоже с тобой пойду. Кто такая, откуда? — оживился Приходько.

Я лаконично ответил:

— Армянка, отсюда.

— О-о, люблю армяночек. Меня призывали служить в погранвойска, и я попал в Армению, на границу с Турцией. Хорошее было время, скажу тебе. Местные армяне к нам очень хорошо относились. Сколько коньяка я там выпил… — Приходько мечтательно закрыл глаза.

— Только, Вов, — попросил я, — давай без своих обычных шуточек. Лиза-то привыкла, а новую девушку, ты можешь испугать своим напором. Кстати, её зовут Света.

— Значит, её зовут Света или, как армяне говорят «Светиик», с ударением на последнем слоге.

— Ну что, пойдем, знаток армян?

Мы вышли из помещения химиков и прошли в другую дверь, которая вела в общий коридор, разделявший мой и Лизин кабинеты. У Лизы было уютно. В её комнате стояло три стола, на одном из которых, самом маленьком, размещалась большая печатная машинка, прикрытая коричневым чехлом. На окнах висели простенькие тюлевые занавески, цветы в горшочках, в общем, чувствовалась женская рука.

Увидев нас с прапорщиком, Лиза заулыбалась.

— Ты ждешь, Лизавета, от Вовы привета? — с порога пошутил Приходько.

— Когда прилетел? — обратилась она к нему, посмеиваясь.

— Сегодня. Сразу с корабля на бал, — он подошел и галантно поцеловал Лизу в щечку.

Очки у Приходько были со стеклами «хамелеон», темневшими на свету. Когда Вова, подойдя к Лизе, попал в полосу солнечного света, линзы очков сделались темными и совсем скрыли глаза.

— Дамский угодник! — насмешливо произнесла Лиза, которой мужское внимание было все-таки приятно, и покосилась на сидевшую за другим столом девушку. Та с интересом смотрела на нас.

— Зато я безвредный, как таракан! — скромно заметил о себе Вова.

— Безвредный, но неприятный.

— Но-но! Лиза, давай без каприза! — попутался скаламбурить прапорщик, потому что было непонятно, о ком говорит девушка: то ли о Вове, то ли о таракане.

Приходько обратил свой взгляд в сторону незнакомки. Она была смуглой. Пышные черные волосы завивались в колечки и падали на плечи. Военная форма на её небольшой фигуре сидела особенно хорошо, можно сказать, изящно. Черные хромовые сапожки, только что выданные со склада, каким-то образом украшали её, словно это была не принадлежность армейской формы, а дополнительный аксессуар гражданского наряда.

— Тебя, насколько мне известно, зовут Света, — сказал я ей, — это наш химик прапорщик Приходько Владимир Николаевич. Я замполит роты, Лихачев Виктор Михайлович. Можно звать просто по имени.

— Не попить ли нам кофе? — предложила Лиза.

— А почему бы и нет! — согласился Приходько, присаживаясь на стул рядом со Светой, — так сказать, для знакомства.

Лиза занялась завариванием кофе. Поскольку растворимый был в дефиците, в ход пошел молотый. Вскоре густой, терпкий аромат заполнил небольшое помещение. Чтобы усилить вкус кофе, Вера иногда добавляла щепотку черного перца, что делало его необычным, жгучим, как горячий поцелуй.

Новая девушка быстро освоилась в непривычной обстановке и уже весело болтала с Приходько. Я, получив свою чашку кофе, сел за стол, напротив Лизы, мы принялись обсуждать последние гарнизонные новости, то есть вести разговор, как говорят на юге, за жизнь.

Светлана Арутюнян со смехом рассказала, что она гадала недавно у цыганки и та предсказала ей двух детей и двух мужей.

— Значит, у тебя, определяющая цифра по жизни «двойка», — сказал я, и все засмеялись, — но, я не к тому, что ты двоечница. Просто читал, что есть такая лженаука — нумерология, с её помощью якобы можно вычислить судьбу человека по цифрам.

— А что, у каждого есть своя заветная цифра? — задумчиво спросила Лиза.

— Конечно. Её только надо вычислить.

— Свою цифру я знаю без всяких подсчетов, — сообщил Вова, и на его лбу вспухли вены, как бывало, когда его захватывала какая-то мысль, — это цифра один, потому что я всегда хотел быть первым. Так что, Светик, — он подмигнул девушке, — видишь, как мы близки, я первый, ты вторая.

Лиза, неодобрительно взглянув на прапорщика, решила сменить тему. Она принялась рассказывать о недавно прочитанной книге из серии «Проклятые короли», которую выменяла на сданную макулатуру.

Поскольку я увлекался историей, то попросил её дать почитать. Мы вообще частенько обменивались литературой. Например, я был первооткрывателем популяризатора биографий писателей Анри Моруа. Надо сказать, что Приходько не отставал от нас в плане прочтения новинок литературы. Обычно он читал после обеда в своей каптерке, бросив на большие деревянные ящики с химимуществом пару матрасов и комплектов ОЗК под голову. Иногда чтение прерывалось громким храпом, который был слышан у меня в кабинете через отделявшую нас фанерную стенку и коридор.

Часы, висевшие на стене, показали, что приближался конец рабочего дня. Уходить из комнаты Лизы не хотелось, но надо было идти к себе, проверить тетради для политзанятий, готовиться к итоговой проверке. Заметив, что я собираюсь уходить, Приходько пошел со мной.

— Да, аппетитный персик! Эх, и где мои семнадцать лет? — произнес он с сожалением, поворачивая к своей каптерке.

Вечером я попал в гости к Волчатникову, причем квартиру его нашел сразу. Подполковник жил в обычной панельной пятиэтажке. Подъезд, как и положено подъезду в военном городке, был в известной степени загажен — на входе валялись картонные коробки с начавшим разлагаться мусором, от них шел неприятный кисловатый запах.

В военном городке не было обычных мусорных баков, куда можно было в течение дня выбросить мусор. Было устроено так, что по времени, к определенным местам подъезжала грузовая машина-мусоровозка с двумя солдатами наверху. Водитель сигналил, и к машине быстро выстраивалась очередь жителей с мусорными ведрами. Это было неудобно, опоздал — выкинуть уже будет некуда. Поэтому, когда смеркалось, то здесь, то там, неподалеку от домов, возникали кучки мусора, которые поутру убирали матерившиеся дворники.

Волчатников жил один. Жена, как он и говорил, до сих пор не переехала к нему из Бердянска. Он встретил меня, уже порядком выпив в одиночку. Я присел за стол, стоявший на небольшой кухне, на котором стояла неизменная бутылка коньяка, а в тарелке лежали дольки лимона. Не говоря ни слова, я налил себе рюмку и выпил. Волчатников уставился в пространство за моей спиной.

— Ты читал в романах, как главный герой кого-то безмолвно и безответно любит? — спросил он, после некоторого молчания, — так вот, всё это брехня, враки! Этот человек не любит, а думает, что любит, лелеет в себе эти мысли о любви. Помнишь «Гранатовый браслет»? Там некто Желтков застрелился из-за любви. Он не мог любить безответно, потому что любовь — единственное чувство, которое требует ответа. Именно не сочувствия, не понимания, а четкого ответа.

— Если этого ответа нет? — спросил я, внимательно посмотрев на моего собеседника.

— Ответ, Витя, всегда есть: или «да» или «нет». Если «да», то всё понятно. Если «нет», то любовь будет в тебе умирать. Медленно или быстро — зависит от тебя. Можно её, конечно, вырвать с корнем, как больной зуб. Это будет быстрое умирание. Но, в том-то и дело — ты надеешься до последнего, вдруг твоя возлюбленная откликнется. К тому же, это чувство живое и, как всякому живому, ему не хочется умирать. Так что, это очень тяжело.

Волчатников обреченно вздохнул и выпил.

— Помнишь, я тебе читал стихи? Сейчас сочинил еще одно четверостишие, — сказал он:

Какой разлад, какой в душе разлад!

Когда нельзя ни плакать, ни смеяться,

Когда душа — покрытый снегом сад,

Не может в небо ветками подняться.

Я не понимал его сильных переживаний. Переживать из-за неудачной любви? Да, ради бога! Девушек вокруг хоть пруд пруди.

— Сергей Николаевич, — сказал я ему, — что-то вы совсем упали духом. Кроме Илоны есть еще много девушек. Как поется в известной песне: «Как много девушек хороших» …У вас всё совпало, совместилось в одной точке: жена, Илона, напряжение от полетов. Психологи называют это депрессией.

— «Я хотел бы отравой стихов, одурманить несносные мысли», — пробормотал Волчатников строчку из Анненского, которого я уже успел хорошо узнать, — я, Витя, атеист, как впрочем, и ты. Но любовь это нечто, она не поддается рациональному, сухим логичным выводам. Если бы Бог существовал, я бы сказал, что любовь это божье дыхание. Разве мы замечаем безобразное лицо, уродливую фигуру своей избранницы, если любим? Нет, потому что мы смотрим на неё не обычными глазами, не простым зрением, а внутренним, духовным. Поэтому в другом человеке нас привлекает именно душа, даже если он не соответствует канонам общепринятой красоты. Я бы сравнил это с выражением «вдохнуть жизнь». Бог это или нет, но тот, кто дарит нам любовь, дарит вторую жизнь.

Подполковник замолчал, потом закурил сигарету и сказал:

— Впрочем, что-то я не ко времени расфилософствовался. — Он вдруг криво усмехнулся: — А не скромно ли мы сидим, друг мой, Витька? Не устроить ли нам маленькую оргию, забег, так сказать, вширь?

— Оргия не наше слово, — серьезно ответил я, — это из арсенала капитализма.

— Ну, назови как-нибудь по-другому, хрен редьки не слаще. Например, собрание, увеселение, пикник. Впрочем, нет, всё это глупо! — Волчатников защелками пальцами в нетерпении, подбирая слово, — давай назовем это «карусель». Точно. Мы будем кувыркаться с дамами, потом меняться ими и всё это будет непрерывно крутиться, как карусель.

Не слушая моих слабых возражений о том, что уже поздно, что лучше посидеть мужской компанией и вообще, ну их к черту, этих баб, Волчатников снял трубку телефона и повел переговоры с кем-то, кого он очень хорошо знал. Так что у меня возникли подозрения, что «карусель» он уже делал неоднократно и без меня.

— Ты сейчас свободна? — спросил комэска невидимую мне собеседницу, — тогда захвати подругу и топайте ко мне домой. Кто у меня? Тебе какое дело? Офицер-аэродромщик, мой хороший знакомый. Ладно, жду… — он положил трубку, — сейчас дамы навестят кавалеров.

В ожидании женщин мы снова выпили. Сергей Николаевич включил свой черно-белый телевизор «Темп», показывали старый водевиль «Табачный капитан».

— Так, — Волчатников неожиданно, словно что-то вспомнив, поднялся со стула, — придётся коньяк убрать — дамы жалуют водку. Ну-ка, помоги мне.

Мы достали две бутылки «андроповки»[19], открыли рыбные консервы и банку тушенки, нарезали хлеба.

— Да, Витя, у меня же есть банка с маринованными огурцами. Ах, какие это огурчики, доложу я тебе, пальчики оближешь! — Волчатников наклонился и извлек из-под кровати двухлитровую банку с огурцами, — я уже одну прикончил, причем в одиночку.

Он открыл крышку, наколол на вилку и протянул мне небольшой огурчик, который на самом деле оказался очень вкусным, хрустящим.

— Произведение моей жены, — заметил подполковник без определенных эмоций, — что-что, а готовить она умеет.

Потом комэска пошел к холодильнику и принес целый круг аппетитно пахнущей копченой колбасы, которую мы порезали и разложили на две тарелки. Вдыхая колбасный запах, он сказал:

— Хороший продукт делают хохлы!

Между тем в дверь сначала постучали, а потом раздался звонок, словно кто-то был неуверен в том, что мы расслышим стук. Волчатников пошел открывать и из-за его спины я увидел белокурую голову Тамары Косых, жены моего командира роты. Тамара скользнула взглядом по комнате. Увидев меня, она совсем не удивилась, как будто ждала этой встречи. Видимо — это с ней Волчатников говорил по телефону, и потому она знала, кого увидит.

— Витя привет! — махнула она рукой, как ни в чём не бывало, быстро прошла к столу.

Следом за ней показалась подруга Тамары, женщина из домоуправления, с которой я её часто видел. Эта женщина была почти ровесницей Волчатникова, впрочем, довольно миловидная, или как говорили на юге, интересная. Она тоже присела к столу, а Тамара, присвоив себе права хозяйки, несколько развязно её представила:

— Это Валя, — затем посмотрела на нас, и уже обращаясь к Вале, сказала: — Это Витя и Сережа.

Я искоса взглянул на Волчатникова. Странно было чувствовать себя на одной ноге с ним, будто мы были одногодки или, по крайней мере, равными по званию. Но Волчатников совершенно не обращал внимания на это. Он ловко открыл бутылку и разлил водку в стаканы.

— Так, девчонки, выпьем за встречу!

— За то, чтобы количество взлетов было равно количеству посадок! — бойко добавила Тамара известный летный тост.

Мы чокнулись и выпили.

Честно говоря, я не особенно удивился, увидев жену своего командира роты. Нечто подобное мной ожидалось. Припомнились слухи, которые я слышал от разных людей, в том числе и рассказы старшины роты Винника. Последний, каждый раз завидев её возле казармы нашей роты, делал стойку как гончий пёс, но Тамара не обращала внимания на толстого и низкорослого прапорщика. Он был не в её вкусе. Зато Винник подмечал все её романы и комментировал их с максимальной долей похабной откровенности.

Мы уже до прихода женщин порядком выпили с Волчатниковым. Еще одна рюмка водки сделала своё дело, и комната поплыла перед глазами. Дамы тоже стали постепенно доходить до кондиции. Они, не дожидаясь общих тостов, потихоньку подливали водку сами себе. Щеки их порозовели, глаза заблестели, на каждую реплику Волчатникова или мою они заливались громким хохотом, словно мы говорили невесть что смешное, а не глупую пьяную белиберду. Не помню, в какой момент мы разделились на пары и Валя села рядом со мной на кровать.

Она что-то говорила, но я улавливал только отдельные слова, а не их смысл. Потом несколько отстраненно, словно некий неосязаемый дух, я увидел, как её руки принялись манипулировать с моей ширинкой на брюках, а когда расстегнули её, послышался недовольный возглас:

— Ты что импотент?

В ответ я глупо заулыбался, но промолчал.

— Скажи что-нибудь! — потребовала она, не переставая делать руками определенные действия, чтобы привести меня в боевое состояние.

Но я в ответ ничего ответить не смог — язык сделался, неповоротливым, чужим, непослушным. Словно он принадлежал не мне, а другому человеку, который не слушал моих распоряжений. В какой-то прострации я наблюдал, как моё сознание медленно-медленно погружалось в пучину темноты и это происходило до тех пор, пока не оно не отключилось полностью.

Посреди ночи, внезапно, словно кто-то повернул выключатель, и я проснулся. Рядом на подушке лежала голова Вали, чувствовалось её теплое дыхание. На соседней койке не спали, слышалось шевеление и шепот Тамары:

— Сережа…Сережа…

— Что? — спрашивал комэска.

— Ты знаешь кого-нибудь из аэродромного отдела училища или штаба округа.

— А тебе-то зачем?

— Мне надо с ними обсудить кое-что.

— Что именно?

— Сколько мой Женя будет сидеть на роте, ему пора двигаться наверх. Он же бросил пить…

— Так ты хочешь ему помочь? Вот этим?

В темноте мелькнула белая рука Волчатникова и легла на то место, где простыня скрывала промежность Тамары.

— Почему бы и нет? У женщины есть только одно оружие и надо уметь им правильно распорядиться.

— А как же любовь?

— Любовь-морковь… — Тамара хмыкнула в темноте, — чепуха всё это, сплошные сопли. Есть только момент — пользуйся им! Всё остальное красивая сказочка для детей. Ты же не ребенок, Сергей, чтобы верить в эту туфту, давай лучше повторим.

— Нет, я уже как выжатый лимон. Мне нужна, как говаривал Ильич, «мирная передышка». Я тебе сейчас замполита разбужу, а то он сачканул.

Волчатников протянул руку и коснулся моего плеча:

— Витя…Витек…

Я сделал вид, что просыпаюсь.

— Ползи сюда! — позвал Волчатников.

Я перелез через кровать и подошёл к ним. Сергей Николаевич тут же поднялся и пошел к Вале, а я нерешительно замер, переминаясь с ноги на ногу, пока не почувствовал, как рука Тамары тянет меня вниз.

Мне не хотелось делать это с женой командира. Я чувствовал себя неловко, неприятно, словно нарушал какие-то торжественно взятые на себя обязательства, например присягу Родине. Но Тамара, в отличие от Валентины, быстро возбудила меня, и я не успел опомниться, как закрутилась та самая карусель, о которой говорил камэска.

В звук ритмичного скрипа кровати естественным образом, точно кто-то заранее расписал партии голосов в опере или мюзикле, вплетались вздохи и всхлипы Тамары. Так и звучало: скрип-вскрик, скрип-вскрик. Суррогатная песнь любви тревожила устоявшуюся тишину квартиры, был здесь чужеродной, лишней.

Я внезапно почувствовал не прилив сил, вызываемый обострением чувственных ощущений, не эйфорию мозга, который плавится от удовольствия, нет, я почувствовал в этой чуткой тишине отчаяние одиночества. Словно нахожусь в ледяной пустыне один, и помочь мне некому.

Это ощущение настолько меня поразило, что сердце, казалось, на миг остановилось, а потом пошло вновь, робкими толчками напоминая о себе.

Утром мы сидели с Волчатниковым, и пили крепкий чай. О прошедшей ночи не вспоминали. Да и о чём вспоминать? Сергей Николаевич только сказал:

— Иметь дело с подобными женщинами можно лишь для разрядки, для снятия напряжения, но и с ними не всегда получишь удовлетворение.

— Это подтверждает вашу теорию физического выражения любви?

— Ничуть, — Волчатников пожал плечами, — любовь — это потребность. И мы с тобой об этом говорили, а половой акт между случайными людьми — это, своего рода, обмен приятными ощущениями и ничего более.

Я взглянул на часы. Пора идти в столовую на контроль завтрака солдат своей роты. Сегодня воскресение, день, когда обычно замполиты всей армии Советского Союза становятся ответственными. Это означало, что с подъема до отбоя надо будет находиться с личным составом в казарме или автопарке.

Попрощавшись с Волчатниковым, который в понедельник должен был вернуться на лагерный аэродром, чтобы закончить там летный сезон, я отправился в столовую. Меня гложили мысли, что еще один воскресный день канет в лету в пустом ничегонеделаньи, просто будет убит, расстрелян, как другие подобные дни.

Армия, словно огромная топка, безвозвратно сжигала дни, отпущенные нам природой, не разбираясь в их ценности и назначении. Взамен мы получали звездочки на погоны, новые должности, мелкие отличия, что являлось, в сущности, пустяком, по сравнению с той огромной, неповторимой, многообразной жизнью, в которой мы не участвовали и, которая протекала мимо нас.

Глава 5

Прошло еще несколько ничем не примечательных недель, прежде чем закрыли лагерный аэродром, и эскадрильи полка возвратились назад, в Азовск. Осень на юге это самое благодатное время, когда спадает жара, мучавшая все лето, но ещё не холодно. Иногда в воздухе летает паутина, напоминая о затянувшемся бабьем лете, пахнет абрикосами и созревшими яблоками.

В первых числах октября пришло известие, что наш гарнизон собирается посетить главком ВВС главный маршал авиации Кутахов. К его приезду, как всегда бывает, когда ждут высокопоставленных начальников, выкрасили всё что можно, подмели и почистили все дорожки. Впрочем, сам визит прошел для нас незаметно. Главком ни с кем не встречался, походил по аэродрому, заехал в здание штаба полка, пробыв там совсем недолго, и улетел в Москву.

Его поездка запомнилась мне другим.

На следующее утро, когда мы вместе с Косых поехали на сдачу аэродрома, что иногда бывало, нам открылась удивительная картина. Всё летное поле было усеяно скорлупою от грецких орехов.

— Мать честная! — воскликнул командир роты, — это что, из самолета Кутахова вывалилось?

Пришлось срочно запустить тепловую машину, сдувавшую мощной струей воздуха мусор с бетонных плит, и направить её вдоль осевой линии аэродрома. Там, где все-таки оставались скорлупки, их подбирали солдаты и складывали в противогазные сумки.

Доехав до конца полосы, я оглянулся и увидел стаю ворон над дачными домиками, примыкавшими к аэродромному полю. Вороны, взлетев с дачных деревьев, подлетали к центру аэродрома и кружились над ним.

— Смотри, командир! — показал я на стаю.

Мы вернулись на машине к середине полосы, туда, где большой белый круг обозначал центр ВПП и с удивлением увидели, что поверхность плит опять была усеяна скорлупою. Как оказалось, это вороны бросали орехи на плиты с большой высоты, а потом клевали расколовшиеся на мелкие части ядра в скорлупках.

Косых длинно выругался, выхватил охотничье ружье и стал стрелять в стаю. Он ни в кого не попал, но вороны улетели. Пришлось центр поля убирать повторно. Это маленькое происшествие едва не задержало начало полетов, но мы успели вовремя.

После ночи у Волчатникова я несколько раз встречал Тамару, и, надо сказать, чувствовал себя неловко. В отличие от жены командира роты! Та, как ни в чём не бывало, заходила в канцелярию, садилась не диван, показывая свои полные ляжки, туго обтянутые платьем, и лениво улыбалась, замечая моё смущение.

Памятуя о своём обещании найти мне жену, она как-то раз пригласила меня в гости, где познакомила с черноволосой полненькой девушкой — студенткой пединститута. Звали её Наташей. Однако кроме пошлых мыслей, она у меня ничего не вызвала, в том числе и желания жениться. Мы встречались несколько раз, особо не обременяя себя обязательствами, и легко расстались, не успев наделать ошибок, не досадив друг другу. Потом я узнал, что она вышла замуж за курсанта.

Замуж собралась и недавно пришедшая к нам Света Арутюнян. И тоже за курсанта. Во время традиционного кофепития, когда мы сидели вдвоем и болтали о том, о сём, она сказала:

— Ты помнишь, я говорила, про гадание цыганки, что у меня будет два ребенка и два мужа.

— Сначала за одного выйди! — усмехнулся я.

— Так вот, у меня скоро свадьба. Выхожу замуж за будущего летчика. Говорю, чтобы для всех вас не было неожиданностью, — она отхлебнула кофе, искоса глядя на меня, чтобы уловить реакцию.

— На каком он курсе? — спросил я, не особо удивляясь ее предстоящему замужеству, — хотя нет, глупый вопрос, должно быть, на четвертом?

— Да. Он скоро выпустится, госэкзамены в конце сентября. Так что, заканчивается моя холостяцкая жизнь, скоро буду солидной замужней дамой. Даже трудно представить, Светлана Безручко! — такая будет у меня фамилия.

— Что же, поздравляю! — сказал я дежурную фразу без особых эмоций, и это, видимо, несколько задело молодую девушку. Наверное, она ждала от меня чего-то другого.

Света встряхнула своей кудрявой головой и лукаво посмотрела на меня:

— А ты хочешь посмотреть какого цвета у меня трусики?

От неожиданности я чуть не поперхнулся кофе, а Света потянула вверх свою короткую юбку цвета хаки, пока её правая нога почти не обнажилась полностью и не открыла мне краешек голубых трусиков.

Что это было с её стороны? Бравада? Прощание с женской независимостью и свободой распоряжаться своим телом? Может, ей элементарно хотелось переспать со мной перед замужеством, до того времени, когда будут даны моральные обязательства другому человеку? Не знаю. Момент для выяснения этих вопросов был упущен и через мгновение мы вновь пили кофе, шутя и улыбаясь друг другу, как ни в чем не бывало.

В последнее время я любил приезжать в порт Азовска и смотреть, как волны бьются о берег, рассекаемые длинным волнорезом, как кружатся и кричат чайки своими гортанными криками. Азовское море не пахло так, как Черное — свежестью и йодом, оно пахло сыростью зелёных водорослей, словно это было старое застоялое озеро или спокойная, сонная река, медленно текущая вдоль низких берегов, заросших камышами. Только шумная работа портовых кранов, да сующие вдоль берега катера разрушали эту иллюзию.

В один из погожих осенних дней завершилось возвращение оставшейся части полка. Лагерный аэродром в Нижней Калитве опустел. Вместе со всеми вернулась и Илона, которая из официанток перешла в телефонистки — сидела теперь за коммутатором.

Наши отношения как-то заморозились, и мы совсем перестали встречаться. Произошло это по моей вине, потому что я, в глубине души, испугался разговоров о женитьбе, хотя и старался не придавать этому вида. Мне надо было, чтобы слухи утихли, ведь в действительности я не собирался делать Илоне предложение.

Мы несколько раз виделись издалека. Илона как-то нарочито отворачивалась в другую сторону, делая вид, что не замечает меня, но я знал, что с Волчатниковым она тоже не встречалась. Вот такой любовный треугольник с неизменными сторонами. Я смутно чувствовал, что должно было быть решение этой задачи, но не знал какое, не знал когда и где оно придет мне в голову. И тем более, никогда бы не думал, что оно будет таким, каким, в конечном счете, его представила судьба.

Глава 6

Незадолго до итоговой проверки в части появился новый парторг, переведенный из такого же батальона, как наш, только дислоцированного в Афганистане. Я в это время сидел в клубе, в кабинете у Юры Кузовлева. Мы смотрели, как под громкую индийскую музыку Лидка изображала танец живота, задрав при этом форменную рубашку на поясе и оголив свой пупок. Конечно, перед этим мы выпили несколько бутылок пива, и нам было всем весело.

— Ого! — сказал незнакомый капитан, неожиданно открыв дверь в кабинет, не запертую по оплошности Юрки, — тут, оказывается, даже стриптиз есть.

Юра как рыба, внезапно вытащенная из воды, раскрыл рот, чтобы сказать что-то в оправдание, но смешался и промолчал.

— Я новый секретарь партбюро, — капитан протянул нам свою руку, словно не замечая неловкости возникшей ситуации, — Петров Александр, для друзей Саша.

Петров обаятельно улыбнулся, показывая зубы с золотыми коронками, и внимательно оглядел фигуру Лиды. В его взгляде чувствовался опытный мужчина. Лида, между тем, не спеша поправила одежду и села на стул, закурив сигарету.

— Что, по пивку? — Петров открыл коричневый портфель, достал несколько бутылок «Жигулевского пива» и выставил их на стол, — ну, мужики, как здесь обстакановка? — спросил он.

— В каком смысле? — не понял Юра.

— В плане дисциплины. Какие строгости в вашей епархии?

— Какие могут быть строгости в авиации — так, обыкновенная рутина. Как написано в дембельских альбомах, когда бог создавал дисциплину на земле, авиация поднялась в воздух.

Мы разлили пиво по стаканам, и, предварительно чокнувшись, стали неторопливо пить.

— Да, мужики, скажу я вам, — Петров откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел в окно, возле которого сидел, — нашим ребятам сейчас в Афгане жарковато и пиво они не пьют.

— А как там вообще? — поинтересовался Юра, — например, насчет баб-с?

— Если хочешь чтобы голову отрезали — то, пожалуйста, — обаятельно улыбнулся Петров, опять показывая золотые коронки, — среди афганок есть, конечно, симпатичные экземпляры, даже красивые, но все грязные какие-то, пахнущие то ли навозом, то еще неизвестно чем. Не то, что наши женщины! — Петров перевел улыбающийся взгляд на Лиду и та, к неудовольствию Кузовлева, заулыбалась в ответ. Щеки её покрылись легким румянцем.

— Потом, проституции там совсем нет, — продолжил Петров, — что поделаешь, мусульманская страна! Вот бедному мужику и некуда податься. Выручает только местный контингент, — и он дружески похлопал по коленке Лиду, словно подразумевая, что именно она была в Афганистане и всех там выручила.

— А много чеков платят? — спросил Юра, чтобы перевести разговор в другое русло, поскольку ему определенно не понравились намеки парторга.

Чеки выступали в качестве эквивалента валюты. На них можно было приобрести импортный товар в магазинах «Березка», имевшихся в каждом крупном городе. Фарцовщики, насколько мне было известно, брали за один чек два рубля.

Петров оживился. Видимо, его эта тема занимала всё время, пока он служил в «горячей точке».

— Чеки там можно заработать на приличную сумму, — сказал он, — мы, например, с приятелем покупали за «афгани» японские двухкассетники, разные там «панасоники» и «сони», а потом перепродавали их в Баграме уже за чеки. А бабы зарабатывали чеки известным образом, — Петров улыбнулся, видимо припомнив что-то смешное, — их даже прозвали за это «чекистками».

— Погоди, — прервал я его рассказ, — но ведь большую сумму чеков могли забрать на границе, при досмотре. Потом ненужные вопросы, разборки…

— Вывозили их по-разному, кто как. Я, прятал чеки в грязном нестиранном белье, в котором никому не было охота рыться. Вообще, друзья мои, — Петров поднял стакан с пивом и стал его медленно потягивать, смакуя вкус, — я пришел к выводу, что наши таможенники совершенно не любопытны. Они брезгливо посмотрели на мое грязное белье и упустили то, что должны были найти. А если бы на моем месте был какой-нибудь шпион? Да он бы провез всё, что хотел! Знаете, у нас ходили слухи, что через таможню провозили наркотики. Кто-то из таможенников, я думаю, был с контрабандистами в доле.

— Наркотики? Кому они нужны, здесь, в Союзе? — усомнился Кузовлев.

— Не скажи! — возразил парторг, — если везут, значить есть спрос. И потом, думаешь, западные разведки не работают над разложением нашего общества? Наверняка придумали какую-нибудь пакость.

Выслушав парторга, Юра поднялся со своего места, делая вид, что ему надо куда-то идти. Мы все вместе вышли из кабинета начальника клуба и пошли к лестнице, чтобы спуститься со второго этажа и пойти к выходу. Спускаясь Петров, продолжал говорить, думая, что его речь нас сильно интересует.

— Знаете, как я в училище еще курсантом практиковал переписку с девушками. Брал томик какого-нибудь писателя, у которого были изданы письма и переписывал их, естественно с небольшой обработкой, так сказать осовременивал. Потом отправлял девушкам. Эффект, скажу я вам, потрясающий.

— Все девушки были твои? — поддел его Кузовлев.

— Почти. Да и какая устоит, если ей изысканно написать о любви. Ты бы устояла? — обратился он к Лиде.

— Я?…Нет. Если бы кавалер подошел, поцеловал ручку, сказал что-нибудь такое, чего я бы не поняла, но отчего дух бы захватило, вот тогда да, тогда я бы пошла за ним хоть куда. А так всё больше норовят подойти и пощупать попу, — и она выразительно посмотрела на Юру.

Тот смешался и, поскольку мы уже вышли на крыльцо, сказал:

— Черт, совсем забыл, надо же готовить машину за фильмами в Ростов. Меня там водитель ждет.

Мы тоже пошли по своим делам: Петров в штаб батальона, в свой кабинет, а я… я сделал вид, что направляюсь в казарму, а сам сел на скамейку возле клуба. Готовиться к итоговой проверке не хотелось. Всё равно будет одно и тоже: построение на аэродроме, строевой смотр, проверка внешнего вида солдат и финальное прохождение строем. Потом проверят политзанятия. В течение недели, как обязательное блюдо на обед, будет подъем по сигналу «сбор» где-то под утро. Что еще? Конечно стрельба и так, разные мелочи, вроде военной топографии или медицинской подготовки.

Оценки проверяющих, насколько я себе представлял, зависели от гостеприимства нашего местного начальства. Всё довольно банально и скучно, из года в год одно и то же.

Решив все-таки проверить порядок в ленкомнате, я побрел в казарму. Навстречу мне шел старшина Винник, как всегда, покручивая свой длинный рыжеватый ус. Вначале я подумал, что он находится в своём обычном состоянии, то есть легком подпитии и потому так весел, но, как выяснилось, он веселился по другому поводу:

— Слышь, замполит, — сказал он, лукаво улыбаясь, — пошел я за Мишкой-слесарем, чтобы тот краны в умывальнике посмотрел перед проверкой. А мне говорят, что он дома сидит, в запое. Тогда, думаю, дай-ка проверю, там ли он. Иду к нему на пятый этаж, ну ты знаешь, где он живет — в одиннадцатом ДОСе. Дверь открыта. Захожу и слышу какой-то непонятный стук в ванной комнате. Открываю дверь в ванную и вижу Мишку.

— Что, краны потекли? — спросил я, подозревая, что наш слесарь был сильно не в себе.

— Ага! Мишка сидит в пустой ванной и молотком бьет по её краям, отбивая эмаль. Я ему говорю: «Ты чё, сдурел, совсем мозги пропил?» А Мишка посмотрел на меня так серьезно и отвечает: «Не мешай, я чертей отгоняю». «Каких, — спрашиваю, — чертей?» «А вон видишь, они из-за ванны выглядывают, — говорит он, — я их по лапкам, по лапкам…» Тут-то я, наконец, понял, что означает выражение «допиться до чертиков». Наш мужик если и начинает пить, то всерьез и надолго, — старшина многозначительно посмотрел на меня, словно я собирался уйти в запой.

— Часто с ним такое? — спросил я.

— Где-то раз в полгода. Прошлый раз, когда я заходил к нему, он ползал по комнате.

— Тоже от чертей скрывался?

— Да нет, полз к балкону, чтобы его закрыть, потому что боялся, что в стоячем положении просто вывалиться с него, как куль. А так он парень нормальный, руки растут откуда нужно. Только вот эти запои…

Мы еще посмеялись над слесарем. Я и без слов Винника знал, что у Миши были золотые руки, такого выгонишь, а замены не найдешь.

Незаметно, приближался конец дня. На совещание в штаб ушел Косых, а аэродром поехал сдавать Гуторин, вернувшийся накануне с лагерного аэродрома. Издалека я увидел, как по дорожке к штабу полка, где находился узел связи, неторопливо шла Илона. Я не знал, что нам делать дальше. Жизнь — это не завлекательный роман: завязка, кульминация, развязка. Бывает, что кульминация не всегда ведет к развязке, а развязка может никогда не наступить. Одно я мог для себя определить точно — меня не тянуло к этой девушке, так, как тянет влюбленного — мы встречались просто так, чтобы провести время.

На ужин пошел в летно-техническую столовую. Шесть часов вечера для ужина рановато, но холостяку всё равно делать нечего — готовить дома, в своём флигеле не хотелось. Да и с продуктами в магазинах было не густо, на полках стояли рыбные консервы, а колбаса и масло в свободную продажу почти не поступали. Были, конечно, магазины потребкооперации, где колбаса лежала свободно, но стоила она примерно в шесть раз дороже, чем в обычном продмаге и потому народ не горел желанием стоять за ней в очереди.

Не мог я и как комбат Заречный с замполитом подъезжать на «Уазике» раз в неделю к продскладу, где понятливый прапорщик — начальник склада, быстро загружал машину мясом и разными продуктами. Не тот уровень. К дефициту допускались только особо приближенные.

Столовая была почти пуста. Когда я сел, то за соседним столиком заметил двух техников, что-то горячо обсуждавших. Я невольно прислушался к их разговору.

— Там появилась новая кладовщица, Алла, кажется. Мимо нее так просто не пройдешь, — говорил из техников, худой и немного шепелявый светловолосый парень, — хотел нарвать немного жердёл, так она как коршун налетела, говорит: «Это моё!»

— Вот стерва! — заметил с недовольством другой техник, полноватый, но уже начавший лысеть молодой человек, — теперь на склад не пройдешь — надо обходить вокруг, а это, прикинь, какой крюк делать.

Я понял, что они говорили об Алле Никитенко. Её склад, действительно, находился на пути к складу с авиационно-техническим имуществом, куда частенько наведывались техники полка для получения разных запчастей для самолетов.

— Вообще, по своему опыту скажу тебе, — рассудительно произнес шепелявый техник, на руке которого я заметил обручальное кольцо, — если баба стерва, то в этом во многом виноват её мужик.

— Как у тебя с женой? — хихикнул его собеседник.

— Да, моя вина, признаю. Ей хочется больше, а у меня, сам знаешь, режим. Утром в четыре на полеты. Приходишь оттуда — ни рукой, ни ногой, ни каким другим членом, падаешь на койку как бревно. Вот она и бесится.

— Интересно, — задумчиво протянул пухлощекий техник, — значит, если этой кладовщице найти приличного парня, который смог бы ее удовлетворить, то она, может быть, станет добрее? Перестанет цепляться к людям?

— Всё может быть!

Пока я невольно слушал чужой разговор, мне принесли что-то из свинины и я принялся без энтузиазма ковыряться вилкой, поскольку есть совершенно не хотелось. В это время в зал столовой зашел другой техник, здоровый, губастый и носатый парень, лицо которого будто лоснилось от жира. Он подсел за столик к двум своим коллегам и по-дружески похлопал их по плечам. Со стороны мне показалось, что он выбивает из них пыль. Этот техник был подвижен, энергичен и, когда говорил, то казалось, что обращается сразу ко всем одновременно.

— Привет столичным жителям! — довольно громко произнес он, глядя на сидящих рядом с ним, из чего я заключил, что его коллеги были лейтенантами-двухгодичниками из Москвы. В наш полк их присылали довольно часто.

— Галя, — продолжил этот техник, обращаясь уже к официантке, убиравшей неподалеку грязную посуду, — принеси-ка мне свининки, и, если можно, двойную порцию.

Он скользнул взглядом по мне, видимо, собираясь, что-то сказать, но не признал знакомого и вновь повернулся к двухгодичникам.

— Что орлы, загрустили?

— Слушай, Тарас, — сказал ему шепелявый, — тут, понимаешь, проблема возникла. Кладовщица одна появилась, стерва, проходу не дает!

— Что, пристает? — громко захохотал Тарас, показывая, как и парторг Петров до этого, полный рот золотых зубов.

— Пристает, но не в том смысле. Через её склад теперь к нашему дороги нет. Никого не пускает, боится, что мы все абрикосы на деревьях оборвем. Представляешь? Вот сучка!

Тарас искоса хитро глянул на своих приятелей.

— Кладовщицу-то случаем не Аллой зовут?

— Вроде так, — кивнул шепелявый техник, — волосы каштановые, вся при теле, дойки приличные. Лет около тридцати, а может сорока, я всегда плохо в их возрасте разбираюсь. Особенно если бабы накрасятся — ни черта не поймешь, пока они штукатурку не смоют.

В это время подошла улыбающаяся официантка Галя:

— Держи, Тарасик, для тебя самый большой кусок выбрала.

Она поставила перед техником тарелку со свининой.

— Ого, до чего вкусно выглядит! — воскликнул тот, не удержавшись от похвалы.

— Старалась для тебя, — с намеком произнесла Галя, — я сама, как свининка!

Тарас снисходительно хлопнул её по большому круглому заду и с аппетитом принялся за увесистый кусок свинины.

— Не тушуйтесь, чуваки, — неразборчиво сказал он с набитым ртом, — считайте, что я с ней уже договорился, она вас пропустит. Но, братцы, с вас баллон «сороковника».

— Погоди, а ты что…уже её? Ты переспал с ней что ли? — удивленно поднял брови второй круглолицый техник, отчего его лицо стало еще круглее.

— Почти все бабы здесь мои, — самодовольно похвастался Тарас, — у меня знаешь, какая машина? Как у Распутина. Алка — она такая же баба, как и все, любопытная, а постели огонь!

Тарас принялся жадно есть, а я, уходя из столовой, подумал, что мне, в общем-то, нет никакого дела до всего этого. Кто-то с кем-то переспал, поимел, обманул. Ну и что?

Итоговая проверка осенью, обычно предварялась длинной чередой отчетно-выборных партийно-комсомольских собраний, начинавшихся в ротах и заканчивавшихся училищем. Как всегда не обходилось без курьезов. Секретарь комсомольской организации моей роты — простой парнишка из Тамбова, читая доклад, написанный мною, не удосужился расшифровать аббревиатуру «ВОВ» — «Великая Отечественная война», так и читал, как было записано для краткости. Потом около часа мне выговаривал недовольный комсомолец округа майор Вальков за слабую подготовку секретаря комсомольской организации.

Однако еще курьезней оказалось отчетное собрания комитета комсомола батальона, где я был заместителем секретаря. Секретарь комитета старший лейтенант Тинько, переведенный к нам из летного состава после одного неудачного полета, когда он разбил самолет при посадке, выступал с отчетным докладом. Когда в конце я услышал характеристики членов комитета комсомола, то чуть не упал со стула.

По сложившейся практике, секретарь должен был характеризовать работу каждого члена комитета, начиная с заместителя, то есть с меня. На деле же Тинько начал с себя. Это прозвучало примерно так: «Старший лейтенант Тинько, то есть я. Хороший, примерный комсомолец, в комитете отвечает за культурно-массовую работу…» и так далее. Я увидел как замполит батальона Крутов, сидящий в президиуме, побагровел от злости, и понял, что Тинько после собрания ожидал жестокий разнос. Хорошо, хоть не приехал проверяющий из училища или Ростова.

На партийных собраниях проколов было меньше — всё-таки солидная организация требовала соответствующей подготовки. Петрова без проблем утвердили секретарем партийного бюро батальона. У политотдела с этой кандидатурой головной боли не было — все-таки афганец, ничем себя не запятнал. Меня, снова выбрали заместителем, несмотря на горячий протест с моей стороны. Никто не хотел брать на себя эти лишние обязанности, вести заседания и писать протоколы в отсутствие штатных секретарей.

После собрания Крутов доверительно рассказал о скандале, который возник в Морозовске, где один из замполитов рот поднял, что называется, форменный бунт. Он подговорил батальонных коммунистов не голосовать за кандидатуру представленную политотделом. Оба политотдела — и в Новолиманске, и в Ростове стали на уши, поскольку скандал мог докатиться до Главпура[20]. Все срочно загрузились в вертолеты и вылетели в Морозовск, и там, в течение нескольких часов, уговаривала батальонных членов партии переголосовать.

Вот такие были страсти, хотя перестройка еще не началась, а с портретов на всех глядело бесстрастное опухшее лицо генсека Черненко.

Собрания в итоге прошли, как и полагалось, на высоком идейно-политическом уровне. Так было написано в отчетах, которые ушли наверх. Выступили, как нужно, выбрали кого нужно, и разошлись. Ничего не изменилось. Как писал Гайдар в своем дневнике: «Красные разбили белых, белые разбили красных, а зайчик сидит и улыбается». Улыбавшимся зайчиком было, наверное, наше Политбюро во главе с Черненко.

Наступившая осень окрасила весь мир в желтый цвет. Всё чаще накрапывал дождик, оставляя на беспорядочно упавших листьях грязные потеки. Всё сильнее пахло сыростью от мокрых веток деревьев. Я часто читал про себя стихи Анненского:

«На белом небе все тусклей

Златится горняя лампада,

И в доцветании аллей

Дрожат зигзаги листопада,

Кружатся нежные листы

И не хотят коснуться праха…

О, неужели это ты,

Всё то же наше чувство страха?»

Чем были вызваны эти строчки? Страхом перед исчезновением собственного «я»? Невозможностью самоидентификации после смерти? Мучительным бессилием перед неизбежным уходом, сознание которого преследует нас от самого рождения?

Вот на какие вопросы я не мог найти ответа, и какие мысли владели мною, когда я слушал бесконечные партийно-комсомольские выступления и резолюции. Марксизм отвечал на многие вопросы, но процесс рождения и смерти обходил стороной и в этом сильно проигрывал религии.

В эти дни в мой флигель пришла Илона. Она появилась неожиданно, под вечер. Я услышал тихий стук в окно, выглянул и увидел загадочно улыбавшуюся хозяйку, а за её спиной белевшую в сумерках знакомую фигуру.

— Здравствуй, Витя! — как-то грустно сказала она, переступив порог дома.

— Входи, Илона, — пригласил я её в дом.

Девушка прошла в комнату и присела на краешек стула, казалось, готовая в одно мгновение сорваться с места и выпорхнуть из моего жилища, как случайно залетевшая птичка.

— Ты мне не писал, не звонил, — сказала она негромко, не обвиняя, не предъявляя претензий, а просто констатируя сложившуюся ситуацию.

— Извини, дела…рутина заела. Сейчас одно за другим идут собрания, — ответил я ей как-то сухо, словно отчитываясь перед начальством.

— Я знаю, ты меня не любишь, — продолжила говорить Илона, не слушая меня и глядя в сторону, — но…я тебя люблю, ничего не могу с собой поделать! Я хочу быть с тобой вместе, рядом!

Её глаза наполнились слезами, и я чувствовал, что она из последних усилий их сдерживает.

— Извини меня! — я тоже присел на диван напротив неё, чтобы не торопясь, спокойно обсудить наши отношения.

Мне страшно не хотелось причинять ей боль, но обнадеживать я тоже не мог. Теперь-то я хорошо понимал, что не люблю её, потому что совершенно отчетливо ощущал абсолютную пустоту. Душа, словно выжженная пустыня, была голой и безжизненной. Я не чувствовал Илону, как не чувствуют омертвевшие ткани болевого воздействия.

— Витя, я хочу быть с тобою рядом! — вновь произнесла Илона, прерывистым голосом.

Я молчал, моё сердце не отвечало на её сигналы. Поднявшись, я подошел к ней и прижал её голову к своей груди, не зная, что делать.

Слезы медленно сползали по щекам девушки.

Мы с ней расстались, но щемящее чувство грусти не покидало меня. Конечно, жалко, что мы иногда любим тех, кто нас не любит, и мучаемся от этого. Но гораздо хуже, если мы сами не очень-то готовы любить, ведь любовь — это жизнь. Не зря все религии мира считали, что любовь делает бессмертной человеческую душу. Что ж, мне жалко было тех, кто не любил. Мне было жалко в какой-то мере и себя, но измениться я не мог.

Глава 7

В один из дней, до приезда комиссии с итоговой проверкой, я направился на пилораму, чтобы проверить, по просьбе Косых, работу нашего вечно пьяного столяра Толика. Дорога на пилораму проходила мимо склада КЭС.

Еще издали я увидел впереди себя высокую фигуру техника Тараса, который шел не торопясь, по-хозяйски срывая созревшие абрикосы с деревьев. «Сейчас ему влетит!» — подумал я без особого интереса, потому что уже несколько раз видел, как Алла, особо не выбирая выражений, ругалась и гнала разный военный люд с вверенной ей территории.

Однако Тарас, все так же неспешно подошел к двери склада, доел абрикосы, сплюнув косточки себе под ноги, и скрылся внутри. Вел он себя как человек уже неоднократно бывший в этом месте, по крайней мере, как старый знакомый Никитенко.

«Значит, бахвальство Тараса было не пустой болтовнёй, а имело под собой почву. Жена прапорщика принимает мужчин, пока её муж сидит в казарме с солдатами», — сделал я для себя вывод, может быть слишком обобщенный и поспешный, но однозначный.

Почти поравнявшись со складом, я услышал, как на его двери щелкнула задвижка. «А казалась такой гордой, неприступной!» — почему-то со злостью подумал я, словно мне было небезразлична репутация жены прапорщика. Я абсолютно не переживал в отношении Тамары Косых. А тут…

Это было странно, как будто лично меня поведение Аллы чем-то задевало. Вероятно, ей хотелось самоутвердиться за счет других, совсем не принимая в расчет, что другие могут захотеть того же, только в отношении её. В этом было коренное отличие от поведения Тамары. Тамара никого не унижала, никого не подчиняла своей воле, она добивалась того, чего ей было нужно другими способами.

«Но, — подумал я, — когда так ведешь себя — надо быть осторожной и осмотрительной, чтобы не подставиться. А Алла, получив маленькую власть, стала слишком самоуверенной, считающей, что обладает неким табу, индульгенцией на неприкасаемость».

Можно было тут же повернуться и сходить за её мужем — устроить семейную сцену с криками, воплями, мородобоем. Немного поторжествовать, удовлетворившись мелкой местью, и провести оставшийся день с чувством выполненного долга.

Но, я и месть? Слишком мелко, слишком грязно, абсолютно не в моём стиле.

Немного поколебавшись, я всё-таки пошел к пилораме. Войдя в здание, представлявшее собой длинное помещение с установленными там большими механизмами для подачи и распилки бревен, как и ожидал, сразу увидел привалившегося к бревнам, мирно дремавшего пьяного столяра. На полу, под его правым сапогом валялась пустая бутылка из-под самогонки. В воздухе витал густой запах сивухи, перемешанный с запахом свежих опилок и коры. Толя находился в том блаженном состоянии опьянения, которое предшествует полному отключению сознания. В этом пограничном состоянии можно слушать, что тебе говорят, делать жесты, улыбаться в ответ, даже немного понять чего от тебя хотят. Но… говорить весьма затруднительно.

Я потряс столяра за плечо:

— Толя, ты сделал пирамиды? Где пирамиды, командир роты спрашивает?

У меня закрались сомнения, что Толик услышал мой вопрос. Но на самом деле мои слова дошли до его сознания и он, не открывая глаз, поднял свою правую беспалую руку, на которой два года назад также по пьянке отрезал пальцы, и ткнул в дальний угол. Там, действительно, ровным рядом вдоль стенки стояло с десяток пирамидок, выкрашенных ярко-красной светящейся в темноте краской.

Сделав это тяжелое для него усилие, Толик тут же откинулся на бревна и глубоко заснул. Наверное, этот жест отнял последние силы у его натруженного тела. Я вдруг представил Толика в виде бойца, почему-то в буденовке, который долго пробирался по вражеской территории с донесением. Наконец, пробравшись к своим, он сообщил военную тайну и упал, полностью обессилев. Глядя на смелого бойца, какой-нибудь комиссар сказал бы с пафосом: «Вот они, наши герои-богатыри!»

Толик в это время срыгнул, невольно нарушив представленную мной героическую картину.

— Ну, ты мужик, Анатолий, — произнес я в пустоту, — силен, бродяга!

Пройдя в дальний угол, я занялся внимательным осмотром изготовленных пирамидок, чтобы проверить, не упустил ли чего-нибудь наш столяр. Но нет, вроде все было нормально. Почти дойдя до последней, я собирался уже вернуться, чтобы доложить командиру роты, как вдруг на последнем Толином изделии увидел нечто приведшее меня в ужас. На пламенеющем красном фоне Толя белой краской вывел лозунг: «Ленин жил. Ленин жив. Ленин будет жить!»

Не знаю, что привиделось по пьянке нашему столяру. Может он представил, что оформляет наглядную агитацию на здание штаба батальона, может что-то еще героически-революционное, но на аэродромной пирамиде это смотрелось нелепо.

Пришлось открыть бидон с краской, поднять почти засохшую кисть, валявшуюся неподалеку на досках и старательно закрашивать Толино художество. Однако белая надпись предательски проступала сквозь наносимый красный слой. Тогда я решился на крайние меры. Взял бутылку с пахучим скипидаром и, намочив тряпку, начал с усилием тереть по фанере, всё смывать и отчаянно материться про себя. Только после этого мои труды увенчались успехом. Можно было доложить командиру роты, что пирамиды готовы и их надо вывозить на аэродром.

У склада КЭС стояла, поправляя густые каштановые волосы, Алла. Она немного раскраснелась и, увидев меня, как-то неловко кивнула головой, изображая приветствие. Я тоже кивнул в ответ и пошел мимо. Но что-то заставило меня замедлить шаг, а потом остановиться. Потом я понял, что мои отвлеченные рассуждения о том, что зло порождает зло, на самом деле, не так уж и далеки от истины. Я почувствовал в глубине души непреодолимое желание унизить эту женщину, как до этого она пыталась унизить меня. Это было неблагородно, не по-мужски, это шло наперекор моим гордым рассуждениям, когда я шел к пилораме. Но, злое чувство мести, которого я так стыдился, внезапно овладело мной, начисто лишив рассудка, и я повернул назад, к Алле.

Она спокойно стояла, глядела на меня, но в её темных глазах я прочитал возникшую тревогу и беспокойство.

— Алла Васильевна, — сказал я, стараясь выглядеть безразлично, — вот проходил мимо вашего склада, и услышал какой-то шум. У вас что-то случилось? Мне кажется, что там что-то происходило или я ошибаюсь?

Я смотрел в лицо женщине и видел, что она явно волновалась, но в карих глазах, наряду с тревогой, вспыхнула враждебность.

— А вам какое дело? — грубо спросила она, — у меня на объекте работали солдаты, грузили имущество. Вы шпионили за мной?

— Ну, если у вас техники работают, как простые солдаты на складе, тогда конечно, извините.

— С чего вы взяли, что это были техники?

— Уж Тараса Остапчука, я ни с каким солдатом не перепутаю! — съязвил я, — видел, как он заходил на ваш склад.

Больше, не говоря ни слова, я повернулся и теперь, действительно, пошел прочь. Алла этого не ожидала, она думала, что я обрушу на неё град оскорбительных слов, обвинений, угроз и приготовилась отвечать тем же.

Однако я не стал с ней говорить, и это произвело на Аллу сильное впечатление. Вероятно, в моей молчаливой угрюмости таилось нечто пугающее. Возможно, она представила, что я всем расскажу о том, что видел, и в первую очередь, мужу. Конечно, всегда существовала возможность отпереться, сказать, что замполит сам все выдумал, потому что, злился на неё. Но, пойдут круги по воде — слухи, сплетни. Да и сам Тарас. Где гарантия, что он не ославит её в какой-нибудь мужской компании? Одно дело, если он просто будет трепаться, а если еще его слова подтвердит замполит.

Видимо всё это в одно мгновение промелькнуло в её голове, потому что она с каким-то изменившимся лицом вдруг быстрыми шагами догнала меня и, поравнявшись, стала забегать вперед, унизительно заглядывая в моё лицо.

— Ты ведь не скажешь никому? — умоляющим голосом быстро произнесла она, — не говори никому, я тебя прошу! Ты всё не так понял, я люблю своего мужа…

— Интересный способ выражения любви! Правда, до сегодняшнего дня я думал, что это называется изменой.

— Не говори никому, прошу тебя, ради Бога!

— А что ты сделаешь, чтобы я молчал? — теперь уже грубо, по-хамски спросил я, — переспишь со мной?

Женщина резко остановилась, словно с разбегу наткнулась на невидимую стену. В глазах её показались слезы. Я снял фуражку, подставляя свою голову разыгравшемуся ветру, и он тут же растрепал мои волосы своей беспокойной рукой. Какое-то мгновение мы без слов стояли и смотрели друг на друга, как смотрят надоевшие сами себе супруги — с усталым пониманием.

— Приходи на свой склад вечером, часов в семь. До сдачи под охрану успеем, — холодно сказал я ей и, не оглядываясь, пошел в казарму. Я был уверен, что Алла придет.

Бушевавшая внутри меня месть требовала выхода. Я чувствовал себя похожим на Раскольникова, только за небольшим исключением. Тот хотел совершить убийство, а я так — мелкую подлость. Он сомневался в достаточности своих сил для преступления, а я не сомневался, что смогу при необходимости совершить этот поступок. Нас объединяло то, что мы оба хотели совершить нечто недостойное, преступное, аморальное: Раскольников убить старуху-процентщицу, а я, заставляя спать с собой женщину, женщину, которая была старше меня лет на десять и, которая, была, в сущности, мне не нужна.

Однако уже вечером на складе, лежа на пыльных мешках вместе с Аллой Никитенко, которая, пока я над ней трудился, лежала, равнодушно отвернув голову в сторону, мне стало отчетливо ясно, что месть не всегда приносит удовлетворение и оно, это чувство, как-то само собой испарилось.

Быстро покончив с Аллой, я отвалился и лег, глядя в потолок склада, обшитый струганными досками. Мы помолчали.

— Ну, что, доволен? — глухо прозвучал вопрос Аллы, — получил своё?

Я не ответил, только в ответ пожал плечами и она, почувствовав это моё движение, вдруг, неожиданно для меня, улыбнулась.

— Понимаю, — произнесла она, — наверное, многие из вас мужиков воспользовались бы такой ситуацией.

— Наверное, да, — согласился я задумчиво, — но я не принадлежу к числу этих многих.

— Если ты такой особенный, чего же сделал как они?

— «Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», — процитировал я Островского, — а если серьезно, потому что ты разозлила меня своим высокомерием.

— Значит, это месть кота Леопольда?

— Понимай, как хочешь! — ответил я и начал одеваться.

Алла тоже встала и собрала в кучу мешки, валявшиеся на полу.

— Я теперь искупила вину? — с насмешкой спросила она, а потом, не ожидая ответа, вдруг добавила, — ты больше не придешь?

— Ты свободна как ветер в поле, — шутливо ответил я ей, — у тебя теперь есть Тарас, так что скучно не будет.

— Какой Тарас? — удивилась она, — ах, тот?

В полумраке склада я не мог разглядеть выражение её лица, но почувствовал, что она смутилась.

— А ты что, ревнуешь?

— Я же не твой муж, чтобы тебя ревновать.

Она отвернулась от меня и, как бы самой себе, сказала:

— Это была моя ошибка.

— Конечно! — легко согласился я, — ты просто хотела попробовать с другим. Это не возбраняется!

— Издеваешься, да? Ты не можешь понять женщину, как и остальные мужики. Думаете, если переспали, то все, становитесь хозяевами положения? Можете вертеть нами как хотите?

— Может, ты права и я, действительно, не знаю женщин. Кто вас баб, разберет? Ладно, мне пора!

Неяркий отсвет лампы, которая горела в подсобке, осветил выступившее из темноты её лицо. Я смотрел, ожидая увидеть в её золотисто-карих глазах холодное отчуждение и безразличие, но увидел нечто другое. Её взгляд…Он излучал теплоту и мне, на миг показалось, что этот взгляд обращен не на меня, а на другого мужчину, присутствовавшего здесь, стоявшего за моей спиной.

Я обернулся. Позади никто не стоял. Кивнув Алле на прощание, я вышел в темноту теплой осенней ночи, наполненной запахом созревших яблок.

Глава 8

На другой день, вечером, когда края неба едва освещались уходившим за горизонт солнцем и медленно затягивались серой мглой, предшествующей ночным сумеркам, я вышел из казармы. Солдаты готовились к отбою, а я пошел в сторону склада. Караульный пост выставляется там в одиннадцать вечера, так, что у меня в запасе еще было время.

Зачем я пошел туда? Не знаю. Может, просто прогуляться? Может еще раз убедиться, что Тарас продолжает свои посещения склада КЭС, хотя мне вроде бы не было до того никакого дела? Или всё же было? Может, права Алла, когда сказала, что я ревную? Вопросы, вопросы… На них пока у меня ответа не было.

У склада было тихо. Где-то неподалеку скрипел тонкий ствол дерева, раскачиваемый несмолкаемым ветром, долетавшим сюда с берега Азовского моря. От конечной автобусной остановки, которая мне была видна с этого места, отъезжал очередной рейсовый автобус. Он был почти пуст, за исключением двух-трех припозднившихся пассажиров.

Я тронул складскую дверь, ожидая увидеть все, что угодно, любую картину, словно муж, внезапно возвратившийся из командировки и готовый в дверях столкнуться с любовником жены. Но…никого не было. В сумерках склада я увидел, как ко мне приближается фигура в светлом платье. Это была Алла.

— Я ждала тебя, — сказала она, почему-то шепотом. Её теплые руки обняли меня, а к губам прижались горячие губы.

Мы прошли вглубь склада и устроились уже на привычных мешках.

— Что мы делаем? — спрашивала меня женщина, осыпая поцелуями руки и плечи.

В ответ я целовал её шею, грудь, упругий живот. Я не знал, что мы делаем, зачем и для чего, и оттого молчал. Просто с ней было хорошо. Ощущение одиночества, опять навалившееся, угнетавшее меня всё последнее время, постепенно отступало, потому что я чувствовал — её гулко бившееся сердце, билось в это мгновение для меня одного.

«Это какое-то наваждение, — думалось мне — оно скоро пройдет и все встанет на свои места. Разве нас может что-нибудь связывать? Мы оба совершенно разные, как две звезды, принадлежащие разным галактикам».

С того вечера наши отношения с Аллой набрали стремительные обороты. К моему удивлению, мы могли с ней говорить обо всем, причем у неё, всегда было своё суждение, зачастую, довольно разумное и логичное. Это было странно, поскольку мне хорошо был известен круг, в котором она жила и общалась. По разговорам с прапорщиками я прекрасно знал, какими интересами живут они и их супруги. Не случайно в армии ходила поговорка про прапорщиков: «Уходя с аэродрома, не забудь прихватить что-нибудь для дома». Конечно, и среди прапорщиков встречались разносторонне образованные люди, с которыми было интересно разговаривать, обсуждать разные темы, но, это были редкие исключения из общего правила.

С Аллой мы встречались довольно часто, при любом удобном случае, и я стал понимать Волчатникова, его отношение к Илоне. Меня, как и его, что-то томило, мучило изнутри. Это, как гипноз, от которого невозможно избавиться самому, без помощи врача-психиатра. Не зря говорят про наваждение любви.

Я старался чаще бывать в районе склада, где работала Алла, чтобы хоть краем глаза иметь возможность её увидеть. Она деловито хозяйничала на своем складе, ловко управлялась с солдатами, которых выделяли ей для помощи из подразделений батальона. От её стройной фигуры, головы с пушистыми каштановыми волосами, её прекрасной улыбки, которая появлялась на лице при виде меня, становилось спокойно и радостно, словно я вернулся домой после долгого путешествия.

Нам приходилось принимать особые меры конспирации, чтобы наш роман оставался в тайне, ведь в военном городке трудно что-либо скрыть от посторонних. Это, словно большая деревня, где все друг о друге всё знают. Ещё я старался избегать мужа Аллы, хотя мы с ним часто сталкивались в столовой во время приема пищи солдатами. Мне казалось, что если он посмотрит на меня, то обо всём догадается.

В один из вечеров, который я проводил на складе, мы с Аллой едва не попались. Было уже довольно поздно, приближалось время, когда она должна была сдавать склад начальнику караула под охрану. Я уже собирался уходить, чтобы не встретиться с кем-нибудь из знакомых прапорщиков, когда вдалеке, где-то в районе моего автопарка, раздались автоматные очереди. Я поначалу не поверил своим ушам, но очереди слышались довольно отчетливо. Алла их тоже услышала и с тревогой посмотрела на меня.

— Мне надо туда, к себе, узнать что случилось, — сказал я.

— Витя, осторожней, я прошу тебя! — попросила Алла. Она приоткрыла дверь склада, но в сгущающихся сумерках ничего рассмотреть было невозможно.

Я прошел мимо нее, поцеловав на прощанье, и быстрым шагом направился к КПП. У ворот стояло два уазика: наш, военный, закрепленный за особым отделом, и милицейский. Возле машин никого не было, но на крыльце переминался с ноги на ногу явно испуганный прапорщик из полка — дежурный по КПП.

— Что случилось, товарищ прапорщик? — спросил я, приближаясь к нему.

Прапорщик отдал мне честь и сказал:

— Товарищ старший лейтенант, здесь милиция кого-то ловит, но меня никто не предупреждал. Прибежал еще капитан из особого отдела, размахивал пистолетом, потом убежал.

— А кто стрелял? Куда убежал капитан? Где милиция? — стал спрашивать я.

Прапорщик растерянно пожал плечами и я понял, что толку от него не добиться — он, наверное, сидел на топчане и кемарил, читая книжку, вот все и просмотрел.

В этом время к КПП подошел наряд караула из трех человек с разводящим-сержантом. Я его немного знал по роте охране.

— Ковальчук, что у вас стряслось, кто стрелял?

Сержант еще находился под впечатлением происшедшего. Обычно болтливый и веселый, он был непривычно малоразговорчив.

— Товарищ старший лейтенант, мы шли принимать посты — склады КЭС и боеприпасов, метров сто не дошли до КПП, вдруг навстречу побежал боец, похоже полковой. Ну, мы идем себе дальше. Этот, который из полка, пробежал мимо, а дверь на КПП открывается и капитан Кравченко из особого отдела кричит: «Стреляйте, стреляйте!». Раз он отдал такой приказ, я сказал своим, чтобы выстрелили. Вот они и рады стараться. Их недавно призвали, — он показал на низкорослых бойцов из Средней Азии, — узбеки, говорят по-русски плохо.

— Сколько выстрелили? Мне слышалось, что было несколько очередей.

— Два рожка, — сержант Ковальчук хмуро сплюнул себе под ноги, чувствуя, что за эту стрельбу ему может нагореть от начальства, — товарищ старший лейтенант, но я же выполнял приказ. Мне капитан Кравченко приказал…

— Приказ надо с умом выполнять. А если твои караульные, выпустив шестьдесят патронов, кого-то пристрелили случайно, ведь стреляли они в сторону казармы стройбата?

Мы одновременно посмотрели туда, где находилось деревянное здание казармы строителей, но не услышали ни звука. Складывалось впечатление, что, не понимая, кто и зачем стрелял, все попрятались, ожидая новых выстрелов. Оставив переживающего сержанта вместе с его бойцами, я пошел к своему автопарку. На крыльце стоял и нервно вспыхивал сигаретой дежурный прапорщик Домбровский.

— Шура, ты что, перепугался? — спросил я его.

— Замполит, тут не просто перепугаешься — в штаны наложишь! Я понимаешь, после ужина выхожу не торопясь на крыльцо, думаю с чувством затянуться сигареткой, подышать вечерним воздухом. А тут, гля, шо началось. Пули над головой, как на настоящей войне. Не поверишь, ноги сами подогнулись, и я свалился пузом на землю. А они над башкой, так и свистят, так и свистят. Не пойму, чи то война началась или шо?

— Это не война, Шурик, всего лишь рота охраны тренировалась. Хорошо хоть не задело, — покачал я головой, — никто не пострадал?

Домбровский махнул рукой:

— Не, все пули выше прошли. Только одна лобовое стекло на КПМке разбила.

Я оглянулся и увидел машину без лобового стекла. Солдаты уже вытащили обломки стекла. Теперь кабина напоминала странного зеленого зверя с широко раскрытым ртом.

Из дежурки торопливо выбежал дневальный.

— Товарищ старший лейтенант, вас дежурный по части спрашивает.

Я вошел в помещение для наряда, взял трубку. Сегодня по батальону дежурил начпрод Мишин.

— Слышь, зёма, — сказал он, — в полку какая-то хрень началась, толком никто ничего не говорит. Короче, приказано срочно по всем подразделениям провести проверки личного состава. Так что дуй в свою роту и строй всех на проверку.

— Командиров вызывать?

— Вроде нет!

Я тут же позвонил в роту и, поскольку Винника на месте не было, приказал одному из сержантов строить роту на проверку. Сам же, для начала, пересчитал тех людей, которые находились в автопарке. Вроде, все были на месте. Когда подошел к казарме роты, Винник был уже там и заканчивал читать список личного состава. Здесь тоже незаконно отсутствующих не было.

Винник, как всегда покручивал рыжий ус, он спросил:

— Что замполит, ловят кого-то?

— В полку какое-то ЧП. Сейчас был у автопарка. Там бойцы роты охраны по приказу особиста начали лупить из автоматов почем зря.

— Так это они стреляли? Попали в кого-нибудь? — Винник сощурился, — хотя, о чем я говорю? Разве они могут куда-то попасть?

Выглянув в окно, я увидел в свете фонарей, как от другого КПП в сторону штаба полка направляется непонятная процессия — человек пять-шесть.

— Поймали. Пойду, посмотрю! — сказал я старшине и вышел из казармы, чтобы получше разглядеть идущих по дороге людей.

Подойдя ближе, я увидел особиста Кравченко с солдатами комендатуры и милиционера. Они вели двух бойцов без ремней и пилоток, явно арестованных. Один из солдат показался мне смутно знакомым. Я вгляделся. В мозгу замелькали картины лагерного аэродрома, как мы сидели с Волчатниковым и инженером Вахтангом в кабине КПМ, выслеживали злоумышленника, выводившего из строя самолеты. Перед нами мелькали техники, механики. Помнится, Вахтанг говорил про механика Ваську, который слишком уж суетился, но тогда, как мы не смотрели, поймать его не смогли. Сейчас именно его вел вместе с другим солдатом капитан Кравченко. Увидев меня, капитан остановился, закурил.

— Лихачев? Смотри вот, поймали стервецов, — решил он пооткровенничать. То ли он погони, то ли от других переживаний, руки у него немного подрагивали и огонек сигареты в потемках выписывал дугу за дугой.

— Чего натворили?

— Захотели продать парашюты. Один из них, — он показал рукой на Ваську, — стал договариваться в городе кому бы их сбагрить. Не придумал, идиот, ничего лучшего, как позвонить по телефону первому встречному. Первый встречный оказался работником милиции. Он позвонил нам, ну а потом уже дело техники.

— А чего тогда стреляли? — спросил я, подозревая, что техническая сторона вопроса как раз-то и была провалена.

Кравченко помялся.

— Тут у нас промашка вышла. Пришли они к КПП, мы стали их задерживать. Вдруг один вырвался и побежал внутрь, в сторону казармы полка. Вот по нему пришлось пострелять маленько.

— Ничего себе маленько! — вырвалось у меня.

— Я же говорю, промашка вышла, — с досадой дернул толстым плечом Кравченко.

— Как же вы его поймали?

— Тут вообще невероятная история. Пока все побежали за первым, второй боец тоже убежал. Он поболтался по городу, а потом подумал, что раз мы первого поймали — тот все расскажет. Короче сам явился в комендатуру, так сказать, с повинной. А первый беглец, побегал-побегал, башку охладил, потом тоже подумал, что второй, который остался у нас, его сдаст. И тоже явился в комендатуру.

— Да, курьезный случай. А знаете, мы одного из этих бойцов, его Василием зовут, там, в Нижней Калитве подозревали в порче самолетных движков!

Кравченко приблизил свое лицо к моему, глаза его настороженно и внимательно смотрели на меня.

— Кто это вы?

— Я и подполковник Волчатников.

— В чем подозревали этого бойца?

— Мы думали, что он один или с кем-то портил движки для того, чтобы снимать с самолетов кое-что, после буксировки в ТЭЧ.

— Кое-что что? Не говори загадками замполит!

— Волчатников говорил, что из медаптечек НАЗа пропал «промедол», потом, пропало еще несколько тормозных парашютов.

— Так, так! — Кравченко о чем-то задумался, потом после паузы произнес, — а что, чем черт не шутит? Вполне возможно.

Пока мы разговаривали с особистом, остальные терпеливо ждали неподалеку окончания нашего разговора. Милиционер тоже закурил.

Кравченко повернулся к ним и негромко крикнул:

— Эй, Василий, а ну, топай сюда!

Солдат подошел. На меня смотрело лицо простого бесхитростного парня, с большими честными глазами.

— Так ты, значит, Васька, — сказал Кравченко и обошел вокруг него, внимательно оглядывая — что, Василий, признаваться будем? Сколько парашютов ты со своим подельником спиздил?

— Товарищ капитан, да я, мы…всего один…больше ничего не брали…

— А в Нижней Калитве кто воровал парашюты? Думаешь, мы не знаем?

Кравченко делая второй круг возле Васьки, внезапно почти без замаха ударил его в поддых. Механик всхлипнул и согнулся пополам. А Кравченко продолжил:

— Думаешь, мы не знаем про твои художества там? Кто вывел из строя самолеты? Говори, сука?

Василий молчал, затравленно озираясь по сторонам.

— Вот Василий, видишь старшего лейтенанта? — показал на меня Кравченко — знаешь его?

— Нет, товарищ капитан, — произнес солдат, бросив озлобленный взгляд на меня.

От первоначальной видимости наивного и простого, на первый взгляд, паренька не осталось и следа. Передо мной стоял вполне опытный, матерый парень, сам себе на уме. Такой, если он что-то задумал, вполне мог забросить шарики.

— Этот старший лейтенант, — продолжил особист, — приехал из дисбата[21] специально за тобой, по моей просьбе. Я тебя без суда отправлю туда, козел! Они там с тобой цацкаться не будут, найдут тебе камеру самую сырую, самую холодную и будешь там сгибаться и разгибаться. Ну, говори, что было в Нижней Калитве?

— Товарищ капитан, я ничего не знаю, я ничего не делал, — заканючил Василий, опасливо поглядывая в мою сторону, — я был там всего-ничего, чуть больше месяца, разве ж я мог?

— Не делал, не делал… — пробурчал, вроде соглашаясь особист, а затем вполне миролюбиво, но неожиданно спросил, — а что скажет твоя девушка из Калитвы, у которой ты прятал краденное?

Василий помрачнел, опустил голову.

— Тебе, дружок, — ласково продолжил Кравченко, поняв, что попал в точку, — придется сидеть всего лишь в дисбате. Отсидишь — даже штампа никакого не будет в паспорте, никто не узнает. А вот твоя девушка попадет в колонию за соучастие и укрывательство краденого. Думаю, ей там придется не сладко!

— Девушку не трогайте, — глухо сказал Василий — я всё скажу!

— Вот это деловой разговор. Сейчас пойдем ко мне в кабинет, и ты все подробно напишешь: где, когда, с кем.

Кравченко повернулся к ожидавшим нас людям.

— Сержант Алимжанов, веди всех назад в комендатуру. На гаубтвахту мы еще успеем.

Милиционер подошел к нам.

— Товарищ капитан, я пока не нужен?

— Нет, но как понадобишься, я позвоню в ваш отдел, начальнику. Сам понимаешь, писанины будет много.

Когда милиционер ушел я спросил Кравченко:

— А как вы узнали, что у него есть девушка?

— По опыту, Лихачев, по опыту.

Заметив мой недоверчивый вид, капитан рассмеялся.

— Мы у бойцов этой эскадрильи отследили все связи, установили, кто и с кем поддерживает контакты в Калитве. Работы была большая, только за руку не смогли поймать.

— Тогда и подставили Тернового?

— А что нам было делать, свою башку подставлять что ли? — Кравченко усмехнулся, — ты молодец, замполит, дал хорошую наводку! Что касается кражи парашютов и промедола в ТЭЧи, видимо, полковое начальство решило это скрыть от нас. Что ж, придется доложить наверх — я им устрою маленькое жопоразрывательство.

Напоследок Кравченко оценивающе окинул меня взглядом.

— Для нашей работы ты бы сгодился, подумай, могу порекомендовать на курсы военной контрразведки.

Сказав последние слова, и не выслушав мой ответ, он энергично повернулся и пошел в комендатуру гарнизона, подергивая толстым плечом, словно ему мешала портупея. Проводив его взглядом, я подумал: «В контрразведку? Нет, что-то не очень хочется. Достаточно того, что я помог Кравченко провести логическую связь между сегодняшним происшествием и событиями в Нижней Калитве. В общем-то, мы с Волчатниковым свою миссию выполнили — помогли поймать этого балбеса».

Я отправился в казарму, чтобы рассказать Виннику о поимке нашего знаменитого гарнизонного вредителя, да, заодно позвонить и сообщить Волчатникову, что наши подозрения в отношении Васьки оказались оправданными.

В течение последнего времени изредка звонила Илона, интересовалась как у меня дела. По её тону, голосу, я чувствовал, что еще не безразличен ей, что она продолжает меня любить. Но чем я мог ей ответить? Какие слова утешения? Это, как в период тяжелой болезни есть только один выход — излечиться быстрее.

Все готовились к итоговой проверке, кроме меня. Я даже не мог встретиться с Волчатниковым, хотя тот несколько раз звал меня в гости после нашей последней встречи у него на квартире. Солдат муштровали на занятиях и тренировках. Я торопливо заполняли с ними тетради по политическим занятиям, переписывая темы из журнала «Коммунист Вооруженных Сил».

Косых внезапно опять запил и никакие увещевания не помогали. В пьяном виде он обычно по автопарку не ходил, а забирался в дальнюю каптерку и там отсыпался. Тамара прямо с ног сбилась, постоянно его контролируя, но ротный все равно умудрялся где-то доставать разбавленный спирт и к обеду уже на ногах не стоял. Я подозреваю, что снабжал его этим пойлом старшина Винник, который сам постоянно прикладывался вместе с командиром к трехлитровому баллону. Однако на ногах он, в отличие от Косых, продолжал стоять твердо.

Иногда к ним присоединялся Вова Приходько, а на мои замечания отвечал:

— Замполит, ну ты же старый лейтенант, опытный — душа горит, свободы просит!

— Отчего она загорелась-то? — удивленно спрашивал я.

— Если б только знать отчего, — говорил Вова, поглаживая свою плешивую голову, — просто накатило что-то.

Тамара, как тигрица бродила по автопарку, готовая разорвать любого, кто спаивает мужа. Правда, это охота не мешала ей заниматься собственными делами. Она несколько раз подходила ко мне в канцелярии с откровенными намёками, но получала неизменный отказ. Вова, заметивший её бесцельные хождения, только плотоядно улыбался и повторял невесть откуда взявшиеся строчки: «Бежит по полю санитарка. Звать Тамарка».

В конце концов, я как-то вечером увидел её входящей в каптерку химотделения, в которой Приходько засиживался допоздна. Задержалась Тамара там довольно долго — я успел отвести роту на ужин и, с частью солдат вернуться в автопарк, прежде чем она вышла из помещения химиков. Судя по виду, Тамара была весьма довольна Вовой. На это, старшина Винник, стоявший рядом со мной, и, как всегда, всё замечавший, сказал:

— Вот, чертяка, своего не упустит!

На что я ответил, имея в виду не Приходько, а Тамару:

— Это точно! А что, Савельич, ты бы сам, наверное, не прочь её оприходовать?

— Какой же мужик откажется от такого дела? Баба, она ведь как кошка. А кошке известно, что надо…

— И что?

— Эх, замполит, молод ты ещё, хотя Вова и зовет тебя старым лейтенантом. Каждая кошка любит ласку. Вот и бабы такие же. Ты ей скажешь доброе слово, приласкаешь, и она твоя.

«Если бы всё было так просто, — подумалось мне, — наверное, все бы мужики так бы и поступали. Тогда бы что, все спали бы друг с другом? Фу, какая глупость! Так любую мысль можно довести до абсурда».

В это время из дверей каптерки лениво вышел Вова Приходько, который вовсе не стеснялся связей с женщинами, даже если это были жены его начальников. Заметив нас с Винником, Вова заулыбался и быстро вернулся назад в каптерку. Потом повторно, не торопясь опять вышел из дверей, но уже на ходу демонстративно застегивая ширинку.

— То же мне актер, мать его! — усмехнулся, Винник, — этот, как его, Смоктуновский!

В один из дней позвонила Илона.

— Витя, — говорила она, — понимаешь, не могу тебя забыть. Хочу, но не могу. Ничем эту память не вытравить.

— Хочешь сказать, что я у тебя в памяти и сердце? Звучит как эпитафия на могильном камне. Знаешь, как вылечиться от этого?

— Нет! — неуверенно произнесла Илона.

— Влюбись в кого-нибудь снова.

— Клин клином что ли?

— Можно, наверное, и так сказать, — ответил я, рисуя круги на тетради с политзанятиями.

— У тебя есть подходящая кандидатура на замену? — без особого любопытства спросила девушка, — только не говори мне, пожалуйста, про Волчатникова.

— А чем плох Сергей Николаевич? Он тебя любит, страдает от того, что не обращаешь на него внимание. А то, что он женат… так это не помеха. Насколько я знаю, они и так на грани развода.

— Нет, — ответила Илона, на какое-то мгновение, задумавшись, — я так не могу. Но всё равно, спасибо за заботу. Вот, поговорила с тобой, и вроде, легче стало. Пока, мне надо работать…

Она отключилась. Я ещё некоторое время подержал телефонную трубку, потом медленно положил её. Безвыходность ситуации угнетала меня. Долбанный четырехугольник! Но ведь так не бывает, подумалось мне. Треугольник ещё понятно — по житейски, типичное положение. Но что получилось у нас? Полный абсурд, бред! Что же делать дальше? Я долго думал, но на ум ничего путного не пришло.

Глава 9

Наконец, в середине ноябре началась итоговая проверка. Из Новолиманска на вертолетах прилетела куча проверяющих. Весь гарнизон выстроился на аэродроме для проведения строевого смотра. Известно, что в авиации строевики никудышние. Вся армия ходила каждый день в сапогах, а мы в ботинках, поэтому к нам не предъявлялись строгие требования. Прошли строем как смогли и старались все, даже недавно прибывшие в роту солдаты из далеких аулов и сел — дагестанцы, азербайджанцы, туркмены, не знавшие толком русского языка.

Протрезвевший ради такого случая Косых, как огромная живая гора, вышагивал перед строем. Я с командиром взвода Гуториным шел позади, а за нами солдаты со старшиной Пыльником. Бойцы глухо отбивали шаг, топали вразнобой, не слышалось того мощного единого удара о землю, когда строй проходит слаженным шагом. Что с нас взять? Мы же авиация!

C места строевого смотра все отправились в казармы, чтобы получить на итоговых политзанятиях, как шутили тогда, за свои посредственные знания хорошие и отличные оценки. К моему удивлению, солдаты что-то отвечали, хотя занятий с ними мы почти не проводили. С другой стороны, и вопросы проверяющие задавали самые элементарные, типа: как называется столица СССР, сколько в Советском Союзе республик и тому подобное. Членов Политбюро знали хуже. Из всех партийных боссов самым известным для бойцов был Устинов, поскольку он подписывал приказы об увольнении в запас или, как говорили, о «дембеле».

Проставив оценки в ведомость, проверяющий — майор из штаба училища, удалился в гостиницу, где его ожидали собутыльники, а я, с чувством выполненного долга понес ведомость в штаб батальона Крутову. Тот, посмотрев оценки, обрадовался.

— У тебя хороший результат, — сказал он, — а в роте охраны сплошные тройки. У них там узбеки, по-русски ни бельмеса. В штабе тоже плохо. Бабы, понимаешь, только ноги раздвигать умеют, а политике совсем не волокут, дурёхи! Представляешь, Громыко с Романовым перепутали, хотя все фотографии подписаны — читай себе и озвучивай. Пришлось проверяющему лишний пузырь спирта налить. Если так пойдет, — Крутов покосился на канистру, стоящую в углу кабинета, — то мои запасы долго не продержатся.

— Когда будет подъем по тревоге, не слышно?

— Темнят что-то. Сейчас двигай в роту, боюсь, что придется приглядывать за Косых. Как бы он не запил! Вот тогда нам устроят в очковтирательство!

В автопарке солдаты разбрелись по машинам, начали наводить порядок на автостоянках. Дневальный по автопарку позвал меня к телефону. Из трубки раздался бодрый голос Волчатникова:

— Привет, Витя! У меня к тебе просьба, передай, пожалуйста, Тамаре Косых, что человек, о котором она спрашивала, приехал с комиссией и готов встретиться. Если она хочет, пусть позвонит мне, я буду в штабе эскадрильи до ужина.

Я ответил, что выполню его просьбу и, недоумевая, положил трубку.

Для чего Тамаре был нужен проверяющий, я прекрасно знал. В военных гарнизонах такое происходило нередко. Причиной внезапного карьерного роста могли быть вовсе не знания и опыт, не деловые и, как тогда говорили, морально-политические качества, а жена или, вернее, то, что у неё находилось между ног. Но добивались очередных должностей и званий подобным образом лишь единицы, для которых не существовало понятия «офицерская честь». «Честь у меня одна, и я её никому не отдам!» — так, кажется, говорил один офицер в фильме «Красная площадь», когда разъярённые солдаты поставили его к стенке. А всего-то и требовалось — приложить руку к головному убору и отдать честь солдатской толпе.

Одобрялся ли такой способ служебного повышения военной общественностью? Вообще-то нет. Над этим посмеивались с иронией, как посмеиваются, например, над пьяницей на улице, списывая это на какие-то специфические черты человеческого характера, безобидные и не вредные для окружающих. Хочет кто-то получить лишнюю звезду на погоны, подкладывая жену под начальников? Ради бога! Тем более что некоторые жёны были сами не прочь лечь как Тамара.

В это время в дежурку заглянула Лиза и позвала пить кофе. Я отвлёкся от своих бесконечных раздумий о человеческой натуре, пошел следом за ней, тем более что туда, уже направлялся Вова Приходько, сдававший политзанятия вместе с группой прапорщиков батальона.

На следующий день по плану намечались стрельбы. С утра накрапывал мелкий, словно просеянный сквозь сито дождик. Я вышел на крыльцо казармы и вытянул руки, повернув их ладонями вверх, попытался поймать невидимые глазу паутинки дождя. Но мои пальцы не смогли уловить живую влагу небес, они оставались почти сухими, и только лицо слегка повлажнело, будто покрылось испариной.

Идти на стрельбы по такой погоде совсем не хотелось, но делать нечего. Вместе с другими офицерами и прапорщиками я получил свой пистолет в оружейной комнате, засунул его в кобуру и зашагал на аэродром, надеясь, что фуражка послужит маленьким зонтиком.

На стрельбище, у капониров, уже отстрелялась последняя эскадрилья полка и подошла наша очередь. Зеленые мишени на деревянных щитах немного потемнели от дождя, и в некоторых местах бумага расползлась, но отметки от мелка на пулевых отверстиях сохранились. Неподалеку Приходько рассказывал прапорщикам, окружившим его, свежий анекдот, и оттуда доносились раскаты смеха.

Пожилой капитан Алексеев снял фуражку и протер платком лысую голову. Через месяц ему исполнялось пятьдесят. Младшим офицерам, как известно, разрешалось служить до сорока лет, но по усмотрению начальства, отдельные могли продлить службу до пятидесяти. Это был предел.

Когда нам выдали патроны, и мы вышли на огневой рубеж, то Алексеев оказался рядом со мной. Он дышал с трудом, так же тяжело, как дышит астматик. Может, дождливая погода повлияла?

По команде руководителя мы открыли огонь. Звуки стрельбы гулко разносились вокруг, словно кто-то громко хлопал палкой по огромному пустому ведру. Я выстрелил на «хорошо», а Алексеев проделал свой обычный маневр со стиранием мела на ранее проделанных пулевых отверстиях, хотя это уже не было ему нужно. Видимо, по привычке.

Закончив стрелять, мы нестройной толпой пошли в казарму, чтобы сдать оружие. Словно по команде дождь прекратился. Тяжелые низкие тучи потянулись на восток, открывая края чистого неба. Я никуда не торопился и немного отстал ото всех. У штаба батальона мне навстречу попалась Алла. Глянув по сторонам и убедившись, что, на нас никто не обращает внимания, она озорно улыбнулась:

— Придешь вечером?

— Ты с ума сошла, — я старался говорить быстро, опасаясь постороннего любопытства, — у нас же проверка. Вечером могут пойти по казармам.

— Прямо так они и пошли! Делать им больше нечего! Мне Тамарка рассказала, чем они занимаются по вечерам.

Я заколебался. Издалека к нам приближался Приходько с двумя прапорщиками.

— Хорошо, — сказал я торопливо, — приду!

Как часто бывает, когда даются торопливые обещания, внезапно вмешивается случай, перечеркивающий все намерения и планы. Вот поэтому, я не люблю заранее ничего обещать.

Так получилось и в этот раз.

Я не смог пойти к Алле, потому что произошло небольшое ЧП, вернее сказать, большое, но все гарнизонное начальство приложило максимум усилий, чтобы уменьшить его негативные последствия.

Двух солдат моей роты обвинили в изнасиловании. Солдаты были не простые — один — водитель командира полка, а второй возил командира батальона. Весь ужас заключался в том, что произошло это событие в период работы комиссии из Новолиманска. Оба солдата были с Украины. Их посадили на гаубтвахту[22], предварительно взяв объяснительные, которые я прочитал у замполита батальона майора Крутова.

С многочисленными орфографическими ошибками они писали, что вечером на КПП, «Уазик» командира полка, в котором находился и второй водитель, остановила неизвестная женщина и попросила отвезти в город за плату. По дороге она предложила расплатиться натурой. Поскольку женщина была привлекательной, а бойцы молодыми, горячими ребятами, они отреагировали на просьбу, как и должно. После этого подвезли её до нужного места и вернулись в часть. Так всё произошло по их объяснениям. Никакого изнасилования, никаких умоляющих криков, ударов по лицу и разорванного платья.

Возможно, всё так и было, но верить полностью нельзя, ведь любой человек постарается выгородить себя в такой ситуации и отвести подозрения. Обоих ребят я знал с неплохой стороны — спокойные, работящие хлопцы, дисциплину не нарушали. Мы потому и порекомендовали их водителями к начальству. Я недоумевал, зачем им была нужна баба старше лет на двадцать, если вокруг полно молодых симпатичных девчонок? Экспертиза показала, что пьяными они не были.

Когда члены комиссии узнали о случившемся, к нам, в штаб батальона тут же примчались политотдельцы во главе с полковником Савченко. Тот потребовал немедленно вызвать меня.

— Что, Лихачев, твои бойцы это натворили?

— Мои, товарищ полковник.

— Вот к чему приводит слабая воспитательная работа. Об этом я говорил с тобой в Новолиманске, но мои слова до тебя не дошли. Товарищ майор, — обратился он к Крутову, — Лихачев давно у вас сидит на роте. Я вижу, что он утерял всякую инициативу, вкус к нашей работе. Бойцы, совершившие это преступление, ни разу не были на политзанятиях. Я смотрел их конспекты — там чистые листы, как говориться: «Конь не валялся!» О чем еще говорить! Я думаю, что ваш замполит созрел для клубной работы где-нибудь в Степногорске или Сольянах. С людьми ему работать противопоказано.

— Товарищ полковник, — спокойно возразил Крутов, — старший лейтенант Лихачев все время показывал со своей ротой хорошие результаты. Он неоднократно поощрялся командованием, в том числе как лучший руководитель группы политзанятий. Не далее как два месяца назад в Новолиманске вы сами вручали ему грамоту.

Савченко вспомнил об этом и поморщился.

— В любом случае, — сказал он, — из данного происшествия нами будут сделаны серьезные выводы, и, возможно, кадровые.

В мрачном настроении я вернулся в автопарк, где стоял злополучный «уазик» — средство преступления. Возле машины уже толпились прапорщики батальона и, среди них, Приходько.

Небо к вечеру потемнело и стали опускаться сумерки, причем так быстро, как будто кто-то управлял погодным реостатом, ускоренно уменьшая накал солнца. В автопарке зажглись фонари, осветившие машину со всех сторон. Когда я подошел ближе, то увидел, что в салоне «Уазика» тоже горит свет.

— Глянь, замполит, — обратился ко мне Приходько.

— На что смотреть-то?

— Там, в салоне…

Отодвинув одного из прапорщиков, крутившегося возле задней двери, я открыл дверцу и заглянул внутрь. Ничего необычного не увидел. Никаких женских трусов на руле или бюстгальтера на спинке сиденья. За спиной послышался голос:

— Ты наверх погляди.

Я поднял глаза и увидел на тенте, который обтягивал крышу автомобиля, два засохших отпечатка ног. По размерам и форме это явно была женская обувь. Весь день шел дождь, и на улице было грязно. Значит, женщина при изнасиловании задрала ноги вверх и уперлась ими в крышу «уазика». Для чего? Чтобы удобней было насиловать?

— Вот, падлюка! — сказал, усмехаясь, Приходько, — чую, что наши два остолопа влипли по самые помидоры.

— Думаешь, она их посадит?

— Ты что! — Приходько покачал головой, — она с них получить большой куш. Вот же балбесы!

Я вернулся в кабинет к Крутову и там застал потерпевшую. Женщина была небольшого роста, невзрачная, раньше я её никогда не видел. Надо было выпить много водки, чтобы появилось желание переспать с ней. Увидев меня, Крутов кивнул и, встав из-за стола, вышел в коридор.

— Эта баба требует, — сказал он, недовольно хмурясь, — чтобы наши охламоны заплатили ей шесть тысяч рублей, по три тысячи с носа. Тогда она забудет о данном инциденте, а с военной прокуратурой мы договоримся.

Побывав до этого в автопарке, и услышав мнение Приходько, я совсем не удивился. Неплохая у неё прибыль — дала раз, и сразу заработала на целую машину.

— А что делать? — продолжал между тем замполит батальона, — придется платить. Сам понимаешь, скандалы не нужны, да и в тюрьму из-за этой сучки незачем идти. Если попались, то теперь делать нечего, пусть вызывают родителей и расплачиваются. Я уже доложил командиру, а тот наверх. Все согласились с таким решением вопроса. Только, сам понимаешь, об этом никому не говори. Пойдут лишние разговоры, пересуды.

Крутов посмотрел на часы.

— Поеду на гаубтвахту и потолкую с ними.

Глава 10

Поздним вечером вернувшись домой, в свой флигель, я включил газовую плиту и пожарил яичницу. В дверь постучали. На пороге появилась дочь хозяйки Оксана. Кожа лица её уже зажила и превратилась из ярко-розовой в розовато-молочную.

— А, Оксана, привет! Как у тебя дела? — спросил я, перекладывая яичницу в тарелку, — есть будешь?

Оксана, не отвечая, прошла, и села на небольшой диванчик в углу. Она посмотрела на меня, медленно, словно процеживая слова, спросила:

— Вить, я, правда, сейчас такая страшненькая?

— Что ты, у тебя кожа немного огрубеет и всё будет нормально. Впрочем, ты уже и сейчас хорошо выглядишь! — конечно, я немного приврал, но чего не сделаешь, чтобы успокоить девушку.

— Ага, такой миленький ребеночек из детского сада.

— Но это скоро пройдет. Ты сама знаешь, — я принялся за яичницу, — мне кажется, тебе не нужны общие слова, тебе нужно утешение. Вернее, не так, тебе нужно сочувствие. Хотя, знаешь, вряд ли такой девушке, как ты, оно пригодится. Ты ведь, стойкая по характеру, почти некрасовская женщина.

Оксана опустила голову.

— Нет, Витя, не прав ты! Сильной девушке иногда тоже не помешает чье-то участие, особенно когда бывает так одиноко.

— Но твоя мама? Это близкий тебе человек. Разве она не пожалеет тебя? Всякий может совершить ошибку, всякий может оступиться.

— Мама близкий мне человек, но и она не совсем понимает меня. Тогда, я запираюсь в своей комнате и плачу. Мне хочется выть, как одинокой волчице.

— Чувство одиночества посещает не тебя одну, — сказал я спокойным тоном, чтобы сгладить истерические нотки, появившиеся в голосе девушки. — Был такой поэт Анненский, мы тут с одним летчиком увлеклись им в последнее время, так вот, он писал:

«И в сердце сознанье глубоко,

Что с ним родился только страх,

Что в мире оно одиноко,

Как старая кукла в волнах».

— Что за стихи? — спросила, заметно успокаиваясь, Оксана.

— Так…наблюдения поэта на одном из водопадов в Финляндии. Он подсмотрел, как старик-чухонец бросал в водопад куклу на потеху публике, а та барахталась пока не выплывала из бурлящих вод в более тихие, спокойные. Он подбирал её и снова кидал. И Анненскому стало её жалко. Да, да, не смотри на меня так, словно я шизик. Он перенес своё душевное состояние на неё. Впрочем, тебе все это вряд ли интересно.

— Нет, Вить, ты не прав, я могу тебя еще долго слушать. Но…я пришла попросить выручить меня.

— Деньги нужны? — я замялся, — понимаешь, у нас до получки еще далеко. Я тебе могу дать только десятку.

— Да нет, меня сегодня пригласили в одну компанию на день рождения, и не с кем идти.

— А одной нельзя что ли? Пойдешь, познакомишься с кем-нибудь. Романтические отношения и все такое…

Оксана заулыбалась.

— Вечно ты шутишь. Никакой романтики тут нет. Там будет один парень, которого мама мне присмотрела. Он из хорошей, богатой семьи. И я, вроде ему нравлюсь, даже с таким лицом.

— Ну вот, видишь, — вздохнул я облегченно, — мое сопровождение тебе совсем ни к чему, можно сказать, как корове седло. Наоборот, я только буду мешать, и путаться под ногами.

— Да нет, всё не так просто, как кажется на первый взгляд, — Оксана достала сигареты — можно у тебя закурить?

— Кури! - согласился я, — и угости сигареткой, а то мои закончились.

Я чиркнул зажигалкой, мы вместе задымили в приоткрытое окно.

— Надо возбудить у него ревность, — сказала Оксана, выпуская синеватую струю дыма в темноту за окном, — чтобы он захотел меня отбить у тебя. Может, даже подрался с тобой.

— Но, но: «Я на такое пойтить не могу!», как говорил герой одного из фильмов. Что же мне потом, в часть с фингалом заявиться? Мало нам чепушек, так потом со мной еще будут разбираться.

— Не, — рассмеялась Оксана, — это я так, шучу. Думала, тебе будет интересно.

— Хорошо интерес — набить друг другу морду, — проворчал я, — причем, если б за дело, было бы не так обидно, а из-за розыгрыша? Это ты сама придумала?

— Нет, с мамой, — честно призналась Оксана.

— А вы, стратеги, не подумали, что жених увидит тебя со мной и решит, что овчинка выделки не стоит. Подумает, раз у неё есть парень, то я и соваться не буду. Такой вариант возможен?

Оксана задумалась.

— Всякое может быть. Но я намекну, что мы хорошие знакомые и между нами нет близких отношений. Вот! — она затянулась сигаретой и посмотрела на меня с надеждой, — поможешь, Вить? Вдруг этот парень не придет. Мне будет там скучно.

— Ну, что с тобой делать? — отвечал я покладисто, поскольку утолил чувство голода и был в хорошем расположении духа, — на какой день намечено мероприятие?

— Как на какой? — удивилась Оксана, — на сегодня.

— Погоди, погоди, как сегодня? Но уже восемь вечера.

— Я сказала подруге, что задержусь, так что давай, одевайся. Я уже готова.

— А перенести никак нельзя? Мне надо принять ванну, выпить чашечку кофе, — сказал я, подражая герою Андрея Миронова из фильма «Бриллиантовая рука».

— Нет, нет, Витечка. Давай-ка живее собирайся, я выйду за дверь.

Делать нечего, придется идти на чей-то день рождения! Но была еще одна причина, по которой я пошел с Оксаной, кроме желания сделать ей и её маме приятное. Мне страшно захотелось выпить, надраться до чертиков, до свинячьего хрюканья. Поэтому я натянул джинсы, модную рубашку, купленную по случаю у жены одного офицера, приехавшей из ГДР, и мы пошли на день рождения.

Оксана шла с каким-то небольшим свертком, в котором, как я предполагал, находился подарок. Дом, где жила именинница находился неподалеку. Он был таким же кирпичным, с высоким зеленым забором, как и почти все дома на этой улице. За забором именинницы слышались веселые голоса гостей, играла гармошка.

Мы вошли и сразу попали на небольшой дворик. В центре его был накрыт длинный стол, составленный из нескольких столиков, за ним сидели уже захмелевшие гости. Раздались разрозненные возгласы, которыми они приветствовали Оксану. Видимо, её в этой компании хорошо знали.

Полная черноволосая девушка, оказавшаяся виновницей торжества, поднялась из-за стола.

— Оксаночка, ну наконец-то, я уже заждалась!

Она подошла к подруге и поцеловала ее в щеку. Потом мы сели где-то с краю, на принесенные из дома стулья. От мельтешения лиц у меня зарябило в глазах, поэтому, чтобы сфокусироваться, я махом выпил подряд три рюмки водки.

— Закусывай, пожалуйста! — прошептала мне в ухо Оксана, представив для себя безрадостную перспективу после празднества тащить меня пьяного домой.

К нашему приходу публика была уже навеселе. Заиграла гармонь, начались танцы. Можно было включить магнитофон — все-таки мы не в деревне, но народу нравилась живая музыка, и поэтому на таких вечеринках всегда предпочитали гитару или гармошку.

Я откинулся на стул, ощущая приятное тепло внутри себя от выпитой водки. Оксана пошла танцевать с каким-то парнем, неловко топтавшимся и постоянно наступал на её туфли. Видимо, это и был кандидат в женихи, одобренный семейным конклавом.

В это время у себя над головой я услышал очень знакомый голос:

— Вас можно пригласить на танец?

Медленно подняв глаза от черных лакированных туфель до лица приглашавшей меня женщины, я вдруг осознал, что передо мной Алла Никитенко. Это было настолько нереально, что я покачал головой, как бык, которому мощным кулаком врезали по лбу.

— Ты отказываешь мне? — насмешливо спросила Алла.

— Это ты? — невразумительно пробормотал я.

— А то кто же? Ты что уже набрался, не узнаешь старых знакомых? Вставай, вставай, а то на нас уже начали обращать внимание.

Я поднялся, и мы начали танцевать. От Аллы доносился знакомый запах духов.

— Ты здесь с мужем? — спросил я невзначай.

— Да. Вон он сидит, любезничает с именинницей.

— Как вы сюда попали, знакомы с ней?

— Она моя племянница — мы родные сестры с её матерью, только Верка постарше будет. А ты, я гляжу, зря время не теряешь — с Оксаной похаживаешь по гостям, — в голосе Аллы проскользнули ревнивые нотки, — не думала увидеть тебя сегодня, да еще с девушкой.

— Это дочь хозяйки, где снимаю жилье, попросила сходить с ней на день рождения.

— Она всегда такая уродливая? — мстительно спросила Алла.

— Да нет, лицо кипятком обварила.

— Что, правда? Ужас какой!

— Я не смог к тебе прийти. У нас там чепушка, как говорит Крутов, случилась.

— Да знаю уже, муж рассказал.

Алла скользнула взглядом по сторонам и, убедившись, что за нами никто не наблюдает, теснее прижалась ко мне.

— Я так тебя хочу, аж зубы сводит, как представлю нас на полу, голыми…мурашки по спине. И почему нас жизнь с тобой развела?

— В каком смысле? — не понял я.

— Во времени и пространстве. Я старше тебя и всю дорогу жила не там, где жил ты. Если бы мы были с тобой одного возраста, росли здесь, в Азовске, потом встретились, полюбили друг друга. А, так, — она посмотрела мне в глаза, — так у нас с тобой несчастная любовь, как в романах, вроде «Тихого Дона». Только революций нет.

От её слов стало грустно. Я понимал, что у нашей любви не было будущего. Какая-то потрясающая, обжигающая нежность заполнила меня. Хотелось взять эту маленькую женщину, словно котенка и спрятать у себя на груди, укрыть от житейских невзгод и бурь, от чужих и грубых прикосновений.

— Что-то ты совсем расклеился, — невесело улыбнулась Алла, — выпил лишку?

— Пожалуй! — вяло кивнул я.

Гармонист прекратил играть свою медленную тягучую мелодию, которая, казалось, будет звучать бесконечно, и мы разошлись каждый к своему месту. Мне представилось, что так же расходятся корабли после дальнего путешествия — каждый в свою гавань.

Довольная Оксана что-то щебетала рядом со мной. Видимо, её встреча с потенциальным женихом удалась, но мне не было до этого никакого дела. Я налил еще несколько рюмок водки и пил их пока не погрузился в темную пустоту сна.

Глава 11

Утро началось с того, что кто-то без устали тряс меня за плечо. Медленно приходя в себя, я открыл глаза, и оказалось, что это Оксана. Я лежал в своем родном флигеле на диване полностью одетый. За спиной Оксаны маячило лицо посыльного из моей роты.

— Витя, — сказала Оксана, зевая, — солдаты прибежали, — у вас объявлена тревога что ли. Вставай!

Бросив взгляд на будильник, стоявший на столе, я обнаружил, что было полшестого утра. Пошатываясь, поднялся, махнул рукой бойцу, чтобы тот уходил и стал искать свою техничку. Я совсем не обращал внимания на Оксану, стоявшую рядом в наспех наброшенном халате и не собиравшуюся уходить. Меня сильно шатало, попасть ногой в штанину было затруднительно.

— Постой-ка, я помогу! — Оксана взяла меня за руку, помогая удерживать равновесие.

С нескольких попыток мне удалось надеть брюки. С курткой дело обстояло проще — главное было попасть в рукава.

— Фуражку не забудь! — позаботилась обо мне девушка.

— У тебя пиво есть? — спросил я с каким-то бульканьем в пересохшем горле.

— В твоем холодильнике стояла бутылка.

Оксана достала бутылку «Жигулевского», налила пиво в стакан. Я залпом выпил, и сразу в голове зашумело, но стало значительно легче.

— Сеньк ю, — попытался я поблагодарить её на английском, хотя язык до конца еще меня не слушался.

Кое-как одевшись, я плеснул себе холодной водой в лицо и, ускоренным, как мне показалось шагом, побрел к автопарку.

Светало. Серые дома все четче проступали на фоне светлого неба, словно медленно проявляющиеся детали на фотографии. В некоторых домах хлопали калитки и двери, на улице — то здесь, то там, стали появляться темные фигуры в фуражках и торопливо шагать в сторону аэродрома. Так, наверное, слетаются в улей пчелы при первых признаках опасности или тревоги за пчелиную матку. Аэродром, в некотором смысле и был таким ульем — он давал работу, зарплату, там мы жили по-настоящему, а дома лишь временно пребывали.

Когда я подошел к нашему автопарку, ворота его были распахнуты, а изнутри медленно выкатывалась специальная аэродромная техника. Машины выстраивались в длинную колонну по направлению к КПП, демонстрируя готовность немедленно выехать из Азовска.

По сценарию войны, при нападении, следовало ожидать нанесения ядерного удара по аэродрому, и для ликвидации его последствий создавался сводный отряд. Он должен был быстро покинуть город, а затем вернуться, чтобы восстановить аэродром. На все это отводилось около сорока минут.

Я, правда, смутно себе представлял, как можно ликвидировать последствия ядерного удара через час и, при этом, остаться в живых. По трезвому размышлению это казалось нереальным, что впоследствии, через два года, подтвердилось в Чернобыле. Многие из тех, кто там побывал, тяжело заболели, скончались от разных болезней, поскольку иммунитет организма был подорван.

Вообще, как я понимал, огромное количество танков и самолетов производилось именно для одноразового использования. Согласно теории ядерной войны, самолеты взлетали один раз, чтобы нанести удар. На аэродром они уже не могли вернуться, потому что аэродром должен был быть к этому времени разрушен противником. Не случайно циничный Вова Приходько сравнивал нашу боевую технику с презервативами, годными только для одного раза.

У входа в здание автопарка стоял старшина Винник, командиры взводов Гуторин и Домбровский. Издалека подходил Приходько. Косых не было видно.

— А где командир? — спросил я у старшины.

Тот повел носом, почувствовав перегар у меня изо рта.

— Женя опять вчера опять забухал, где-то лежит в каптерке. Не дай бог, проверяющие нагрянут, что тогда будет? Так что замполит, принимай удар на себя.

Винник ободряюще похлопал меня по плечу, но я не чувствовал себя готовым принять этот удар. Хотелось завалиться в какую-нибудь норку и заснуть, чтобы никто не беспокоил дурацкими проверками и тревогами.

— Ничё, — вмешался Гуторин, — скажем, что уехал готовить аэродром к полетам. Вот подлюка, что делает! — закричал он на одного из солдат, пытавшегося завести КПМку с помощью другой машины и троса.

Не заводившаяся машина стояла на месте как вкопанная, несмотря на все рывки другой КПМ, к которой она была прицеплена тросом. Трос натянулся как струна и был готов в любое мгновение лопнуть, с силой ударив освободившимся концом по всему, что могло попасться на пути. Я невольно попятился назад.

В это время Гуторин подбежал матюкаясь к машине, выволок водителя из кабины и хотел сгоряча надавать ему тумаков. Только присутствие посторонних людей сдержало его.

— Ты, водила-мудила, чем занимаешься в кабине? Ононизмом? Не видишь — машина на ручнике?

Он замахнулся на бойца, но рука не была напряжена для настоящего удара, поэтому он просто ею рассек воздух. Потом, уже остывая, он забрался на машину, поманил туда водителя, который с опаской вскарабкался следом за ним. Они открыли капот и принялись копаться внутри. Вскоре машина завелась и со странным ревом проехала мимо нас, направляясь к колонне на дороге.

Постепенно автопарк пустел. Часть машин, так и не заведенных, выволокли с помощью тросов и поставили на дороге в одну колонну вместе с другими, исправными. Проверяющие всегда считали, сколько в автопарке осталось техники, и определяли боеготовность подразделения с помощью разных коэффициентов.

После всей этой суеты Винник отправился в столовую узнавать насчет завтрака для солдат, а я прохаживался у ворот автопарка в ожидании новых команд из штаба батальона. Приходько, Домбровский и Гуторин находились вместе со своими подчиненными у машин. В общем, каждый занимался своим делом. Не было только командира роты, где-то отсыпавшегося еще с вечера. Он прятался то ли от начальства, то ли от Тамары, причем последнюю, как мне кажется, боялся больше.

Голова у меня трещала после вчерашней попойки, язык едва ворочался во рту. «Типичные признаки похмелья, — подумал я, — сейчас бы выручил соленый арбуз, да только где его взять?»

Я вернулся в канцелярию автопарка и приложился к горлышку графина, большими глотками осушая стеклянную емкость. Но во время этого облегчающего действа, краем глаза успел заметить в окне, как к автопарку свернуло три штабных уазика с начальством. «Вот и дождались, — мелькнуло в мозгу, — пиздец подкрался незаметно!»

Уазики в это время подкатили прямо к калитке входа в автопарк, громко завизжали тормоза.

К моему удивлению из первого уазика выбрался начальник училища генерал-майор Антоненко, а уже следом за ним появилась вся свита, включая комбата Заречного и замполита батальона Крутова.

Вообще-то я их не испугался. После вчерашнего «боевого применения», когда загрузка водкой превысила допустимые нормы, мне было наплевать на всё. Но, конечно, я держал себя в рамках — начальство и в Африке начальство. Насколько быстро смог, подошел к генералу и доложил непослушным языком по установленной в армии форме.

— А где командир роты? — сухо поинтересовался генерал.

— Готовит аэродром к полетам, — соврал я.

Начальник училища пошел в центр опустевшего автопарка, мы двинулись за ним. Поднявшийся ветер пронес мимо нас несколько оборванных листков газет. По углам опустевших машинных боксов валялась промасленная ветошь и неубранный мусор.

Повеяло таким запустением, будто мы оказались в сорок первом году в автопарке, из которого наспех эвакуировали всех и с минуту на минуту должны были показаться немецкие мотоциклисты. Мне сразу вспомнились рассказы старожилов о том, что в этих местах у немцев, действительно, размещался аэродром, а на территории санчасти был бордель с проститутками.

— Почему в автопарке грязь, замполит? — обратился ко мне Антоненко, — я понимаю, что это не ваши обязанности, но закрывать глаза на непорядок нельзя никаким командирам, независимо от званий и должностей. Воспитывать солдат в таких условиях невозможно, так Ильяс Валерьевич? — обратился он к стоящему рядом начальнику политотдела полковнику Рахимову.

— Конечно, товарищ генерал! — ответил тот, строго посмотрев на меня, — классики говорили, что бытие определяет сознание.

В это время в дальнем углу автопарка открылась одна из многочисленных дверей боксов и появилась высокая мощная фигура в темно-синей техничке. В ней я с ужасом узнал проснувшегося командира роты Косых, которого кто-то из солдат предупредил о приехавшем начальстве. Генерал и свита тоже заметили фигуру и с любопытством уставились на неё, ожидая объяснений. Косых же увидев, что оказался в центре внимания, метнулся к металлическому забору автопарка и махом, чего я никак не ожидал, перескочил через него. За забором были кушери — густые заросли высокой травы, где и скрылся мой доблестный командир.

— Что это? — изумленно спросил Антоненко, обращаясь ко всем одновременно.

— Товарищ генерал, — нашелся Крутов, — это один из наших солдат.

— Чего он полез через забор?

— За забором находятся старые списанные машины и солдаты иногда подбирают запчасти, если их нет на складе, — поддержал я Крутова.

Генерал недовольно поморщился.

— Грязь убрать. Об исполнении доложите по инстанции. Командира роты предупредите, чтобы не болтался по аэродрому, когда идет проверка — для этого есть командиры взводов, а то спросить совершенно не с кого. Вам всё понятно, комбат?

— Так точно! — Заречный вытянулся перед начальником и поднес руку к козырьку фуражки.

— Поехали на завтрак! — произнес Антоненко, и все двинулись за ним следом к уазикам.

Крутов отстал от них. Повернувшись ко мне, он сказал:

— Передай Косых, опять придется заслушивать его на партбюро. Не понимает человек! Что же, будем наказывать, сколько можно цацкаться? Он же всех под монастырь подведет, а тебя Лихачев, в первую очередь.

Майор хотел сказать еще что-то, но не сказал, только махнул рукой с досады и побежал к уже отправляющимся от парка уазикам.

Не успел начальник училища уехать, как в автопарк нагрянула Тамара. Выглядела она довольной, несмотря на то, что Винник уже сообщил о запое её мужа. Правда, о последнем эпизоде с бегством от генерала ей еще не было известно.

— Ты не знаешь, где Женя? — спросила она, заглядывая в канцелярию.

— Он как убежал от генерала, так с тех пор и не появлялся. Наверное, где-нибудь лежит в кустах за забором и спит беспробудным сном.

— А что, он убегал? Ты серьезно? — забросала меня вопросами Тамара.

— Ты как будто волнуешься за него?

— Да, волнуюсь, Витёк. Волнуюсь, потому что для нас с ним скоро всё изменится, — жена Косых довольно улыбнулась, — я тут познакомилась с одним нужным человеком, про которого тебе Сережа Волчатников говорил. Он обещал помочь.

Я, конечно, сразу представил, как познакомилась Тамара и чем она расплатилась за свою просьбу.

— Чем он обещал помочь? — спросил я.

— Знаешь, у нас в батальоне заместитель по снабжению увольняется.

— Майор Кравец?

— Да, по возрасту, ему уже пятьдесят, так что освобождается место. Я думаю, для моего Жени оно в самый раз.

— Но у него партийное взыскание за пьянство, — возразил я, — возможно, даже не одно…будет.

— А, чепуха! — Тамара махнула рукой, — ты ужасно наивный. Если сверху скажут, то здесь сделают всё как надо или, думаешь, кто-то будет спорить с командованием училища?

— Нет, конечно, я так не думаю.

«В армии всегда так, — подумал я, — выдвигают в основном за какие-то услуги или в силу родственных связей. Кто-то везет магнитофоны из Афганистана, как Петров, чтобы пристроиться на теплом месте. Кто-то дарит более серьезные вещи». Мне рассказывали об одном замполите батальона, который, чтобы попасть в Академию, фактически подарил свой ВАЗ шестой модели кадровику в Ростове. Кому-то хотелось послужить за границей и в ход опять шли подарки кадровикам».

Да, жизнь несправедлива, убеждался я в который раз, а жизнь в армии несправедлива вдвойне.

— Так куда же он всё-таки убежал? — спросила довольная собой жена командира роты.

— Вон в ту сторону, — показал я рукой на ограду, через которую перелез Косых, — как она выдержала его, ума не приложу.

К концу недели проверка фактически была закончена. Начальство подвело итоги, укатило домой. Предварительно был замят скандал, с так называемым, изнасилованием. Родители солдат, заранее предупрежденные Крутовым, приехали с деньгами. Мне было жаль этих людей — простых колхозников откуда-то из под Житомира и Николаева. Наверное, деньги собирали всем селом, чтобы сынки не сели в тюрьму. Потерпевшей заплатили в кабинете замполита батальона при свидетелях, и она забрала назад свое заявление. Говорят, недели через две у неё появилась новенькая «семерка».

Что касается нашей части, то, по словам отцов-командиров, батальон показал себя с неплохой стороны. Комбат получил благодарность от начальника училища, а мы, рядовые офицеры, одни общие фразы. На седьмое ноября нас, конечно, поощрили грамотами и ценными подарками, поэтому обижаться повода не было.

Вскоре, как и говорила Тамара Косых, с Евгения Николаевича сняли партийное взыскание и назначили заместителем командира батальона по материально-техническому обеспечению. К моему удивлению, командир отходную не делал, он просто пожал всем руки и ушел из автопарка в штаб батальона. Вова Приходько недовольно сказал:

— Мог бы и проставиться, не один год терлись бок о бок!

Зато Гуторин с Винником вечером закрылись в каптерке казармы и напились до бесчувственного состояния, таким образом, отмечая уход Косых на новое место службы. Оба были замечены дежурным по батальону моим земляком Мишиным после отбоя. Тот дружески похлопывая по плечам, проводил их с веселой болтовней до КПП, а утром не преминул устно доложить об этом вопиющем случае пьянства Заречному и Крутову.

Вот, собственно и всё, что произошло с уходом капитана Косых из роты. Аэродром продолжал готовиться силами роты, полеты не останавливались. Система не разрушилась с заменой отдельной составляющей.

Вскоре нам назначили нового ротного — заместителя командира из автороты, двухгодичника Мишу Ткаченко. Мы были с ним примерно одного возраста и потому сразу нашли общий язык. Миша был хорошим парнем — спокойным, надежным. Родом он оказался из Краснодарского края и, как настоящий казак, носил черные усы. В его командование жизнь роты сразу вошла в спокойное русло, словно некий врач устранил источник болезни, долгое время лихорадившей организм. Прекратились бесконечные пьянки прапорщиков и, соответственно, сразу установился порядок в подразделении.

Приближалась зима. По ночам на почву опускались первые заморозки, вымораживая еще влажную после осенних дождей землю. Если накануне шел дождь, то на следующий день асфальт и бетонные плиты аэродрома становились гладкими, как каток. В таких случаях мы немедленно выгоняли на полосу тепловые машины, испарявшие застывшую влагу раскаленными струями газа.

Мои отношения с Аллой развивались дальше, накрывая нас волнами любви. Мы вели себя так, будто вокруг нас никого не было, а если кто и был, то нам было абсолютно наплевать. Конечно, так долго продолжаться не могло. Как-то в канцелярию заглянула Тамара и, затеяв ненужный ей разговор с Мишей Ткаченко, с плохо скрываемой усмешкой смотрела на меня. Потом, уже перед уходом, обращаясь непосредственно ко мне, сказала:

— Не лезь в чужой огород!

— Не такой уж он и чужой, — возразил я, понимая, о чем речь.

— Разве ты не знаешь, что подводишь своим поведением всех, и в первую очередь Женю?

— А Евгений Николаевич здесь причем?

— Ты что? Он же отвечал за тебя, он был твоим командиром и допустил такое.

— А он и не смог бы ничего углядеть. Если пить все дни напролет, то глаза обычно остаются закрытыми.

Тамар вспыхнула.

— Тебя не переспоришь. Я тебе слова, а ты мне два! Все вы замполиты болтуны и демагоги!

— Конечно, в споре я всегда привык быть сверху, — отвечал я подчеркнуто спокойно, не замечая её раздраженного взгляда, потом добавил, — и в споре и в других делах.

Тамара намек поняла, недовольно закусила губу и удалилась.

— О чем это она? — не понял Михаил.

— Да так, видимо, вспомнила что-то старое. У нас с ней было несколько стычек, когда она лезла в дела роты.

Муж Аллы ходил по гарнизону мрачный. Он старался избегать встреч со мной, а если и видел, то всегда находил повод свернуть куда-нибудь в сторону. Даже в солдатской столовой, куда мы вместе вынуждены были ходить по долгу службы, он оказывался в дальнем углу при моем появлении. Я тоже не горел желанием объясняться с ним.

Вскоре до Волчатникова дошли слухи.

— Слушай, Витя, — сказал он, — ну я понимаю, если бы ты гулял с Илонкой. Но…она ведь намного тебя старше, она почти моя ровесница. Не пойму, чем она тебя взяла?

— Моё израненное сердце, пробито стрелами любви! — попробовал отшутиться я — Сергей Николаевич, у меня такое же чувство к Алле, как у вас к Илоне. Вы же сами говорили, что любовь может настигнуть внезапно независимо от возраста и положения. Банально повторять Пушкина, но: «Любви все возрасты покорны». Помните?

— Пушкина-то я помню, — покачал головой Волчатников, — но всё-таки как-то сомневаюсь.

— Вы думаете, она привлекла меня как женщина? — для этого дела я могу найти девчонку и моложе. Мне труда не составит.

Волчатников пытливо смотрел на меня и ничего не говорил. Я продолжил:

— Мне просто хорошо с ней. Не знаю, как объяснить, не хватает слов. Это когда рядом чувствуешь что-то своё, родное, а не постороннее. Какое-то умиротворенное состояние души, абсолютный покой.

— «Море спокойствия» как на Луне? — с иронией спросил комэска.

— Смейтесь, смейтесь! Да вы про Илону говорили то же самое, а теперь, выходит, забыли?

Опустив вниз коротко стриженную седеющую голову, Волчатников сказал:

— Пожалуй, ты прав! Я говорю так, потому что безумно завидую — тебе ведь отвечают взаимностью. Вы, словно два огонька в потемках шли навстречу, пока не нашли друг друга. Вам, конечно, повезло! И знаешь, что я тебе скажу, плюнь на них на всех, на этих моралистов, которые с высоких трибун говорят слова осуждения, а сами при каждом удобном случае изменяют с солдатками. А эти, дамы из женсовета? — Волчатников желчно усмехнулся, — из них каждая вторая готова завалиться на койку с любовником, только намекни. Плюнь на них! Морально то, что делает тебя счастливым, потому что счастье не может быть во вред другим.

Я был полностью согласен с Волчатниковым. Мне внезапно захотелось, чтобы и ему было также хорошо как мне. Но как это сделать, чем помочь? Я не знал.

Глава 12

С началом зимы для меня началась черная полоса, если предположить, что до этого была белая. Прежде всего, стало известно, что прапорщика Никитенко переводили по замене служить в Чехословакию на пять лет. Мы встретились с Аллой и долго молчали. Из глаз её текли слезы, которые она стирала тыльной стороной ладони.

— Я поеду с ним, — наконец произнесла она едва слышным голосом, — Витя, я не могу его бросить. У нас семья, сын, мы много прожили вместе. А у нас с тобой все непрочно. Любовь…она ведь может и уйти. Я останусь одна, старая, никому не нужная.

— Погоди, — прервал я её, — ты не о том говоришь. Ты сначала скажи, любишь ли ты меня или нет?

— Конечно, люблю! — просто ответила она.

— И я тебя тоже люблю! — сказал я, почувствовав, как у меня сжалось сердце от переполнявших чувств.

— Да, я знаю, — печально вздохнула Алла, — но этого для жизни мало.

Мы обнялись и замолчали, глядя в окно. На улице шел небольшой легкий снег. В автопарке в это время появилась Света Арутюнян, она сняла форменную шапку с головы и, подставив кудрявую голову под падающий снежок, восторженно закричала:

— Снег идет, снег идет!

Она даже закружилась, словно танцевала странный танец, который подсмотрела у вихрящегося от ветра снега. Проходящие мимо молодые техники засмеялись и стали бросать в неё снежками.

Я вздохнул и, отстранив Аллу, сказал:

— Если ты так решила, то мешать не стану. Тебе видней. Только помни, что здесь, в Азовске, остается любящий тебя человек.

— Я это помню! — Алла наклонила голову.

Нам обоим стало грустно, будто жизнь, как спичку кто-то сломал пополам, на две половинки: до нашей встречи и после. Между двумя половинками было небольшая, едва видная ниточка пространства, но она означала для нас больше, чем вся жизнь. Это было мгновение любви, оставляющее глубокий неизгладимый след. Оно прошлось резцом по сердцу, как об этом писал Пастернак.

После нашей встречи я долго стоял на крыльце автопарка под падающим снежком и курил. Курил и думал о своей жизни. И странно, чем больше я думал, тем спокойнее становилось на душе. Грусть уходила. Я стремился воспринимать жизнь, как она есть — философски. Никто не застрахован от ошибок, никто не может избежать горечи поражений. Это всё тяготы жизни. Просто мы становимся старше, мудрее, опытнее. Только жалко, что при этом душа грубеет, словно у дерева, год от года нарастает кора. Поначалу гладкая и тонкая, по мере взросления она делается всё толще и тверже. На ней появляются извилистые борозды, изгибы и выступы. Так она покрывается шрамами жизни.

Алла с мужем уехали через несколько дней. У себя в роте её муж сделал отходняк, как мы обычно называем эту процедуру. Вещи собрали и отправили контейнером.

Я, конечно, ходил провожать Аллу на вокзал, только прощался издали.

Рядом с ней толпилось несколько женщин из гарнизона, особенно выделялась Тамара Косых, которая, как человек уже побывавший за границей, давала разные советы, казавшиеся ей полезными. Алла вроде бы слушала эти досужие разговоры, а сама украдкой всматривалась в толпу, стоящую на перроне и нервно теребила пальцами края своего зимнего пальто.

Уже у самого перехода через пути она вдруг увидела меня. Даже издали мне было заметно, как у неё дрогнуло лицо, стало каким-то растерянным и жалким, а растроганные подруги кинулись её обнимать, думая, что эти эмоции относятся к ним.

На вокзал я пришел не в форме, чтобы легче было затеряться в толпе. Увидев, что Алла всё еще смотрит в мою сторону, я поднял руку и помахал ей. Она кивнула с облегчением, с таким видом, будто мы друг друга окончательно отпускали на волю и, не оглядываясь, пошла в вагон.

Поезд ушел, мелькнув хвостовыми вагонными огнями, ушел не оставляя мне надежды. Это было в субботу.

А в понедельник случилось страшное — погиб Волчатников.

Вместе с летчиком своей эскадрильи он полетели на спарке на разведку погоды. При взлете, на высоте примерно пятидесяти метров, в воздухозаборник попала птица и двигатель заглох. Комэска приказал катапультироваться второму пилоту. Заряды в креслах у летчиков не могут срабатывать одновременно — сначала выстреливает заднее кресло, затем переднее. Поэтому, когда второй пилот катапультировался, самолет резко кинуло вниз и Волчатникову не хватило буквально нескольких метров.

Я узнал об этом, когда сидел в канцелярии. Зазвонил телефон, и взволнованный голос Илоны сказал:

— Витя, ты ничего не слышал?

— Нет, Илона.

— Сегодня на аэродроме упал разведчик погоды. Там был Волчатников, — она замолчала, а потом, едва сдерживая рыдания, сказала: — Он разбился!.

— Ты что придумываешь? — не поверил я.

— Витя, он погиб! — уже не сдерживаясь, заплакала Илона.

У меня перехватило дыхание. Я открыл сейф, в котором стояла банка с разбавленным спиртом, не наливая в стакан, приложился к ней губами. Мне хотелось растворить ком горечи, застрявший у меня в горле — он чертовски мешал, и я пил обжигающий спирт, как пьют воду. Пил и не мог напиться.

Я чувствовал, что такого друга, как он, у меня больше никогда не будет. Любимый поэт Волчатникова Анненский писал: «Сердце только во сне живет между звездами». Теперь, сердце Сергея осталось там навсегда. Его можно было рассмотреть в морозном ночном небе, если долго вглядываться в звездные россыпи над головой. Я знал, что один из этих бесчисленных огоньков принадлежал ему.

Я не спал до утра и, только под утро, забылся в коротком неглубоком сне на диване в канцелярии, а когда проснулся, то мысли и переживания с новой силой обрушились на меня. Я вспомнил, что погиб Волчатников, что больше не будет наших посиделок, разговоров по душам, не будет ничего. Когда теряем близких людей, с этим ничего не поделаешь, просто приходиться жить дальше.

Утром, едва солдаты ушли в столовую, ко мне в канцелярию автопарка заглянул хмурый летчик из эскадрильи Волчатникова. Увидев моё небритое лицо и воспаленные глаза, он ничего не сказал, только отдал записную книжку Сергея Николаевича. Там были стихи, в основном Иннокентия Анненского. Но на последней странице я прочитал написанное его неровным почерком послание. «Виктору Лихачеву, моему незаменимому собеседнику и другу.

Презирая условности,

Лживость сказанных слов,

Мы летим в невесомости

Неразгаданных снов.

Скрыты наши намеренья,

Зашифрован их код,

Лишь течение времени

В неизвестность несёт.

Словно гонщик отчаянный

Пролетаем во мгле,

Мы — лишь тени случайные,

На оконном стекле!»

Чтобы как-то отвлечь себя, я сказал Ткаченко, что поеду на подготовку аэродрома. Ледяной воздух рвал мои легкие. Я высунул лицо из кабины, под струи студеного ветра, вспоминал друга и оплакивал его. Слезы застывали на ресницах, и не скатывались по холодным щекам.

— Замерзнете, товарищ старший лейтенант! — сказал Паша Толоконников, который вел машину и улыбался каким-то своим мыслям.

Машины убирали снег с серых плит, оставляя по краям взлетной полосы, ровно подрезанные сугробы. Надо было успеть подготовить аэродром к полетам. «Шоу должно продолжаться», как поется в известной песне группы «Queen» и в этот день мы успели вовремя.

У меня было много вопросов к жизни, но ответов я не получил. Да и кто их знал, эти ответы? Может ветер, который носился по бескрайним степным просторам?

2005 гг.

Примечания

1

«Комендатура — части батальона аэродромно-технического обеспечения, выделяемые для организации полетов в лагерных (полевых) условиях»

2

«Взлетно-посадочная полоса»

3

«вид одежды, выдаваемой техникам самолетов и военнослужащим вспомогательных подразделений»

4

двухместный самолёт

5

контрольно-диспетчерский пункт

6

аэродромный передвижной агрегат

7

сотрудники особых отделов — военной контрразведки

8

дисциплинарный батальон

9

гермошлем

10

полеты, в которых летчик летает в качестве пассажира после перерыва в пилотировании

11

руководитель полетов

12

член военного совета

13

неприкосновенный запас

14

летное училище в Волгограде

15

известные гарнизоны в Забайкалье

16

авиационно-техническое имущество

17

дом офицерского состава

18

общевойсковой защитный комплект

19

водка, выпущенная при Андропове

20

Главное Политическое Управление

21

дисциплинарный батальон

22

Место содержания арестованных военнослужащих

Content

Олег Красин
«Кукла в волнах»

Часть I. Лагерный аэродром, 20 км от г. Нижняя Калитва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II. Азовск, основной аэродром

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания