Муос: Чистилище

Дай Бог, чтобы всё здесь написанное осталось фантастикой.

Пролог

Последняя Мировая война стёрла с лица земли человечество и всё созданное им за тысячелетия. Руины городов, как никому не нужные мемориалы в память канувшей в лету цивилизации, уныло вздымались над дебрями мутировавшей растительности. И лишь ничтожной части многомиллиардного населения планеты удалось укрыться в подземельях рухнувших мегаполисов. Однако выжившие порой завидовали тем, кто погиб в ядерной вспышке. Некогда покорённая Природа восстала на загнанного в угол человека, мстя ему за столетнее глумление над собой.

Муос — подземелья разрушенного Минска. В течение десятилетий люди этой вселенной в отчаянной агонии вели битву за право выжить. Мутанты, хищники, болезни, голод, радиация, непрекращающиеся войны превратили жизнь спасшихся в ад. Казалось, история уже считает дни, когда хомо сапиенс перестанет существовать как самостоятельный вид, став придатком напавших на него паразитов. Но когда Муос был на краю пропасти, его людям был дан ещё один шанс. Из ниоткуда к ним пришёл Присланный, который повёл их на Последний Бой. Сплочённая армия ставшего единым народа в чудовищной схватке вырвала из кровавого оскала смерти право на жизнь… или, может быть, только отсрочку.

Но после Победы люди поняли, что дыхание смерти не ослабло. Оно яростным смерчем налетело на тлеющую в подземельях жизнь. Враги не ушли, они берут реванш. И самый страшный среди врагов Человека — это он сам…

I. Вера

1

— Папа, а расскажи про Поверхность, как ты маму спасал.

— Верочка, тебе мама много раз рассказывала, а я это вспоминать не очень люблю. Подрастёшь — сама увидишь свою Поверхность: выучишься на учёного и пойдёшь её исследовать вдоль и поперёк. Или вот Костик уже совсем скоро сталкером станет, ему уже пятнадцать почти. Будет выходить и тебе всё рассказывать.

— Не-а. Костик сразу женится, непонятно, что ли? Он уже с Лилькой своей целуется и дни считает, когда жениться можно будет, я сама слышала. Он с Лилькой будет жить. И ей всё рассказывать будет. А со мной он и сейчас разговаривать не хочет.

— О чём с такой бестолковой вредной козявкой разговаривать? Тебе в самую пору с Надькой общаться, — улыбаясь, отозвался Костя.

Вера тут же задиристо выпалила:

— Сам ты козявка бестолковая. А Надька ещё и разговаривать толком не умеет.

Отец бросил на Константина недовольный взгляд, но ничего не сказал. Вера поджала губки и скорчила капризную гримасу, сделав вид, что обиделась.

Их посёлок назывался Мегабанк, потому что расположен был в подземном хранилище огромного банка. Изрядно побитая ядерным ударом и временем вывеска на обезлюдившей улице гласила: «МегаБанк». Массивное строение с глубоким и объёмным подземным хранилищем на Юго-Западе столицы — одна из задумок последнего Президента Беларуси. МегаБанк должен был стать финансовым оплотом страны в условиях надвигающейся угрозы. Никто не думал, что Последняя Мировая сотрёт в прах цивилизацию, а золотой запас, валютная наличность и другие ценности перестанут что-то значить для тех, кто выживет.

Но постройка этого финансового монстра была лишь маленькой частью грандиозного проекта, воплощение которого было начато последним президентом обречённой страны. Под предлогом расширения подземной инфраструктуры и недопущения разрастания столицы вширь, последние годы под Минском строился второй город, который по задумке должен был укрыть всё население мегаполиса от кратковременной и не очень сильной атомной атаки. Планировалось создать уникальную многоуровневую систему подземных убежищ, складов, лазаретов, мастерских, хранилищ, гаражей, соединённых ходами и туннелями, оборудованной системами вентиляции и дренажа грунтовых вод. Этими работами руководило отдельное секретное ведомство, названное Минским Управлением Оборонных Сооружений. Но, погрязнув в бюрократии, воровстве, тендерных злоупотреблениях, МУОС не справился со своей задачей, и когда проревели сирены, далеко не все смогли укрыться под землёй. А те, кому посчастливилось или, наоборот, не посчастливилось спуститься, оказались в не готовых принять даже такое количество людей подземных пустотах, большинство из которых даже с оговорками нельзя было назвать убежищами. Проект подземного города не был воплощён в жизнь и наполовину, хотя официальные отчёты врали об обратном. Большая часть туннелей и ходов, находившихся вне веток метро, либо не была достроена, либо обвалилась от вызванных ядерными взрывами тектонических ударов. Поэтому подземелья превратились в сложный лабиринт похлеще Мамонтовых пещер, точную географию которого толком не знал никто. Но выжившие воспринимали действительность такой, какая она есть, и не догадывались, каким их убежище должно было быть на самом деле. Что значит аббревиатура «МУОС», давно забыли, и слово «Муос» стало самоназванием их подземного мира. В день Последней Мировой люди, сбежавшие под землю, оказались в совершенно неведомом для них мире, главным образом сгрудившись на станциях метро и в крупных бункерах, не догадываясь об истинных размерах Муоса. Но год за годом сталкеры, диггеры, беженцы и просто отчаянные головы исследовали подземелья, находя всё новые места для жизни. Так, через многие годы после спуска под землю группой сталкеров был найден вход в Мегабанк, и вскоре власти Республики направили сюда переселенцев для заселения и обустройства этого удобного поселения.

К тому моменту, когда в окрестностях Минска в одночасье выросли ядерные грибы, МегаБанк уже успели достроить, даже завезли сюда офисную мебель, оргтехнику и канцелярские товары, но подземные хранилища пока что оставались пустыми. А теперь они стали прекрасным убежищем для трёх десятков человек. По меркам Муоса жизнь в посёлке была спокойной и относительно безопасной. Метровые железобетонные стены делали Мегабанк непреступной крепостью, попасть в которую можно было только через тамбур с тремя толстыми металлическими дверьми. Одна дверь вела наверх — в само здание бывшего банка. Вторая — в короткий туннель, сливавшийся с другими поземными коммуникациями Муоса. Через третью дверь входили в холл — так мегабанковцы называли самое большое помещение своего посёлка. По двум сторонам от холла располагались помещения поменьше: теперь это были квартиры, кладовые и мастерские жителей Мегабанка.

Картофельное поле мегабанковцев — распаханный ими же мёртвый сквер — находилось рядом с выдержавшим ядерным удар строением банка, то есть почти возле их дома. Это позволяло быстро скрыться при появлении редких хищников, которым чудом удавалось пересечь добротное ограждение их поля. Эта часть города была сильно удалена от мест падения боеголовок, поэтому уровень радиации не был столь высок и не убивал так быстро, как на других сельхозугодиях. Взрослые мегабанковцы, одевшись в прорезиненные костюмы, два раза в день выбегали из здания Мегабанка, рассыпались по полю, в течение трёх часов обрабатывали его или собирали урожай и возвращались домой. Они научились это делать быстро и слаженно. За трёхчасовую вылазку никто не позволял себе передохнуть ни секунды, но больше трёх часов на поле они не задерживались. Такой «щадящий» режим выхода на Поверхность давал мегабанковцам надежду не «схватить» летальную дозу и дожить хотя бы до сорока.

Вылазки на Поверхность входили в обязанность всего взрослого населения, за исключением отца Веры, ветерана Великого Боя, Владимира Пруднича. Потому что он был инвалидом: во время сечи с ленточниками он потерял руку и ногу. И потому что он был администратором их посёлка, входящим в Республику. А последнее время ещё и потому, что он был одиноким отцом троих детей: пятнадцатилетнего Кости, десятилетней Веры и маленькой Надежды, которой недавно исполнилось два года. Их мать погибла четыре месяца назад.

2

Анастасия Пруднич ушла собирать слизней и не вернулась. Слизневый питомник находился недалеко, поэтому мегабанковцы не боялись ходить туда по одному. После недолгих поисков её тело нашли в коллекторе. Кто-то её изрешетил ножом, оставив своё оружие со странной рукояткой в теле убитой.

Ещё день они ждали следователя, а труп оставался на том же месте: Уголовный Закон Республики запрещал нарушать обстановку места преступления до прихода следователя. Работы отменили, возле тела выставили охрану.

В семьях Муоса превалировало средневековое грубое отношение к женщинам. Но стареющий Пруднич относился к своей Анастасии с каким-то неестественным для подземелий трепетом, категорически отказавшись от второй жены. После Великого Боя, сократившего мужское население Муоса почти наполовину, Законом Республики сроком на двадцать лет было введено многожёнство. А для управленцев, к коим относился и Пруднич, право взять вторую жену и показать тем самым пример другим мужчинам, было негласной обязанностью. Но от второй жены он отказался наотрез, несмотря на согласие Анастасии, несмотря на откровенные сватанья вдов, несмотря на требования инспекторов.

Пруднич, разом постаревший лет на десять, не находил себе места, стараясь всеми силами этого не показывать: администратор должен стойко переносить личную боль и с пониманием воспринимать то, что его жена почти сутки так и лежит в луже крови на холодном бетоне коллектора.

Он с детьми сидел при лучине в своей просторной квартире. Костя возился возле Надиной кроватки, украдкой вытирая постоянно бегущие из глаз слёзы. Прудничу бы остаться одному, да приглушить образовавшуюся в сердце пустоту изрядной долей браги. Но он сидел на топчане рядом с Верой, прижимая к себе единственной рукой постоянно вздрагивающую от рыданий дочь.

— Ничего-ничего, Верочка. Мама не умерла. Мама ушла на небо к Боженьке. Она теперь с Ангелами. Ей хорошо, не больно, не холодно, не голодно. И когда-нибудь мы встретимся с нею. И мы будем каждый вечер молиться Боженьке за маму. И мама будет на небе молиться за нас.

— Мама не на небе, она в коллекторе лежит, ты же сам говорил. И ты её в землю хочешь закопать, а не на небо к Богу отправить.

— В коллекторе осталось тело мамино, а душа её уже у Бога. Она смотрит оттуда на нас и очень огорчается, что ты всё грустишь да плачешь.

Пруднич сам поднял голову к потолку, как будто хотел там, на небе, увидеть Анастасию. У них было почти настоящее небо, нарисованное Настей. После Великого Боя люди Муоса по какому-то всеобщему наитию потянулись к примитивной форме искусства — разрисовыванию потолков и стен своих жилищ и общественных помещений. В Центре заработала целая мастерская по производству красок, спрос на продукцию которой был несоразмерен с достатком жителей Муоса. Разрисовать изнутри свою конуру, пусть коряво и неумело, пусть трясущейся от голода рукой, было делом принципа уважающего себя республиканца. Это был ещё один вызов беспросветной действительности, отчаянный плевок в душащий мрак подземелий. Творения большинства таких художников ужасали или в лучшем случае смешили, но Анастасия рисовала очень хорошо. Пруднич поначалу противился столь неразумной покупке: обменять почти полный мешок картошки на пять банок краски. Но, когда он увидел, в какую сказку Настя превратила их квартиру, сам застыдился своей скупости. Над входной дверью у них подымалось огромное красное солнце. Верх стен и потолок — голубое небо, кое-где с сиреневым отливом, с редкими кудрявыми облаками. Стены — это сказочный лес с избушками, серыми волками, чебурашками и прочими зверюшками, срисованными с иллюстраций из детских книжек, взятых в поселковой библиотечке.

Куда бы Пруднич не повернул голову, он везде натыкался глазами на что-то, что вопило о незримом присутствии Анастасии. Их просторная квартира в одну комнату была пропитана её заботой, тягой к красоте и умением создать уют, такими редкими в их голодном, жестоком мире. Скупой интерьер из четырех топчанов, самодельного стеллажа под самый потолок, стола и четырех стульев она сумела превратить в продолжение нарисованной на стенах сказки: ножки мебели были обкручены проводами в разноцветной изоляции, спинки стульев и кроватей раскрашены весёлыми цветами, тут и там свисала бахрома из распушённых ниток и отходов кожи. В этой яркой квартире, наполненной смехом, плачем и разговорами неугомонных детей, нельзя было быть несчастливым! И Пруднич, в который раз закусывая губу, тихо бесился от того, что просто вовремя не заметил десятилетий счастья, которые подарила ему эта женщина.

3

Воспоминания волнами накатывали в душу администратора, вызывая жгучую тоскливую истому в сердце. Вот он, молодой ходок-партизан в длинном кожаном плаще, солдатской каске, въезжает с другими ходоками на велодрезине на Площадь Независимости. Как и подобает ходоку, пренебрежительно хмуро общается с высокомерными и насмешливыми УЗ-3 и УЗ-4. Но на самом деле под его напускной угрюмостью скрывается натура жизнерадостного любопытного юноши. Его душа рвалась осмотреть всё, что есть на самой роскошной станции Муоса. На время торгов они заселились в гостиницу. Наспех перекусив, он вышел изучать станцию и окрестности. У него всего два часа — об этом неприязненно ему сообщил администратор гостиницы, в случае неприбытия — тревога. Трижды обежав все лавки, конторки, осмотрев термитники квартир и муравейники многочисленных переходов, как минимум два раза получив пинка от постовых в переходах, ведущих на запретные объекты Центра, Владимир не спеша возвращался назад. Он везде был, но в гостиницу возвращаться не хотелось.

Он спрыгнул с платформы на рельсы, решив пройтись по туннелю до ближайшего заслона в сторону Института Культуры. И тут же услышал плач и увидел автора этого плача. Автор сидела на рельсе, уткнув голову в колена и обхватив её руками. Владимир бы развернулся и пошёл, чтобы не мешать человеку. Но не смог из-за волос. Да, именно из волос. Он никогда не видел таких волос: у партизанок они обычно были обрезаны, немыты и не ухожены. А у этой девушки они были густыми, длинными, опускались до земли и прямо так и лежали на рельсах и шпалах. Он просто должен был увидеть лицо человечка, обладавшего таким чудом. Пусть бы она оказалась страшненькой, и он бы пошёл восвояси… Владимир неуверенно произнёс:

— Эй, ты-ы…

Плач прекратился, голова резко поднялась, и из-под водопада волос вынырнула симпатичная мордашка с заплаканными глазами и раскрасневшимся носиком. Мордашка, чмыхнув носом, совсем незлобно спросила:

— Тебе чего?

— Ну я это… иду тут… А ты плачешь…

— Да ты кто такой вообще?

— Я — Вол.

Вообще-то, Волом Владимира никто раньше не называл, да и потом называть никогда его так не будет. Это он прозвище себе сам такое придумал. У каждого ходока есть свое прозвище, и Прудничу хотелось бы, чтобы его называли Волом. Но вслух он об этом никому не говорил — не скромно себе прозвища навешивать во вторую ходку, ещё ни разу не достав из ножен меча. А вот перед этой почему-то вырвалось само собой. Девчонка, моргнув глазами, ответила:

— Настя.

— Так плачешь чего?

Но вместо ответа её головка снова брякнулась на колени и зарыдала. Владимир присел на корточки перед новой знакомой. Уходить он просто так, не дознавшись всего, не собирался. На её комбинезоне он рассмотрел цифру «6». Уровень значимости девушки его, конечно, не интересовал, так же как и девушку не интересовало партизанское происхождение незнакомца. Вытирая сопли и периодически чмыхая носом, Анастасия рассказала ходоку, что мать у неё УЗ-3, врач. Она тоже хотела стать врачом и три года подряд сдавала какие-то тесты в Университет. Но каждый раз ей не хватало какой-то пары баллов. После первой неудачи её разжаловали в УЗ-6, и она вынуждена была уйти из квартиры матери в другую квартиру. Благо, устроилась санитаркой в Госпиталь. Сегодня у неё был последний шанс, она снова провалилась, и больше возможности поступить в Университет у неё не будет.

Владимир слушал в пол-уха, не отводя глаз от лица и особенно волос девушки. Ему ужасно хотелось потрогать эти волосы, но позволить себе этого он, конечно, не мог. Он, решив успокоить Настю, сказал первое, что пришло в голову:

— Ну, шестой уровень тоже неплохо… У меня вот вообще никакого нету, даже девятого… И ничего… Живу…

— Дурачок. Девятый только у мутантов в верхних помещениях.

Девушка чуть улыбнулась, а может быть, Владимиру это лишь показалось. И они разговорились. Рассказчик Владимир был не ахти какой, да и похвалиться ему было особо нечем. Поэтому он рассказывал про то, что знал от других: про змеев, лесников, шатунов и прочие страхи Автозаводской линии. Анастасия слушала его, раскрыв рот. До неё, конечно, доходили кое-какие слухи про этих кошмарных существ, но пересказывали это её же ровесники, которые толком сами ничего не знали. А теперь она всё это слышала чуть ли не из первых уст! И Владимир постепенно, но неуклонно вырастал в её глазах. Через два часа для пятнадцатилетней Насти семнадцатилетний Владимир стал героем, невесть откуда свалившимся прямо к ней в этот туннель между Площадью Независимости и Институтом Культуры. Они не обращали внимание ни на время, ни на центровиков, проходивших мимо и косившихся на странную пару.

— Вот он! — послышалось со стороны платформы. Владимир обернулся и увидел шедшую процессию. Визгливого администратора гостиницы, уже два часа назад заявившего местной службе безопасности о неявке из увольнительной партизана. Двух мордоворотов-центровиков в военных комбинезонах. И однорукого Митяя. Собственно, последнего Владимир боялся больше всех. Он, отходя, сказал Насте:

— Мне пора. Может быть, ещё встретимся?

Девушка испуганно переспросила:

— Ты уже уходишь?

— Я тебя найду; в твой Госпиталь приду и найду.

— Извини, я забыла, как звать тебя?

— Во… Владимир. Владимир меня звать.

Для того, чтобы унизительная сцена его бичевания не происходила на глазах Насти, он сам подбежал к приближающейся процессии и, не обращая внимания на визг администратора, ловко увернувшись от хватки мордоворота и стараясь не смотреть в глаза Митяя, быстро пошёл в направлении гостиницы.

В гостинице они пробыли ещё два дня. Митяй лишил Владимира увольнительных. Ему оставалось только сидеть и восхищённо рассматривать запечатлевшийся в памяти образ необыкновенной девушки с великолепными волосами. Когда они уходили с обозом обратно в партизанские лагеря, Владимир обшаривал глазами платформу, ища Анастасию, но её нигде не было.

Через две недели с новым обозом они пришли в Центр. Митяй отпустил Владимира в увольнительную, многозначительно продемонстрировав ему сжатый кулак здоровой руки. Владимир бежал в госпиталь. Подловив какого-то чернорабочего с семеркой на куртке, он стал расспрашивать про санитарку Анастасию. Тот хотел от него убежать, а когда это не удалось, пытался увильнуть от ответа, но, видя настойчивость Владимира, злорадно заявил:

— Да наверху твоя девка. Сразу как с тобой пообщалась, ей за предательство и связь с иностранными агентами присвоили «почётный» девятый уровень и отправили картошечку полоть.

Пруднич, проклиная тот день, когда спрыгнул в этот злосчастный туннель, и не обращая внимание на оскал чернорабочего, поплёлся в гостиницу. Нет, прекращение ещё не начавшегося общения с центровичкой его бы сильно не расстроило. Но до конца жизни знать, что из-за своего сумасбродства он фактически убил мучительной смертью ни в чём не повинную девушку… С этим он просто не сможет жить. Он побежал и, ворвавшись в гостиницу, с юношеской горячностью бросился к Митяю, сумбурно рассказал ему обо всём и потребовал немедленного спасения Анастасии. Митяй хладнокровно ответил:

— Даже и не думай об этом! Всё! До ухода из Центра никаких увольнений. А вернёмся на Тракторный, подумаем, стоит ли тебе вообще ходоком быть.

В этот день у Владимира закончилась юность. Его мысли в бешеной скачке носились по кругу, раздирая душу на куски и изматывая его от осознания собственного бессилия. Он не хотел бы об этом думать, но сознание само дорисовывало ужас пребывания хрупкого прекрасного создания в логове мутантов. Он не мог этого допустить, этого просто не должно было быть!

Они снова возвращались в партизанские лагеря. Прошли Нейтральную. На выезде стояла увешанная пластами металла бронедрезина. Помогли нейтралам закатить на место металлическую крепость на колёсах. Решение родилось спонтанно. Владимир кинулся обратно, к бронедрезине, и протиснулся в узкую щель между бронёй и стеной туннеля.

Догадавшись, в чём дело, Митяй бросился за ним, пытаясь схватить за руку. Нейтрал с бронедрезины удивлённо спросил:

— Малой, ты чего?

— Я хочу стать нейтралом.

Митяй несвойственным ему, почти ласковым голосом, как будто больному, говорил:

— Владимир! Вернись. Ещё не поздно. Давай пойдём домой и всё забудем. Не горячись.

— Нет, Митяй. Я всё решил. Я остаюсь с нейтралами. Прости.

— Ты понимаешь, что это — дезертирство. Возврата обратно не будет.

Нейтрал с бронедрезины примирительно поддержал Митяя:

— Пацан, ты слушай, что командир твой говорит. У нас, знаешь ли, ничего хорошего нет. Лучше иди домой.

Владимир поднял голову. Митяй, изловчившись, схватил его за руку и сильно потянул назад. Пруднич, понимая, что с Митяем ему не тягаться, крикнул нейтралам:

— Я хочу быть нейтралом!

Сверху без воодушевления спросили:

— Ты уверен?

— Да! — ещё громче крикнул Владимир.

Нехотя, нейтрал обратился к командиру ходоков:

— Извини, Митяй. Сам Конвенцию знаешь: каждый желающий стать нейтралом имеет право им быть. Пацан сделал свой выбор, и с этим ничего не поделаешь.

Митяй отпустил хватку и, ничего больше не говоря и не оборачиваясь, пошёл к велодрезинам.

Владимир стоял в главном доте Нейтральной — апартаментах атамана Головы. Он рассказал ему историю своей встречи с Анастасией и то, как стал невольным виновником её казни. Голова не особо вслушивался в рассказ молодого партизана и совсем не проникся его идеями. Он вяло спросил:

— Ну и что ты хочешь?

— Помогите её освободить и забрать сюда!

— Ты дебил или прикидываешься? Из-за какой-то бабы, пусть молодой и смазливой, я должен нарушить Конвенцию и объявить войну Центру? У меня что, врагов не хватает? Вот только центровиков в их число приписать осталось для полного счастья! Чтобы Нейтральную раскатали, а меня, да и тебя, дурня, из-за этой целки твоей к мутантам отправили! Охеренная перспектива!

Волна отчаяния вмиг вскипятила кровь и без того находившегося на пределе Пруднича. Он, стиснув кулаки, в два шага подошёл к массивному люку дота:

— Я сам пойду!

— А вот это правильно. Подожди-ка.

— Что правильно? — остановившись, спросил Владимир.

— То-то и правильно, что ты ещё не нейтрал. В нейтралы мы тебя ещё не посвятили, и ты можешь делать всё, что хочешь. Это нейтрал, по Конвенции, не может нападать на её членов. А ты пока что рискуешь только собой. Сдохнешь так сдохнешь, а приведёшь центровичку свою — милости просим: обоих тогда в нейтралы и посвятим.

Пруднич молчал, не понимая, к чему клонит атаман.

— Мне что твои браты-партизаны, что центровики, что американцы — все по боку. Вот поэтому я тебе могу, как бы невзначай, помочь в твоём деле. Например, продать в кредит, в счёт будущих твоих заслуг, кое-какую амуницию; подсказать кое-какие входы-выходы. И, кстати, на Нейтральной сейчас два мужичка ждут посвящения в нейтралы. Они такие же вольные птицы, как и ты. Пойдут с собой — их дело: не нейтралов удерживать не имею никакого права.

Владимира подташнивало — радиация пробивалась через ватно-марлевые фильтры и прорезиненную ткань. На Поверхности он был в первый раз. От бесконечной бездны неба кружилась голова. Было жарко. Они прошли два квартала, вернее, проползли по руинам. С Нейтральной на Поверхность с ним вышли двое. Первый — центровик-повстанец с Института Культуры Окуневич, который предпочитал, чтобы его называли только по фамилии. После подавления революции Окуневич в течение нескольких лет блуждал по переходам, чудом остался жив и, насытившись голодной свободой, пришёл на Нейтральную. Вторым был беглый раб с Америки по имени или кличке Бони. Первый ненавидел государственный строй Центра, второй — рабство. То есть никаких предрассудков насчёт нападения на центровиков они не испытывали. Но с Владимиром они пошли неохотно. Просто атаман «порекомендовал» им помочь пацану таким тоном, что отказать ему они просто не смогли.

Они карабкались по руинам домов. Проще было идти по улицам, превратившимся в лесные заросли. Но атаман, не раз предпринимавший такие вылазки, не рекомендовал выбирать на первый взгляд лёгкий путь. Человек в лесу был беззащитен перед кишевшими там тварями. Поэтому безопаснее было пробираться по руинам, подальше от деревьев и высоких кустарников. Но даже на расстоянии чувствовалась чудовищная враждебность серо-коричнево-зелёной растительности и населявшей её живности. Дважды им надо было пересекать улицы. Они искали прогалины в зарослях, карабкаясь сотни метров вдоль улицы по относительно безопасным руинам. Когда они пересекали очередную прогалину, из леса к ним метнулся ящер. Чудище метровой длины остановилось в полутора метрах от Пруднича, вяло раскрыло пасть, но к людям приближаться не стало. Владимир подумал, что будь он один, монстр вёл бы себя более смело.

Они шли к «Динамо» — стадиону, превращённому центровиками в плодородную плантацию, защищённую со всех сторон брустверами обваливающихся трибун. К самому стадиону под землёй вёл подземный ход. Они шли почти наугад, будучи совсем не уверены, что Анастасия находится именно здесь. Голова рассудил, что рабы-каторжане в Центре — товар нередкий, но не настолько дешёвый, чтобы им разбрасываться. Поэтому хрупкую девчонку они вряд ли направят на открытую плантацию. На такие направляли обычно мутантов и более крепких репрессированных центровиков, чтобы они могли при случае сами защититься от набегов врагов и хищников. Поэтому, скорее всего, «соплячку» надо искать в амфитеатре «Динамо». Владимиру оставалось надеяться, что атаман не ошибся.

К стадиону они решили пробираться со стороны квартала по улице Ленина. В других местах вокруг стадиона вздымался высокий лес, и только с этой стороны было относительно чистое пространство до самого вала амфитеатра. Появления людей охранявшие амфитеатр УЗ-8 боялись меньше всего, а поэтому именно этот участок стены практически не охранялся, дозорных на нём не было. Они стояли там, где могли появиться хищники, — со стороны леса.

Владимир и его спутники подбежали к стене стадиона и по полуразрушенной кладке стали карабкаться вверх. Забравшись на гребень, Владимир увидел внутри огромное поле, расчерченное ровными лоскутами. Было время прополки, четыре десятка рабов УЗ-9, скованные цепями друг с другом, выстроившись в шеренгу, шли с тяпками вдоль зелёных картофельных рядов. За ними вяло топтался только один надсмотрщик УЗ-8, на стенах — трое постовых. Под гермолюком выведенного на средину поля подземного хода прячется от ненужных доз радиации ещё с пять-шесть надсмотрщиков. Они появятся по первому сигналу тревоги.

Пока что им везло. Втроём они юркнули на трибуны и быстрым шагом стали спускаться вниз — прямо к группе рабов. Надсмотрщик увидел их приближение и поднял арбалет.

Центровик Окуневич с нарочитой грубостью произнёс:

— Эй, ты на кого арбалет подымаешь, недоделок? Не видишь, инспектора идут?

В тяжёлых мозгах мутанта вяло зашевелились мысли, что-то ему подсказывало бессмысленность сообщения о появлении здесь трёх инспекторов. Но недавно начертанная четвёрка на груди говорившего, шедшего в сопровождении двух «пятёрок», заставила его неохотно опустить своё оружие. Караульные, которые стояли на стенах, насторожились. Они все с удивлением рассматривали непонятно откуда появившуюся тройку центровиков.

Медленно подходили к надсмотрщику. Неестественно маленькую голову широкоплечего, горбатого мутанта скрывала защитная маска, крупные затемнённые очки и ватиновые фильтры. Но по тому, как он переминался с ноги на ногу, сильно сжимал в своей руке арбалет, можно было догадаться: ещё чуть-чуть — и нервы мутанта не выдержат. Спокойным и надменным тоном Окуневич излагал заранее придуманную легенду:

— Я — инспектор сил безопасности. По полученной информации, среди этой группы УЗ-9 есть девушка-ленточница. Мы должны проверить всех УЗ-9, найти её и доставить в лабораторию для исследований.

До этого молчавший мутант недовольно прогундосил:

— Фо фтаршим рефайте, — и направился в сторону люка.

Окуневич выстрелил в мутанта, стрела вошла ему в затылок, свалив насмерть. Завопили надсмотрщики, сбегавшие с брустверов к полю.

Владимир крикнул растянувшимся по полю УЗ-9:

— Настя!

Никто не отозвался.

— Анастасия.

Одна фигурка на самом краю поля, обтянутая грязным комбинезоном, опираясь на тяпку, разогнулась. Владимир подбежал к ней.

— Меня когда-то звали Настей. Теперь я Шавка. Такое имя дал мне господин Дрон.

Владимир не узнавал этого сиплого слабого голоса. Он подбежал к девушке и на секунду приподнял её защитные очки. Глаза узнал: серые, немножко раскосые. Только теперь их обрамляли синюшные кровоподтёки. Девушка была прикована к общей цепи. Она стояла крайней в ряду. Наверное, надсмотрщики меньше всего опасались её побега.

— Как снять цепь?

— Ключи у господина Дрона.

Охранники уже сбегали с трибун на поле. Скоро они будут на расстоянии прицельного выстрела из арбалета или ещё хуже — смогут вызвать тех, кто прячется в укрытии за люком.

Бони дёрнул Владимира за плечо:

— Давай, партизан. Стреляй, у вас это лучше получается.

Владимир кивнул. Он снял с плеча свой арбалет и стал целиться. В середину отверстия трубки-прицела он словил жирную цифру восемь на комбинезоне приближающегося надсмотрщика. Плавный спуск. Стрела вошла как раз в середину верхнего круга восьмёрки.

Окуневич выстрелил во второго надсмотрщика — промах. Владимир быстро перезарядил арбалет. Прямо над головой пролетела стрела — мутант неудачно выстрелил в него. Прицеливание и спуск. Не так удачно, попал в плечо. Мутант схватился рукой за торчащую стрелу, одновременно пятясь назад. С другой стороны уже целился третий надсмотрщик.

— На землю! — крикнул Владимир всем, но переживал он только за Настю.

Рабы упали на землю среди картофельных рядов, громко брякнув цепями. Окуневич и Бони сделали по выстрелу. Они были плохими стрелками, в отличие от целившегося в них надсмотрщика. Бони согнулся от впившейся ему в бок арбалетной стрелы. Владимир снова выстрелил, и второй надсмотрщик, глухо ухнув, упал на землю.

Раненный в плечо мутант понял, что перестрелку со снайпером ему не выиграть. Он побежал к люку, одновременно крича и зовя на помощь засевшее там подкрепление. Окуневич бросился за ним. Владимир обратился, громко крича, к подымающимся с земли УЗ-9.

— Вы свободны. Мы — с Нейтральной. Идёмте с нами. У нас мало времени, идёмте.

Секундное молчание, а потом слабые голоса:

— Мы не сможем…

— Мы не дойдём…

— Я слишком слаб…

— Я и так скоро умру…

— Лучше умереть здесь…

В отчаянии Владимир сделал то, о чём в дальнейшем и он, и Анастасия старались не вспоминать. Он подбежал к тощему рабу, который был прикован к Анастасии, схватил его левую руку, от которой шла цепь к правой руке Насти, и гробовым голосом спросил:

— Ты идёшь с нами?

Тощий медленно покачал головой.

Владимир в секунду выхватил из ножен меч и, размахнувшись, отрубил рабу большой палец у самого основания. Рывком дёрнул кольцо цепи, и она с глухим хрустом соскочила с руки раба. Анастасия закричала, но он не обращал внимание на её протесты, а также на вопли и проклятия раненного. Схватив за цепь у самой руки Анастасии, он потащил её за собой.

Окуневич убил убегавшего надсмотрщика и уже возвращался назад. Но сидевшие в укрытии мутанты услышали призывы о помощи. Пять надсмотрщиков выбежали на Поверхность. Окуневич схватил ослабевшую девушку за другую руку, и они втроем побежали в сторону трибуны, с которой спустились на поле. Бони отставал.

Преследователи сразу же разрядили свои арбалеты. Но на бегу им не удалось хорошо прицелиться — ни одна стрела не попала в убегавших. Когда забегали на трибуну, Пруднич оглянулся — надсмотрщики преследовали их только с мечами и дубинами, арбалеты они побросали, надеясь вскоре достигнуть беглецов.

Бони почти перешёл на шаг. В середине подъёма трибун Окуневич остановился и крикнул:

— Бони, отстреливайся; потом догонишь нас.

Окуневич знал, что «потом» для Бони не будет, об этом догадывался и Бони. Он остановился, сам себе кивнул и устало сел на растрескавшееся от времени пластиковое сидение. Медленно вскинул к плечу арбалет и прицелился в надсмотрщиков.

Когда они достигли вершины трибун, Владимир ещё раз посмотрел вниз. Двое надсмотрщиков обегали Бони с разных сторон. Трое возвратились на поле за брошенными арбалетами. В центре поля стоял отрешённо наблюдавший происходящее двухголовый мутант со скрещенными на груди руками. Пруднич мысленно поблагодарил обречённого американца, который задержал надсмотрщиков и дал им шанс спастись.

К вечеру они уже были на Нейтральной. Только через неделю из Центра явились военные со следователем. Они убедились, что Бони, Окуневич и Пруднич не числились нейтралами на момент нападения. Формально нарушения Конвенции не было, и они ушли. Правда старший военный злобно сказал усмехающемуся Голове, что доложит Учёному Совету о необходимости пересмотра Конвенции. Но дальше пустых угроз дело не пошло.

Владимир и Анастасия поселились в одном из пустующих дотов. Две недели в верхних помещениях Центра подорвали её здоровье и враз размазали в ничто её детские мечты и мысли. С первого дня пребывания на каторге симпатичную длинноволосую девушку присмотрели себе начальники надсмотрщиков УЗ-8 — сиамские близнецы, считавшие себя одной личностью и называвшие себя Дроном. Ей предложили стать постоянной любовницей в обмен на освобождение от работ на Поверхности. Что было после её отказа, Анастасия объяснить не могла: то ли не помнила, то ли не хотела вспоминать. Дрон заставил её отзываться на унизительную кличку «Шавка» и, избитую и униженную, изгнал к другим УЗ-9.

УЗ-9, брошенные на самое дно социальной лестницы Центра, быстро скатывались к дикости. Обычным делом в их общинах были жестокость и убийства, полигамия и извращения. Слабенькую и миловидную Анастасию ждала страшная участь. Но за неё заступился один УЗ-9. Это был репрессированный учёный-медик, отказавшийся участвовать в экспериментах по выведению морлоков. Его так и называли — Док. Он лечил соплеменников, насколько это было возможно при почти полном отсутствии лекарств и медицинских инструментов, и поэтому общине каторжан был очень полезен. Приведя в чувства истерзанную надсмотрщиками девушку, он заявил всем, что забирает новенькую себе. И нарушить запрет Дока трогать её не решался никто из УЗ-9, потому что каждый из них мог завтра вознуждаться в его помощи. Док ничего от неё не требовал взамен своего покровительства, хотя спали они рядом. И что им двигало, для Насти так и осталось загадкой. Это Док стоял на поле в цепи рядом с Настей, и именно ему Владимир отрубил палец.

Сидя, обнявшись, в своём тесном доте, они решили больше никогда не вспоминать того, что произошло с момента их встречи до момента их прихода на Нейтральную. И они никогда об этом больше не говорили и почти никогда не думали. Лишь спустя годы Анастасия как-то раз рассказала эту историю подрастающей и умной не по годам Вере, назойливо требовавшей подробного отчёта об обстоятельствах знакомства её родителей. Конечно, в этом рассказе самые жестокие подробности были сглажены. И девочка, привыкшая к тихому однообразию поселковой жизни, настолько прониклась этим рассказом об отважном прошлом её родителей, что Анастасия была не рада своему внезапному порыву. Вера вместо сказки на ночь требовала очередного повторения этих не очень приятных её родителям воспоминаний.

Нейтральная не стала для Владимира родным домом. Злобные и постоянно конфликтующие между собой жители станции-форта, становившиеся одним народом только на время нападений, были совсем не похожи на шумных и дружных партизан. Особенно тяжело было Владимиру наблюдать регулярно следовавшие через станцию родные партизанские обозы. Он бы хотел их вообще не видеть, но это было невозможно: каждый нейтрал обязан заступать в дозоры возле бронедрезины и у ворот в Большой Проход. В первый раз в таком дозоре, встретив своих ходоков, он спрыгнул с дрезины и выбежал к ним на встречу, радостно приветствуя друзей. Митяй от него отвернулся. Никто из ходоков не протянул ему руки, как будто они не видели и не слышали Владимира. Для них он был дезертиром.

Наступали ленточники — трупный запах этой чёрной давящей угрозы просачивался уже и на их станцию-крепость. И от этого таким хрупким казался кокон счастья этих двух человек, ожидавших скорого появления третьего. Скоро через Нейтральную прошёл странный обоз в сопровождении людей, пришедших откуда-то издалека, не из Муоса. А ещё через несколько месяцев на станцию пришёл монах, назвавшийся Присланным. Кто был этот человек, и был ли он человеком вообще, осталось загадкой. Но его дар говорить простыми словами о великих вещах оправдывал данное ему прозвище. Пруднич, как сейчас, помнит себя и Настю, стоящих на одном колене и в едином порыве со всеми жителями Нейтральной приветствующих Присланного. А еще через три месяца Настя, пряча слёзы, сидя у него на коленях и держа на руках месячного Костика, шептала ему, уходящему в Последний Бой, неизвестно где услышанные ею заговоры от смерти.

Он помнит строй, в котором стояли почти все мужчины Муоса, чувствуя себя непобедимой силой, монолитом, о который непременно разобьётся нашествие людей-червей. Туманная вуаль покрывала его воспоминания о длившемся сутки кровавом кошмаре, названном Последним Боем. Больше он помнил усталое лицо Мясника, быстро и неаккуратно зашивающего ему кровоточащие обрубки руки и ноги, матерясь в ответ на его просьбы уколоть опий.

После возвращения домой он быстро научился ходить на протезе; ещё быстрее утратил чувство неполноценности из-за увечья, потому что оказался одним из немногих выживших и одним из многих калек.

Нейтральная вошла в Республику, по призыву которой он, Анастасия и Окуневич, собрав небольшую группу добровольцев, заселили поселение Мегабанк, администратором которого был назначен Пруднич. Жили они не сыто, но относительно спокойно и, в общем-то, счастливо: честно трудились, отстраивали поселение, рожали, растили и воспитывали детей.

Пруднич был не только руководителем посёлка, но и единственным священником поселения. Республика с прохладцей относилась к «религиозным суевериям» народа, но вынуждена была с ними считаться, по крайней мере до тех пор, пока не сократиться до минимума количество людей, помнящих Присланного. Тем более людскую веру можно было использовать на службе государству. В не так давно изданном законе Республики было предписано, что каждое поселение имеет право на оправление религиозных культов только под эгидой руководителя поселения. Поэтому выбор был невелик: или культ становился противозаконным, или же его оправлял администратор поселения. Пройдя двухнедельный курс в Монастыре, он получил право на ведение церковных служб и таинств. Мегабанковцы выходили на молитву и принимали причастие от Пруднича, на время становившегося отцом Владимиром, но исповедоваться к нему шли неохотно. Потому что он был для них «в доску» своим, да и без исповеди знал недостатки каждого из них.

Когда все взрослые посельчане уходили наверх, Пруднич становился учителем и воспитателем. Девятеро ребят разных возрастов собирались в холле, чтобы получить от него те немногие знания, которые он получил за три года учёбы в партизанской школе. К этому скромному багажу Пруднич старался кое-что добавить в ходе самообучения, самостоятельно читая и истолковывая на свой лад малопонятные для него учебники. Вообще-то последние годы администраторов поселений обучали в Университете, но «старые кадры» не трогали и переучиваться не заставляли.

Пруднич не был талантливым учителем, и его ученики не проявляли особых рвений к овладению знаниями. За исключением одной ученицы — его собственной дочери Веры. Она, открыв рот, сидела на всех уроках, внимательно слушала своего отца, аккуратно выводила на обратной стороне серых банковских бланков буквы и цифры. Вера цыкала на других учеников, которые шумели и отвлекались на уроках. И даже один раз подралась с Колькой, который передразнивал её отца. Она зачитала до дыр все учебники в их скудной библиотеке, выкачала из отца все его знания и заваливала его кучей вопросов, на которые он просто не знал ответов. В своих мечтах Пруднич видел Веру студенткой Университета, а потом — великой учёной в одной из уютных лабораторий Центра, создающей средства для спасения Муоса.

Пруднич, сколько себя помнил, постоянно был чем-то недоволен: не таким большим, как хотелось бы, урожаем; слишком большими, чем хотелось бы, налогами; не прекращавшимися мелочными ссорами между посельчанами; своими неудачами на поприщах капеллана и учителя, никем здесь не воспринимавшимися всерьёз, и сотнями других раздражавших и пугавших его неудач. Теперь же на фоне настоящего горя все эти «беды» виделись мелочами, слегка подсаливавшими его счастливую жизнь.

И он всё ждал этого чёртового следователя, из-за которого он не мог по-христиански похоронить свою жену, помянуть её по-мужски, уложить детей и пойти наконец-то закрыться в администраторской да побыть самим собой — обычным мужиком, у которого отняли жену, любимую им больше жизни.

Дверь их квартиры открылась, вбежала запыхавшаяся дозорная Нина — вдова из соседней квартиры. Взрослых мужчин в посёлке было всего восьмеро, поэтому дозор к единственному входу в Мегабанк перекрывали и женщинами. Да и никакой опасности пребывание в таком дозоре не несло: через массивные двери в холл всё равно никто проникнуть не мог. Вера не любила Нину за то, что она не раз недвусмысленно набивалась в число жён администратора. А Нина взволнованно протараторила:

— Аркадьевич, там это… следователь из Центра.

Несмотря ни на что, слово «следователь» даже видавшего виды Пруднича заставило вздрогнуть. Об этих сверхлюдях ходили легенды. Их боялись и уважали. Они были наделены огромными полномочиями и обладали почти сказочными способностями. Они были лишены страха и равнодушны к голоду и боли.

Пруднич неуклюже встал и суетливо, опираясь на палку и заваливаясь на корявый протез, покульгал к двери. Ему на миг показалось, что следователь каким-то чудом может вернуть ему его жену. Вере передалось настроение отца, и она тоже поднялась с кушетки и выбежала в холл.

Следователь совсем не был страшен, как это рисовали старшие ребята в своих рассказах. Среднего роста, худой человек, с обычным лицом — не злым и не добрым, просто каким-то неподвижным. По возрасту — как отец, тёмно-русые волосы с сединой на висках. Форма следователя совсем не бросалась в глаза, как, например, униформа военных или чиновников: серая укороченная матерчатая куртка, серые широкие брюки, затянутые ниже лодыжек. Вот только сапоги были необычные — невысокие из прорезиненной материи; они позволяли передвигаться беззвучно. За спиной — ножны с двумя короткими мечами и рюкзак. Об этих рюкзаках тоже ходили легенды. Говорили, что там лежат сложные, почти волшебные приборы и инструменты, при помощи которых следователи узнают Истину.

Следователь, не поздоровавшись, спокойным властным тоном обратился к Прудничу:

— Идём к месту происшествия. Подробности сообщите там.

Следователь развернулся и вышел, не заботясь о том, успевает ли за ним инвалид. На осмотр трупа и места происшествия ушло не больше часа. Следователя сопровождали два воина из УБР — Ударного Батальона Республики, которых называли убрами, исполнявших в Республике роль спецназа. Но и убры вместе Прудничем и другими жителями Мегабанка стояли вдалеке. Им было видно мерцание фонарика следователя, который то нагибался, то подымался, что-то изучая и осматривая. Следователь ничего не писал, всю информацию следователи складировали исключительно в своей памяти. Потом он подошёл к сопровождавшим и сообщил:

— Осмотр закончен, можете хоронить.

Кто-то из мегабанковцев спросил:

— Что там?

Следователь невозмутимо ответил:

— До приведения приговора в исполнение вся информация по происшествию — тайна следствия. Мы уходим.

Пруднич растерянно спросил:

— Как уходите? Куда?

— Приводить приговор в исполнение. Вы остаётесь здесь. Из селения никто не выходит до моего разрешения.

— А если вы не вернётесь?

— Это маловероятно. Но и в этом случае вы не выходите из посёлка до прихода другого следователя, который будет выслан, если я не представлю рапорт в течение недели.

Командор посёлка Окуневич, который отвечал за оборону селения и был негласным заместителем Пруднича, неуверенно спросил:

— Но вас только трое. Мы можем пойти с вами?

Следователь приглушенно ответил вопросом на вопрос:

— Кто-то не понял, что я сказал?

— Мы сделаем так, как вы скажете, следователь, — вмешался Пруднич, — только найдите тех, кто это сделал.

Следователь едва заметно кивнул, развернулся и, не попрощавшись, ушёл вместе с убрами.

На следующий день, после похорон, все собрались в холле, бывшем одновременно столовой и залом совещаний, гостиной и гостиницей для гостей, церковью, учебным классом и библиотекой. Теперь это было местом поминок. На столах — варёная картошка в кожуре, вяленые слизни да бутыли с брагой — нехитрая пажить мегабанковцев. Стандартные слова, тихий разговор. Вера сидела на лавке, на своём месте — там, где она всегда сидела во время праздников. Только вот мамы не было. Вера не притронулась к еде. Она косилась на пустое место на лавке между нею и отцом — там раньше всегда сидела мама. Иногда Вера бросала злобные взгляды на тётю Нину: молодая вдова, которая и до смерти мамы не могла спокойно пройти мимо её отца, вырядилась на поминки, как на праздник, распустила волосы. Она назойливо успокаивала её отца, то и дело ложа руки ему на плечи и с неестественным сочувствием пыталась «приголубить» детей администратора посёлка. А старый Пруднич ничего вокруг не замечал. Он выпивал подливаемую ему Ниной брагу и замирал, уставившись на нетронутый стакан с лежащими рядом картофелинами для его жены.

Мегабанковцы подпили, и теперь гул голосов стал громче. Кто-то вспоминал эпизоды из жизни жены администратора, кто-то разговаривал уже на совсем посторонние темы. Дети начали шалить. Костя подсел к Лизе, они беседовали о чём-то серьёзном, хотя вряд ли о его погибшей матери. И если бы не угрюмый администратор, да его мрачная дочь, всё походило бы на обычный совместный вечер жителей посёлка.

Вдруг дозорный сказал одно лишь слово, которое вмиг погрузило холл в тишину:

— Следователь.

Мегабанковцы повставали со своих мест, Пруднич поднял голову.

Следователь вошёл в сопровождении тех же убров. Остановившись, он, как всегда, не здороваясь, монотонным канцелярским голосом сообщил:

— Именем Республики! Оглашается приведённый в исполнение приговор. Вчера мною получено сообщение о гибели гражданки Республики, жительницы поселения Мегабанк, Анастасии Пруднич. В сопровождении двух солдат Ударного Батальона Республики мною осуществлено выбытие на место происшествия. При осмотре были установлены явные следы ритуального убийства, указывающего на причастность к нему членов секты так называемых чистильщиков. Признаки этого — крестообразное нанесение пяти ударов ножом: в живот, шею, пах, обе груди и в солнечное сплетение убитой, и оставление ритуального ножа в раневом канале в области живота. Осмотром трупа установлено, что раны прижизненны и причинили потерпевшей тяжёлые предсмертные страдания. На месте обнаружены средства связывания и кляп, а также следы обуви. В соответствии с параграфом девятнадцать, мною организован поиск сектантов. Средства и методы поиска составляют государственную тайну, оглашению не подлежат и будут мною изложены в письменном рапорте на имя начсота Республики. В действиях преступников содержится состав преступления, предусмотренного пунктами семь и двенадцать параграфа четыреста сорок семь — ритуальное убийство с особой жестокостью. В связи с особой опасностью преступников, а также ввиду отсутствия доказательств их принадлежности к гражданству Республики, в соответствии с параграфом тридцать восемь, я заочно вынес в отношении них смертный приговор, исполнение которого принял на себя лично и поручил двум сопровождавшим меня убрам. В течение шестнадцати часов нами была обнаружена группа сектантов в количестве шести человек. В ходе скрытого наблюдения была установлена их причастность к убийству гражданки Пруднич, так как детали преступления они обсуждали между собой. Приговор до оглашения был приведен в исполнение. Приговорённые оказали сопротивление, что лишило их права на выбор способа казни. При осмотре казнённых установлены дополнительные доказательства их причастности к убийству: наличие ритуальных ножей, совпадение следов обуви с обнаруженными на месте происшествия, обнаруженные при посмертном обыске вещи убитой. В соответствии с параграфом двести тридцать девять, требующем при наличии возможности предоставлять в распоряжение родственникам убитых головы казнённых, мною осуществлено расчленение трупов…

Один из убров бросил к ногам мегабанковцев завязанный мешок, по контурам которого было видно, что в нём лежат круглые предметы. Мешковина пропиталась кровью. Несколько женщин и детей, оказавшихся ближе других к казнённым, отшатнулись от чудовищного трофея. А следователь бесстрастно продолжал:

— В соответствии с параграфом девяносто четыре, вам, потерпевший, предоставляются на опознание вещи убитой.

Следователь, переступив мешок с головами, подошёл к столу, небрежно стряхнул разбросанные на нём картофельные лупины и на освободившееся место высыпал из пакета деревянный крестик на бечёвке и латунное обручальное кольцо.

— Это её вещи?

Пруднич рассеянно ответил:

— Её, кажется… Да, конечно, это вещи моей Насти, я узнаю их.

— Вещи убитой остаются вам. В соответствии с параграфом двести пятьдесят четыре, вы имеете право на реквизицию имущества казнённых: одежду, обувь, аксессуары, ручную кладь, оружие. Убры объяснят, где найти трупы…

— Не нужны нам их вещи.

— Отказ принят. Оглашение приговора окончено. Именем Республики!

А потом следователь менее сухим голосом добавил:

— С настоящего момента ограничение на выход из вашего посёлка снимается. Однако я обязан вам сообщить следующее. По определённым признакам, установленным по результатам расследования, усматривается, что уничтоженная группа является лишь отдельной частью значительно большего по численности преступного формирования, в планы которого, возможно, входит полное уничтожение вашего посёлка. В своём рапорте я изложу о необходимости проведения операции по их уничтожению в этой части Муоса, но когда власти Республики примут такое решение и примут ли его вообще, я не знаю. Настоятельно рекомендую покинуть эту территорию до уничтожения клана чистильщиков. До ухода из посёлка принимайте исключительные меры предосторожности.

Следователь и его два спутника повернулись и пошли на выход из хранилища. Недоумённые посельчане молча смотрели им вслед.

4

Владимир Пруднич кое-что слышал о чистильщиках: подобную информацию ему, как администратору, передавали из Центра. Чистильщики — так себя называли члены секты, родившейся сразу после Великого Боя. По слухам, основал её офицер-партизан, переживший эту кошмарную битву с ленточниками. Возможно, ужас этой схватки оставил неизгладимый след в его сознании. Бросившись в религию, посредством психопатичных умозаключений он пришёл к выводу, что его миссия — уничтожить всё население Муоса, после чего убить и себя. О том, что Последняя Мировая — это предсказанный Библией апокалипсис, думали многие. Но основатель клана чистильщиков пошёл дальше: он считал, что скрывающиеся в подземельях грешат, противясь воле свыше, порешившей свести счёты с человечеством. И наступление рая на земле возможно только после смерти последнего живущего на ней. Как не странно, он нашёл много единомышленников. Действительно, жизнь в Муосе многие считали адом, а лжемессия предлагал такой простой и понятный способ спасения душ. Они назвали себя чистильщиками — от слов «чистилище» или «чистить». Каждый вступавший в клан давал клятву убивать жителей Муоса, не входящих в клан, вплоть до последнего человека; когда останутся только члены клана — умерщвлять и их; а когда останется последний чистильщик — он должен был умертвить себя. Когда у главного чистильщика спрашивали насчёт Москвы и других убежищ, он заверял, что там тоже есть чистильщики, которые делают своё дело.

Кровавый пророк увлёк за собой в неметрошные переходы десятки фанатиков. Они выжигали клеймом кресты у себя на лбу — знак принадлежности к клану. Убиение себе подобных было смыслом их существования. Но особо ценимым ими было ритуальное убийство, считавшееся особой милостью к жертве, дававшей ей шанс на воскрешение в раю. Пока ударенный пять раз ритуальным ножом умирал в мучениях, исступленные сектанты прыгали и выкрикивали заклинания, умилённо радуясь агонии умирающего. Захваченным в плен чистильщики обычно предлагали вступить в свои ряды. Для этого надо было лишь выжечь крест у себя на лбу и совершить ритуальное убийство хотя бы одного необращенного. Видя мучения других, многие захваченные пленники соглашались, а после клеймения и участия в ритуальном убийстве у них уже не было пути назад; со временем они пьянели от крови и сами становились полоумными фанатиками. Клан чистильщиков рос и на периферии Республики стал угрозой, сравнимой с угрозой ленточников.

Когда-то Пруднич сообщения о чистильщиках от инспекторов слушал в пол-уха. Ему не думалось, что сумасшедшие кровожадные сектанты появятся где-то рядом и, тем более, что в их руки может попасть кто-то близкий. Пруднич на собрании посёлка предложил оставить Мегабанк и уходить в Центр. Там они убедят власти быстрее уничтожить клан чистильщиком, а потом снова вернутся в Мегабанк. Но посельчане не приняли его предложение:

— И что дальше?

— Кем мы там будем?

— Даром кормить нас никто не будет, отправят на необжитые места, и подохнем там с голодухи или от мутантов.

— Да и картошку убирать через месяц уже.

— А тут у нас крепость — такую другую пойди-сыщи в Муосе.

Пруднич хмуро смотрел на своих земляков.

— Ладно. Будь по-вашему. Согласен, что напасть на нас могут только вне Мегабанка. Поэтому с сегодняшнего дня разрешаю выходить из Мегабанка только группами и с оружием. От всех требую предельной осторожности. При малейшей опасности бежать к Мегабанку. Понятно?

Через неделю Пруднич лично пошёл в Центр с просьбой найти и уничтожить клан чистильщиков. Он уже не ходил так далеко больше года — на протезе с костылями несколько километров по многоуровневым переходам нужно было идти целый день. Весь разбитый после дороги, он стоял в кабинете перед заваленным бумагами столом инспектора сектора «Юго-Запад», в который входил и посёлок Мегабанк. Пруднич, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, умолял чиновника:

— Я прошу вас послать военных и найти клан. Да поймите же вы, в моём посёлке двадцать семь жильцов, из них мужиков — семь человек, включая меня.

Он поднял культю и стукнул ножным протезом по полу. Чиновник даже не поднял голову, с показной отрешённости изучая какой-то документ на столе.

— У нашего поселения мощные стены и дверь, но на нас могут напасть в переходах или даже на Поверхности, откуда мы не сможем добежать до своего убежища…

— Я в который раз объясняю: всем поселением приходите сюда, получите статус беженцев, мы вас заселим на какое-нибудь вымерш… вернее, нежилое поселение, и живите себе на здоровье. Кстати, Восток и Борисовский Тракт после ленточников так и не заселены. Мы готовим группы переселенцев туда. Ну, конечно, жизнь там поначалу не сладкая будет: где-то и потрудиться надо и ленточников недобитых по неметрошным переходам погонять. Но кому сейчас легко?

— Вы не зря оговорились: ни на что, кроме вымершего поселения или анклава в урочище ленточников нам рассчитывать не приходится. А Мегабанк — это хороший, удобный посёлок. У нас плодородное поле на Поверхности. Не забывайте, мы исправно платим налог и собираемся со временем даже расширить посадку картофеля.

При этих словах администратора инспектор быстро заглянул в какую-то папку и едва заметно кивнул. Редко какое поселение в последнее время отличалось такой аккуратностью. Ободрённый этим, Пруднич заговорил быстрее:

— Ну, хотя бы пересилите к нам эдак десять крепких мужиков, и мы организуем оборону сами. Мы справимся — наше поле может прокормить ещё с десяток человек… Да и невесты у нас есть.

Пруднич улыбнулся, надеясь, что инспектора эти слова как-то смягчат. Но эффект получился обратный.

— Ну вы и придумали! Невест и у нас — три четверти Муоса, и половина из них — с детьми. Вот таких можем к вам переселить. А мужчины нужны на метрошных линиях: для обороны, для самых важных работ. Да и где вы мужчину неженатого видели? У большинства по две, а то и по три жены, да детей куча. Это только вы у нас такой капризный, видите ли. Однолюба из себя строите, моральный дух подрываете. Короче, так: я знаю, что погибла ваша жена. Поэтому ваша назойливость мною толкуется только как желание свести личные счёты с чистильщиками вопреки интересам Республики. Если вы будете продолжать в том же духе, я сообщу, куда следует.

Пруднич в сердцах махнул рукой и поковылял на выход. А инспектор, уже совсем разгорячившись, кричал вслед, перейдя на ты:

— А тебе, Пруднич, я даю два месяца, чтобы женился. Не то время, чтобы трауры по году блюсти. У меня самого две жены: обе старые и нелюбимые. Но я не ною. Республика сказала, что так надо, значит, так надо.

Закрывая дверь, Пруднич обернулся. Инспектор выкатился на инвалидном кресле из-за стола. У него не было обеих ног. Ноги бывшего центровика-военного, ставшего чиновником, остались лежать где-то в куче трупов в гараже Великого Боя.

5

Прошло уже четыре месяца. Чистильщики нигде не появлялись, и Мегабанк стал забывать о трагедии своего администратора. К тому же был собран небывалый урожай картофеля. Излишек продали, и на вырученные муони купили оружие, инструменты, витамины, овощи. Их посёлок ещё никогда не был таким процветающим. По этому случаю устроили праздник. Кульминацией была раздача муоней. Пруднич оставив часть муоней на общие нужды в тайничке своей квартиры, остальные решил разделить поровну на каждого жильца. Уже пять лет, как власти Республики ввели денежную систему, запретив натуральный обмен. Якобы это должно было способствовать развитию экономики. Но Пруднич считал это нововведение всего лишь очередной мерой по более скрупулёзному выдавливанию налогов из поселений, а заодно попыткой сделать вид, что в Муосе становится всё так, как было «До».

Но, несмотря ни на что, раздача денег привела жильцов Мегабанка в неописуемый восторг. Пруднич впервые улыбнулся за последние несколько месяцев, глядя на счастливые лица посельчан, бережно берущих в свои руки маленькие разноцветные ассигнации, по-смешному их рассматривающих, ощупывающих и даже обнюхивающих. Раньше практически все деньги, вырученные от продажи картофеля, тратились на покупку товаров на рынке — поэтому почти никто из мегабанковцев их не держал в руках. Своим намерением раздать деньги он поделился только с командором Окуневичем, и тот во время последнего похода на Вокзал обошёл весь рынок и все магазинчики, составив длинный прайс-лист. Теперь несколько мелко исписанных листков ходили по рукам посельчан. Мегабанковцы громко обсуждали предстоящие покупки, приценивались, важно цокая языками, решали, что купить, тут же меняли своё решение, увидев какой-то более нужный товар в списке. Они допоздна смеялись, спорили, шумели. Они впервые могли купить что-то, что было не связано с устранением угрозы голода, болезни или нападения. И казалось, что дальше будет становиться всё лучше и лучше.

Прошло ещё несколько дней. Несмотря на то, что было поздно, никто в посёлке не спал. Все ждали группу, которая была послана в Центр с длинным списком заказов и стопкой муоней, собранных на их оплату. Свет в посёлок был проведен, но освещение было только в холле. Вера то и дело подбегала и меняла лучину. Она иногда о чём-нибудь спрашивала засыпающего отца или подбегала к тихо спящей Надьке, чтобы деловито, «как взрослая», поправить ей одеяльце. Она могла бы в холле пересматривать книжки из их поселковой библиотечки, но все они казались какими-то блеклыми на фоне тех невероятных учебников с Поверхности и про Поверхность и фантастических сказок с картинками, которые заказал ей отец на их долю муоней. Вера уже представляла, как она выйдет в холл не с какой-то там библиотечной, а со своей личной книгой, важно сядет за стол и начнёт вслух читать. Другие дети тут же подбегут, будут слушать, просить почитать, обсуждать картинки. Она, конечно, даст им, может даже на общую полку в библиотечке поставит, но потом — когда начитается сама. Костик своей Лизке заказал подарок, но не признаётся, какой. Даже в общий список его не внёс, а записал его на отдельной бумажке и передал Ленке-торговке. Ему тоже неймётся, он то и дело подходит к двери и выглядывает в неё, надеясь, что Лизка тоже выглянет из двери напротив.

Вдруг в дверь хранилища постучали. Дозорная радостно закричала: «Возвращаются!». Поселковцы, услышав стук, и без этого сообщения уже выбегали из своих жилищ к входу в хранилище. Открыли массивную металлическую дверь. Ленка-торговка и четверо из торговой группы, предвкушая радость дарить другим радость, весело заталкивали тележки с большими баулами. Старый Пруднич, пропустив выбегающих Веру и Константина, остался у входа наблюдать со стороны картину продолжающегося праздника на их станции.

Глухие щелчки — кто-то нажал на спусковые крючки арбалетов. Старый Пруднич понял это, ещё прежде чем упала Ленка-Торговка и закричали другие посельчане.

— Дверь! Дверь закрывайте! — проорал Пруднич.

Но как раз на пороге стояла тележка и лежала Ленка с торчащими из спины стрелами. Пока выталкивали тележку и втаскивали Ленку, прозвучал ещё один арбалетный залп. Двое мегабанковцев свалились у двери, и в тот же миг дюжина волосатых чистильщиков с выжженными крестами на лбах налегли плечами в почти закрывшуюся дверь. Пруднич закричал:

— Держите дверь! Вера, Костя, назад!

Вера остолбенела, Костя схватил её за руку и потащил в квартиру. Отец с мечом в руке выходил из квартиры. Он быстро сказал Косте:

— Ты знаешь, что делать.

Он поковылял к двери в хранилище, неуклонно открывающейся внутрь холла.

Окуневич вырвал меч из руки убитой дозорной и сделал несколько резких выпадов в сторону чистильщиков, пытавшихся просунуться в щель. Один из них с рассечённым животом ввалился внутрь как раз у дверного косяка, забрав надежду замкнуть дверь. Стойки с оружием стояли в другом конце холла, добежать до них — несколько секунд. Но этих нескольких секунд у мегабанковцев не было — если дверь распахнётся, чистильщики ворвутся в холл. Мечи и арбалеты были у торговой группы, но все они были убиты и лежали на полу, придавив своё оружие. Пруднич подошёл к расширяющейся щели. Он увидел, что чистильщиков за дверью толпилось больше, чем жильцов Мегабанка. Они с отрешенными лицами шли выполнить свою сумасшедшую миссию. Пруднич с ходу вогнал меч в шею самому здоровому из них. Но достать меч из трупа ему было не суждено. Сразу два вражеских клинка рубанули по его туловищу, и он рухнул на пол. Гибель администратора сломила дух оборонявшихся. Они отпрянули от двери. В течение нескольких секунд их повалили на землю и вязали наводнившие холл чистильщики.

6

Несколько лет назад отец подозвал ещё совсем маленького Костю и показал ему на тайный лаз в их квартире. Это была вентиляционная шахта, расположенная за выступом стены. Жерло шахты находилось над полкой, на которой была сложена разная домашняя дребедень. Шахта была неширокой, но ребёнок и даже подросток туда мог влезть. Шахта уходила на метра четыре вглубь стены, вернее, вглубь другого помещения хранилища, а потом изгибалась и отвесно шла вверх.

После убийства матери отец снова напомнил Косте об этой шахте и сказал:

— Если что случится, хватаешь Настю и Веру и туда. Ждёте, пока не минует опасность.

— Какая опасность, папа?

— Какая-нибудь.

Как только Костя и Вера вбежали в квартиру, парень сразу бросился к Надиной кроватке, схватил ребёнка на руки и подтолкнул Веру к полкам. Он показал Вере шахту и потребовал, чтоб она лезла в неё. Вера медлила, и тогда он её больно схватил одной рукой за ногу и подсадил так, что девочка почти юркнула внутрь шахты. Костя попытался втолкнуть в шахту Надю. Но Надя начала вырываться и плакать. Она громко кричала, не оставляя никакого шанса спрятаться им всем. В это время чистильщики уже вязали поселковцев в холле, а трое из них, услышав крик, направлялись в квартиру Прудничей. Костя выругался, держа в одной руке Надю, схватил со стены сделанную ему отцом лёгкую саблю и в отчаянной попытке прорваться из посёлка побежал в сторону холла. Трое чистильщиков преградили ему путь. Он замахнулся саблей. Чистильщик парировал удар, сабля вылетела из рук Кости. Костю вместе с Надей схватили и вытащили в холл.

Вера смутно помнит, что происходило дальше. Она слышала, как чистильщики бегали по квартире, задевая мебель. Потом в течение нескольких часов они совершали свой кровавый ритуал в холле. Под дикие крики приносимых в жертву они исступлённо орали бессмысленные молитвы, дико ухали и танцевали над жертвами. Она слышала плаксивый голос тёти Нины, её крик, потом снова её причитания. Вера тихонько выла, лежа на животе в шахте. Ей было страшно. Она отказывалась верить в то, что происходит. Она надеялась, что всё это — дурной сон, сейчас Костя, смеясь, её достанет из этой шахты, и они пойдут рассматривать долгожданные покупки. После долгой экзекуции чистильщики собрали продукты, вещи, оружие и ушли. Наступила тишина. Такой тишины в Мегабанке Вера не помнит. Всегда, даже ночью, кто-то храпел, шуршал, шептался, чем-нибудь скрипел. Сейчас Верино дыхание, усиливавшееся эхом вентиляционной шахты, было единственным звуком в этом безмолвии.

Вера боялась покидать своё убежище. Даже в этой тишине она продолжала лежать в шахте и, в конце концов, заснула. Проснулась от того, что затекли руки и ноги. Еле-еле выползла из шахты. В её квартире было всё как всегда: как будто отец с Костиком пошли на ужин в холл, а Надю забрала на время соседка. Ноги не шли к входной двери, потому что Вера знала, что за ней кончается её детство. И всё же она осторожно приоткрыла дверь. Дальше Вера ничего не помнила…

Она не помнила, когда пришли торговцы. Слава об урожае в Мегабанке разошлась по этой части Муоса, и они спешили реализовать внезапно разбогатевшим посельчанам кое-какой товар. Дверь Мегабанка была закрыта, но не заперта. Возле неё толпились червеподобные падальщики, и то, что они не вползли внутрь, означало, что там есть ещё кто-то живой. Торговцы, спугнув падальщиков, вошли внутрь и увидели чудовищную картину самого страшного из известных в Муосе ритуальных убийств. И девочку, которая молча сидела возле трупа однорукого и одноногого мужчины, держа на руках убитого ребёнка. Неизвестно, сколько девочка провела времени среди уже начавших разлагаться трупов. Но, когда её пытались забрать, она, как зверёныш, вырывалась, царапалась, кусалась и кричала. Они просто побоялись, что крик девочки привлечёт тех, кто устроил это побоище, и поэтому оставили её. Торговцы немедленно вернулись на станцию и сообщили об обнаруженной находке.

Следователь и группа убров через несколько часов прибыли в Мегабанк. Следователь, закончив осмотр места происшествия, просто спросил у Веры:

— Идёшь с нами?

Девочка узнала следователя. Она молча поднялась, пошла и не отходила от него всю дорогу. Командир убров спросил:

— Полковник, не надо, чтоб ребёнок шёл с нами. Давайте я пошлю кого-нибудь из солдат отвести её к ближайшему поселению.

— Я без него не пойду, — резко сказала Вера, схватив следователя за руку.

Следователь вырвал руку, но с офицером не согласился:

— Пусть идёт с нами. Мы не можем разбрасываться солдатами.

Офицер остался при своём мнении, но промолчал. Со следователями в Республике не спорил никто.

7

Они шли долго. Следователя не заботило, успевает ли за ним маленькая спутница. Поэтому большую часть пути её несли на руках убры, передавая друг другу. Следователь шёл первым, в метрах тридцати от остальных. Его шагов не было слышно — умение бесшумно передвигаться было одной из многих способностей следователей. Он внимательно осматривал всё, что видел под ногами, на стенах и над головой. В какие-то моменты он останавливался, всматриваясь в какие-то следы или знаки на стенах. Убры тоже останавливались — никто не смел подойти к следователю, когда он ведёт осмотр. Потом он сделал знак рукой, и отряд подошёл ближе. Следователь тихо, почти шёпотом, объявил:

— Именем Республики. Мною вынесен приговор в отношении неопределённого числа членов клана чистильщиков, совершившего нападение на поселение Мегабанк. В связи с особой опасностью преступников, а также в виду отсутствия доказательств их принадлежности к гражданству Республики, в соответствии с параграфом семьдесят четыре, приговор выносится заочно и будет оглашен после приведения в исполнение. Исполнение приговора принимаю на себя лично и поручаю вам. В соответствии со вторым примечанием к параграфу четыреста сорок семь, приговорены все члены клана независимо от их участия в нападении на поселение Мегабанк. Приговорённые, которые не будут оказывать сопротивление и явным образом заявят о добровольной сдаче, имеют право на выбор способа умерщвления. Всем всё понятно?

Следователь выхватил из ножен за спиной два коротких меча, в порядке разминки осуществил несколько молниеносных взмахов и, словно хищник, пригнувшись, бесшумно направился вперёд по коридору. Командир убров зачем-то дал в руку Вере небольшой раскладной ножик и, отходя, коротко ей сказал:

— Остаёшься здесь.

Сначала Вера оставалась на месте, но, как только убры выключили фонари, Вера оказалась во тьме и чуть не закричала. Кое-где слегка светились подземные растения, и Вере казалось, что это чистильщики хищно смотрят на неё. Она побежала за ушедшим отрядом, то и дело спотыкаясь и ударяясь плечами о стены. Она услышала шаги убров: они старались, но не умели передвигаться так бесшумно, как следователь. Потом увидела слабое фосфоресцирующее свечение от сложенных вместе нескольких светящихся грибов, называемых светляками. За этой кучей живых светильников валялись три трупа — уничтоженный дозор чистильщиков.

Она бежала дальше, к свету в конце прохода. От стука сердца и крови в висках, от своего надрывного дыхания и топота она не слышала звуков схватки. Вера остановилась только когда оказалась в большом помещении, похожем на холл Мегабанка, только ещё больше. В центре горел костёр, вокруг костра шла битва. Вера не убежала, а лишь крепче сжала в руках подаренное солдатом оружие. Мёртвые и умирающие чистильщики валялись возле костра — там, где их застали убры. Живых было ещё много, больше, чем воинов спецназа. Но это были, в основном, женщины и подростки. Они неумело отбивались от теснивших их в угол солдат и падали на пол, один за другим. Вера сразу различила метущуюся тень следователя, который, вертя мечами, раз за разом делал безошибочные смертельные выпады. Наконец, всё было кончено. В маленьком Верином сердце не было никакой жалости к тем, кто разрушил её детство; её жалость навсегда осталась в холле Мегабанка. И она, не отрывая глаз, внимательно смотрела на следователя.

После того, как пал последний вооружённый чистильщик, из угла к середине помещения за волосы вытащили сдавшуюся женщину. Она умоляла:

— Пощадите, простите. Я не с ними… Они меня заставили… Я прошу вас.

Вера узнала её по голосу. Лицо с затёкшими глазами и распухшим от недавнего клеймения гноящимся лбом мало походило на того человека, кому принадлежал этот голос. Вера спросила:

— Тётя Нина? Вы?

Она не могла поверить увиденному. С детьми тёти Нины — Сашей и Машей — она часто игралась в холле и у себя дома. Их трупы она видела среди убитых, а на отсутствие их матери она не обратила внимание. Но неужели тётя Нина, которая почти стала её приёмной матерью, согласилась быть чистильщиком? Значит, она тоже убила кого-то из мегабанковцев. Может быть, Костика или Надю… или своих детей? Тётя Нина Вере никогда не нравилась, но она никогда бы не подумала, что та могла пойти на такое. Приговорённая узнала Веру:

— Верочка, доченька… Скажи им… Прошу тебя…

Вера молчала. Следователь зачитал приговор и предложил казнимой выбрать способ умерщвления. Та только кричала:

— Пощадите! Не убивайте! Я никого не убила, клянусь вам…

Следователь, сославшись на какой-то параграф, заявил:

— …при отказе казнимого выбрать способ казни выбор остаётся на усмотрение следователя. Вам не будет больно.

Он взял женщину за шею. Та схватила руками его руку, но тут же обмякла. Через несколько секунд всё было кончено.

Затем следователь потребовал осмотреть помещение. Командир спецназа слегка ткнул мечом ворох тряпья под топчаном, и оттуда выскочил мальчик. Он бросился к выходу, туда, где стояла Вера, но командир схватил его и отбросил к стене. Мальчик поднял с пола меч кого-то из убитых чистильщиков и, неуклюже держа его в дрожащих руках, вжался в стену. Командир, стоя перед мальчиком, сказал:

— Брось меч.

Мальчик не пошевелился. В отблесках догорающего костра Вера видела его лицо. Мальчику было лет двенадцать. Грязные волосы клочьями свисали до плеч. Сквозь грязь на давно немытом лице проступало клеймёное распятие на лбу. Губы у него тряслись — он знал, что его ждёт смерть. А командир убров медлил:

— Меч брось, говорю.

Командир тоже знал, что мальчик будет казнён. Но он не хотел быть палачом. Несколько секунд следователь наблюдал это со стороны, потом подошёл к убру и спокойно потребовал:

— Отойди!

Тот покорно отошёл, а следователь сделал два молниеносных взмаха, и рассечённое тело, оставляя кровавый след, сползло по стене. Следователь повернулся к убру и бесстрастно выговорил:

— Ещё немного, и я бы расценил ваши действия как неподчинение приговору следователя и возбудил бы дело в отношении вас. Какой вы пример подаёте своим солдатам?

Командир убров молчал.

8

Они возвращались тем же путём. Поначалу чувство справедливого возмездия приглушило Верину боль, но когда они проходили мимо Мегабанка, весь ужас необратимой утраты навалился на неё с новой силой. Она стала плакать. Папа ей говорил: «Когда тебе грустно — молись. Когда тебе страшно — молись. Когда не можешь молиться — молись». Вера, всхлипывая, стала шептать молитву, сжимая в ладошке висящий у неё на шее крестик.

Следователь шёл уже не впереди, а вместе со всеми. Услышав Верин шёпот, он холодно спросил:

— Что ты делаешь?

— Молюсь.

— Кому?

— Богу.

— Какому богу? Тому же, которому молятся чистильщики?

— Нет, Тому, которому молится… молился мой папа.

— Твой папа и чистильщики молились одному Богу, читали одну Библию, носили одинаковые кресты и метили попасть в один и тот же рай.

Вера молчала. Недетские мысли медленно ворочались в её голове. До сих пор она на веру принимала всё, что ей говорил папа. Но папа часто ей говорил «не знаю». Следователь, похоже, знает всё. Папа не смог защитить маму, сестру, брата, себя и всех, кто жил в посёлке. Папа часто ошибался. Значит, он мог ошибаться и во всём остальном. Следователь, конечно, не ошибается никогда — он просто не способен допускать ошибки. Как мог Бог услышать молитвы чистильщиков и уничтожить их посёлок? Значит, Бог помогает чистильщикам или… Следователь точно знает всё. Вера резко спросила:

— Мои мама и папа в раю?

Следователь молчал.

— Ответьте, Бог есть?

— Нет.

— А что есть? Ведь кто-то помогает вам убивать чистильщиков. Что-то же есть такое?

— Есть! Сила и Закон!

Спокойные и уверенные слова следователя мигом выжгли в Верином сердце и без того сомнительную надежду увидеть «где-то там» своих родных. И всё же ей стало спокойней. «Сила и Закон» — такие простые и вместе с тем мощные слова. Вера дёрнула со всей силы крестик, висевшей на её шее на бечёвке, имеющей множество узелков. Бечёвка была ветхой, несколько раз рвалась раньше. Она сначала хотела выбросить крестик. Но потом, посмотрев на эту незамысловатую деревянную поделку, которую когда-то для неё, ещё совсем крохотной, сделал отец, передумала. Она сунула крестик в карман и тут же нащупала ножик, подаренный ей убром, — предмет более ценный и придающий реальную уверенность, в отличие от этого деревянного перекрестья. С разрывом бечевки она порвала со всеми своими сомнениями и неожиданно сказала идущему рядом мужчине:

— Я хочу быть такой, как вы.

— Какой?

— Я хочу быть следователем.

— Женщины не бывают следователями.

— Я буду следователем, — уверенно сказала Вера.

— Хм-м… Посмотрим, — ответил следователь, прибавив шаг и дав тем самым понять, что больше не желает общаться с девчонкой.

— Куда мы идём? — спросила Вера, еле поспевая за следователем. Час назад он о чём-то переговорил с командиром убров и, забрав девочку, отделился от основного отряда. Они шли тесными переходами.

— Я веду тебя к своему знакомому. Ты же не хочешь в приют?

Вера, поборов стеснение, попросила:

— Сделайте меня своей дочкой.

— У следователей не бывает дочек.

— Как нет дочек? А сын у вас есть, или жена?

— У следователей не бывает ни сыновей, ни жён, ни дома. Не отставай…

— А что есть у следователей?

— У следователей есть Сила и Закон.

Следователь второй раз произнёс эту магическую формулу.

II. Диггеры

1

Следователь привёл Веру на стоянку кочевых диггеров. Бригадир Антончик был удивлён поступком следователя:

— Кто тебе этот ребёнок?

— Никто.

— Поясни.

— Её родителей и весь её посёлок убили чистильщики.

— Они уже и на посёлки нападают?

— Их становится всё больше.

— Сначала ленточники, теперь чистильщики…

— Но вы ж не вмешиваетесь.

— Ты знаешь наши взгляды.

— Они неправильные…

Антончик примиряюще перебил следователя:

— Всё-всё… Не будем начинать старый спор. В конце концов, Республика оставила свободу диггерам, и мы, к тому же, являемся союзниками Республики.

— Это так, но в Республике бытует мнение о необходимости отмены этой свободы и принудительного присоединения бригад.

— По-моему, ты преувеличиваешь. Республика должна помнить, какую цену диггеры заплатили за победу в Последнем Бое.

— Во всяком случае я это помню. Кстати, эту битву Последним Боем продолжают называть только диггеры. У нас принято называть её Великим Боем, потому что он оказался далеко не последним. Ведь даже вы до сих пор воюете с ленточниками.

— Ленточники когда-то напали на нас. Мы знаем, что они угрожают Муосу, и поэтому по возможности истребляем их до сих пор. И ленточников мы не считаем людьми, людьми мы считаем тех, кем они были до вселения червей. И каждого убитого мы отпеваем — не ленточника, а того человека, которым он был до того, как стал ленточником. Но воевать с кем-то ещё — нет! Диггеры — миролюбивый народ, мы ценим свободу, свою и чужую, и не хотим какой-то новой войны.

— Очень похвальный гуманизм, если не учитывать, что чистильщики вырезали весь посёлок этого ребёнка. Они не остановятся ни перед чем. И их становится всё больше.

— Что ты сделал с этими чистильщиками?

— Казнил.

— Всех?

— Всех до одного, в соответствии с параграфом…

— Да не начинай ты мне свои параграфы пересказывать. Ты мне лучше скажи: среди тех, кого ты убил, все вступили в чистильщики по доброй воле или кого-то запугали, заставили?..

— Я тебе отвечу: в посёлке девчонки было три десятка жителей. Они защищались, хотя их было меньше. Многих взяли в плен. Они приняли смерть, не дав поставить себе на лбу клеймо. И только одна переметнулась к ним. Ты, может быть, слышал: чтобы стать чистильщиком, нужно кого-то убить. Так вот, она это сделала, сделала с кем-то из своих соседей, а может быть, и родных. У неё что, не было выбора? Она чем-то отличалась от тех, с кем до этого ела хлеб?

— Это частный случай…

— А сейчас не то время, чтобы разбираться по каждому случаю: частный он или общий. На это и есть Закон! Перед ним все равны.

— А если бы меня затащили в чистильщики, ты б и меня убил?

— Тебя, Антончик, не просто убить. Но я бы постарался. И я уверен, что, стань я ленточником, ты бы сделал то же самое.

— Хм-м… Ну а девчонку ты ко мне чего привёл? По Закону ты её вроде в приют должен отвести.

— Она хочет стать следователем.

— Ты смеешься?

— Когда меня последний раз смеющимся видел?

— Но она же совсем ребёнок. Да и не припомню я что-то женщин-следователей.

— В ней что-то есть.

— Хорошо. Ну а от меня ты что хочешь?

— Научи её драться, научи слушать переходы, научи всему, что умеешь сам…

— …чтобы она стала жрицей Закона, похожей на тебя? А если она потом не захочет идти за тобой; если она пожелает продолжить путь диггера?

— У неё останется выбор.

— Хорошо, друг… Постой, у тебя, кажется, не должно быть друзей… Хорошо, следователь, я постараюсь в неё вложить всё, что могу. Вот только за привитие трепетной любви к Закону не ручаюсь.

2

Судьба свела нынешнего следователя Республики и бригадира диггерских бригад в пекле Великого Боя, сделав из тогдашних курсанта военных курсов и юного диггера двух боевых напарников. Кроме молодости, между ними не было ничего общего. Один начинал бой в центре строя землян в самом гараже, второй — в составе отряда диггеров в тылу ленточников. Через несколько часов кровавого ужаса, когда ленточники побежали из гаража, для них двоих всё только начиналось. Оба оказались в одной из нескольких стихийно создавшихся групп преследования, в которые влились те немногие, кто остался живым и не покалеченным. И это преследование отчаянно сопротивлявшихся ленточников длиною в сутки для них было страшнее самого Великого Боя. Из группы выжили только они двое. Выжили и продолжали, сражаясь бок о бок, а порою и спина к спине, уничтожать ленточников до тех пор, пока оба не упали от усталости.

Они не стали друзьями — это определение было бы здесь неуместно. Они не считали себя должными друг другу. Они никогда потом не «поминали былое». После Великого Боя они встречались считанные разы, да и то почти не общались. Они не рассказывали друг про друга кому-то ещё. Просто для двух молодых людей разных культур и разного мировоззрения, прошедших плечом к плечу через горнило смерти длиной в сутки, но не знавших друг о друге ровным счётом ничего, жизненной аксиомой стало абсолютное доверие друг другу. Доверие, не засорённое ни одним словом о доверии, дружбе и преданности. Они прекрасно понимали, что жизненные пути перед ними лежат разные, может быть, диаметрально противоположные. Но, если бы случился новый Великий Бой, каждый из них принял бы его со спокойствием, только бы оказаться в этом бою рядом друг с другом.

Для того чтобы встретиться с Антончиком, следователь привёл Веру в Ментопитомник. Два дня, пока ждали прихода его бригады, Вера неприязненно осматривала это поселение диггеров с таким странным названием. Оно располагалось в бомбоубежище одного из факультетов Академии МВД в районе Степянки. По легендам, курсанты милицейской академии, в большом количестве спустившиеся под землю в день начала Последней Мировой, сразу же принялись устанавливать законность в подземельях. Благо, оружия у них было предостаточно. Они уничтожили несколько банд, поддерживали порядок и приостановили скатывание к дикости населения неметрошных поселений этой части Муоса. Ко второму году они уже подчинили себе все поселения Автозаводского и Партизанского районов. Но со временем безмерная власть растлила новоиспечённых блюстителей порядка. Управление скатилось к деспотизму, порядок гипертрофировался в беспредел. Одними из первых они вышли из-под контроля президентской власти. И уже через пару лет между экскурсантами произошёл серьёзный раздор. Раздел власти между двумя группами перерос в открытый конфликт и закончился тотальной перестрелкой прямо в бомбоубежище. Число блюстителей закона после этой войнушки сократилось в разы. Уставшие от милицейского беспредела поселения, воспользовавшись ситуацией, захватили бомбоубежище. Выжившие курсанты милицейского вуза бежали и рассеялись по Муосу. В память о них осталось одно пренебрежительное название, которое потом стало просто названием без смысла. Ментопитомник переходил из рук в руки и после поднятого Великой Марго сопротивления стал столичным поселением свободных диггеров.

Ментопитомник — длинное и узкое помещение. До Последней Мировой бомбоубежище использовалось как тир. Даже сейчас на стенах кое-где просматривались облупленные изображения устройства пистолета Макарова и надписи о правилах стрельбы из него. Ментопитомник был стационарным жилищем оседлых диггеров, а также временной стоянкой для диггеров кочевых. Постоянно здесь жили диггеры из числа ремесленников, фермеров, лекарей, те, кто ещё (или уже) не мог передвигаться в составе кочевых бригад по малолетству, старости, болезни, а также беременные и кормящие женщины. В посёлке имелись некие подобия лазарета с роддомом и детского сада, где до пятилетнего возраста жили дети уходивших в кочевья диггеров. В примыкающих к бывшему тиру помещениях располагались кузнечная и скобяная мастерские, ферма по выращиванию свиней, которых кормили собранными в переходах лишайниками.

Вера, привыкшая к красиво украшенному жилью, к наличию в квартире хотя бы небольшого количества мебели и личных вещей, не могла поверить, что она находится в жилом поселении. Здесь не было ни одного стула, стола, кровати. Несколько небольших матрацев на полу для новорожденных и совсем уж маленьких детей — тех, кого ещё не научили управлять своим телом. Даже старики и больные лежали на голом полу. Только на стенах имелось что-то из «обстановки»: вбитые штыри и гвозди с висящими на них рюкзаками диггеров и несколько рядов полок с медикаментами, медицинскими инструментами, небольшим количеством посуды, книг, юбок — и всё.

Таким же аскетизмом отличались и сами диггеры: ничего кроме юбок, секачей и рюкзаков с небольшим запасом еды и необходимых инструментов. И светящиеся грибы — эти фантастические порождения подземелий постъядерного мира. Светляки — так называли в Муосе эти похожие на плюшки полушария без корня — давали тусклый неоновый цвет и придавали освещаемым ими помещениям и людям какой-то нереальный призрачный оттенок. Именно этот свет привлекал к себе излюбленную пищу светляков — насекомых и слизней. Бедняги, словно завороженные невиданным свечением, заползали на гриб и сидели там, не замечая, как постепенно обволакиваются губчатой плотью светляка. Грибы лежали на полу и на полках, и фиолетово-голубой цвет делал помещение ещё более холодным и неуютным. А «фиолетовые» диггеры обеих полов в коротких кожаных юбках казались Вере порождениями преисподней.

Вера не понимала, как так могут жить эти люди. Своим детским умом она поставила обитателей Ментопитомника по развитию намного ниже уровня жителей её родного Мегабанка, исходя из простого сравнения внешнего вида поселений и их обитателей. Ей казалось, что они — хуже диких диггеров, потому что даже у тех была одежда, какие-то украшения-побрякушки.

На детей в их небрежных кожаных юбках, затянутых кожаным пояском на талии, она смотрела высокомерно. Ей казалось, что они должны с восхищением смотреть на её льняной комбинезон с разноцветной вышивкой. Коротко остриженные девчонки-диггерши не могли не завидовать её русым волосам, затянутым разноцветной тесёмкой в хвост, спускающийся ниже лопаток. Но взрослым диггерам было ровным счётом всё равно: они не обращали на Веру и её одежду никакого внимания. А малолетние дети, не видевшие людей в таких одеждах, рассматривали её как странно вырядившееся пугало. Это ещё больше бесило Веру и заряжало её неприязнью к полуголым полудикарям.

Вера тогда ещё не понимала, что именно диггеры наиболее жизнеспособны в условиях Муоса. Интуитивно они шли по буддийскому пути избавления от страданий путём отказа от желаний. Если весь Муос цеплялся за малейшую возможность отвоевать у жестоких подземелий и Поверхности хоть часть тех возможностей, которые были доступны человечеству до Последней Мировой, то диггеры решали проблему недоступности большинства благ другим способом — они отказывались от них.

3

Уходя, следователь сухо напутствовал Веру:

— Хочешь быть следователем — сначала стань диггером. Не выдержишь — попросишь Антончика, он тебя переправит ко мне, я тебя передам в приют и для тебя всё закончится.

Антончик принял Веру в свою бригаду. Он был старшим мужчиной в бригаде, её бригадиром и бригадиром бригадиров диггерских бригад. В их бригаде, кроме Антончика, было трое мужчин, двенадцать женщин и семеро детей. Несмотря на то, что только единицы мужчин-диггеров вернулись с Последнего Боя, диггеры не приняли многоженства.

Кочевая бригада Антончика была флагманской. Они ходили по всему Муосу, встречались с другими бригадами, разносили новости, координировали действия. Если оседлые диггеры, подобные жителям Ментопитомника, имели аскетичное подобие дома, то у кочевых диггеров дома не было вообще. Они постоянно двигались, не оставаясь больше пары дней на одном месте. Правда, за время постоянных блужданий по Муосу у них появились десятки стоянок, где они чаще всего оставались на отдых на один-два дня. От других подземелий эти стоянки отличались лишь сравнительно большей безопасностью, но даже малейших мер к их обустройству диггеры не предпринимали.

По мере продвижения диггеры собирали слизней и лишайники, которыми питались. Кое-какие припасы они брали в свои рюкзаки из поселений оседлых диггеров. Кое-что подрабатывали проводниками при сопровождении республиканцев и жителей свободных поселений, а также при транспортировке через Муос их грузов.

И они всё время учились: учили наизусть Поэму Знаний, тренировали тело, обучались рукопашному бою. Вера еще в Ментопитомника запомнила, что больные и старые диггеры и даже беременные диггерши изучали Поэму и делали посильные упражнения, как будто в этом заключался смысл жизни.

После относительно сытой оседлой жизни в Мегабанке, где имелись тёплая кровать, любимые вещи, и свободное время, Вере было нестерпимо тяжело в бригаде. Ей дали кожаную юбку, выбросив, несмотря на её протесты, её красивую одежду. Антончик и старшие диггеры учили её владеть своим телом, чтобы не чувствовать холода, а она ночами стучала зубами, лёжа на голом бетоне, или украдкой подыскивала себе кусок картона или ветоши, чтобы хоть как-то укрыться. И всё равно не могла заснуть. Её учили перераспределять энергию тела, а у неё перед глазами плыли большущие варёные картофелины с мегабанковского поля. Её заставляли наизусть учить Поэму Знаний, а ей хотелось рассматривать книжки с картинками, которых здесь не было, или просто посидеть в тишине, чтобы её никто не трогал. От многокилометровых переходов босиком по переходам, многие из которых были подтоплены, у неё потрескались и болели ноги. Она плакала по ночам, не в силах больше терпеть такие лишения. Иногда она впадала в полудрёму, и ей виделись мама, папа, Костик, она с ними разговаривала, жалуясь на свою жизнь; а они смеялись и говорили, что им уже хорошо.

Через месяц Вера сорвалась. Она нашла вблизи одного из селений кем-то брошенное или потерянное облезлое пальто. Как назло, часом раньше они проходили по полузатопленному коридору, и Вера сильно вымокла в холодной воде. Она укуталась в это пальто. Приятное тепло разливалось по телу. Настроение подымалось. Вера не обращала внимания на удивлённые взгляды диггеров.

— Сними это, — потребовал Антончик.

— Зачем?

— Сними это, или ты потеряешь всё, что постигла.

Вера не понимала, о чём говорит бригадир:

— Я ничего не постигла.

— Если бы ты ничего не постигла, ты бы давно умерла от голода или простуды. Я тебе ещё раз повторяю: сними это! — бригадир потянулся, чтобы схватить за воротник, но Вера отпрыгнула от него и истерично закричала:

— Отстань от меня, отойди! Я его нашла — оно моё! Что хочу — то и буду носить!

Диггеры остановились и молча наблюдали за Верой, а та ещё больше разошлась:

— Что смотрите? Как вы надоели мне со своей тупой поэмой и дурацкими упражнениями! Я есть хочу, я мёрзну, мне надоело ходить!

Вера бы и дальше кричала, но Антончик развернулся и пошёл. Диггеры спокойно следовали за ним. Вера осталась одна, глядя вслед уходящим диггерам. Сделав усилие над собой, она сняла пальто и бросила его под ноги. Она догнала цепочку уходивших диггеров и, опустив голову, пошла за ними.

Вера старалась не смотреть в глаза диггерам. Антончик сам подошёл к ней и, положив ей на голову руку, тихо сказал:

— В ближайшем поселении Республики я тебя передам местному администратору. Там разыщут следователя, и он тебя где-нибудь пристроит.

На минуту Вера представила себе уютную приютскую комнату с весёлыми добрыми детьми, где у неё будет тёплая постель, настоящая еда; где она сможет учиться по учебникам и потом стать учёной, исполнив мечту своего отца. Но потом в её памяти всплыло мрачное лицо следователя. Нет! — она просто не сможет ему смотреть в глаза. Нет-нет! Только не это. Вера стала умолять бригадира:

— Антончик, прости меня, прости, пожалуйста. Только не прогоняй меня. Мне нельзя туда. Мне с вами надо.

Антончик не поменялся в лице, тогда Вера обратилась к остальным:

— Я вас очень прошу: простите меня. Вот увидите: я стану диггером, не прогоняйте меня.

Антончик серьёзно сказал:

— Ты сегодня в переходе подняла крик. Нам повезло, что нас не услышали враги или хищники. Следующая такая истерика может стоить жизни всем нам.

Он повернулся и пошёл дальше. Вера, опустив голову, поковыляла за ним.

4

Вера с неприязнью смотрела на других детей-диггеров, которые, как будто издеваясь над нею, отлично высыпались, наедались несколькими слизнями и могли часами с воодушевлением учить и повторять Поэму. К ней дети относились, казалось, равнодушно. Однажды, вмиг проглотив свою порцию слизней во время привала, она забилась в угол поплакать. Вера, откинувшись спиной к стене, смотрела на вытянутые распухшие ноги, думая, что не сможет больше на них встать. К ней подошёл Жак. Парень был старше её года на четыре; у него уже висели на поясе-юбке два секача, и он уже имел кличку. Со стародавних времён диггеры с момента посвящения во взрослые брали себе клички и никогда уже не произносили в общении друг с другом имён.

Жак присел возле Веры, положив себе на колени её ноги. Она хотела психануть и отдёрнуть ноги, но ловкие пальцы сильных рук уже делали какие-то невероятные движения, «пробегая» по её икрам. Боль проходила. Казалось, что Жак выдавливает из её ног боль и усталость. Заглянув в удивлённое Верино лицо, он сообщил:

— Меня мать этому научила.

Вместо благодарности Вера быстро поднялась и рявкнула:

— Отстань.

Жак медленно встал и пошёл к другим диггерам. А Вера больно закусила себе губу. Она кляла себя за то, что оттолкнула единственного человека их племени, первым заговорившего с нею. Пересилив себя, она подошла к юноше и спросила:

— Как вы все не чувствуете голода и холода? Научи меня этому.

— А кто тебе сказал, что мы их не чувствуем? Мы же обычные люди.

— Но по вам этого не заметно.

— Так сделай, чтоб и по тебе заметно не было. Ты пойми, мой желудок, так же как и твой, хотел бы, чтоб в него запихнули больше еды. Моё тело, так же как и твоё, не прочь понежится в тепле. Но дух диггера сильнее тела. Диггеры переступают через себя, не допуская себе никаких слабостей. Это — залог нашего выживания. Мы игнорируем своё тело. Со временем, если поймёшь главное, ты научишься выключать в своём теле то, что тебе не нужно или что беспокоит. И ещё, чтобы в голове не застревали мысли о еде, мозги надо постоянно прочищать другими мыслями.

— Это как?

— Ну вот ты зачем к нам пришла? Я так думаю, в приюте тебе было бы лучше.

— Меня следователь к вам привёл, чтобы я научилась всему, что умеете вы.

— Значит, эта мысль должна быть у тебя главной. Ты должна подыматься и засыпать с одной мыслью: научиться, научиться, научиться. Учи поэму, учись отключаться, учись управлять собой. Со временем начнёшь учиться бою с секачами.

Вера сказала:

— Прости меня за грубость.

— Забудь. Я вижу, что тебе тяжело. В диггеры в таком возрасте редко кто приходит. А если и приходят, то почти никто не остаётся… или не выживает.

— Ты поможешь мне выжить?

Жак кивнул.

Диггеры — сами по себе народ дружелюбный. Но у Веры появился в их бригаде самый настоящий друг. Он относился к ней, как старший брат. Иногда ей казалось, что Жак — это перевоплотившийся Костик. Антончик пообещал следователю, что лично будет заниматься с Верой. Но она его сторонилась, зато потянулась к Жаку. Жак был ещё юным, но уже достаточно опытным диггером, и поэтому Антончик охотно перепоручил ему обучение Веры.

По совету Жака, Вера сконцентрировалась на мысли о том, что ей надо быть готовой к приходу следователя. То, что он за ней рано или поздно придёт, она не сомневалась. И она должна научиться всему, что умеют диггеры.

Она овладевала искусством управления сознанием и телом. Особенно тяжелым было первое. Она часами очищала свой мозг от мыслей. Вначале та цель, которую ей описывал Жак, казалась ей недостижимой: как она не старалась, мысли всё равно роились, словно тучи назойливых мух. Когда же последняя «муха» покидала пределы черепной коробки, сознание чистым оставалось лишь считанные мгновения. Малейший звук или тень эмоции — и ветхий барьер ломался: мысли бешеным смерчем снова врывались в голову. Лишь через долгие месяцы тренировок Вера почувствовала, как её сознание начинает ей подчиняться: упираясь, бросаясь пригоршнями мыслей, но всё-таки подчиняться. Пребывая в чистом сознании, диггер мог сконцентрировать себя на какой-то одной мысли. Например, учить объёмную Поэму Знаний, содержащую в сжатом виде основные научные знания; причём не просто заучивать её наизусть, а проникать в суть аксиом, теорем и законов. Не владея учебниками и пособиями, не имея малейшей возможности эмпирической проверки получаемых знаний, диггер знал, как устроена живая клетка, какова реакция алюминия при пролитии на него соляной кислоты и каков механизм ядерной реакции, как будто он всё это наблюдал своими глазами в напичканной современными приборами лаборатории накануне Последней Мировой.

Несколько лет спустя, Вера спросила Жака:

— Зачем все эти знания диггерам? Это ведь совсем не помогает защищаться от врагов, ходить по переходам и добывать пищу.

— В этом наше предназначение. Великая Марго — основатель свободных диггеров — завещала нам стать народом, хранящим знания. Пока диггеры будут существовать, мы будем передавать эти знания новым поколениям. Когда-то они обязательно пригодятся.

— Но в библиотеках Центра всё равно больше информации, чем в вашей Поэме знаний. Их учёные всё равно знают больше, чем знаете вы.

— Республика и Центр заняты решением сиюминутных проблем. Их интересуют знания, которые могут давать пищу и лечить от болезней. Такие знания они берегут и даже делают кое-какие открытия. Но фундаментальные, систематизированные знания, накопленные человечеством, жившим на Поверхности, утрачиваются. Я не уверен, что сейчас кто-нибудь из учёных Муоса сможет более или менее последовательно изложить теорию относительности. Возможно, там уже нет письменных упоминаний об этом открытии. Но, пока живы диггеры, эта теория будет известна людям. Несмотря на последние успехи, Республика, а остальной Муос — особенно, по-прежнему дичают. Люди не желают учиться. Инспекторат Республики требует от лабораторий максимальной практической отдачи, а не глубинных исследований. Знания утрачиваются. Когда-то, через пятьдесят, сто, двести лет, диггерская Поэма Знаний станет основой для нового всплеска науки. То, что мы держим в своих головах, будет подарком одичавшему человечеству, вернувшемуся на Поверхность. Всё это пришлось бы настигать долгие тысячелетия. Конечно, наши знания тезисны. Но доработать теорию в сотни раз легче, чем её разработать.

— У вас грандиозные планы, — с недоверием подытожила Вера.

Вера не разделяла оптимистичные взгляды Жака. Но Поэму она учила. Часами, сидя на голом полу, погрузившись в отрешённый транс, она со всеми повторяла сухие тезисы диггерской науки.

Одновременно Вера старалась овладеть другим мастерством — управлением своим телом. Она уже не так сильно мучилась от холода и недоедания. Она могла заставить себя не думать об этом. Но изгнание мыслей о потребностях тела облегчало, а не изживало полностью её страдания. Она научилась спать на голом полу, но это был скорее не сон, а беспокойная дрёма, в которой сознание непрерывно боролось с ломящимися в него тревожными сигналами тела. Вера была истощена: она с брезгливой тревогой проводила рукой по выступающим рёбрам на своей груди. Голова у неё кружилась, ноги еле шли. Желудок истошно требовал наполнения. Вера жаловалась Жаку:

— Я больше не могу. У меня нет сил.

— Ты тратишь много энергии. Скоро ты научишься отключать в своём теле то, что тебе не нужно.

— У меня ничего не получается. Я скорее умру.

— Не умрёшь. Твои инстинкты не подчиняются сознанию. Но когда твоё тело «поймёт», что дальше — смерть, оно сдастся.

Жак был прав. Когда Вера, уже совсем истощённая, погрузилась в ночную дрёму, ей показалось, что душа покидает её тело. Она пыталась удержать себя в своей голове, перекатив туда все свои ощущения. И она поняла, что не чувствует тело, не чувствует холода, голода. Ей было хорошо, и она в первый раз нормально заснула. Теперь она могла отключать в себе то, что ей не нужно. И могла не обращать внимания на капризы собственного организма.

У Веры обострились зрение и слух. Она видела в темноте на десятки метров. За сотню шагов она могла услышать упавшую каплю и определить, сколько поворотов по коридору пролетел звук, пока достиг её уха. Она научилась бесшумно ходить. Она научилась читать знаки на полу, стенах и потолке. Оказывается, за десятилетия подземной жизни люди оставили на стенах неисчислимое множество следов: от похабных надписей, начертанных подростками сразу после Последней Мировой, до сложных зашифрованных диггерских обозначений; от следов обуви на наслоении песка до касательных царапин арбалетных стрел.

Овладение телом было лишь этапом к самой вожделенной для Веры ступени диггерского мастерства. Она ждала момента, когда возьмёт в руки секачи. Она зачарованно смотрела на других диггеров и, особенно, Жака, когда они танцевали завораживающий танец с секачами. Казалось, вся энергия подземелий в этот момент вливается в неутомимо кружащиеся волчки, в которых превращались диггеры во время ката с оружием. Диггер с секачами — это не просто диггер с секачами. Это — иная ипостась, гармоничное сочетание плоти и смертельного оружия. Движения опытного диггера абсолютно гармоничны, и в то же время они всё время ассиметричны: казалось, что ни одна позиция и ни одно движение не повторяются дважды. Диггер постоянно перемещался в трёх проекциях: он двигался по полу, крутился, опускался почти до уровня земли и подпрыгивал, а иногда делал несколько шагов по отвесной стене перехода, вздымаясь над невидимым врагом. Танец диггера со стороны казался просто танцем: боевые выпады рук танцующего почти незаметны. И лишь видевший диггера в бою знал, что каждое из этих движений смертельно опасно для врага.

5

Вере казалось, что диггеры в своём умении ведения боя в переходах непобедимы. И она не могла понять линию поведения диггеров — они почти всегда избегали боя. Вере запомнился один случай. Они шли по переходу где-то в районе Дражни. Впереди шла Зоя. Она быстро набросила на светляк накидку, чтоб его не было видно в темноте. Вера уже знала, что это значит, и прислушалась. По переходу, в двух-трёх изгибах от них, навстречу кто-то шёл. По едва слышным шагам босых ног Вера определила: идущих четверо, и это не диггеры. Трое шли размеренно, четвёртый — семенил ногами. Диггеры бесшумно отступили назад и скрылись в ближайшем ответвлении перехода, вжавшись в стену. Вера знала: диггеры будут защищаться только в том случае, если неизвестные зайдут в ответвление, где они стояли. Но четверо с факелом прошли мимо. За полсекунды, пока они проходили мимо ответвления, Вера рассмотрела диких диггеров: доходяжные, волосатые, грязные, с дубинами в руках. Трое мужчин вели связанную женщину, такую же худую и грязную. Скорее всего — провинившуюся соплеменницу. В племенах диких, скатившихся до полуживотного состояния, женщины приравнивались к домашним животным, предназначенным для работы, секса и воспроизводства племени.

Дикие прошли дальше. Когда они удалились шагов на сто, между ними что-то произошло. Послышались примитивные злобные слова одного из диких:

— Ди, ба! Би, ба!

Вера, уже знавшая нехитрую лексику диких, насчитывавшую пару сотен слов, перевела для себя: «Иди, баба! А то бить будем!». Женщина закричала:

— Отпустите меня, пожалуйста! Ну не надо! Возьмите меня, а потом отпустите! У меня — дети маленькие!

— Кри не, ба! (Не кричи.)

В тот же момент послышалось несколько глухих ударов. Женщина исступлённо закричала, а дикие, продолжая избивать дубинами несчастную, подбадривая друг друга, кричали:

— Би, ба! Би, ба!

Вера недоумевала. Она слышала ровное дыхание диггеров, стоявших с ней в ответвлении. Им всё равно? Она чуть не рванула не выручку избиваемой, но поняла, что уже поздно. Жертва первое время только хрипела, а потом перестала издавать звуки. Было слышно, как дикие протащили несколько метров по полу тело, потом один из них рявкнул:

— Бра ба не. Бра том. (Не бери женщину, заберём потом.)

И они пошли дальше, бросив тело. Когда уходивших не стало слышно, светлые диггеры вышли из своего укрытия. Они подошли к трупу, осветив его светляками. На женщину было страшно смотреть: всё тело её превратилось в сплошную окровавленную гематому, причём побои были и недавние, и уже начинавшие заживать. На ней были остатки комбинезона — такую одежду носили на бывших партизанских станциях Республики. Никаких документов и записок при ней не оказалось, вещей тоже — всё позабирали дикие.

Судьба пленников диких диггеров была не завидна. Дикие всех захваченных в плен отдавали на съедение змеям или же съедали сами. Ещё хуже было пленницам — перед съедением их насиловала вся мужская часть племени. Видимо, и эту беднягу вели скормить змеям. Да только она не хотела идти, и поэтому её убили, чтобы отдать змею труп. Дикие куда-то спешили, но намереваются за телом вернуться.

По команде Антончика труп подняли и понесли. Где-то в слепых ответвлениях коридора нашли брешь в бетонном полу, выкопали яму и закопали погибшую. Зоя, являвшаяся и священником бригады, её отпела.

Вера молча, с доходящим до отвращения непониманием наблюдала происходившее. Когда они отходили от могилы, она резко спросила у Жака:

— Почему вы дали её убить?

— Не понимаю смысла твоего вопроса. Они убили её, потому что они — дикие. Причём тут мы?

— Это я тебя не понимаю! Если бы вы раньше узнали, что она не дикая, а пленница, вы бы всё равно не вмешались? Вы же могли их в два счёта перебить.

— Ну, во-первых, я знал, что она не дикая, ещё тогда, когда они приближались. У неё походка отличалась от походки диких. Во-вторых, почему мы должны вмешиваться? Они ведь на нас не нападали.

— Ты и вправду так думаешь или издеваешься надо мной?! Тебя абсолютно не волнует, что убили беззащитную женщину?

— Нет, мы все скорбим… Мы её отпели, помолились пред Всевышним за неё… Но мы не должны были вмешиваться. Она — не из диггерских бригад, и они не нападали на диггерские бригады. У нас нет никакого права выступать против них. И вообще, что ты предлагаешь? Убить троих ради спасения одного? И поставить тем самым под угрозу безопасность бригады? Нет, у нас другие задачи, и война в их число не входит.

— Мне кажется, вы — бездушные трусы; я была о диггерах лучшего мнения. А вы, оказывается, заботитесь только о себе.

— Ты не понимаешь, что говоришь. Но меня лишь тревожит, что ты потеряла над собой контроль.

Вера замолчала. Она согласилась с Жаком, но лишь в том, что потеряла контроль над собой. Она быстро изгнала из себя жалость, негодование и всю палитру эмоций, вызванных происшедшим. И трезвым остывшим умом всё обдумала. Ещё недавно её посещали мысли на всю жизнь остаться диггершей: ей уже нравилась их свободолюбивая аскетичная жизнь, являющаяся восхождением на пути к совершенству духа и тела. Но теперь она на диггерство взглянула под другим углом. Бригады ей показались до циничности зацикленными лишь на своём благополучии. Они не шевельнут и пальцем, чтобы оказать помощь Республике или другим кланам Муоса. Это свидетельствует лишь об одном: диггеры имеют далеко идущие планы. Со слов Жака, они уверены в неминуемом одичании всего населения Муоса, сами же постоянно совершенствуются, оставаясь при этом как бы в стороне. Они себя считают высшей кастой и намерены в будущем наследовать Муос. Рано или поздно так и произойдёт. Кто знает, возможно, через десятилетия диггеры изменят свою миролюбивую политику и просто добьют, а то и превратят в рабов население ослабевших варварских поселений. Нет! Вере однозначно не по пути с диггерами.

Она опять вспомнила следователя. Она не сомневалась, что в данной ситуации тот, быстро сориентировавшись в своих параграфах, вынес бы дикарям смертный приговор и спас бы несчастную республиканку. Вера окончательно и бесповоротно приняла решение стать следователем. Никому из диггеров она этого не скажет, даже Жаку. До прихода следователя она с удвоенной силой будет овладевать искусствами диггеров, достигая максимального совершенства. Но ей с бригадами не по пути, их цели — не её цели!

И раньше Вера холодно относилась к вере диггеров. Их упрощенное модифицированное православие для Веры, давно уже знавшей, что Бога нет, было пустой фантазией. После хладнокровного отпевания диггерами убитой с их молчаливого согласия партизанки Вера стала ненавидеть их трусливую веру. Хотя она продолжала отстранённо участвовать в ритуалах диггеров и чтении Библии, ей было тяжело скрывать свою неприязнь к Зое — воплощению диггерской религии в их бригаде.

Зоя, пожилая морщинистая старуха, видевшая саму Марго, здесь считалась не только исполняющей роль священника. Диггеры считали её пророчицей, с которой говорит сам Бог. К ней приходили со всех бригад за советом, благословением и просто «добрым словом».

Едва скрывая насмешку, Вера раз спросила у Жака, указав на Зою, которая в этот момент сидела в позе лотоса с закрытыми глазами и смешно двигала беззубым ртом, как будто что-то жевала:

— А как Зоя общается с Богом?

— Я не знаю.

— А что, она об этом вам не рассказывает?

Вере хотелось едко спросить «не хвастается?», но она задала вопрос в более сдержанной форме.

— Да нет. Зачем об этом рассказывать? Да и разве можно сокровенные тайны передать словами? Важно само пророчество, а не способ его передачи людям.

— Но кроме проповедей о том, что люди теряют веру и их из-за этого ждут беды, я никаких пророчеств от неё не слышала.

— Зоя по внушению Бога складывает Песню, и эта Песня станет самым главным пророчеством диггеров, которое мы потом понесём в поселения — всем людям Муоса.

— О чём эта песня? И когда мы её услышим?

— Когда будет угодно Богу. Зоя сообщила о том, что начала складывать песню, когда я был ещё ребёнком. А когда она закончит этот труд — не знает даже она. Но, пока не придёт время, мы не услышим из этой песни ни слова.

6

Единственными врагами диггеров, с которыми они открыто вступали в борьбу, по-прежнему оставались ленточники. Вымирающая раса, преследуемая всеми кланами Муоса, влачила жалкое существование в самых дальних и убогих углах подземелья. Ленточники по-прежнему совершали набеги на слабые поселения и незащищенные конвои восточнее станции «Московская», но захватить и «облагородить» новых пленников им удавалось всё реже. Рождение и пленение новых носителей не перекрывали количество погибающих ленточников.

Бригада Антончика сопровождала торговый обоз Республики от станции «Парк Челюскинцев» к дальним поселениям в районе Зелёного Луга. Трое республиканцев тащили по узким переходам тяжёлый электрогенератор на тележке. Антончик поднял руку. Вера уже сама слышала, что впереди в нише кто-то есть. Слабое шуршание и перешёптывание прячущихся в засаде не было слышно республиканским рабочим, и они недоуменно переглядывались, на всякий случай испугавшись настороженности диггеров.

Антончик знаками показал отходить. Он пока не желал вступать в бой лишь потому, что не знал, кто находится в засаде. Скрип удаляющейся тележки и топот тяжёлой обуви республиканцев был услышан прячущимися. Они выскочили из засады, намереваясь догнать уходящую добычу. Кто-то из них крикнул:

— Стойте, несчастные!

Эта фраза выдала в нападавших ленточников. Диггеры сразу поменяли своё решение отступать. Ленточники зажгли факела. Их было человек пятнадцать: мужчины и женщины. Уже давно диггеры не встречали такой большой группы. Антончик, Жак, Зоя и остальные диггеры метнулись вперёд. Ленточники закричали:

— Это диггеры! Уходим! Во имя хозяев! Уходим!

Они боялись диггеров, как смерти. Собственно, диггеры и были верной смертью для ленточников. Ленточники сделали несколько неприцельных выстрелов из арбалетов и побежали по переходу прочь от диггеров. Трое больных сразу стали отставать, и через несколько секунд их остановили смертельные удары секачей по затылкам и спинам. Вера с другими подростками оставалась возле республиканцев с их тележкой. Но она знала, что дальше по переходу — несколько канализационных разветвлений. Ленточники однозначно попытаются разбежаться по сторонам, хотя вряд ли это им поможет.

Через полчаса все диггеры вернулись. Один был несерьёзно ранен. Она спросила у Жака:

— Ушёл кто-нибудь?

— Не думаю.

7

Диггеры всю жизнь обучались, потому что это был их образ жизни. Делали они это старательно, но неторопливо. У Веры были другие цели, и диггерские науки она постигала, как одержимая. Поэму Знаний она могла пересказать уже через полтора года. Управлять своим телом на уровне среднего диггера научилась к двенадцати годам. И уже через полгода ей вручили пару секачей.

Вера, сев на пол, положила секачи перед собой и, как завороженная, смотрела на эти смертельно опасные атрибуты взрослого диггера. Приложенные друг к другу, они составляли стальной круг с восемью отточенными лучами-лезвиями — как солнце, каким его рисовали в детских книжках. В месте слияния «лучей» — щели для задержания клинка, удар которого парирует диггер. В основании каждого из секачей — утолщение-ручка, и над ним — паз для кистей рук. Секач похож на кастет, к которому припаяли большой стальной транспортир, а затем наклепали пять лучей-ножей. Только выглядело это оружие изящно, почти как произведение искусства. Диггеры-кузнецы долгие месяцы по специальным технологиям осуществляли ковку секачей. И свою пару секачей диггер должен был пронести через всю жизнь. А когда диггер умирал или погибал — хоронился он вместе со своими секачами. Случаев утраты диггерами секачей не было.

На секаче не гравировались никакие украшения, кроме имени нового диггера, которому они вручались. На секачах Веры, чуть выше пазов, в которые продевались пальцы, было выгравировано: «Стрела». Такое имя-прозвище она выбрала себе, и только таким именем теперь её будут называть диггеры.

Начались изнурительные тренировки владению секачами. Часами Вера с другими диггерами разучивала движения, выпады, связки ударов и полные ката. Не меньше часа в день длились спарринги. Для этого диггеры использовали деревянные макеты секачей и деревянные мечи, имитирующие оружие воинов остального Муоса. Удары палками и секачами наносились во время спарринга почти в полную силу и были очень болезненны. За первые месяцы спаррингов тело Веры «украсили» десятки синюшных полос и даже порезов, причинённых деревянными макетами. Но она уже умела превозмочь свою боль и не останавливаться даже после оглушающего удара деревянным оружием в голову.

Во время спарринга с Жаком Вера заметила, что тот наносит удары ей в пол силы, явно жалея свою подругу. Вера владела оружием хуже. Но теперь кроме обычного желания победить в поединке у неё появился дополнительный стимул выиграть — она хотела отбить у своего инструктора желание относиться к ней со снисхождением. Вера не раз проигрывала в своей голове их учебные бои и выискивала, где в защите её оппонента имеется брешь. С горечью Вера пожалела о том, что у неё не три руки, или…

В один из спаррингов Вера и Жак дрались на секачах. Вера чувствовала, что Жак ей, как обычно, поддаётся. Он более чем удачно парировал все её удары и зачастую оказывался в положении, когда мог запросто нанести болезненный ответный удар, ничем не рискуя. Но Жак как бы случайно упускал выгодный для себя момент, давая фору своей сопернице. В один из таких моментов Вера изловчилась и нанесла Жаку удар ногой в пах. Жак, задыхаясь, согнулся на секунду, но тут же, поборов боль, разогнулся и стал в боевую стойку:

— Я что-то не понял…

Недоумение Жака было понятно: классический бой диггера ограничивался нанесением ударов секачами. Никогда диггеры не задействовали во время боя ноги.

Вера видела, как на лице Жака проступил холодный пот — всё-таки боль он борол с большим трудом. С максимальным равнодушием она ответила:

— Дерись нормально, как со всеми. Не надо мне подыгрывать.

В этот раз Вере пришлось очень тяжело. Удары деревянными секачами загнали её в угол помещения, в котором они спарринговали. Жак вошёл в боевой транс и сражался с ней, как с реальным соперником. Вера пропустила уже несколько ударов, и на её теле появились неглубокие, но болезненные кровоточащие раны. Вера попыталась ещё раз нанести Жаку удар ногой в пах, но тот поставил секачом блок, и ступня больно ударилась об острия деревянного макета. Отогнав боль, Вера продолжала отражать удары секачей Жака и в какой-то момент нанесла новый удар ногой, теперь уже по ногам диггера. Жак не удержался на ногах и упал. Вера тут же подпрыгнула, рухнув ягодицами на грудную клетку Жака, и приставила к его шее секачи. Спарринг был окончен.

Все диггеры, и даже Антончик, внимательно следили за этим боем. Подымаясь с пола, Жак сказал:

— Ты дважды, вернее трижды, применила запретный приём. Ты дралась ногами.

— Кто запретил драться ногами?

— Великая Марго так не дралась. Именно она стояла у истоков боевого искусства диггеров.

— Вот именно: стояла. Но разработанная ею система боя лишь отдалённо напоминает современные боевые приёмы диггеров. Ведь они постоянно совершенствовались.

— Да. Но ногами она не дралась вообще.

— И она кому-нибудь запрещала драться ногами?

— Ну, я не знаю…

В спор вмешался Антончик:

— Стрела права. Если ей удобней драться ногами, пусть дерётся. Запрета на бой ногами никто не налагал, и я не вижу смысла делать это. Тем более, результат налицо. Запрет я налагаю только на нанесение ударов в пах.

Несмотря на разрешение Антончика, диггеры встретили это нововведение неприязненно. После этого случая каждый диггер дрался с Верой, как с личным врагом, стараясь проучить выскочку. Несмотря на всё увеличивающееся количество «тренировочных» ранений, жёсткие спарринги только оттачивали мастерство Веры. Правда, диггеры уже внимательно следили за её ногами, и провести успешный удар ей удавалось всё реже.

Вера самостоятельно начала разрабатывать приёмы ударов ногами. Она делала растяжку, тренировала держание ноги на весу, придумывала и отрабатывала маховые и толчковые удары. Во время одного из спаррингов она крутанула «вертушку», нокаутировав дравшегося с нею диггера. Всё чаще и чаще у неё получались успешные подсечки, удары по почкам и в голову. У неё было явное преимущество: к двум своим секачам, которые были и у её соперников, она добавила ещё два мощных инструмента боя — свои ноги, которые у соперников были не задействованы.

Через несколько месяцев у Веры в бригаде остались только два серьёзных противника — Антончик и Жак. Она стала замечать, что и другие диггеры пытаются в спаррингах задействовать ноги. Её нововведение было принято. Но так работать ногами, как она, не мог никто.

Постепенно временная неприязнь к ней диггеров их бригады проходила. Вера становилась всё более уважаемым диггером. Первоначальная цель её прихода в бригаду была занесена толстым слоем впечатлений, успехов, своеобразной диггерской романтики, соединившей в себе лучшее от вольной жизни североамериканских индейцев, монгольских кочевников и буддийских монахов. И если бы за ней не вернулся следователь, она бы не пожелала сходить с пути диггера. Но следователь за ней вернулся.

III. Урочище

1

Следователь ждал их в Ментопитомнике. За эти годы он почти не изменился, разве что седины в голове стало больше, да чётче прорезались морщины над его переносицей, а в остальном — это тот же следователь, который пришёл в Мегабанк почти пять лет назад.

Следователь же едва узнавал Веру. От прежней сопливки остались только любопытные зелёные глаза. Её вытянутое лицо с торчащими скулами и синевой под глазами трудно назвать миловидным. Зато нос у неё был удивительно прямой: не было ямочки выше переносицы, и казалось, что начинается нос прямо ото лба. Это делало её лицо каким-то величественным, похожим на лик древней богини. Давно обрезанный пышный хвост сменили нерасчёсанные клочья русых волос, спускавшиеся чуть ниже мочек ушей. Следователь быстро осмотрел тело девушки. Выступающие ключицы и рёбра, худые, но жилистые руки и ноги, маленькие крепкие груди, сбитый в один мускулистый бугор живот. И всё тело покрыто царапинами, синяками, ссадинами. Внешний осмотр девушки следователя удовлетворил, и он снова заглянул в лицо девушки, а в нём было самое главное: Вера смотрела прямо и уверенно, на лице была написана решительность и огромная сила воли. И она была рада встрече.

Следователь подметил, что в дверь Вера вошла третьей, причём это была не случайность. Она явно не последний человек в этой бригаде. И следователь обратил внимание на кое-что ещё: диггеры не отреагировали на его появление, за исключением самой Веры и какого-то бородатого юноши. Но если Вера была ему рада, то юноша выдавал явную неприязнь к гостю.

Следователь не стал любезничать с Верой. Он сразу же, не поздоровавшись, задал вопрос Антончику:

— Как она?

— Она — диггер… Один из лучших.

Следователь удовлетворённо кивнул и, едва повернув голову к Вере, спросил:

— Со мной идёшь?

Вера не спешила отвечать. Она уже умела скрывать свои эмоции, и никто не заметил того головокружительного водоворота в её голове, сотворенного столкновением двух противоположных течений мыслей.

Рядом с ней находилась её бригада, ставшая новой семьей. За спиной — сотни километров переходов и туннелей, которые принадлежали ей. Она научилась любить эту загадочную неопределенность пути диггера, бесконечность переходов, ауру подземелий. Она прониклась восхождением по пути к физическому и духовному совершенству. Её не манили станции и поселения большого Муоса с их суетой, жестокостью и извечными противоречиями.

Но она помнила то, что произошло в Мегабанке. Она понимала, что диггеры редко видят Зло, потому что научились его избегать. Но это не значит, что Зло перестало существовать; оно пронизало весь Муос и пьёт из него жизненную силу, пока не высосет всю. Десятки тысяч людей на станциях, в бункерах и поселениях стенают и мучаются. А диггеры даже не пытаются им помочь. Теперь же перед ней стоял следователь, который когда-то хладнокровно уничтожил тех, кто уничтожил её семью. И рядом с ней стояли те, кто также хладнокровно наблюдал убиение дикими бедной республиканки. Нет, свой выбор она сделала давно, ещё по пути к диггерам. Она ответила:

— Да, я иду с вами.

Следователь кивнул. Антончик не проявил никаких эмоций, зато Жак не выдержал:

— Вера! Ты же диггер! Ты не можешь так вот просто оставить свой путь и уйти непонятно куда. Ты для меня… для нас много значишь. Ты предаёшь нас… Мы же вырастили тебя, передали тебе свои знания… Ты должна остаться…

В порыве Жак схватил Веру за руку, но Вера отстранилась от него:

— Ты теряешь контроль над собой, Жак. Мой путь не с вами. Я ухожу.

2

После выхода с Ментопитомника следователь не проронил ни слова. Когда они подходили к Академии Наук, Вера не выдержала и спросила:

— Куда мы идём? В школу следователей? В Университет?

— Нет, туда — рано.

Это была вся информация, которой поделился следователь о конечной цели их пути.

Они вошли на Академию Наук. Вера раньше никогда не была на станциях метро; до трагедии Мегабанка она не покидала стен родного поселения. Бригады диггеров старались обходить поселения Республики стороной. Быть может, у диггеров это такое же неофициальное табу, как выход на Поверхность. А может, они боялись большого и открытого пространства станций, где все их преимущества бойцов узких переходов были неприменимы. Если надо было о чём-то переговорить или чем-то обменяться с жителями станции, диггеры останавливались у внешнего дозора и решали все проблемы прямо в туннеле. Но даже сами туннели метро не переставали Веру удивлять. Широкие и длинные, почти прямые подземные магистрали обладали необъяснимой притягательной силой. Чуткий слух диггера улавливал в них, помимо обычной палитры звуков, какую-то особенную, не свойственную неметрошным коммуникациям, едва слышную мелодию. Может быть, это были отголоски сквозняков и подземных вибраций. А может, сами туннели пели грустную песнь построившей их цивилизации, для жалких огрызков которой они стали последним убежищем. Туннели Веру манили, казалось, они ведут в иной мир, полный тепла, гармонии и благополучия. Пока Антончик решал свои вопросы с дозорными какой-нибудь станции, Вера до боли в глазах всматривалась за спины дозорных, как будто она могла рассмотреть великолепие огромного поселения, звуки которого доносились до её обострённого слуха. Но вслух о своём желании побывать на станции метро она не делилась ни с одним из диггеров.

И вот, она вошла на Академию Наук. Гигантский параллелепипед стометровой длины и десятиметровой ширины был под потолок застроен жилищами, мастерскими, общественными помещениями. На этой станции, входившей в Восточный сектор Республики, ещё просматривались следы прежних хозяев — ленточников. Большинство убогих жилищ так и не перестроили: не было средств, да и желания особого тоже не было. Республиканцы свою станцию прибирали более регулярно, но её кричащая дикость по-прежнему резала глаз. Лишь закопченные колонны квадратного сечения с мраморной отделкой внизу, да арки под потолком — остатки былого великолепия данного сооружения. И даже они едва просматривались за дырявыми стенками уродливых построек, сделанных из грязного картона, кривых досок, рваных тряпок, гнилой фанеры и ржавой жести. Переселенные сюда республиканцы не демонтировали массивные клетки, использовавшиеся ленточниками для содержания пленников-учёных и тех, кто дожидался публичного осчастливливания. Такой жест для них был бы слишком расточительным. Клетки обвязали каким-то тряпьём и кусками картона и превратили в мастерские. А одну — самую маленькую — так и оставили в качестве местного изолятора для провинившихся. Даже крюки с блоками на потолке — орудия казни ленточников — приспособили под подъёмники для разделки туш. О бедности этой станции говорило лишь то, что всего несколько жилищ были покрашены по современной моде Муоса разноцветными красками.

Вид Академии Наук разочаровал Веру. Не добавили настроения и местные жители. Их было здесь чуть больше двух сотен. Восторг от победы над ленточниками давно прошёл. И люди снова столкнулись с врагами, которых невозможно убить в бою: с голодом, с болезнями, с радиацией и с отчаянием. Одевались местные республиканцы, конечно, лучше ленточников, но намного хуже, чем одевались жители родного Мегабанка. Это было тем более удивительно, если учесть, что именно Восточный сектор Республики специализировался на производстве льна. Парадокс объяснялся системой «равноправия» территорий и «прогрессивными» экономическими отношениями, установившимися в Республике после её создания. Эта система развивалась годами и окончательно закрепилась введением денежной системы. Именно круговорот льняного сырья и льняной продукции был наглядным примером перекоса в экономике и политике Республики.

Десятки полей вдоль бывшего центрального проспекта Минска являлись основным источником сырья для изготовления тканей в Муосе. Для того чтобы выходить на поверхность, восточенцы закупали в центральном секторе или попросту Центре скафандры. Громкое слово «скафандр» совсем не соответствовало тому, что оно обозначало — обыкновенный комбинезон из прорезиненной ткани с герметично припаянными к штанинам резиновыми сапогами. На голову надевалась маска из такой же прорезиненной ткани, с двумя стеклянными окулярами и сменными ватно-марлевыми фильтрами для дыхания. Конечно, были скафандры более совершенные, двухслойные, со свинцовым напылением, со шлемом и с отличными адсорбирующими фильтрами. Ими пользовались сталкеры и исследователи. Но у нищих восточенцев не хватало средств на их покупку. Поэтому они закупали в больших количествах относительно дешёвые поделки, которые давали лишь отсрочку от лейкемии и рака.

В тесных неудобных скафандрах они распахивали поля: двое тянули плуг, а один им управлял. Засевали лён, потом его собирали и сушили на поверхности. Одновременно отражали нападения хищников и мутантов. Потом тюки с сухим льном спускали в подземку, грузили на велодрезины и везли в Центр. Лён-сырец продавался за цену, не сопоставимую с вложенным в его выращивание и уборку трудом.

В мастерских Центра лён, обрабатывая специальными растворами, дезактивировали, потом снова сушили, делали из него пряжу и ткани. Ткань, а то и готовую одежду, продавали. Но на их покупку у производителей льна едва хватало денег. Скрипя зубами от такой несправедливости, восточенцы ничего не могли поделать. Только в Центре находились мастерские по дезактивации льна, только они владели соответствующими технологиями, а значит и полной монополией на производство пряжи и тканей. Центровики категорически отказывались сдавать в аренду дезактивационные мастерские. Делегации восточенцев умоляли заменить цепочку купле-продаж на подряд по дезактивации льна-сырца, но центровики не шли не на какие уступки, захватив полностью весь производственный цикл от момента дезактивации до производства готовой ткани и одежды. Работая в безопасных мастерских, они получали сверхприбыли, в отличии от восточенцев, гробивших своё здоровье и едва сводивших концы с концами. Вопрос ограничения монополии по обработке льна не раз подымался депутатами Восточного сектора на заседаниях Собрания. Но они оказывались в меньшинстве — к голосам депутатов Центра добавлялись голоса парламентариев из других секторов, которые не производили льна: этот спор непосредственно их не касался, и поэтому они поддерживали влиятельный Центральный сектор.

Вера помнила, что у неё дома было, как минимум, три смены одежды, изготовленной из льна и кожи. Вся одежда была окрашена в разные цвета, и украшена вышивкой и нашивками из обрезков кожи, разноцветных тканевых лоскутков. Почти все жители Академии Наук ходили во всём сером изо льна и серо-коричневом из кожи. И лица у них были такими же серыми. Вера внимательно всматривалась и не видела в глазах этих людей даже тени упрямой жизнерадостности мегабанковцев или равновесного покоя диггеров.

Следующие станции — Площадь Якуба Коласа и Площадь Победы — оказались богаче и приветливее на вид. Сказывалась близость к Центру. Жителей здесь было раза в два больше, одеты они были лучше.

Люди в тесных проходах станций почтительно расступались перед следователем. А на Веру смотрели как-то странно. Сначала она думала, что они с любопытством рассматривают её экипировку. Но потом заметила, что глаза многих мужчин застревают на одном месте — на уровне её груди. Причём у некоторых на лице появляется противная слащавая мина. Она даже несколько раз опустила голову, ища несуществующее грязное пятно или насекомое. Но там ничего такого не было: всё чисто, обычная грудь, обычные соски… Грудь! Вера только сейчас обратила внимание на то, что ни одна из республиканок не ходила с обнажённой грудью. Порывшись в детских воспоминаниях, она не вспомнила, чтобы так ходила хотя бы одна женщина Мегабанка. Это же относилось и к тем женщинам, которых она встречала в переходах за время своего диггерства. Неужели ходить раздетым — это какое-то табу республиканцев? Вера, подытожив свои мысли, пожала плечами.

Она не замечала, что мужики почти всех возрастов после прохода Веры останавливаются и, не обращая внимания на раздражённые понукания жён и подруг, пристально смотрят вслед юной амазонке с некрасивым лицом, но таким грациозно-стройным и сильным телом, прикрытым лишь кожаной юбкой, обрезанной чуть ниже ягодиц.

3

За Площадью Победы метрошные туннели преграждала бетонно-водяная заслонка — неудачное ограждение от нашествия ленточников. Недалеко от тупика груз с велодрезин перегружался на небольшие тележки. Вереницы тележек по неметрошным переходам, названным Обходным Путём, огибали заслонку и выходили в туннель с другой стороны. Там грузы с тележек перегружали на другие велодрезины, которые шли в Центр. Обеспечением обхода заслонки постоянно занималось полтора десятка человек — грузчики, бурлаки и охранники в одном лице. Место здесь было опасное — дикие диггеры то и дело взламывали решётки между Обходным Путём и другими коммуникациями и нападали на караваны, уязвимые в тесноте и темноте подземных переходов. Даже следователь не стал рисковать и дождался очередного каравана. Они без происшествий обошли заслонку и вскоре оказались на Октябрьской.

Вера увидела почти воплощение своих сказочных представлений о великолепии станций. После убожества Академии Наук и Площади Победы Октябрьская встретила их аккуратным геометрическим построением жилищ, безвкусной, но яркой и броской раскраской высокого сводчатого потолка и стен строений. Удивительные колонны здесь не прятались за рядами жилищ, а как бы нарочно были оставлены на виду. Задрав голову, Вера смотрела на сказочное великолепие их чистого мрамора, заканчивающегося утолщениями давно неработающих светильников.

По одежде местных республиканцев было заметно, что отмена уровней значимости не сделала их равными. Ссутулившись и потупив взгляд, по проходу между квартирами слонялись нищие в обносках. Куда-то спешили рабочие в однотипных комбинезонах. Уверенно отмеряли шаги военные и служащие в униформах. Презрительно-надменно взирали буржуа в великолепных просторных комбинезонах и платьях. Но, завидев следователя, новые муосовцы поспешно меняли мину на своём лице на почтительно-любезную, подобострастно отвешивали микропоклон и отступали в сторону, уступая дорогу служителю Фемиды и его странной спутнице.

Ещё фантастичней выглядела Площадь Независимости. Поражала сама бесколонная постройка станции со вспарушённым сводом недавно побеленного потолка, торцы которого спрятаны за выступающие карнизы. Здесь постройки на платформе и над путями были выстроены идеально ровно, геометрически правильно окрашены в строгие чёрные, белые и красные тона.

Вера не успела осмотреть станцию, свернув за следователем в узкий проход, жерло которого было выдолблено прямо в стене станции. Пройдя метров двести по каким-то ходам, разминувшись с тремя дозорами, они оказались в бункере. При входе в торцевое помещение бункера Вера мельком прочитала трафаретную синюю надпись на двери: «Командующий Сил Безопасности Республики генерал Дайнеко Павел Павлович». Следователь знаком указал Вере оставаться в приёмной, обменялся несколькими словами с сидевшим здесь офицер-адъютантом и вошёл в дверь. Оторвавшись от вороха бумаг на своём столе, офицер-адъютант удивлённо пялился на её грудь.

Дверь открылась, и следователь знаком показал Вере входить. Пока она заходила, Командующий доброжелательно продолжал разговор со следователем, начатый ещё до появления Веры:

— Неужели тебя наконец-то устроил какой-то кандидат? Давай, показывай это чудо природы…

Генерал запнулся, увидев вошедшую Веру. С открытым ртом, не дыша, он смотрел на Веру с полминуты, а потом выдохнул:

— Это шо?

Он употребил не «кто» и даже не «что», а именно «шо», вложив в это определение максимум презрения. Оправившись от первого шока, Командующий продолжал:

— Третий следователь, это вы пошутили так? Скажите, что «пошутили», — вам даже такие шутки прощаются. Поржём вдвоём вдоволь.

Рот генерала Дайнеко начал было растягиваться в улыбке. Но следователь даже не поменялся в лице, и улыбка Командующего скукожилась.

— Ладно, промазал. Согласен, вы скорее мертвыми шутить будете, чем живыми. А может у вас профессиональная деградация?! Перенапряглись, перенервничали. Неудивительно, лет десять без отдыха. Так это ничего — я начсоту поручу дать тебе пару дней отдыха…

— Генерал, отдых мне не нужен. Я ещё раз докладываю: мною подобран кандидат в спецназ с перспективой выдвижения на должность следователя. Я требую, чтобы её допустили к испытаниям.

— Лучший следователь Республики притащил поступать в Ударный Батальон Республики голую девку. Ты Силы Безопасности на смех выставить хочешь? Да над нами весь Муос ржать будет. Уводи её на хер, гони туда, откуда привёл, и давай забудем эту глупую историю.

Генерал махнул рукой, нервно схватил со стола первую попавшуюся бумажку и уставился в неё, сделав вид, что он читает, показав тем самым, что аудиенция закончена. Следователь спокойным официальным тоном продекламировал:

— В соответствии с Положением о Силах Безопасности Республики, в спецназ может поступить любой гражданин Республики, рекомендованный любым действующим или отставным офицером Сил Безопасности, прошедший вступительное испытание. В Положении нет ограничений по полу и возрасту кандидатов. Генерал, в приёмной я оставлю письменный рапорт о подборе кандидата в Ударный Батальон. Разрешите идти?

Генерал медленно поднял своё бычье лицо с налитыми кровью глазами:

— Ну, знаете, следователь! По-моему, у вас на почве успехов мания величия взыграла. Я вас предупреждаю: никакой поблажки при приёме в УБР этой пигалицы не будет — я сам об этом позабочусь. Если её убьют на испытаниях — эта смерть будет на вашей совести. Даст Бог — оставят калекой, и она до конца дней своих будет вам за это благодарна. Ступайте и заберите ЭТО с собой, но послушайте добрый совет: отправьте её домой.

Следователь по-военному развернулся и вышел. За ним вышло «это».

Когда они шли по коридору прочь от штабного бункера, следователь задал один вопрос:

— Не передумала?

Вера сразу же ответила:

— Нет.

Следователь кивнул. Подумав, Вера спросила:

— Что такое спецназ?

— По ходу узнаешь.

— Я хотела стать следователем.

— Всему своё время, — ответил следователь и ускорил шаг, дав понять, что разговор окончен.

4

После Великого Боя и образования Республики, новые власти задумались о создании единых Сил Безопасности, действующих на постоянной основе. Численность, структура и функции СБ были причиной долгих споров. В конце концов, порешили сформировать Армию из трёхсот военных, отряд специального назначения, названный Ударным Батальоном Республики (командир, десять офицеров и сорок солдат), и Следственный Отдел из девяти следователей и начальника, которого называли начсотом. Кроме того, в структуру Сил Безопасности входили Штаб и Академия Сил Безопасности. Армия осуществляла охрану важных объектов, обеспечивала стационарное дежурство в наиболее опасных дозорах, конвоировала обозы с товарами, осуществляла масштабные военные операции. Ударный Батальон Республики или, проще говоря, спецназ, задействовался на наиболее трудновыполнимые и важные военные операции, во время военных действий осуществлял поддержку армии на самых сложных направлениях, осуществлял боевое сопровождение следователей Республики.

Базой УБРа являлось Урочище — тупиковая ветвь туннеля, до Последней Мировой соединявшая Московскую и Автозаводскую линии метро. Эта ветка имела вспомогательное значение, поэтому построили её абы как. Нормально туннель не закрепили, отток вод надлежащим образом не обеспечили, и ещё до Войны в нём всё держалось «на соплях». Тектоническая волна от одного из ядерных взрывов разрушила систему поддержки туннеля, он рухнул. Остались лишь слепые туннельные обрубки, ведущие к пятидесятиметровому завалу. Именно поэтому последний Президент Республики Беларусь вынужден был строить Большой Проход, переоборудовав пешеходный переход между Октябрьской и Купаловской в снабжённый рельсами туннель. Зато теперь образовавшийся тупик стал отличным местом для дислокации базы спецназовцев или, как их теперь называли, убров. Достаточно широкий и длинный для тренировок, расположенный близко к станции Октябрьская — одному из поселений метрополии Республики, стоящей, к тому же, на перекрёстке двух линий. И в стороне от постороннего взгляда — чужие сюда не забредали, их отгонял постоянный заслон из сменяющихся убров на входе в тупик. Телефонная линия обеспечивала постоянную связь Урочища со Штабом и руководством Республики.

По мере поступления заданий убры группами уходили из Урочища. Работы у них было много, и редко какому солдату или офицеру Ударного Батальона удавалось побыть в Урочище больше недели. У самого тупика весь цилиндр туннеля был переоборудован под жильё и служебные помещения. Здесь располагались казарма для одиноких убров, общежитие с маленькими комнатушками для семейных, оружейная комната и кабинет командира спецназа. Вся постройка называлась корпусом. Прямо в туннеле находились кухня и столовая, учебный класс, тренажёры, мишени для стрельбы, полоса препятствий.

Между заданиями с самого утра до самого вечера офицеры и солдаты УБРа обязаны были тренироваться: рукопашному бою без оружия, мечному бою, метанию ножей, стрельбе из арбалетов, тренировать силу и выносливость, изучать настоящих и перспективных врагов из числа людей и нелюдей, получать сталкерские навыки. Бешеного ритма службы многие новички не выдерживали. Таких переводили в армию, где служба была полегче. Но недостатка в кандидатах Урочище никогда не испытывало. Многих манила перспектива стать на полное государственное довольствие и при этом получать денежную зарплату. Тяжкий труд убров был не заметен штатским. Они видели только сильных подтянутых мужчин в красивой форме, на которых тайком или в открытую, глотая слюну, пялились республиканки всех возрастов: от безгрудых девчонок до многодетных вдов.

На форму и экипировку спецназа Республика не жалела средств: спецназовец только своим видом должен был внушать уважение и веру в силу Республики. Широкие, удобно покроенные, тёмно-серые камуфляжи убров не только делали шире и без того крепко сложенных мужчин. Расцветка одежды спецназовцев максимально скрывала их в темноте — на фоне серых туннельных стен и подземных ходов. На ногах — прочные и вместе с тем мягкие кожаные сапоги с завязками, в которые заправлялись брюки. На голове — камуфлированная бадана или каска, обтянутая таким же материалом. За спиной — ножны с мечом, арбалет и колчан с десятком стрел. На кожаном поясе — наручники и несколько метательных ножей. Лицо обычно разрисовано маскировочно-боевым орнаментом из сажи. Фермеры, рабочие и служащие кусали губы, глядя на этих молодцев и сравнивая свою унылую и беспросветную жизнь с яркой и интересной жизнью воина.

Ударный Батальон постоянно нуждался в пополнении. Ежегодно он нёс потери: убитыми, покалеченными, теми, кто не выдержал нагрузки и перевелся в армию. Раз в полгода проводились испытания на приём новых кандидатов. И со всех концов Республики к Убежищу сходилось до сотни новых соискателей. Многие пытались пройти испытание уже в который раз.

5

Вера стояла в толпе в начале туннеля. Дабы не смущать присутствующих, Вера одела купленные ей следователем холщовую майку и шорты, завязала на голове платок в виде баданы. Теперь, если не всматриваться, она была похожа на стоявших рядом с ней пацанов, которые, волнуясь, переминались с ноги на ногу в ожидании старта. Деловитый спецназовец дал отмашку, и толпа бросилась бежать.

Вера не знала о нравах на испытаниях и поэтому сразу оказалась в числе последних — её неожиданно несколько раз ударили локтями в грудь, а кто-то грубо дёрнул её за плечо так сильно, что она чуть не упала. Но годы беспрерывного хождения и перебежек не прошли даром — она быстро набирала темп, ловко увёртываясь от захватов, ударов и подсечек тех, кого обгоняла. Перед стартом им сообщили, что на следующий этап испытаний попадут только первые десять бегунов. Вера была ещё в середине. Она взбегала на брёвна, перебегала ямы, наполненные водой, перепрыгивала барьеры, запрыгивала в смонтированные на высоте окна, карабкалась по лестницам. Войдя в азарт борьбы, она нанесла толчковый удар ногой в спину парня, замешкавшегося перед спрыгиванием с бревна. Парнишка кувыркнулся вниз, Вера его перепрыгнула: у неё не было ни времени, ни желания оглядываться и выяснять, что с ним стало. Она приближалась к большому костру. Или убры, подготавливая полосу, переборщили с огнём, или так было задумано, впереди стояла сплошная стена пламени. Несколько экзаменуемых остановились и нерешительно смотрели на огонь. За огненной занавесью кто-то истерично кричал. Вера разогналась и, закрыв глаза, прыгнула сквозь пламя. Затрещали выбившиеся из-под платка волосы, жаром полоснуло по голым ногам и плечам. Открыв глаза, в дыму она увидела двух качающихся по полу горящих людей. Один истошно кричал. Пытавшуюся пробиться наверх мысль помочь им, она сразу же вогнала назад и побежала дальше.

Вера приближалась к финишу, но дорогу ей загородила лидирующая группа, претенденты в которой были заодно — они так и бежали колонной по двое, загораживая проход желающим их обогнать. Вера, сконцентрировавшись, пошла на обгон колонны. Диггеры умели с разгона взбегать даже на отвесную стену на высоту до полутора метров. Поэтому Вере не составило труда, быстро перебирая ногами по полукруглой стене, на полсекунды подняться над бегущими, но обогнать колонну ей не удалось, она спрыгнула аккурат в середину этой группы. На неё посыпались удары кулаками и локтями, но было уже поздно — они пересекали финишную черту. Спецназовцы перегородили шлагбаумом туннель, выталкивая обратно «лишних». Вера попала в десятку.

Передохнуть им не дали — они сразу должны были драться с четырьмя убрами, стоявшими поочередно в пяти шагах друг от друга, все без оружия, босиком и в боксёрских перчатках. Это были взрослые бойцы, и с каждым из них надо было вступить в бой и продержаться в течение минуты. Очередность для прохождения второго испытания была обратной финишированию на первом. Щуплый подросток, прибежавший в десятке последним, должен был первым вступать в бой. Он уже выдохся и, шатаясь, подошёл к первому убру — коренастому прапорщику. Попытался ударить кулаком в улыбающееся лицо здоровяка, и тут же получил оплеуху перчаткой, от которой отлетел в сторону. Прислонившись к стене туннеля, сел на пол, не в силах больше продолжать борьбу.

Второй кандидат был более тренирован, в бой с убром вступил неумело, но уверенно. Главным было выстоять минуту, и он её выстоял. Капитан спецназа, наблюдавший за песочными часами, которые ежеминутно переворачивал, скомандовал:

— Смена!

Второй кандидат пошёл к следующему экзаменатору, а третий подошёл к прапорщику. Он, закрывшись руками и уйдя в глухую защиту, надеялся просто простоять минуту. Спецназовца разозлило хитро-пассивное поведение кандидата, и он провёл несколько увесистых ударов, оглушив хитреца, после чего толкнул его ногой в зад, отправив на пол отдыхать.

Офицер снова прокричал:

— Смена!

Внимательно посмотрев на Веру, офицер удивлённо сообщил солдатам:

— Мужики! Та самая! Дошла же!

— Будь н, командир! — ответил прапорщик, похлопывая перчаткой о перчатку.

Интерес ко второму кандидату, который вяло отмахивался руками и уже еле держался на ногах, у убров сразу пропал. Отвесив ему напоследок тумаков, протолкнули дальше. Это означало, что он прошёл испытание. Всё внимание теперь сконцентрировалось на Вере. Даже шестеро оставшихся кандидатов замерли, поняв, что они соревновались с девушкой.

Вера догадывалась, что означали слова офицера. Командующий дал убрам какие-то указания насчёт её тестирования и явно не в её пользу.

Прапорщик, стоявший первым, был самым крепким из них. Он самоуверенно улыбался, рассматривая необычного кандидата. Он даже не подымал руки в стойку, так и похлопывая перчаткой о перчатку. Вера медленно подходила, а потом резко побежала. Убр не понял Верин манёвр, подумал, что она хочет пробежать мимо, и шутливо расставил руки. Но в последний момент Вера подпрыгнула и воткнула ребро выпрямленной ноги в лицо прапорщика, который так и не успел убрать улыбку с лица. Во всём Муосе владеть ногами учили только в спецназе. Никто не ожидал, что пришедшая из ниоткуда девушка сможет сотворить такое. Спецназовец упал на спину. От неожиданности он даже не успел сгруппироваться и сильно ударился затылком о пол. Вера поняла, что она не должна дать ему подняться — второго шанса он ей не даст. Она крутилась вокруг извивающегося на полу убра, ловко отпрыгивая от его ударов, подбивая ноги и руки, на которые он пытался опереться, чтобы встать, успевая при этом наносить ему удары в болевые точки. Кроме паха — она помнила о запрете Антончика.

Краем глаза она видела, что второй спецназовец дёрнулся к ней, но офицер рявкнул: «Стоять!» — и тот вынужден был оставаться на месте. Ещё несколько секунд, и офицер прокричал:

— Смена!

Вера подходила ко второму убру. Тот стоял в боевой стойке, видя перед собой реального соперника. Вера попыталась провести подсечку, но спецназовец убрал ногу, сразу же сделал два коротких шага вперёд и провёл серию ударов руками. От ударов в голову она увернулась, но один, в живот, отбросил её назад. Она отключила боль и сконцентрировалась на цели не пропустить ударов в голову — даже маленькое сотрясение мозга может парализовать все способности диггера. Они сошлись снова. Спецназовец был сильнее, тяжелее Веры. Он на равных с Верой дрался ногами, но намного лучше — руками. Он был осторожен и не спешил. Но в каждой связке хотя бы один удар достигал тела соперницы. Болезненный удар в грудь сбил дыхание. Она отмежевалась от боли, но тело повеления воли слушалось всё хуже.

— Смена!

Третий спецназовец не стал дожидаться, пока Вера подойдёт к нему. Он подбежал сам и ураганом навалился на неё. Сильный удар в голову отбросил Веру на пол. Боковым зрением она увидела убра, делающего контрольный замах ногой. Увернулась, поднялась на ноги. Голова кружилась. Перед глазами всё плыло. Она с трудом уворачивалась от ударов. Она всё реже отвечала, и почти каждый раз её руки и ноги натыкались на жёсткие блоки.

— Смена! — как с того света прорвалось в мозг Веры.

Вера, собрав остатки воли и сил, поковыляла к четвёртому. Обмен ударами. Мощная подача ногой в лицо снова свалила Веру с ног. Из носа потекла кровь. Сознание помутнело. Барьер сломался — парализующая боль прорвалась через волевой заслон и заполнила всё тело. Здесь уже не было места диггерским способностям. Оставалась только воля. Вера поднялась на ноги. Сквозь кровавую пелену она видела силуэт приближающегося воина. Превозмогая себя, она подняла руки к голове и прижала их запястьями к лицу.

— Она — наша! — услышала она непонятную реплику офицера. По рукам пришлось несколько ударов — болезненных, но не очень сильных. Потом прозвучала команда:

— Смена!

Вера покульгала дальше и упала рядом с парнем, который прошёл испытание раньше её.

Уже потом Вера узнала, что за всё время существования Урочища ни одному кандидату не удавалось победить экзаменующего убра. У уставшего после кросса с препятствиями не было шансов пройти четыре минутные схватки с хорошо обученными и не уставшими экзаменаторами. У Веры тоже не было шансов, даже несмотря на неожиданную победу в самом начале. Но офицер, руководивший испытанием, сам определял способности соискателей и, главным образом, его волю к победе. Офицеру была дана установка обойтись с девушкой максимально жёстко, дабы отбить на будущем у слабого пола всякое желание сунуться в мужское дело. Но случившийся нонсенс с одним из самых опытных бойцов Ударного Батальона удивил офицера. Он надеялся, что это — просто случайность, однако девушка выстояла второй и третий бой. Четвёртый она бы не прошла. Но она и так сделала больше, чем любой из когда-либо входивших в Урочище новобранцев. Офицер видел, что девушка уже «плывёт». Ему тяжело было разрешить дилемму выбора между указанием сверху и своей совестью. А четвёртый спецназовец уже готовился нанести серию сокрушительных ударов полуживой, но всё ещё стоящей на ногах девчонке. И всё-таки он дал условную команду: «Она — наша». Это означало, что выбор сделан. После этого бой ещё продолжался до истечения определённого времени. Но удары фактически уже принятому в спецназ новобранцу наносились вполсилы.

Веру тошнило — всё-таки сотрясение и тупую травму живота она «заработала». Не говоря уже о сломанном носе и десятках сильных ушибов по всему телу. Не стесняясь, она отползла в угол и пыталась сконцентрироваться, чтобы разогнать боль, разрывающую всё тело. Рядом ползало ещё трое счастливчиков — им досталось меньше, но умением бороться с болью они не обладали. Подняв голову, Вера увидела прапорщика, которого уложила в начале схватки. Он смотрел на неё волком, но ей было всё равно. Она сидела как раз у входа в кабинет Командира УБРа и слышала, как тот отчитывает офицера, руководившего отбором:

— Я, капитан, что-то тебя не понял! Почему она прошла?

— Потому что она прошла.

— Ты издеваешься? Я тебя спрашиваю, почему ты не выполнил приказ?

— Я выполнил, подполковник. Смею поправить, это был не приказ, а рекомендация. Вы сказали дословно следующее: «Командующий просил, чтобы с девкой, если пройдёт первую часть, не церемонились». И всё же это указание выполнено. С ней никто не церемонился.

— Не цепляйся к словам, капитан. Ты знаешь, что значат такие рекомендации — её должны были утащить отсюда под руки. Думаешь, я не слышал твоего «Она — наша»? Или будешь доказывать, что четвёртый не мог её уложить?

— Мог.

— Что — пожалел девочку? А чего ты не пожалел двоих с ожогами, троих с тяжёлыми травмами? У одного, кстати, перелом позвоночника — вниз головой с бревна спрыгнул. Может парализованным на всю жизнь остаться. Их ты не жалеешь! Ты даже не поинтересовался здоровьем ни одного из них! А целка в тебе сердце растопила?

— Никак нет. Я приостановил бой, потому что она и так сделала больше, чем кто-либо до неё. Не забывайте, что она первая, кто уложил…

— Не смей! — уже кричал подполковник. — Не смей мне напоминать про этот позор! Ты понимаешь, что ты и твой самовлюблённый недоделок сотворили? Вы опозорили спецназ! Сейчас шестеро, не прошедших отбор, пойдут и на всю Республику разнесут, что какая-то засранка замочила убра! У неё после этого должна была остаться только одна возможность ходить — на костылях! А ты дал своим людям откат, сделав её победителем. И что мне скажешь после этого делать? Как объясняться с Командующим?

— Мы вынуждены её принять в свой отряд.

— Вынуждены, — передразнил подполковник. — Ну что ж, принимай в свою пятёрку.

— Моя группа укомплектована.

— Разукомплектуем. Сиплого от тебя перевожу в неукомплектованную пятёрку Столбняка. А её — к тебе. Чего вылупился? Принимай к себе слабое звено и начинай формировать бабский батальон! Свободен!

Капитан вышел из кабинета. Остановился и увидел корчившуюся у стены Веру.

— Слышала?

— Да.

— Через час будет врач. Даю сутки на зализывание ран. Потом начинаем тренировки. Поняла?

— Так точно.

Капитан хотел сказать ещё что-то злое, но потом махнул рукой и пошёл к своей группе.

Вера поднялась, держась руками за стену. Потом, прижимая одну ладонь к саднившему животу, покульгала в сторону начала тупика. Там, где был старт, она оставила свою юбку с секачами. Ей непременно надо их забрать.

6

Забрав юбку с секачами, Вера вернулась к казарме. От удара в нос под глазами наливались красные гули. Она еле удержалась от соблазна упасть на пол прямо в туннеле — ей срочно нужно было сконцентрироваться на отдыхе и отключиться. Но отдых пришлось отложить. Капитан — её начальник — раздражённо спросил:

— Где ты ползаешь?

Всё население Урочища, кроме групп, отсутствующих на заданиях, вышло из казарм и участвовало в ритуале посвящения новобранцев. Растягивать формальности здесь было не принято — завтра новеньким предстояло начинать тренировки, а может быть, и вступить в бой. Поэтому их, полуживых после экзамена, сразу же приводили к присяге. Капитан потащил Веру к поставленному посреди туннеля столу, застеленному каким-то древним выцветшим сукном когда-то красного цвета. Он вложил в руку Веры меч, в левую ладонь всунул измятый лист бумаги с текстом:

— Читать умеешь?

Вера кивнула. Капитан ткнул пальцем в лист:

— Громко и внятно!

Вера не совсем понимала, что от неё хотят. Ей на минуту показалось, что над ней просто хотят поиздеваться. Архаичный ритуал казался ей каким-то глупым фарсом. Она быстро осмотрелась — нет, всё предельно серьёзно. Офицеры, солдаты, женщины, дети, недавно принявшие присягу новобранцы — все стоят и смотрят на неё. Внимательно, кто-то с удивлением, кто-то с неприязнью, но никто — с насмешкой. Вера опустила глаза к тексту присяги. Медленно она начала читать рубленые слова текста, который здесь считали священным:

— Я, вступая в ряды Ударного Батальона Республики, даю клятву Республике, даю клятву воинам живым и воинам павшим, даю клятву народам Муоса отдать себя всего без остатка борьбе с врагами Республики. Отдаю свою жизнь Республике, свою волю — командирам, свою судьбу — служению Закону. Клянусь достойно умереть в бою или предать себя смерти, если таков будет приказ. Клянусь по приказу беспрекословно уничтожить любое существо в Муосе и вне его, кем бы оно ни было. И если я нарушу данную клятву, пусть меня немедленно покарает рука товарища.

Командир УБРа, стоявший по другую сторону стола, потребовал:

— Подыми меч.

Вера не совсем поняла приказ. Капитан схватил её за правую руку и поднял её так, что рукоятка меча оказалась на уровне груди девушки, а остриё было обращено вверх. Меч был остро заточен, но на клинке виднелось множество зазубрин. У эфеса на лезвии были выгравированы в разное время слова: «Бобёр», «Кол».

— В боях с этим мечом в руках геройски погибли два убра. Бобёр и Кол были добрыми воинами. Они убили этим мечом многих врагов. Теперь он твой, и это — большая честь для тебя. Не опозорь это оружие.

Несмотря на пафосный тон, командир сказал это с тенью пренебрежения к Вере. Как будто хотел показать, что уже скоро у меча будет четвёртый владелец. Вера спокойно ответила:

— Не опозорю.

Ответ Веры был нарушением ритуала, но командир промолчал. Он развернулся и пошёл к блоку. Так просто была закончена церемония. Все стали расходиться. Из-под носа Веры унесли стол с сукном. Она же так и стояла с заплывшими глазами, с мечом в руках, не зная, что делать дальше.

— Пошли, что ли, — грустно сказал ей подошедший сзади капитан, командир пятёрки убров, в число которых теперь была принята Вера.

7

До этого у Веры не было времени рассмотреть своего командира. Крепкий коренастый мужик. Лет под сорок. Как у большинства из убров — стрижка с обрезанной на нет чёлкой. Это делало его похожим на древнеримского воина. Широкое лицо с грубыми чертами. Но вот глаза — в них тоска, необычная для смелых и самоуверенных убров. Теперь она его узнала. Это тот офицер, который вместе со следователем и своими солдатами уничтожил логово чистильщиков, напавших на МегаБанк.

После подавления властями Центра восстания на Институте Культуры отец Сергея Зозона со своей семьёй был переселён на опустевшую после репрессий станцию. Он был хорошим сапожником и на новом месте вскоре дорос до УЗ-5, возглавив обувную мастерскую. Дела шли хорошо, их семья жила в достатке, в ближайшее время отец должен был стать инспектором обувных и одёжных мастерских с присвоением ему четвёртого уровня значимости. Нашествие ленточников на их далёком от восточных рубежей Институте Культуры казалось бы угрозой чересчур преувеличенной, если бы не потоки беженцев из Америки. Эти люди бросали свои дома, присягали на верность Центру, соглашались становиться УЗ-7 и даже УЗ-9, только бы их защитили от монстров в человеческом обличии.

Потом к ним на станцию пришёл монах. Люди выходили из жилищ и мастерских просто поглазеть и послушать какого-то чудака. Но простые и глубокие слова Посланного переворачивали их сознание вверх тормашками. Жители станции — рабочие, фермеры, администраторы, военные всех уровней значимости — припали на колено, приветствуя Присланного. Администратор станции, решив, что это — новый бунт, бросился на меч. Даже Сергей, будучи ещё пацанёнком, понимал простую и доступную речь Присланного. В общем порыве он присел на колено и радостно кричал: «Я приветствую тебя, Присланный!».

Всё мужское население станции собиралось на Последний Бой. Он с матерью провожал отца и четверых братьев. Если бы он был года на два старше — пошёл бы с ними. И уже через пару дней стали возвращаться немногие победители — измождённые, изувеченные. Сергей встречал их в дозоре — с уходом взрослых мужчин дозоры перекрывали женщины и подростки вроде него. Немногие вернувшиеся из ада не только не могли рассказать, что стало с его братьями и отцом. Они толком не могли объяснить, как проходила битва. Они не хотели об этом говорить, не хотели этого вспоминать.

Сергей остался с матерью. С малолетства отец учил его делать обувь. Он бы ничем другим и не хотел заниматься в этой жизни. Но власти молодой Республики задействовали всех мужчин на более опасных работах. Молодой Сергей попал в Армию. После Великого Боя нужно было бороться с остатками ленточников, разбуявшимися дикими диггерами, бандитами, мутантами.

После тихой жизни на Институте Культуры Сергей увидел другой Муос: полный опасности, смерти и отчаяния. Он был хорошим солдатом. Но от пребывания в состоянии постоянной войны, когда гибли его товарищи, а врагов становилось всё больше, его душу заволакивал мрак неотвратимой безысходности. В это время умерла его мать, и Сергей остался совершенно один. Ему хотелось заглушить тоску, оказавшись на острие битвы с врагами Республики. С первой попытки он поступил в спецназ. Ещё больше битв, крови, смертей. Вскоре он стал офицером, а потом — командиром убров. Солдаты его уважали, Штаб его ценил.

Три года назад Сергей Зозон возглавлял операцию по присоединению группы поселений Кальваристы вблизи станции Молодёжная. Свободные поселения, не пожелавшие войти в состав Республики, такие как Кальваристы, называли варварскими. Варвары — бывшие союзники по Великому Бою, также называвшие себя землянами, теперь чаще становились врагами и нарушали границы Республики. Голод заставлял их нападать на тех, с кем они когда-то победили ленточников.

Три дня назад Кальваристы напали на Молодёжную, перебили дозор, угнали свиней и забрали продукты. Варвары называли себя Кальваристами, потому что их поселения находились в подземельях промышленного квартала по улице Кальварийской. Мужчины, женщины и дети брились на лысо и делали на голове татуировки в виде змей и пауков. Хотя и выглядели они зловеще, по отношению к Республике до сих пор вели себя дружелюбно. Но вот десять бритых воинов с татуировками под видом торговцев проникли в ночное время на станцию и совершили страшное преступление. Закон Республики требовал немедленного усмирения агрессоров и присоединения поселения.

Армия окружила Кальваристов, взяв их в осаду. Наудачу вне родных поселений оказалась торговая группа Кальваристов, которую взяли в плен. Не выдержав пыток, одна варварка согласилась помогать убрам. По Поверхности она провела Зозона с тремя пятёрками убров к наружному входу в одно из поселений Кальваристов, указала потайной вход и впустила туда спецназ.

Спустившись по крутой лестнице, они столкнулись с Кальваристами. Это были женщины и дети, человек пятнадцать. Мужчин у Кальваристов, как и в Республике, было мало. Поэтому почти все мужики и даже наиболее воинственные женщины были задействованы на баррикадах. Нападения с Поверхности никто не ожидал, и охранять хорошо замаскированные выходы, как бы на всякий случай, направили самых слабых. «Защитники» были перепуганы появлением группы незнакомцев в скафандрах. Они неумело держали в дрожащих от страха руках арбалеты и копья. Один арбалетный залп — и половина бритоголовых падёт, остальные станут жертвами спецназовских мечей. Но Зозон поднял руку, не дав своим людям сделать их работу.

В свете прикреплённого к стене факела обороняющиеся выглядели жалко. Они вжимались в стену. У молодой женщины, кажется беременной, тряслись губы. Какой-то пацан обмочился. Они были на грани истерики. Зозон, насколько мог спокойно, произнёс:

— Бросьте оружие. Мы не причиним вам зла…

Он не успел договорить. Угольные фильтры исказили его голос. Кальваристы не расслышали слов, которые показались им рыком чудовища. Их нервы не выдержали — они стали стрелять и вопить, некоторые побежали. Через минуту всё было кончено. Пятнадцать бритоголовых трупов лежало на полу помещения. От единственного рассеянного залпа Кальваристов погиб спецназовец и ранены ещё двое, включая самого Зозона — стрела насквозь пробила ему плечо.

Всё же они закончили захват Кальваристов. Появившись с тыла, они быстро сломили сопротивление варваров, уничтожили тех, кто был с оружием. На складах были найдены захваченные на Молодёжной продукты, в загонах — угнанные свиньи. Варвары пытались врать, ссылаясь на то, что кто-то из убитых мужчин нашёл всё это в переходах неподалёку от их поселений. Но после нескольких зуботычин они перестали нести эту чушь.

Кальваристов рассортировали: наиболее опасных распределили по верхним помещениям Республики, прочих — разослали по разным станциям и поселениям, детей — в приют. Народ Кальваристы перестал существовать без надежды на возрождение. Их поселения были переименованы и заселены переселенцами со всей Республики.

Вместо повышения в звании после успешной операции майора Зозона ждал допрос следователя — кто-то донёс на него. Следователь уже допросил всех убров, участвовавших в операции, и пленную кальваристку. Бывший убр и боевой товарищ Зозона, ставший несколько лет назад следователем, теперь вёл допрос. Он сидел на лавке в кабинете Зозона, смотрел ему прямо в глаза, но вёл себя совершенно отчуждённо, как будто видел своего сослуживца в первый раз:

— Почему, столкнувшись с заслоном Кальваристов, вы запретили своим подчинённым его уничтожить?

— Потому что там были женщины и дети.

— Они были вооружены?

— Да.

— Оружие было взведено и обращено на вас?

— Да.

— Они представляли угрозу для вас и вашего отряда?

— Я думал, что смогу их убедить сдаться без боя…

— Отвечайте прямо на вопрос!

— Да, конечно, раз у них было оружие, они были опасны, но варвары были испуганы, и я думал…

— Меня не интересует, что вы думали. Отвечайте только на мои вопросы. Они подпадали под определение «вооружённый противник», предусмотренное Положением об Ударном Батальоне Республики?

— Да.

— Вы выполняли задание, подпадающее под определение «специальная операция»?

— Да.

— Что, в соответствии с Положением, необходимо делать с вооруженным противником во время специальной операции?

— Незамедлительно уничтожить.

— Своим жестовым приказом вы не дали убрам выполнить требование Положения о незамедлительном уничтожении врага?

— Да.

— Если бы вы этого не сделали, убры открыли бы огонь первыми?

— Да.

— …и уничтожили бы большую часть оборонявшихся, сломив сопротивление оставшихся.

— Наверное…

— Что значит «наверное»? Вы сомневаетесь в боевых способностях своего отряда? Или отказываетесь от своих слов? Если я правильно вас понял, Кальваристы были настолько перепуганы, что один арбалетный залп полностью сломил бы сопротивление тех, кто остался бы в живых.

— Да! Если бы мы дали первый залп, Кальваристы бы не сделали не одного выстрела.

— То есть ваши действия привели к гибели одного убра и ранению двоих, в том числе вас, поставили под угрозу выполнение операции?

— Да! — почти кричал Зозон.

— Что вы скажете в своё оправдание?

— Я не хотел убивать женщин и детей.

— Вы не захотели убивать вооружённого противника. В Положении есть оговорка или исключение, касающееся пола и возраста вооруженного противника?

— Нет!

Следователь поднялся и, выходя из кабинета, потребовал:

— Соберите своих людей!

Зозон не боялся смерти. Но лучше бы ему дали возможность погибнуть в бою, чем прилюдно, в присутствии своих подчинённых выслушивать приговор. Может быть лучше, чтобы он был смертным. Он выберет смерть от меча — умелый взмах следователя, и для него всё закончится. И без того напряжённая тишина в Урочище после слов следователя «Именем Республики!» стала гробовой. Следователь, постоянно рубя ссылками на параграфы, сообщил о ходе проведённого расследования. Бесстрастно перечислил все нарушенные пункты Положения, Присяги и Закона Республики. Формулировки были жёсткими и чёткими, приговор был составлен и аргументирован безупречно, зачитан таким тоном, что не только у присутствующих, но и у самого приговорённого не оставалось сомнения в справедливости любого наказания оступившемуся офицеру. Но концовка была несколько неожиданной:

— …в соответствии с пунктом три параграфа триста семнадцать, за содеянное командир Ударного Батальона Республики майор сил безопасности Зозон Сергей подлежит наказанию в виде смертной казни. В соответствии с пунктами два, семь, девять параграфа девятнадцать, мною учтены, как смягчающие ответственность обстоятельства, заслуги приговорённого перед Республикой, совершение им преступления по мотивам ложного гуманизма при отсутствии корысти и иной личной заинтересованности, а также принятие им исчерпывающих мер к устранению последствий содеянного и успешное выполнение задания, во время которого было совершено преступление. В соответствии с параграфом шестнадцать, мною принято решение о признании данного случая исключительным и замене смертной казни на более мягкое наказание — лишение должности и специального звания. С момента окончания зачтения приговора, бывший командир Ударного Батальона Республики майор сил безопасности Зозон Сергей разжалован в солдаты со званием рядовой. Именем Республики!

Следователь выхватил оба меча, сделал ими ловкие взмахи, и майорские погоны Зозона упали на пол. Следователь развернулся и пошёл на выход из Урочища. Присутствующие расходились. Никто не подошёл к презренному осуждённому и не поддержал своего бывшего командира. Он так и стоял, опустив голову, глядя на обрезанные тряпочки погон. Первым порывом было броситься на меч. Но самоубийство — это слабость, недостойная убра. Смерть он сможет найти в бою.

Его определили в пятёрку на место убра, который погиб по его вине. Зозон искал смерть, напрашиваясь на выполнение самых рискованных заданий. Но у смерти были другие планы. Офицеров не хватало, и уже через год Зозону было присвоено звание лейтенант, он снова возглавил пятёрку. Ещё через полтора года, после серии удачных операций, он стал капитаном.

У Зозона было две жены и четверо детей. И ни одну из жён он себе не выбирал, кровным отцом для детей не был. Они ему остались от погибшего товарища. Таков обычай в спецназе, да и в армии тоже. Если спецназовец не возвращается с задания, его жена или жёны с детьми должны уйти из Урочища. Пенсии в Муосе для жён погибших не платили. Вдовы могли остаться в Урочище, только снова став жёнами кого-то из убров. Поэтому женатые воины договаривались со своими сослуживцами взять заботу о семье в случае смерти в бою. После того, как его друга перекусил змей, Зозон должен был выполнить данное обещание и переселиться в квартиру погибшего. Ни с одной из жён Зозон не сблизился, с детьми отношения поддерживал формальные и своими семейными обязанностями тяготился.

Чтобы враз разрешить все свои проблемы, он просился определить его в Чёрную Пятёрку. Так называли особую группу, набиравшуюся из наиболее опытных убров. После того, как убр уходил в Чёрную Пятёрку, его больше никто не видел. Жили они в отдельном бункере где-то в Центре. Их семьи оставались на пожизненном содержании в Урочище, причём даже в случае смерти кормильца. Чёрная Пятёрка выполняла наиболее сложные и опасные задания, содержание которых составляло государственную тайну. Поговаривали, что они, передвигаясь под землёй и по Поверхности, разыскивают отдалённые военные бункера, расположенные где-то в окрестностях Минска, и пытаются пройти в таинственные и полные опасностей Шабаны. Этого никто точно не знал, но попасть в Чёрную Пятёрку хотели многие. Зозону отказывали, не объясняя причин. Для себя он решил, что это из-за его судимости.

8

Веру осматривал пожилой врач. Он пришёл намного позже, чем обещал Зозон — слишком много пострадавших было по результатам экзамена. Врач был удивлён, увидев среди новобранцев спецназа девушку. Констатировав перелом носа, сотрясение головного мозга и ушибы, доктор рекомендовал недельку отлежаться. Вера грустно ответила:

— Мне завтра в строй.

Доктор с жалостью посмотрел на Веру:

— Ну и чего ты, дочка, сюда полезла?

— Мне надо.

— Надо ей, — передразнил доктор. — Смерти себе ищете. Это чудо, что ты переломом носа отделалась. Двое костёр какой-то неудачно перепрыгнули. Подкопченные сейчас, все в бинтах, как мумии. Ну ничего — жить будут. Рожи, конечно, подпорчены. Но при нашем недостатке мужиков, девок залежалых в мужья и им найдут. А вот один хлопчик с Октябрьской на экзамене позвоночник сломал. Какой-то рьяный претендент его ногой толкнул, обогнать так спешил. И бедняга с высоты вниз головой грохнулся.

Врач не заметил, как Вера поменялась в лице, и продолжал:

— Для него игра в солдатики закончилась. Парализован он. До смерти горшки за него выносить будут. Так ты представь: он уже в Университете учился на агронома. Неглупый, значит, раз поступил. Год доучиться осталось. Так нет же, третий раз подряд в этот ваш спецназ рвался. А сейчас рыдает и волосы на себе клочьями рвёт. Мысленно, конечно, — руки то не работают. Мать его, значит, была против спецназа. Конечно, любая мать была бы рада сыну-агроному. Это ж уважаемый человек, и заработок побольше моего будет. Не то что какой-то там безымянный вояка, который сегодня есть, а завтра убьют. Мать запрещала, а он втихаря от неё в Урочище бегал. Добегался. Мать, как узнала, кричит: «Мне его не несите даже! Пусть его армия досматривает, раз он её так полюбил!». А я её не осуждаю — всё правильно! Это он мать свою содержать должен был, а не она его. Хорошо, что Республика приняла закон об одиноких инвалидах и эвтаназии. Недельку поваляется у нас в лазарете, а потом, будь добр, отправляйся в верхние помещения. Коль не можешь себя прокормить и никто тебя кормить не собирается — нечего место занимать и своим видом и без того несладкую жизнь людям отравлять. Там ему выделят лежак в дальнем углу и пару картофелин в день, чтоб не сдох сразу. А не хочешь — подписывай бумагу, получай десятикратную дозу опия, и приятный отход в мир иной тебе обеспечен, причём за государственный счёт. Так что ты, девочка, легко отделалась. Пока отделалась. В следующий раз повезти может меньше. Присягу уже приняла?

— Да.

— Плохо! До присяги могла отказаться, а сейчас, насколько я знаю, уже поздно. Но для тебя могли бы исключение сделать — ты ж сама исключение здесь. Иди, просись, дочка, пока не поздно. Говори: так, мол, и так, простите дуру, сглупила я, не смогу, не выдержу, только подведу вас всех… А не отпустят, так вот что я советую: ты этого, ну… забеременей короче. Ну не будут же тебя с пузом заставлять бандитов ловить. А я, чуть что, подтвержу, что с медицинской точки зрения ты в армии служить не можешь…

— Нет, доктор. Я буду служить.

— Хм… Ну смотри… Ладно, засиделся я с тобой. Обезболивающее дать? Могу даже опия немного прописать на первые дни. Тебя ж уже завтра погонят.

— Перетерплю.

Вера отвечала рассеянно. Она уже понимала, что тот парень сломал позвоночник из-за её удара. Но волна самобичевания не успела её охватить. По диггерской методике она расчленила ситуацию на составляющие: правилами нанесение ударов во время преодоления полосы препятствий не запрещалась, она шла к цели, и этот неудачник стоял на её пути. Любой другой просто бы спрыгнул с бревна, а этот оказался неуклюжим — значит, сам во всём виноват. Конечно, если бы она знала, что он упадёт вниз головой, и наступят такие последствия, она бы нашла другой способ его обойти. Но предвидеть она этого не могла, а значит, не виновата. Что ей дальше делать? Проведать парня и признаться ему во всём? Это ничего не даст — ему будет ещё больнее от того, что причиной его страданий оказалась более ловкая, чем он, девушка. Как-то помочь ему она тоже не может. Вот и всё! Логически выстроенная стена доводов вытеснила неуместное чувство вины раз и навсегда.

9

Зозон просил выделить Вере, как единственной женщине в отряде, отдельную квартиру, тем более, что одна пустующая в блоке Урочища была. Но командир злорадно напомнил, что квартиры выделяются только женатым, а для холостяков и, соответственно, холостячек существует казарма. Подполковник ещё раз прошёлся по мягкотелости Зозона, напомнил, что эти проблемы себе нажил он сам.

Зозон завёл Веру в казарму — длинный отсек блока Урочища с десятком трёхъярусных кроватей, установленных перпендикулярно. Казарма, собственно, — это часть туннеля, отгороженного двумя поперечными перемычками, отделявшими её от других помещений блока, и одной продольной стенкой на две трети ширины туннеля — за этой стенкой шёл коридор, соединявший все помещения блока. Солдатское жилище вид имело довольно унылый — приплюснутый с одной стороны большой цилиндр. Единственной окраской стен и потолка являлись потёки сочившейся в туннель влаги. Десяток трёхъярусных кроватей уходили под самый свод. Кровати расположены настолько близко друг к другу, что протиснуться между ними можно только боком. Собственно, не кровати это, а деревянные нары с топчанами. Топчаны отсутствующих идеально застелены единообразным, выцветшим от времени, но чисто застиранным льняным бельём. На трёх полках в закруглённой нише туннеля, протянувшихся на всю длину помещения, аккуратно сложено всё имущество убров. На крюках, вбитых в стойки кровати, — их многочисленный арсенал: мечи, арбалеты, колчаны, портупеи с кинжалами, метательными ножами, наручниками и прочей амуницией. Несмотря на внешний порядок, в казарме стоял тяжёлый запах мужских тел, перегара и чего-то ещё.

Капитан кивнул на свободное место. Вера, отказалась от ужина, залезла на второй ярус и отключилась.

— Подъём!

Вера открыла глаза, вернее, один глаз. Ощупала изменившиеся формы лица. Оглядела казарму, ища зеркало. Зеркало она не нашла, хотя и наощупь было понятно, что она сегодня не красавица. Но чувствовала он себя сегодня всё-таки лучше.

Спецназовцы потягивались, сползали с кроватей, одни начинали их застилать, другие, шаркая ногами, не спеша шли на выход — в туалет и к умывальникам. Пока Вера думала, чьему примеру последовать, раздался крик дневального:

— А ну, салаги, чего развалились! В сказку попали? Сейчас я покажу вам сказку, бля! Сейчас я, шланги, с вас мамкино говнецо быстро выкачаю!

Это относилось к вчерашним новобранцам. Пока здоровенный убр с сержантскими лычками с нескрываемым удовольствием изрек эту тираду, он дважды ударил ногой по кроватям, на которых рассеянно моргали сонными глазами Верины однокашники. Поняв, что поход в туалет в ближайшее время ей заказан, Вера стала спускаться с кровати. Дневальный сжал своими ручищами её худые бёдра и потянул вниз, от чего она чуть не упала. Он тут же сильно ударил её своей ладонью ниже спины и больно сжал ягодицу, как бы подталкивая вперёд. Вера чуть не потеряла контроль над собой, она повернулась и посмотрела сержанту в глаза. По его лицу расплывалась похабная улыбка:

— Ну чё, коза, вылупилась? Давай, на выход дуй.

Вера сказала себе: «Не сейчас!» — и быстро пошла на выход. Хотелось в туалет, ныли вчерашние раны. И она настроила себя на физическую нагрузку и побежала с двумя парнями по вчерашней полосе препятствий. Сзади бежал сержант, подгоняя отстающих пинками и повторяющимися глумливыми эпитетами. Парням вчера досталось меньше, чем Вере, но боль и усталость они переносили тяжелее. Поэтому Вера, к расстройству сержанта, всё время бежала впереди.

Когда пацаны выдохлись, сержант смачно охарактеризовал их никчемные способности и погнал всех троих на снаряды. Вера быстро переконцентрировала свои силы на конкретных упражнениях, и поэтому и здесь у сержанта не было возможности вдоволь поиздеваться над нею. На перекладине он стал грубо «помогать» ей подтягиваться, умышленно хватая за бёдра чем повыше. Вера замечала, что такую рьяную помощь спецназовец оказывает только ей. Но она перетерпела и это.

— Что-то ты, Солоп, так разошёлся сегодня? — неодобрительно выкрикнул Зозон, наблюдавший со стороны «утреннею зарядку». — Совсем загонял молодых. Давай, пусть идут в столовку. Нельзя так сразу, от вчерашнего не отошли ещё.

— А это он, товарищ капитан, не их, а её так гоняет. Он же до молодых девок слабой очень, — со смехом вмешался стоявший рядом старшина из пятёрки Зозона.

— У него жёны не старые, вроде как.

— Старые — не старые, но уже совсем не девочки. А тут такая свежесть в поле зрения попала.

— Не твоё сраное дело, Фойер. Послезавтра ты дневальным будешь — вот и гоняй их, как знаешь. А я буду делать так, как надо. Развели тут детство, бля.

Солоп, злобно плюнув на пол, пошёл в столовую. Новобранцы пошли за ним.

10

После отбоя Вера еле влезла на свою кровать. Она, конечно, привыкла к аскетическому образу жизни диггеров, их длительным тренировкам, длинным переходам. Но диггерское восхождение к совершенству было постепенным, медленным и органичным. Путь диггера не разрушал организм — он совершался волевым усилием, но не нарушал гармонии.

У спецназа были другие цели. Убр мог умереть в бою уже завтра, и не имело смысла растягивать процесс создания воина на годы и даже месяцы. С утра до вечера убр должен был тренироваться. В течение дня у него были приём пищи, небольшие перерывы, но главным отдыхом была смена занятий. Изнурительные и монотонные тренировки прекращались для убра только на время выполнения операций. Поэтому воины УБРа с нетерпением рвались в бой. И в этом не было и тени лукавства или какого-то патриотичного пафоса — лишь естественное желание отдохнуть.

В одной из лабораторий центра для УБРа изготавливали анаболики и допинг, в состав которого входил амфетамин. Употреблять эти добавки убров никто не заставлял, но без них выдержать нечеловеческие нагрузки было невозможно. Такая система обучения и тренировок изнашивала организм убров. Но это мало волновало как командиров, так и самих воинов — основной причиной смертности в спецназе всё-таки была гибель в бою, а не инсульт или истощение…

Худенький тюфяк на втором ярусе кровати показался для Веры толстой периной. Но, несмотря на усталость, несмотря на приятную мягкость постели, она не могла уснуть. Тесное, жаркое, затхлое помещение казармы, насквозь пропитанное запахом мужского пота и долго нестиранных портянок, разрываемое надрывным храпом и тревожным сопением убров, давило на неё. Её тянуло в свободу переходов и туннелей с их бодрящей сыростью и едва слышной палитрой звуков. Вера могла бы заставить себя заснуть и здесь, но решила не изменять многолетней привычке. Она соскользнула с кровати и вышла в туннель. Дневальный у входа едва повёл бровью, решив, что Вера идёт в туалет. Она отошла вглубь туннеля, на полосу препятствий и оказалась как раз между блоком и блокпостом входа в Урочище. Ей нестерпимо захотелось стать снова диггером. Раздевшись догола и одев свою юбку, она улеглась на приятную прохладу бетона и почти сразу отключилась.

Сон диггера отличается от сна обычного человека. Спя, диггер не спит в прямом смысле слова. Он отключает сознание, но не органы чувств и рефлексы. И вот, в сознание спящей Веры слух донёс звук приближающихся шагов. Что-то подсказало, что этих шагов надо опасаться, и Вера проснулась. Она узнала его по походке и тяжёлому сопению. Она уже догадывалась, что будет дальше, и первая растерянность сменилась трезвой решимостью. «Это даже хорошо — подумала Вера, — с этим надо кончить раз и навсегда!».

Он нагнулся. Тяжёлая рука схватила Веру за бедро и потянулась выше. Не открывая глаз, Вера твёрдо сказала:

— Солоп, отвали.

— Чё ты сказала, засранка? От тебя не убудет.

Вера открыла глаза и, не двигаясь, сказала чуть громче:

— Солоп, ты будешь потом жалеть.

Но спецназовец уже стаскивал с себя штаны:

— Ты чё возомнила себе, сучка? На халяву ворвалась в команду мужиков и думаешь целкой здесь остаться? Хочешь жить — не ломайся. Вот что выбирай: будешь моей или общей. А пискнешь — голову откручу…

Распалившись, Солоп одной ручищей сжал Вере грудь, а вторую попытался засунуть ей под юбку.

В ту же секунду Вера выхватила из-под себя секачи и резанула ими. Солоп, который уже почти опирался на руки, от неожиданной боли завалился на пол. Вера едва увернулась от падения его массивного тела, вскочила с пола и забежала Солопу за спину. Солоп приподнялся, сел на корточки и непонимающе уставился на свои запястья, из которых хлестала кровь. Вера выхватила меч Солопа из заспинных ножен и бросила его перед ним. Отбрасывая ногой в сторону штаны Солопа, она громко закричала:

— Ты шёл меня насиловать с оружием, герой? Ну что ж, бери свой меч. Только у тебя мало времени — через полминуты тебя начнёт качать, через минуту ты упадёшь, через две — тебя не спасти. Хотя ещё не поздно позвать помощь и перевязать раны.

Но Солоп уже замахивался мечом. Слабеть он стал даже раньше, чем думала Вера, его удары были рассеяны, и она легко их блокировала. Прежде чем осевший на пол Солоп потерял сознание, к ним уже подбегали обитатели Урочища. Одни перевязывали вены Солопу, другие удивлённо вылупили на полуобнажённую Веру с окровавленными секачами в руках. Жёны Солопа пытались прикрыть его срамоту, натягивая ему штаны.

Зозон подошёл к Вере:

— Почему ты не сказала, что ты — диггер?

— У меня тут никто не о чём не спрашивал.

— Первый раз вижу, чтобы диггер уходил из бригад. Зачем тебе всё это?

— У меня есть причины. И я рождена не диггерами. Мои родители были гражданами Республики.

— Ладно, надеюсь, что твои причины — веские… За два дня ты нажила здесь себе врагов, — кивнул Зозон на смотрящего на неё из-под бровей Булыгу — убра, которого она победила во время экзамена.

— Я никому зла не хотела.

— Да уж… Как тебя звать?

— Вера. Но диггеры называли меня Стрела.

— Стрела — так Стрела. Ты это… голой больше не ходи, здесь это не принято. И впредь спи в казарме: хочешь на полу, хочешь на стене, хоть на потолке, но в казарме. А чтобы этого больше не повторилось (Зозон презрительно кивнул на Солопа, которого несли в сторону Октябрьской, в Госпиталь) — я позабочусь. Придёт командир из Центра, я ему доложу, он вызовет следователя. Думаю, пару лет каторги на Поверхности для Солопа обеспечены.

— Я бы этого не хотела.

— Мало ли чего ты хотела. За сокрытие преступления кара ненамного легче, чем за его совершение.

Зозон доложил о ЧП командиру, но в результате снова оказался виноват. Командир кричал: «От этой бабы одни беды!». Он отказался вызывать следователя, пообещав разрешить ситуацию по-другому. Как-то «случайно» оказалось, что Булыга и Солоп уже приняты в Чёрную Пятёрку — элитную группу спецназа. Зозон в сердцах высказался:

— Значит, я в Чёрную Пятёрку не подхожу, а неудачник, которого уложила на пол девчонка, и насильник, по которому плачет Поверхность, — это и есть элита спецназа?

— А это не тебе решать, Зозон, — небрежно парировал командир.

Вера не боялась преследования со стороны Солопа и Булыги. Но их неожиданный уход её порадовал. В отличие от Зозона, она совсем не желала прихода следователя и разборок по поводу недвусмысленного нападения сержанта.

Как бы там ни было, но отношение к первой женщине-убру начало меняться. Не последнюю роль в этом сыграли её успехи на вступительном экзамене и в схватке с Солопом. Спецназовцы видели благожелательное к ней отношение Зозона — пожалуй, самого авторитетного ветерана из числа убров.

Но больше всего убров интриговало происхождение Веры. Диггеров они видели редко и только издалека. Никогда им не приходилось быть свидетелем боя диггера. Одни говорили, что диггеры — это лучшие воины Муоса. Другие сочиняли, что они гипнотизируют своих противников во время боя, а потом хладнокровно отрезают головы впавшим в ступор врагам. Третьи причисляли боевые заслуги бригад каким-то монстрам, которых они приручили и заставляют драться вместо себя. А многие считали их обычными трусами, которые умеют только вовремя убегать от более сильного врага или наваливаться гурьбой на одиноких путников. Теперь же перед ними был настоящий диггер. Они вблизи видели легендарное оружие диггеров — секачи; невзрачные с виду, но такие грозные в руках Веры. Их завораживала манера боя молодой спецназовки. И для того, чтобы вступить в спарринг с интересным противником, убры чуть ли не записывались в очередь.

Но уже в первых спаррингах Вера поняла, что её успех с Булыгой и Солопом был почти случайностью, помноженной на расслабленность и пренебрежительную самоуверенность этих солдат. Больше никто не пренебрегал её способностями. Если с макетами секачей она раз на раз сводила счёт побед и поражений к ничьей, то драться мечом она совершенно не умела. Из-за большой разности в весовых категориях ей сильно доставалось в рукопашном бою. Не могла она сравниться с опытными убрами и в стрельбе из арбалетов. А метаемые ею ножи вообще редко попадали в мишень. Впрочем, у двух других новобранцев дела шли ещё хуже. И один из них уже через месяц подал рапорт о переводе его в армию, туда, где режим и нагрузки были полегче.

Зозон часто со стороны наблюдал за Верой. Ему нравился этот воин в женском обличье. Подкупала неженская целеустремлённость и терпеливость диггерши. Казалось, её в этом мире не интересовало ничего, кроме военной науки. С каким-то умиротворением он смотрел за манерой боя, быстрыми, но мягкими движениями девчонки. Когда он показывал ей особый замах мечом или связку ударов, она с собачьей преданностью слушала и смотрела на него, стараясь не упустить ни одной детали. Он ловил себя на мысли, что объяснять и учить ему хочется только её, а вопросы и ошибки других воинов его просто раздражают.

С Верой Зозон спарринговал чаще, чем с другими. Во время схватки он всматривался в её живое лицо. Во время боёв, учебных и реальных, он пересмотрел сотни лиц. В одних читалась боязнь, граничащая с истерией, в других — уверенность опытного бойца, в-третьих — ненависть. Лицо Веры выражало только живой интерес к бою. На нём не было боязни, когда соперник сильнее, не было ненависти и злости, когда он одерживал верх, не было жалости, когда своему противнику Вера делала очень больно. Только живой интерес: она анализировала бой, запоминала свои ошибки, чтобы их больше не повторять, и чужие, чтобы ими пользоваться. Пропустив болезненный удар, даже упав, даже получив нокдаун, лишь на мгновение по её лицу пробегала какая-то тень. Через секунду её взгляд становился ещё более сосредоточенным, а движения — выверенными, как будто она не чувствовала боли.

Зозон был опытным бойцом, к тому же, он был чуть ли не в два раза тяжелее Веры. Несколько раз её мускулистое, но лёгкое тело отбрасывали мощные удары его кулаков и ног. Но эти микропобеды его не радовали, не доставляли, как раньше, удовлетворения, замешанного на чувстве неоспоримого превосходства над своими учениками. Он, помимо своей воли, вёл бой с Верой мягче, чем с другими, хотя старался гнать мысли о причине этого. А девушка быстро училась. Она всё ловчее уворачивалась от его ударов. Пользуясь большей подвижностью, она постоянно меняла линии атаки и исподтишка лупила его хлёсткими плетями своих ног, а иногда и набитыми костяшками рук. Она просто вынуждала его драться в полную силу. Как только он начинался злиться, мастерство опытного бойца брало верх над юной прытью — очередная подача отбрасывала Веру к стене туннеля или на пол, сбивая дыхание и мутя сознание. А вместо того, чтобы хладнокровно постебаться над ошибкой ученицы, он скрипел зубами и в который раз зарекался быть с ней помягче.

11

Несмотря на напряжённый ритм обучения убров, у них всё же оставалось свободное время: с момента окончания тренировок до отбоя им давалось два часа, а в воскресенье — половина дня после обеда. И убры отрывались по полной: до отбоя им надо было успеть напиться в столовой дрянного спирта, захмелеть и начистить друг другу морды, вспомнив какую-нибудь старую замусоленную обиду. Конечно, таким утехам следовали не все, в основном — холостяки. Кто-то играл в карты, выигрывая, а потом снова проигрывая сбережения, которые в Урочище всё равно было не так уж легко потратить. Немногие уединялись в своих квартирах, проводя время с детьми и жёнами, правда такая трата времени здесь не была популярной. Кто-то читал книги, выслушивал и пересказывал последние новости Муоса, обсуждал последние и давние боевые операции, вспоминал погибших товарищей. Или просто пораньше ложился спать, чтобы отдохнуть перед следующим тяжёлым днём.

А Вера шла на полосу препятствий, к тренажёрам, макиварам и мишеням. Драгоценные часы она тратила на то, чтобы свести к нулю фору, данную природой её сослуживцам — мужчинам. К своим способностям она относилась критически. Ей постоянно казалось, что её победы случайны, а успехи ничтожны. Иногда ей даже думалось, что здесь она ничему не научилась, а то, чему научилась у диггеров, забывает.

В один из первых вечеров Зозон услышал знакомый стук, который раздавался в неестественное для него время. У дневального, дежурившего на внутреннем посту, спросил:

— Кто там?

— Стрела. Чокнутая какая-то.

Дежурный для большей эмоциональной окраски данного им Вере определения покрутил пальцем возле виска. Зозон нахмурился и вышел на полосу.

Уже не только стук, но и учащённое дыхание девушки было слышно за рядами тренажёров и барьерных стенок. Так и есть: Вера, как иступлённая, долбила руками в макивару. Снаряд не был рассчитан на такого легковесного бойца и сильно амортизировал. У Веры не получалось бить в унисон дребезжанию макивары. Зозон несколько минут наблюдал на это почти детское лицо с искусанными губами, всколоченными волосами и синими кругами под глазами. Хотел сказать пренебрежительно-заботливым отцовским тоном, чтобы она не занималась ерундой по ночам. Но вырвалось совсем другое:

— Не так бьёшь. Ты целишься в ближайшую тебе плоскость, и кулак тормозит раньше, чем достигнет цели. Удар получается не такой быстрый и сильный. А ты должна бить так, как будто цель сантиметров на десять дальше, чем на самом деле.

Вера остановилась, смешно дунула на выбившийся из-под баданы клок волос, который лез в ей глаза, и широкими глазами посмотрела на своего командира.

— Поняла? Нет? Слушай внимательно и головой вникай в то, что я тебе говорю! Хочешь бить в челюсть — пробивай до затылка; хочешь бить в живот — веди кулак до спины. Вот так! — вмонтированная в пол деревянная балка с накрученной на неё паклей заметно прогнулась от мощного удара командира.

У Веры не получалось. Она старалась повторить движение Зозона — никак! Зозон давно бы дал подзатыльника, поставил устно задачу и пошёл бы в блок. Но в блок ему не хотелось, впрочем, как и всегда. И поэтому он терпеливо объяснял Вере, как нужно бить. Он ещё ничего не успел, как дневальный прокричал: «Отбой!». Впервые во внезапно потухших глазах бесстрашной девчонки он увидел не то растерянность, не то просьбу. Но команда «Отбой!» в Урочище чтилась свято. Он строго скомандовал:

— Марш в казарму… — но потом почему-то добавил: — Завтра продолжим.

Уже бежавшая в блок Вера прокричала с детской радостью:

— Есть, командир!

Зозон хмыкнул и поплёлся в свою квартиру.

Домашних дел у убров не было — всё это было заботой живших в Урочище женщин. Их жёны должны были не только готовить и обстирывать свои семьи, а также живших в казарме холостяков, воспитывать и учить детей. Они занимались ремонтом жилищ, одежд и обуви, уборкой всего Урочища, подготовкой полосы препятствий, походами на Октябрьскую за покупками. В их обязанности входили чистка туалета, удержание груш во время отработки ударов убров, приведение в действие множества подвижных тренажёров и много-много неспецифичных для женщин обязанностей.

Были в Урочище две небольшие мастерские. Одна — по ремонту арбалетов и изготовлению стрел, вторая — швейная, где, в основном, готовили одежду для спецназа и армии. Работали в них, понятное дело, тоже только женщины. Но всё это было лишь приятными заботами, по сравнению с тяжкой судьбой тысяч крестьянок других поселений Муоса, вынужденных трудиться в верхних помещениях, а то и подыматься на Поверхность. Женщины Урочища жили в сытости и безопасности, а это для Муоса было уже немало.

Правда, их приниженное положение в Урочище усугублялось ещё и тем, что мужья часто гибли, успев завещать их другим мужчинам, естественно, без учёта их собственного мнения. И ни одна женщина этого поселения не могла воспротивиться предсмертной воле погибшего мужа. Некоторые женщины переходили из рук в руки по нескольку раз. И это очень тяжело: только привыкнешь к своему суровому другу, только научишься его делить с другой женой или жёнами, только всё наладится, только вроде бы и привяжешься к нему и, может быть, даже начнёшь любить, а его уже несут в Урочище на руках. Только похоронила и не успела даже наплакаться вдоволь, а к тебе тем же вечером заваливается упившийся на поминках друг мужа, которому ты завещана покойным. И хорошо, если он проявит человечность, даст тебе время пообвыкнуться, смириться с неминуемым. Такое бывало редко. Обычно новый муж сразу же устанавливал свои порядки, ускоряя процесс запоминания пинками и подзатыльниками. В первую же ночь он потребует выполнения супружеского долга, не обращая внимания на то, что ты роняешь слёзы на постель, ещё хранящую запах покойного. А может быть и ещё хуже: он приведёт более молодую и красивую жену, а тебя будет просто ненавидеть, как будто ты виновата в этом диком обычае Урочища. Но и это можно перетерпеть: придёт утро, муж уйдёт. Есть ещё дети — они-то твои и остаются с тобой. А потом, глядишь, стерпится-слюбится… И история Урочища не знала ни одной женщины, которая бы из него ушла по своей воле.

Зозон своих жён не любил, но и проблем им особых не доставлял. Когда погиб их прошлый муж, он не спешил в квартиру своего друга. Когда его промедление стало неприличным, пересилив себя, он открыл дверь квартиры. Обе женщины сидели рядом и с испуганной преданностью смотрели на него. Он был волен установить свои порядки: спать с обоими сразу, спать с ними по очереди или выбрать одну, а вторую оставить в положении присутствующей. Но с лавки на нового папу смотрели ещё четыре пары глаз, и он просто не знал, как ему с этим быть. Отважный боец, которого не пугали не враги, не монстры, чуть не бросился бежать в свою родную и такую уютную казарму. Ещё раз поборов свою нерешительность, он забился в самый угол лежбища, отвернулся к стене, чем-то накрылся и сделал вид, что спит. Всё семейство, как по команде, затихло.

Так продолжалось и дальше: жёны жили сами по себе, дети, которые так и не стали ему своими, росли сами по себе. А он в течение дня до последнего находил себе какие-то дела, а когда надо было спать, нехотя шёл в квартиру и залазил в свой угол. Иногда одна из женщин, не выдерживая холодности своего странного мужа, прижималась к нему, робко его гладила. Иногда он отвечал на ласку, но делал всё, «как на задании» — без чувств, лишь потому, что так надо. Хотя чаще он просто не реагировал, и бедная женщина, вздохнув, отворачивалась к детям. Так он и жил, никого не любя и ничего не желая.

Единственной мечтой его, пожалуй, была Чёрная Пятёрка. Он был уверен, что когда его всё-таки возьмут в этот таинственный отряд, он себя там найдёт. Может быть, его там ждала быстрая погибель. Но смерти он не боялся, и, уж конечно, такая смерть была бы красивым и ярким окончанием его пути. И всё же в Чёрную Пятёрку самого опытного бойца УБРа не брали. Зозон мог уйти в следователи. Его не пугал их полумонашеский образ жизни. Но ничего увлекательного в их зазубривании параграфов и пафосном вынесении приговоров он не находил. Да и уход в следователи лишал его навсегда шанса попасть в Чёрную Пятёрку.

Нет, Зозон не считал себя несчастным или ущемлённым. Несмотря на полную опасностей работу, он давно потерял страх смерти и пребывал в состоянии отрешённости ко всему происходящему вокруг. Никто из живущих не был ему дорог и близок. И это не так уж плохо: тот, кому нечего терять, не будет страдать от потерь. Но в его отношении к этой девчонке что-то было не так. Почему-то, когда она была рядом, у него подымалось настроение. Казалось, что брызги неисчерпаемой энергии, выплескивающейся через край из этого юного существа, долетают до него. Он чувствовал себя моложе и жизнерадостнее.

Нравилась ли она ему как женщина? Такие мысли он от себя гнал — ведь она ему в дочки годится. Да и не была Вера ни красивой, ни сексуальной. Её неправильные черты, угловатые формы, резкие движения, не по-женски развитые, худые и в то же время мускулистые руки и ноги не делали её той, кто вызывает желание и восторженные взгляды мужчин.

Относился он к ней, как к дочке? Тоже нет. На стрельбище, ставя ей правильный упор арбалета, он должен был (а может быть, и хотел) к ней прикасаться. Это не вызывало у него желания — он бы посчитал такую слабость кощунственной. Но в такие секунды казалось, что он проникает в ауру этого создания, сотканную из её тепла и запаха; он как будто оказывался под мягким и ярким колпаком, заслоняющим от них двоих этот серый неприветливый мир с его злобными обитателями. И, что удивительно, колпак этот со временем стал расширяться и становиться прочнее. Через недели, лишь пребывание Веры в поле зрения раздувало тучи в его душе.

Между тем, Вера становилась бойцом. Во многом благодаря стараниям самого Зозона. И это его не радовало. Это его даже пугало! Ещё никогда и никого он так сильно не боялся брать на задание. Он с холодным почтением викинга относился к гибели в бою своих товарищей и никогда это не принимал близко к сердцу. В конце концов, они все здесь были обречены: кто-то раньше, а кто-то позже. Но увидеть мёртвой этого маленького бойца?! Этого просто не могло быть — он не должен этого допустить.

Истекал первый месяц пребывания Веры в отряде — именно на такой срок пятёрка, в которую входил новобранец, освобождалась от участия в операциях. За месяц старшие товарищи должны были более-менее обучить и притереться к новому бойцу. Конечно, новобранца могли послать в бой и на следующий день после прихода в отряд, если уж сильно понадобится. Но сейчас такой надобности не было. В Муосе было затишье: в Урочище отсутствовало максимум две-три пятёрки одновременно. Но даже затишье пугало Зозона — он-то знал, что за относительным спокойствием всегда наступают особенно тяжёлые времена. И скоро ему придётся вести Веру в бой.

IV. Убры

1

Вера шла на своё первое задание. Во время тяжёлых тренировок и недолгих передышек у неё в уме невольно рисовались картины с различными вариациями, как это будет — в первый раз. Получилось всё очень буднично. Командир вызвал Зозона, через полчаса Зозон собрал членов своей пятёрки и спокойно сообщил:

— Администратор Партизанской обратился к Центру с просьбой оказать помощь в уничтожении лесников. Амуниция обычная. Сбор на этом месте. Выходим через час. Идёт только наша пятёрка.

Впервые женщина-убр выходила из ворот Урочища. Как и все воины их отряда, Вера была одета в серый камуфляж. Покрой костюмов был очень просторным. И без того угловатая фигура Веры в этом одеянии полностью скрывала остатки женских черт. Камуфляжная бадана на голове, мягкие полусапоги на ногах, боевая раскраска из сажи на лице, за спиной — на обшитой камуфляжной тканью пластине — укреплены ножны меча, держатель с арбалетом и колчан со стрелами. Поверх ножен и держателей — рюкзак из такой же ткани с минимумом пожитков. На широкой портупее — три метательных кинжала и наручники. Со стороны Вера выглядела как обычный спецназовец, может быть, только более щуплый и низкорослый, чем большинство из них. Никто бы не сказал, что это — девушка. Вот только походка у неё была одновременно вялой и крадущейся — у какого-нибудь очень наблюдательного знатока могло закрасться подозрение, что этот «парень» был знаком с диггерами. И вряд ли кто-то обращал внимание на необычный чехол на портупее — туда Вера прятала секачи. Зозон категорически запретил носить их открыто, чтобы не привлекать ненужного внимания.

В переходах убры шли колонной на расстоянии трёх — пяти шагов друг от друга. Так легче было всем сразу не попасть в засаду или под арбалетный залп неприятеля. Командир пятёрки никогда не шёл первым или последним — офицер не должен был нелепо погибнуть.

Сейчас по туннелю впереди шёл Паук. Вера с первых дней с ужасом смотрела на этого мутанта: вытянутая яйцевидная голова, уродливое лицо с постоянно меняющимися гримасами на нём, длинная шея, длинные руки и ноги; сам худой и ужасно горбатый. Один его вид вызывал отвращение. Хорошо хоть, его кушетка в казарме была через ряд от Веры. Веру удивляла его привычка молиться по вечерам: Паук доставал какую-то картинку, клал её перед собой и что-то неслышно шептал с закрытыми глазами. Потом, забываясь, он начинал шептать громче, и до Веры доносились кощунственно звучащие из уст урода слова: «Благодарны суще недостойныя рабы Твои, Господи…». Уж ему-то за что кого-то благодарить?!

Особенно удивительной была настырность Паука в приношении его ежедневных молитв после недавних вестей о событиях в Монастыре. Эта святыня для тысяч верующих Муоса, в которую, как думали раньше, не мог войти ни один недоброжелатель, пала от разврата, алчности и злобы населявших её монахов. Спор между монахами и жителями соседнего с Монастырём поселения из-за плодородного поля на Поверхности перерос во вражду, а затем в открытую войну, в ходе которой погибло немало поселян и монахов. После этого Инспекторат был вынужден закрыть Монастырь, расселив его обитателей по всему Муосу, а на его месте обосновать обычное поселение. А весь Муос облетело сообщение о жестокости монахов, украсивших спорное поле крестами с нанизанными на них головами посмевших с ними спорить поселян; да к тому же, ходили достоверные слухи о нецеломудренных отношениях между монахами и прихожанками. С дискредитацией и закрытием Монастыря рухнул зыбкий мосток между кошмаром этого мира и покоем мира горнего. Некоторые мужчины и женщины Урочища разочарованно срывали с себя и своих детей нательные кресты и швыряли себе под ноги. А Паук лишь угрюмо смотрел на происходящее, но свою православную практику не прекратил. Видимо, из-за уродства он давно жил грёзами рая после смерти и отказаться от них просто уже не мог.

Паук был настолько безобразен, что ни один из воинов никогда не завещал ему своих жён. С такими патологиями найти нормальную женщину, даже несмотря на нехватку мужиков, ему было нереально. Он мог рассчитывать только на мутантку, такую же, как сам. Он может и нашёл бы такую, да привёл её в Урочище. Но что будет с ней, если он погибнет? Кто из его боевых товарищей потом позаботится о ней? Что станет с его детьми? И какими будут его дети? Нет, Паук смирился со своей участью и жил один.

Несмотря на то, что Республикой, особенно в последнее время, не поощрялось нахождение мутантов на государственной службе, в отряде к Пауку относились хорошо. Он был просто солдатом, который так же, как и все, мог завтра погибнуть в бою. Иногда, правда, подвыпившие убры начинали отпускать жёсткие шутки в адрес Паука. Он же тупил глаза и молчал. Вера первое время не понимала, почему Паука так ценят Зозон и другие. Дрался он чуть лучше какого-нибудь армейца, в спаррингах даже Вере почти всегда проигрывал. Ответ на этот вопрос Вера нашла не в спарринге и не в бою.

Вера знала, что Паук делает детям удивительно красивые и достаточно сложные игрушки: маленькие дрезины, каких-то дёргающихся человечков и зверюшек. Дети с нетерпением ждали новых игрушек, хотя от самого Паука шарахались. Даже Вера, порой, не могла удержаться от желания потрогать созданные им чудеса, которые часто замечала у малышей. Но ей не случалось наблюдать, как Паук их мастерит, потому что в блок Урочища Вера возвращалась после команды «отбой», когда Паук молился или уже ложился спать.

Но однажды она пришла чуть раньше. Войдя в казарму, она увидела что-то на топчане Паука. Лишь спустя несколько секунд, когда пришла в себя, она поняла, что это — сам Паук. Он был без камуфляжной куртки. В его майке на спине проделана огромная дыра, из которой росли ещё шесть рук. Длинные, но очень худые, тоньше руки младенца, обтянутые тёмной морщинистой кожей с редкими волосами, свободно выгибающиеся из-за спины, с длинными членистыми пальцами — они больше походили на щупальца или конечности насекомого. Всеми восьмью руками Паук ловко орудовал, что-то строгая и подкручивая в своей новой поделке. Он так увлёкся, что не обратил внимание на Веру. Но потом быстро глянул и сильно смутился, что вызвало очередную нелепую гримасу на его лице. Он быстро убрал за спину свои дополнительные руки, которые тут же сплелись в плотный клубок, и набросил на спину куртку, которая превратила кошмарное сплетение конечностей в огромный горб. Вера ничего не сказала и прошла к своей койке.

Спустя пару дней Вере пришлось увидеть, что может Паук в настоящем бою. Чтобы быть на равных с другими убрами, он всегда тренировался, как обычный двурукий воин. Но иногда он уходил вглубь туннеля, чтобы развернуться во всю свою силу. В его камуфляже на спине был разрез. В полсекунды из него появлялись шесть конечностей. Они были слабее обычных рук. Но каждая конечность могла метать ножи, наносить удары врагам длинными и острыми дротиками, доставать из колчана стрелы и снаряжать ими арбалет, в разы увеличивая скорострельность. Поэтому у него было больше, чем у других убров, метательных ножей и стрел в колчане. И кроме меча у него за спиной торчали трубки, которые он за секунду мог собрать в два длинных копья и эффективно использовать их в качестве дополнительного оружия.

2

Они шли по Большому Проходу. От Жака Вера слышала легенды про этот страшный туннель, соединявший две артерии подземного мира. Вера здесь была в первый раз, потому что диггеры никогда сюда не ходили, да и вообще никогда не ходили в район подземелий, где бывал или мог появиться Шатун. Когда пятёрка шла по Октябрьской и подходила к воротам, ведущим в Большой проход, она тревожно спросила об этом командира. Но Зозон спокойно ответил:

— Да. Когда-то Большой Проход был гиблым местом. Несколько обозов здесь ушли в никуда. Но потом стало спокойней. Говорят, после того как здесь прошёл Присланный. Может, он укротил Шатуна, а может, это было просто совпадение. Со времён Великого Боя в Проходе вроде никто больше не пропадал. Иногда, правда, всякие глупые истории происходят с одинокими путниками. Да и сейчас в Проходе по-прежнему бывает жутковато: и время там как-то по-другому течёт, и пространство какое-то не такое. Поэтому думают, что Шатун оттуда никуда не ушёл, просто почему-то перестал убивать. Может быть, он спит или просто наблюдает, и лишь когда ему наскучит — начинает немного резвиться с людьми.

Когда они вышли за ворота, Вера сразу почувствовала то, что Зозон назвал словом «жутковато». Вроде бы обычный туннель. Но ощущение такое, что он заполнен тягучим воздухом: лучи фонарей выхватывали метра два-три пространства впереди, звуки стали приглушёнными, движения замедлились. Туннель пошёл в гору. Хотя можно ли верить своим ощущения в Большом Проходе? Шли не меньше часа. В какой-то момент Вера почувствовала незримое присутствие кого-то большого и могучего. Как-будто кто-то смотрел ей сверху в затылок, презрительно её изучая. Она даже обернулась, но никого, конечно, не увидела. Наконец, они добрались до ворот Единой.

Единая. Этой станции дали уже третье имя. Сначала Купаловская, потом Нейтральная, теперь Единая. Она так и осталась станцией-фортом. Правда, часть разрушенных домов-дотов была демонтирована, и на их месте теперь стояли каркасные хижины. После Великого Боя в порыве воодушевления собирались развалить всю крепость. После создания Республики и победы над ленточниками разделять-то вроде было некого. И даже приступили к осуществлению проекта. Но несколько набегов змеев и ползунов притушили пыл энтузиастов.

И всё же свой чисто военный статус станция утратила. По распоряжению Инспектората Республики, население воинственной станции должно было очищать и распахивать на Поверхности целину и возделывать картофель. Присланный из Центра администратор сообщил разнарядку по уплате налога. Это возмутило вчерашних полубандитов-полувоенных, которые, ко всему прочему, не забывали о своей роли во время Великого Боя. Администратора избили и прогнали со станции. Преемник погибшего Головы — атаман Пацурай — объявил о выходе Нейтральной из Республики. Нейтралы от мала до велика радостно кричали, махая над головами арбалетами и мечами. Они были готовы защищать свою станцию до последней капли крови.

Но всё решил очередной обоз из Центра. Полтора десятка убров под видом ходоков вошли на станцию. Не успели за ними закрыться ворота, как убры, выхватив припрятанное оружие, рассыпались по станции. Одни ворвались в резиденцию Пацурая, вырубив охрану. Другие вихрем пронеслись по узким проходам между жилищами, сея среди хладнокровных нейтралов панику. Третьи уложили дозор и открыли нараспашку ворота, впуская на станцию армию. Всё было сделано быстро, решительно и малой кровью — ни одного пострадавшего республиканца и пара убитых нейтралов.

Через двадцать минут Пацурай и семеро его приближённых связанными стояли на коленях на шпалах полотна и выслушивали приговор следователя с изложением перечня совершённых ими преступлений. Следователь обезглавил Пацурая. Затем великодушно объявил об амнистии его приближённым при условии присяги на верность Республике. Двое, несмотря на презрительные взгляды остальных повстанцев, присягнули. Пятерых оставшихся пришедший из Центра кузнец на глазах присутствующих заковал в кандалы. Их ждала бессрочная каторга на Поверхности. В течение нескольких часов силами спецназа и армии под руководством инспекторов была проведена фильтрация населения Нейтральной. Мужчин, особенно здоровых, здесь оставалось совсем мало. Женщины, думая больше о детях, присягали на верность Республике, и мужья, братья и сыновья следовали их примеру. Немногих гордецов тут же заковывали в кандалы и грубо швыряли в общую колонну каторжан. Через два часа колонна осужденных скрылась в воротах Большого Прохода.

Но на этом репрессии не закончились: всех здоровых мужчин и наиболее крепких женщин вместе с семьями погнали в распределительный лагерь на станцию Институт Культуры. Впрочем, таких едва набралось десятка три. С распредлагеря их по разнарядке отправят осваивать новые поселения. А на их место придут переселенцы из других мест.

Уже поздно вечером администратором были созваны референдум и выборы. Они проходили под прицелами взведённых арбалетов. Первым вопросом была замена устаревшего и потерявшего актуальность названия станции «Нейтральная» на новое название «Единая». Ещё не оправившись от потрясений этого дня, жители все как один подняли руку «за». Удовлетворённо кивнув, администратор поздравил население с прогрессивным переименованием. По его требованию, убры вытолкали в центр двух присягнувших друзей Пацурая, которые ещё растирали руки от передавивших запястье наручников. Администратор произнёс короткую речь, суть которой сводилась к тому, что ранее избранный депутат Нейтральной оказался как бы не у дел, так как станции такой уже не существует. Появилась станция Единая и необходимо выбрать нового депутата. Вчерашние друзья оступившегося атамана — уважаемые населением Единой люди. Кандидатов двое, а это значит, что выборы будут многомандатными, а значит и предельно демократичными. Навскидку определив, кто получил больше голосов, администратор поздравил нового депутата, который толком ещё не понимал, что с ним происходит; ещё раз провозгласил всесилие демократии и разрешил расходиться по домам.

Они ещё не понимали, что случилось за этот день. Днём раньше они были сильны и независимы. Но стоит поменять название родины, уничтожить предводителей, переселить самых активных и сильных сограждан, избрать депутатом униженного соплеменника и поставить во главе станции иногородца — и всё! Не остаётся больше ничего: народ становится управляемой кем-то извне толпой. И вчерашние гордые воины завтра станут забитыми крестьянами.

3

Партизанские лагеря встретили отряд многоголосым гулом. Здесь мало что изменилось со времён Великого Боя. Разве что на станциях стало просторнее из-за переселения части жителей на отвоёванные у лесников территории. Да мода разрисовывать и раскрашивать свои обиталища докатилась и сюда. Художества партизан имели свои особенности. Средств на покраску всей станции или хотя бы большей её части у них не было. Поэтому местные художники разрисовывали лишь самый верх потолка станций. В отличии от восточенцев, где самые богатые жители красили свои жилища, Партизаны на это не тратились. На общие средства они создавали панорамы, которые становились достоянием и не только радовали глаз всех партизан, но и заставляли подымать головы и любопытствующе щуриться послов, путешественников, торговцев и прочих скитальцев.

Тема рисунков на всех партизанских станциях была одна — история Муоса. Фрески вырисовывались аккуратно, но порой рисунки имели наивно-детские черты, и поэтому напоминали наскальную живопись времён палеолита. Причём стиль на каждой станции сильно отличался, как и сама сюжетная версия истории подземелий.

Когда пятёрка Зозона шла по Первомайской, Вера усилием воли заставляла себя смотреть по сторонам, как требовали меры предосторожности. Её же тянуло посмотреть вверх — туда, где неудержимо притягивали взгляд яркие и увлекательные комиксы. А на Пролетарской Зозон зашёл по какому-то делу к местному администратору, и у них появились свободные полчаса. Вера с нетерпением зашла на край платформы, где начиналась история в картинах. Она начала внимательно и не спеша сканировать глазами полутораметровую полосу изображений и пояснительных надписей к ним.

Вот нарисован город, вернее, несколько стилизованных многоэтажек, обведённых зелёным контуром и подписанных словом «Минск», — это доядерная столица, прародительница Муоса. Рядом туннель в разрезе с понятным словом «Метро», по которому бежит поезд с зажжёнными фарами. Ядерный гриб, рядом человечки: бегущие и падающие, заламывающие в ужасе руки, некоторые охвачены языками пламени, словно свечки, — так обозначено начало конца. Рисунок станционной платформы, битком набитой людьми, — это те, кто спасся. Рядом с крупномасштабным изображением платформы — несколько больших фигур: плачущая женщина и мужчина с застывшим на лице отчаянием склонился над умирающим ребёнком. Опять снимок платформы со штабелями лежащих, обёрнутых в белые одеяния людей. Так художник изобразил голодомор и эпидемии первых лет Муоса. Хотя, конечно, белые одеяния — это символ; умерших хоронили в том, в чём они встречали смерть; может быть, даже раздевали в целях экономии одежды.

Дальше — довольно большое изображение края платформы у застывшего эскалатора. По ступенькам взбираются люди старшего возраста, им машут руками с платформы те, кто помоложе. Это первая волна полудобровольного изгнания в верхние помещения. Баррикады в туннелях с дерущимися и стреляющими — первые восстания. Несколько тёмных фигур в суровых стойках с автоматами с подписью «Восток отделился».

Портрет мужчины в пол роста с грустными и усталыми глазами, глядящими куда-то вдаль. Подписано: «Валерий Иванюк. Президент Муоса». Маленькие картинки вокруг портрета изображают различные эпизоды из его жизни. На последней — террористы, стреляющие в Президента.

Несколько сцен рисуют появление леса с голыми лесниками, его рост и трагическое отступление будущих партизан, гибнущих в схватках с неведомым растением и его обитателями.

«Америка» — выведено кроваво красным. Вертолёт, несколько головорезов со звериными лицами, вооружённых автоматами, расстреливающих женщин и детей (во все времена, изображая врагов, художники любили сгущать краски). Худой высокий старик с морщинистым лбом, подписанный как «Дед Талаш». Опять несколько батальных сцен, стилизованное изображение легендарного перехода по Поверхности и захвата Фрунзенской.

Дальше изображена встреча четырёх мужчин. Левая рука каждого из них растягивает лист с заглавием «Конвенция», в правой каждый держит табличку с надписями: «Партизаны», «Америка», «Центр», «Нейтралы».

Метров десять потолка отведено под историю экспансии ленточников. Вера долго рассматривала стоящего на коленях мальчика. У него связаны за спиной руки, глаза полны ужаса. За спиной — несколько ленточников с перекошенными лицами: один кусает бедняге шею, второй подносит к ране червя. На следующем рисунке этот же мальчик со звериным лицом стоит впереди беснующейся толпы ленточников — он рвётся кого-то осчастливливать. Перед этой толпой величаво стоит мужчина в униформе. На его шее висит автомат, на который он положил скрещённые руки. Он смотрит бесстрашно и внимательно на эту толпу. Подпись раскрывает известное всему Муосу имя: «Дмитрий Остромецкий, следователь Центра».

Опять изображение ленточников, тянущих руки к кучке перепуганных людей. Внимательно рассмотрев, можно различить здесь американца, нейтрала, партизана, центровика, диггера; на заднем плане — несколько представителей дальних поселений. У них открыты рты в крике отчаяния. Дальше выведен текст Поэмы Поэм, заканчивающейся словами: «И наступит момент истины и Последний Бой. И тогда посмотрит Бог и решит — нужен ли ему Муос».

Опять вертолёт и группа солдат, входящих в Муос, — «Москвичи». Их встречают Партизаны. Схватка со змеями. Возмездие над Президентом Америки. Революция в Америке. Большая и величественная фигура в монашеском балахоне с капюшоном с надписью «Присланный». Вокруг него художники нарисовали несколько более мелких фигур с оружием в воинственных позах, подписанных именами и кличками, некоторые из которых известны всему Муосу: Дехтер, Митяй, Светлана, Командор… Вера с восхищением рассматривала Светлану. В одной руке она держит снятый противогаз, в другой — взведённый арбалет, направленный вперёд. Рука с противогазом отведена назад, как будто она хочет прикрыть ей Присланного. Лицо мужественное и решительное. Светлые волосы до плеч, большие синие глаза. Такой ли она была на самом деле?

Монастырь. Присланный получает благословение от отца Тихона. Присланный посещает станции и поселения. Огромная панорама Великого Боя.

Снова встреча представителей разных народов Муоса. Теперь они держат книгу с надписью «Конституция Республики». Несколько натянуто-бодрых рисунков, запечатлевших «счастливую» жизнь республиканцев и до конца свода остаётся метров пятнадцать, просто закрашенных голубой краской — видимо припасённых для будущих эпизодов картинной летописи.

Только опустив голову, Вера заметила, как ей свело шею. Рассеянно потирая её рукой, она несколько минут стояла под впечатлением увиденного. Историю она, конечно, знала: рассказывал отец на уроках, кое-что читала в блеклых брошюрках, изданных уже в Муосе, свою версию истории рассказывали ей диггеры. Но раньше она к летописям Муоса относилась как к сборникам рассказов, не более того. И вот, партизанским художникам удалось всё свести в единое целое. С этого потолка вопили десятилетия горя и боли тысяч людей, скрежет их немыслимой воли к выживанию, прорывающийся сквозь стальные путы безнадёги. Как яркие вспышки, разрывающие кромешную тьму отчаяния, в подземельях появлялись герои, которые, жертвуя собой, не давали этому миру уйти в небытие.

Вера прошла несколько шагов назад. Несмотря на боль в шее, она ещё несколько минут, задрав голову, рассматривала Светлану. В диггерском изложении истории Муоса Светлана была второстепенным героем. Но теперь из потаённых уголков Вериной памяти всплыло всё то, что она знала про эту девушку по рассказам своего отца ещё в Мегабанке. Светлана любила жизнь, любила Муос и его жестокое население. И больше жизни она любила Присланного. Её жизнь была короткой и яркой. Рассказ о её смерти и поныне вышибает слезу у слушателей. Вера смотрела вверх и завидовала этому портрету. Бросив взгляд на пустой участок потолка, она решила, что там вряд ли найдётся место для её изображения. Но она сделает всё, чтобы быть достойной этого.

Вера резко повернулась и пошла к своей группе. Несмотря на твёрдо принятое решение, какая-то неприятная тяжесть легла на её сердце. На неё по-прежнему смотрели глаза Светланы — в этот взгляд партизанский художник вложил что-то такое, чего Вера не находила в себе.

4

— За Победу! — молодой администратор Партизанской Глеб Батура поднял алюминиевую кружку с дурно пахнущим самогоном, выгнанным из картофельной патоки.

Они «вечеряли» в администраторской, хотя партизаны по старинке называли кабинет начальника командирской. Это единственное помещение станции, окрашенное изнутри. Безвкусная и неаккуратная окраска кабинета всё же скрывала ту убогую неприветливость, которую внушала посетителям сама станция.

Большинство партизан связывало гибель леса с приходом Присланного. Слагали даже легенды, что он сам прошёл по подземельям, нашёл «главный корень» и покропил его святой водой, привезенной аж из Москвы. Так это или нет, но агрессивное растение-монстр с момента появления Присланного действительно стало умирать. Агония гиганта длилась долгие годы. Корневища-щупальца пытались выжить без ствола-мозга, но искажённое ДНК не давало им такой возможности. А нетерпеливые партизаны, торопя события, бросались в умирающие дебри, чтобы отвоевать свою некогда столичную станцию.

Лесники, чувствуя приближающийся конец своего кумира, причиной своих бед считали партизан. Они со слепой отвагой набрасывались на наступающих республиканцев, желая одного — смерти врагов леса. Но после нескольких кровопролитных схваток Партизанская оказалась во владении республиканцев. Год ушёл на то, чтобы поселенцы очистили станцию от усыхающих и гниющих побегов, то и дело отражая набеги лесников. А Республика продвигалась дальше на восток, теперь уже и Автозаводская была в их руках, начались работы по зачистке Могилёвской.

Но первая радость от победы над давним врагом сменилась разочарованием. За долгие годы своего роста лес унизал породу вокруг туннелей своими побегами, разрушая её целостность и прочность. Вместе с тем, разваливая туннели, лес не давал им обвалиться — корневая система стала каркасом для них. Когда лес стал умирать, его корни обгнивали, каркас разрушался. Начались обрушения. Сначала обваливалась мраморная облицовка, не очень крупные куски породы. И однажды ночью многотонный обвал раздавил три хижины с их обитателями.

Первой мыслью было отказаться от освоения отвоёванных у леса станций, но это означало утрату огромного участка жизненного пространства. Республика выделила средства на укрепление строения: подземными строителями были неумело возведены уродливые бетонные опоры и металлические стойки, едва удерживающие станцию от полного разрушения.

Угроза обрушения была не единственной бедой. По оставленным умершими корнями леса ходам в туннели и на станцию стекали грунтовые воды, где их круглосуточно откачивали, одновременно пытаясь заделать многочисленные бреши, которые то и дело снова прорывала неуёмная вода. Постоянная сырость, грязь, гниение корней, отвратительный запах, плесень на потолке, стенах, колонах и в жилищах. Всё это, наряду с полуобвалившимися конструкциями, делало станцию похожей не на поселение людей, а на обиталище злых духов.

Сырость, холод, недоедание привели к тому, что каждый пятый из полутора сотен обитателей станции болел туберкулёзом. Глеб Батура, сидя за одним столом с военными, тоже иногда отворачивался или сгибался, закрывал рот рукой и давил в себе прорывающийся кашель. Он был сыном храброго командира Тракторного Завода, который погиб в Последнем Бою. Вообще власти Республики не назначали на должности администраторов крупных поселений местных жителей — во избежание ненужного сговора и замыслов «поиграть в независимость». Да и Глеб, по сути, не был исключением. После Университета его отправили не на родной Тракторный, а дальше — на отвоёванную у леса Партизанскую.

После детства на жизнерадостном Тракторном, после сытой, спокойной и интересной жизни в чистом Университете приход на Партизанскую показался Глебу сошествием в ад. За партой он представлял себя успешным администратором, быстро восходящим по карьерной лестнице, параллельно принося счастье и благополучие своим подчинённым. В реальности он почувствовал себя беспомощным юнцом в разваливающейся и гниющей чёртовой утробе. Когда-то он восхищался совершенством государственного строя Республики, её достижениями в области демократии и законности. Теперь он, получая от курьеров очередные разнарядки по уплате налогов и вежливые отказы от оказания материальной помощи, уже не боясь доносов, проклинал инспекторов, исправно получающих свой паёк и сидящих в сухих и тёплых кабинетах.

Завоеватели-партизаны, а также пара десятков переселенцев с других станций, осмотревшись, поняли, куда они попали. Попытки вернуться на прежние места жительства жёстко пресекались инспекторами Республики — ведь это противоречило разнарядке. Они были обречены жить на Партизанской, и поэтому чувствовали себя попавшими в западню. Словно пауки, оказавшиеся в одной запертой банке, они начинали звереть и, казалось, были готовы сожрать друг друга. Когда пришедший на станцию администратор-юнец попытался организовать работы, от него отмахивались. Просьбы и взывания к гражданскому долгу вызывали дружный рогат. То, что не подымаясь на Поверхность они не добудут себе пищи, тоже не смущало обитателей Партизанской. Они отыскивали в ходах ещё не сгнившие побеги леса, перетирали их, варили и ели, запивая негустой харч брагой, сделанной из этих же побегов. Один раз, когда Глеб стал угрожать подчинённым, его просто избили.

Глеб уже считал недели, когда придёт время сдавать налог по разнарядке, — сдавать им было просто нечего. Его разжалуют в рабочие, скорее всего, отправят на эту же станцию, и он будет тупо дожидаться смерти от голода, болезни или соседского ножа. Единственный, кто не давал Глебу Батуре возможности подчиниться безвольному желанию сложить руки, — это его давно погибший отец. Молодой Батура был уверен, что отец видит его с того света и презирает его слабости. Трясущимися руками он написал доклад в инспекторат Центра о положении дел на Партизанской. На удивление, его не только не разжаловали, но и оказали помощь. Единственная помощь, в которой никогда не отказывали власти Республики — это силовое подавление бунтов, мятежей и неповиновений.

Уже через три дня на станцию пришла пятёрка убров и десяток армейцев. Командир-спецназовец отдал честь молодому администратору и сообщил, что ждёт его распоряжений. Увидев растерянность Батуры, он без тени насмешки сам себе отдал распоряжение: «Действуем по обычной схеме» — и вышел из администраторской. Став в центре платформы, он пробасил:

— Жители станции Партизанская, построиться на платформе в две шеренги.

Дюжина женщин с детьми да несколько подростков скорее из любопытства, чем из страха, вышли на платформу. Остальные не обратили внимание на этот призыв. А некоторые, не выползая со своих берлог, которые язык не повернётся назвать даже хижинами, бросили офицеру несколько похабных фраз, главным образом, рекомендуя ему убраться. Спецназовец ничуть не удивился и жестом дал команду своим людям действовать.

Через полчаса на платформе стоял ровный строй обитателей станции. Шестеро наиболее упрямых, в том числе одна женщина, валялись прямо перед ними, корчась от переломов и истекая кровью. Некоторые из стоявших в строю тоже едва держались на ногах: к похмелью и голодной слабости добавились болезненные ушибы и отрезвляющие зуботычины. А спецназовец тихим назидательным голосом объяснял, почтительно указывая рукой на Глеба:

— Для непонятливых объясняю: это — администратор станции Партизанская! Он назначен вам Инспекторатом Республики и его полномочия определены Конституцией Республики. Он олицетворяет для вас Республику. Он ваш начальник, ваш защитник, ваш отец и ваш бог. Его просьба для вас приказ. Его приказ для вас закон жизни. Пока он говорит, никто не смеет раскрыть рот. Едва он закончил говорить, все спешат выполнить его требования. Единственное ваше желание — угодить администратору. Даже подыхая, последнее, о чём вы должны думать, это всё ли вы успели сделать, что он просил. Вам понятно это? А ну хором!

Последнюю фразу офицер прорычал, и партизанцы вразнобой поспешили ответить: «Понятно… Да… Всё поняли». Офицер, почтительно склонив голову, дал слово Батуре. Тот, волнуясь, сообщил:

— Зна-а-ачит так… Это… Сейчас мы сделаем перепись, значит… Разобьёмся по бригадам… Выберем бригадиров, значит… Обязанности… это… распределим… И, значит, сегодня надо будет идти на Поверхность… Поздновато, конечно, но придётся идти и распахивать … это… целину…

Одна из женщин перебила Батуру:

— Так скафандры у нас старые, фильтров нет. Мы же за три сезона подохнем все…

Она не успела договорить. Командир едва повёл подбородком, а спецназовец уже влетел в строй, схватил за волосы говорившую, вытащил её вперёд, подзатыльником свалил на колени, придавив лицом к полу. Офицер прокомментировал:

— Всё-таки непонятливый вы народ. Ну не ясно я, что ли, втолковывал вам, что пока говорит администратор, все молчат? Все вопросы задаются после того, как договорит администратор. И то, если он разрешит. Кому-то ещё это не понятно?

— Понятно… Понятно… — прогудели партизанцы.

Глеб уже более уверенно закончил свою речь:

— Потом, значит, семенную картошку привезут. Сажать надо будет… А скафандры и фильтры купим с урожая. Сами виноваты, что вам их не за что купить. Если отсажаемся быстро и слаженно, так я кредит на скафандры, фильтры и всё такое прочее попытаюсь получить. А пока что вы меня не убедили, что можете работать. Если сработаемся, глядишь, и заживём неплохо. Вопросы ещё есть?

Все молчали, лишь один полупьяный мужик дружелюбно ответил:

— Да какие ещё вопросы! Тебя все поняли. Давай, приступай…

Задыхаясь от мощного удара в живот, мужик был свален на колени рядом с женщиной. Офицер терпеливо объяснял:

— Никто не смеет обращаться к администратору на «ты», никакого панибратства… И ещё. Мы первое время здесь побудем с вами, чтобы всю дурь повыбивать с ваших бошек. А когда уйдём, помните, что ежели с администратором что-нибудь случится: тяжесть какая на голову упадёт, или пропадёт он куда-нибудь, мы вернёмся. Но вам рекомендую удавиться ещё до нашего прихода.

Тех, кто оказал сопротивление силам Центра, заковали в кандалы и увели. Их ждала Поверхность. На их место прислали группу молодых, крепких ребят. Именно они стали опорой Батуры и его единомышленниками. Со временем и «коренные» жители стали менять отношение к Батуре. Они видели, что работает он от сна до сна. Не гнушался он и общих работ. Часто выходил на Поверхность, чего другие администраторы не делали, — он хотел лично контролировать сельскохозяйственные работы и установки заграждений на полях. Не гнушался участвовать в заделке брешей, установке насосов для откачки вод, постройке и ремонте жилищ. Часто писал письма в Центр, лично ходил туда ругаться с инспекторами, чтобы выбить очередной кредит, а то и бесплатные лекарства. Два раза в день обходил дозоры.

После проведённой военными эффективной зачистки, Батура сам стал практиковать метод кнута. Теперь за малейшее ослушание, брак в работе, поломанный инструмент или сон на посту провинившийся наказывался штрафом, лишался выходного, а то и сразу получал в ухо. Администратора начинали уважать и бояться.

Однако коренного улучшения жизни у жителей Партизанской не наступало. Целина подарила им два первых богатых урожая. Но потом картошка или вымокала, или засыхала. Её удавалось собрать лишь столько, что едва хватало уплатить налог и не протянуть самим ноги. Постоянно поступавшие грунтовые воды подмывали стены станции. Жители часто болели. Двое уже умерли от туберкулёза. Теперь, кажется, эта болезнь настигла и Батуру. Он мог бы пролечиться в Госпитале Центра, взяв на это муони из общака Пролетарской, но этих денег едва хватало на семена к весне да на амуницию для сельхозработ. Поэтому оставалось надеяться только на силы своего молодого организма.

Глеб уже давно оставил свои честолюбивые планы восхождения к высотам карьеры. Он понимал, что назначение администратором Партизанской — это его первое и последнее в жизни назначение; догадывался, что эта сырая дыра станет его могилой, и чувствовал, что его последний час неумолимо приближается. Он научился ценить каждый день, отвоёванный им у жизни. Запоздно, растягиваясь на кушетке в своём кабинете и укрываясь дырявым одеялом от пронизывающего всю станцию сырого холода, он благодарил Бога, что и сегодня станция не обвалилась, он не выхаркал растачиваемые болезнью лёгкие и ему не раскроил голову кто-нибудь из обозлённых подчинённых.

Сказав свой тост, Батура выпил до дна мутное содержимое кружки, перекривился, хватанул со стола картофелину и начал её так сильно нюхать, как будто хотел её всосать внутрь через нос. Убры вне Урочища не пили, даже если были не на задании. Все они лишь едва пригубили мутное содержимое тщательно вымытых к их приходу кружек. У Веры запах местного пойла вызвал лёгкие позывы к рвоте — она даже отставила кружку подальше от себя.

Батура по-своему истолковал реакцию убров и, смутившись, оправдывающимся тоном сообщил:

— Да. Самогон у нас тут не очень. Это из-за побегов леса. Живых уже мало осталось, приходится подгнившие добавлять в брагу из картофельной патоки. Но зато крепость они дают ого-го-го… Ну вы кушайте-кушайте. Пока вот картошечка с сальцом. Сейчас уже кабанчика разделывают, мясца подложат. Я это специально не давал команду заранее, чтоб сразу свеженькое к столу. А пока, тем, что есть, подбодритесь…

Договорить Батура не смог, его начал давить очередной приступ кашля. Вера с жалостью смотрела на Батуру. Как он может быть администратором этого кошмарного поселения? Высокий и несуразно узкоплечий. Аккуратно обстриженные мягкие русые волосы, зачесанные по-детски на пробор. Болезненное, прыщавое лицо. По пару десятков волосин под носом и на подбородке — пародия на бороду и усы. Когда начинает говорить, его природную застенчивость выдаёт привычка опускать глаза и дёргать пуговицы на чистой, но потрёпанной куртке чиновничьей униформы. На вид лет двадцать пять — старше Веры, но не хотела бы она иметь такого напарника в бою.

По бокам от Батуры сидели два его заместителя. Один отвечал за производство работ на Поверхности и в мастерских. Второй — за безопасность и обустройство поселения. Оба были постарше и покрепче администратора, но на него они смотрели с неуместным почтением; внимательно слушали, что он говорит; сдвигая брови, утвердительно и серьёзно кивали, как бы подтверждая стопроцентную истину всего произносимого их начальником. В чём была причина этого почтения? Неужели боязнь? Или преклонение перед университетской образованностью? Или что-то ещё?

В администраторской повисла неловкость из-за молчаливого отказа солдат принимать спиртное. Да и поели они едва-едва. И не только потому, что незадолго до этого перекусили сухпаем. Просто в полуголодных поселениях кусок в горло не лез от понимания того, каким трудом он достаётся хозяевам. Убры, собственно, предпочли бы вообще обходиться без подобных обедов, перебиваясь имеющимся в заплечных мешках сухпаем. Но этому претил обычай, унаследованный поселениями Муоса от живших на Поверхности предков, которые называли себя белорусами: гость, прежде всех дел, должен быть накормлен.

Посчитав, что ритуал «обеда» закончен, Зозон обратился к Батуре:

— Хотелось бы узнать о ваших проблемах, Глеб Кириллович.

Зозон обращался к администратору с неподдельным уважением. Администратор обрадовался, что затянувшаяся неловкость прервалась. Вытерев рот тыльной стороной руки, он стал объяснять:

— Во время крестового похода на лес, который был предпринят ещё партизанами, только-только вошедшими в состав Республики, лесникам был нанесён сильный удар. Само вымирание леса было для них ударом. С лесом у них была какая-то ментальная связь, без которой они, как раньше думалось, не смогут жить. И действительно, лесники отступали, остервенело дрались, но отступали. Сначала они ушли с Партизанской на Автозаводскую. Когда оттуда их выбили — на Могилёвскую. После недавней зачистки Могилёвской, которая была…

— Я помню эту операцию, я в ней участвовал… — вставил Зозон.

— Да-да. Так вот, после этого думалось, что лесникам пришёл конец, деваться-то им вроде бы больше было некуда. Ну, ушло там пару десятков в переходы подыхать от тоски по своему лесу. Короче. Проблем тут и без них хватало, поэтому их совсем сбросили со счетов и забыли. Но вот месяц назад мы стали замечать, что кто-то совершает набеги на наше картофельное поле. Причём за две ночи было выбрано десять процентов урожая. Собирать картошку тогда было рано, ей ещё недели три доспевать — выставили дозор на ночь. Я сам был в дозоре том. Выбегают лесники со стороны развалин Универмага. Не меньше пятидесяти, и бегом по полю, какими-то копачами давай картошку нашу рыть. Да какая там картошка ещё — мелочь, они ж и не нажрались бы ею. Начали стрелять, хорошо, что ночь была лунная. Двоих подстрелили, остальные убежали. Убитых осмотрели. И здесь самое ужасное: они были не голые!

Расширив глаза, Батура обвёл многозначительным взглядом убров. Не разделяя удивления администратора, Зозон задал за всех вопрос:

— И что с того?

— Неужели вы не понимаете? Учёные из Центра считали, что лесники — это абсолютно деградировавшие потомки людей, и что по мере вымирания леса они тоже вымрут: от тоски, от голода или чего-то ещё. Как бы не так! Они не собираются помирать. Более того, они ищут способы, как им выжить. Они начали делать одежду и некое подобие фильтров. Конечно, что там у них за одежда — какая-то примитивная плетенка из леса. Кстати, где-то же лес ещё доживает — находят же они его. Фильтры — одно название — мешковина из того же леса, набитая трухой. Но они ведь как-то до этого додумались! И копачи тоже, конечно, очень примитивные, деревянные, но явно самодельные. Они же их у кого-то подсмотрели, а может быть, и придумали сами. Теперь вы, надеюсь, понимаете, с чем мы имеем дело?

Зозон с едва прикрытым сарказмом ответил:

— Я, конечно, восхищаюсь достижениями лесников. И мне очень жаль, что вам подпортили урожай. Но не думаете же вы, что мы будет сторожить ваше поле? Такие задачи поселения решают своими силами.

Батура уловил тон Зозона и уже менее эмоциональным тоном продолжил:

— Я ещё не всё сказал. На следующий день мы снова вышли в дозор — лесников не было. Потом пару дней их не было снова. Но как только мы сняли дозор, на следующий день та же картина — покопанное поле. Рисковать урожаем мы не могли, для нас это — голодная смерть. Мы снова выставляли дозоры на ночь. Они стали приходить вечером и утром. Тогда дозор сделали чуть ли не круглосуточным, на то время, пока никто не работает на поле. Правда, по три-четыре человека. Понимаете ли, на приобретение амуниции для выхода на Поверхность мы тратим едва не треть заработанных от продажи картофеля муоней. Но даже с такой амуницией пребывание в долговременных засадах на радиоактивной Поверхности — это медленное самоубийство. Поэтому по очереди мы ходили в дозор малыми силами. Неделю назад один дозор не вернулся. Рабочая бригада, которая вышла на копку картофеля, их просто не нашла. По всему было видно, что они отражали нападение. Увидели много человеческих следов вокруг — надо понимать, лесниковых. Кровь тоже была, а значит наши защищались, отстреливались и, возможно, сошлись в рукопашную. Но ни живых, ни раненных, ни трупов мы не нашли. Не нашли мы ни оружия, ни амуниции. Лесники унесли всё, снова покопав картофель. После этого мы опять стали выставлять усиленные дозоры. С тех пор нападений больше не было.

— Сколько осталось до полной уборки урожая? — нетерпеливо спросил Зозон.

— Учитывая «помощь» лесников, дня четыре, не больше.

— Стоило нас вызывать, могли бы уже своими силами справиться до конца сезона.

— К сожалению, я не думаю, что всё так просто. Вы, видимо, не уловили суть того, что я говорил о характере поведения лесников. На мой взгляд, они стали намного более наблюдательны и рассудительны; они следят за тем, что мы делаем на Поверхности — для них это проще простого из руин Универмага. Они не хуже нас знают, что уборка урожая идёт к концу, и я думаю, что в ближайшие дни они попытаются нам оказать в этом максимальную «помощь». Но даже если я ошибаюсь, такое соседство рисует нам очень мрачные перспективы. Даже если мы наблюдали всё племя лесников во время нападения, а это — не меньше пятидесяти взрослых особей, того, что они накопали, едва хватит им перезимовать. Я думаю, они придут за убранным нами урожаем. Даже если я ошибаюсь, назревающая проблема в следующем году только усугубится…

Только порыв кашля сломил речь администратора. Теперь он говорил уверенно и даже жёстко. От былого впечатления о немощности молодого клерка не оставалось и следа. Во время горячной речи он встал из-за стола и склонился над командиром пятёрки, буквально вмуровывая каждое своё слово ему в черепную коробку. Вера со стороны наблюдала за этим диалогом и с удивлением замечала, что этот бледный скелет начинает явно доминировать над ними. Зозон примирительно ответил:

— Хорошо-хорошо. Ну что вы ожидаете от нас? Не идти же штурмом на этот… Винермамург…

— Универмаг, — поправил Зозона Батура.

Внезапно Батура как-то обмяк и сел на своё место. Едва слышно он пробубнил:

— Я думал, что вы лучше разбираетесь в этом всём. Этому меня в Университете не учили. Если мы просто выйдем в большой дозор, лесники не придут. Вы плюнете на всё и уйдёте, доложив о придурошности администратора Партизанской. А мы тут останемся рядом с ними…

Вера поначалу не понимала причин препираний Батуры и Зозона. Дело в том, что заявка на проведение спецопераций администраторами подавалась непосредственно в Инспекторат. Там её рассматривали и, в зависимости от приведённых администраторами доводов, либо вежливо отказывали, ограничиваясь сухими и бесполезными рекомендациями по поддержанию безопасности своими силами, либо заявку с резолюцией Главного Администратора направляли Главе Сил Безопасности. Тот на своё усмотрение определял степень опасности нависшей угрозы и сам определял силы, которые должны были быть задействованы в её устранении. Но после того, как на заявке была наложена резолюция генералом, командир соответствующего отряда ну никак не мог отменить принятого решения. Он так или иначе должен был поступить в распоряжение местного администратора и выполнять задание. То есть Зозон в любом случае не мог плюнуть, как выразился Батура, и уйти с Партизанской.

Но постепенно, вникая в разговор руководителей станции и спецназовской пятёрки, Вера поняла, чего добивался администратор. Он не просто хотел, чтобы они тут только побыли, охраняя их на время сбора урожая. Он, в красках расписывая повысившуюся «смекалистость» лесников и их изменившуюся жизненную позицию, становящуюся независимой от умирающего леса, хотел убедить Зозона в необходимости относиться к проблеме его поселения серьезно; он хотел от военных не просто «отбыть» задание, но чтобы они в решении проблемы сделали всё, на что только способны.

— Вообще, я думал, что власти пришлют не меньше двух десятков солдат. Видимо, меня недопоняли, что неудивительно, учитывая ваше отношение к угрозе. Что ж, хоть мы и забитые крестьяне, но вы можете рассчитывать и на наши силы. Последние два года я гонял своих пинками на арбалетную подготовку. Надеюсь, тренировки не прошли даром. Да и в мечном бою я, мои заместители и ещё человек семь кое-что смыслим.

5

Несмотря на убедительность доводов Батуры, всё ещё оставалось непонятным, как им уничтожить или изгнать племя лесников, поселившихся рядом с Партизанской. Даже Батура толком не знал, какие именно коммуникации ведут в Универмаг. Не могла тут ничем помочь и Вера — диггеры никогда не заходили во владения лесников, даже после того, как началось вымирание леса. Поэтому эта часть Муоса ей была совершенно незнакома. Идти к Универмагу по Поверхности было самоубийством. И так понятно, что лесники оттуда наблюдают за картофельным полем, а значит, пока отряд будет тыкаться в руины в поисках входа, лесники в лучшем случае просто убегут, а в худшем — забросают их чем-нибудь из-за укрытий. Если идти в убежище лесников, то нужно чётко знать, как туда попасть. А учитывая, что дорогу туда знали только лесники, вывод напрашивался сам собой…

Вера впервые вышла на Поверхность. Вернее, выползла. По задуманному плану, Батура выставил ослабленный заслон: партизанцы вышли на обычное своё место — к небольшой хибарке-шалашу, где они хранили разный крестьянский инструмент, и пересиживали минутку-другую, отдыхая во время дневного зноя. Всего три ополченца с арбалетами и мечами демонстративно топтались вокруг шалаша, показывая невидимым наблюдателям, что их сегодня мало. Ближе к закату люк в гермоворотах медленно и тихо приоткрылся. Из него вышли, осторожно ступая, пять теней. Поднявшись по искрошенным от времени ступеням подземного перехода, легли на землю.

Дотемна им надо было оставаться на месте. Выбыли на Поверхность заблаговременно, чтобы хорошо осмотреться засветло и потом лучше ориентироваться с наступлением темноты. Пять тел в скафандрах два часа почти неподвижно лежали на бруствере воронки спуска в метро. Старые партизанцы, жившие на станции ещё до прихода леса, специально создали здесь насыпь, чтобы дождевые воды не стекали в воронку. Теперь это было удобным для наблюдения укрытием.

Быстро сопоставив то, что было видно перед глазами, со схемой, толково нарисованной Батурой, нетрудно было разобраться, где что находится. Вот пятнадцатиметровая громадина — Универмаг. Со слов Батуры, Универмаг — это большая лавка, где жившие «до» делали себе покупки. Но слово «большая» — это слишком скромное определение. Невозможно себе представить, сколько товаров на продажу вмещалось в этот самый универмаг. И сколько людей могло одновременно выбирать и покупать себе здесь одежду, посуду, игрушки, книжки, арбалеты… Трудно понять, где они брали столько товаров, и вообще, как построили такую громадину. Правда, теперь универмаг представлял собой пару десятков торчащих свай и груду бетонных обломков между ними, поросших кустами, травой и малыми деревьями. Но и таким он продолжал внушать уважение к поколениям, жившим «до».

Вокруг Универмага — огромное поле. Ещё те жители Партизанской, которые населяли станцию до нашествия леса, прилагая нечеловеческие усилия, очистили землю от бетонных плит, асфальта и тротуарной плитки; выстроили высокое бетонное заграждение по контуру поля, и распахали почву. После падения Партизанской картофельное поле начало дичать, превращаясь в целину, поросшую редкими кустами и высокой травой. Новые партизанцы под предводительством Батуры смогли очистить и распахать только треть этой гигантской по теперешним меркам территории — ту, что ближе к выходу на Поверхность и к Универмагу. Теперь большая часть урожая уже убрана, и только небольшая полоска недалеко от хибарки покрыта пожухлыми картофельными стеблями.

Бетонное ограждение с выщербленным верхним краем, почерневшее от времени и покрытое пятнами лишайниковой поросли, казалось заколдованной стеной, отделявшей поле партизанцев от диких зарослей Минска. После ядерной зимы не только природа, но и климат Планеты изменился. Умеренный пояс сдвинулся куда-то к Полярному кругу, а Беларусь оказалась в зоне влажных субтропиков. От Карпат до Балтики теперь простирались дебри мутировавших лесов. И Минск становился лесом, унизанным буграми развалин и лентами улиц. Расчищенные подымавшимися из подземелий людьми участки были зыбкими островками в этом коричнево-зелёном растительном океане, захватившем всю Европу. Но лес не хотел мириться даже с этими маленькими оспинками на своём теле. Он всеми силами рвался на вожделенную взрыхлённую людьми почву. Лианы штурмовали хрупкие ограждения сверху, корни прорывались снизу, мхи и лишайники разъедали рыхлый бетон, а мириады семян и спор засевали людскую землю, норовя вытеснить вялую поросль картофеля, льна и мака.

Вера с тревогой смотрела на нависшие над стеной ветви огромных деревьев. Перелистывая в уме зачитанный до дыр и выученный наизусть в детстве учебник по биологии, она пыталась определить хотя бы одно из них. Даже сейчас она помнила до мельчайших подробностей картинки из учебника с подписями: «берёза», «ель», «сосна». Но то, что она видела за стеной, и близко не походило на запомнившиеся изображения. Основная разница — в цвете: художники до Последней Мировой почему-то всегда рисовали кроны деревьев весело-зелёными. Откуда тогда этот зловещий буро-коричневый отлив?

Вера знала, что враждебность этой растительности отнюдь не кажущаяся. В дебрях скрываются твари больших и малых размеров, многие из которых прямо сейчас наблюдают за людьми. Обитатели Поверхности знают, что на двуногих нападать опасно, когда те на своей территории. Но если кто-то из людишек зазевается и подойдёт слишком близко к забору, тогда… Батура предупредил, что близко к забору подходить ни в коем случае нельзя, во всяком случае, по одному. Да и без увещеваний администратора не было никакого желания приближаться к этой границе человеческих владений. Чудовищные вопли, рыки и визги с разных сторон ни на секунду не давали забыть о том, что за забором — чужой враждебный мир.

Единственное, что было прекрасным в этом мире — это небо. Оно неизмеримо выше и больше, чем представлялось Вере по рисунку матери на потолке их поселковой квартиры. Хотелось повернуться на спину и смотреть в эту бездонную синеву с редкими почти неподвижными облаками и плывущими точками высоко летящих птиц.

Незаметно закат сменился сумерками; за ними на мёртвый Минск спустилась ночь. Разноголосицу дневных хищников вытеснили ужасающие уханье, шипение, скрежет ночных обитателей.

Вера и Фойер должны были обогнуть поле с левой стороны, Зозону, Пауку и Лису следовало сделать полукруг с правой. Обе группы ползли вдоль забора, не приближаясь к нему ближе, чем на десять метров. В скафандрах передвигаться было неудобно, особенно избранным ими способом: чтобы создавать меньше шума, убры двигались, как ящерицы, опирались только на руки и ступни ног, а всё тело держали на весу. И всё же их слышали и видели: из-за стены слева то и дело раздавались жуткие ухи и чавканья. Оставалось надеяться, что их не видят те, кто прятался в Универмаге.

Наконец Вера доползла к условленному месту — границы поля, за которым росла высокая трава с кустарником, а затем вздымалась громадина Универмага. Именно здесь Вере и Фойеру предстояло пролежать, если не повезёт, всю ночь.

Зозону, Пауку и Лису повезло меньше — их путь ползком должен быть едва ли не в два раза длиннее. Когда Вера и Фойер были на месте, остальные должны были ещё где-то подходить, но их Вера не слышала, а значит, тем более, не слышали те, кто был в Универмаге. Зато в лунном свете было хорошо видно расхаживающих возле хибары партизанцев.

Фойер — самый старший в их пятёрке, по муосовским меркам — почти дед. Он в спецназе ещё с тех пор, когда для поступления в отряд не надо было проходить какие-то там испытания. Его взяли за его неуёмную страсть к огню, которая оказалась полезной. До армии он работал в мастерской по производству спирта, и поэтому отлично знал не только одурманивающие свойства этой жидкости, но и то, как её можно использовать в бою. У него был, пожалуй, единственный в Муосе огнемёт, и Фойер уверял, что его привёз из Москвы сам Присланный. Это оружие предназначалось для более горючих жидкостей, чем дрянной спирт муосовского производства, и он не мог выплёвывать горящую струю — выпрыскиваемый спирт не воспламенялся от фитиля. Но Фойер всё-таки наловчился обходить это неудобство. По индивидуальному заказу, огнемёт был скомбинирован с арбалетом. И сразу за струёй спирта Фойер посылал зажжённую стрелу. Иногда в самом начале боя удавалось поджечь одного-двух неприятелей или зажечь укрытие, где они скрывались. Но главный эффект производил сам огонь, особенно крики подожжённых. Это вызывало шок и смятение у оборонявшихся, что давало убрам фору в несколько секунд.

И теперь Верин напарник лежал рядом с нею, направив в сторону Универмага свой арбалет-огнемёт. За спиной у него канистра с закачанным под давлением спиртом. В руке — зажигалка, чтобы в секунду поджечь тряпичную пропитку стрелы.

Чуткий слух Веры даже сквозь резину скафандра уловил приближение чужих. Они двигались в гуще кустарника и были ещё не заметны. Сквозь сплетение ветвей и высокой травы чужаки пробирались с завидным умением и осторожностью. Вера тронула за плечо лежавшего рядом Фойера. Тот кивнул головой — значит, тоже что-то слышит. Несколько теней появилось на границе кустарника и поля. Несколько секунд они стояли, потом, словно животные, на четвереньках посеменили в сторону хибары. За арьергардом из кустов появлялись новые фигуры, которые также становились на четвереньки и ползли в том же направлении. Их выползло не меньше полусотни. Хорошо, что они появились там, где и ожидалось, — как раз посредине поля, между двумя группами убров. Если бы эта толпа вышла прямо на засаду — исход схватки был бы предрешён не в пользу республиканцев. Но племя прошло в сорока шагах от Веры с Фойером и целенаправленно двигалось к пока ничего не заметившим партизанцам. Когда чужие отдалились от полосы кустарника на достаточное расстояние, убры приподнялись и, пригнувшись, побежали за ними.

Группа лесников разделилась, одни стали рыть картофель, другие наступали на партизанцев, третьи бежали к воронке спуска в метро, намереваясь отрезать путь к отступлению хозяевам поля, которые наконец-то заметили приближавшихся врагов, засуетились, защёлкали арбалетами. Лесники заорали, подбадривая себя; в партизанцев полетели куски бетона и кирпичей. Побросав арбалеты, обнажив мечи, республиканцы бросились к метро. Один не добежал — его свалил угодивший в голову камень. Двое отчаянно схлестнулись с лесниками, отрезавшими им путь домой.

Брязнул люк гермозатвора, из метро выбегали люди Батуры. Они карабкались на бруствер, выстраивались в боевой порядок, беспорядочно стреляя в лесников. Дикари сначала попытались смести партизанцев, но те стали плотной стеной, ощетинившись арбалетами. Лесники отбежали, оставив несколько трупов, но отступать не собирались. Нечленораздельно что-то выкрикивая, они как ни в чём не бывало стали рыть картофель: либо они были настолько уверенны в своём превосходстве, либо голод толкал их на безрассудство.

Батура выстроил в ряд полтора десятка партизанцев, и теперь они приближались к лесникам. Лесники снова завопили и, унося каждый по пару картофелин, побежали в направлении Универмага. Люди Батуры стреляли им вслед, но в темноте по убегавшим попасть было нелегко.

Две группы убров сомкнулись в один ряд на пути у лесников. Вера уже хорошо различала силуэты бежавших с диким уханьем дикарей. В прицел арбалета она поймала самого рослого. Выстрелил арбалет Зозона — это был сигнал. Почти сразу щелкнуло оружие других убров. Свистнул огнемёт Фойера и один из лесников превратился в горящий факел, освещая своих собратьев. Спусковой крючок плавно прогнулся под указательным пальцем Веры. Мягкий толчок арбалетного приклада в плечо — «рослый» дёрнулся, завопил, но не упал, — выстрел был неудачным. Вера от досады скрипнула зубами, быстрыми движениями перезарядила арбалет, почти наугад стрельнула, забросила арбалет за спину, выхватила секачи и бросилась к «рослому». Теперь она уже видела, как тот, замедлив шаг, как-то скуля, пытался выдернуть застрявшую в плече стрелу. Он смотрел на рану, и поэтому Веру не заметил. Не заметил он и взмаха секачом, голова «рослого» неестественно свесилась — удар по шее был смертельным. Вера не стала смотреть, как он падает, и, сделав рывок в сторону, рубанула ещё одного лесника, пытавшегося пробежать мимо. Беспрерывно щёлкал арбалет Паука. Рассекая воздух, свистели мечи Зозона и Лиса. В такт ударам громко выдыхал воздух Фойер. Нагоняя лесников, подходили люди Батуры.

Бетонный обломок ударил Веру в затылок. Падая на руки, она услышала боевой клич новой группы лесников, выбегавших из зарослей со стороны Универмага. Они не подбегали близко, а только швыряли камни, после чего прятались в зарослях. Убры вынуждены были развернуться к новой угрозе. Минутная заминка ослабила их заслон, и отступавшие лесники пробегали мимо, скрываясь в кустах.

Вера вскочила на ноги и тут же столкнулась с налетевшим на неё низкорослым лесником, который тонко взвизгнул от соударения с Верой. Вера замахнулась, но в последний момент повернула секач плашмя, ударив сталью по голове низкорослого. Глухой удар свалил его на землю. Он был последним из отступавших. Ещё несколько неудачно брошенных обломков упали рядом с убрами и подоспевшими партизанцами, и «обстрел» на этом закончился. Лишь удаляющееся шуршание в кустах выдавало убегавших лесников.

Партизанцы добивали лежащих лесников, собирали арбалетные стрелы, не гнушаясь выдёргивать их из трупов. Один из партизан с окровавленным мечом подошёл к низкорослому леснику, корчащемуся рядом с Вериными ногами. Предугадав его намерения, Вера кратко сказала:

— Он мой.

Партизанец пожал плечами и пошёл дальше. Вера с ноги ударила в живот лесника, который уже пытался ползти в сторону кустарника, хлёсткий удар подбросил лесника и перевернул на спину. Вера видела, что Зозон стоит рядом и окуляры его шлема обращены к ней. Ей показалось, что он смотрит с любопытством. Ещё не придумав цели для своих действий, Вера стала связывать лесника. Зозон и Лис подняли его на руки и потащили к входу метро, следуя за отступавшими партизанцами.

Они снова сидели в администраторской. Снова на столе дымилась картошка. На огромной сковороде по центру стола — жаркое. Рядом со сковородой кувшин с сивухой. Всё, как в первый вечер их прихода на станцию. Только теперь на еду не налегали даже местные. Батура был ещё мрачнее, чем в первую их встречу. Он осушил одну кружку с пойлом и теперь вращал её руками по столу и иногда с остервенением заглядывал в её пустое дно, как будто искал там выход из круговерти своих мрачных мыслей.

Зозон, не то оправдываясь, не то уговаривая администратора, пытался ему что-то объяснить:

— Я не понимаю, чем вы не довольны, Кирилл Олегович. Операция прошла, на мой взгляд, достаточно успешно. Полтора десятка убитых лесников, столько же, думаю, ушло раненными. Половина из них подохнет со временем. Вот пленного тоже вам привели. Я думаю, они к вам не сунутся больше. По крайней мере, в ближайшее время…

— В том-то и дело, что в ближайшее время не сунутся. А потом? Как нам перезимовать? Вы видели сколько их? Из кустов град камней сыпался. Но меня не это больше беспокоит. Плохо то, что мы снова потеряли людей — один убит, один может и не выкарабкаться. Это на других станциях не так заметно, может быть. Но у меня таких, как эти, единицы остались. Остальные — сброд, люмпены да бабы с детьми и калеками. Но и не это меня больше всего страшит. Меня страшит то, чем убит Гаевский!

— Чем убит? Ну, убит мечом, который у ваших же лесники захватили. Такой же меч ещё один мы подобрали на поле. У лесников остался ещё один меч, это — максимум. Один меч не даст им никакого перевеса.

— Вы, офицер, понимаете, о чём я говорю. Меня тревожит не то, что у них есть меч. Меня тревожит то, что они стали драться мечами. Завтра они научатся делать оружие, а может быть, где-то его найдут. Возможно, начнут стрелять из арбалетов. У себя под боком я имею агрессивного многочисленного врага, который с каждым днём становится всё сильнее и опасней.

— Что же вы предлагаете? Остаться дальше сторожить ваше поле?

— Это ничего не изменит. Я думаю, вы правы, в ближайшие дни они к нам не сунутся, и оставшуюся картошку мы дособрать успеем. Но они могут напасть через неделю, через месяц, а может быть, на исходе зимы; то, что они нападут, — это только вопрос времени. Я думаю, теперь они будут искать к нам дорогу по подземельям. Да и не искать, собственно. Я уверен, они её и так уже знают. Это мы только не знаем, как к ним попасть. А когда они ворвутся на станцию, знаете, что будет? У меня эта картина уже стоит перед глазами. Станция продержится не больше часа. Да и не станция продержится, а это я, да вот они (он кивнул на своих заместителей), да ещё пара-тройка мужиков нормальных отбиваться до последнего будет. А остальные…

— Я всё понимаю, но дальше оставаться на вашей станции мы не можем. И это не наша прихоть: мы выполнили… на наш взгляд… задание и должны возвращаться назад. Других вариантов быть не может. Можем, конечно, задержаться на день-два. А потом — на базу, в Урочище.

Слова «день-два» оживили Батуру. Он очень быстро, как будто опасался, что его перебьют и не дадут договорить, начал излагать мысль, которую боялся до сих пор произнести вслух:

— Я согласен, что лесники в бою на Поверхности понесли серьёзные потери. Не зная особенностей их примитивного мышления, всё же предположу, что они сейчас подавлены и напуганы. Они нас боятся. Пока боятся. А значит, мы должны нанести им удар. Завтра, в крайнем случае, послезавтра. Да вы не думайте. Мы не собираемся отсиживаться. Я подыму всех, кто может носить оружие. Вояки они, конечно, не ахти какие, но рядом с вами они, по крайней мере, будут драться.

— В своём ли вы уме, администратор? Вы предлагаете моей пятерке с вашими ополченцами провести крупномасштабную операцию. Вы знаете порядок: пишете заявку в Центр, вам пришлют войска, при необходимости спецназ, и тогда…

— Офицер, ты сам не веришь тому, что говоришь. Я и вас-то вымолил еле-еле. Наше направление считается бесперспективным. Инспекторату на нас, по большому счёту, наплевать. Он только зорко следит за тем, чтобы я налоги вовремя платил и чтобы восстание не началось на моей станцией. Ежели бунт подавить, так они хоть всю армию пришлют! Уж очень они боятся нового партизанского восстания, наподобие талашовского. А по поводу прочих угроз и опасностей, так это сугубо мои проблемы. Начнётся долгая нудная переписка, обмен бюрократическими официальностями. А армия сюда дойдёт только тогда, когда станцию уже от лесников отбивать надо будет.

Один из приближённых Батуры испуганно смотрел на своего разошедшегося начальника. Он схватил администратора за руку, как бы пытаясь остановить его прорвавшуюся речь. Батура отстранился и продолжал:

— Видишь, офицер, мне уже всё равно. Хочешь — возвращайся в Центр и пиши на меня рапорт. Ты можешь, а вернее, должен по уставу сообщить о подобном брожении мысли. Мне осталось недолго. Не за себя я трясусь. Пекусь за этих обмороков, которые здесь живут, их детей и жён. Но будь уверен, очень скоро большой кровью тебе придётся отбивать эту станцию у лесников. Ты, конечно, сделаешь это с честью. И вот когда прогуляешься по обезлюдевшей станции и попинаешь ногой детские черепа — обязательно вспомнишь этот разговор в этой дыре. И сможешь ли ты после этого спокойно спать?..

Батура хотел говорить что-то ещё, но очередной сильный приступ кашля, который он усилием воли до этого давил, прорвался наружу.

6

Убрам выделили три квартиры. На этой станции жилья хватало, не хватало людей. Зозон, недолго думая, сказал Вере:

— Ты давай в отдельную конуру, а мы — по двое.

Вера так и не поняла, почему он принял такое решение — ей, самой молодой в пятёрке, отдельное жильё. Он мог его взять себе, как командир. Тем более, Вера уже привыкла спать в одной казарме с мужиками, да и никто из убров по этому поводу не комплексовал. Хотя, с другой стороны, в казарме никогда не ночевало меньше пяти — семи спецназовцев, а здесь Вере пришлось бы ночевать с Фойером, с Пауком, с Лисом или с самим Зозоном в одной квартире вдвоём. Не то чтобы Вера боялась домогательств: вряд ли кто из её сослуживцев захотел бы повторить историю Солопа. Просто, когда один на один в квартире — что-то в этом есть интимно-неловкое, чего Вере бы явно не хотелось. Поэтому она была благодарна командиру за отдельную квартиру.

Квартира Веры находилась у Озера. Так местные называли вырытую глубокую яму, постоянно заполненную водой. Перед тем, как выкопать яму, здесь был снят один пролёт рельсов со шпалами, и на этом месте вырыт котлован от обваливающейся стены станции до платформы. Сюда стекали сточные воды. И именно отсюда они откачивались посредством нескольких толстых шлангов, идущих к электрическим и велосипедным насосам. И сейчас кто-то дежурил «по насосу» — был слышен медленный скрип велосипедного механизма, откачивающего воду.

Вода в яме была мутная. Но, как бы там ни было, Вере не приходилось видеть нигде в Муосе такой большой «водоём». Работа насоса и сквозняки давали слабую рябь на воде, которая переливалась в свете единственной подвешенной к потолку станции лампочки. Поэтому зрелище завораживало. Вера легла на живот и глядела на Озеро через просвет между «створками» в тряпичной двери-занавеси своей квартиры.

— Где спрятала бульбу, сучка? — прохрипел чей-то сиплый голос. — Сюда давай, стерва черномазая.

Серия глухих шлепков и женский крик:

— А-а-а. Не бей, только не в живот, не бей!

— Мамку не трогай!

В зловещей тишине станции эти крики прозвучали, как гром. Вера даже вздрогнула.

В тусклом свете Вера увидела картину местной семейной драмы. Болезненного вида плешивый мужик тащил за волосы смуглую женщину. За ними бежал такой же смуглый мальчишка лет десяти, который хватал мужчину за одежду и требовал, чтобы он отпустил мать. Сопоставив внешность матери и сына, Вера догадалось, что они — мулаты, значит, мать родом из Мавритании. Вера слышала, что все мавры теперь живут в Резервации, но, видимо, для таких гиблых мест, как Партизанская, этой было сделано исключение.

Женщина отчаянно вырывалась, кричала, пыталась мужчину укусить, сын хватал отца и, плача, тоже кричал, чтобы он отстал от матери. Сзади подбежала русоволосая женщина, которая стала бить пацана:

— Не лезь к отцу, мавр вонючий, вон пошёл.

Ещё трое маленьких детей стояли возле жилища этого семейного трио и плакали. Жилище стояло далековато от квартиры, в которой лежала Вера, но ей показалось, что все трое детей — тоже мавры.

Мужик столкнул женщину в Озеро. Воды ей оказалось по грудь, но по тому, как встрепенулась женщина, стало понятно, что вода очень холодная. Женщина подгребла к краю ямы, схватилась руками и пыталась вылезти. У неё не получалось, она стала просить мужа:

— Коля, достань, Коленька…

— Говори, ленточница вонючая, где бульбу спрятала. Говори, а то утоплю тебя здесь!

Мужик ударил пяткой в плечо женщине, которая отчаянно пыталась вылезти из ямы.

Русоволосую происходящее явно обрадовало. Пошатываясь от выпитого и от отчаянно вырывавшегося из её хватки пацана, она злорадно скалилась:

— Так ей! Врежь суке этой!

Мулатка просила жалобно:

— Коля, я ж не себе её спрятала. Ты же себе на брагу оставил картошки, две бадьи уже с Ленкой выпили. Нам же есть ничего не останется до следующей раздачи. О детях своих подумай!

— Эти байструки немытые — не мои дети. Не знаю, где нагуляла их.

Он опять попытался ударить свою жену, но из-за выпитого его координация явно оставляла желать лучшего, он чуть сам не свалился в яму.

Пацан укусил русоволосую за руку, она вскрикнула и стала нещадно лупить его рукой по голове. Остальные дети плакали, но от жилища отходить не решались. Другим жителям Партизанской до происходящего никакого дела не было.

Мулатке становилось плохо, она уже не пыталась выбраться, а только стояла в воде, колотясь и заметно ослабшим голосом просила:

— Коля, Коля… Я же беременна… Это ж твой ребёнок…

Почему-то мужика эти слова ещё больше взбесили. Он снова схватил мулатку за пышную копну чёрных волос и стал тащить наверх. Пользуясь случаем, женщина уцепилась руками за край ямы и вылезла из неё, упав на «берегу». Николай стал бить её ногами, стараясь попасть именно в живот:

— Это не мой, не мой, не мой ребёнок…. От Ленки у меня будет ребёнок… Это из-за тебя, ведьма, она забеременеть не может…

Пока он ещё это говорил, Вера уже вылетала из своей хижины. В пять прыжков она оказалась рядом с мужиком. Она ударила его по ноге так, что он свалился на спину. Он удивлённо смотрел на подскочившего к ней полупарня-полудевку. Перед сном Вера сняла сапоги и камуфляж, выскочила в одних трусах и майке, и поэтому в ней не признали убра. Мужик некоторое время так и лежал на спине, вытаращив удивлённые глаза на непонятно откуда взявшегося подростка.

Вера, давя в себе гнев, сказала первое, что пришло в голову:

— Как тебе не стыдно!

Помимо того, что эти неуместные слова были глупы здесь сами по себе, Вера произнесла их каким-то писклявым голосом. Мужик поднялся, бычьими глазами с перекошенной физиономией посмотрел на Веру:

— Да кто ты…

Вера уклонилась от замаха, одновременно делая мужику очередную подсечку. Он снова упал на пол. Вера тут же оказалась рядом с ним и стала проводить болевой на руку. Она уже готовила нравоучительную речь, но неожиданно с воплем на неё бросилась русоволосая. Вера никак не ожидала этого. Русоволосая пыталась добраться до её глаз, больно царапая грязными ногтями по лицу. И уже совсем неожиданно для Веры сбоку к ней подскочила мулатка, которая ещё недавно корчилась на полу. Она тоже стала молотить её руками. Вера отпустила руку мужика. Обе женщины, брызгая слюной, выкрикивали в её адрес какие-то ругательства. Мужик тоже подорвался и пытался ударить её ногой, почему-то стараясь попасть ниже спины. Только дети перестали плакать, с открытыми ртами уставившись на нелепое действо.

Вера оказалась в досадной и глупой ситуации: она не могла бить безоружных крестьян, в семейную ссору которых влезла сама; а они, наоборот, не видели никаких моральных препятствий в том, чтобы избить её. Вере оставалось только уворачиваться от рук и ног семейного трио, изредка делая им подсечки.

На счастье, к ним подбежал Батура с кем-то ещё из своих помощников. С неожиданной для его неказистой фигуры ловкостью он отвесил русоволосой, мулатке и их мужу по несколько увесистых подзатыльников, что-то процедив сквозь зубы. Они огрызались в адрес Батуры, русоволосая даже попыталась ещё раз достать пятернёй Веру, за что получила крепкий удар сапогом Батуры под зад. Но всё же с демонстративным недовольством семейство пошло в своё жилище. При этом отец семейства как ни в чём не бывало по-дружески обхватил парнишку-мулата, от отцовства которого ещё недавно отрекался.

Вера огляделась. Нет, это ей только показалось, что никому на этой станции нет дела до избиения несчастной женщины. На самом деле семейную ссору наблюдала почти вся станция. Это было здесь своеобразным «спектаклем» перед сном, с явно повторяющимся сюжетом, но с разными действующими лицами. Когда в ссору влезла Вера, «сюжет» изменился и зрители даже повылазили из своих берлог. Они скалились, беспардонно тыкали в Веру пальцами. Убры тоже с саркастичным осуждением смотрели на Веру. Глупее и нелепее ситуацию себе представить было нельзя: раздетый почти донага спецназовец, растрёпанный и возбуждённый после драки, стоит посреди амфитеатра станции. Его только что избили трое местных жителей, двое из которых — бабы. Этот позор размял все остатки диггерской невозмутимости. Вера, опустив голову, быстрыми шагами пробежала и скрылась в своей хижине.

7

Утром убры собрались в администраторской на ставший уже традиционным «приём» у Батуры. Про вечерний инцидент никто не вспоминал. В этот раз Батура ни с кем ни о чём не разговаривал. Похоже, он разуверился в том, что убры окажут ему помощь. А может, сам всё обдумав, понял, что никакой реальной помощи они оказать и при желании не смогут. Он как-то совсем осунулся, почти всё время молчал и пил намного больше, чем в прошлые их встречи. Пил, почти не закусывая, угрюмо уставившись в одну точку где-то в середине стола. Заместители с тревогой поглядывали на своего начальника, но тоже молчали. Иногда они бросали полные отчаянной надежды взгляды на Зозона. Тот же только тупил глаза, отмеряя в уме временной промежуток, после которого будет прилично встать и уйти.

Зозону нечего было сказать Батуре. Вечером он обсуждал со своим отрядом варианты нападения на лесников, но ничего толкового в голову не приходило. Идти по Поверхности было самоубийством. Они не знали подходов к руинам Универмага, не знали проходов в самих руинах. Для того чтобы их найти, надо потратить несколько часов, а может быть, и не один день. Причём эти поиски придётся вести под обстрелом лесников, всё умнеющих, по мнению Батуры. Но даже если чудом им удастся найти вход в руины, куда идти дальше? Где логово лесников? В лучшем случае лесники без труда от них убегут и на время сменят место стоянки. В худшем — перебьют их на своей территории, где они ориентируются куда лучше, чем убры и даже партизанцы.

Зозон пообещал сам себе, что обязательно доложит о ситуации на Партизанской руководству СБ. Чтоб как-то скрасить свой отход, об этом своём намерении он сообщил и Батуре. Тот выслушал молча, почти не шевельнувшись. Только желваки у него задёргались сильнее. И больше он не проронил ни слова. По-прежнему на столе стояли варёная картошка и жарёнка, но еда мало интересовала присутствующих. Гнетущую тишину нарушал только кашель Батуры, который он уже не трудился давить в себе, а лишь отворачивался в сторону и не очень плотно закрывал рукой рот. В администраторской завис тяжёлый дух похоронного застолья, как будто здесь справлялись поминки этой ещё живой станции. Причём Батура со своими замами были уже покойниками, а Зозон со своими людьми — предателями, по вине которых они погибли.

Вера, никому ничего не сказав, встала из-за стола и вышла из администраторской: это дело Зозона — выполнять нормы приличия, а она в этой мёртвой комнате находиться больше не может. Вера ещё раз, на прощанье прошлась по станции. Укоряющее молчание Батуры и в неё вселило чувство беспричинной вины. Она невольно ловила себя на мысли, что прощается с этой станцией, как будто её гибель уже предрешена.

Вера обратила внимание на шум в конце полуразвалившейся платформы. Там была клетка — местная тюрьма с единственной узницей. Пленённый лесник оказался женщиной, вернее, девушкой. Это поняли, когда сорвали с неё самодельную плетёную одежду и примитивный лесниковский фильтр. Вчера Вера с любопытством рассматривала лесничиху. По возрасту она была ровесницей Веры. Сбитые в колтуны грязные волосы ниже плеч. Расчёсанное, местами до крови, тело — чужачка, видимо, болела чесоткой или чем-то ещё. Она производила жалкое впечатление: совершенно голая сидела на полу клетки, обхватив себя руками. Трясясь и подвывая, лесничиха испуганно смотрела из-подо лба на окружавших её убров и партизанцев. Глядя на дикарку, Вера думала, что если её отмыть, она будет мало отличаться от обычной муосовской девушки. Может быть даже она окажется симпатичной. Хотя нет, вряд ли. Отличия всё-таки есть: у неё голова какая-то вытянутая из-за неестественно острого подбородка. Шея и руки тоже длиннее, чем у муосовцев. Хотя, если сильно не присматриваться, — обычная девушка.

Что с нею делать — никто толком не знал. Для порядку, правда, Зозон с Лисом, а также кто-то из местных пытались вступить с нею в контакт. Но она лишь бубнила в ответ что-то нечленораздельное. Лис заметил, что чужачка что-то держит в руке. Он попытался это забрать, но девчонка отпрыгнула в угол и дико зашипела. Лис выхватил из-за спины меч и, направив остриё на лесничиху, процедил сквозь зубы:

— Сюда давай…

Лесничиха сильнее вжалась в стену клети и как будто приготовилась к прыжку, до белых костяшек сжимая в руке этот продолговатый предмет.

— Оставь её, — остановил Лиса Зозон.

Лис нехотя вложил меч в ножны и вышел из клетки. Девушка, увидев, что на её сокровище никто не посягает, села на колени на полу, сомкнула кисти рук, обратив их ладонями вверх. На ладонях у неё лежал обстроганная продолговатая дощечка, почерневшая от старости и от грязи. Дощечка была украшена странной резьбой в виде прорезанных извивающихся канавок. Лесничиха сначала шептала, а потом начала проговаривать вслух:

— Лэса-бэса, лэса-бэса, лэса-бэса…

— Чё? Тронулась, что ли? — неприязненно прокомментировал Лис.

Зозон покачал головой:

— Да нет, она молится.

— Молится? Кому?

— Думаю, лесу своему она молится. И на дощечке похоже лес вырезан. И сама дощечка из леса вырезана. Это вроде талисмана или иконы. И слышишь, «лэса» говорит. Это лес, наверное, себе на помощь зовёт.

— А «бэса» тогда что? — насмешливо скривился Лис.

— Ну, нашёл у кого спрашивать…

Ничего членораздельного, кроме примитивной молитвы «лэса-бэса», от лесничихи больше не услышали. Как только к ней подходили, она кидалась в сторону, прижимая к груди свой талисман, как только от неё отходили, она становилась на колени и бормотала «лэса-бэса». Иногда она прерывалась от очередного приступа зуда и начинала неистово расчёсывать себе кожу грязными заломавшимися ногтями. Лис предлагал даже попытать её, но, понаблюдав за дикаркой, решил, что это бесполезно. Да и пытать трудно, не прикасаясь к пленнику. А глядя на её струпья, к ней не то что прикасаться, подходить близко было противно.

Теперь возле клетки столпилась местная детвора. Они похватали какие-то палки и куски ржавой арматуры и тыкали ими в лесничиху. Она, как загнанный зверь, металась по клетке. Но длины палок хватало, чтобы достать её в любом месте. Она отбегала от одного болезненного удара, как тут же натыкалась на палки «укротителей», стоявших с другой стороны клетки. Пятеро парнишек лет десяти — двенадцати увлечённо придавались своей садистской забаве. Они смеялись, возбуждённо кричали, комментируя свои действия:

— А вот так тебя…

— А по жопе не хочешь?

— Косой! Завали ей…

Вера рассеянно смотрела на девочку лет восьми, которая пыталась вырвать палку из рук одного парнишки:

— Костик. Дай мне. Я тоже хочу её погонять.

Вокруг стояли зрители, главным образом, девочки, которые подбадривали тех, кто «работал» палками. Некоторые дети бегали по станции, ища подходящее орудие, чтобы тоже поучаствовать в избиении лесничихи. Сновавшие там и сям взрослые никак не реагировали на «забаву» своих детей.

Вера сначала хотела остановить избиение, но потом вспомнила своё вчерашнее неудачное вмешательство в дела станции. А потом она и вовсе подумала, что когда придут сюда лесники, они никого жалеть не будут, даже этих детей.

Но потом вид метавшейся по клетке дикарки пробудил в ней одну мысль. Идея ещё не успела оформиться, а Вера уже шла, вернее, бежала, в администраторскую. Ворвавшись в апартаменты Батуры, она прервала продолжавшееся тягостное молчание:

— Зозон, есть разговор.

В течение часа Батура мобилизовал военнообязанную часть населения станции. Тридцать человек, среди которых было несколько женщин и подростков. По случаю, он даже выстроил их в две шеренги на платформе. Зозон, кислым взглядом окинул кривой строй местных ополченцев и, догоняя Веру, направлявшуюся к клетке, почти кричал ей вслед:

— Вторая часть твоего плана, конечно, неплоха — не спорю. Но как ты всё-таки собираешься найти дорогу к лесникам?

— Она нас поведёт, — ответила Вера, уже открывая клетку.

Детей отогнали от клетки, да им и самим уже надоело мучить лесничиху. Та, пользуясь временной передышкой, опять бормотала свою молитву. Увидев, что Вера входит к ней в клетку, она отползла в угол. На ходу вытаскивая секач, Вера быстрым движением схватила лесничиху за руку и сильным рывком вытащила её из клетки.

— Ты… — пытался что-то возразить Зозон.

— Я знаю, что делаю, — отсекла Вера.

От сильного толчка дикарка упала на пол, но быстро поднялась и теперь испуганно смотрела на Веру. Она едва заметила несколько молниеносных взмахов секачом. Сначала она даже не почувствовала боли, а лишь удивлённо уставилась на алые струи, стекавшие по её бёдрам и рукам. Вера сделала несколько порезов на ногах и руках девушки. Раны были глубокими, но ориентированными не поперёк, а вдоль конечностей. Они болели, кровоточили, но чёткие удары Веры не повредили артерий и не пересекли мышц и сухожилий. Увидев кровь, лесничиха истерично завыла. Вера замахнулась секачом. Дикарка стала отбегать, сначала медленно, оглядываясь, а потом, всё также крича, она побежала прочь со станции — в туннель в сторону Могилёвской. А за нею оставались кровавые следы.

Вера светила перед собой фонарём. Жидкие бурые пятнышки на полу встречались всё реже. Вера жалела, что не ранила лесничиху сильнее. Видимо, кровь у той понемногу сворачивалась. С другой стороны, угадать было трудно: быть может, окажись раны глубже, лесничиха вообще могла не дойти к своим. Она и так петляла, видимо, ища дорогу в бесчисленных переходах, а может быть, запутывая следы? Верин слух улавливал движение где-то далеко позади — это шли Зозон, Фойер, Паук и Лис. А ещё дальше за ними топали ополченцы с Партизанской. Последние метров пятьдесят Вера не встретила ни одного пятнышка на полу. Она остановилась у разветвления туннеля. Куда идти?

— Лэса-бэса — послышалось где-то далеко слева. Кажется, это сказала их «знакомая».

— Лэса-бэса, лэса-бэса… — загомонили в ответ мужские и женские голоса.

Вера, чирканув на стене стрелку, бросила уже ненужный кусок извёстки и схватилась руками за рукоятки секачей. Она бесшумно двинулась к стоянке лесников. Поверх спецназовского комбинезона на ней были надеты лохмотья лесничихи. Теперь она натянула на лицо и её примитивный респиратор. Всё это перед самым уходом с Партизанской прокипятили в чане. Одеяние было мокрым, потому что высохнуть не успело, и, как казалось Вере, по-прежнему было дурно пахнущим. Если кипячение не убило запах, убило ли оно заразу, от которой страдала лесничиха? Теперь было не до этого. Вера входила в боевой транс.

Она уже видела впереди силуэты нескольких лесников. За ними мерцали светящиеся грибы. Дозорные заметили Веру раньше, чем та рассчитывала, они подымались с пола, беря в руки какие-то предметы.

— Лэса-бэса! — как можно более бодро крикнула Вера.

— Лэса-бэса. Лэса-бэса. — машинально отвечали дозорные.

Они были растеряны. Эту фразу мог произнести только лесник. Но, с другой стороны, что это за одинокий лесник? С чужой стоянки? Но почему он один, и почему он по переходам ходит в костюме для выхода на Поверхность?

Пока эти мысли ворочались в головах лесников, Вера непринуждённо к ним приближалась, а когда поравнялась — сделала несколько молниеносных взмахов секачами.

Спустя несколько секунд она бесшумно бежала дальше. Вот и вход в большое помещение — скорее всего, это один из подземных уровней Универмага. По центру — светящиеся грибы, вокруг — толпа, нет, толпы лесников. Они упоённо кричали, проговаривали и шептали: «Лэса-бэса», даже не обратив внимания на вбежавшего чужака. А может, они приняли его за кого-то из своих. Вера даже остановилась, увидев столько народа. Здесь было не меньше сотни лесников. Батура был прав — у Партизанской против них не было никаких шансов.

Лесники повернули головы только на топот ног подбегавших убров. Они закричали:

— Ба-та! Ба-та!

Многие из них бросились в дальний угол стоянки. Вера догадалась, что там у них оружие. Расчищая себе дорогу секачами, она первой оказалась у составленных в углу заточенных палок, арматурин, дротиков. На «почётном месте» стоял арбалет партизанского производства. Рядом — несколько не очень удачных копий с него. Батура оказался опять прав!

Только теперь лесники поняли, что в их костюме для выхода на Поверхность — чужак. Они пытались проскочить мимо Веры к оружию. Но к ней уже подбежал Паук. Лесники боялись подойти к этому восьмирукому чудовищу, да и не давал им такой возможности мутант, быстро манипулируя своими конечностями. Зозон, Лис и Фойер закупоривали выходы из помещения. Партизанцы добивали почти безоружных лесников, метавшихся по своей стоянке.

Теперь Вера работала хладнокровно и безошибочно. Один секач она спрятала, заменив его на меч, — это оружие было более эффективным, когда надо «перекрывать» много свободного пространства. Глухие звуки разрываемой лезвиями плоти, треск разрубаемых костей не вызывали в её душе никаких эмоций, кроме слабой тени удовлетворения от успешно выполняемой работы. Сквозь плотный колпак боевого транса в её сознание прорывались звуки побоища: истошные вопли лесников, их плач, детские крики, скуления о пощаде; восторженные возгласы партизанцев, упоённых легко дающейся победой; лязг оружия, арбалетные щелчки; топот ног, глухие стуки падающих на пол тел. Но так же как фермер слышит, но уже не замечает визга свиней, а рабочий мастерской — грохота станков и прессов, для Веры это были всего лишь рабочие звуки. Видимо, такое отрешённое отношение к происходящей битве — качество профессионального воина, которым становилась Вера.

8

Вера лежала в «своей» квартире на Партизанской c полуприкрытыми глазами. Всё-таки она устала в этом бою: от нервного напряжения во время поисков стоянки лесников и от физической нагрузки во время самого боя.

Только когда всё было кончено, Вера заметила, что передняя часть и рукава примитивного лесниковского одеяния, которое она одела с целью маскировки, были пропитаны кровью. Даже её спецназовская куртка промокла. На лице тоже уже подсыхала кровь, чужая кровь. Возвращаясь, Вера замечала восхищённые взгляды партизанцев, многозначительные кивки убров. Она понимала, что уничтожение стоянки лесников — это её победа. Но ничего похожего на гордость или самодовольство внутри неё не было. Диггеры всегда изгоняли из себя подобные деструктивные мысли. Она просто отдавала себе отчёт, что ею и её командой было сделано всё правильно. Это была лишь слабая тень удовлетворения успешно проделанной работой и не более того. Даже нет. Она проигрывала в голове бой и выискивала свои ошибки. Вот в голове появилась картинка, как она едва увернулась от удара палкой, хотя могла срубить этого ловкого лесника секундой раньше. А вот какая-то лесничиха бросила камень в спину Пауку. Конечно, ничего с Пауком не стало, но ведь эта сторона боя была Вериной, и, будь она повнимательней, могла бы прирезать эту лесничиху ножом раньше, чем она бросила камень и свалилась от арбалетной стрелы.

Когда они возвращались, Батура послал вперёд кого-то из своих, и их появление на станции было встречено ликующими партизанцами. К их возвращению готовились. К не очень приятным сырым запахам Партизанской добавился смрад палёной шерсти и кожи — партизанцы смолили только что прирезанную свинью. Вторая за неделю! В бойлерах кипятилась вода для душа.

Вера с удовольствием обмылась в душевой. За это время её одежду унесли стирать. Повязав вокруг бёдер полотенце и скрестив на груди руки, как бы ёжась от холода, она быстро прошмыгнула из душевой к своей квартире. И так, в одной импровизированной набедренной повязке, легла на пол. Через час заглянул Зозон.

У него, как и у Веры, из одежды было только одно полотенце.

— Там местные за стол зовут. За победу проставляются.

— Давайте без меня, если можно.

— Пожалуй, так и лучше будет, потому что мы все там вот так, — Зозон хлопнул руками по висящему на нём полотенцу.

— Можно?

Вере не хотелось никого видеть и слышать, и она уже собиралась прогнать нежданного посетителя, но тот уже входил, и это был Батура. Администратора прогнать Вера не могла — почтение к ним вбивалось в головы всем убрам их руководством. А Вере и не надо было ничего вбивать — ведь её отец был администратором — и она прониклась неподдельным уважением к этой профессии ещё с детства. Она быстро поднялась.

Подвыпивший Глеб Батура начал было речь:

— Вы извините. Я очень кратко… Я просто не мог не… вернее я просто хотел…

И тут же поперхнулся. В тусклом свете, пробивавшемся в жилище через заслонённый им вход, он не сразу рассмотрел то, на что теперь вытаращил глаза. Он смотрел на небольшие аккуратные бугорки Вериных грудей с явно немужскими сосками.

Чтобы перебить неловкое молчание, Вера сообщила:

— Я не мутант. Я девушка.

Похоже, и это не сильно успокоило администратора, он только стал хлопать глазами, не веря своим глазам, а теперь ещё и ушам. Вера быстро нагнулась, достала из своего рюкзака майку, ловко её надела и, улыбнувшись, сказала:

— Так будет лучше? Вы что-то хотели сообщить мне, администратор?

Батура ответил не сразу:

— Да, я хотел просто поблагодарить… Вы действительно девушка? Но как? Почему?

— Вас что-то смущает?

— Да нет… Нет… Ну, я пойду, пожалуй.

Он уже развернулся уходить, но Вера неожиданно для себя сказала:

— Вы считаете не достойным себя благодарить убра, если он, вернее, она — девушка?

Батура совсем растерялся:

— Ну нет, что вы… Да что вы такое говорите. Да если бы не вы… Это ж ваша идея, без вас мы бы никак… Но, всё равно, как-то это…

— Ну что, договаривайте…

Вере почему-то захотелось поболтать с администратором. Ей хотелось с ним поговорить именно потому, что никакой сугубой необходимости в этом не было. До сих пор её круг общения ограничивался той средой, в которой она находилась: Мегабанк, диггеры, Урочище. Если не считать загадочного следователя, ни с кем другим она никогда не общалась. Да и что это было за общение — только обмен информацией. Со времён её так рано закончившегося детства в Мегабанке, она едва перекинулась с кем-либо парой слов «не по делу». А этот молодой неказистый администратор почему-то вызывал у неё симпатию. Может быть, причиной этому был неуместный контраст его отваги с не к месту пробивающейся застенчивостью.

Администратору, видимо, тоже расхотелось уходить. Он старательно подыскивал какие-то аргументы, чтобы обосновать своё удивление по поводу пребывания девушки в спецназе, но его потуги родили лишь одну избитую фразу:

— Да не женское это дело, как бы.

Вера с едва заметной улыбкой продолжала пытать Батуру:

— А женское — это какое? Ублажать мужа и рожать ему детей, даже если их папан — ничего из себя не представляющий самодовольный ублюдок?

— Вы это про вчерашний случай? Что поделаешь — бывает и такое. Даже, скажу честно, на Партизанской такое часто бывает. И в остальном Муосе — не редкость. Таков удел женщин. Это их плата за меньшие шансы умереть не своей смертью. Кстати, скажу вам, Цебрук, которого ты вчера уложила, далеко не самый худший семьянин на нашей станции.

Вера едва повела бровью, услышав от администратора «ты».

— Проблема не в нём конкретном. Проблема во всех. Он топил свою жену в помойке на виду у всей станции. Не меньше сотни глаз это видели, и никто не вышел, даже слова не сказал. Ведь он мог её убить. Или нет?

— Мог, но не убил.

— Скажите честно, администратор, вы же тоже слышали крики? И, наверное, видели, что происходит? И что?

— Конечно, я слышал. Выходить и смотреть на это у меня желания не было, да и необходимости тоже. Такое у нас всякий день. И у Цебруков — не чаще других.

Администратор явно не хотел продолжения разговора, видя, куда клонит Вера. Но она хотела согнать хоть на ком-нибудь злость за вчерашнее унижение.

— Да причем тут Цебруки, или как там их? Есть вы, у вас есть помощники. Это ваша обязанность, поддерживать на станции порядок. Ведь кто-то должен защитить несчастных женщин?

— Ты вчера пыталась это сделать, и что с этого получилось?

— У меня не получилось, но вы же разогнали их в конце концов. Значит, могли это сделать и раньше. Или вам было бы лучше, чтобы он её убил?

— Может быть, и лучше.

Вера сначала подумала, что ослышалась, но Батура продолжал совершенно серьёзно, как будто рассуждал сам с собой:

— Если бы он убил, тогда бы пришёл следователь, устроил бы публичную казнь. Это действует лучше всего. В прошлом году так уже было, когда Крючкович жену свою зарезал. Появился следователь, зачитал приговор, отрубил голову и ушёл. Я специально всех собрал, даже из дозоров мужиков поотзывал. Подействовало — лучше не надо. Полгода тишина и покой, пить меньше стали, жён если и поколачивали, то тихонько, незаметно. Потом подзабылось, снова начали расходиться, а сейчас опять до предела доходит. Пивень своей глаз выбил, Киевец дочку засёк до полусмерти, Липская-средняя не встаёт больше месяца, что-то с позвоночником ей благоверный её сотворил, да тут ещё продолжать можно… И ничего им за это не сделаешь — за всё, кроме убийства, ответственность только по требованию потерпевшего. А какая баба требовать этого будет? Так у меня через год вообще баб здоровых не останется. Лучше два трупа — жертвы и казнённого, чем полстанции инвалидок.

— Я тебя правильно поняла: ты хотел бы, чтобы вчера этот лысый убил свою жену? — с нескрываемым возмущением выпалила Вера. Батура не обратил никакого внимания на переход на «ты».

— Нет, я такого не говорил. Цебрук — очень нужный человек. Он электрик-самоучка. Университет не заканчивал, но кое-что шарит. Обучать кого-то в Университете наша станция не потянет. А этот от отца своего кое-чему научился. Поэтому он нам очень нужен, не хотел бы, чтоб его казнили, других дармоедов хватает. Да я уже говорил, что Цебрук — далеко не самый худший. Вот, мавританку эту в жёны взял. Её ж инспектора из Центра хотели в Резервацию загнать, так он не дал. Сказал, что с нею в Резервацию пойдёт — и я уверен, что этот пошёл бы. И выбора меня лишил — как мне без электрика быть? Я уж сам ходил в Инспекторат, умолял, чтоб не забирали его жену. Ну те со скрипом и согласились. А потом ему эту Ленку молодую навязали. Не хотел же её брать, любовь, поди, у него к мавританке была. А взял вертихвостку в жёны, так та его спаивать начала и как-то перекрутила всё, что теперь она ему дороже мавританки стала. А забеременеть от него не может. Со злобы его на мавританку настраивает, вот он ту и побивает периодически. Видишь, как всё запутано? Куда уж нам в эти разборки семейные сунуться? Пусть бьёт, абы не убил и не покалечил. Спустит пар, отойдёт и будут жить спокойно до времени. Ну не обойдётся — на всё воля Божья… Нет, я оцениваю положительно твой порыв, когда ты вчера пыталась их разнять. Только бесполезно это всё.

Вера с ехидством парировала:

— Могу тебя заверить, администратор, что такой ошибки я больше не повторю. Это действительно бесполезно, если даже администратор станции считает женоубийство полезным для общества.

Батура пожал плечами и молча уставился в пол. А Вера не отставала:

— А ты, администратор, кажется, не женат. Вот интересно, ты бы тоже практиковал такие методы домашнего воспитания своей жены?

— У меня было две жены. Администратор обязан брать себе жён, как не крути. В первый же год администраторства дважды женился здесь на Партизанской. Всё складывалось неплохо. А потом… Помнишь эпидемию гриппа полтора года назад в этом секторе? Я как раз в Центре был на сборах. Партизанские станции в глухой карантин поставили, никого не пропускали. Не сделали исключения и для меня. Я несколько дней топтался на Единой. А когда пришёл, они уже мёртвые лежали: Варюха с Борькой-грудничком и Анфиса — она беременной была. И представь: на станции умерло только пять человек, из них трое, даже считай, что четверо, — мои. Почему так? Я думаю, Богом так было предначертано. Они ушли туда, где хорошо. А мне надобно тут подзадержаться и, не отвлекаясь ни от чего, делать своё дело — продлевать дни этой убогой станции. И с вашей помощью это сегодня у нас получилось. Пока получилось, а дальше — посмотрим. Вот если б мне пару таких помощников, как ты…

Администратор вымученно улыбнулся и закашлялся.

9

Когда пятёрка Зозона уходила со станции, Батура устроил «торжественное построение» своих ополченцев. Сейчас они выстроились немного быстрее и стояли чуть-чуть ровнее, чем обычно. Но всё же представляли довольно убогое зрелище. Он произнёс какую-то формальную, никому не нужную благодарственную речь, после чего долго тряс руки уходившим убрам. Верина рука задержалась в худой и длинной ладони Батуры немного дольше. Он ей ничего не говорил, только как-то смешно кивал головой, глядя в глаза. Когда же Вера сама потянула свою руку, Батура всё-таки произнёс:

— Спасибо.

Хотя Вере показалось, что он хотел ей сказать не только это. Они уходили в туннель. Вера ещё раз посмотрела на клеть местной тюрьмы — той, в которой ещё вчера молилась пленённая лесничиха. Теперь в клетке сидело полтора десятка детей, захваченных на стоянке лесников. Все, кроме самых маленьких, хором бормотали: «Лэса-Бэса».

Брать их в плен было причудой Зозона. Когда со взрослыми лесниками было покончено, их дети забились в угол. Они неумело бросали в окруживших их убров и партизанцев мелкие камни. Лис с несколькими партизанцами собирался их перебить, «чтоб не размножались», но Зозон запретил. Сказал, что пленных детей надо отправить в Центр для исследований. Вера посчитала эту задумку командира странной. Батура пожал плечами и махнул своим: делайте, мол, что говорит спецназовец. Они начали хватать и связывать брыкающихся и кусающихся маленьких лесников. Лис зло сплюнул, опустил уже занесённый над головой меч и сунул его в ножны, но вслух ничего не сказал. Когда возвращались, Вера слышала недовольное бурчание одного из замов Батуры:

— Ну и как этих ублюдков в Центр отправлять? Военные же их с собой не поведут. И на хрен они кому-то там сдались в Центре? Вот здорово будет, если этих лесниковских отпрысков не примут! Что нам с ними делать тогда? Отпускать? Обратно через весь Муос тащить? Убивать? Чего возиться — порешили бы сразу и проблем никаких. Если бы лесники взяли Партизанскую, они б с нашими детьми точно не церемонились.

Вера мысленно согласилась с мнением этого партизанца.

Когда всех детей посвязывали, в этом же углу в куче гнилой трухи нашли грязное, медленно движущееся тело. Это был взрослый. Приглядевшись, по остаткам изорванной одежды поняли, что это — не лесник, а один из партизанцев, израненный и истощённый от недоедания. Уже после возвращения на Партизанскую, покормленный и отдохнувший, он рассказал:

— Они нас с Бобылём притащили в своё стойбище и давай всей толпой бить. Потом бить перестали, связали. И каждый день скачут вокруг нас и орут: «Лэса-бэса». Целый день с утра до ночи, а некоторые и ночью это орут. Кормили абы чем. Тем же, что сами жрут, но разве эту труху гнилую жрать можно? От одного запаха блевать хочется. А позавчера Бобыль мне говорит: «Смотри, видно, опять за бульбой собираются». Побрали они мешки и толпой ушли. А вернулось их меньше, побитых много. Бобыль мне и говорит: «Видать, досталось им от наших на Поверхности. Как бы на нас злобу не сорвали они сейчас». Как в воду смотрел. Накинулись они на Бобыля, потащили и давай его бить, пока до смерти не забили. Только орут: «Лэса-бэса». Потом ко мне подбегают. Что-то дёрнуло меня вякнуть по-ихнему: «Лэса-бэса». Как услышали они это дело от меня, давай улюлюкать, меня по щекам хлопать. Но бить не стали, обратно связали. После этого они собираться стали. Я так думаю, уходить они надумали. Если бы вы не пришли вовремя, ушли бы они отсюда, а что б со мной было — одному Богу известно…

V. Озеро

1

— Да что ты нам тут втираешь, инспекторша? Что ты нам сказки рассказываешь про светлое будущее? Какое светлое будущее, если мы без жратвы подохнем уже к весне? Тебе хорошо нам байки травить! Сама жрёшь вдоволь в своих бункерах. А ты ведь еду наших детей жрёшь, сука! Небось, папочка твой — большая шишка, раз такой малолеткой в Инспекторат затесалась. В Университетах училась, сейчас бумажки умные пишешь. А ты на Поверхность походи с нами, а уже потом лекции читай…

Женщине было лет тридцать — тридцать пять. Обветренное красное лицо с шелушащимися багровыми пятнами перекошено злобой. Она была на грани и сыпала в адрес Веры оскорблениями. Но Веру тревожило не это. Местная размахивала заряженным арбалетом перед носом Веры, и указательный палец её правой руки нервно дёргался возле спускового крючка. Учитывая предельное состояние этой воинственной тётки, Вера опасалась, как бы стрела с арбалета случайно не угодила ей в голову.

— Галя, пожалуйста, не надо. Опусти арбалет. Ещё не поздно… Давай как-то миром всё решим… Может быть, помилуют… Ну расселят по Муосу… А не согласитесь… Так сама знаешь, что будет…

Вера с презрением слушала жалобное блеяние администратора Риги, который прятался от арбалета своей соплеменницы за Вериной спиной и, как-то задыхаясь, неуверенно пытался убедить своих подчинённых сдать оружие, чего они явно делать не собирались.

Багроволицая Галя была руководителем и зачинщиком этого бунта. За нею стояло трое мужиков и с десяток женщин с арбалетами, мечами и копьями. Всем своим видом они показывали полное согласие с каждым словом стихийно выбранной новой руководительницы мятежного поселения и демонстрировали решимость драться до конца, если понадобится.

Почти не отводя глаз от Гали, всё больше боковым зрением, Вера изучала помещение, в котором они находились. Администратор был плохим топографом — нарисованная им до начала операции схема поселения мало соответствовала тому, что Вера видела своими глазами. Они стояли в довольно широком коридоре глубокого подвала универсама «Рига». Тусклая лампочка под потолком кое-как освещала коридор на всю его длину — метров тридцать. Из коридора ведёт шесть дверей в служебные и жилые помещения. Тут и там бегают, кричат и смеются дети — они даже не понимают, что происходит, и тем более не догадываются, что неминуемо произойдёт через несколько минут. Иногда из дверей выглядывают и с любопытством или тревогой смотрят на происходящее женщины, которые по каким-то причинам не стоят в толпе вооруженных бунтарей.

По данным Инспектората, в поселении двадцать два взрослых. Со слов администратора, оружием худо-бедно владеют не более половины. В коридоре стоят какие-то ящики, полки, на полу слой грязи, стены обшарпанные и тоже грязные. Каким бы не было поселение бедным, такой беспорядок говорит о том, что администратор явно не на своём месте. И, как результат, восстание подчинённых.

Администратор вяло продолжал переговоры:

— Галя, ты ж сама была «за», когда мы к Республике соединялись. Вспомни, год назад…

— Ха-ха! Да в могиле я твою Республику видела. Это ж ты тогда всех уговорил в Республику войти! Потому что ты — баба! Вместо того чтоб самому диких поотлавливать, ты решил республиканцев к этому делу приобщить и за «просто так» отдал нашу свободу. А теперь ещё и еду нашу отдать хочешь.

— Так ты ж помнишь, что дикие вытворяли? Они ж в том году четверых убили наших…

— А Республика хочет всю Ригу голодом заморить. Всех нас убить твоя сраная Республика хочет! Они хуже диких! И ты с ними! Проваливай в свою Республику! И жён своих с детьми забирай… если пойдут. А мы как-нибудь без Республики обойдёмся.

— Галя… Галя, ну проживём как-нибудь. Они ж не всё требуют отдать, другие ж поселения как-то и налоги платят, и живут. А выйти из Республики ещё никому не удавалось — Конституция этого не разрешает.

— Да пошёл ты с Конституцией этой… Конституция написана только для Центра. А нам чем Центр помог?

— Ну диких же не стало. Пришла армия, сделала зачистку, и не стало их, ушли куда-то.

— Так может быть они и без армии ушли бы, откуда ты знаешь? Короче всё. Остаёшься с нами — бери арбалет и гони эту сучку. Не остаёшься — проваливай!

— Тоня… Эмма… — робко позвал администратор.

Одна из женщин, которая помоложе, с заплаканным лицом, держа ребёнком на руках, вышла из боковой двери. Она бы, наверное, согласилась идти с администратором, но вторая жена бывшего главы поселения, которая с копьём стояла за спиной бунтарши-Гали, обернулась и остановила её злобным взглядом. Женщина, всхлипнув, исчезла в дверном проёме. Администратор опустил голову и поплёлся к выходу.

Год назад независимое поселение Рига обратилось к Республике с просьбой о вхождении в её состав. Поселение страдало от набегов диких диггеров. После того как был убит глава поселения, будущий администратор Риги пришёл в Центр с прошением, подписанным всеми взрослыми поселенцами.

Через неделю в поселении появились инспектора, которые переписали всех жильцов и всё имущество поселения, торжественно приняли у поселенцев присягу о верности Республике и её Конституции, организовали выборы администратора. Потом пришла армия, «зачистила» окрестности Риги, и набеги диких диггеров прекратились.

Но вот настало время платить налог. К такому жители Риги не привыкли, да и урожай в этот год оказался не очень, так что отдавать пришлось бы почти половину. Не пользующийся большим авторитетом администратор Риги не смог убедить поселенцев подчиниться закону Республики. По своему простодушию он решил сходить в Центр и убедить Инспекторат снизить налог. Вместо этого инспектор сектора, в который входила Рига, прихватив незадачливого администратора, вместе с десятью армейцами пришёл в Ригу проводить разъяснительную работу. Но к этому времени власть в поселении уже поменялась. Рижане заявили о выходе из Республики и отказались впускать инспектора.

Это был бунт! На его подавление задействовали пятёрку Зозона, два десятка армейцев, инспектора-психолога. Руководил всем молодой следователь. Рижане впускали к себе только бывшего администратора, который оказался никудышным переговорщиком. Инспектор-психолог, увидев среди военных девушку, ухватился за мысль, что её-то рижане не побоятся впустить к себе. Веру переодели в форму инспекторши, на голову повязали синий платок, и теперь от её реальной воинственности не оставалось и следа. Расчёт инспектора оказался верен — Веру, почти не обыскивая, впустили за массивную дверь в коридор поселения Рига.

Инспектор-психолог долго инструктировал администратора и Веру, как себя вести и что говорить, чтобы склонить повстанцев к сдаче. Администратор слушал рассеянно. Его голову занимали мысли, что с ним будет после всего этого. Даже при самом лучшем исходе — разжалование и ссылка в какое-нибудь другое, далёкое поселение. Вера уже в самом начале переговоров поняла, что этот администратор для местных — уже никто. И поэтому она готовилась к выполнению второго плана, в который администратор посвящён не был.

Вера делала вид, что не хочет уходить, стараясь оставаться предельно вежливой, и обращаясь к бунтарке по имени:

— Галина, вы подумайте, что будет с вами и вашими детьми, если вы не подчинитесь. Придёт армия и рано или поздно поселение возьмут штурмом.

— Да пошла ты… Пусть попробуют сунуться…

Женщина несильно толкнула Веру в грудь прикладом арбалета. Вера отошла на несколько шагов, остановилась и продолжала:

— Галина, вы поймите правильно, мне вас очень жаль. Я желаю вам и вашим детям только добра. Послушайте меня, как женщина — женщину.

— Ха-ха! Вали отсюда, же-н-щи-на…

Галина подошла, уже совсем не злобно взяла Веру рукой за плечо и повела к выходу. Включила снаружи свет, внимательно посмотрела в глазок, удовлетворённо кивнула, отодвинула мощный засов и открыла массивную дверь. На администратора, который так и стоял, опустив голову, возле двери, она не обращала никакого внимания.

С почти дружеской улыбкой она подтолкнула Веру к выходу:

— Счастья тебе и здоровья, жен-щи-…

У неё сдавило дыхание. Почти незаметный хлёсткий удар по шее, затем парализующий болевой в солнечное сплетение. Вера без усилий выхватила из ослабевших рук арбалет и, держа его в правой руке, навела оружие на ещё ничего не понимающих рижан. Прислонившись спиной к грани открытой двери, левой рукой она удерживала, обхватив за шею, обмякшее тело Галины.

— Сейчас же сложите оружие! — прокричала Вера.

Это был условный знак.

На коридоре послышался топот бегущих людей. Наконец, рижане стали понимать, что происходит. Щёлкнули арбалеты. Вера почувствовала, как встрепенулось тело Галины, — стрела вошла в грудь удерживаемой ею женщины. Ещё одна стрела пробила затылок как раз переступавшего порог поселения администратора. За спиной рижан вспыхнуло пламя — это Фойер бросил в коридор поселения бутылку с горючкой. Убры, а за ними армейцы влетели в помещение и смерчем пронеслись по коридору. Рижане, ошарашенные внезапным нападением, гибелью от своих же стрел атаманши и администратора, вспыхнувшим пожаром, уже бросали оружие и почему-то покорно становились на колени.

2

Как ни странно, но возвращаясь после экспедиции на Партизанскую, Вера всматривалась в пустоту туннелей, мысленно высчитывая расстояние, оставшиеся до Урочища. И дело было не только в усталости после напряжённой схватки с лесниками.

Полная победа над целым поселением агрессивных дикарей впервые за последние годы наполнила мятежную душу девушки пьянящим удовлетворением. Как ей казалось, она получила то, что потеряла в далёком детстве, после прихода чистильщиков в Мегабанк. То, чего не могли ей дать диггеры со своей сложной философией, и трусливым пацифизмом. Она нашла своё место! Она со своими друзьями по оружию выполнила важное задание, сделав всё быстро и правильно! Враг был уничтожен, и она сделала для этого всё, что могла. Вот в чём главный смысл: уничтожать зло! Уничтожать быстро, решительно и беспощадно! Уничтожать зло в любом обличии! Всё просто! Вере казалось, что эта её первая победа — не просто победа над лесниками. Это победа над всеми тёмными силами Муоса, частью которых являются лесники. А значит, Вера начала квитаться и с чистильщиками, и с тёмными диггерами, которые когда-то с молчаливого согласия светлых диггеров убили республиканку и со всеми другими слугами Тьмы, о которых она знала или ещё узнает.

Нет, Вера не приписывала победу себе. Наоборот, после маленькой войны в окрестностях Партизанской она по-настоящему зауважала тех, кто до этого для неё были не больше, чем соперниками в спаррингах. Она видела силу каждого из них и уже чувствовала, что намертво впаялась в этот монолит пятёрки Зозона. Здесь было всё просто и правильно! Никаких сопливых религиозных баек, никаких дымчатых диггерских философий, никаких многословных рассуждений. Просто их работа — битва со Злом. И свою работу они делали хорошо и без лишних слов. И Вера шла с этими людьми в Урочище — в их дом, который стал её домом. И ей, как и всем нормальным людям, хотелось быстрее вернуться домой.

И всё же, какая-то мысль, вернее, тень мысли изредка высовывалась из отдалённого уголка Вериного подсознания. Какие-то нечеткие образы, не вписывавшиеся в простую и понятную схему жизни, наконец-то выстроившуюся в Вериной голове. Какие-то сомнения… но даже не понятно, в чём именно. Вера пыталась ухватить их, чтобы расчленить и уничтожить, но они, ловко вильнув, бесследно исчезали в лабиринтах сознания, чтобы через какое-то время почти незаметно промелькнуть снова. И всё же, эти призрачные букашки не могли нарушить ровную тональность Вериных мыслей.

Командир пятёрки после каждой операции составлял рапорт об её выполнении. Рапорт становился государственным секретом, и даже члены пятёрки не имели право знать его содержание. Известно было одно: что командир не только подробно, чуть ли не поминутно, излагал ход операции, но и до малейших деталей описывал поведение и действия каждого из подчинённых. Рапорт перед отправкой в штаб изучал командир спецназа. Наград и благодарностей здесь никто не раздавал. Задание было или выполнено, или не выполнено — третьего не дано. Командир спецназа на общих построениях несколько раз встречался глазами с Верой, при этом едва заметно хмурил брови и тут же отводил взгляд. И стало уже очевидным, что после прочтения того таинственного Зозоновского рапорта она перестала быть для него пустым местом, поднявшись до уровня «слабого звена».

По возвращении в Урочище было всё так, как и до ухода, — тренировки, тренировки, тренировки. Иногда — задания. Пока что ничего серьёзного; ничего настолько опасного, как их поход на Партизанскую. Спецназовские группы уходили навести порядок на такой-то станции; сделать превентивную чистку на такой-то; содействовать следователю в исполнении приговора в таком-то поселении; сопроводить туда-то такой-то секретный груз… И Вере нравилась рутина обычных спецназовских будней. И так незаметно проходили месяцы и годы.

Для рядовых убров, в отличие от их командиров, обсуждение операций было делом обычным и даже любимым. Собираясь по вечерам за кружкой браги, они по многу раз обговаривали последние и давние походы, схватки, зачистки. Через пару дней после того первого задания на Партизанской, поздно вечером, пробегая мимо столовки в казарму, Вера случайно услышала разговор подвыпившего Фойера:

— …и тут мы забегаем в их контору, лесников этих… А Стрелка наша рубится уже вовсю. Прикинь, сама возле их стоек со зброей стоит и машет этими пилами своими, кромсает лесников на фарш. Ну, думаю, девка ещё та! Не знаю, Сплий, чё ты там про баб базаришь. А я со Стрелкой куда хош пойду: хоть брюхо змеям массажировать, хоть по Поверхности топтаться. Наша она! Воин!

Вера почти забыла своё диггерское прозвище — Стрела. В первый день она представилась Стрелой, но никто её так не называл. Да и вообще, кажется, её здесь никто никак не называл. Впрочем, и называть-то её как-то, особой необходимости не было. На тренировках — «боец», «рядовой». А вне тренировок она почти ни с кем не общалась. И вот она, кажется, заслужила себе кличку. Только в спецназе её почему-то называли не Стрелой, а Стрелкой.

В пятёрке Вера действительно стала «своей». Фойер своё дружеское отношение к Вере демонстрировал совершенно открыто. Он по возможности постоянно ей что-то рассказывал, у неё что-то расспрашивал, шутил, не обращая никакого внимания на замкнутость и отстранённость девушки, её демонстративное безразличие к болтовне старого воина и игнорирование его вопросов.

Паук держался в стороне от Веры, давая понять, что он не забывает, каков он. Если они случайно встречались глазами, мутант виновато тупил взор. Но когда Вера обращалась к нему с просьбой или вопросом, глаза Паука загорались. Совершенно обычные человеческие глаза — живые, пытливые. Последнее время по вечерам Вера часто уходила с Пауком в туннель. Она просила Паука спарринговать с нею, используя все руки. Мутант сначала доставал из-за спины лишние руки неохотно. Он понимал, что это всего лишь преимущество в бою и уродство в обычной жизни. Но со временем Паук понял, что для Стрелки он — всего лишь необычный, сложный тренажёр. И ещё хороший воин в бою. Не больше, не меньше. Он хотел бы стать для Веры другом, или хотя бы собеседником. Но нет! Отспарринговав, Вера безразлично отворачивалась и уходила в казарму, так и не проронив не слова. Свернув за спиной дополнительные руки, он опускал голову и молча шёл за Стрелкой. Со своей долей он уже давно смирился, и стоит ли ожидать чего-то лучшего! И пусть она и дальше не замечает, что Паук спаррингует не в полную силу. Уже на первых секундах любого боя он с помощью дополнительных рук мог бы лишить её подвижности и провести болевой. Паук не хотел этого делать. Ему не хотелось прекращать эти красивые ловкие движение сильного молодого тела. Ему хотелось беспрерывно смотреть на это несимпатичное, но такое живое и выразительное лицо девушки. Паук не допускал себе и мысли думать о Стрелке, как о женщине. Просто внутри его теплилась робкая радость от того, что у него есть возможность иногда быть рядом и скрыто заботится об этом человечке.

Только Лис, по крайней мере, внешне демонстрировал свою неприязнь к Вере. Может быть из-за того, что он был лучшим другом Солопа, когда-то опозоренного новобранкой? Или виновата в этом была банальная зависть из-за удачи Веры в бою с лесниками? Ведь до сих пор Лис считался лучшим воином в их пятёрке после Зозона. Он и сейчас оставался лучшим воином — в учебном бою он не оставлял Вере никаких шансов. Причём он не просто побеждал Веру, а старался сделать это с предельным глумлением. Вопреки тактике рукопашного боя, он смотрел Вере прямо в глаза. С красивого лица Лиса не сходила презрительная улыбка. Если Вера доставала соперника, он тут же парировал серией мощных ударов. Если Вера падала, он норовил прижать её к полу ногой; если оборачивалась спиной — издевательски толкал её ногой ниже пояса. Если она оправлялась от очередного удара, с деланным сочувствием цокал языком и качал головой, всё также высокомерно улыбаясь. Было видно, что Фойер и Паук не одобряют Лиса. Возможно, в отсутствии Веры они с ним об этом говорили. Но обвинить его было не в чем — дрался он по правилам и свою соперницу не травмировал. Видя происходящее, Зозон, когда вёл тренировки, никогда не сводил Веру в спаррингах с Лисом.

Вера так и не поняла, как к ней относился Зозон. Он не был любителем поговорить. Не любил сантиментов. Своих жён он явно избегал и к детям, казалось, относился равнодушно. Просто иногда Вере думалось, что Зозон чем-то похож на её отца. Чем именно, Вера для себя определить не могла. Крепкий коренастый спецназовец со спокойным лицом совсем не походил внешне на худого, высокого, эмоционального администратора Мегабанка. Возможно, подсознание рано осиротевшей девушки искало в своём командире родительские черты. Ей хотелось верить, что Зозон — такой справедливый, сильный, рассудительный — для своей пятёрки больше, чем просто командир. Ей было намного спокойней, когда Зозон был рядом. Это спокойствие граничило с абсолютной уверенностью, что если капитан рядом, их пятёрка непобедима. Вера меньше всего хотела, чтобы о её мыслях узнал Зозон или кто-то из сослуживцев — здесь не принято было откровенничать и проявлять непрактичные чувства. С Зозоном, как и с другими убрами, она почти не разговаривала на темы, не связанные со службой. Кроме одного единственного раза.

Это был ужин в столовке Урочища. Зозон сидел напротив неё и не спеша ел, внимательно рассматривая содержимое тарелки. Вера давно хотела задать этот вопрос, и вот она решилась. Достав из кармана и положив на стол маленький раскладной ножик, когда-то подаренный ей Зозоном, она спросила:

— Командир, вы меня помните?

Зозон как будто ожидал этот вопрос. Он, не беря в руки ножик и не подымая глаз, ответил:

— Как командир пятёрки, я должен знать прошлое своих людей. Я читал твою автобиографию. Знаю, что ты из Мегабанка. Я помню тот поход против Чистильщиков. Помню маленькую девочку, которую мы нашли среди трупов убитых и которой я потом дал раскладной ножик для разрезки обувной кожи. Помню следователя, который тебя куда-то потом увёл… Конечно, теперь трудно поверить в то, что тот перепуганный, зарёванный ребёнок — это Стрелка, один из самых смелых воинов Урочища.

— Я вас тоже помню, командир. Помню, как вы и ваши люди быстро и жёстко расправились с Чистильщиками. Но…

Вера замешкалась. Зозон поднял глаза и внимательно посмотрел на неё:

— Что «но»?

— Я помню, что вы умышленно не убили последнего чистильщика. Это за вас сделал следователь.

— Тебе показалось. Ты была ещё маленькой.

— И всё же, это так — вы не хотели убивать чистильщика.

— Я не хотел убивать ребёнка.

— Он был чистильщиком — одним из тех, кто расправился со всем моим поселением.

— Гм…

— Командир. Я просто хочу понять. Вас когда-то разжаловали…

— Я не хочу об этом говорить.

— Хорошо. Но совсем недавно вы запретили убивать лесников.

— Это были дети, и я решил, что они заинтересуют учёных Центра.

— Для этого было бы достаточно одного-двух лесников, а не целый выводок. Всё же почему вы это сделали?

— Зачем ты всё это спрашиваешь?

— Потому что я не могу понять, командир. Вы — идеальный солдат, отличный командир. Но…

— …порою веду себя, как слабак, — с горькой усмешкой закончил мысль Веры Зозон.

— Я не это хотела сказать.

— Сказать — нет, но подумала именно это.

Зозон опустил глаза и замолчал. Вера уже жалела, что начала этот разговор. Она рассматривала лицо командира. Какая-то невыразимая тоска крылась внутри этого солдата. Тихо, как будто сам себе, Зозон высказал свои мысли вслух:

— Завидую я тебя, Стрелка. С одной стороны… Завидую, потому что у тебя всё так просто: весь мир делится на белое и чёрное. Есть свои и есть враги. За своих готова умереть, не задумываясь. Врагов уничтожаешь беспощадно. И уверена в своей правоте. Так, конечно, жить проще.

— Вы сказали «с одной стороны», а что с другой?

Зозон опять немного помолчал, водя ложкой по пустой тарелке.

— А я, чем больше живу, тем больше сомневаюсь… Может, мне лучше было остаться в мастерских отца и делать сапоги и ботинки? Тут уж точно, никаких сомнений в своей правоте.

Вере не нравилось направление мысли командира. Человек, который стал для неё почти идеалом, высказывает сомнения в правильности дела, которое они делают. В её душу, в которой не так давно установился зыбкий покой, Зозон собирался бросить камень; даже не камень, а валун новых сомнений. Она вспылила:

— В чём сомнения, командир? В том, что надо наводить порядок в Муосе? Или вы считаете, что мы зря вымели лесников с Партизанской? Надо было их там оставить? Уж они-то точно ни в чём не сомневались. Сожрали б они Партизанскую на раз-два-три вместе со всем её населением. Или я не права?

— Может быть, и сожрали бы, а может быть, и нет. Ты слышала, что рассказал тот пленник, которого мы у лесников отбили? Вроде бы уходить лесники собирались куда-то.

— Это только «вроде бы». Но даже если и так: сегодня они ушли, завтра вернулись. От того, что мы вырубили целое племя, не считая ту мелюзгу, которую вы пожалели, хуже не стало. В партизанских лагерях только вздохнули свободнее. Ещё бы пару таких операций, и конец лесникам. Та часть Муоса будет принадлежать Республике! Разве это плохо?

— У тебя всё так просто: уничтожить целый народ, только потому, что он нам не нравится.

— Какой народ, командир? Лесники — это народ!? Они — выродки, мутанты…

— Паук — тоже мутант.

— Паук — это другое дело. Он ведь с нами, за нас.

— Лесники тоже могли бы быть когда-нибудь с нами и за нас.

— Они не могут быть с нами. Они не контактны.

— Хм… а кто-нибудь пытался с ними вступить в контакт? Нет! Мы просто считаем, что они не вправе жить, потому что они — другие и нам мешают. А может, как раз они — наследники этого мира. Может быть, Природа специально их сотворила, чтобы заменить нас, так похожих на своих предков, уничтоживших мир.

— Мне страшно слышать то, что вы говорите, командир. И что же: нам сдаться лесникам, змеям, чистильщикам?

— Я этого не говорил. Я не знаю ответов на свои вопросы. И не уверен, что мне когда-нибудь удастся их найти. Мне просто порой кажется, что все мы бежим по одному длинному туннелю. Бежим, боясь куда-то не успеть, ломая всё на своём пути и убивая друг друга. Но выхода из туннеля нет. А в конце — стена, о которую мы все разобьёмся. А может быть, конца и нет вовсе. И мы просто бестолково, бесцельно несёмся в никуда. Без цели, без веры, без Бога… Как бы я хотел, чтобы был Бог. Или хотя бы верить в Него, как лесники верят в свой Лес. Но, где бы я ни был — в Муосе и на Поверхности — Бога нигде нет. И нет никаких следов Его. Не во что верить! Он если и есть, то этот мир уже давно забыл… А ты веришь в Бога? Ведь отец твой был по совместительству капелланом поселения.

— Бога нет! И никогда не было — я в этом уверена. Когда я была маленькой, шептала какие-то молитвы. Теперь я в эти сказки не верю.

— А во что веришь?

— Я верю в справедливость. В справедливость, основанную на силе. И я уверена, что я и вы, командир, и все, кто живёт в Урочище — это то, на чём пока держится Муос.

Зозон грустно улыбнулся. Он хотел что-то сказать ещё, но рядом с ними сели убры из пятёрки Тхоря, громко стукнув бутылью с самогоном об стол. Вера не хотела продолжать этот разговор. Ей хотелось быстрее вычистить из головы те мысли, которыми пытался с нею поделиться Зозон.

3

Хотя об этом прямо никто не говорил, но обитатели Урочища чувствовали, что всем им предстоит какое-то необычное тяжёлое испытание. Сначала командир спецназа, а потом и командиры пятёрок всё чаще вызывались в штаб Центра. С некоторых пор убров стали меньше посылать на задания. И это при том, что в Муосе спокойней не стало. Просто поселениям отказывали в помощи военных, явно сберегая силы на будущее. Менялась и система тренировок — больший упор делался на стрельбы, коллективную оборону.

Смутные догадки стали появляться, когда в Урочище пришли учёные. Они в деталях описывали внутреннее строение змеев, тыкая указками на аккуратно выведенные на серой бумаге зарисовки этих монстров. Сообщали скудные сведения об их повадках, питании, размножении. Убры с явным усилием вслушивались в их нудные лекции.

В конце концов, Командир собрал всех на построение и, тревожно прохаживаясь перед строем, изложил суть будущей операции:

— Все вы знаете, что такое змеи. Некоторые из вас встречались с ними. Последние два года отмечается резкий рост их популяции. Вам сообщалось, что три месяца назад змеи проломали заграждения и ворвались на Первомайскую. Погибли и покалечены три десятка жителей станции. Полтора месяца назад змеи вломились в поселение Дымники. Из двадцати двух жителей в живых не осталось никого. Движение по участку туннеля Единая-Первомайская запрещено. По сути, запрет — это формальность, потому что там пройти уже нет никакой возможности. Дозоры с Нейтральной и Первомайской наблюдают и слышат почти постоянное присутствие в туннеле змеев. Запад Автозаводской линии фактически отрезан от Центра — связь осуществляется только через неметрошные переходы… И нам поручено раз и навсегда решить эту проблему!

Едва заметное движение в строю выдало недоумение убров. Командир, недовольно повысив голос, продолжил:

— Вы хотите сказать, что это — невозможно? Я тоже так думал. Действительно, даже УБР — самый боеспособный отряд Республики — не в силах уничтожить и десяток этих тварей. А их в разы больше, и мы не в силах сделать это в обычном бою — таком, как вы его представляете. Однако Штаб с учёными Центра разработал план, который выполнить будет нелегко, но возможно. И если он будет выполнен — со змеями будет покончено.

Командир, сделав паузу, внимательно посмотрел на своих солдат, ловя их недоверчивые взгляды.

— Вы знаете, что единственным средством, которое убивает змеев, является цианид. Вы уже слышали от учёных, что змеи, хотя и передвигаются по подземельям Муоса, не могут жить без воды. Вы знаете, что, по мнению большинства учёных, подтверждённому проведённой сталкерской разведкой, змеи живут в Комсомольском озере на Поверхности. Если нам удастся отравить озеро, змеи погибнут. Или, по крайней мере, уйдут далеко и надолго.

К месту выхода группа Зозона пришла за два часа до начала операции, и Зозон посматривал на специально выданные для этой операции механические часы — по теперешним временам почти драгоценность. Все группы должны были выйти на Поверхность одновременно. Они без приключений добрались до подвального помещения жилой многоэтажки. Собственно, в обрушающемся остове железобетонной конструкции трудно было узнать дом — ядерный удар и десятилетия после него сделали своё дело. Зато цокольное помещение, надёжно оборудованное предками под шлюзовую камеру подземной системы МУОС, до сих пор держалось и исправно выполняло свои функции.

МУОС. Когда-то это сочетание букв было малопонятной аббревиатурой, а не именем собственным, обозначающим целую вселенную. В те времена последний президент небольшого государства, предчувствуя скорый конец мировой истории, затеял одну из самых грандиозных строек, когда-либо начинавшихся в его стране. Любой правитель любого государства под видом всеобщего блага строил себе памятники: пирамиды, дворцы, дороги, каналы, города… Иногда эти проекты несли пользу, но главное их предназначение — тешить самолюбие самодержца, чтобы при жизни и после смерти люди проходили мимо и говорили «это нам построил Такой-то», забывая о тысячах истинных строителей.

Валерий Иванюк, создавая МУОС, не думал о признании народа. Он мечтал, чтобы его проект никому не понадобился и остался засекреченным. И всё же, какое-то недоброе предчувствие заставляло его идти на безумие. Обманывая парламент, оставляя в неведении большую часть Правительства и преодолевая молчаливое недовольство тех, кто об этом знал, воруя средства у своему народа, прикрываясь вымышленными целями подземных работ и создания стратегических запасов, он шёл на огромный риск. На риск быть изобличённым в фобии, граничащей с сумасшествием; в трате народных средств на предупреждение того, чего никогда не случится… как это казалось многим.

В дерзких планах президента рисовался второй Минск — подземный город со множеством переходов, убежищ, укрытий, жилых комплексов. Куда бы могли укрыться сотни тысяч жителей. Где можно было переждать войну, управляя государством из числа людей, оставшихся на Поверхности и в других убежищах. Но война случилась слишком рано, удар был намного более разрушительным, чем ожидалось. А те, кто руководил созданием МУОСа, оказались ворами и разгильдяями. Подземное строительство к часу Х кое-где едва началось, а где-то не дошло и до середины. Но даже теперь то, что было сделано, внушало трепетное преклонение пред могуществом живших «до». Подземный Минск был изрыт, словно муравейник. Сотни километров переходов соединяли метрошные сооружения, подземные помещения двойного назначения, бункера и огромное число недостроенных полостей, которые когда-то должны были стать бункерами.

Теперь они топтались в одном из таких помещений. Кроме своей пятёрки Зозон вёл два десятка армейцев и шестнадцать бурлаков. Бурлаки по четверо прикованы цепями к двухсотлитровым бочкам на больших спаренных колёсах. Бочки нужно дотащить до воды, открыть горловины, и только тогда бурлаков освободят. Ключи от цепей — только у убров. Бурлакам время от времени помогают армейцы — часто бочки приходится подымать и переносить на руках. Всего таких групп к озеру направлялось шесть.

Где-то далеко шумел дождь. Змеев не слышно. Но они уже совсем близко. Пока шли сюда, дважды встречали змеиные норы. Одна из них была совсем недалеко, и сквозняк, скользящий по этой норе, создавал тихий, но жуткий, леденящий душу звук. Молчание нарушила серия всхлипываний одного из бурлаков, перешедших в тихое вытьё.

— Ты чего ревёшь?

— Я боюсь… — ответил женский голос, сорвавшись на рыдание. — Я не хочу… отведите меня назад… Я не пойду, не пойду…

— Тихо, тихо. Успокойся, дура, ты ж сюда сама просилась… Это меня никто не спрашивал, а ты по своей воле…

Вера удивилась тому, что в бурлаки взяли женщину. Под капюшонами однотипных балахонов их лиц было не различить. По голосу бурлачке было не меньше тридцати. У неё начиналась истерика:

— Я не хочу… Верните меня назад… Отведите…

Женщина запнулась — кто-то из армейцев сильно съездил её по лицу:

— Ещё раз пискнешь, зэчка, я твои потроха по этой стене размажу.

Она больше не кричала, только громкие всхлипы да сбившееся дыхание выдавало то, что она ещё жива.

Вера услышала голос Фойера, обращавшегося, видимо, к бурлакам:

— Чего она здесь?

Тот же бурлак, что недавно пытался успокоить свою товарку, словоохотно сообщил:

— Да я же говорю: сама напросилась. Нам хоть пообещали, что вернувшимся живыми объявят амнистию, но брали всех без разбору: хочешь не хочешь, а иди. Баб, понятное дело, брать не собирались. А эта давай надсмотрщикам ноги целовать, говорит: меня пустите… Амнистию, значит, она так захотела получить. Надсмотрщики сперва её отпихивали. Да потом присмотрелись, что отбирать особо некого: за пару лет у нас там самые крепкие мужики доходягами становятся. А эта так недавно пришла, ещё ничего, здоровая. Говорят: чёрт с тобой, хочешь — иди. А теперь, ишь ты, передумала. Да ведь дура с дуры. Ладно, мы — пожизненники, так и эдак подыхать скоро — и то без особой радости идём. А ей всего два года каторги отмеряли. Два года — это ерунда, если баба крепкая, да ляжет под кого надо, глядишь — до сроку и дожила б. Здоровья, понятное дело, не прибавилось бы — но всё ж лучше, чем подыхать. Она это так к детям своим рвалась — а вместо этого в пасть к змеям угодит. Я ведь сразу понял, что если даже пожизненникам амнистию обещают — дело совсем гиблое, не вернёмся мы оттуда…

— За что ж её посадили? — поинтересовался Фойер.

— Да политическая она, бунтарка какая-то.

Кто-то из армейцев невзначай спросил:

— А ты за что?

Бурлак замялся:

— Ну я это… больше по криминалу.

Другой бурлак, до этого молчавший, с презрением прервал говорившего:

— Насильник он! Добренький такой: девочек-сироток усыновлял с женою своею. И насиловал их потом. А жена-скотина, помогала ему в этом…

Зозон прервал говоривших:

— Всё — время! Выходим!

4

Вера надела противогаз и пошла за Лисом. Он тихо распахнул ржавую металлическую дверь. В глаза резанул свет. Лил сильный дождь. Для выхода подбирали именно такую погоду — во время ливня меньше запахов, больше звуков и вибраций — змеям тяжелее ориентироваться. Они лишены зрения, зато имеют отличный слух, обоняние и осязание.

Убры отбежали на двадцать — тридцать метров от выхода и остановились, прикрывая выход основной группы. Пронизывающий ветер поздней осени доставал до тела даже через резину комбинезона. В двухстах метрах было озеро. До него — ни одного кустика, ни одной травинки. Только сбившийся в груды серый шлак. Змеи пожирали всё вокруг — даже почву. И на сотни метров вокруг озера — каменистая пустыня, образованная выделениями этих гигантских тварей. В центре пустыни — озеро. Чёрное, безжизненно-зловещее. Только бурлящие волны, гонимые ветром выплёскивают на шлаковый берег. Невольно возникло сильное желание вернуться в подземелья. Невозможно себе представить, что десятилетия назад эти берега были покрыты травой, на которой летом загорали полураздетые минчане и минчанки…

Вера поморщилась от раздавшихся из-за спины звуков. Пыхтя, создавая много шума, бурлаки и армейцы выталкивали тяжёлые телеги-бочки. В трехстах метрах к северу Вера рассмотрела отряд Сплия — те уже выстроились в боевой порядок и тащили свои бочки к озеру. Вера порадовалась за них — шли они быстро и слаженно. Возникла мысль: а вдруг всё обойдётся удачно — все группы без проблем дойдут до озера, выльют цианид и спокойно уйдут с Поверхности.

Люди Сплия остановились, убры и армейцы засуетились, заставляя двигаться бурлаков. Вера перевела взгляд на озеро, и от увиденного ей сперло дыхание: огромный столб высотой в двадцать метров, пошатываясь, вздымался над водой. Кратчайший путь к озеру для группы Сплия — это идти прямо к торчащему из воды змею. Учёные говорили, что змеи могут долго не чувствовать приближающихся людей; что надо просто к ним тихо приближаться. А в группе Сплия бегали, суетились, возможно, кричали, и эта паника резко снижала их шансы остаться незамеченными. Наконец, Сплий и его люди снова двинулись к озеру.

Когда Сплий и его люди всё же двинулись, тележки Зозона наконец-то тоже стали колёсами на шлак, и они тронулись по направлению к озеру: Вера прикрывала левый фланг. Впереди — Паук, справа — Фойер, сзади — Лис. Командир — рядом с армейцами, которые сейчас со всех сил вместе с бурлаками налегают на бочки. Колёса местами проваливаются в мелкий не слежавшийся шлак, а местами натыкаются на крупные глыбы. Тащить очень тяжело. До озера ещё метров триста, с таким темпом они дойдут минут за пять, ещё минута-две на спуск содержимого в озеро, потом бегство назад. За десять минут управятся.

Сплий со своими уже прошёл половину пути. Змей по-прежнему пошатывался над водой. Других змеев пока не видно. Хотя нет, где-то в дали, в другой части озера, торчит один, нет, двое! Где-то там к озеру должна выйти группа Тхоря.

Громкий вплеск озвучил падение змея в воду. Там, где только что торчала серая колонна, теперь расходились волны. Хотелось думать, что монстр пошёл отдыхать на дно, так и не заметив приближающейся опасности. Им до озера остаётся полторы сотни метров, Сплию наполовину меньше. Но вот над поверхностью воды появился огромный бурун, с большой скоростью движущийся к Сплию. Через несколько секунд змей выполз на берег и, вздымая своё головное утолщение с распахнутой пастью, попёр прямо на цистерны. Бойцы Сплия начали стрелять из арбалетов по гигантской кишке, уже стало слышно, как голосят перепуганные насмерть бурлаки.

Но вот и рядом что-то изменилось — сквозь шум дождя донёсся какой-то шорох и, кажется, камни немного шелохнулись в метрах пяти правее Веры. Нет, это не ошибка восприятия, Вера крикнула:

— Гости!

Зозон скомандовал:

— Делимся.

Армейцы с бурлаками изменили курс, распадаясь на четыре группы — по числу бочек. Вера подбежала к заранее определённой бочке, мысленно рисуя траекторию, по которой им надо было пройти к воде. Осталось семьдесят метров.

Справа зашелестел и взбугрился шлак — бугор двигался к бочке Лиса. Тот на мгновение остановился, оценивая ситуацию. Что-то прокричал оторопевшим армейцам, целясь в бугор из своего арбалета. Их бочка остановилась — бурлаки без помощи армейцев уже не могли её тянуть.

— Быстрее! Быстрее! — Вера подгоняла свою группу. Что будет с Лисом, было понятно и так. Теперь он брал на себя и своих людей роль приманки. Их задача — чем дольше отвлекать змея. Но шелестящий бугор приближался, один из армейцев по команде Лиса отмыкал цепи, переданный ему Лисом ключ едва не выпадал из дрожащих рук солдата. Лис что-то крикнул освобождённым бурлакам, и те побежали в сторону выхода, через который они вышли на Поверхность. Бугор «взорвался», и оттуда взметнулась многотонная грязно-белая туша. Змей с удивительной быстротой перемесился в сторону убегавшего бурлака, и тот, даже не успев вскрикнуть, исчез в пасти монстра. Метровые челюсти, чавкая, выпустили вязкую слюну, смешанную с человеческой кровью, и метнулись за вторым бурлаком, который, оглядываясь и спотыкаясь, бежал к выходу. Змей, словно играя, обогнал бурлака, отрезав ему путь к спасению, приподнял свою пасть, и безглазая голова нависла над каторжанином. Тот, крича, развернулся бежать обратно к своей бочке, но огромный «хвост» ударил и перебил ему ноги. Змей пополз прямо по бурлаку, ломая ему кости. Сейчас он не собирался его жрать, он направлялся за другими людьми.

Лису показалось, что змей хочет проползти мимо, чтобы догнать Паука с его бочкой, и он, крича и улюлюкая, бросился наперерез. Змей изменил направление — теперь он медленно полз к бочке Лиса, как будто хотел понять, что это за дерзкое существо создаёт столько шума. Лис, по-прежнему крича что-то нарочито весёлое, возвращался к своей бочке. Армейцы целились в змея, но боялись попасть в подбегавшего к ним Лиса. Поняв это, Лис упал на землю и, кувыркнувшись, ушёл с линии обстрела. Щёлкнули арбалеты армейцев, выстрелил арбалет Лиса, противное громкое скуление вырвалось из пасти раненного гиганта. Но он даже не остановился. Там, где только что стояли армейцы, лежала перевернутая бочка с отломанным колесом и три трупа. Один армеец, с раздавленным тазом, беспомощно хлопал руками по шлаку. Змей, сделав круг, возвращался к Лису, при этом он «танцевал», извиваясь кольцами, и это было верным признаком подготовки к нападению. Убр ещё раз выстрелил, отбросил арбалет в сторону и, не спеша, достал из ножен меч. С меча сваливались куски мокрой пакли, пропитанной цианидом.

В этот момент Вера на секунду отвлеклась от своей бочки и бросила взгляд на Лиса. Он был без противогаза, стоял, расправив плечи. Вере показалось, что он улыбался змею так же, как улыбался Вере во время спаррингов — своей насмешливо-холодной презрительной улыбкой. Змей изогнулся в кольцо и метнулся к Лису. Лиса не стало — не было даже трупа, змей его сожрал. Но всё же спецназовец сумел воткнуть в змея свой меч. Монстр как-то часто замотал «головой», как будто пытался освободиться от чего-то, застрявшего в его пасти. Теперь он уползал в сторону.

Но этого Вера уже не видела. Вторая женщина в их группе — та бурлачка-доброволец — оказалась прикованной к бочке, которой руководила Вера. У каторжанки снова началась истерика. Она, не отрывая глаз от змея, кричала. Женщина отказывалась идти и просто повисла на цепях, затрудняя и без того нелегкое продвижение тележки. Оставалось тридцать метров.

С правой стороны вдоль берега к ним приближался ещё один бурун из вздыбившегося шлака. В нескольких местах над озером появились новые столбы. Люди Фойера первыми затолкали свою бочку в воду, армейцы откручивали вентиль, Фойер отмыкал цепи бурлаков, но замки он открыл не на запястьях каторжан, а на поручнях тележки. Бурлаки толпой побежали в сторону входа в Муос, громко звеня цепями, тащимыми по шлаку. Змей, который плыл справа, обратил внимание на это шумное передвижение, быстро выполз на сушу и теперь стремительно двигался наперерез убегавшим каторжанам. Может быть, у них и были бы шансы убежать, но недалеко от выхода лежала туша змея, раненного Лисом. Из последних сил умирающий монстр подполз к выходу и развернул свою раскрытую пасть к каторжанам, отрезав им путь домой.

Паук со своей группой дошёл до края воды; они подтолкнули тележку немного вперёд. Армеец ловко запрыгнул на тележку и, улёгшись наверху бочки, стал откручивать вентиль на другом её конце. Входить в воду было опасно — она становилась отравленной содержимым бочки.

Бурлачка вопила, заражая паникой других бурлаков и даже солдат: они толкались, суетились возле бочки, которая как раз угодила колесом в глубокую канаву — обвалившуюся змеиную нору. Бочка завалилась на бок и упала, топтавшиеся возле неё бурлаки едва успели отскочить. До воды оставалось десять шагов. Вера хотела дать команду откручивать вентиль прямо здесь — какая-то часть цианида всё равно попадёт в озеро. Но к ним уже подходили Зозон, Фойер и Паук со своими людьми. Зозон потребовал тащить бочку к воде. Ставить телегу на колёса было некогда, поэтому оставшиеся метры её тащили за цепи и поручни, толкали по скользкому шлаку. Убры и армейские офицеры нещадно лупили ногами и плашмя мечами бурлаков и солдат, заставляя их тащить, не оглядываясь по сторонам.

Прямо перед ними в пятидесяти метрах над озером поднялся огромный столб. Бурлаки и солдаты, тащившие тележку, во время последних рывков вошли в воду. Дно оказалось слишком крутым. Некоторым вода залилась за голенища сапог. Они ещё что-то кричали, делали последние рывки, выбегали из воды, опасливо оглядываясь на приближающегося змея. Отравленная цианидом вода, несколько молекул которого достаточно, чтобы убить человека, постепенно пропитывала их штаны и портянки.

— Стрелка, остаёшься?! — не то спросил, не то скомандовал Зозон, хлопнув Веру по плечу.

Она кивнула, но Зозон на неё уже не смотрел — он давал короткие команды оставшимся людям, разбивая их на группы. Они уходили в сторону группы Сплия.

А ей надо было ещё вылить бочку, отцепить бурлаков, и, прикрыть отход основной группы. Змей приближался. Те, кто замочил ноги, так и не поняв, что с ними случилось, упали на шлак и дёргались, пуская пену под противогаз. Один из солдат пытался открутить вентиль, опустив руки под воду. Глазницы его противогаза были обращены к офицеру-армейцу, который навёл на своего подчинённого взведённый арбалет. Офицер как-то неуместно ласково говорил солдату:

— Это наш долг, Санёк, наш долг… Сегодня ты — завтра я… Я Лизавете твоей расскажу всё…

Вера с укором подумала о тех, кто планировал операцию: ведь могли же солдатам, хотя бы некоторым, выдать такие же скафандры, как у убров, или сапоги повыше, да прорезиненные перчатки подлиннее. Цианид ещё не начал действовать, но солдат знал, что он уже труп. Поэтому его не беспокоило то, что творится у него за спиной. Его коченеющие руки скользили по вентилю, и он боялся, что не успеет его открутить — тогда это делать придётся кому-то ещё.

Змей, величественно качнувшись из стороны в сторону, рухнул в воду, породив громкий всплеск. Он плыл к ним. Бурлаки инстинктивно стали отбегать от воды, натянувшиеся цепи их остановили. Солдаты пятились назад.

Вера громко и твёрдо крикнула:

— А ну, стоять! Целься!

Армейцы неуверенно вскинули арбалеты, целясь в приближающийся бурун. Вера отмыкала цепи на руках бурлаков, как можно спокойней им говоря:

— Если будете убегать — всех сожрут. Если пойдёте с нами — есть шанс выжить!

Трое бурлаков, с которых Вера уже сняла цепи, отбежали к армейцам и ужасом уставились на приближающегося змея. С цепями на руках оставалась только не перестающая выть бурлачка.

Змей был совсем близко. Вера решила для себя, что пора действовать и ей. Она вскинула свой арбалет и скомандовала:

— Залп!

Пять щелчков слились в один. Змей как раз подымал свою голову из воды, и все пять стрел угодили в раскрывающуюся пасть. Пасть захлопнулась, змей ушёл под воду. Руки солдата стали двигаться быстрее, где-то под водой из бочки хлынул цианид. Солдат выпрямился, постоял секунду и упал спиной в воду.

Залп был удачным. Вера надеялась, что змей серьёзно ранен и больше не опасен им. Да и цианид уже отравлял здесь воду. Но на всякий случай, не оборачиваясь, она отдала очередную команду:

— Перезаряжаем и медленно отходим.

Армейцы уже и без её команды вставляли новые стрелы с промоченной паклей. Вера осторожно ступала назад, не сводя глаз с озера перед собой. Руки машинально взводили арбалетную пружину, заряжая очередную стрелу. Бурлачка, увидела, что военные удаляются от неё. Её вытьё сменилось истеричным, но членораздельным криком:

— Отцепите меня! А-а-а! Отцепите…

Вера тихонько проговорила сама себе:

— Потерпи, подруга. Чуть-чуть потерпи. Я пока не могу тебе помочь. Всё обойдётся.

Женщина отчаянно начала рваться, дёргая цепью. Неожиданно поверхность озера недалеко от бочки взорвалась, вытолкнув из себя змея. Он тут же оказался на берегу и стал извиваться на одном месте. Но это был не завораживающий боевой танец, а беспорядочное дёргание, вызванное агонией умирающего животного. Вера, стараясь оставаться спокойной, плавно отступала назад, подняв руку. Она не оглядывалась, но по суете сзади поняла, что кто-то не выдержал и побежал. Бурлачка застыла на месте, глядя на дёргающегося в пяти метрах от неё змея. Когда змей почти замер, бурлачка повернула голову в сторону Веры, поняла, что её оставляют, и снова стала орать и рваться, звеня не отпускавшими её от бочки цепями. Змей, не отрывая головы от земли, подсунулся к бурлачке и из последних сил сомкнул свою пасть, заглатывая шумного человека, мешающего ему спокойно умереть.

Теперь Веру ничто здесь не держало, и она развернулась, чтобы организовать отход. Но двое бурлаков, не совладав с нервами, уже бежали прочь от озера. Теперь за ними гнался змей. Вера подумала, что может быть так оно и лучше — своим топотом бурлаки, бесполезные в бою, на время отвлекают врага, с которым им пришлось бы вступить в схватку. Оставшийся бурлак поднял с земли колчан и арбалет убитого солдата. Офицер-армеец дёрнулся было к солдату, но Вера, увидев, как уверенно бурлак зарядил и взвёл пружину арбалета, остановила военного:

— Оставь!

Вера спокойно сказала оставшимся солдатам:

— Пешком. Без шума. Туда, — она указала рукой в сторону группы Сплия.

Вера шла первой, офицер-армеец, трое солдат и бурлак — за ней. Вера с тревогой смотрела вперёд. Команде Сплия повезло меньше чем группе Зозона. До воды они дотащили только одну бочку. Рядом валялись две змеиные туши, одна из которых загородила короткий путь к воде. Теперь армейцы и бурлаки волокли вторую бочку вдоль этой туши, увязая в мелком мокром шлаке. Несколько убров целились в змея, который, извиваясь кольцами, приближался к людям. Вера уже знала, что значит это движение — через несколько секунд змей бросится на людей, и она знала, что должна делать в такой ситуации.

— Делай, как я! — крикнула Вера своей группе и побежала прямо к змею. Она бежала как можно быстрее, крича чем громче:

— Иди сюда, тварь вонючая! Сюда иди, животное!

За Верой, заметно отставая, бежали армейцы и бурлак.

Не останавливаясь, животное развернулось и, угрожающе извиваясь, стало двигаться к Вере. Вера резко остановилась, скоро с нею рядом стояли, тяжело дыша, бурлак и армейцы. Вера услышала голос офицера:

— Вы там все такие бешенные?

Вместо ответа Вера, тяжело дыша, приказала:

— Целься в голову и тихо назад.

Всё также танцуя, змей двигался в их сторону. Он сокращал дистанцию, чтобы сделать смертельный выпад. Его голову не было видно — она постоянно пряталась за кружащимися кольцами туловища, стрелять в которые было пустой тратой стрел. До змея оставалось метров десять, вот-вот он сделает свой выпад. Вера сосредоточилась на том, чтобы в этот момент попасть ему в голову.

Змей дёрнулся, его голова с распахнутой пастью взметнулась на десятиметровую высоту и тут же рванула к людям. Вера машинально выстрелила, но стрела прошла мимо — змей изогнулся не в её сторону. Повернув голову, Вера увидела трёх воинов в спецназовских скафандрах, стоявших у кромки воды. Один из них — многорукий Паук — молниеносно двигая своими руками-щупальцами, беспрерывно посылал отравленные стрелы в приближающегося Змея. Второй только что метнул несколько бутылок с горючкой. Пламя на постоянно движущемся теле почти сразу погасло, но именно огонь отвлек змея от Веры. В центре стоял спецназовец. По грациозному движению мечом Вера поняла, что это — Зозон. Она с досадой прикусила себе губу: «Зачем они это делают?!»

Зозон крикнул:

— Стрелка! Обходи змея сзади. Это — приказ!

По условному знаку командира Фойер и Паук стали быстро расходиться в стороны, оставляя Зозона одного. Слепой змей чувствовал, что цель расстраивается, но решил нападать на того, кто оставался в центре. Рывок! Зозон отскочил в сторону, успев пырнуть змея мечом где-то возле пасти. Туша плюхнулась в воду. Змей оказался в родной среде и тут же почувствовал, что в воде яд. Он пошёл на разворот, чтобы исправить свой промах. Цианид с водой попал внутрь. Животное догадывалось, что именно эти шумящие мелкие существа причастны к тому, что вода стала плохой и он теперь подыхает. Животная ярость вылилась в потребность уничтожить их всех, всех до одного. Первым — этого врага, всё так же спокойно стоящего у кромки воды. А потом и тех двоих, которые бегут к нему. А потом и всех остальных…

Яд начинал действовать, но змей ещё был силён. Он быстро рванул из воды, рассчитывая смять наглого человека. Зозон подпрыгнул и, на мгновение оказавшись над тушей, бесполезно клацнувшей челюстями, он с двух рук сверху-вниз вогнал клинок туда, куда учили бить учёные. Он почти попал. Меч вошёл в сочленение гигантских позвонков и, скользнув по нервному центру монстра, застрял в кости. Змей взметнулся вверх и затряс «головой», пытаясь освободиться от болезненной занозы. Зозон держался двумя руками за рукоять меча. Змей упал на шлак и стал изгибаться, стараясь придавить своей тушей воина. Зозон отпустил меч, отпрыгнул в сторону, и тут же массивный хвост змея ударил его по спине. Жуткий хруст, и спецназовец упал на шлак. Змей, приоткрыв челюсти, из последних сил потянулся к Зозону. В открытую пасть влетело несколько отравленных стрел. Стреляли Паук и Фойер. Когда голова змея неподвижно застыла у самых ног Зозона, они подбежали к командиру, схватили его за руки и потащили к основной группе.

Когда Зозон приказал Вере обходить змея, она, продолжая кусать себе губы, подчинилась. Она не могла понять, зачем командир это делает. Но думать об этом было некогда. Остатки отрядов Сплия и Зозона наконец-то дотащили до воды вторую бочку. Третья была раздавлена змеем в ста шагах от воды. Это случилось ещё до подхода людей Зозона. Возле смятой бочки лежал едва шевелящийся змей. В цианидной луже видны комбинезоны четырёх прикованных к обломкам бочки бурлаков и троих армейцев.

Оставалась последняя бочка. Обод колеса тележки деформировался, и теперь передвигать её удавалось только рывками. Ноги бурлаков и армейцев скользили по мокрому шлаку, намокшие верёвки и поручни выскальзывали из уставших рук. А они только обошли преградивший им дорогу труп змея.

Приближались ещё два змея: один, извиваясь, полз вдоль берега. Второй появился из какой-то норы и, словно гигантская крутящаяся спираль, заходил сзади. В тележке оторвано колесо. Сплий ранен. Пошатываясь и держа в левой руке меч, он изредка поглядывал на обвисшую правую. Сорвав голос до хрипоты, он орал на бурлаков и армейцев, возившихся возле бочки. Увидев Веру, он прохрипел, указав мечом в заходившего сзади змея:

— Бери того.

Бурлак из Вериной группы хотел было идти к бочке. Она придержала его прикладом арбалета:

— Здесь ты нужней, иди со мной.

Они шли прямо на змея. Подмоги ждать неоткуда — раненый Сплий, размахивая мечом и всё также ругаясь, выстраивает армейцев, чтобы встретить змея, ползущего по берегу. Зозон стоит у кромки воды, и к нему плывёт змей. Паук и Фойер бегут к командиру. Только Вера, офицер, солдат и ставший ополченцем бурлак преградили путь змею.

Змей повернул к ним. Вера ещё раз посмотрела на раздавленную бочку и скомандовала своим:

— Туда!

Она сама первой вбежала в неглубокую лужу, в которой теперь валялись трупы бурлаков и армейцев. Ноги погрузились в мутную жижу из дождевой воды, цианида, грязи, человеческой крови и змеиного гноя.

Армейцы опасливо переминались, поглядывая под ноги, боясь, чтобы вода не залилась за голенища. Бурлак подхватил арбалет убитого, быстро его взвёл, и теперь оба взведённых арбалета были направлены в сторону приближающихся челюстей.

Вера скомандовала:

— По моей команде — залп и бегом назад!

И почти сразу:

— Залп.

Выстрелив, они выбежали из лужи. Ужаленный отравленными стрелами змей, догоняя людей, ввалился в лужу, создавая много брызг и захватывая жидкость открытой пастью. Жалобный стон вырвался из нутра животного. На секунду змей остановился, пытаясь выплюнуть ядовитую смесь, а потом чуть медленней пополз в сторону остановившихся людей.

Вера ещё раз огляделась. Сплий, увлекая за собой второго змея, бежит в воду, как раз туда, куда наконец-то льётся содержимое третьей бочки. Фойер и Паук тащат Зозона. Отступать назад или отходить в сторону нельзя — змей может напасть на оставшихся там людей. Придётся оставаться на месте.

Неожиданно бурлак побежал. Сперва Вера подумала, что тот хочет убежать. Но нет, тот бежал по направлению к змею, но как бы по касательной к разлёгшейся полукругом твари, как будто хотел пробежать мимо змея, едва его коснувшись. Он крикнул:

— Прикройте!

Смутно догадываясь, что задумал заключенный, Вера дала команду:

— Залп.

Она выстрелила первой. Армейцы, только перезарядили арбалеты и, не целясь, послали свои стрелы в змея. Сначала змей повёл головой в сторону приближающейся цели, но получив ожоги стрелами, снова направился в сторону Веры и армейцев. Бурлак, пробежав несколько метров мимо слабеющей громадины, потом резко сменил повернул и запрыгнул на неё сверху, почти в упор выстрелил, сразу спрыгнул с другой стороны и побежал. Стрела попала прямо в нервный центр животного. Змея изогнуло, и он беспомощно задёргался на одном месте. Бурлак подбежал к Вере.

— Где так научился?

— На Первомайской…

— Потом расскажешь, теперь за мной…

Они бежали к основной группе. Фойер, Паук и трое армейцев из арбалетов добивали змея, дёргающегося в отравленной воде. Сплия не было видно. Несколько бурлаков и раненых армейцев в панике поглядывали ещё на двух змеев, направлявшихся в их сторону от строений — именно оттуда, куда им надо было отступать.

Что-то произошло. Над озером взметнулась гигантская колонна — метров сорока высотой. Качаясь, вожак раскрыл пасть, издавая жуткий треск. Два змея, которые к ним приближались, неожиданно прекратили боевой пляс. Они просто поползли к озеру, больше не обращая внимания на существ, целившихся в них из арбалетов. С недоумением люди смотрели на проползавшие мимо туши, скрывающиеся в ядовитых волнах.

— Что это? — спросил Паук.

— Не знаю и знать не хочу, — пробасил Фойер.

Подхватывая под руку Зозона, он добавил:

— Сматывать пора. Командира хватай.

Их отряд отступал к строению, из которого начинал путь к озеру отряд Сплия. Вера замыкала их колонну. Она отбегала задом, изучая мрачное озеро. Где-то вдалеке, сквозь пелену дождя она видела ещё несколько мельтешащих точек — это отряд Тхоря возвращался с задания. Некоторое время на озере были только волны и столб, который всё также издавал душераздирающий скрежет. Вдруг Вера увидела змея… ещё одного… ещё…

— Паук?! Фойер?!

Убры оглянулись:

— Мать твою! Давай быстрее, быстрее…

Там, куда доставал взгляд, на берегу были змеи. Десятки змеев. Они выползали из воды и ползли подальше из озера. Но это были не сильные и ловкие монстры, которых они наблюдали в начале схватки. Некоторые из змеев останавливались, их тела медленно изгибались, имитируя движение вперёд, сил на которое у них уже не было.

Один из змеев догонял Веру. Он шёл прямо на них, вернее почти прямо. Его курс был параллельным. Голова змея была приподнята и запрокинута вверх, пасть раскрыта. На уходящих людей он внимания не обращал, он был занят бегством от убивающего озера. Змей почти их обогнал, оставаясь в десяти метрах в стороне, потом остановился. Мощная голова рухнула на шлак, из открытой пасти что-то вывалилось. Приглядевшись, Вера увидела несколько маленьких змеев, в рост человека каждый. Змеёныши ещё не научились и уже никогда не научатся ползать по земле — они тоже были отравлены. Дёргаясь и изгибаясь, змеёныши беспомощно дёргались возле открытой пасти монстра.

Наконец, они дошли до строения. Когда остальные входили в дверь, Вера ещё раз посмотрела на змея-вожака. Теперь он замолк, ещё несколько раз печально качнулся над озером, как будто оплакивал гибель своей стаи, а потом медленно, почти без шума и брызг, опустил в воду своё многотонное тело. Чтобы больше никогда оттуда не подняться…

VI. Университет

1

Спецназ в битве со змеями потерял треть своих воинов. Потери не были напрасными — живых змеев больше никто не видел. Несколько недель падальщики и прочие плотоядные обитатели Поверхности пиршествовали у Комсомольского озера, обгладывая разлагающиеся туши монстров. Автозаводская линия была свободна. Сначала робко, потом всё смелее туда-сюда стали ходить обозы. Со временем были сняты усиленные дозоры на Единой и Первомайской. Даже знаменитую бронедрезину затолкали в тупик и больше оттуда не выкатывали. Весь Муос узнал о победе Сил Безопасности Республики над змеями. Правда, истинные потери в официальных депешах скрывались, и акцент делался не на подвиг убров и армейцев, а на мудрость Инспектората Республики, спланировавшего и организовавшего эту великую операцию, ещё раз проявив заботу о своих гражданах.

Зозона в числе тяжелораненых доставили в Госпиталь. Через некоторое время убры стали возвращаться из Госпиталя: одни стали в строй, некоторых демобилизовали из-за полученных увечий. Несмотря на то, что они заработали себе нежирный, но пожизненный паёк и преимущественное право устроиться на какую-нибудь канцелярскую работу, было тяжело наблюдать исход из Урочища инвалидов с их семьями: опустив головы, кульгая, а то и опираясь на плечи своих жён, они навсегда уходили c базы.

Зозон и ещё трое убров так и не вернулись из Госпиталя. Официально сообщалось, что они умерли от ран. Но в Урочище поговаривали, что их, как безнадёжно больных, умертвили сами врачи — это разрешал делать новый Закон Республики.

Вера снова почувствовала себя одинокой. После смерти Зозона Урочище ей уже не казалось домом. Теперь ей, наоборот, постоянно хотелось вырваться отсюда. Она с нетерпением ждала новых заданий, а в промежутках между ними с остервенением колотила грушу, отрабатывала ката с оружием и без, стреляла из арбалета и качала на снарядах и без того ставшие почти железными мышцы. Среди убров Стрелка прослыла «чокнутой». Нет, о её победах помнили, её ценили и считали опытным бойцом. И всё же настораживала нелюдимость единственной девушки-воина, которая почти ни с кем не общалась, а всё свободное время проводила в туннеле, как одержимая, оттачивая приёмы. Во время спаррингов она дралась почти в полную силу, не позволяя соперникам свеликодушничать и заставляя воспринимать её как серьёзного и опасного противника. Волей-неволей с нею начинали драться также жёстко. Казалось, она никогда не устаёт, а пропущенные удары, даже очень сильные, только делали её злее и напористее. Худая, быстрая, сильная, она была как арбалетная пружина, которую невозможно переломать, но которая может очень больно выстрелить. В конце концов, равных Вере в учебном бою из числа обитателей Урочища осталось мало. Иногда убры, растирая ушибы и вывихи после схваток с Верой, оправдываясь не понятно перед кем, вспоминали погибших в бою со змеями и соглашались друг с другом в том, что был бы жив Лис, Сплий или кто-то ещё, они бы «накатили этой малой». Это было отчасти правдой — в той битве погибли лучшие из убров.

Командир спецназа никогда не вёл тренировок и не спарринговал с рядовыми убрами; лишь изредка он встречался в поединке с офицерами. Когда такое случалось, он уходил с кем-то из офицеров в туннель, выставляя со стороны казарм дозорного прапорщика — никто из рядовых не должен был видеть, как дерётся Командир. Вообще разговоры о Командире и о Штабе в Урочище не велись — это было негласным табу. Командира никогда не называли иначе как «Командир». Хотя он был когда-то обычным убром, потом стал офицером, и лишь потом стал командиром, первые две ступени карьерного роста как будто кто-то вырвал из памяти его подчинённых. День, когда штабной офицер зачитывал приказ о назначении нового Командира, становился чертой, за которой его друзья забывали его кличку, его происхождение и всё, что было связано с командиром в его прошлой жизни.

Командир редко ходил на задания, только на самые сложные вроде битвы со змеями. На этом задании он был на самом важном направлении — именно его пятёрка должна была дотащить и дотащила цианид до устья Свислочи. Однако, как вёл себя полковник в бою, чем проявил себя, знали только те, кто был с ним рядом. Другим они об этом не рассказывали, потому что о Командире нельзя было говорить даже как о герое, Командир был героем уже по определению.

Заканчивались учения. В пятидесяти метрах, за баррикадой из мешков с песком скрывались «повстанцы». Вера, Фойер и Паук — «ликвидаторы». По команде руководящего офицера они сорвались со стартового рубежа и по ломаной траектории, от стены к стене, рванули к баррикаде. Щёлкнули арбалеты. В тот же миг Вера кувыркнулась по земле. Бетонные выщерблины пола больно ударили по спине. Фойер крикнул: «убит». Значит одна стрела без наконечника достала его. Как автомат, заработал арбалет Паука. Вера тоже выстрелила. За баррикадой почти сразу двое недовольно отозвались: «Убит. Убит», — и «убитые» отходили вглубь туннеля. Паук бежал первым и «повстанцы», отбросив арбалеты, скалясь, помахивали мечами с закреплёнными на клинках ножнами. Они примерялись к подбегающему Пауку, но тот внезапно согнулся, опустив свой горб ниже уровня баррикады. Пока защитники обдумывали смысл манёвра, Вера с разбегу вскочила на спину Паука, едва не наступив на сплетение дополнительных рук, взлетела под самый свод туннеля и перемахнула через баррикаду. Пока приземлялась, успела больно ударить ножнами одного защитника. Оказавшись на земле, тут же сделала подсечку второму. Намеренно отступая от баррикады, увлекла за собой оставшихся противников. В это время Паук перепрыгнул через мешки. За несколько секунд они заставили оставшихся «повстанцев» заявить «убит».

Они возвращались к стартовому рубежу. Фойер, идя рядом с одним из «повстанцев», довольно кряхтел и подтрунивал над ним, наслаждаясь победой. Он не переживал из-за того, что был «убит» уже на первых секундах боя, и поражение противника совершенно серьёзно записывал и на свой счёт. Внезапно Фойер осёкся — они подошли к основной группе убров и только теперь увидели Командира. Рядом с ним стояли офицеры, которые что-то ему сдержанно поясняли. Командир что-то сказал офицеру, тот резко скомандовал:

— Все в казарму, Стрелка остаётся здесь с Командиром. Жила, отойди на сто шагов, и никого сюда не впускать.

Пока убры уходили во мрак туннеля, Командир не проронил ни слова. Он смотрел на Веру, как будто придирчиво изучал какой-то новый агрегат. Потом спросил:

— Размяться время дать?

Вера, не ответив, стала в стойку. Командир даже не пошевелился. Его какие-то неживые водянистые глаза, казалось, смотрят мимо Веры. Первым бить он не собирался, и так стоять дальше было глупо. Вера первой рубанула вертушку. Почти незаметно руки командира сжали её ногу стальными пальцами и стали выворачивать. Имитируя падение, Вера опёрлась руками о пол и ударила второй ногой, целясь противнику в лицо. Тот увернулся, но ногу отпустил. Спустя мгновение шквал ударов руками и ногами посыпался на Веру.

Бой длился несколько минут. Несколько раз Вера падала, тут же подпрыгивала и неутомимо шла на Командира, и несколько раз она доставала Командира, но насколько сильно — определить было сложно: выражение лица у Командира не менялось, как будто удары приходились по манекену, а не по живому человеку. Было видно, что Командир работает не во всю силу, а изучает бойца. Наконец, это ему надоело: удачная серия ударов, болевой — и Вера лежит на полу, намертво зажатая Командиром. Локоть ручищи, обвившей её шею, до хруста в позвонках приподнял её подбородок. Мертвецки-безразличным тоном Командир гаркнул ей прямо в ухо:

— Идиотская манера драться. Только одни диггерские понты — ничего особенного. Что в тебе увидел Зозон? В каждом его рапорте: «В случае моей гибели, рекомендую Стрелку!». Но рекомендация покойного офицера — это закон. Сегодня же идёшь в Академию.

2

Вера шла в Центр без особой радости. То, кем она была до этого, её вполне устраивало. А преимущества, которые давало офицерское звание, казались Вере эфемерными: даже жалованье рядового убра ей особо некуда было тратить, и теперь в её заплечном мешке лежала приличная стопка ненужных муоней. Карьеристкой она уж точно не была, и продвижения по службе её не очень-то радовали, если не сказать, что пугали. Она себя не представляла в роли командира, которому предстоит заставить подчиняться и уважать себя четырёх здоровых мужиков, имеющих заведомое предубеждение против женщины-начальника. Зато двое её спутников, которые вместе с нею шли в Академию, чтобы в будущем заменить командиров, павших в бою со змеями, никакие сомнения не мучили. Они шли молча, как будто следовали в обычную спецназовскую вылазку. Только их бодрые движения и спешные походки выдавали явный восторг и предвкушение чего-то нового и, безусловно, более интересного, чем то, что было в их жизни до сих пор.

Разрисованная во все мыслимые и немыслимые цвета «Площадь Независимости» встретила их шумным многоголосым гомоном. Администраторы, инспектора, военные, студенты, торговцы, специалисты; местные и пришлые из дальних концов Муоса; бедные и богатые; молодые и не очень… сновали взад и вперёд в шумной сутолоке столичной станции. Большая часть жилых строений была снесена или переоборудована, квартиры местных были вытеснены в переходы, недавно вырытые прямо под перроном жилые подвалы и дезактивированные за несколько последних лет подземные помещения. Вдоль ровного полутораметрового прохода на всю длину станции в два этажа шли конторы и офисы, администраторские и полицейские кабины, торговые и ссудные лавки, столы раздачи пайков и забегаловки. И лишь несколько строений, разрисованных в яркие аккуратные абстракции, являлись домами высших администраторов, членов Учёного Совета, Штаба или принадлежали новым подземным буржуа. Запах свежей краски на самой разрисованной станции Муоса едва перебивал неустранимые в условиях сильной скученности запахи сырости, приготовляемой пищи с множества жаровен и котлов, человеческого пота, туалетов, уксуса и щёлочи с кожевенных и ткацких мастерских, и множества других неприятных, но привычных запахов людного поселения.

Жильцы Площади Независимости не были так запуганы и загнаны жизнью, как обитатели провинциального Муоса. Даже вид четырёх убров не вызывал здесь обычной реакции. Нет, местные, конечно, расступались перед ними, вот только делалось это скорее не из страха или почтительности, а на всякий случай. А торговцы и владельцы ссудных контор видели в военных лишь владельцев муоней, которые непременно нужно выудить из карманов и заплечных мешков:

— Солдат! Купи вексель за сто муоней, и через год я куплю у тебя его за сто пятьдесят…

— Юноши, купите своим женщинам платье…

— Парень, специально для тебя — арбалет на восемь пружин, новейшая разработка…

Вера шла мимо, не поворачивая голову и никак не реагируя на выкрики зазывал. Один раз она даже больно ударила по руке наглого торговца медпрепаратами «от болезни и всякой старости», попытавшегося схватить её за рукав. Она ускорила шаг, поспевая за своими спутниками, но вдруг её что-то остановило.

Вера развернулась и прошла несколько шагов назад. Это был книжный магазин. Собственно, даже не магазин, а ларёк. Трёхметровая будочка за спиной продавца была завалена книгами и брошюрами, напечатанными в местной типографии. Вход в ларёк был перегорожен столом, на котором тоже лежало несколько стопок подобных брошюр — все одинаково серые, неаккуратно сшитые, на рыхлой бумаге с кривыми буквами и с редкими гравюрными черно-белыми иллюстрациями. Это были учебники, саги о героях Муоса, справочники и столь модные в последние время путеводители по подземным поселениям. Но не это чтиво привлекло внимание Веры.

На почётных местах среди стопок блеклой литературы были разложены «манускрипты» — книги, напечатанные давным-давно, ещё на Поверхности. Они стоили во много раз дороже, но не падкость жителей Муоса на древности была тому причиной. Даже теперь, по истечении долгого времени бумага этих чудесных изданий была удивительно белой и гладкой, буквы ровные и крупные, а поля большие — древние не экономили на бумаге. Поистрепавшиеся, но всё ещё глянцевые обложки; цветные иллюстрации. Даже во внешнем виде их было что-то притягивающее, почти магическое, не говоря уже о неповторимом запахе настоящих книг. Они повествовали о странах и людях, которых давно нет; о событиях, которые всеми забыты и уже давно кажутся нереальными. Они были написаны людьми и для людей, которые не знали, что такое подземный ад под названием Муос, которые не ведали голода и страданий. Вернее, то, что они называли этими словами, на самом деле не было таковым. Хотелось читать эти письмена умершей цивилизации, чтобы хотя бы на несколько часов уйти в тот нереальный мир, который теперь кажется раем.

Но даже не эти творения прошлой эпохи привлекли внимание Веры. Её внимательный взгляд выхватил среди десятков разноразмерных книг одну — «Дзікае паляванне караля Стаха».[1] Уникальная память Веры вернула её на полтора десятилетия назад, в Мегабанк. Эта книжка стояла на полке их поселковой библиотеки. Дети её не любили — была она написана на полузабытом их родителями и тем более не понятном им самим белорусском языке, и картинок в ней не было, кроме полуабстрактной иллюстрации на обложке, изображавшей несколько лошадиных голов. Пожалуй, единственным читателем этой книги была Вера. Зная назойливость своей дочери, отец откровенно боялся «Дзікага палявання», вернее, приставаний Веры, требующей объяснить ей то или иное слово. Вера серьёзно увлеклась переводом этого недетского произведения, аккуратно надписывая над белорусскими словами их русский перевод. Это если отец ей подсказывал подходящее слово: кое-что он помнил из белорусского, кое-что ему удавалось додумать, догадаться по смыслу. Но чаще он вынужден был говорить «не знаю», что учителю было не к лицу. В конце концов, он пообещал Вере найти белорусско-русский словарь и вроде бы даже заказал его в тот последний поход торговой группы мегабанковцев.

Благодаря своей непопулярности книга сохранилась почти в первозданном виде — Вера медленно перевернула глянцевую цветную обложку и титульный лист. Так и есть — вот её карандашные надписи над непонятными словами и ещё больше вопросительных знаков над теми словами, которые так и остались непереведёнными. Книга, как некий волшебный артефакт, вернула её в Мегабанк, на колено отца, в их уютную комнатку при свете лучины.

— Я вам за полцены, всего за десять муоней… Могу ещё что-нибудь… Чем интересуетесь?..

Продавец, вернее, продавщица Вериных лет была удивлена. До этого она уныло сидела за прилавком. Военные книг не покупали никогда, может быть, кто-то из солдат и читал книги, но проявление любви к чтению у них, видимо, считалось бабской слабостью. Поэтому торговка даже и не думала зазывать к себе убров. Когда же один из них подошёл и, как ошалелый, стал рассматривать книжку, которую даже завзятые книголюбы, полистав, откладывали в сторону, бедная девушка вскочила с места, заподозрив в этом какую-то опасность для себя.

— Откуда эта книга?

Девушка почти потеряла дар речи, её худшие опасения стали подтверждаться.

— Я… Я не знаю… Мой отец торговал давно, от него осталось… Но он уже умер…

Вера быстрым движением сняла рюкзак, засунула туда руку. В этот момент девушка даже ступила шаг назад, чуть не споткнувшись о стопки книг. Вера, не глядя на девушку, достала пачку ассигнаций и, не считая, бросила их на стол, а книгу засунула себе в рюкзак.

Вера не заметила, как вокруг всё затихло. Не только её товарищи, но и другие торговцы, а также прохожие, заставшие эту непонятную сцену, замолкли, наблюдая происходящее. Торговка, глядя вслед уходящему странному убру, рассеянно перебирала в руках муони, которых хватило бы на покупку трети книг в её лавке.

3

Во время постройки Белгосуниверситета подземные ярусы данного вуза оборудовались как убежища на случай ядерной войны. В последние годы перед Последней Мировой они были значительно усовершенствованы, расширены и соединены с единой системой МУОСа. В день катастрофы в подземные помещения сошли тысячи студентов. Однако в первые месяцы или годы им уже было не до учёбы — здесь вчерашние студенты просто жили, вернее, медленно умирали от голода и болезней.

Но уже скоро ещё единому, но уже трещащему по швам Муосу понадобились специалисты: медики, агрономы, зоотехники, электрики и, главное, администраторы для обеспечения жизни, точнее, выживания в аде Муоса. Незадолго до своей гибели последний Президент Беларуси Валерий Иванюк издал указ о создании Университета, который сначала занимал только несколько подземных помещений рухнувшего БГУ. Первый набор состоял лишь из трёх десятков студентов, которых обучали три преподавателя. Но по мере роста потребности в специалистах рос Университет. Со временем он стал не только учебным, но и научным центром Муоса. Кроме учебных аудиторий он располагал несколькими научными лабораториями, экспериментальными мастерскими, самой большой в Муосе библиотекой. Студенты жили в общежитии, расположенном на территории самого Университета, в маленьких, но уютных комнатушках. Университет обходился дорого. Но сначала власти МУОСа, потом Центра, а потом и Республики готовы были платить эту цену. Студентов здесь в какой-то мере баловали — они получали неплохое питание и почти не были ограничены в дисциплинарном порядке. Их на время освобождали от забот, хотя не давали забыть, в какой кошмар им придётся вернуться со временем. От них требовалось только одно: учиться. Здесь царил вольный дух, и студенты были почти друзьями с преподавателями. Какой-нибудь второкурсник запросто мог вступать в горячий спор до хрипоты с седым учёным, решая важную или не очень важную проблему, и у него были шансы доказать свою правоту. Отсутствие литературы в остальном Муосе, ничтожный уровень общего образования создавал неслыханную интеллектуальную пропасть между всеми обывателями и учёными-преподавателями. Уже с первых лекций харизматичным преподавателям удавалось создать себе имидж обладателей сакральных знаний рухнувшей цивилизации, и для студентов они становились кумирами. Здесь не было кружков и факультативов, но студенты после занятий и самоподготовок толпами шли в лаборатории, где охотно становились помощниками, ассистентами, а иногда и добровольными подопытными.

Самых талантливых отбирали — им выпадал шанс остаться в Университете или попасть в одну из лабораторий. А остальные возвращались в свои поселения: полные знаний, энергии и энтузиазма сделать Муос лучше. Проходили годы, и жестокая реальность грубыми жерновами перетрёт в их душах весь энтузиазм. Вчерашние самоуверенные романтики со временем станут флегматичными роботами, механично делающими свою работу, разуверившимися в возможности сделать эту жизнь хоть чуть-чуть лучше. И всё же память о счастливых университетских днях не выветрится в них никогда; что-то заложенное в специалистов ещё в Университете будет теплиться в них всю жизнь. Что-то такое, что не даст им пасть до уровня всеобщей дикости, ощутимо будет выделять на фоне общей серой массы. Поэтому Университет всегда оставался не только мозгом, но и железой Муоса, выпрыскивающей в его умирающие артерии животворящие гормоны. Власти это знали и не жалели средств на Университет.

За столами-партами сидели пять курсантов: двое армейцев и три убра. Вера с любопытством рассматривала большую аудиторию. Когда-то это было спальное помещение университетского убежища. Двухъярусные лежаки давно уже убрали, постоянно подтекающие потолок и стены тщательно подкрашивались весёленькими красками. Аудитория была плотно заставлена столами-партами, принесёнными в незапамятные времена сверху — из мёртвого БГУ, и шкафами с различными учебными пособиями. Стены под самый потолок заняты полками с учебным инвентарём, промежутки между полками завешаны таблицами, графиками, детальными изображениями выпотрошенных животных, каких-то непонятных инструментов и приборов. Эта же аудитория три раза в день становилась студенческой столовой. И устоявшийся кисловатый запах людской пищи несколько сбивал с учебного настроя.

За длинным, на всю ширину класса, учительским столом сидели три человека, совершенно не похожие друг на друга: представившийся деканом энергичный седой дедок с длинными волосами, по-пижонски схваченными сзади резинкой; бесцветная тётка лет сорока, постоянно натянуто улыбающаяся, демонстрируя свои жёлтые зубы, и генерал в серой униформе, который не скрывал на кислом лице своего пренебрежения к участию в этой встрече. Вера узнала генерала Дайнеко.

Говорил, в основном, дедок:

— Ну что ж, молодые люди, рад вас видеть в этой аудитории. Сразу пять курсантов — такого я не припомню со времён Великого Боя. Н-да… Причины этому совсем не радостны… Н-да… И вы все, надо думать, участвовали в этом. Герои, так сказать… Ну и мы, можно сказать, внесли свой скромный вклад, создавая то, что вы выплеснули в Комсомольское озеро… Н-да…

Слушать затяжную вступительную речь декана было неинтересно, а глазеть по сторонам — не совсем уместно. Поэтому Вера занялась изучением стола, за которым сидела. Многие поколения студентов трудились над тем, чтобы оставить память о себе на поверхности видавшей виды столешницы. Она не раз закрашивалась, но упорство пожирателей наук было сильнее любого слоя краски. Ручками и циркулями по всей поверхности выводились графические и текстовые гравировки. Монументальные изречения вроде: «Аграрии 12-й год» или «Здесь сидел я» перемежались с романтическими сердечками, нанизанными на арбалетные стрелы, и объяснениями в любви. Кое-где встречались боевые кличи: «Смерть ленточникам!» и даже политические карикатуры с изображением лесников и американцев. Вере хотелось найти какой-нибудь след, оставленные студентами, жившими «до». Но ничего такого она не находила. Разве что: «Я из Гомеля!» — вроде бы ей не приходилось слышать о поселении с названием «Гомель», но ведь Муос — большой. И даже если это поселение располагалось на Поверхности ещё до Последней Мировой, не исключено, что его автор написал изречение уже здесь, под землёй. И всё же почему-то ей хотелось верить, что эта надпись сделана ещё до того, как парта была перенесена вниз. Вере на мгновение захотелось улететь на несколько десятков метров вверх и на несколько десятилетий назад, оказаться в настоящей, освещённой солнцем аудитории, среди улыбающихся беззаботных студентов, одетых в красивые лёгкие одежды. Но она тут же изгнала от себя эту слабость и усилием воли заставила себя вслушаться в то, что говорят декан и те, кто с ним.

— …Вы, господа будущие офицеры, конечно же, ожидаете, что здесь вас будут учить каким-то хитрым секретным приёмам и техникам ведения войны…

Дедок, хитро улыбаясь, сделал паузу и весело подмигнул курсантам. Насладившись ожиданием на их лицах, он, растягивая слова, продолжал:

— Нет, дорогие мои! У нас — гражданское заведение, и ничему такому здесь не учат. Да и каким-таким премудростям ведения войны учить вас, прошедших столько боёв? В этом вы уже давно сами себе учителя и ученики. Но! Вы становитесь офицерами, а значит, должны быть выше тех солдат, командовать которыми будете. И прежде всего вы должны быть выше по уровню интеллекта, уровню своего образования. Коли вас отобрали, значит, вы уже сильнее своих коллег физически, лучше дерётесь и стреляете. Но вы должны стать ещё и умнее их, вы должны знать об этом мире больше своих товарищей. А ведь в этом мире есть много такого, что совсем не связано с войной! До Последней Мировой, чтобы стать офицером и командовать солдатами, надо было учиться пять лет. Пять лет! Офицер становился прежде всего интеллигентом, психологом, а уже потом боевым командиром. Конечно, у вас будет несколько спецкурсов, связанных с вашей работой, в преподавании которых нам любезно окажут помощь наши друзья из Штаба. Поэтому формально вы считаетесь курсантами Академии. Но в основном вы будете изучать именно общие науки, как обычные студенты Университета… Это большие блоки дологии и вневедения, азы философии, прикладную психологию, управленческие спецкурсы, биологию Муоса, основы безопасности…

Вера не выдала своего удивления, чего не скажешь об её однокашниках. Кто-то хмыкнул, двое стали недовольно перешептываться. Ещё бы: они — одни из лучших воинов Муоса — шли сюда, чтобы научиться воевать ещё лучше, а им предлагают полгода корпеть над учебниками, изучая совершенно бесполезные творения писарей-бездельников. Целых шесть месяцев потратить не понятно на что, одновременно теряя свои военные навыки. А в это время их товарищи будут гибнуть, выполняя опасные задания! Вера внимательно посмотрела на генерала. Этот здоровяк совершенно нелепо смотрелся рядом с худосочными и низкорослыми университетскими клерками. До сих пор он молчал, мрачно рассматривая свои здоровенные кулачища, выложенные прямо на стол. Нетрудно было заметить, что он не совсем уверен в полезности такого шестимесячного времяпрепровождения его подчинённых. Услышав ропот в аудитории, генерал Дайнеко медленно поднял свою голову и гаркнул так, что дедок вздрогнул, а тётка от испуга отшатнулась в сторону, чуть не упав со стула:

— Встать!

Курсанты вскочили, вытянувшись в струнку. Генерал налитыми кровью глазами уставился на стоявшего у первой парты армейца, которого он застал шептавшимся со своим коллегой. Несколько секунд звонкой тишины прекратил опять же голос генерала, сдержанный, но от этого не менее страшный:

— Если кто-то чем-то не доволен — рапорт на стол и пошли вон в свои подразделения дальше воевать. Но уже никогда вы сюда не попадёте — это я вам обещаю! Итак, я спрашиваю, кто-то не хочет здесь учиться? Отвечать!

— Никак нет, товарищ генерал, — не совсем синхронно ответили пять голосов.

— Ладно, идём дальше. Вы будете не только учить то, что вам скажут профессора, но будете это учить очень старательно, намного лучше штатских. Понятно?

— Так точно, товарищ генерал, — почти в один голос ответили курсанты.

— А у тебя, — генерал даже не посмотрел на бедного армейца, но тот не сомневался, что речь идёт именно о нём, — я лично приму экзамен. И будь уверен: будь то психология или дология, у меня хватит знаний, чтобы тебя протестировать, как следует. Ты понял?

— Так точно, товарищ генерал, — покрываясь потом, ответил армеец.

Генерал разрешил курсантам сесть и, повернувшись к профессору, едва заметно кивнул головой, как бы разрешая продолжить. Тот, ещё не отойдя от шока, дрожащим голосом сообщил:

— Я, собственно, всё сказал. Ирина Васильевна продолжит.

Тётка затараторила, желая быстрее выпалить всё:

— Вы считаетесь курсантами Академии Штаба. Но фактически вы будете студентами Университета. Вам придётся на время снять свою форму, чтобы не смущать других студентов, и выбрать себе студенческие комбинезоны. У нас есть так называемая казарма, вернее, отдельная комната на шесть коек специально для курсантов. Мужчины будут жить там. Но, насколько я знаю, среди принятых в Академию есть одна девушка…

Оба армейца, которые после краткой речи генерала не шевелясь, вытянув в струну спины, сидели за первой партой, после этих слов не выдержали и обернулись назад, ища среди убров лицо другого пола. Оба удивлённых взгляда остановились на Вере, как наиболее подходившей по внешним признакам под определение «девушка». Они, конечно, слышали о том, что в спецназе служит девушка, наверняка с другими армейцами смаковали предположения насчёт того, как она оказалась в спецназе и за счёт чего она там держится, но вот то, что она вместе с ними поступит в Академию, — этого они явно не ожидали. Впрочем, долго выдавать свою реакцию по данному вопросу они не решились и, встретив равнодушный взгляд Веры, сразу же отвернулись, заняв прежнее положение «сидя смирно». А замдекша тем временем продолжала, обращаясь к Вере:

— Я слышала, что в Урочище вы жили в одной казарме с мужчинами. У нас это, знаете ли, как бы не принято. Просто чтобы не было разных там разговоров у студентов. И поэтому я надеюсь, что вы не будете против, если мы вас поселим в женской части общежития с другими студентками.

Вера равнодушно пожала плечами, чем очень обрадовала тётку. Обращаясь уже ко всем курсантам, она продолжила:

— Вы будете получать студенческий паёк, а также немного белкового дополнительного питания: козий сыр утром и козье молоко вечером. Но на имеющиеся у вас муони вы сможете докупать продукты в столовой университета. Выход за пределы Университета, а равно любое общение, в том числе и переписка с внешним Муосом, категорически запрещены. Вы, как и другие студенты, должны оставить все свои проблемы за гермоворотами Университета — всё равно в ближайшие полгода вы их решить не сможете, как бы не терзались этим. А любое общение, любая не связанная с обучением информация, будет отвлекать вас от главной цели — за короткий срок получить максимум знаний. Может, кому-то это покажется неправильным, но вы должны принять за истину: здесь всё создано для того, чтобы стать хорошим специалистом, в вашем случае — офицером и командиром. Это единственная задача для вас на ближайшие полгода. Вы получите расписание занятий. Никто не будет специально отслеживать, ходите вы туда или нет, но пропуски занятий считаются оскорблением преподавателю.

— Пусть попробуют пропустить, — снова рявкнул генерал, чем озадачил докладчицу. После этого она долго мялась, так как пришло время затронуть ещё одну щепетильную и самую неприятную для неё тему.

— Знаете ли… Мы объясняем это всем студентам… и курсантам тоже. Дело в том, что здесь у нас живут рядом и юноши, и девушки. Концепция внеучебной жизни Университета не позволяет нам налагать какие-то строгие ограничения на их… в смысле, ваше… времяпрепровождение. Вы — взрослые люди и должны думать обо всём наперёд… У нас иногда случались пары, иногда девушки беременели, в чём нет, собственно, ничего плохого… Но вы должны запомнить одну вещь: Инспекторат Республики заранее планирует, в какое поселение должен попасть каждый из специалистов после окончания учёбы. И они попадут именно в эти поселения — каждый в своё, несмотря ни на какие обстоятельства. Влюблённость, беременность и рождение ребёнка не являются исключениями из этих правил. Шансы когда-нибудь оказаться и жить в одном поселении у этих пар ничтожны…

4

Вера шла, едва не наступая на пятки семенившей впереди замдекши. Университет был маленьким замкнутым миром, из которого во внешний Муос можно было попасть только через гермоворота, охраняемые снаружи нарядом армейцев. В узких кривых петляющих коридорах всегда было шумно, сновали туда-сюда студенты и студентки. Каким-то немыслимым образом вирус студенческой бесшабашности и беспричинного веселья не был уничтожен ядерным ударом и десятилетиями беспросветной агонии Муоса. Этот вирус переселился из когдатошнего БГУ в стены своего подземного правопреемника и успешно здесь размножался. Юноши и девушки смеялись, деловито обсуждали научные проблемы, заигрывали друг с другом. Раз или два на их пути встретились читающие студенты, рассевшиеся прямо на полу так, что через их ноги приходилось переступать. Замдекша лишь качала головой, но замечания не обращавшим на неё никакого внимания молодым людям не делала. На всём протяжении стены в коридорах были завешаны старыми пожелтевшими учебными плакатами, какими-то университетскими объявлениями и расписаниями, главным образом написанными от руки на серой бумаге. Почти в самом конце коридора замдекша открыла дверь.

— Девочки, принимайте новенькую. Знакомьтесь: это — Вера. Она, девочки, не поверите, — военная, — с неестественной бодростью и всё той же натянутой улыбкой представила Веру замдекша, входя в комнатушку, или, как здесь её называли, кубрик университетской общаги.

После сумрака коридора неэкономно-яркий свет потолочной лампы на несколько секунд заставил Веру зажмурить глаза. Привыкнув к свету, она осмотрелась. Если бы Вера когда-нибудь ездила в поездах, она бы непременно сравнила кубрик с вагонным купе: по обе стены установлены трёхъярусные нары, нижние два яруса — спальные места для студентов, верхний — для их вещей. У противоположной от входа стены — столик, заваленный книгами и конспектами. Вот только окна с бегущими за ним пейзажами не было — вместо него в стену набиты штыри и гвозди, на которые подвешены на вешалках сменная одежда студенток, мешки с какими-то их пожитками, а на одном маленьком гвоздике — тусклая иконка с почти неразличимыми ликами святых.

Стены, по крайней мере, боковые, — просто фанерные или гипсовые перегородки, рассекавшие большое помещение бункера на комнаты студенческой общаги. Слышимость происходившего в соседних комнатах была изумительной, отчего создавалось впечатление, что находишься в квартире одной из муосовских станций.

На нижних койках сидели, поджав ноги, две девушки. Отложив в сторону конспекты и книжки, они внимательно рассматривали Веру и сдержанно улыбались, ожидая, пока замдекша оставит их. Та дала несколько ненужных советов о том, как Вере расположиться, где найти столовую и туалет, и удалилась.

— Танюша, — шустро вскочила с кровати и протянула Вере руку девчушка. Она не назвала себя «Татьяной» или «Таней», а именно «Танюшей», может быть, потому что её внешность гармонировала именно с этим уменьшительно-ласкательным оттенком имени. Она была совсем малорослая, едва Вере до подбородка, и смотрела на Веру снизу-вверх. Несмотря на обычную для девушек Муоса худобу, Танюша была удивительно круглолица, и со своими непослушными каштановыми кучеряшками, обрамлявшими немного прыщавый лоб и круглые щёки, своим носиком-кнопочкой она была чем-то похожа на пупса. Вот только вниз от носика к уголкам губ шли две морщинки, и на лице были едва заметные пигментные пятна, да что-то ещё во всей внешности подсказывало, что Танюша лет на пять старше, чем кажется. Правда, всё это не сильно портило в общем-то симпатичное лицо девушки, потому что оно было у неё необыкновенно живым, и голос был какой-то детский, с приятной картавинкой, и улыбалась она по-ребячьи заразительно. Вера, не сдержавшись, тоже улыбнулась и пожала маленькую ладошку.

— Лидия, — совсем уж официально представилась вторая девушка. Она была полной противоположностью Танюше: высокая, стройная, светловолосая, светлолицая, с полными яркими губами. Длинная коса с вплетённой в ней белой лентой спускалась с плеча. В поселениях девушки редко могли позволить себе такую роскошь: чтобы мыть длинные волосы, надо больше воды и мыла, намного больше той бесплатной нормы, которая положена рядовому гражданину Республики. Лидия, очевидно, могла себе это позволить, а значит, была дочерью специалистов высокого ранга или каких-нибудь буржуа. Она явно гордилась своей косой, как, наверное, и своей внешностью вообще. И, впрочем, было чем гордиться — Вера решила, что такие девицы должны очень нравиться мужикам.

Обе девушки были одеты в серые льняные университетские комбинезоны, не раз штопанные и сотню раз стиранные. Но Танюшин комбинезон ей был слишком велик и ещё больше выделял её детскость, а на Лидии сидел в самый раз. Возможно, эта красавица сама его под себя ушивала, так что мешковина почти не скрывала идеальных изгибов её фигуры. Вере показалось, что на неё Лидия смотрит презрительно. По её меркам, Вера явно была не красавица. Когда она переодевалась в такой же комбинезон на университетском складе, то насмотрелась на себя в зеркало (раньше как-то редко приходилось видеть себя в полный рост) — одни кости и мышцы, скуластое лицо, растрёпанные недлинные волосы — Лидии было над чем чувствовать своё превосходство.

И всё-таки Лидия первая протянула свою руку, и вопреки первому впечатлению, пожала шершавую ладонь Веры довольно крепко для девушки, желая, видимо, показаться дружелюбной. Вдобавок она приветливо улыбнулась, показав широкую щёлочку между двумя передними зубами. «Наверняка такой изъян должен беспокоить эту фифу» — подумала Вера. Впрочем, своей зародившейся неприязни она не выдала.

— Я эм Джессика, — заставил вздрогнуть Веру неожиданный звонкий голос, раздавшийся из-за спины. Вера резка обернулась и увидела ещё одну жительницу этого кубрика. Цвета крепкого чая кожа, жёсткие, заплетённые в маленькие косички волосы, приплюснутый носик — это была мавританка. Она её сразу не заметила, потому что та до этого не выглядывая лежала на верхней полке. Увидев мулатку, Вере даже на секунду подумалось, не дочь ли это той мавританки с Партизанской, за которую она когда-то неудачно вступилась, пытаясь защитить от мужа. Неприятные воспоминания об этой глупой ситуации начали выползать наверх и, наверное, каким-то образом отразились на лице Веры, потому что Джессика грустно опустила глаза и отодвинулась к стенке, так и не решившись протянуть Вере руку.

— Она с Резервации, одна на весь Университет, а отдельных кубриков нет, вот её к нам и подселили, — как бы оправдываясь, сообщила Танюша, — Да ты давай, на свободную полочку залазь. Это ничего, что тебе на верхней придётся? Слышь: это правда, что ты солдатка? Не, ну здорово! Правда! Я и не знала, что женщин в армию берут, правда! Хотя, я тебе скажу, бабы драться не хуже мужиков могут. Вот у нас, в Верхней Степянке, когда ползуны в Большой Лаз прутся, так вся станция подымается, даже дети. И я пару раз ходила в Лаз на ползунов, но потом меня пускать перестали, когда заметили, что я к науке способная, беречь, значит, стали.

5

За последние несколько лет это был первый день, когда Вера не была не на задании и не на тренировке. Но устала она ничуть не меньше. Дело в том, что сразу после сбора в классе, когда других курсантов уже размещали в кубриках, её вывели за пределы Университета якобы для какой-то проверки. Вере это показалось странным, ведь её уже приняли в Академию, и что в ней проверять нужно было ещё — не понятно. Её привели в штабной бункер. Впрочем, сам бункер она не увидела, потому что на подходе к нему ей завязали глаза и сняли повязку только в маленьком кабинете, убранством которого были тяжёлый стол с настольной лампой и две табуретки. На одну из них, придвинутую к столу, штабной офицер кивнул Вере. Сам стал рядом, опёршись о стол и нависнув над нею. За столом сидела женщина, представившаяся инспектором-психологом: а рядом с нею — мужчина, тоже инспектор-психолог. Они несколько минут молча изучали Веру. Казалось, что её в чём-то подозревают и сейчас начнут пытать, но этого не произошло. Офицер сообщил:

— Мы должны тебя получше изучить. Хочешь спросить, почему из всех только тебя? Причины две. Одна тебе, я думаю, понятна. Ты — первая женщина в силах безопасности, тем более скоро станешь офицером. Мы должны быть уверены, что не ошиблись. Вторая причина проверки в том, что ты провела много времени вне Республики, во внешних кланах…

Вера удивлённо подняла глаза на офицера:

— Я была в одном клане, как вы это называете. И этот клан — диггеры, а диггеры — это союзники Республики. И туда я — рождённая в Республике — ушла не сама, меня туда отвёл следователь…

— Как ты там оказалась — я знаю, — грубо прервал её офицер. — Меня интересует, что было до того, как ты там оказалась, и что было после того.

— Что было до того? Вы меня спрашиваете, что было до того, как чистильщики вырезали всё поселение Мегабанк? Убили мою мать, отца — администратора Мегабанка, братьев, друзей?

Вера не выдержала и быстро поднялась с табурета. Офицер положил руку на плечо Вере, не грубо, но сильно надавил, усаживая её на место, после чего нагнулся и почти в самое лицо Вере ледяным тоном произнёс:

— А я не уверен, что ты — дочь Пруднича Владимира, убитого администратора Мегабанка, я не уверен, что ты рождена в Республике, я ни в чём не уверен. Потрудись меня в этом убедить.

Вера смотрела на офицера, не веря своим ушам. Сначала обида, а потом и злоба переполнили её.

— У меня есть свидетель — следователь. Позовите его, он вам подтвердит, что я — дочь Владимира Пруднича.

Офицер с пренебрежением ответил:

— Следователь может подтвердить только то, что он нашёл тебя там после нападения чистильщиков, и что ты представилась дочерью администратора Владимира Пруднича.

— Но он видел меня в Мегабанке до нападения, когда приходил по поводу убийства моей матери.

— Представь себе, следователь не рассматривал всех детей. Во всяком случае, в его рапорте значится, что он не помнит, была ли ты в Мегабанке до нападения.

— Но тогда… Я вспомнила, — Вера не заметила, как заняла позицию оправдывающейся, и с радостью выпалила: — Следователь должен помнить один момент. Когда они нашли стоянку чистильщиков и уничтожали их, там с чистильщиками была тётя Нина из Мегабанка. Тётя Нина узнала меня и умоляла, чтобы я за неё заступилась…

— Вот этот момент из рапорта следователя как раз меня больше всего и настораживает. Он сообщил, что одна чистильщица стала просить тебя о помощи. Я ещё раз повторяю: чистильщица просила о помощи девочку, которая представилась дочерью администратора поселения Мегабанк, все жители которого сутки до этого были жестоко убиты. Не улавливаешь мою мысль?

— Но тётя Нина просила меня о помощи, потому что она сама из Мегабанка. Её обратили… её заставили… она согласилась с ними быть…

— Откуда ты это можешь знать? Ведь с твоих слов ты торчала в какой-то трубе! У тебя нет никаких доказательств того, что ты та, за кого себя выдаёшь! И то, что чистильщица просила о помощи тебя — явный признак того, что и ты — чистильщица, по крайней мере, в прошлом. И у меня есть гора других оснований подозревать в тебе врага Республики.

Вера теряла над собой контроль, её мышцы сами собой напряглись. В беспорядочном течении мысли формировался неясный план, как вырубить этого вояку, двух штатских и бежать из этого кабинета, из Центра. Бежать к своим, в Урочище, хотя туда нельзя. Бежать к диггерам — вот куда ей надо. Она уже ждала удобный момент для осуществления своего сумбурного плана, но в этот момент вмешалась в разговор инспектор-психолог, до этого молчавшая и внимательно наблюдавшая за Верой. Она мягко сказала:

— Майор, а я всё-таки начинаю ей верить. До этого не верила, а теперь думаю, что она та, за кого себя выдаёт. Доверьтесь моему профессиональному опыту, я умею читать людей. Вера, ты успокойся, пока не надо ничего говорить и объяснять. Просто подробно всё напиши с самого начала, с самых своих первых воспоминаний: всё, что знаешь про отца, мать, жителей Мегабанка — тех, кого ты помнишь. Потом про диггеров: всех, кого знаешь, кого помнишь. Если то, что ты сообщишь — правда, а я почти уверена, что это правда, офицер это проверит и все подозрения отпадут.

Вера писала очень долго, с непривычки у неё онемели пальцы, с напряжением сжимавшие карандаш. Офицер на это время куда-то ушёл. Женщина внимательно следила за тем, что пишет Вера, и иногда просила что-то уточнить. Второй психолог топтался у Веры за спиной, действуя на нервы. Иногда он нагибался, заглядывал из-за Вериной спины в бумагу и неожиданно, выкрикивая почти в самое ухо, задавал совершенно неожиданные вопросы:

— Сколько было жителей в Мегабанке до нападения чистильщиков?

— Двадцать семь, кажется.

— Врёшь — двадцать девять.

— Может быть, я не помню, я была слишком мала.

— Это — хорошая отговорка. Ладно. А сколько всего диггерских бригад и сколько всего диггеров в Муосе?

— В бригаде, обычно, десять — пятнадцать диггеров. А сколько бригад — я не знаю, не задавалась целью их считать…

— Отлично! — с ехидством заявил психолог. — Пробыв столько лет с диггерами, она не знает, сколько их! Зато соблаговолила сообщить, сколько диггеров в одной бригаде — информацию, о которой знает каждый ребёнок в Республике. Это должно добавить доверия к тебе? А где диггерские стоянки, ты тоже не знаешь?

— Почему же, знаю. Но не все, конечно. Ментопитомник — я там жила, это центральная стоянка диггеров. Ещё две-три… Но почему вы и это проверяете? Сомневаетесь, что я была у диггеров или что? Ну это ещё проще проверить: в рапорте следователь, надеюсь, сообщил, куда меня отвёл и откуда забрал; да и с Антончиком можете пообщаться — он подтвердит. Или в этом есть какая-то проблема?

— Есть проблема! Ещё какая! — из-за спины раздался спокойный голос офицера.

Вера и не заметила, как он снова вошёл в кабинет. Она обернулась на голос. Офицер и оба психолога молчали. Лицо офицера изменилось, на нём не было прежней суровости и неприязни к Вере. Теперь он выглядел намного старше, каким-то усталым и чем-то озабоченным. После минутной тишины инспекторша положила свою руку на ладонь Вере и спокойно, почти ласково глядя ей в глаза, сообщила:

— Мы на грани войны с диггерами.

Вера не верила услышанному, она быстро переводила взгляд то на инспекторшу, то на инспектора, то на офицера. Не было похоже, что они шутят или врут. У неё вырвалось само собой:

— Как же так, они же союзники Республики!

— Они были нашими союзниками, а может быть, ими никогда и не были. Их религиозные байки, тяга к Поэме Знаний — это прикрытие. В их планы входит насаждение своих сумасбродных аскетических идей и доминирование в Муосе. Их практически не интересуют материальные блага, не интересуют ресурсы поселений Республики. Их интересуют сами люди, главным образом дети. Такие же, какой была ты, когда впервые у них появилась.

— И что, вы хотите сказать, что они нападают на поселения и отбирают детей силой?

— Они детей воруют или заманивают, что, впрочем, одно и то же. У нас и раньше были подозрения на это. По крайней мере, пятеро детей пропало за последние три года, но доказательств того, что это сделали диггеры, у нас не было. Однако в последнем случае, когда с Красной Слепянки пропала девочка, жители организовали погоню и застали диггеров с ребёнком на одной из их стоянок. Почти всех, кто участвовал в погоне, диггеры убили.

— Я в это не верю! Они не могут никого убивать — они никому никогда не причиняют зла, никогда ни с кем не воюют.

Инспектор-психолог хмыкнул. Инспекторша с горькой улыбкой спросила:

— Так ли ни с кем?

— Ну, только с ленточниками.

Снова вмешался офицер:

— Вот видишь — они умеют перестраивать свои идеи. Сначала ленточники — потом мы. Впрочем, какой-то открытой войны пока нет. Они просто ходят по поселениям и уговаривают людей уходить в переходы, не подчиняться властям Республики. Я думаю, что это только начало. Цель — восстание против Республики. Если Республика падёт, начнётся новый кровавый хаос, в котором диггеры построят своё новое общество полуголых аскетов, если это можно назвать обществом. И я много не поставлю на тех, кто откажется в этом обществе жить. Но сейчас мы речь ведём не о будущем Муоса, а о твоём прошлом. Ты не даже не представляешь, насколько мне хочется увериться, что ты гражданка Республики, а не чистильщица или диггерша-диверсант! Поэтому пиши всё до мельчайших подробностей и помни, что каждое написанное тобою слово будет проверено и перепроверено. И не дай Бог тебе в чём-нибудь ошибиться.

Это прозвучало не как угроза, а как искреннее пожелание. Вере показалось, что офицер симпатизирует ей и говорит это так, как будто сам боится, что Вера допустит малейшую ошибку в своём изложении. И Вера писала, писала мелким почерком. Она потеряла счёт исписанным листкам. Она не боялась ошибки и последующих разбирательств. Ей просто хотелось доказать, что она — это она. Постепенно напряжение в кабинете спало. Уже не только инспекторша, но и её напарник разговаривал с Верой вполне дружелюбно. Старый майор молча прохаживался по кабинету, иногда куда-то уходил и возвращался, он уже не встревал в разговор и не смотрел Верину писанину. Когда допрос был закончен, и инспектор собирался завязать Вере глаза, майор остановил его на секунду и неожиданно сказал Вере:

— Ты, дочка, не серчай на нас. Работа у нас такая. Если всё, что ты нам сказала и написала, — правда, тебе не о чем беспокоиться. Иди, учись и ни о чём не думай.

На секунду Вере показалось, что с нею разговаривает Зозон или даже отец — столько усталости и скрытой боли было в его глазах. Казалось, что офицеру было неудобно за те слова, которые говорил Вере несколькими часами раньше, хотя не сказать их он тоже не имел права.

Теперь, лёжа на шконке, она вспоминала взгляд офицера и сказанные им слова. Тревога за себя полностью прошла — офицер не врал, говоря, что ей не о чем беспокоиться. Да и врать ему было незачем. Её немного тревожило то, что офицер сказал насчёт диггеров. Теперь Вера совсем не разделяла диггерские идеи и считала неправильным и даже трусливым их образ жизни. Но она не могла поверить, что диггеры действительно представляют какую-то угрозу Республике. Впрочем, диггеры как таковые её волновали не более, чем какие-нибудь крестьяне-республиканцы с забитого поселения. Ей просто не хотелось, чтобы что-то произошло с теми, кого она знала: Антончиком, Жаком. Скорее всего, между Республикой и бригадами произошла какая-то цепочка недоразумений, которые одна или обе стороны истолковывают не совсем верно. Но, так или иначе, до войны не дойдёт — это было бы совсем глупо. И в любом случае она на происходящее повлиять никак не сможет, по крайней мере, в ближайшие шесть месяцев. Так Вера себя совсем успокоила и отключилась.

6

Когда-то давно Вере нравились книги, нравились уроки её отца, нравилось узнавать новое. Но сначала трагедия в Мегабанке, потом годы диггерской аскезы и военной жизни в Урочище, череда смертей и убийств, казалось, напрочь выжгли в Вериной душе эти сентиментальные ненужности. То, чем ей предстояло заниматься в Университете, Вере изначально не понравилось, но это не вызвало у неё столь нестерпимой тоски, как у других курсантов. Начались университетские будни: лекции, задания, диспуты. И как-то незаметно давно уснувшая в Вере способная и любознательная девчонка «почемучка» (так называл её когда-то отец) пробудилась и потеснила, загнав в угол, Стрелку-воина. Раньше её познания о мире ограничивались лишь рассказами полуграмотного отца и нудной Поэмой Знаний диггеров. Но с первых же лекций горизонты Вселенной для Веры стали с головокружительной быстротой расширяться.

Преподавали в Университете живо и интересно, занятия шли с раннего утра до вечера. Вера даже забыла про тренировки — всё свободное время она занималась проглатыванием старых учебников из университетской библиотеки. Обилие поглощаемой Верой информации приводило её в какое-то восторженное оцепенение. Но чем больше она узнавала, тем явнее понимала, как мало знают учёные, не говоря уже о других жителях Муоса. Поначалу ей казалось, что университетские преподаватели по дологии и вневедению знают всё — так уверенно и живо они вели занятия. Но когда она решила выйти за рамки врученных ей серых брошюр по этим предметам, то узнала, что раньше таких наук не было. Наука дология (от предлога «ДО») — это нещадно краткое изложение знаний о том, что было до Последней Мировой войны — по истории, философии, литературе. Вневедение (от предлога «ВНЕ») — ничтожная выжимка информации по астрономии, географии, биологии той части Вселенной, которая лежит за пределами Муоса и которая неожиданно для Веры оказалась такой огромной.

Когда-то создатели подземного Университета ставили перед собой вопрос: нужно ли преподавать студентам неприкладные науки. Во времена, когда тысячи людей умирали от голода, войн и болезней, кощунственной казалось сама мысль рассуждать о далёких галактиках или древних цивилизациях, а тем более держать для этого штат преподавателей. Поэтому все не очень нужные знания было решено временно сбить в два спецкурса: дологию и вневедение. Но прошло время, и эти два поверхностных пересказа стали самостоятельными науками, и теперь даже преподаватели этих малополезных наук, обладали знаниями, ненамного превосходящими содержание написанных ими же брошюр.

Поначалу Веру увлекло вневедение. Когда-то давно из туманных объяснений отца Вера знала, что Муос лежит где-то внутри Земли, а над Муосом покоится разрушенный Минск. Она знала, что кроме Минска есть где-то Москва, из которой пришёл когда-то Присланный. Даже знала, что Земля круглая, и вроде бы Москва как раз на противоположной стороне Земли, и до неё дальше, чем дважды пройтись из конца в конец по Муосу (это ей сказал, кажется, отец, а может быть, и сама додумалась). Позже сухая Поэма Знаний расширила и конкретизировала эти примитивные представления, добавив в них несколько скучных цифр. А теперь она задумчиво вращала потрескавшийся от старости глобус в кабинете вневедения, всматриваясь в огромные сине-голубые пятна морей и океанов, читая названия островов, стран и городов, из которых ей знакомы только два: Минск и Москва. Снова и снова переводя километры в рельсы (самую большую единицу измерения расстояний в Муосе, равную длине одного рельса). Она терпеливо умножала вымеренные отрезки на глобусе на километры масштаба, а потом эти километры — на рельсы, и, пытаясь представить себе эти невероятные расстояния, задумчиво качала головой. Представления о мире в её голове срочно перестраивались: информация из книг, картинок, рассказов отца, собственных вылазок на Поверхность, увиденного глобуса, представления о расстояниях толклись в её голове, пытаясь выстроиться в новую картину с множеством огромных пробелов. От этого мысленного сумбура болела голова. Но Вера настойчиво пыталась заполнить эти пробелы, чтобы картина Мира стала для неё снова ясной и понятной.

— Вера, вы мне глобус не сломайте — он у меня единственный.

Обернувшись, Вера встретила взгляд добродушно улыбающегося препода по вневедению. Вячеславу Максимовичу было ещё далеко до сорока, хотя он старался сделать себя старше, отпустив небольшую бородку и усы.

Он привык, что к его предмету студенты относились в основном с лёгким пренебрежением. Особенно преуспевали в своём негативном отношении именно курсанты Академии. Нет, они не нарушали дисциплины, не шумели и не паясничали, как прочие студенты. Зато их безмерное отвращение к его «болтовне» было написано на высокомерно-равнодушных каменных лицах и передавалось в кратких скучных ответах на вопросы преподавателя, которые он им изредка задавал, не желая, но будучи должным это делать. И он отнюдь не был зол на этих брутальных юношей, потому что знал о том, что новые курсанты появляются несопоставимо часто по сравнению с количеством должностей в СБ, которые требовали высшее образование. Это могло означать только одно — эти ребята слишком часто гибнут. И не без удивления в списке очередного набора курсантов он увидел девушку, причём не какую-нибудь армейку, а именно бойца спецназа. В начале первой ознакомительной лекции он, как и ожидал, особой живости и любознательности на лице курсанта Пруднич не заметил, как, впрочем, и на лицах других слушателей Академии.

Вячеслав начал лекцию, начал её просто, как всегда. Достал из кармана удивительно круглую, как шар, картофелину и начал объяснять этим молодым людям на примитивном уровне, как огромен мир. Про то, что такое планета, и что наша планета называется Землёй, и что внутри она горяча, а сверху покрыта коркой, которая также тонка, как кожура у картофелины. И что Муос — это махонькая незаметная полость в самой верхней части картофельной кожуры. А по верху этой кожуры раскинуты гигантские равнины, горы и моря. И когда-то там жили люди, которые строили города и дороги. Он старался назвать им расстояния и количества жителей, переводя их в «тысячи тысяч», потому что в Муосе нечего было считать миллионами и миллиардами, и эти числа давно ушли из речи обывателей. Он им рассказывал про полярные льды и жаркие тропики; про нарывы на «картофельной кожуре», которые когда-то назывались вулканами. Потом он осторожно начал рассказывать про атмосферу и космос, про луну, солнце и звёзды; про другие планеты. Он старался не смотреть на скучные лица своих студентов — он и так знал, что сознание большинства из них просто не способно вместить то, что он говорит. Причём из года в год восприятие новыми наборами студентов внешнего мира пугающе деградировало. Это значило одно — люди становились кротами, они не только не искали возможности вырваться из Муоса, они необратимо теряли способность и желание жить на Поверхности.

— А на Луне люди были?

Вячеслав не сразу понял, что у него спросили.

— Что, простите?

— Вы говорите, что земное расстояние жившие «до» запросто преодолевали с помощью своих машин. И вы же говорите, что до Луны расстояние, равное десяти земным окружностям. Вот я подумала: может они могли добраться и до Луны с помощью этих же или более сильных машин?

Этот вопрос Вячеслава на несколько секунд поверг в ступор. Студенты, конечно, и раньше ему задавали вопросы. Но все вопросы были или глупыми, или примитивными, или просто уточняли то, что он до этого сообщал. Этот вопрос был совершенно другого уровня. Причём другого уровня во всех смыслах, потому что никогда на его памяти студенты не спрашивали его о том, что находится выше облаков. Но больше всего удивило то, что спрашивала его об этом солдатка Пруднич. И она явно не издевалась и не паясничала — она просто хотела узнать ответ на возникший у неё вопрос. Впрочем, студенты были удивлены не менее преподавателя. Они смотрели то на Веру, то на Вячеслава.

— Да, вы правы. Люди строили мощные машины, которые назывались «ракетами» или «космическими кораблями», и они побывали на Луне. Они построили постоянно действующую космическую станцию на земной орбите. Они посылали корабли к другим планетам и собирались самолично явиться на Марс, но помешала Последняя Мировая.

— И что на Луне?

— Что вы имеете в виду?

— Там жить можно?

— О нет, жить там нельзя. Нет. Там нет воздуха, воды, перепады температуры…

— А на других планетах?

— Нет, не думаю. Вернее, точно нельзя… нигде нельзя… А что вас, собственно, интересует?

Вера хотела спросить что-то ещё, но тут студенты начали ерничать: «О, наша Пруднич куда-то собралась…», и она осеклась. Она произнесла очень тихо, почти про себя, но Вячеслав был уверен, что расслышал или даже прочитал по губам её ответ: «Я хочу понять, чего мы лишились…».

На нескольких следующих лекциях Вера молчала. Вячеслав украдкой посматривал на Веру — она внимательно слушала, записывала, но вопросов не задавала.

Теперь она жадно изучала глобус, который он показал им на прошлой лекции. Это было не просто любопытство — это было изучение мира. Не было сомнений — эта девушка умна, необыкновенно умна и хочет много знать. И тем более не понятно, почему она в спецназе. Почему это пытливое дитя работает убийцей.

— Вера, вы мне глобус не сломайте — он у меня единственный.

Она отвлеклась от глобуса и посмотрела на него. Нет, она не смутилась и даже не поставила глобус на место. Она продолжала что-то обдумывать, может быть даже вести какие-то подсчёты в голове и, казалось, нуждалась в помощи. Но при этом ничего не говорила, а просто смотрела на преподавателя, ожидая, что дальше скажет он. Вячеславу захотелось поговорить с этой девушкой:

— Вера, что вы имели в виду, когда сказали: «Я хочу понять, чего мы лишились…»?

Девушка секунду подумала, потом посмотрела на глобус, аккуратненько его провернула по оси и вместо ответа задала вопрос, ткнув пальцем в аббревиатуру «США»:

— Это правда, что Америка первая начала войну?

«А ведь она читает что-то ещё, кроме моей жалкой брошюрки. Откуда бы ей, впервые увидевшей глобус, догадаться, что США — это и есть то, что иногда называли Америкой».

— Этого точно не знает никто. Было много государств, которые могли это сделать, и не думаю, что у Америки было для этого больше поводов, чем у других. Просто американские солдаты уже после Последней Мировой напали на Муос, и из-за всеобщей ненависти к ним стало принято считать, что именно американцы начали Последнюю Мировую. Да и какой смысл сейчас искать виноватых, тем более что виноваты, я так думаю, в какой-то мере все?

— Так вы хотите сказать, что американцы, пришедшие в Муос, не виноваты? — с плохо скрываемым возмущением спросила девушка.

— Нет, что вы, я не могу так говорить. Они пришли с войной, пришли убивать, насадили рабство — они преступники. Но дело в том… Я просто не уверен, что окажись наши военные или военные какой-нибудь другой страны возле мирных американских поселений, они не сделали бы то же самое. Просто в мире накопилось столько ненависти и зла, что они распирали мир изнутри, и рано или поздно мир должен был лопнуть. Но самое ужасное — это то, что после катастрофы ничего не изменилось — Муос снова тонет в ненависти.

Вере, видимо, не нравилось то, о чём он собирался договорить, и она переменила тему:

— Вы говорили, что радиация становится меньше. Значит, рано или поздно мы сможем выйти на Поверхность. Как скоро?

— Да, уровень радиации действительно становится меньше, но сущность распада радиации такова, что чем дальше во времени, тем медленнее он происходит. К сожалению, социальный распад в самом Муосе происходит быстрее, и темпы этого распада, наоборот, возрастают; люди всё больше дичают — поверьте, я это знаю: мне всё труднее преподавать своё вневедение, я встречаю всё меньше студентов, которые способны, а главное, желают его понять.

Вера недоверчиво, даже с каким-то сожалением, посмотрела на Вячеслава Максимовича. Конечно же, она не разделяет его пессимизм.

Преподавали в Университете и более полезные с прикладной точки зрения науки, чем вневедение и дологию. Например, топографию Муоса. До сих пор география Муоса познавалась Верой только эмпирически — путём хождения по туннелям и бесчисленным переходам и запоминания последовательностей расположения поселений и коммуникаций. Она знала, что командиры пятёрок спецназа пользуются картами, но это случалось довольно редко, перед какими-то операциями в отдалённых малознакомых поселениях. Но даже в этом случае командиры предпочитали основываться на описаниях и от руки нарисованных местными схемах. Было ли этому причиной не очень хорошее владение топографией или же плохое качество карт — Вера не знала, да и не задумывалась.

На вводном уроке топографии она впервые увидела карту Муоса. Долго вглядывалась в ассиметричный крест из двух жирных скрещенных линий метро с нанизанными на них бусинами станций и путаницы переходов с точками поселений. Вера медленно переводила взгляд со станции на станцию, с поселения на поселение, мысленно распутывая этот клубок. Постепенно Муос перестал ей представляться, как один большой длинный петлистый переход. Теперь она начинала его воспринимать целиком, объёмно и гораздо более полно. Карта Муоса надёжно откладывалась в её памяти, причём знакомые ей поселения и переходы, в которых ей приходилось бывать, отпечатывались ярко, образно, сливаясь с воспоминаниями об увиденном. Те места, которые были ей не знакомы, застывали в её памяти в сером цвете, но тоже запоминались надежно. Со временем Вера стала замечать и некоторые явные для неё ошибки, допущенные составителями карты. Видела она и обширные «белые пятна» — неисследованные уголки Муоса.

Иногда к ним приходили офицеры штаба, которые собирали только курсантов и заставляли их буквально зубрить некоторые законы Республики и военные уставы. На лекциях психологов их учили управлять подчинёнными, понимать намерения врага, уметь обманывать его или склонять его к капитуляции. На уроках биологии Муоса им рассказывали обо всех известных хищных животных и растениях подземелий, их повадках и уязвимых местах.

Но всё же больше Веру увлекали вневедение и дология, вернее тот пласт наук, которые стояли за этими сокращёнными спецкурсами. Первый месяц Вера буквально утопала в книгах, потеряв чувство реальности. Утром, вскакивая с постели, она бежала в одну из аудиторий, где до начала занятий наспех растягивалась, отжималась, проделывала ката и вела бой с тенью. Но это было только в первые дни. Со временем «спортзал» был забыт, всё время занимали книги. Вера читала в столовой, в перерывах между лекциями, и много читала в самом кубрике. Она не общалась со своими сослуживцами, решившими между собой, что Стрелка окончательно свихнулась, она не замечала соседок по кубрику и почти не замечала их девчачьей жизни.

Посещение университетской библиотеки для неё было тяжёлым испытанием: глаза разбегались от пестревших здесь книг, в основном изданных давно — на Поверхности. И осознание того, что, как ни старайся, за выделенные ей на учёбу полгода ей не прочитать и двадцатой части, разжигало в ней какую-то нелепую жадность, делая мучительным выбор, какой очередной книге отдать предпочтение.

Как ни любила Вера когда-то заучивать Поэму Знаний, всё же выбранные диггерами для заучивания сухие истины стали готовым информационным скелетом в Вериной голове, который теперь очень быстро обрастал тучными пластами дополнительных знаний. Она усиленно штурмовала старые школьные учебники физики, химии, алгебры и геометрии, чтобы понять суть вещей, законы, управляющие миром. Она хотела впитать в себя всю мировую историю, от каменных топоров до Последней Мировой войны. Она вычитывала и зачем-то заучивала наизусть физические характеристики планет Солнечной системы; пыталась понять, что такое туманности, квазары и чёрные дыры. Сначала она и сама не могла себе объяснить, зачем ей всё это. Иногда, как бы очнувшись на мгновение, она возвращалась в реальность, существующую за входом в Университет. Она, как и прежде сознавала, что её профессия — это крупная игра со смертью, что её могут на следующий день после окончания учёбы убить. Так зачем же эти совершенно ненужные, нелепые знания? Но сначала интуитивно, а потом всё более осознанно Вера сделала вывод, что всё её существо ищет Главную Истину. То, Что лежит в основе всего. То, что делает осмысленным произошедшее с миром и происходящее в Муосе. Если её найти, она бы поняла смысл жизни, а значит, когда придёт время, могла бы спокойно принять смерть. Вот только где скрыта эта Истина? В элементарных частицах? В Большом Взрыве? В теории относительности? В истории человечества? Древние непременно должны были знать эту тайну, может быть, не все, лишь только самые умные из них — те, кто писал эти книги. И Вера искала Истину. Казалось, что она откроется вот-вот, в следующей главе книги. Но Истина ускользала…

Со временем Вера накинулась на труды философов. И ей казалось, что она уже обрела Истину в красивой философской системе кого-то из античных мыслителей, объяснявшей всё и вся. Но в другой книге она увидела совершенно другую, не менее аккуратно и детально выстроенную философию мира. Прочитав ещё и ещё одну книгу, её охватило разочарование, граничащее с отчаянием: каждый философ видел мир по-разному, так, как ему хотелось. А значит, вся их писанина — это только их субъективное мнение, и это не Истина.

7

Между тем, Вера впервые после Мегабанка оказалась в по-настоящему женской компании. В диггерских бригадах были женщины, но странные диггерские внутрибригадные порядки, где «не по делу» практически не разговаривали, делали мужчин и женщин какими-то безлико-бесполыми существами. В Урочище были женщины, но они играли роль хозобслуги спецназа, и Вера за всё время, кажется, ни с одной из них не перебросилась и словом. Оказавшись в кругу девушек-ровесниц, она поначалу чувствовала себя не в своей тарелке. Не будучи особо разговорчивой, она бы и здесь предпочитала жить сама по себе.

Кроме имён о своих соседках она лишь знала, что Джессика учится последний, третий год на врача и после окончания уйдёт в Резервацию. Второкурсница Танюша — с какого-то далёкого поселения и вернётся туда администратором. Её одногодка Лидия — из Центра, её родители работают в закрытом бункере геотермальной станции, и Лидия училась на физика-электрика, чтобы продолжить их дело.

Но вот однажды, когда она, лёжа на своём втором ярусе и вчитываясь в «Популярные знания об элементарных частицах», пыталась понять, как это электрон может не иметь массы покоя и при этом в конкретный момент времени не находиться ни в какой точке, прямо у её уха раздался бойкий голосок:

— Вер, а Вер, а давай выйдем! Дело есть.

От неожиданности Вера вздрогнула и тут же с досадой подумала, что она совсем здесь теряет бдительность. Это Танюша, незаметно забравшись на свою шконку и привстав на цыпочки, заглянула к Вере. Вере хотелось огрызнуться, но этот ангелочек с обезоруживающей улыбкой умолял:

— Верочка, ну очень надо, правда. Пошли, выйдем.

Со своей шконки спустилась Джессика и вышла в коридор, прихватив с собой какую-то медицинскую книжку. Ещё не понимая, в чём дело, ловко спрыгнула на пол Вера и поплелась за Танюшей. На выходе они столкнулись с Лидией, которая держала за руку какого-то дылду, подстриженного под ёжик. Лида с дылдой быстро юркнули в кубрик, хлопнув за собой дверью. Джессика, подошла ближе к коридорной лампочке, опустилась прямо на пол и раскрыла книгу, тщательно что-то в ней вычитывая и записывая своим мелким почерком в жёлтые листки. Вера недовольно спросила у Танюши:

— И что дальше?

Та беззаботно застрекотала, смешно морща свой кнопочный носик:

— Ну, Вера, ты совсем как маленькая. Мы и так, как ты пришла к нам, тебя не трогали. У Лиды есть друг. У них — л-ю-б-о-вь. Понимаешь?

То, каким важным заговорщицким тоном Танюша протянула слово «любовь», заставило Веру улыбнуться. Она уже не злилась и решила дальше поиграть в непонимающую тупую солдатку.

— Ч-т-о у них? — спросила она, спрятав улыбку и умышленно насупив брови.

Танюша оглянулась по сторонам, реально боясь, чтобы их не подслушали:

— Л-ю-б-о-вь. Ты что, и вправду не понимаешь?

Вера отрицательно помахала головой, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть со смеха. Танюша озадаченно стукнула себя ладошкой по лбу.

— Вот так мы и знали. Ты, Верка, не обижайся, но Лидка была права: тебе на войне троху мозги отбили. Они не правильные у тебя там, мозги-то.

Танюша тыкнула пальцем в Верин лоб, на всякий случай показывая, где именно находятся Верины мозги.

— Не, ну ты, конечно, по-своему умная, мы не спорим. Там книжки всякие непонятные читаешь. Но всё равно ты какая-то завёрнутая. Вот не обижайся. Вот тебе крест (Танюша перекрестилась), обидеть я тебя не хочу. Но так, как ты, нельзя!

— А как нужно?

— А вот так, как все нормальные студенты живут. Ты что ж, не понимаешь, что так здорово, как здесь, уже не будет (Танюша нравоучительно помахивала указательным пальчиком перед Вериным носом, заглядывая при этом на неё снизу-вверх). Учёба учёбой, но юность-то проходит. Где ж, как не здесь, веселиться? В поселениях, куда мы уйдём, веселья уже не будет.

— Ты что-то там про любовь мне хотела рассказать.

— Ах, да. Значит, про «л-ю-б-о-вь» (Танюша по-прежнему тянула это священное для себя слово. Она не замечала иронии в Верином голосе). Вот Лидка, например. Когда пришла в том году, такая уже неприступная была — что ты, что ты. А видала, какая красавица она у нас? То-то. Пацаны все хвосты распушили перед нею. А она, как королева, ходит: «фи-фи» на них. Но жила с нами Ритка-агрономша с Площади Победы (она уже выпустилась в том году — ты как раз на её шконке лежишь), так та типа тебя — на рожу не очень…

Танюша поняв, что сказала лишнего, поперхнулась и поправилась:

— Я хотела сказать — типа меня. Ну, так эта Ритка, что не день — всё по углам с пацанами тискается. И это она нас научила по очереди из кубрика на вечер уходить. Правда, тогда мы ей особой конкуренции не составляли, в основном, мы каждый вечер уходили, а она с парнями вечера коротала. Ритка и нам говорила: «То, что жизнь может дать тебе завтра, надо брать от неё уже сегодня. Потому что завтра у тебя может и не быть». И ведь как права девка была! Ушла в своё поселение Дымники агрономом. А через пару недель нам сообщают, что на Дымники змеи напали. Ничьих тел даже не нашли, одну кроваво-жёлтую жижу.

— Дымники? — переспросила Вера, вспомнив, что именно после нападения змеев на это поселение началась операция по их уничтожению.

— Ага! Ты знала бы, как мы плакали тогда втроём и локти себе кусали за то, что Ритку обговаривали по-бабски между собой. Это тогда-то мы её поучения вспоминать стали. Первая сдалась Лидка. Этот длинный (Танюша кивнула в сторону двери их кубрика) на неё уже давно пялился, да и ей, оказывается, тоже приглянулся. Ну и что с того, что им не по пути: ему — в какую-то дыру аж под Борисовский тракт, а ей — здесь в Центре оставаться. Ну и что, что Лидка с кем-то со своей станции помолвлена? Не убудет от жениха её.

Вера, вспомнив поучения замдеканши, на всякий случай поинтересовалась у Танюши:

— Ну а если это… беременность там и всё такое.

— Хм-м… Смешная ты, Верка. Ну и что, беременность? Беременеть рано или поздно всё равно ведь надо. Так лучше это дело делать по любви и с удовольствием, чем по определению. Вот я — не свали в Университет, давно б детей нянчила. И выбор то у меня не велик: поселение моё небольшое, нормальные мужики все заняты. Есть два сопляка младше меня: у одного морда кривая (мутант, считай), второй — чахоточный: выйди за такого, а он через пару лет окочурится — вот радость. Хоть и дерутся эти два дурня из-за меня чуть ли не с пелёнок, а мне даже смотреть на них тошно, и морды их мне приелись, и эти их ухаживания дебильные. Можно было бы в других поселениях поискать кого, так где там — наши не дадут, женихов же этих бедолажных к кому-то пристроить надо. Вот и сейчас ждут меня и грызутся, небось, между собой. А я, между прочим (Танюша заговорщицки подмигнула Вере и перешла на шёпот, как будто кто-то здесь мог её подслушать), и не собираюсь ни к одному из них идти. Я, когда вернусь в поселение и стану администратором, всё-таки поищу кого-нибудь получше в других поселениях и перетяну его к нам. Ну, конечно, не специалиста — нас же, специалистов, туда-сюда не переводят. Простого работягу найду, но покрепче и посимпатичнее. Ну и этих двоих, ты не думай, я обижать не буду: или девок им поищу, или их в поселение со свободными девками отправлю. Например, в Верхнее Уручье — там пять лет назад все оспой переболели: мальчики большинство поумирали, а девки так все рябые стали, как будто их шилом брили. Ничего страшного: мои ухажёры — то же ведь не красавцы, особо перебирать им нечего!

Последние слова Танюша произнесла таким строго-назидательным тоном, что Вера снова не удержала улыбки. Вере не было жалко этих двух обиженных здоровьем влюблённых в Танюшу подростков, которые напрасно ждут, когда она вернётся и сделает выбор между ними двумя. Вере было просто интересно слушать эту неугомонную девчонку, которая продолжала учить Веру жизни:

— Ты говоришь — беременность? Ну и что? Забеременела, родила, доучилась, вернулась в поселение. И ты думаешь, у специалиста с ребёнком проблемы жениха найти? Да у тебя отбоя в женихах не будет. Тут, правда, попробуй разберись: на тебе они женятся или на твоих муонях? С другой стороны (Танюша опять подмигнула Вере), есть способы, как без беременности обойтись, если ты уж так её боишься. Вот слушай: когда…

Вера спешно прервала Танюшу:

— Нет-нет, об этом давай в другой раз.

Танюша недовольно сморщила лоб. Ей очень хотелось поделиться своими знаниями с Верой. Но в это время из их кубрика вышел дылда. На пару секунд он, согнувшись, завис в дверном проёме, целуясь с Лидой, после чего резко развернулся и гигантскими шагами прошёл мимо Веры и Танюши, даже на них не взглянув.

Как-то незаметно, Вера и Танюша подружились. Они были совсем не похожи: неугомонная, болтливая, жизнерадостная Танюша, которая достоверно знала, что всё в её жизни будет хорошо. И молчаливая, аскетичная Вера, ищущая Истину и видавшая в своей жизни смертей больше, чем её новая подруга встречала людей. Может быть, Вере и нужен был рядом такой человек, который живёт в совершенно другой плоскости, решает совершенно другие проблемы и имеет совершенно другие цели. Танюша строила грандиозные планы перестройки своей родной Верхней Степянки — она должна была сменить теперешнего администратора (брата её отца), которого планировалось перевести на повышение в Инспекторат.

Но всё же больше её занимали обыденные вещи. Например, Витян с Пролетарской и Колян с Октябрьской. Причём она совершенно серьёзно совмещала в себе трепетное влечение к ним обоим. Видимо, пребывание всю сознательную жизнь в состоянии тесного любовного треугольника в её родном поселении заложило в Танюше потребность иметь одновременно не менее двух воздыхателей. В Университете это не было особой проблемой, потому что парней здесь было как раз вдвое больше, чем девушек.

По иронии судьбы второкурсники Витян и Колян стали в Университете друзьями и каким-то непонятным образом умудрялись между собой не перессориться. Если Танюша по результатам самоанализа приходила к выводу, что Витяна она любит больше, и объявляла об этом им обоим, Колян фаталистично уходил в сторону и терпеливо ждал, когда же барометр Танюшиной влюблённости качнётся в его сторону. Впрочем, долго этого ждать не приходилось — неделя-две, и Танюша, обнимая Витяна за шею, с искренним сокрушением, чуть не плача, шепча ему на ухо, предлагала им расстаться друзьями, потому что она никак не может забыть Коляна. Тот понимающе кивал и передавал эстафету своему другу.

Несмотря на свои продвинутые взгляды и глубокие познания в вопросе предотвращении беременности, повода воспользоваться ими Танюша себе не давала. Уединялась в кубрике с Витяном или Коляном она редко, и дальше поцелуев у них дело не доходило.

— Понимаешь ли, Верка, — объясняла она своей отсталой подруге. — Вот не могу я эту черту перейти. Вернее, не могу решить, кто же у меня из них будет первым. Ведь это же дело ну никак не восстановишь — второй то уже в любом случае будет вторым. Лидке с её долговязым проще — он-то у неё один! А мне — попробуй разберись со всем этим.

Вера и не пыталась разобраться в запутанных отношениях Танюши, тем более что та иногда умудрялась мечтать ещё и о Вячеславе Максимовиче — преподавателе вневедения:

— Вот мужчина! — мечтательно вздыхала Танюша. — Это ж такой умный — как говорит красиво. Я б его часами слушала. И красавчик-то какой. У нас таких в Степянке с древних времён не водилось. Да и в поселениях соседних — тоже не видала. Там у нас все мужики рябые и плешивые, это даже те, которые не мутанты. А этот, погляди: кожа чистая, бородка аккуратная. И не хамло, как наши. Вот от такого бы я забеременела — только б предложил. Это ж какие б потом дети умные у меня понарождались!

Но шансы забеременеть от Вячеслава Максимовича у Танюши были ничтожны. Личные отношения между студентами и преподавателями в Университете не поощрялись. Да и Вячеслава Максимовича, казалось, больше интересовало, остались ли в Африке слоны, о которых он так увлечённо рассказывал своим студентам, и похожи ли они сейчас на тех слонов, которые описаны в старых учебниках по зоологии. Ещё его очень интересовало, изменил ли течение Гольфстрим, насколько увеличился или уменьшился объём шельфовых льдов в Антарктиде, намного ли меньше уровень радиации в Южном Полушарии, чем в Северном, и много других вопросов, которые ничего не имели общего с восхищённо слушавшей его Танюшей. Танюша пыталась обратить на себя внимание, задавая вопросы, которые ей казались такими умными:

— Вот, Вячеслав Максимович, вы говорите, что ветер на Поверхности то же самое, что у нас в Муосе сквозняк в туннелях. Но всем известно, что сквозняк бывает, когда в двух местах открыты двери, люки или есть какие-то дыры. Откуда же берётся сквозняк, то есть ветер, на Поверхности, если там двери и люки были только в домах, да и те уже все развалены?

Такие вопросы Вячеслава Максимовича обескураживали, он начинал беспомощно теребить бородку, подыскивая слова, которыми рождённым в Муосе можно объяснить то, что знал каждый школьник, живший на Поверхности; объяснить то, что он, если признаться, не всегда понимал сам. Он, конечно, начинал объяснять что-то про нагревание и остывание морей и суши, про перепады температуры воздуха и движение воздушных масс, с горечью понимая, что ни Танюша, ни другие студенты его всё равно не поймут. А Танюша и не собиралась понимать, ей совершенно было не интересно, что там говорит Вячеслав Максимович. Ей было интересно лишь, то, как он это говорит, и что обращается он в данный момент именно к ней. И слушала она его с поддельной внимательностью, очень умно морща лоб и как бы невзначай, будто бы от умственного напряжения, приоткрыв ротик, рассчитывая, что выглядит она в этот момент очень соблазнительно. Ну и, конечно, она при этом всё время в такт речи преподавателя кивала головой, да так усердно, что казалось, сейчас свихнёт себе шейные позвонки.

В отличие от Танюши, Вере интересно было именно то, что говорит преподаватель вневедения. Танюша с её глупыми вопросами, студенты, преподаватель, аудитория незаметно растворялись перед ней, и Вера неслась вдоль бесконечной береговой линии океана, там, где рождалась гигантская силища, толкающая по небу облака с дождями, гонявшая когда-то по морю корабли, и дающая теперь поселениям Муоса энергию с десятков выведенных на Поверхность ветряков. И с небес звучал спокойный голос Вячеслава Максимовича, объяснявшего причины движения воздушных масс. И порою даже казалось, что именно этот голос этим всем движет.

8

Как-то в очередной раз зайдя в библиотеку, Вера пытала завхоза Университета, который в определённые часы исполнял функции библиотекаря. Она требовала от неё что-нибудь из Ницше. Завхоз-библиотекарь, откровенно уставшая от самой назойливой на её памяти студентки, раздражённо водила пальцем по каталогу библиотечных книг, но ничего от этого автора не находила.

— Пруднич, вы меня не перестаёте удивлять, — сзади стоял Вячеслав Максимович, с улыбкой на лице и толстой книг под рукой. — Таких книг в общей библиотеке вы не найдёте. Но у меня есть отдельная библиотечка, там есть книги, которые когда-то хотели уничтожить за ненадобностью. Может быть, там я что-то найду для вас.

Через несколько минут Вера вошла в тесную коморку, служившую кабинетом, лаборантской и спецбиблиотекой преподавателя вневедения. Три стены от пола до потолка занимали полки, забитые книгами. В небольшом промежутке между полками стоял крохотный столик, на котором также лежало несколько раскрытых книг и стопка исписанных мелким почерком листков. Под столик была задвинута до смешного маленькая скамеечка. На полу Вера увидела полускрученный тюфячок, накрытый не очень чистой простынёй. Вячеслав Максимович, проследив Верин взгляд, поспешно скрутил тюфячок и стал запихивать его в единственный свободный от книг промежуток одной из нижних полок, виновато объясняясь:

— Вообще-то я живу не здесь. Заработаюсь, бывает, допоздна, идти к себе уже смысла нет, вот здесь и перекимарю перед началом занятий.

Снова взглянув на исписанные листки на столике, Вера спросила:

— А над чем вы работаете?

Вячеслав Максимович провёл рукой по бородке и с обычной для него грустью сообщил:

— Я занимаюсь, собственно, тем, чем занимаются диггеры. Вы же знакомы с ними, насколько я знаю?

Вера кивнула. Вячеслав Максимович занялся поиском книг. При этом он не просто читал названия на их корешках, а проводил по ним рукой, как будто это могло помочь поиску.

— А значит, слышали про диггерскую Поэму Знаний?

— Я её знала наизусть. Правда давно не повторяла.

— Вот этим же занимаюсь и я. Диггеры пытаются противостоять деградации, заучивая, повторяя и передавая новым диггерам сжатый комок знаний. Диггеры выбрали минимум тех интеллектуальных сокровищ, которые скопила цивилизация до Последней Мировой, и они бережно хранят их в самих себе. Но нет гарантии, что их традиция передавать устные знания сохранится, нет гарантии, что они вообще выживут. Но если всё-таки Поэма Знаний и доживёт до тех дней, когда людям она понадобится, я сомневаюсь, что от неё будет много пользы. Слишком она сжатая, слишком схематичная, слишком абстрактная. Я не уверен, что люди смогут быстро взрастить из этих сухих строчек тот пышный сад науки, каким он был когда-то. К тому времени (это, конечно, мое мнение) всё или почти всё население Муоса станет дикарями.

— Но почему вы так уверены, что люди станут дикарями? Ведь есть Республика, есть Инспекторат, есть школы, есть Университет.

— Университет? Когда-то давно библиотека Университета занимала здесь самое большое помещение. Потом это помещение отдали под полигон для зоотехников и ветеринаров, по большому счёту — под ферму. Там сейчас учатся разводить, выращивать и лечить коз, свиней и прочую живность. Я не спорю — это очень нужно. Ну а библиотеку пришлось переместить в помещение поменьше. Была создана комиссия по отбору самых ненужных книг. Часть из них продали в книжных лавках или раздали тем, кто хотел, часть сожгли или порвали для бытовых нужд. Не прошло и трёх лет, как и это помещение признали слишком большим для библиотеки. Снова переезд, снова работа комиссии и сокращение числа книг. То, что вы видите в теперешней библиотеке — это лишь остатки после третьего или четвёртого переезда, может быть пятая, а то и десятая часть. Ну и ещё то, что можете найти здесь, и ещё немного — у меня дома, и что другие преподаватели растащили по своим жилым помещениям и лаборантским. Остальное всё уничтожено. Я думаю, что со временем библиотеку сократят, а самые-самые практичные книги разнесут по шкафам учебных кабинетов. Остальное — за ненадобностью — в топку.

Вере стало жутко от того, что она услышала. Жутко до физической боли, как будто это её, а не книги, бросают в топку.

— Если такое происходит в Университете, — с горечью продолжал преподаватель, — то что же ожидать от школ в поселениях? Инспекторат постоянно сокращает штатных учителей в школах Муоса. Сейчас редко где общее образование длится более одного года (такое когда-то было только у рабов в поселениях Америки). Без штатных учителей обучение отдано на откуп местным администраторам. Пока ещё кое-как детей учат на общественных началах бывшие учителя, которые неожиданно стали обычными крестьянами, но во многих поселениях нет и этого. Скоро умение читать и писать будет считаться за большую учёность. А потом, может быть, и это станет не нужным.

— И что же делать? Как вы собираетесь это остановить? — с надеждой спросила Вера, снова взглянув на загадочные листки, лежавшие на столе.

— Сейчас ничего не остановишь — это бесполезно. По моему убеждению, Муос если и выживет в ближайшие десятилетия, то непременно скатится до уровня дикарей, таких как дикие диггеры или лесники. Тот, кто падает в яму, сможет из неё выбраться только после того, как достигнет дна, если, конечно, не разобьётся. А мы ещё даже не падаем, а только соскальзываем к краю ямы. У меня был знакомый социолог, и мы, соединив наши знания, попытались рассчитать варианты будущего Муоса. Он вёл наблюдения, тестировал людей, я изучал историю Муоса, анализировал последние решения Инспектората, уровень знаний и направленность мышления студентов. Ему удалось вывести формулы в несколько страниц длиной. И мы несколько раз загружали в них исходные данные: то, что происходило в Муосе совсем недавно и что происходит сейчас, средний уровень интеллекта разных социальных слоёв, направленность мышления граждан Республики… ну и много разных других параметров. Но как мы не старались в нашей формуле коэффициенты и параметры делать самыми оптимистичными, в любом случае Муос ждёт катастрофа, которую мы назвали Крахом. По нашим расчётам, мы сейчас только скользим к краю пропасти, а через пару лет начнётся падение. Республика рухнет, начнётся глобальная гражданская война, население уменьшится многократно, а когда всё закончится, всё то немногое, что мы имеем сейчас, будет уничтожено, потеряно или забыто. Это будет каменный век Муоса. Только тогда, может быть, понадобится то, чем занимаюсь сейчас я, и в чем помогают мне некоторые мои коллеги.

Вячеслав Максимович достал из-под стола коробку, из неё извлёк целую стопку исписанных своим мелким почерком листков, достал самые верхние и показал Вере. Она аккуратно, как будто древние ценные манускрипты, взяла их в своих руки. Она ожидала, что в них содержатся сокровенные знания или секретные формулы. Но вместо этого она увидела фигурки человечков, схематичные, но понятные изображения туннелей, переходов, станций, частей тела, предметов одежды, оружия. Потом шли кружочки, квадратики, какие-то значки. Она растерянно подняла глаза и с удивлением, чуть ли не с обидой, посмотрела на преподавателя. Тот внимательно следил за её реакцией и, встретившись с её непонимающим взглядом, по-доброму улыбнулся.

— Не смущайтесь, Вера, это — моя книга, которую я назвал «Начала», и она рассчитана на дикарей. На первых страницах вы ничего не поймёте, вы же — не дикарка. А вот ваш любознательный потомок, взяв в руки такой листок, возможно, различит в нём знакомые предметы и начнёт разгадывать представшие перед ним ребусы. И постепенно перейдёт от иллюстраций к символам, от символов — к знакам, от знаков — к буквам и словам. И со временем перед ним будет разворачиваться картина мира, очень последовательно и систематизировано. Дойдя до определённого места моей будущей книги, его огрубевший мозг уже не сможет переварить прочитанное. Но у него будут дети, которые с его помощью пройдут гораздо быстрее, то что прошёл он, и двинутся дальше: вплоть до таблицы Менделеева, физических формул, объяснения процессов фотосинтеза и строения Вселенной. В «Началах» будет информации намного меньше, чем знаю я, но она будет прочным и надёжным фундаментом для восстановления утраченных знаний. Любая сохранившаяся до тех времён книга по естествознанию, попавшая в руки дикаря, прочитавшего мою книгу, уже не будет ему совсем непонятной. Это — дело моей жизни, это то, чем я живу.

Вячеслав Максимович замолчал. Улыбаясь, он смотрел куда-то в стену, вернее, в далёкое будущее, рассматривая тех чумазых дикарей, которые листают его книгу. Вера поделилась своими сомнениями:

— Ну а где гарантия, что ваша книга просуществует до тех пор; где гарантия, что дикарь, которому она попадётся в руки, не бросит её в костёр; где гарантия, что начав рассматривать картинки, он научится читать?

На секунду преподаватель нахмурился. Несомненно, эти мысли посещали и его. И он уже не с таким энтузиазмом, но с прежней уверенностью сообщил:

— Я попытаюсь убедить Инспекторат издать книгу достаточным тиражом. Если не получится, — у меня и моих единомышленников есть кое-какие сбережения — попробуем напечатать хотя бы пару десятков экземпляров за свой счёт. А нет — будем переписывать книгу до конца своей жизни. Под видом универсального букваря-учебника для малышей будем бесплатно распространять эту книгу в поселениях. Чем больше книг, тем больше шанс, что часть из них сохранится достаточно долго. Несколько экземпляров сделаем из водостойкой бумаги и поместим в библиотеке Университета, в тайниках. В наиболее суеверных поселениях убедим жильцов, что это — священная реликвия. Хотя бы несколько экземпляров должны сохраниться и пройти через времена грядущего хаоса. А если даже Муос погибнет, сюда могут прийти другие люди, из других поселений — из той же Москвы — и найти эту книгу. Есть маленький шанс, что способность чтения к тому времени не утратится, — тогда всё будет проще. Но даже если не так… В нашей группе есть хорошие психологи, первые разделы книги созданы так, что хотя бы один из десяти неграмотных дикарей, обязательно должен заинтересоваться и со временем понять систему знаков. И, кстати, первая часть книги прошла хорошее испытание.

Вячеслав Максимович заговорщицки улыбнулся, ожидая от Веры вопроса, который она ему тут же задала:

— Какое испытание? Что вы имеете в виду?

— Ну, об этом как-нибудь в другой раз, — сказал Вячеслав Максимович и как-то по-мальчишески ей подмигнул.

— Кстати, вот «История философских учений XIX–XX веков», там есть раздел, который тебя интересует. Но чем, позволь, мог так заинтересовать Ницше? — незаметно перешёл на «ты» Вячеслав Максимович.

— Я нашла ссылки на него в некоторых книгах. Он писал о Человеке, надеюсь, что у него может быть что-то важное?

— А что для тебя важно?

— То, что лежит в основе всего, что управляет миром, какова главная цель. Я должна это понять.

Вячеслав Максимович с нескрываемым удивлением смотрел на Веру. Что у этой немногословной студентки творится в голове? Откуда она вообще взялась такая? А Вера его спросила в лоб:

— Вы знаете ответы на эти вопросы?

— Над этими вопросами люди бились тысячелетиями, а ты хочешь, чтобы я вот так запросто тебе дал ответы на них прямо сейчас. Моя личная главная цель — это «Начала». Над глобальными вопросами у меня времени думать не остаётся. Но, если хочешь знать моё мнение, Ницше не даст тебе ответов на твои вопросы. Его отнюдь не интересовал человек, он восхищался сверхчеловеком, которого сам же и придумал. Закончил свою жизнь он в психбольнице, зато идеи его были приняты фашистами. Теми самыми, которые начали Предпоследнюю Мировую войну, уничтожившую миллионы и ставшую прелюдией к войне Последней, добившей человечество до конца.

Вера ещё раз посмотрела на книгу почти с отвращением и протянула её обратно преподавателю:

— Нет, такая книга мне не нужна.

Уже собираясь уходить, она спросила:

— А что стало с тем учёным-социологом, который дал такие мрачные прогнозы? Вы сказали о нём, что он «был».

Вячеслав Максимович мялся с ответом, обдумывая, что именно и как ему сказать.

— Он добился аудиенции в Учёном Совете, а потом — в Инспекторате, представил им начатки своей работы. Его работой заинтересовались, тем более он предлагал кое-какие меры по смягчению Краха. Но через месяц, когда он направлялся тестировать какое-то отдалённое Поселение, — он исчез. Думают, что его захватили или убили чистильщики. После этого должность социолога в Университете сократили, потому что ему всё равно замены не было.

Не успела Вера переступить порог кубрика, как Танюша её засыпала вопросами:

— Куда ты пропала? Я всё обегала — тебя искала, думала — случилось что с тобой.

— В библиотеке я была, книги выбирала.

— В библиотеке? Библиотека уже давно закрыта!

Вера и не заметила, как быстро прошло время.

— Мне сегодня разрешили посмотреть книги подольше, — почти не соврала она.

Вера ловко вскарабкалась на свою шконку, давая понять разрывавшейся от любопытства подруге, что разговор закончен. Танюша от обиды хмыкнула, но больше вопросов задавать не стала. Вера не хотела говорить с Танюшей о Вячеславе Максимовиче, зная о её приземлённом интересе к нему. Сейчас мечты подруги казались Вере кощунственными. Этот человек — не от мира сего. Он до конца не убедил её в целесообразности того, что делал. Но он, несомненно, был уверен в правильности того, чем занимался, занимается и собирается заниматься до конца жизни. И он со своими друзьями — может быть последние люди в Муосе, которые думают о будущем. Он всё свободное время трудится, заведомо не рассчитывая получить награды за свои труды, сознавая, что не доживёт до тех пор, когда его труд начнёт приносить плоды.

А преподаватель вневедения, растянувшись в своей лаборантской на неудобном тюфяке, не мог заснуть. Впрочем, и работать он сегодня тоже не мог. Почему-то из головы не вылезала эта необычная студентка со своими странными вопросами. Он пытался убедить себя, что его, как учёного, в курсантке Пруднич интересует исключительно уникальный человеческий индивидуум, но почему-то это у него не получалось.

9

На следующий день, сразу после занятий, Вера заглянула в кабинет преподавателя вневедения — накануне они договорились, что он ей покажет результаты каких-то своих экспериментов. Не совсем понимая, о чём идёт речь, Вера не питала особого любопытства, но отказываться было неудобно. Когда она зашла в кабинет, то застала там мальчика лет пяти, сидевшего на табуреточке за столиком, деловито рассматривающего всё те же листки будущей книги «Начала». Вячеслав Максимович стоял у мальчика за спиной и внимательно за ним наблюдал. На стук двери он повернулся и протянул Вере руку:

— Заходите, Вера, мы тебя уже ждём. Хынг, это Вера, про которую я тебе говорил, поздоровайся. Вера, это Хынг — так он себя называет.

Мальчик встал из-за стола, протиснулся мимо преподавателя, деловито протянув руку Вере, и представился:

— Я — Хынг. Ты — Вера. Вяч говорить тебе много. Ты хороший человек. Ты умный девочка. Ты солдат, защищать всех.

Как только мальчик повернулся и Вера увидела его лицо, воспоминания ударили её изнутри. Вытянутое лицо, заострённые черты — нет сомнений, это лесник. Но как? Почему? Вячеслав Максимович, не заметив реакции Веры или неправильно её истолковав, торжествующе поведал:

— Вера, ты не поверишь: этот ребёнок — лесник! Да-да, лесник! Из числа тех, кого мы считали ни к чему не пригодными выродками, недочеловеками. Пару лет назад на Партизанской нашли группу таких малышей и привели в Центр. Их сразу распределили по лабораториям. Несколько бедняг умерли в ходе опытов — это, конечно, большой позор для науки Республики. Хорошо, что мой знакомый биолог доказал, что они с биологической точки зрения полноценные люди. Просто взаимодействие с лесом и питание лесом немного изменило их морфологические признаки, но не более того. Пребывание в постоянной ментальной связи с лесом угнетало их речевую функцию. Но лес погиб, ментальная связь прервалась, они питаются обычной пищей. Это обычные люди, просто немного не похожие на нас. Взрослым лесникам, конечно, тяжело реабилитироваться в наше общество, но дети — совсем другое дело. Когда было доказано, что они — человеки, опыты над ними прекратились, но Инспекторат отказался признать за ними право стать гражданами Республики. Их распределили между поселениями, и там им живётся отнюдь не сладко. А Хынга забрал себе я. Просто так, взял наугад одного из мальчишек для того, чтобы провести над ним испытание «Начал». Ведь это — идеальный образец дикарей будущего. Инспекторат мои исследования финансировать отказался, поэтому всё — за мой счёт. Хынг живёт в моей квартире, а я переселился сюда, в кабинет. Я его учил только речи, общался он только со мной и с книгой — я дал ему черновой вариант. Что б ты думала: первые дни он на неё не обращал внимание, потом начал рассматривать картинки, потом… Теперь он сносно читает, и я бы осмелился сказать, что Хынг опережает в развитии своих сверстников. Это лучшее доказательство того, что «Начала» работают, что мы идём в правильном направлении, и у будущих поколений есть шанс.

Вера закусила губу. Конечно, Вячеслав Максимович не знает, как именно «нашли» Хынга и его соплеменников. Он не знает, что лесники терроризировали Партизанскую, что не без Вериного участия уничтожили целое племя лесников и что эти дети — лишь жалкие остатки того племени. И он не знает, что Хынг и другие выжили благодаря Вериному командиру Зозону, он не знает, что Вера считала, что лесников лучше убить. Конечно же, мальчик, так радушно пожавший ей руку, не узнал и не мог узнать её. И он никогда не узнает, что Вера — соучастница убийства его родителей, не признававшая право на жизнь и за ним самим.

— А что будет с ним после окончания ваших испытаний? — спросила Вера.

Вячеслав Максимович снова нахмурился, выдав свои переживания.

— Мы с Хынгом очень подружились. Я сделаю всё, чтобы его признали гражданином Республики, может быть, он даже останется в Университете. Но одному Хынгу исключение Инспекторат вряд ли сделает. Мы ставим вопрос о возможности признания гражданами всех лесников, которые сейчас живут среди республиканцев или перейдут на нашу сторону в будущем. Пока Инспекторат агрессивно реагирует на наши предложения. Такое ощущение, что властям лучше просто уничтожить лесников, чем принять их на правах граждан, союзников или автономии.

Между тем Хынг, мало понимая, о чём говорят взрослые, с явным интересом принялся за более интересное для него занятие — он снова уселся на стульчик и стал усердно вчитываться в «Начала». Вячеслав Максимович с одобрением кивнул в его сторону:

— Он развивается гораздо быстрее, чем я мог рассчитывать. Не могу понять, или это Хынг сам по себе такой смышленый, или все лесники такие… А знаешь ли, Вера, давай-ка чайку? У меня есть отличная заварка из смеси трав с Поверхности. Дезактивированная, конечно.

Вера не заметила, как пролетело время в кабинете вневедения. Она бы отсюда вообще не уходила. Они сидели с Вячеславом Максимовичем прямо на полу, подстелив тюфяк, пили чай из каких-то неведомых трав. Правда, кружка у Вячеслава Максимовича была одна, зато большая. Он сбегал в котельную, заварил кипяток, и теперь они по очереди потягивали ароматный напиток из подкопченной металлической кружки и разговаривали. Хынг тихонько шелестел листами «Начал», иногда вздыхал, наталкиваясь на какое-то сложное для его восприятия место. Когда он уставал, садился рядом с ними на топчан, прислонялся к плечу Вячеслава Максимовича и внимательно слушал, о чём говорят взрослые. Вера старалась не встречаться с ним глазами, боясь, что в ней он узнает убийцу. Потом мальчик заснул, и его уложили на топчан. Свободного места осталось мало, и получилось, что Вера с Вячеславом Максимовичем оказались у самого стола, прижавшись друг к другу. Эта каморка с книгами, сопящим малышом, тёплым плечом преподавателя и тихим разговором на самые разные темы для Веры казалась маленьким раем. Этот человек совершенно не походил на тех мужчин, которых до этого ценила Вера. Он не только не был бойцом, но и вряд ли хоть раз дрался в жизни. Но явное физическое превосходство Веры для неё теперь не имело никакого значения, она даже не смела думать о своём собеседнике, как о более слабом. У Вячеслава Максимовича была сильнейшая воля, только направил он её в другое русло. И у него была цель: гораздо более определённая, чем у Веры. И с этим человеком ей было очень хорошо и спокойно.

В свой кубрик она пришла поздно ночью, когда все спали. Ну а утром любопытная Танюша устроила настоящий допрос. Было ясно, что эта кнопка от своего не отступится.

— Хорошо, Танюша. Я была у Вячеслава Максимовича…

Пауза, сопровождавшаяся отвисанием Танюшиной челюсти. Переварив услышанное, та выдохнула:

— При-и-и-ко-о-о-льно…

Насладившись реакцией своей подруги, Вера улыбнулась, легонько хлопнула ту по плечу и пояснила:

— Ничего прико-о-ольного не было. И ты ж меня так и не научила, как не забеременеть, а без этого «прикольное» мне противопоказано — как я с пузом воевать-то буду?

Вера усмехнулась, но Танюша её юмор не восприняла, поэтому пришлось её успокоить:

— Серьёзно, Танюша, мы просто разговаривали. Поэтому я тебе дорогу не перехожу.

— Ага, конечно, разговаривали они… Ну и Верка, ишь ты… Всех нас сделала…

За Верины «приколы» почему-то в этот вечер пришлось платить Витяну. На этой неделе Танюша была влюблена в него, и вечером кубрик в порядке очереди был в Танюшином распоряжении. Витян робко приоткрыл дверь кубрика и своим «здрасьте» проинформировал о своём прибытии. Девушки уже засобирались освободить помещение для Танюши, но та, вскочив со своей шконки, их остановила:

— Оставайтесь уж!

Подойдя к двери и открыв её настежь, она резко сказала:

— Всё, Витян, давай к себе! У меня голова болит! И Коляну скажи, чтобы ко мне тоже не ломился!

Она захлопнула дверь перед носом опешившего Витяна, завалилась на свою шконку и делала вид, что спит. Она даже не помолилась, хотя делала это каждый вечер.

Танюша удивительным образом совмещала в себе свои вольные взгляды с искренней набожностью. По вечерам она била поклоны, крестилась и долго читала какие-то молитвы, вглядываясь в иконку-картинку, висящую на гвоздике. Веру это поначалу смешило, но потом она заметила, что со своими атеистическими взглядами она здесь находится в меньшинстве. Лидия на время Танюшиной молитвы откладывала книги, выпрямлялась, слаживала руки и закрывала глаза, едва двигая губами. Джессика, не слезая со своей шконки, вытягивалась в струну и шептала что-то на мавританском.

10

Когда Вера читала что-то из истории, что-то про открытие и колонизацию Америки, про рабство и работорговлю, она неожиданно пришла к выводу о том, что молчунья Джессика — далёкий потомок тех несчастных, которых работорговцы вырвали из родных джунглей и заставили тяжко трудиться на плантациях далёкой чужбины. Думая об этом, она с любопытством задержала взгляд на Джессике, как будто видела теперь её совсем по-другому. Джессика, как всегда, на своей шконке корпела над учебниками и беспрерывно переписывала что-то латинскими буквами на бумагу, куски которой отрывала от большого рулона, бережно хранившегося у неё в рюкзаке. С мулаткой она не общалась вообще, если не считать того безответного «Я эм Джессика». Джессика почувствовала Верин взгляд, подняла глаза и задорно улыбнулась, показав два ряда ослепительно белых крепких зубов. Отводить взгляд было несерьёзно, и Вера спросила первое, что пришло в голову:

— Что ты пишешь?

Джессика в этом наборе студентов была единственным представителем Резервации. Она училась на врача, училась старательно. После того как умер, заразившись туберкулёзом от своих пациентов, единственный врач Резервации, медиков там не было. В Госпиталь Центра или амбулатории ближайших поселений вход жителям Резервации был закрыт. Инспекторат установил врачами ближайших поселений график обязательного посещения Резервации раз в месяц. График выполнялся, но белые врачи шли в Резервацию неохотно. В случае срочной необходимости управляющий Резервацией — единственный её представитель, имевший право свободного выхода, — лично шёл в Инспекторат и добивался разрешения на вывод резерванта для лечения. Он ожидал «свободный конвой», возвращался с конвоирами в Резервацию. Если больной аппендицитом или тяжёлая роженица доживали до этого, их тащили на тележках, реквизированных когда-то у ленточников, в ту лечебницу, разрешение на которую выдал Инспекторат. Почти сразу после операции, чтобы не задерживать конвой, больного возвращали в Резервацию. Помимо содержания конвоя за счёт Резервации, кормления больного и сопровождавших, приходилось давать мзду и врачам, не проявлявших большого рвения в лечении резервантов. Поэтому мавры грустно шутили: «В Резервации лучше умереть, чем болеть».

В порядке исключения Инспекторат по долгим просьбам управляющего Резервации дал разрешение на приём в Университет одного студента. Полтора десятка юношей и девушек претендовали на это место. После долгой молитвы на баптистский манер, сопровождавшейся вудуистскими танцами, начался отбор студентов. Отбирал кандидатов лично Кинг-Эрик, который в номенклатуре Республики значился администратором Резервации, а самими резервантами звался по старинке кингом, как и его погибший в войне с ленточниками отец Кинг-Том. Для этого он даже одел свою цветастую тогу и во время разговора с кандидатами держал руку на черепе предка — Кинг-Тома. Несмотря на эти первобытные атрибуты, Кинг-Том был умён и начитан. Он же преподавал точные науки в местной двухлетней школе и, в общем-то, знал возможности всех кандидатов и без собеседований. Джессика не была самой успешной из учеников Резервации, но, как и все, она усиленно готовилась к отбору. Войдя в Зал, коим именовалось самое большое помещение Резервации, одновременно считавшееся приёмной кинга, залом собраний и школой, Джессика подошла к поставленному на возвышении креслу, на котором сидел Кинг-Эрик в своих цветастых лохмотьях. Она опустила голову — это было единственным установленным в Резервации атрибутом почтения кингу.

— Ты хочешь стать врачом? — после недолгого молчания спросил Кинг-Эрик.

— Да.

— Почему?

Джессика была немного удивлена. Она ожидала, что кинг начнёт задавать ей вопросы по математике или основам физики. И она первые секунды недоумённо смотрела на кинга. А кинг рассеянно смотрел на череп, по которому грациозно постукивал пальцами. Джессика была не первой, кому он задавал этот вопрос. Те, кто был до неё, отвечали однообразно правильно: «Хочу лечить людей», «Буду спасать жизни». От Джессики он ожидал услышать то же самое. Она была неглупой девочкой, но из-за своего тихого молчаливого нрава постоянно оставалась в тени. Где-то там, в очереди у входа в Зал, стоит высокий, крепкий и умный Бил. И Кинг-Том уже давно решил направить в Университет его. Но то, что сказала ему Джессика, и то, как она ему это сказала, поменяло его решение.

— Кинг. Три года назад умерла моя сестрёнка от астмы. Ты помнишь, тогда ещё был жив врач, но у него закончились выделенные Инспекторатом лекарства. Я и сейчас помню, как Дженифер, задыхаясь, билась в маминых руках. Потом умер врач, потому что ему вовремя не поставили диагноз и, когда он слёг, лечить его было некому. Потом умерла моя мама от заражения крови, всего лишь поранив руку на картофельном поле. Потом… Да что тут перечислять, кинг, ты всё это помнишь сам. Если, не дай Бог, в Резервации начнётся эпидемия, Республика просто запрёт наши поселения на входах и не даст подняться на Поверхность, пока мы все здесь не сдохнем — я думаю, ты и сам это понимаешь. А может быть, из самых гуманных соображений к нам ворвутся убры в скафандрах и перебьют нас всех, чтоб не мучились. Так вот, кинг, я отвечу тебе, почему мне нужно в Университет. Я узнаю там всё, что мне разрешат узнать, и постараюсь узнать то, чего разрешать не будут. Я научусь делать операции, научусь делать лекарства. Когда я приду, ты мне дашь ученика в медбратья и ученицу в медсёстры. И я буду их учить всему, что узнаю сама. И если меня не станет, они будет делать то, что делала я, и будут учить других делать то же самое. А ещё из Центра унесу книги — куплю их, украду или перепишу. И они тоже останутся после меня. Вот мой ответ тебе, кинг.

Кинг-Эрик перестал постукивать пальцами по черепу предка и удивлённо уставился на худющую потрёпанную Джессику. Ей он сказал:

— Иди, я подумаю, — но для себя уже перерешил, кого отправит в Университет.

Когда перед ним предстал самоуверенный громила Бил и заявил, что он хочет стать врачом, потому что уверен, что лучше его с этим никто не справится, кинг ему ответил:

— Ты станешь врачом. Попозже. Джессика тебя научит.

Джессику провожали в Университет всем поселением. Кто с надеждой, кто с завистью, кто с сожалением смотрел на эту кучерявую мулатку, уходившую в самый центр ставшегося им враждебным белокожего мира. Провожатые расступились перед Кинг-Эриком, любопытно поглядывая на увесистый рюкзак с проступавшими через ткань контурами вложенного в него цилиндра. Для них так и осталось загадкой, что кинг передал Джессике. Взяв девушку за плечи, он нагнулся к её уху и прошептал:

— Там бумага, целый рулон. Книг красть не надо — всё равно вынести не дадут, лучше переписывай. Ну и муоней немного, тоже на книги, а лучше, на бумагу — так книг больше выйдет. Это всё, что я могу сделать, а ты сделай то, что можешь ты.

И Джессика делала всё, чтобы не подвести кинга. Она зубрила медицину, остервенело кромсала трупы, совала нос в лаборатории по производству лекарств и постоянно писала-писала-писала. Она почти не обращала внимания на тот вакуум общения, в котором оказалась в Университете и даже в своём кубрике. Её не преследовали, особо не обижали, но не давали забыть, что она — резервантка, что она — «прощёный враг». Правда иногда случались похабные приставания студентов-юнцов, желавших поцапать экзотическую красотку, но Джессика на это реагировала очень резко и громко, в раз отбивая у пижонов желание лезть к ней.

Конечно, Джессика со своим англо-белорусским акцентом рассказала Вере не всё. Ещё она не рассказала ей о том покорном ощущении несправедливости, в котором жили мавры со времён Великого Боя. Им обещали полную свободу, а вместо этого переселили из бункеров Мавритании в необжитые поселения, выставили кордоны, объявив мавританские поселения Резервацией. Они платили больший налог, но при этом от Республики не получали почти ничего. По нескольку раз в год в Резервацию входили войска и их поселения обыскивали, чтобы найти сверхлимитное оружие, укрытый от налога урожай или какой-нибудь другой предлог для наложения дополнительных штрафов. Казалось, что Инспекторат ищет только повод, чтобы мавров уничтожить вообще.

Вера слушала Джессику внимательно, не перебивая и не отвлекаясь. И Джессике казалось, что Вера — другая, что это тот человек, которому плевать на предрассудки. И пока говорила, она всё больше признавала себе, насколько она изголодалась по нормальному человеческому общению. Но дружбы у них не случилось. Вера просто выслушала Джессику, пополнив багаж знаний об ещё одной части Муоса, в которой никогда не была, и отвернулась, взяв в руки свою книгу. Джессика по-английски прошептала ругательство, досадуя на свою болтливость, и с озлоблением схватила карандаш, чтобы дальше переписывать «Гнойную хирургию».

11

Вера перестала замечать время. Казалось, не было у неё кровавого прошлого и нет неопределённого будущего. Время для неё остановилось и сфокусировалось в замечательном настоящем. Прошлое и будущее, спецназ, враги, война, смерть — нереальны. Реален Университет, реальна огромная Вселенная, которую она изучает на лекциях и при чтении книг. Вселенная, для которой все войны, смерти, страдания в Муосе — лишь почти незаметное перемещение и трансформация ничтожной части материи. Реален необыкновенный человек Вячеслав Максимович, в кабинет которого они приходят каждый вечер, реальна кружка чая, которую в каждую встречу выпивали на двоих, сделав это торжественным ритуалом. Реальна уютная лаборантская вневедения с её книгами и неспешной беседой о далёких мирах и незапамятном прошлом. Реален смешной добродушный лесничок Хынг, с которым Вера подружилась и пообещала научить хорошо драться. Реальны неловкие удары кулачком Хынга по её ладоням во время их «тренировок» в лаборантской вневедения и добродушно-осуждающая улыбка бородача-преподавателя, не одобрявшего эти их занятия. Реальна весёлая и любопытная Танюша, не перестававшая цокать по поводу Вериных встреч с преподавателем, не верившая в их интеллектуальные беседы и достававшая Веру вопросом: «Ну что, у вас ЭТО было?». А в ответ Вера лишь громко смеялась (до Университета она редко улыбалась) и обещала, что Танюша об этом узнает первой. Сама же себе она не допускала мыслей о том, о чём Танюша ей говорила вслух. Она не могла позволить себе думать о Вячеславе Максимовиче иначе, как о гениальном человеке. Она изучила его книгу и убедилась, что такое мог создать только необыкновенный человек. Кое с чем она не соглашалась и обсуждала с Вячеславом Максимовичем, и тот без тени надменности вступал с нею в жаркий спор или же совершенно серьёзно, без капли угодливости, соглашался и тут же что-то менял или дополнял.

И даже когда до окончания учёбы оставалось две недели, Вере казалось, что это очень-очень долго. Потому что даже день, наполненный мирной жизнью, счастьем познания и пребыванием с замечательными людьми — это безмерно много.

Но возвращение в суровую реальность произошло неожиданно и резко. Прямо на лекции в аудиторию зашёл военный. Не поздоровавшись ни с опешившим преподавателем, ни с замершими студентами, он громко произнёс:

— Татьяна Сиднюк!

Танюша медленно поднялась. Офицер, сглотнув слюну, попросил:

— Выйдите, вас ждёт психолог.

Танюша на ватных ногах поплелась к выходу.

— Курсанты Академии!

Все курсанты, а с ними и Вера, вскочили, вытянувшись в струну. Вера сделала это автоматически, даже не успев сообразить, что команда относится непосредственно к ней. Офицер пробежал глазами по курсантам, остановился на Вере:

— Пруднич?

— Так точно.

— Пруднич, оставайтесь. Остальные — за мной: для вас учёба закончилась.

Даже когда дверь аудитории закрылась за вышедшими офицером и курсантами, Вера ещё некоторое время стояла, потом медленно села. Она не понимала, что происходит; не понимала, какая связь между Танюшей и военными; не понимала, почему оставили в Университете её. Какая-то едкая тревога обожгла ей всё нутро. Как только закончилось занятие, она побежала к декану. Тот лишь разводил руками, заверяя, что знает не больше Вериного. Единственное, чем декан поделился с нею, это то, что по распоряжению Штаба всем курсантам, кроме Пруднич, досрочно присвоены офицерские звания, и они отозваны к месту службы. С чем это связано и куда увели Сиднюк Татьяну — он не знает. На просьбу отпустить её в Штаб, чтобы самой во всем разобраться, декан категорически отказал:

— Нет! Нет и ещё раз нет! Во-первых, выход за пределы Университета до окончания учёбы запрещён, за исключением письменного распоряжения Инспектората или Штаба. Во-вторых, час назад офицером Штаба мне было строго указано, не при каких обстоятельствах не отпускать вас до окончания учёбы. Но если вы так хотите, можете оставить рапорт, и его передадут в Штаб.

Делать было нечего — Вера написала рапорт с просьбой вызвать её в Штаб и объяснить происходящее, после чего вернулась на занятия. Когда она пришла вечером в кубрик, встревоженная Лидия сама начала у неё расспрашивать, что случилось с Танюшей. С её слов, Танюшу она встретила в коридоре зарёванную в сопровождении какого-то военного. Вера рассказала, что знала. Книги читать не хотелось, и она сразу, намного раньше обычного, поплелась в лаборантскую. Вячеслав Максимович корпел над своей книгой, Хынга в лаборантской не было — в это время он обычно находился в квартире преподавателя. Она поделилась с ним своими тревогами. О последних событиях вне Университета Вячеслав Максимович ничего не знал и как-то объяснить происходящее не мог, но он сделал большее: он обнял Веру и прижал её к себе. Почему-то в один миг все тревоги для Веры стали незначительными. Бесстрашная Вера, побеждавшая в боях опасных врагов и в спаррингах опытных бойцов, владевшая навыками диггерской медитации и не раз игравшая со смертью, нашла успокоение в объятиях учёного, который вряд ли смог бы в опасности защитить даже самого себя. Так и сидели, обнявшись в тесной лаборантской и, как будто сговорившись, не переступали эту черту. Не нужно было говорить, не нужно было что-то делать, было и так хорошо в объятиях человека, который уже давно стал близким. Вера чувствовала, что завтра всё будет по-другому, завтра вернётся кошмарная реальность, но это будет только завтра. Может, через час, а может быть, и позже.

Вячеслав сказал:

— Мне к Хынгу надо — он будет переживать.

Может быть, стоило сказать, что она подождёт, пока Вячеслав уложит Хынга спать и вернётся, но Вера решила, что это будет не правильно:

— А мне нужно выспаться.

Ещё раз крепко обняв Вячеслава, она ушла из лаборантской.

Утром, ещё до начала занятий, в Университет пришёл офицер Штаба. Он зашёл прямо в кубрик, потребовал у Джессики и Лидии выйти, и, как обычно, не поздоровавшись, перешёл сразу к делу:

— Вы требовали встречи. Знаю, что именно вы хотите спросить, поэтому сразу даю ответы на ваши вопросы. Армия и спецназ Республики со вчерашнего дня переведены в режим боевой готовности. Мы находимся в состоянии войны. Поэтому всем курсантам Академии, кроме вас, досрочно, без сдачи выпускных экзаменов, присвоены звания лейтенант, и они отозваны в свои подразделения. Кроме вас, потому что начавшаяся война — это война с диггерами…

— С диггерами? С тёмными?

— Нет, с так называемыми светлыми. Три дня назад они напали на поселение Республики и вырезали всех жителей.

— Этого не может быть!

— Ваша реакция предсказуема, вы ведь в прошлом сами были диггером. Именно поэтому общий приказ о боевой готовности на вас не распространяется.

— Вы меня не правильно поняли. Мне просто тяжело в это поверить. Но я — солдат Республики, я давала присягу, и вы не можете меня оставить здесь, когда мои товарищи погибают. Я должна быть там, должна воевать. И если диггеры представляют опасность, значит, я готова воевать с ними.

— Та информация, которую собрали о вас инспектора-психологи, позволяет думать, что вы можете быть искренни в своих высказываниях. Скажу более: ваши знания о диггерах могут быть нам полезны во время войны. Но вы должны определиться раз и навсегда, готовы ли вы воевать с теми, с кем провели несколько лет жизни. Отрицательный ответ будет нами принят без каких-либо последствий для вас: вы закончите учёбу, станете офицером спецназа, возглавите пятёрку, но не будете участвовать в операциях против диггеров. Но если ваше решение об участии в этой войне окажется положительным, малейшая мягкость или полурешительность с вашей стороны будет нами восприниматься как предательство. Я не тороплю вас с ответом. Завтра утром, в это же время, вы мне скажете: «да» или «нет». Всё, разговор закончен.

Офицер резко развернулся и вышел из кабинета, оставив Веру со своими мыслями.

Вера не мучилась сомнениями в том, вступать ли ей в войну с диггерами. Да, она провела некоторое время в бригадах, они её многому научили. Но никто, даже Антончик и Жак, не стали для неё такими уж близкими людьми. Да, ей было по-своему хорошо с диггерами, но не настолько, чтобы ей хотелось туда вернутся. И главное, она не могла забыть и простить диггерам врезавшийся в память эпизод убийства бедной партизанки, совершённый с молчаливого попустительства членов её бригады. Их учение ей было непонятно, их взгляды — чужды. А теперь диггеры нападают на поселения Республики, они стали врагами Республики. А Вера в своё время давала присягу уничтожать врагов Республики. Здесь для неё всё было просто.

Но сказать завтра офицеру «да» значило лишить себя ещё двух недель, вернее, тринадцати дней пребывания в Университете. Значит, на тринадцать раз меньше заходить в лаборантскую вневедения и видеть Вячеслава. Вот это имело сейчас для Веры реальную ценность. И почему эта грёбаная война не началась двумя неделями позже! Только бы дождаться вечера: она так и спросит у Вячеслава: уходить ей или не уходить. И пусть решает он — ведь мужик же! Вера улыбнулась своим мыслям. На душе стало так легко и весело от того, что она сейчас его припрёт к стенке этим вопросом и заставит решить за них двоих. А что он думал?

К вечеру вернулась Танюша. Она постарела и осунулась. Ничего забавного в её внешности, речи и повадках уже не было. Стадия рыданий у неё уже прошла, теперь она погрузилась в ступор, из которого вытащить её было очень сложно. Вера, Лидия и Джессика не отходили от неё весь вечер.

— Всех убили, всех взрослых… А детей увели… Папа… дядя… брат умер… Папе разрубили голову… Дяде откусили шею…

— Нопсы?

Танюша кивнула. Из нескладного рассказа Танюши стало ясно, что именно её поселение подверглось нападению диггеров. С древних времён бывший подземный склад на востоке Минска был облюбован диггерами как место стоянки. После победы над ленточниками Республика основала там поселение Верхняя Степянка, однако диггеры по-прежнему заявляли права на свою стоянку, которая находилась как раз на пересечении важных ходов, соединявших разные части восточного Муоса. Возникали конфликты, но дело до схватки не доходило. По последнему распоряжению Инспектората, из-за нарастания напряжённости с бригадами было запрещено пропускать диггеров через кордоны Республики. Когда усиленный дозор Верхней Степянки отказал в пропуске одной из бригад, возникший между диггерами и дозорными конфликт перерос в схватку. Все дозорные погибли. Диггеры ворвались в поселение и начали резню. Поселенцам удалось забаррикадироваться в одном из помещений, но диггеры спустили нопсов, которые позагрызали большинство осаждённых, и лишь троим удалось бежать через единственный оставшийся выход — на Поверхность. До следующего поселения, имеющего шлюз на Поверхности, добрался только один — брат Танюши. Он был ранен, шёл без скафандра и получил смертельную дозу радиации. Его принесли в Госпиталь, где он и умер на глазах у Танюши, едва успев сообщить о трагедии в Верхней Степянке. Танюша вернулась в Университет просто потому, что идти ей больше было некуда. Она будет продолжать учиться на администратора, но вот только чего? Поселения, которым она со временем должна была управлять, уже нет; руководить ей некем. Нет её близких, нет дравшихся когда-то из-за неё бедолаг-парней. Возможно, в живых остались лишь дети, которых не нашли среди убитых.

В Вере нарастала ненависть к диггерам. Конечно, поговори она сейчас с Антончиком или Жаком, те бы стали ей проводить свои взвешенные аргументы, почему они вырезали мирное поселение, и, может быть, что-то из сообщённого ими оказалось бы правдой. Но теперь их оправданиям грош цена. Она поняла их «миролюбие»: зачем вступать в бой за несчастную партизанку, убиваемую дикарями, если до неё диггерам нет никакого дела? А здесь ситуация другая: Верхняя Степянка создавала неудобство, и поэтому её удобно было отнести в число своих врагов. И детей они, скорее всего, забрали к себе — так легче оправдаться перед самими собой: вот, мол, какие мы гуманные, детей пощадили и теперь будем их воспитывать в правильном русле. Ненавижу!

Вера залезла в свой рюкзак и достала завёрнутые в сукно секачи. Она их не трогала пять с половиной месяцев. Аккуратно развернула сукно, блеснувшая сталь добавила ей спокойствия. «Вы мне дали это оружие, — мысленно обращалась Вера к своим новым врагам, — вы же от него и умрёте!». Она продела руки в отверстия для захвата и сжала рукояти — тяжесть оружия в руках добавила ей уверенности. Хотелось делать ката с секачами, но у неё ещё были дела.

Вера собрала все книги, которые рассчитывала прочитать за оставшиеся две недели, и отнесла их в библиотеку. Теперь эти зашитые в корки стопки бумаг потеряли для неё ценность. В пылу хотела отдать в библиотеку и «Дзікае паляванне караля Стаха», но стало жалко своего труда — здесь, в Университете, она наконец перевела и два раза перечитала эту книгу. Книгу она засунула в рюкзак, но теперь ей уже становилось стыдно за то, чем она занималась в Университете. Какая глупость! Какая слабость! Безусловно, она за это время сдала физически, и это придётся спешно восстанавливать. А ведь ей придётся руководить пятёркой, а быть слабее своих бойцов недопустимо. Подумав об этом, Вера от досады скрипнула зубами. В потоке своих гневных решительных мыслей Вера забыла об одном человеке. Вячеслав Максимович! Вячеслав! Она резко остановилась на полпути из библиотеки в кубрик и быстро побежала в лаборантскую.

Хынг, как обычно, сидел за столом, а Вячеслав — на тюфяке, обложившись книгами, делал из них какие-то выписки. Увидев её, оба вскочили со своих мест. Вячеслав обнял Веру (теперь уже в этом не было ничего не обычного), Хынг, подражая своему неназванному отцу, прижался к ней с боку. В этой волшебной каморке, в объятиях этого человека мысли опять поплыли вспять. То, что ещё минуту назад казалось таким правильным, теперь стало видеться под другим углом. «С этим надо что-то делать!» — приказала себе Вера, усилием воли отстранилась от Вячеслава и резко вымолвила:

— Я завтра ухожу на войну!

Вера надеялась, что она для Вячеслава больше, чем просто приятная собеседница, но не рассчитывала, что её слова настолько резанут преподавателя. Как будто этому доброму бородачу, ещё недавно улыбавшемуся, вогнали в спину нож, — гримаса боли мигом стёрла улыбку с его лица. Он как-то беспомощно опустил глаза, несколько секунд приводил в порядок свои мысли: «Это должно было случиться, пусть даже двумя неделями позже». Набрав в грудь больше воздуха, он выдохнул то, что собирался сказать как раз сегодня, но в другой обстановке, другим тоном и другими словами:

— Если я предложу тебе стать моей женой — это может что-то поменять?

«Как глупо это звучит!» — подумал Вячеслав. А Вера стояла, не веря своим ушам. Маленький Хынг поднял голову и с надеждой смотрел на неё. Неужели малыш понимает, что здесь происходит? Слабая надежда появилась у Вячеслава, он боялся, что услышит резкое «нет!». Более уверенно он продолжил:

— Вера, я всё продумал! Завтра же я соберу в Университете большое жюри. Каждый преподаватель имеет право это делать. Я заставлю их тебя протестировать: они так же, как и я когда-то, удивятся твоему интеллекту и назначат кандидатом в учёные, оставив в Университете. Таков закон Республики, он для Академии и Штаба — тоже закон. У нас с тобой будет год, и ты обязательно станешь учёным — я не сомневаюсь в этом. Будешь заниматься, чем хочешь: физика, агрономия, медицина или тем, чем занимаюсь я. Я уверен, у тебя всё получится. И ты будешь помогать мне писать «Начала». Нет, мы их перепишем с самого начала, чтобы книга стала ещё лучше…

Вера, зажмурившись, отрицательно мотала головой, до побеления сжав губы.

— Нет! — резко сказала она. — Прости, Вячеслав, нет! Не сейчас!

Она, чувствуя подступающий комок к горлу, выбежала из лаборантской, громко хлопнув за собой дверью. Вячеслав беспомощно опустился на тюфяк и обхватил руками свою голову. Хынг сел рядом и прислонился к Вячеславу.

Она неслась по коридору, чтобы никто не увидел её слёз, предательски хлынувших из глаз. Она злилась на себя, злилась на Вячеслава, заставившего её рыдать, как дуру-крестьянку, ненавидела диггеров, из-за которых всё случилось не так, как должно было быть.

Закрывшись в туалете, она пыталась побороть в себе плач, используя диггерские трюки. Но учение диггеров здесь было бессильно. Тогда она пообещала себе: «Я вернусь к нему! Что бы мне ни стоило — вернусь!» — и сильно ударила кулаком по исписанной двери. И ей стало легче.

VII. Война

1

— Итак, лейтенант, мы удовлетворены твоим решением принять участие в войне с диггерами. Но скажу сразу: заигрывать с тобой я не собираюсь, — массивная челюсть генерала Дайнеко едва двигалась, даже было непонятно, как она умудряется рожать слова. — Подозрения в лояльности к диггерам с тебя будут сняты только после начала операции. До тех пор ты будешь под нашим пристальным надзором. У тебя есть возражения?

— Никак нет, генерал, возражений не имею… Но у меня есть вопросы.

Офицеры, собравшиеся в генеральском бункере, переглянулись, не одобряя наглость свежеиспечённой лейтенантши. Генерал не повел и глазом, только его челюсть слегка шевельнулась, издав ледяной скрежет:

— Валяй.

— Меня интересуют последствия этой войны для самих диггеров. Что с ними будет?

Казалось, генерал ожидал именно этого вопроса:

— Инспекторат уже готовится к приёму военнопленных. Нам поставлена задача: всех, кто не оказывает сопротивления, брать в плен и доставлять во временный лагерь. Психологи проведут тестирование детей: те, кто не заражён идеей диггерства, — в приюты, остальных — пока тоже в лагерь. Потом для диггеров будет создана резервация наподобие той, в которой живут сейчас мавры. Со временем возможна постепенная ассимиляция диггеров с предоставлением им гражданства Республики, но это — уже не наши заботы. Тебя это устраивает?

— Так точно, генерал.

— Тогда приступим. После уничтожения поселения Верхняя Степянка нами выставлено усиленное охранение на пересечении ходов, возле которого данное поселение находилось. Мы полагали, что диггеры должны там появиться, раз им эти ходы были так важны. Но они так и не пришли…

— Вы ошибаетесь, генерал.

Вера бесцеремонно перебила Дайнеко. Она наслаждалась возможностью позволить себе это, так как знала, насколько она сейчас нужна Штабу и Республике.

— Я уверена, что они там были, просто наши дозорные их не обнаружили. Босые диггеры передвигаются почти бесшумно, а слышат и видят в темноте гораздо лучше вас.

Вера умышленно сказала «вас», а не «нас», дав понять, что она является исключением среди присутствующих. У неё до сих пор в ушах стояло генеральское «Это шо?», которым он встретил её, приведённую следователем в генеральский бункер. Но теперь всё было по-другому.

Генерал задумался, потом продолжил:

— Это ещё раз подтверждает, насколько мы плохо знаем своего противника. А я не люблю вести войну вслепую. Мы даже не знаем толком, где они живут, знаем лишь примерно ареал их передвижения, а это — почти весь восточный Муос. И ничто не препятствует им сегодня или завтра появиться на Октябрьской или Фрунзенской и перерезать там всех, как это уже было с Верхней Степянкой. А пока мы туда направим войска, они будут уже далеко, где-то у себя на Востоке.

Зависла молчаливая пауза. Вера поняла, что это молчание является обращением к ней. Она начала не спеша:

— Сломить диггеров очень сложно. В каком-то плане они неуязвимы, потому что могут обходиться малым и могут долгое время не оставаться на одном месте. Они отличные бойцы тёмных узких переходов, причём бойцами являются все, включая женщин и подростков. Средний диггер равен в бою среднему убру. Но спецназ Республики — это пятьдесят человек, а диггеров сотни. И они постоянно передвигаются, а значит, их очень тяжело найти.

— Ты нам решила порасхваливать диггеров? Это очень нам поможет в войне с ними, — с неприязнью прервал её Командир спецназа.

Но Вера и не обращала внимания на его замечания.

— Но есть у них и уязвимые места. Во-первых, как вы, генерал, правильно сказали, главным образом они передвигаются в одном ареале вот здесь.

Вера обвела пальцем овал на огромной, на весь стол, карте Муоса. Она, не отрывая глаз, рассматривала эту карту, куда более подробную и правильную, чем та, которую она видела в Университете.

— В этих пределах постоянно находится подавляющее большинство диггеров. Здесь же — постоянные поселения оседлых диггеров. Всех я, конечно, не знаю, но основные — да: Ментопитомник, Ангарка и Дражня.

Некоторые офицеры аж привстали, чтобы лучше рассмотреть те места, куда ткнула пальцем Вера, чтобы получить информацию о том, над чем они бились долгое время и чего не мог узнать ни один из множества посланных разведотрядов.

— Нет-нет, — едва не улыбнулась Вера, — я показываю вам их приблизительное положение, потому что на вашей карте пока не обозначены ходы, ведущие в эти поселения. В поселениях у них мастерские, небольшие склады с припасами, но главное, там у них дети, престарелые и инвалиды, которые по своему состоянию не могут кочевать.

Вера сделала паузу. Ей не хотелось говорить то, что пришло ей на ум. На выручку пришёл офицер Штаба:

— А если мы возьмём детей, бригады придут за ними?

— Да, я думаю, что они будут искать своих детей, а значит, и нас. Тогда не мы их, а они нас найдут, вы понимаете это?

Челюсть генерала снова зашевелилась:

— Принимается. Какие ещё у них уязвимые места?

— У них практически нет технологий, они не используют электричество, арбалетов у них мало, и они намного хуже, чем наши. Конечно, когда в коридоре темно, от арбалетов мало толку, но если светло — совсем другое дело. Они не выходят на Поверхность ни за что и никогда, это для них — табу. Для нас это, по большому счёту, не проблема. Главный их козырь — это подвижность, знание переходов. Переходов в Муосе много, но их количество исчислимо обычными числами. И если закупорить на время даже часть из них, мы лишим противника этого преимущества.

Генерал в лице не менялся, зато в глазах штабных офицеров читался азарт, они жаждали начать эту самую масштабную со времён Великого Боя военную операцию. Для того чтобы смерить их пыл, Вера добавила:

— И всё-таки у диггеров есть что-то, чего мы не сможем сломить никогда: они уверены в правильности своего образа жизни и отданы своим сомнительным идеям до конца. Диггер десятилетнего возраста — это человек совсем другой воли. Его бесполезно уговаривать и пытать. Я не знаю, как будут себя вести диггеры в резервации, но свою свободу они даром не отдадут, это точно. Поэтому даже при самом успешном раскладе мы в этой войне лишь переломим хребет сообществу диггеров, лишим их Ареала. Но и после этого выжившие бригады и даже просто диггеры-одиночки будут ещё долго слоняться по Муосу.

2

Вера вернулась в Урочище поздно, уже после отбоя. О её скором приходе уже знали, и Фойер, как будто специально, не спал. Не обращая внимания на спящих товарищей, он громко крикнул:

— Паук, вставай! Командир вернулся!

Он подорвался к Вере и потянулся к ней, будто хотел подхватить на руки и подбросить под потолок, но потом осёкся и просто по-дружески похлопал её по плечам. Паук тоже привстал со своей шконки и просто улыбался. Они были искренне рады приходу Веры. Чего здесь было больше: привязанности к сослуживцу или понимание того, что они теперь станут снова членами полноценной пятёрки? Пока нет офицера, неполная пятёрка формально продолжает существовать, но только не как самостоятельная единица, а как резерв для пополнения других пятёрок. Фойер и Паук всё это время ходили в задания с другими пятёрками, с другими командирами. При этом пребывали в роли незадействованного резерва или даже лишнего звена, и приятного в этом было мало. Фойер под молчаливое присутствие Паука засыпал Верой кучей вопросов, на большую часть которых она просто не успевала отвечать, потому что Фойер тут же задавал другие вопросы или рассказывал о последних новостях Урочища. И Вера тоже была рада возвращению в Урочище и встрече со своими боевыми товарищами. Как-то разом морок университетской книжной жизни с неё спал. Она пришла заниматься тем, чем должна, она пришла делать настоящее дело!

На следующее утро при построении Командир УБРа объявил о подготовке к войне с диггерами. Впрочем, спецназ уже знал, что эта война не за горами. Им уже сообщали об уничтожении Верхней Степянки и о прочих стычках с диггерами. Под конец Командир вызвал из строя Веру и сообщил:

— С диггерами никто из нас никогда не воевал. Своего противника мы почти не знаем. Стрелка — единственная, кто хорошо знаком с диггерами, владеет их оружием и знает их повадки. С сегодняшнего дня она становится старшей при подготовке вас к этой войне. Времени у нас в обрез, поэтому её задача — выжать из вас в короткий срок всё, что можно. Обычные тренировки отменяются, и вы будете делать то, что прикажет она. Стрелка, приступай.

Вера достала из чехлов два секача, ловко провернула ими несколько раз в воздухе и пояснила:

— Многие из вас видели это оружие и знают, как оно называется. Некоторые наблюдали меня с секачами в бою. Со многими из вас я вступала в учебный бой с макетами секачей, и кое-кто меня побеждал. Но будьте уверены, такое случалось только потому, что дрались мы с вами здесь, в просторном Урочище, а не в тесных коридорах; дрались при свете потолочной лампы, а не в сумраке подземных ходов; и дралась с вами я, а не старшие диггеры, которые это делают в разы лучше. И вот, что вы должны сейчас понять: у вас нет никаких шансов против бригад…

Вера сделала паузу. Еле слышный ропот пробежал по строю. Недовольный ропот, несогласный… Даже по тяжёлому дыханию рядом стоящего Командира Вера чувствовала, что тот не разделяет её критичных взглядов и едва сдерживается, чтобы её не осадить. А стоящий впереди своей пятёрки Тхорь вообще в открытую улыбался, почти презрительно осматривая новоиспечённую офицершу-выскочку.

— Ну а для того, чтобы самим убедиться в моей правоте… Фойер, выключи свет! Паук, раздай группе Тхоря учебные мечи!

— Есть, командир! — радостно ответил Фойер, ещё не понимая, что задумала Стрелка, но уже предчувствуя что-то интересное.

— Есть! — кратко ответил Паук, тут же бросившись к стойке с учебными мечами.

Погас свет. Несколько секунд глаза убров привыкали к темноте.

— Тхорь, бери своих бойцов и иди сюда!

Бойцы удивлённо обернулись. Стрелка, только что стоявшая перед строем, оказалась где-то сзади. В косом свете, падавшем из открытой двери блока, они едва различали силуэт Веры, занявшей позицию между двумя рядами гимнастических снарядов. Как она туда переместилась, не заметил никто. Ещё пять силуэтов не спеша направились к снарядам, помахивая деревянными мечами. Затем посыпался частый стук от ударов мечей и секачей, как будто пьяный барабанщик выбивал неровную, но частую дробь. Вера заняла такую позицию, что впереди её мог находиться только один или, потеснившись, двое противников. Их движения были стеснены стойками и перекладинами снарядов, им тяжело было размахнуться длинными мечами. При этом в сумраке им было трудно уловить движение рук постоянно двигавшейся Веры и парировать её молниеносные удары, которые она попеременно наносила своими секачами. Не прошло и минуты, как Вера скомандовала:

— Фойер, включай!

Ещё морщась от внезапного света, убры с нетерпением рассматривали результаты поединка. Вера как ни в чём не бывало перешмыгнула через снаряд, подняла с пола два деревянных меча, и бросила их недавно обезоруженным противникам. Тхорь закрывал рукой кровоточащее повреждение на шее. Двое других воинов так и стояли, не вступив в бой.

— Вы увидели, что может один слабенький диггер. Если диггер не слабенький, или если их несколько, а особенно, если и то и другое, шансы у вас, друзья, будут ещё меньше.

— Ну и что ты предлагаешь? — злобно, но уже без тени насмешки спросил Тхорь.

— Первое правило: где темно, сделать светло. Этому нас будет учить Фойер.

— Есть, командир! — без надобности выкрикнул ликующий от увиденного Фойер.

— Второе правило: пока диггеры в пределах видимости, лучше их расстреливать из арбалетов или забросать финками. В бегущего диггера попасть не просто, но намного легче, чем победить его в мечном бою. Правило третье: если уж вступать в бой, то лучше в просторном туннеле, чем в тесном коридоре. Ну это, конечно, если есть выбор. Ну а четвертое… а четвёртым мы с вами будем заниматься в ближайшее время.

И Вера начала тренировки. В медленном темпе демонстрируя боевой танец с секачами, она объясняла систему движений диггеров, вводящую в заблуждение, а порой и усыпляющую противника; подсказывала, как можно предугадать замах диггера, как лучше парировать их удары, и какие места у диггеров наиболее уязвимы. Она на ходу выдумывала приёмы, главным образом удары ногами — единственный козырь убров перед диггерами.

Все тренажёры были составлены в два ряда, имитируя тесный коридор. В Урочище выключался свет, и убры часами молотили друг друга деревянными мечами, учась драться в полном мраке и в тесноте, а также отрабатывая друг на друге придуманные Стрелкой удары ногами. И постоянно она выдёргивала то одного, то второго воина, заставляя его драться с нею. Она нещадно лупила их своими деревянными секачами, сломав за время тренировок несколько макетов.

Кроме того, она с Командиром регулярно ходила в Армию и обучала навыкам будущей войны армейцев. С этими было ещё хуже. Даже после тренировок в Спецназе ей казалось, что Республика поставила непосильную задачу, что её отряд с нею не справится и все они идут на верную смерть. Оставляя лагерь неумелых армейцев, она вообще приходила в отчаяние.

А ещё её часто вызывали в Штаб, где разрабатывался план предстоящей войны, в который её в полной мере не посвящали, но всё же что-то постоянно узнавали и уточняли насчёт диггеров, спрашивали, считает ли она эффективной ту или другую меру. И Вере не раз казалось, что и здесь все надежды возлагаются только на её советы, а сам Штаб толком не представляет, в какую войну они собираются ввязаться.

От таких нагрузок Вера уставала, как никогда раньше. Для того чтобы восстановиться, ей приходилось постоянно заниматься диггерским аутотренингом. Но и это давалось ей с трудом после долгого перерыва. И она проклинала себя за то, что забросила тренировки в Университете, за то, что читала там глупые книжонки и тешила свою гордыню, гоняясь за ненужными знаниями. Университетские полгода она теперь уверенно считала бестолково проведённым фрагментом жизни.

А Вячеслав? Она старалась о нём не думать. Вернее, нет: она прикрыла в своей душе дверь в ту чудесную лаборантскую, в которой обитало счастье. Неоновый свет пробивается сквозь щёлки этой двери, напоминая о чём-то замечательном, о чём-то таком, что граничит с Истиной, но совсем другой, совсем далёкой от Вериной жизни, наполненной войной, страданиями и смертью. И поэтому открывать эту дверь она не будет, не сейчас, не время! Но и вышвырнуть эту тесную комнатку из своей памяти Вера не смогла бы: тут уж никакие диггерские установки не помогут. Да и не хотела она этого делать. Это стало для неё сокровищем, которое спрятано далеко и глубоко. Сокровищем настолько ценным и хрупким, что его нельзя лишний раз доставать, чтобы не повредить.

3

Казалось, ещё совсем недавно Вера сама стояла в толпе претендентов на самом входе в Урочище, перед полосой препятствий. А теперь она была старшим офицером на вступительном испытании. Всё было, как всегда: толпа неумелых и неуклюжих претендентов неслась к финишу, расталкивая друг друга и калечась при проходе препятствий. Но на финише что-то пошло не так, как обычно. Крепенький белобрысый пацан, финишировавший седьмым или восьмым, перед самой чертой остановился, развернулся и стал лупить тех, кто приближался к заветной черте за ним. Вера догадалась, в чём дело, только тогда, когда образовавшийся затор обежал ещё один такой же белобрысый крепыш, схватил за руку своего разбуявшегося товарища и буквально затащил его за финишную черту. Теперь Вера рассмотрела двух близнецов, которые, тяжело дыша, похлопывали друг друга по спине и улыбались. Они попали в заветную десятку, но оставшиеся сзади претенденты начали возмущаться, доказывая, что действия братьев были неправильными. Фойер, стоявший на финише, вопросительно посмотрел на Веру, та ему кивнула, после чего он погнал пинками недовольных на выход из Урочища.

Когда пришло время проходить строй убров, братья бросились к стоявшему первым Пауку сразу вдвоём, пока кто-то из бойцов не оттянул одного из братьев и не объяснил порядок спаррингов, для большего понимания стукнув предварительно его по лбу. Но и по отдельности близнецы дрались отчаянно: даже когда у одного заплыл глаз, а у второго брызнула из носа красная струя, они, шатаясь, не переставали бросаться на кулаки своих экзаменаторов. Вера уверенно дважды дала зашифрованную команду: «Этот наш». Она же принимала присягу у обоих. Услышав говор новобранцев, на котором говорили только в одном поселении Муоса, Вера вспомнила операцию годовалой давности.

Вёска[2] Гусаки, или просто Вёска, или просто Гусаки — своеобразное поселение в бункере недалеко от Центра. По древней легенде, за несколько часов до Катастрофы большая часть предков теперешних гусаковцев ехали в одном заказном автобусе. Они направлялись на свадьбу к своей односельчанке. Девчонке удалось вырваться из родной деревни с названием Гусаки, устроиться на работу простым продавцом и удачно приглянуться богатенькому минчанину. А до тех пор она жила в такой глуши, в которую толком не дошла советская власть, не нашли эту деревню среди болот и лесов фашисты, да и перестройка её едва задела. В Гусаках, конечно, были электричество и телевизоры, дети ходили в школу и на дискотеки, но правили здесь не закон, а обычаи, мало поменявшиеся с языческих времён. И говорили здесь все только по-белорусски, вернее, на очень похожей на него «трасянке».[3]

Когда электромагнитный импульс остановил автобус и завыли сирены, гусаковцы, не сильно разбираясь в тонкостях гражданской обороны, но имея природное чутьё на всякие неприятности, и сохранив племенной коллективизм, дружно бросились бежать за всеми бегущими. Так они оказались все вместе в одном убежище, составив большую часть его населения. Со временем в этом убежище остались только коренные гусаковцы. Куда делись их соседи-минчане, неизвестно. Хотелось бы верить, что они просто ушли, не выдержав неуживчивого нрава гусаковцев, враждебно настроенных ко всему, рождённому вне их деревни. Или умерли естественной смертью, не сумев в адских условиях Муоса конкурировать в борьбе за выживание с теми, кто и до Последней Мировой плевал на блага цивилизации и девять месяцев в году ходил по улице босиком. Так или иначе, но в этом убежище говорили только по-белорусски, и на входе к нему красовалась неровная, но гордая надпись: «Вёска Гусакі».

С соседями гусаковцы враждовали всё время, одними из первых они отделились от единого Муоса. Долго они оставались независимым анклавом внутри зоны влияния Республики. И их независимость могла продлиться немного дольше, если бы не ещё одна достопримечательность этого поселения.

Испокон веков гуси считались гордостью ещё наземных Гусаков, став поводом для выбора названия деревни, и стали абсолютной монополией Гусаков подземных. По традиции на свадьбах гусаковцы вручали жениху и невесте гусака и гусыню как талисман богатства и плодовитости, причём оберегать этих птиц молодые должны были до первого выводка. Не была исключением и несостоявшаяся свадьба, на которую в последний раз гусаковцы ехали в автобусе. Неизвестно, был ли готов к такому трепетному птицеводству жених, выросший в каменных джунглях столицы, но в убежище так и не подаренную пару гусей не прирезали даже во времена наступившего вскоре голода. Наоборот, эти птицы дали начало гусаковской птицеферме, составившей основу экспорта знаменитой на весь Муос гусятины, гусиных яиц и перьев, а также целебного гусиного жира. Ни за какие деньги гусаковцы не отдавали живых гусей, дабы не допустить появления гусиных ферм вне своего поселения.

Конечно, Республика такой наглости долго терпеть не могла. «Случайно» парламентом Республики был принят антимонопольный закон, распространявшийся на внереспубликанские поселения. И вот, Вера, опять играя роль инспекторши-переговорщицы, втолковывала толпе вооружённых копьями и кольями гусаковцев необходимость присоединиться к Республике. Но все её переговоры наталкивались на непреступную стену ответов на полузнакомом языке:

— А навошта нам тая Рэспубліка?[4]

— Мы ўладзе ежу сваю аддаваць будзем, а яна нам што?[5]

— Абараняць нас не трэба — мы і самі ад каго хочаш адаб’емся. Не! Мы лепей самі як-небудзь![6]

Но инспектора-психологи давно занимались этим поселением и уже знали их слабые места, коренившиеся, главным образом, в их обычаях. Здесь, как и тысячу лет назад, уважали силу. Очень уважали! И имели почти болезненное самолюбие. Поэтому Вера ударила заранее заготовленным аргументом:

— Сами можете? Да что вы можете? Вы — дохлые трусы! Вас убры по стенам вашей же вёски и размажут.

До этого Вера говорила только вежливые официальности, и резкое изменение тона и лексики усыпило бдительность гусаковцев. Они стали опасно приближаться и орать в её адрес угрозы и оскорбления, впрочем, не намереваясь их приводить в исполнение. Не двинувшись с места, Вера продолжала:

— Кто из вас готов справиться со мной, пока убры ещё не пришли?

В толпе заржали. Предводитель сопротивленцев протянул руку, чтобы схватить Веру за шиворот и вытащить вон. Спустя секунду он корчился на полу, а Вера, зная, что у неё есть всего пара секунд, пока они не придут в себя, продолжала:

— С любым из вас, без оружия. Побеждаете — я ухожу, и Республика к вам больше не возвращается. Проигрываете — сдаёте оружие и становитесь частью Республики.

У них не было времени, чтобы привести мысли в порядок и разобраться: конечно же, Республика в любом случае от них не отступится; и перед ними никакая не инспекторша, а подготовленный воин; и всё это — заранее продуманный спектакль. Но у них не было времени об этом подумать: они были слишком взволнованны и пристыжены позорным падением на пол их предводителя, они негодовали и хотели быстрее исправить положение.

— Згодны! Грабайла, біся! Задай гэтай казе![7]

Гусаковцы все, как один, были коренасты. Но Гробайло превосходил самого крепкого из них в ширине раза в полтора. Кулачный бой он не признавал и рассчитывал Веру просто заломать. Он подошёл к ней и попытался схватить. Раньше из этой железной хватки не удавалось вырваться ни одному мужику, как бы здоров он не был. Но до того как руки сомкнулись, последовала серия хлёстких ударов по ногам и в шею, и Гробайло уже стоит на карачках, не понимая, почему пол ушёл из-под его ног и почему теперь ему так тяжело дышать. Вера ещё раз двинула его ногой, отчего Гробайло окончательно рухнул на пол, и сжала руками его голову, немного её провернув.

— Ну так что? Вы бросаете оружие? Или я ломаю ему шею, и пробуем со следующим?

Вряд ли бы Вера смогла сломать шейные позвоночники этому громиле. Но гусаковцы были слишком ошеломлены происходящим. Да тут ещё тётка, скорее всего жена поверженного, кинулась через толпу, упала на колени и стала умолять:

— Не чапай яго, дзетачка! Дурны ён у мяне, але не злы. І хлопчыкаў у нас двое! Пашкадуй! Ратуй![8]

Потом визгливым голосом с истеричным наездом она выпалила в адрес мявшихся соплеменников:

— Чаго вылупіліся? Хопіць ужо! Дзеўку адолець не змаглі, куды ж вам з войскам ваяваць? Кідайце зброю![9]

На пол полетели копья, колы и железные арматурины. В помещение входили убры и армейцы со взведёнными арбалетами. Где-то на заднем плане тревожно гагакали гуси. А в этой толпе стояли два брата-близнеца, мечтавших всё детство побороть Гробайло — самого сильного мужика в их Гусаках, а теперь видевших, как запросто их мечту осуществила тощая девчонка.

Потеряв половину гусей (в качестве «компенсации за незаконную монополию и затраты на антимонопольную операцию»), потеряв саму монополию и будучи вынужденным платить ежегодный налог, не самое богатое поселение Гусаки стало нищать. Но не это стало главной причиной ухода близнецов из Гусаков. Они хотели научиться драться так, «як тая, якая пабіла Грабайлу».

4

Новых членов Вериной пятёрки звали Павел и Александр. Но друг друга они называли Паха и Саха — они так кликали друг друга с тех пор, как только научились говорить. И эти странные имена-клички закрепились за ними в отряде. Они были не просто похожи, они были абсолютными копиями друг друга. Вернее, зеркальными отражениями. У обоих были свёрнуты носы, правда у Пахи — в правую сторону, а у Сахи — в левую, и это было единственной приметой, по которой их уже скоро стали отличать друг от друга.

Странно, но Паха и Саха отнюдь не жили душа в душу, как могло показаться сначала. С детства они валтузили друг друга, ползая по тёмной родительской каморке в своей вёске. Только научившись биться кулаками, первые зуботычины братья посвятили друг другу. И любой спор по маломальскому поводу Паха и Саха обязательно заканчивали кулачным боем до первой крови. С возрастом, конечно, драки у них случались реже, трансформировавшись в беспрерывные ссоры с криками и взаимными оскорблениями. Но в Урочище даже поругаться у них не было времени. Лишь на какие-то полтора-два часа до отбоя. И братья вовсю использовали эти крупицы свободного времени:

— Ты, Паха, чаго? Прайсці не можаш, плечы занадта шырокія адгадаваў?[10] — задирается Саха, лежащий на верхней шконке и специально выставивший колено, чтобы Паха его задел.

— Я цябе не чапаў,[11] — буркнул Паха, оскалившись в предвкушении своего любимого занятия.

— Як не чапаў?! Ледзь нагу не вывернуў![12]

— А ты свае бацылы да сябе падграбі, а не раскідвай на ўсю казарму!

— Гэта ў мяне бацылы? — спрыгнул со шконки Саха и схватил брата за грудки.

Со стороны ссоры белорусскоязычных братьев были уморительны и стали любимым представлением убров. Как только братья начинали задираться друг с другом, обитатели казармы поворачивались на своих шконках и, подставив руку под голову, устраивались поудобней, а то и подходили поближе, чтобы ничего не пропустить. Со временем такое внимание стало смущать Паху и Саху, и выяснять отношения они предпочитали потише или в каком-нибудь тёмном углу.

Вера иногда общалась с Пахой и Сахой в столовке. Она убеждала себя, что ей просто нужно получше узнать новых членов своего отряда. Но всё же порой её стыдила честная и в то же время предательская мысль об истинных причинах её интереса к братьям. В Ментопитомнике она начала, а в Университете закончила переводить «Дзікае паляванне караля Стаха», а потом, уже не обращая внимания на карандашные надписи, несколько раз перечитала эту книгу. И поэтому она вправе была считать, что в какой-то мере владеет почти забытым языком своих далёких предков. А теперь ей представилась возможность часто слышать этот живой и неожиданно красивый язык. Только теперь она узнала, что «ч» ей надо было читать твёрдо, а «у» с чёрточкой — это почти «в». И Вера была единственной в отряде, кто практически без труда понимал обоих братьев.

Паха и Саха были не ахти какими рассказчиками, но из услышанного она составила определённое представление об их поселении. Там уважали силу, и мужчина, который мог всех побить (в последнее время — кузнец Гробайло), был самым уважаемым мужиком, кумиром подростков, которые им восхищались и в то же время спали и видели, как они его побьют. Мордобойные поединки в вёске происходили по какому-то сложному графику несколько раз в год, но длились «до первой крови», поэтому никого там особо не калечили. Братья уже трижды безрезультатно сходились с Гробайлой, и именно он им нарушил вертикальное положение носов. Впрочем, это не мешало им в свободное от тренировок и драк время обучаться у Гробайлы кузнечному делу, помогая ему в кузнице. Они уже готовились, ежедневно дубася друг друга, к четвёртому поединку, но тут Вера в две секунды развенчала их кумира, мгновенно заняв его место. Веру уважали и Фойер, и Паук, но преклонение перед нею Пахи и Сахи переходило все границы. Каким-то образом они узнали её настоящее имя и в первое время обращались к ней «Цётка Вера», причём в слово «цётка», которым они называли почти свою ровесницу, они вкладывали безоговорочное признание её абсолютного старшинства над ними. Вера сначала просила, потом требовала не называть её тёткой, но до братьев дошло это только тогда, когда после каждой «тётки» они получали чувствительный удар под дых или по почке.

И всё же культ силы в Гусаках необъяснимо гармонировал с семейным матриархатом. Слово «мацi» и Паха, и Саха всегда произносили, понизив голос, как что-то сокровенно священное. И единственное, по чём, вернее, по ком они скучали в Урочище — это была их престарелая больная мать. Довольствуясь нескудным, но и не очень хлебосольным пайком убров, все свои заработанные муони они первые месяцы передавали в вёску Гусаки.

— Ну а как мать ваша смотрела на то, что вы постоянно друг с другом воюете? — спросила как-то Вера.

— А яна кажа, што доля ў нас такая. Калі маці яшчэ цяжарная намі была, то мы нават тады ў яе жываце тузаліся з гэтым (Саха при этом ощутимо саданул локтём в бок Паху, как будто Вера без этого не поняла бы, кого он имеет в виду). Ды так лупцавалі адно аднаго, што нават, кажуць, з гузамі на свет з’явіліся.[13]

Но, видно, материнское сердце, привыкшее к постоянному присутствию рядом двух своих буйных отпрысков, не выдержало долгой разлуки. Незадолго до начала войны Саха и Паха получили из Гусаков известие о том, что их мать умерла. Видя состояние близнецов после этого известия, Вера лично выпросила у Командира разрешение на их трёхсуточный отпуск, что не входило в правила Урочища. Но она оказалась права — сходив в родные Гусаки, Саха и Паха распрощались уже навсегда со своим прошлым и именно сейчас вступили в стадию настоящей взрослой жизни.

Природная сила Пахи и Сахи, их бойцовский опыт, который, как оказывается, превышал их возраст, помноженные на обучение в Урочище, почти сразу дали неплохой результат. Опасения Веры насчёт того, что к началу войны её пятёрка, пополненная двумя новобранцами, будет слаба, к счастью, не оправдались. Оба брата быстро и крепко впаялись в их группу.

5

Вера шла знакомыми переходами. Давно она уже здесь не бывала. И невольно она замечала, что со временем переходы меняются. Там, где когда-то было сухо, теперь под ногами хлюпает; где было мокро, теперь стояла вода по щиколотку, где было воды по щиколотку — теперь стало едва не по колено. Скорее всего, это связано со временем года, какими-то сезонными колебаниями грунтовых вод. От сырости большую часть стен покрывала слизкая серая плесень. И запах в переходах стал затхлым, это был какой-то мёртвый запах. Может быть, это ей так только кажется? Ведь следователь привёл её в Ментопитомник маленькой девочкой, и тогда ей было не до принюхивания. А потом она привыкла к этому запаху и его не замечала. Но, как бы там ни было, от этого запаха, от этих мрачных переходов, от её воспоминаний о диггерском детстве на неё навалилась тоска. Да и одета она сейчас была, как диггер, — в одной юбке с подвешенными к ней секачами. Только она уже не была диггером, она шла убивать диггеров, ставших преступниками. Она была полна решимости сделать свою работу, но хотелось закончить её как можно быстрее. И ей не хотелось идти в Ментопитомник. Нужно было, но не хотелось.

Чтобы разогнать мрачные мысли, она вспомнила, как несколько часов назад появилась перед своей пятёркой в диггерском обличье. Как хлопали глазами Паха и Саха, как не сдержал гримасы и потупил взор Паук, как прокряхтел что-то про себя Фойер. Они не могли поверить, что перед ними их командир, и первые несколько секунд выглядели очень смешно. Вера и сейчас улыбнулась, вспомнив их лица. Теперь они шли в метрах ста сзади и искали на каждом извороте туннеля условные знаки, которые она проставляла куском извёстки на стенах.

Вера держала в руках светляка, который рассеивал мглу перед нею на несколько метров вперёд. Вот очередное понижение туннеля и лужа на всю его ширину с затхлой мутной водой. Вера хотела уже идти вперёд, но едва заметная рябь на воде заставила её насторожиться. Отломав маленький кусочек извёстки, она швырнула его в лужу. Извёстка не успела попасть в воду. Мощный бурун на воде, и мелок угодил в пасть и тут же был измолот мощными челюстями. Над поверхностью воды на тоненьких длинных членистых лапах завис клоп размером с тарелку. Этих мутировавших тварей называли крокодилами, хотя на пресмыкающихся они были мало похожи, разве что только своей кровожадной прожорливостью. У крокодила над головной частью вздымался трубчатый гребень, что делало его похожим на дракона. «Добыча» ему не понравилась, и теперь грязно-белая грязь вытекала у него из пасти. Крокодил пригнулся, несколько раз взболтнул головой в воде, вымывая несъедобное содержимое ротовой полости, ещё на секунду завис над лужей и потом, медленно сгибая лапки, опустился под воду. Лишь небольшая часть его гребня едва проступала над поверхностью воды, обеспечивая ему дыхание и наблюдение за окружающей обстановкой.

Крокодилы обитали на Поверхности, на заболотившихся берегах Свислочи. Почему эта тварь спустилась под землю и сколько их сейчас здесь, Вере обдумывать было некогда. Если она замешкается, крокодил не даст ей уйти — этот хищник молниеносно бросается на врага любых размеров и поражает в самые уязвимые места. Быстро пробегая по жертве, мощными челюстями он прокусывает даже скафандр как раз там, где артерии проходят близко к коже. За одну-две минуты человек истекает кровью — так погиб не один сталкер. А Вера была даже без скафандра. Можно подождать группу, но они не умеют так бесшумно передвигаться, и крокодил, услышав с этой стороны звуки, непременно заметит и Веру. Можно попробовать вернуться к своим, но где гарантия, что ей удастся так же бесшумно уйти, как она приблизилась? Крокодил запросто прикончит её и может напасть на остальных. А если здесь не один крокодил?

Вера бросила светляка к краю лужи. Клоп тут же метнулся к нему и стал остервенело рвать гриб. Светляк стал тускнеть, давая всё меньше света. Но Вера убедилась, что крокодил в этой луже один, иначе терзать добычу выбежали бы и остальные. Вера метнула один секач и уже готовилась швырнуть второй. Это не понадобилось: челюсти по инерции ещё грызли тело светляка, но туловище клопа, отделённое от головы секачом, бестолково дрыгалось на краю лужи. Подойдя и сделав ещё несколько взмахов секачом, Вера окончательно изрубила крокодила на части, лишив его малейших шансов регенерироваться.

Вера уже слышала сзади шаги — приближалась её группа. Это плохо — так враг может их обнаружить раньше, чем Вера обнаружит врага. Поэтому ей надо быстро увеличить дистанцию. Пока Вера переходила холодную лужу с плавающими по ней клопиными ошмётками, она в который раз укорила себя в излишней сентиментальности, порождающей мысли и отвлекающей от опасностей действительности. Ступи она в лужу — валяться ей в ней, а может быть, и не только ей. Ведь никто из её группы не знаком с крокодилами, да и она до сих пор знала их лишь по университетскому спецкурсу. С каждым шагом по вонючей луже Вера изгоняла из себя все мысли, превращаясь в зрение и слух, становясь частью этого перехода.

6

Едва слышный звук в трёх изгибах перехода. Нет сомнения — это люди, причём осторожно идущие необутые люди. Это — диггеры. Как и условились, Вера оставила своего полумёртвого, едва светящегося светляка на полу, обведя вокруг него круг и нарисовав несколько условных знаков. Когда её группа дойдёт до светляка, диггеры их услышат, поэтому ей надо спешить. Не меняя темпа, но полностью собравшись, Вера шла вперёд. В какой-то момент шаги прекратились — её заметили. Она изменила походку: теперь её шаги стали разноразмерными, сопровождаясь едва различимыми для обычного человека пошаркиваниями и пристуками. Это условный знак диггеров, означающий, что идёт свой. Для того чтобы воспроизвести эту походку, нужен не один день тренировок. Вера боялась, что за давностью что-нибудь забыла или у диггеров изменилась система сигналов. Но нет, группа (теперь Вера знала, что их восемь человек), сдвинулась с места и в обычном темпе приближалась к ней. Своего светляка они всё-таки спрятали в мешок, и теперь Вера и бригада диггеров шли друг к другу в кромешной тьме. В метрах десяти друг от друга они остановились. Наконец выброшенный из мешка светляк упал к ногам Веры и осветил её. Диггеры ещё раз убедились, что перед ними их соплеменник.

— Я приветствую тебя, диггер! — послышался из темноты тихий голос, почти шёпот.

— Я приветствую тебя, Копыл! — Вера сразу узнала голос одного из бригадиров.

— Я не узнаю тебя, диггер! Ответь, кто ты и из какой бригады пришла?

— Я — Стрела. Так меня когда-то звали в бригаде Антончика.

— Я слышал, что там когда-то была диггер с таким именем, но она ушла в Республику и теперь уже не диггер.

— Бывших диггеров не бывает, Копыл, ты это знаешь. Республика начала войну с диггерами. А война с диггерами — не моя война. И я иду в Ментопитомник.

— Ты права, Стрела, бывших диггеров не бывает. И для нас наступили тяжёлые времена, поэтому ты делаешь правильный шаг. Тот путь, откуда ты пришла, свободен? Нам непременно надо выйти из блокады.

— Пока путь свободен, но, думаю, ненадолго. Поэтому поспешите.

Вера пошла вперёд, напрягшись до предела. Диггеры могли ей и не поверить. Может быть, они и не пырнут её секачом в спину, но схватить и лишить её подвижности для них не составит труда. Диггеры не сдвинулись с места. В свете лежащего на полу светляка Вера видела их отливающие неоном лица, не выражающие ничего. Но они что-то чувствовали — это было заметно. Наконец, Вера прошла мимо этой неподвижной процессии из трёх мужчин и пяти женщин. Детей с ними не было — значит, они оставлены в Ментопитомнике или в одном из оседлых поселений. Диггеры уже знают о блокаде, наверняка они натыкались на заслоны. Наконец, бригада стала удаляться. Вере нужно пройти метров пятьдесят и затаиться.

Вера вздрогнула от неожиданности, увидев впереди себя человека. Он стоял, держа в руке светляка. Она могла поклясться, что до сих пор его не видела — его ещё не было здесь секунду назад, и вот, он вырос прямо перед нею. Может быть, он вышел из какого-то бокового прохода? Но нет здесь никаких проходов и ответвлений, совершенно прямой участок — это она знала точно. Да и услышала бы она движение, если бы чужак двигался, даже диггера на таком расстоянии услышала бы. А этот явно на диггера не похож — в каком-то длинном плаще с капюшоном, натянутым на голову. Он мог, конечно, просто тихо стоять, спрятав светляка под своей рясой, и резко его достать, но и такое движение она должна была услышать. Вера стояла в двух шагах от незнакомца, до боли сжимая в руках секачи. Почему-то мысли о том, что это может быть враг, у неё не возникало. Хотя никого кроме врагов здесь быть не может, и правильнее было бы сделать резкий выпад, покончить с этим и делать дальше свою работу. Но что-то не давало ей поступить так, и она пристально всматривалась в чужака, пытаясь рассмотреть его. Однако чужак ссутулился так, что край капюшона полностью скрывал его лицо. Казалось, он даже не замечает Веру, а с интересом рассматривает переливы неонового гриба.

— Ты кто? — не выдержала Вера.

Мужчина не шелохнулся, и Вере подумалось, не призрак ли перед нею. Лишь спокойный голос почти безразлично ответил:

— Я — Идущий. Идущий-По-Муосу. Но кто я — теперь уже не важно. А вот кто ты, Вера?

«Это не призрак, — подумала Вера. — Это хорошо, потому что призрак тяжелее убить, если вообще можно. А этот — просто какой-то псих». Хотя она уже не верила в то, в чём себя убеждала. Этот человек, несмотря на свои странные слова, не был похож на психа. И убить его, наверное, тяжелее, чем привидение. Но больше всего Вере не нравилось то, что он её назвал по имени.

— Откуда ты знаешь моё имя? И если знаешь, то почему спрашиваешь, кто я?

— Я знаю твоё имя. И знаю, что значит твоё имя — оно имеет священный смысл. Но ты живёшь отдельно от своего имени…

— Хватит нести чушь — у меня нет на это времени. Иди своей дорогой.

— Конечно, я пойду. Я ведь знаю свою дорогу. А ты свою дорогу знаешь?

— Я тоже знаю свою дорогу — она всегда ведёт туда, где враги.

— Врагов люди себе выбирают сами и врагами для кого-то становятся по чьему-то выбору. И зло от этого только множится…

— Прочь с дороги, — со злобой прикрикнула Вера.

Незнакомец едва кивнул головой и ступил в сторону. Вера прошла мимо. Пройдя несколько шагов, она пришла в ужас. Какая дура! Она подняла шум! Она повернулась спиной к чужаку. Резко обернувшись, она никого не увидела. Только едва слышное приближение группы диггеров, которые возвращались обратно. Куда делся незнакомец? Неужели неслышно догнал диггеров и сообщил им, кто она такая? Впрочем, то, что он знает её имя — ещё ничего не значит. Но что-то подсказывало, что он о Вере знает не только имя, а значит, может сообщить, что она — враг диггеров.

Вера остановилась и присела на корточки. Диггеры приближались — их так и было восьмеро, а значит, незнакомца с ними не было. Как она и ожидала, услышав впереди шаги убров, диггеры решили не обнаруживать себя, а вместо этого незаметно для чужаков отступить. Вера затаила дыхание и вжалась в стену. Теперь уже и она слышала топот своей группы. По шагам поравнявшихся с нею диггеров она примерно представила, как и где они идут, и крутанула секачами на уровне колен. От неожиданности молодая диггерша, шедшая второй, вскрикнула и упала на пол. Копыл не издал и звука, хотя Вера перерубила ему голень. Он уже понял, что произошло, и слышал, как нападавший отбежал вперёд, отрезая им путь к отступлению. Быстро сориентировавшись, раненых подхватили на руки их собратья и продолжили движение вперёд. Но они не могли уже уйти от убров, которые включили наголовные фонари и высветили спины убегавших. Щёлкнули арбалеты, с глухим свистом пролетели метательные ножи, закончив свой полёт глухими звуками рассекаемой плоти и пробиваемых костей.

Когда Вера снова приблизилась к диггерам, на ногах стояли только трое из них. Одна из троих — девушка — была ранена, оперенье стрелы торчало у неё со стороны плеча, и она не могла поднять правую руку с еле удерживаемым в ней секачом. Она просто шла в сторону убров на наставленные на неё арбалеты. Оставшиеся двое бросились в сторону Веры, пытаясь прорваться. Вера отходила, почти отбегала, успевая только парировать удары сразу четырёх секачей. Но Паук и Фойер быстро свалили раненую диггершу и теперь уже бежали к ней на выручку. Один из атаковавших Веру диггеров был вынужден развернуться и встретить догонявших. Девчонка-диггер была не очень опытным бойцом и уже через минуту получила удар секачом в шею. Зажатый с двух сторон диггер стал в боевую стойку, готовый принять смерть.

— Копыл! — крикнула Вера лежащему в темноте бригадиру, не сводя глаз со стоящего напротив диггера.

— Что тебе, иуда? — донеслось оттуда, где стояли Паха и Саха, держа под прицелами арбалетов лежавших на полу раненых диггеров. Ещё дальше слышался топот приближавшихся армейцев и ополченцев.

— Копыл, о том, кто иуды, мы побеседуем с тобой потом. И здесь никто не хочет твоей смерти. Я знаю, что ты не сдашься — и у тебя есть такое право. Но прежде чем погибнуть, дай команду этим молодым диггерам отдать секачи. Так будет правильно: когда они выполнят твой приказ, а ты умрёшь, никто не окажется трусом или предателем.

— Здесь есть один предатель, и он не в моей бригаде…

— Это глупый разговор. И у нас мало времени. Если ты, Копыл, не согласишься, я тебе обещаю, что ты погибнешь последним. Ты умрёшь только тогда, когда убедишься в смерти своих людей из-за своего бессмысленного упрямства. Не губи их — не бери грех на душу.

— Не тебе мне о грехах рассказывать. Но раз уж так сложилось, отдайте им секачи — это приказ!

Диггеры могли отдать секачи только по требованию своего бригадира. И требования бригадира не имел права ослушаться ни один диггер.

Диггер, который стоял перед Верой, умолял:

— Копыл, не позорь. Дай умереть вместе с тобой.

— Плен и унижение — это твой крест, Валик, и тебе придётся его нести. А поражение и позор — мой крест, и я уношу его с собой в могилу. Отдай ей секачи.

Два секача звякнули у Вериных ног. Близнецы забрали оружие у раненых диггеров. Фойер, покручивая мечом в руке, подошёл к истекавшему кровью Копылу, который сидел на полу и одной рукой пытался зажать рассечённую вену на ноге, а во второй удерживал секач, направив его в сторону Фойера. Диггер с полуприкрытыми глазами читал заупокойную молитву, отпевая погибших товарищей и себя. Фойер мог воспользоваться арбалетом или метательным ножом, но в данной ситуации посчитал это недостойным. Он подождал, пока Копыл закончил шептать, и нанёс несколько сильных ударов.

7

— А можа, яны не прыдуць? Тыдзень ужо чакаем — і аніякага толку![14]

— Не турбуйся, прыдуць! Камандзір сказала, што прыдуць, — так яно і будзе.[15]

Вера слышала тихие перешёптывания Сахи и Пахи, на время операции почти переставших ссориться. Она уже и сама стала сомневаться в успехе операции, вернее, её основной части. До сих пор всё шло по плану. Это была грандиозная война с задействованием всех доступных ресурсов. Помимо пятидесяти воинов спецназа и трёхсот армейцев, были мобилизованы отряды самообороны всех крупных поселений, а это почти тысяча человек. Около двух тысяч рабочих было задействовано на закупоривании ходов и устройстве укреплений на границе Ареала. Теперь была зима, на полях на Поверхности люди не работали, и поэтому отрыв от основных занятий людских ресурсов был хоть и ощутим, но терпим.

Сначала диггеры, как и ожидалось, избегали столкновений. Натыкаясь на заграждения и заслоны, они искали другие пути для своей миграции. И шли туда, где их ожидали усиленные засады убров, армейцев и ополченцев. Зачастую им удавалось обнаружить затаившихся армейцев и отступить в поисках других путей прохода. Но раз на раз бригады попадали в западню. Следуя Вериным инструкциям, военные почти научились не издавать звуков, часами неподвижно пребывая в своих засадах в полной темноте. Как только диггеры обнаруживали себя, в их сторону летели бутылки со спиртовой горючкой, вспыхнувшими кострами освещая туннель. Некоторые дозоры имели прожекторы, которые включали при обнаружении бригады, слепя привыкших к темноте диггеров. А спрятавшиеся за решетчатыми заграждениями армейцы и убры посылали плотные арбалетные залпы в хорошо освещённые и ничем не прикрытые мишени.

Не менее эффективными были созданные в механических мастерских «мины» и «растяжки». Сотни капканов были прикопаны и замаскированы в узких ходах Ареала. Десятки ходов были перекрыты натянутыми у самого пола лесками, при разрыве которых выстреливали закреплённые чуть подальше арбалеты. Пока диггеры поняли, какие новые рукотворные опасности появились в их родных переходах, многие из них были убиты стрелами, выпущенными из автоматических арбалетов, многие лишились ступней, обрубленных мощными капканами.

Часто диггерам удавалось обойти заслоны по известным только им ходам и лазам, но тогда они натыкались на вторую линию обороны, состоящую главным образом из ополченцев, и тем самым попадали в клещи: впереди — принявшие бой ополченцы, сзади — пришедшие им на помощь армейцы и спецназ. В таких рукопашных схватках погибли сотни республиканцев, главным образом ополченцы и армейцы. Зато в бою с обученными Верой убрами у диггеров уже не было того явного преимущества, за счёт которого они были непобедимыми до сих пор. И всё же дважды диггеры полностью вырезали напавшие на них отряды республиканцев, ещё несколько раз изрядно уменьшили число нападавших и отступили.

Намного тяжелее было тем сводным отрядам, которые сами шли вглубь Ареала. У них не было возможности избежать рукопашных схваток. Одна группа пропала без вести, две или три из-за больших потерь отступили за пределы Ареала. Только Верин отряд без потерь уничтожил бригаду диггеров, соединился с отрядом, ведомым самим Командиром спецназа, и беспрепятственно подошёл к Ментопитомнику. Минутного замешательства сидевших на входе диггеров, увидевших старую знакомую в диггерском обличье, хватило, чтобы они уже не смогли забаррикадировать дверь. Республиканцы ворвались в столичное поселение диггеров, которое было теперь больше похоже на детсад, дом престарелых и травмогоспиталь по совместительству. Все взрослые и здоровые диггеры были задействованы на поиске выходов из блокады, а дети, больные и раненые остались в Ментопитомнике, и они сопротивлялись отчаянно.

Республиканцы старались не подпустить к себе диггеров, ловя их в прицелы арбалетов. И всё же не очень старые старики, не очень малолетние дети и не слишком изувеченные раненые, избежав арбалетных стрел, волной накатились на выстроившихся у входной стены Ментопитомника республиканцев. Если бы не Командир, упрямо рубившийся с диггерами, левый фланг стал бы отступать. На правом фланге, костяком которого была Верина пятёрка, дела обстояли лучше. Справа от Стрелки стоял Саха, а с ним Фойер, только что устроивший в помещении несколько спиртовых костров, дав тем самым хорошее освещение нападавшим. Паук и Паха стояли слева. Вера, находясь в центре этого клина, приняла на себя основной удар. В боевом трансе она с ходу завалила молодую диггершу, которая с неожиданной ловкостью подпрыгнула к ней на одной ноге, подгибая назад вторую культю, обвязанную кровавыми тряпками. Потом рубанула парнишку, только учившегося владеть секачами. Вообще-то сначала она его ударила ногой в солнечное сплетение, надеясь, что тот вырубится. Но парень, упав, тут же вскочил на ноги и бесстрашно бросился на Веру. И как-то так получилось, что Верин секач вспорол этому отроку живот. Вера приняла это как должное — она ещё на подступах к Ментопитомнику настраивала себя к тому, с чем ей придётся столкнуться и с кем ей придётся драться. И перед нею были враги; враги, которые не хотят сдаваться, а значит, подлежат уничтожению.

Вскоре всё было кончено: два десятка диггеров погибло. Полегло несколько армейцев и ополченцев. Но это не стало поводом к мести. Никого «лишнего» из числа диггеров не убили — только тех, кто оказал сопротивление и отказывался сдать оружие. Потом подошли несколько рабочих с инструментами. Всех взрослых диггеров, которые могли идти или даже прыгать на одной ноге, заковали по рукам и ногам и взяли на одну большую цепь. Их сопровождали во временный лагерь только несколько ополченцев. Для большого конвоя не хватало людей, да и необходимости особой не было, благодаря ещё одному творению республиканских изобретателей. На ноге каждого конвоируемого был закреплён не очень сложный механизм, состоящий из обруча и взведённого упругой пружиной острого лезвия. От фиксатора пружины к общей цепи шёл тросик. Если диггер попробует отойти от цепи, тросик натянется и сдёрнет фиксатор, а мощи пружины хватит, чтобы перерубить кость на ноге, у некоторых — уже единственной. В случае нападения извне одному из конвоиров нужно было только дёрнуть цепь. Или даже просто упасть, потянув эту цепь за собой, безвозвратно калеча пленников.

Теперь в Ментопитомнике оставались две спецназовские пятёрки, три десятка армейцев и ополченцев и столько же детей и инвалидов, которые не могли передвигаться. Их тоже сковали общей цепью, правда без хитроумных механизмов на ногах.

И вот так они сидели безвылазно уже неделю. Они не знали, как идёт война и что происходит вокруг. Скорее всего, успешное начало сменилось затяжной осадой двух других крупных диггерских поселений — Ангарки и Дражни. Иначе бы высвободившиеся отряды направились к Ментопитомнику. А может быть, и осады уже никакой нет — может быть, всех перерезали диггеры, и гарнизон Ментопитомника — это последний остаток Сил Безопасности Республики.

Вера не была суеверна, но ей не давала покоя встреча с незнакомцем в тесном коридоре на подступах к Ментопитомнику. Вера спрашивала про него у Паука, Фойера и братьев, и никто из её пятёрки его не видел. Хотелось бы верить, что это был мираж или галлюцинация. Но то, что сказал ей человек, постоянно крутилось в мозгу, как назойливая муха. Эти непонятные фразы — «кто ты, Вера», «живёшь отдельно от своего имени», «свою дорогу знаешь» — сами по себе ничего не значили, но вызывали необъяснимую тревогу. И ещё её не могли не тревожить армейцы и ополченцы, особенно ополченцы. Они почти в открытую начинали ныть и проситься домой.

Диггеры, большинство из которых были дети, наоборот, вели себя с завидным мужеством. Они отказывались от предложенной им еды, изредка питаясь из небольшого запаса сушёной картошки и вяленого мяса. Казалось, им было всё равно, что происходит вокруг. Они, как и обычно, в полголоса повторяли свою Поэму Знаний, раскачиваясь на одном месте и закрыв глаза, читали Библию, делали упражнения на концентрацию или отрешённо сидели в позе лотоса. В какой-то момент Вере нестерпимо захотелось делать то, что делают они. После схватки в Ментопитомнике Вера оделась в спецназовскую форму, и её юбка лежала в заплечном рюкзаке. Но всё же она не совсем соврала Копылу, что диггеры остаются диггерами навсегда. И Вере стало тоскливо от того, что диггеры развязали эту войну и обрекли себя на истребление и ассимиляцию. А пока что эти дети уверены, что они в начале диггерского пути, который им кажется таким прямым и правильным.

На четвёртый или пятый день диггеры запели песнь. Не было ясно, почему они решили петь эту песню именно сейчас и почему начали петь её вообще. Просто сразу несколько голосов стали издавать гортанный тянущийся разноголосый звук, не громкий и не навязчивый, ставший аккомпанементом будущему пению. Потом девочка лет шести запела удивительно чистым и глубоким голосом:

Изгнал из рая древних за грехи Господь

И на Поверхность свёл их научить добру.

Послал к ним Сына Своего указывать им путь,

Искали правду чтоб они, живя в своём миру.

Несколько диггеров повторили последнюю строку:

Искали правду чтоб они, живя в своём миру.

То, что эту фразу повторили диггеры, было понятно лишь потому, что никто другой здесь петь не мог. Диггеры даже не шелохнулись, и этот короткий припев, казалось, выдохнули стены Ментопитомника. Все республиканцы, которым никогда впредь ничего подобного слышать не приходилось, отвлеклись от своих дел и разговоров и завороженно вслушивались в пение этого колдовского хора. А маленькая солистка продолжала петь:

Но возгордились люди: «Нам не нужен Бог!

И без Него великие мы чудеса творим!

Богами сами скоро станем, и у наших ног

Мы нами покорённую Вселенную узрим».

Её звонкий нежный голос на фоне мычащего аккомпанемента остальных диггеров звучал как пение Ангела с кротостью и болью упрекающего людей в их грехах. И бэк-вокал единым голосом, как будто сама выстрадавшая Земля, выдохнул припев:

Мы нами покорённую Вселенную узрим.

Вера присмотревшись к певунье и узнала её. Это Инга, родившаяся слепой, с бирюзовыми глазами, в которых не было зрачков. У диггеров, игнорирующих Поверхность, мутации случались реже, но случались. Когда Вера покидала Ментопитомник, Инга была совсем малюткой. Теперь же в отблеске светляков её лицо с этими неземными глазами, казалось не принадлежащим этому миру.

И обрели те древние невиданную мощь,

Но нет любви в них, только ненависть и зло.

Безумие гордыни в их души заползло,

И вместо рая низвели на землю смерти ночь.

В угоду сатане предали мир огню,

Сгорели мириады живших в нём.

Взрыдал остаток, осознав вину свою,

В Муос они сошли тем страшным днём.

Магический голос подхватил Веру и вынес наверх и на много десятилетий назад. Обезумевшие правители и генералы, сидя в своих бункерах, отдавали чудовищные приказы. Тысячи зловещих цилиндров взмыли в небо, неся в себе смерть. Миллионы перепуганных людей метаются по городам в поисках укрытий или просто стенают от ужаса в ожидании неминуемой смерти. Гигантские вспышки озарили небосвод, превращая города и их обитателей в пыль и дым. А те, кто пережил тот смертный день, завидовали сгоревшим в ядерной вспышке. Радиация, ядерная зима и самое страшное — тысячи смертельных вирусов и мутагенных агентов — превратили отсрочившуюся кончину выживших в сплошное мучение. Лишь жалкому остатку многомиллиардного человечества, битком набившемуся в убогие подземные убежища, удалось временно укрыться от ужасов истерзанной Поверхности. Но через несколько лет большая часть этих укрытий, атакованных голодом, вирусами и безумством их обитателей, стали братскими могилами. Одним из чудом выживших поселений стал Муос. Но на этом полная трагизма баллада не закончилась.

Но и сойдя в тот день, с собою взяли зло

И затопили кровью весь свой дом Муос.

И время страшное людей-червей пришло,

Молитвы вознесли — и дал ответ Христос.

Из ниоткуда к людям Присланный сошёл,

Собрал людей Муоса он в единый строй

И, чтоб Муос неверный новый шанс обрёл,

Повёл их смело на Последний Бой.

Певунья увлекла Веру обратно, в родной Муос. Дикие войны друг с другом и с пришедшими американцами. Потом страшное нашествие ленточников, грозившее превратить всех людей Муоса в подчинившихся червям зомби. Победа в Великом Бою, надежда первых мирных лет. А песня неслась дальше.

Но, обретя победу, Муос возвысил глас:

«Я поразил червей, ну и причём тут Бог?»

И вновь огонь любви в сердцах людей угас,

И голос совести в их душах вновь умолк.

Теперь в голосе девочки слышалась скорбь, почти рыдание. Вторивший ей хор, по-прежнему повторяя каждую четвёртую строфу песни, казался шёпотом тысяч умерших исстрадавшихся душ. Мурашки пробежали по Вериной спине, комок подступил к горлу, защипало в глазах. Кто-то из ополченцев или армейцев всхлипывал.

Нарывом гнойным зло их хрупкий мир прорвёт,

Кровавый Хаос вдруг зальёт подземный дом.

И в подземелья тьма смертельная сойдёт,

Надежде места нет — лишь боль и смерть кругом.

Вера не сразу поняла, о чём поёт девочка. В голосе маленькой пророчицы было столько боли, что отчаяние навалилось на Веру многотонным грузом. Это страшное предсказание — не просто слова. Сверхъестественное пение не оставляло сомнений в достоверности слов. Это — ТО, ЧТО БУДЕТ! Вера с ужасом смотрела на ребёнка. Инга сложила ладошки одна к другой и подняла невидящие глаза к потолку. В этом слепом взгляде было что-то, дающее слабую надежду. У двух или трёх солдат началась истерика — они содрогались от плача.

Командир злобно крикнул девочке:

— Заткнись! Заткнись, а то…

Он шёл к девочке, недвузначно выхватив из заплечных ножен меч. В тот же миг около него оказалась Вера, она, ещё не совсем отдавая отчёт своим действиям, схватила его за руку:

— Командир, остановись!

Он с недоумением посмотрел на неё. За Стрелкой стояли все четверо её воинов. Не надо было присматриваться к выражению их лиц, чтобы понять, на чьей они стороне. Командир злобно рванул руку. Как он теперь ненавидел и этих голых полудурков, и недалеко от них ушедшую, каким-то непонятным образом оказавшуюся в его отряде, нарванную бабу. «С нею надо кончать! Не сейчас, конечно! Когда эта война закончится, и она станет никому не нужна! И остальные — это стадо трусов, распустивших сопли от воплей этого голого мутанта… Ладно, пусть дослушивают!»

А Вера даже не смотрела на Командира, ей было на него плевать. Она с надеждой вслушивалась в последние слова песни, которые произнесла девочка:

Идущий-По-Муосу прострёт однажды длань,

Средь дочерей Муоса выберет одну,

И выйдет Дева-Воин на большую брань,

Лишь те, кто с ней, победою закончат ту войну.

Песня закончилась, как всегда у диггеров, неожиданно и резко. Последний призыв ещё звучал в ушах слушателей, которые ещё долго будут приходить в себя.

Веру резанули слова «Идущий-По-Муосу». Так себя назвал тот призрак-незнакомец, которого она встретила по пути в Ментопитомник. Неужели это совпадение? Конечно, это песня, всего лишь песня. Но то страшное пророчество, которое звучало в её словах. Неужели диггеры просто забавляют себя страхами? Когда-то в песне диггеров звучало пророчество о Присланном, и оно сбылось!

Вера подошла к девочке:

— Кто тебя научил этой песне?

Девочка «посмотрела» на Веру своими глазами с бирюзовыми роговицами без зрачков, и от этого взгляда Вере стало не по себе.

— Я её услышала во сне.

— Во сне? И что, сразу так запомнила?

Инга кивнула.

— Это что, новая Поэма Поэм? Главная песня диггеров, наподобие той, которая предсказывала приход Присланного?

— Не знаю… Зоя слышала эту песню и сказала, что эта песня — истинное пророчество, только в ней не хватает последнего куплета. Когда придёт время и песня будет дописана, мы понесём её народам Муоса…

— Зоя одобрила песню? И теперь все диггеры поют её?

— Ты сама это слышала, Стрела. И ты чувствуешь, что всё это — правда. И тебе страшно — я это вижу.

Было тяжело смотреть в эти глаза без зрачков, которые, казалось, действительно видели Веру насквозь. Сглотнув слюну, Вера спросила дрожащим голосом:

— А что ещё ты «видишь»?

Она попыталась вложить в слово «видишь» насмешку, но вопрос получился каким-то надорванным.

— Я вижу на тебе много крови. Очень много крови. Которую ты уже пролила и ещё прольёшь. Но у тебя есть шанс остановиться. У всех есть шанс остановиться. Нет, исправить то, что ты натворила и ещё натворишь, нельзя. Можно просто делать хоть что-то…

— Я знаю, что мне делать. Ты мне лучше скажи, кто такой «Идущий-По-Муосу», о котором ты пела?

— Я не знаю, кто это. Так пелось в моём сне.

Вере стало легче. Конечно, это просто прекрасное исполнение ночного кошмара несчастной, обиженной природой девочки, который возвела в предсказание самозваная пророчица Зоя. «Идущий-По-Муосу» — всего лишь игра слов, простое совпадение с тем, с чем пришлось столкнуться Вере, или даже с тем, что «выдумал» её уставший мозг. А страшные «пророчества» — ещё одна уловка диггеров, чтобы сломить волю живущих в Муосе и достигнуть господства. И ведь у них это получается — некоторые слабонервные ополченцы до сих пор рыдают.

8

Инга больше не пела. Но и без того, её пение надорвало решительность засевших в Ментопитомнике республиканцев. Только и было разговоров, что про конец света, который пророчили диггеры. Командир запретил эти разговоры. Но только когда несколько самых недоходчивых ополченцев выплюнули на пол по паре зубов после командирских зуботычин, некое подобие дисциплины восстановилось. Только подобие дисциплины, потому что ополченцы по-прежнему между собой о чём-то перешёптывались, с неприязнью поглядывая на армейцев и убров. А Командир как-то раз процедил Вере:

— Что, послушали песенку? Довольна?

Вера чувствовала дикую неприязнь к ней Командира и такие же чувства испытывала к нему. Но они оба понимали, что сейчас нужны друг другу, как никогда. Их шансы победить диггеров не так уж велики, а если не станет одного из них, победы их разношёрстному отряду не видать вообще.

Возникшее напряжение в Ментопитомнике немного разрядилось благодаря Вере, случайно вмешавшейся в тихий разговор Сахи и Пахи. Они, думая, что их никто не слышит, беседовали на запретную тему конца света:

— Памятаеш, што маці пра пекла казала? Унізе яно, пад намі. Гэта возера вогненнае, у якім чэрці плёскаюцца. Калі канец прыйдзе, Муос абваліцца ў пекла і ўсё тут,[16] — втолковывал брату свою мировоззренческую концепцию Паха.

Саха тихо, но настойчиво спорил:

— А я цябе кажу, што пекла знаходзіцца вакол Муоса. Навакол гарыць агонь такі, што за сто крокаў не падойдзеш. А Мінск з Муосам плаваюць па гэтым агні, як скварка на патэльне. І вось, гэтае кола вогненнае кожны дзень змыкаецца, скварка растае, і аднойчы яе не стане зусім.[17]

— Да нет вокруг никакого огня, — не выдержав, вмешалась в разговор Вера.

— Я цябе казаў? — торжествующе заулыбался Паха. — Камандзір, скажы, я ж правы: пекла пад намі з возерам вогненым і з чэрцямі.

— Насчёт чертей — не ручаюсь. Вернее, точно — их там нет. А вот озеро огненное… И да, и нет.

Оба брата насупили лбы, что, видимо, означало готовность к напряжённому мыслительному процессу, они уставились на Веру, молчаливо требуя дальнейших объяснений. Не было сомнений, что они примут за абсолютную истину всё, что бы им сейчас не поведала Вера, и от этого она пришла в некоторое замешательство. Как им объяснить хотя бы толику того, что она знала сама? Кое-что вспомнив, она подхватила печёную картофелину из своего запаса. Не такая круглая, как хотелось бы, но всё-таки. И так же, как когда-то давно Вячеслав Максимович на первом занятии по вневедению, она принялась объяснять:

— Представьте оба, что эта картофелина начала быстро расти: она выросла больше этого помещения, больше Муоса, больше… Короче, она выросла такой большой, что толщина её кожуры стала тысячи тысяч рельсов… Вы же оба в кузне работали, а значит, видели раскалённое железо. Так вот, представьте, что под кожурой этой огромной картофелины не то, что мы едим, а раскалённая масса, такая, как у кузнеца на наковальне, только жидкая и ещё более горячая. А маленькая точечка в самой верхней части кожуры этой картофелины — это Муос. А вся картофелина — эта планета Земля, на которой может быть много таких Муосов. Но как ни тонка кажется эта кожура, она никогда не проломится под тяжестью Муоса — всего лишь незаметной червоточинки в её толще…

Сморщенные лбы Сахи и Пахи свидетельствовали о тех неимоверных усилиях, которые они прилагали, чтобы понять то, во что они сходу верили. Они смешно попеременно кивали, изображая понимание, отчего их головы циклично двигались, как два клапана в насосе.

Вера никогда ни с кем не делилась своими знаниями, и это оказалось не менее интересно, чем их получать. Она заново переживала уже со своими случайными слушателями радость познания мира. Она по своей воле говорила без перестану час или больше, чего раньше с нею не случалось. Потому что, рассказав по земную кору и магму, нельзя было не рассказать про горы, землетрясения и вулканы. Сообщив про размеры Земли, нельзя было не упомянуть про материки, океаны, полярные льды и жаркие пустыни. И было много других вещей, без которых краткая лекция по естествознанию не была бы полной. Вера чувствовала, что ей неожиданно легко удаётся подобрать верные слова и нужные сравнения, чтобы вложить в привыкшие примитивно мыслить мозги своих случайных слушателей понятия о вещах далёких и необъятных. А головы-клапаны Сахи и Пахи всё это время беспрерывно дёргались, и они, кажется, за всё время ни разу не моргнули.

Братья оказались не единственными слушателями Веры. Начало их разговора с Верой услышали сидевшие рядом республиканцы, одуревавшие от своих мрачных разговоров и мыслей. И им, конечно, хотелось узнать версию возможности скорого конца света от второго по значимости офицера в их засаде. Но постепенно они увлеклись тем, что рассказывала офицер спецназа, оказавшаяся неожиданно хорошим рассказчиком. Её объяснения, не совсем понятные, но звучащие убедительно, действовали успокаивающе. И вот, крестьянин-ополченец, который ещё совсем недавно безмолвно раскачивался, терзаясь смутными предчувствиями, вдруг встрял в разговор, решив «блеснуть» толикой знаний:

— Точно! Мой дед лётчиком был, так он рассказывал…

— Да замолчи ты… — раздражённо прервал его кто-то из армейцев, тоже внимательно слушавший Веру.

9

Вера боялась, что в Ментопитомник ведёт ещё один замаскированный ход, известный только диггерам. И что в какой-то момент как из-под земли появятся враги. И их всех до того, как они успеют стать в строй, прирежут, как свиней на ферме. В действительности всё оказалось проще.

В дверь громко постучали. Дозорный-армеец, стоявший у двери, чуть не уронил оружие и испуганно спросил:

— Кто?

Приглушенный толщиной бронированной двери голос ответил:

— Антончик.

Дозорный ещё раз переспросил:

— Кто?

А Вера уже кричала:

— К бою!

Армейцы и убры быстро выстроились в боевой порядок, попутно взводя арбалеты. Перепуганные ополченцы, бестолково толкая друг друга, стали занимать свои позиции. Вера так и думала: сколько не тренируй крестьян, в момент угрозы они будут вести себя именно так. За дверью больше не было слышно ни звука. Вера и Командир обошли строй, они старались не обращать внимания на трясущиеся колени ополченцев и пот, проступивший на их лбах. Чтобы как-то их успокоить, Вера почти по-матерински, как малым несмышленым детям, объясняла, проводя последний инструктаж:

— Там — люди! Всего лишь голые люди. А людей можно убить. Просто прицелиться — и убить. Всё очень просто: стрела из арбалета летит во врага, и он падает. А если враг упал, значит, он не причинит тебе зла. Потом мы соберём трупы мёртвых врагов и пойдём домой. Всё очень просто: только прицелиться, нажать спуск — и всё будет хорошо.

С удивлением Командир заметил, что эти незатейливые слова действуют успокаивающе на ополченцев. Некоторые из них кивали в ответ словам Стрелки, показывая, что они понимают, о чём она говорит, и соглашаются с её словами. Теперь они более осмысленно прижимали арбалеты к плечам, ловя в прицел дверь. Фойер готовил свои приспособления, кто-то из армейцев разжигал дополнительные факела, отчего в помещении стало светло, как никогда. Вера продолжала объяснять в том же ласковом тоне, обращаясь главным образом к ополченцам:

— Теперь я пойду и открою дверь. А вы, как услышите команду, — сразу стреляйте. Только без команды не надо — хорошо? А когда услышите команду «огонь» — сразу стреляйте. Хорошо?

Несколько голосов ответило: «да», «хорошо». Вера удовлетворённо кивнула и с нарочитым спокойствием пошла к двери. Ни одной из сторон не было выгодно открыть огонь сейчас, пока диггеры не войдут в помещение: раз диггеры стучат в дверь, значит у них нет другой возможности попасть в Ментопитомник, а значит и забрать детей. И всё же ни в чём нельзя было быть уверенным: возможно через секунду арбалетная стрела пробьёт ей череп или диггерский секач вскроет живот. Но этого не произошло: с усилием отворив тяжёлую дверь, Вера увидела стоящего у входа Антончика. За ним, в предподвальном тамбуре стояли диггеры. Лицо Антончика ничего не выражало. Он как-то вяло констатировал:

— Стрела. Мы так и знали. Без тебя бы они это не начали.

— Они бы это не начали, если бы не начали вы.

— Ну конечно, всё дело в том, кто начал, — с едва заметной усмешкой произнёс Антончик. Его прищурившиеся от яркого света глаза казались неподвижными, но они внимательно рассматривали то, что происходит за Вериной спиной.

— Ты не была настоящим диггером, я это чувствовал. Если бы не Жак, я бы давно тебя отправил к следователю.

— Жак здесь?

— Нет, глупо было бы его вести сюда, где могла оказаться ты.

— Это почему же?

— Потому что он до сих пор тебя считает диггером. И, как не странно, своим другом. Он наивно надеется, что тебя можно в чём-то убедить. Глупо, правда?

— Но ты ведь так не считаешь?

— Нет. Теперь уж точно нет.

— Ну и прекрасно. Что будем делать дальше?

— Дальше? Большую часть переговоров можно опустить: я уже понимаю, что никого из наших вы просто так не отпустите. Они — приманка, которую мы сознательно заглотили. Вам нужно перебить нас всех, нам нужно забрать детей. Без общего боя не один из нас своей цели не достигнет. А бой не начнётся, если мы все не войдём внутрь. Согласна?

— Я думаю, что в этом наши цели сходятся.

— Тогда командуй, чтобы твои люди отошли к середине, и не открывали огонь без твоей команды. Кстати ты здесь старшая?

Конечно же, Антончик уже рассмотрел Командира и понял, что главный здесь он, но всё-таки задал этот вопрос. Вера, не ответив на вопрос, дала команду:

— Медленно отходим назад, огонь не открывать.

Она сама осторожно сделала несколько шагов назад, впуская Антончика. Тот непринуждённо, расслабленно вошёл. За ним следовали диггеры, которые выстраивались у него за спиной, не снимая секачей с крюков на своих юбках. Казалось, что они становились у стены на расстрел, настолько выглядели отрешёнными и усталыми, но Вера знала, что им нужны доли секунды для того, чтобы превратиться из расслабленных манекенов в вооружённые секачами быстрые машины смерти. Восемнадцать диггеров, в основном, женщины и подростки, многие ранены. Диггеры после остановки кровотечения не пользовались перевязочными материалами, и уродливые гноящиеся рубцы на их грязных телах делали их похожими на прокажённых. В полуприкрытых глазах некоторых из них Вера видела балансирование на грани болевого шока.

— Теперь я медленно подойду к двери и закрою её, чтобы ни у кого не было соблазна убежать до исхода боя. Ключ я выброшу. Можно будет, конечно, его найти, но сначала надо будет убить всех нас. Так ведь будет правильно, Антончик?

— Делай, как знаешь.

Вера, плавно ступая, направилась к двери. Диггеры расступились, пропуская её. Антончик, даже не повернув голову, задал ей вопрос:

— Как же так получилось, Стрела? Как ты стала убийцей?

Он спросил это без злобы, как спрашивают причину шалости у маленького ребёнка. Вера, уже замыкая дверь на специально для этого подготовленный замок, копируя тон Антончика, парировала:

— Убийцей? Я стала убийцей? Может быть, Верхняя Степянка тоже на моей совести?

— Верхняя Степянка была недоразумением…

— Недоразумением? Конечно, вырезать целое поселение — это всего лишь диггерское недоразумение…

Вера швырнула ключ в сторону противоположной от двери стены. Ключ, летящий по дуге и неожиданно громким звяком падающий на пол где-то в дальнем углу — это последнее, что Вера чётко запомнила. Произошедшее после падения ключа отложилось в её памяти, как смутное кошмарное ведение, сплошь состоящее из крови, огня и боли. И в этой багровой мешанине не как цепь последовательных событий, а как разрозненные вырванные из контекста кадры отпечатались немногие эпизоды этого страшного боя.

Почему-то Командир, не дождавшись, пока Вера отойдёт от двери, скомандовал: «Огонь!» Предвидя, что произойдёт дальше, она упала, вжавшись всем телом в пол. Хлопнули арбалеты республиканцев, и две или три стрелы отскочили от двери как раз в том месте, где она только что стояла… Вспыхнувшая, словно факел, диггерша, которая попала в распылённую спиртовую струю, пущенную из огнемёта Фойера, её длинный прыжок, закончившийся объятием Фойера и ударом секачами по почти полной канистре со спиртом у него за спиной… Горящий Фойер, напрасно пытающийся освободиться от коченеющего захвата уже мёртвой женщины, мечется, разливая вокруг горящий спирт из пробитой канистры… Армеец, сидящий на коленях и собирающий внутренности, вывалившиеся из вспоротого живота… Командир, бесполезно орущий «Держать строй!», и развалившийся строй, откатывающийся назад от смертельных накатов волны диггеров… Орущие ополченцы, бросающие арбалеты и мечи и становящиеся на колени… Антончик, с криком «Она — моя!» внезапно оказавшийся рядом с Верой, и его секачи, вертящиеся по причудливым траекториям с невероятной частотой… Паук, рванувший ей на выручку, и диггер, удачно резанувший секачами по его дополнительным рукам, превратив их в кровоточащие обрубки… Антончик, загнавший Веру в угол, омерзительный хруст и взрыв боли под левой грудью… Истошный крик Паука, ловкое движение Антончика, снесшего секачом полголовы мутанту, но на мгновение повернувшегося к Вере боком… Верин меч, по самую рукоять вошедший в спину Антончика…. Последний взгляд бригадира, не выражающий ничего конкретного: ни боли, ни сожаления, ни ненависти… Маленькая диггерша Инга, запевшая своим неземным голосом древнюю песню:

Зноў залунае наш штандар,

Палыхне ўначы пажар,

І паходнаю трубой

Зноў пакліча нас з табой на мужны бой

Мая Радзіма — край адзіны…[18]

Брошенная финка Командира, вошедшая девочке в её худенькую шею, и кровь, хлынувшая из её рта, уже беззвучно произносящего последние слова недопетой песни… Командир, беспощадно изрубленный секачами диггеров, увидевших сотворённое им… Вера, медленно идущая на ватных ногах, едва переступая через трупы своих и чужих, не понимая, почему каждый шаг и каждый вздох даются всё труднее, и почему мечущиеся диггеры не вступают с нею в бой… Неожиданно вздыбившийся пол, больно ударивший Веру в лицо и в то место, где и без того при каждом вздохе крюки невидимого палача разрывали плоть… Крик кого-то из братьев «Цётка Вера!» и сильные руки, перевернувшие её на спину и разорвавшие куртку униформы и майку… Тревожные лица Сахи и Пахи с ужасом рассматривающие что-то на её груди и зачем-то тыкая туда руками, отчего боль только усиливалась… Последний взгляд на поле битвы: спины уходящих из Мегабанка диггеров, уводящих и уносящих детей и раненых. И трусливо сбившиеся в одну кучу ополченцы и армейцы, которые могли и должны были воспрепятствовать этому исходу… «В бой! Уничтожить!» — приказ, который она хотела прокричать, и жалкий хрип, рождённый вместо команды её парализованными лёгкими и глоткой… А потом всё погрузилось во тьму, холод и боль…

10

— Вставай!

Тёплая ладошка потрогала Верин лоб, как будто мерила температуру. Вера открыла глаза — это была Инга. Она смотрела на неё своими бездонными бирюзовыми глазами с чёрненькими кружками зрачков. Девочка улыбалась, но улыбалась только глазами. Её детское и одновременно не детское лицо оставалось неподвижным и умиротворённым. Вера поднялась и осмотрелась. В Ментопитомнике было очень светло, хотя здесь не было ни фонарей, ни факелов, ни даже светляков. Потолка, кажется, тоже не было, только лился откуда-то сверху ровный белый свет, яркий, но совсем не слепящий. Стены были настолько белы, что почти растворялись в ярком свете, отчего Ментопитомник казался намного больше. Инга взяла Веру за руку и повела на выход.

Когда они переступили порог, Вере показалось, что они вошли в Университетский коридор — тут было также людно и весело. Но этот коридор был намного шире. Вера подняла голову вверх, но как ни старалась, не смогла рассмотреть ни потолка, ни неба — только яркий свет сверху. Скорее всего, это был не коридор и даже не туннель, а улица между очень высокими красивыми домами. Здесь было много людей, которые шли по пути с Верой и Ингой, радостно разговаривая друг с другом и показывая куда-то вперёд. Вера видела далеко впереди, в конце этого коридора-улицы, что-то яркое и большое, и именно это рождало этот чудный свет. Но почему-то ей не получалось посмотреть туда, как будто какие-то ограничители в шее и глазных мышцах не давали повернуть голову или хотя бы бросить взгляд в ту сторону. Она хотела спросить об этом у Инги, но говорить не получалось, как будто рот был залит тягучей липкой смолой. А девочка, не видя смятения Веры, уже по-настоящему улыбаясь, шла навстречу свету. И блики от этого невидного для Веры сияния играли на её счастливом лице. Вера, чтобы привлечь внимание Инги, хотела тронуть её за плечо, но, только начав подымать руку, она сразу же её опустила. В руке был окровавленный секач. И вся ладонь Веры была в багровой крови, и вся рука была в крови. И так этот секач с этой кровью был некстати в этом чистом белом коридоре среди счастливых, красивых людей в отблеске этого неведомого светила, что Вера решила немедленно его спрятать, а руку вытереть. Но, осмотрев себя, она пришла в ужас — она была в одной диггерской юбке. Всё тело её было залито кровью. Кое-где сгустки крови, а то и прилипшие ошмётки чьей-то плоти и внутренностей, делали её похожей на порождение ада. Она чувствовала, как противно слиплись волосы от крови, как засыхающая кровь стягивает кожу на её лице. Обернувшись назад, она увидела кровавые следы своих босых ног на идеально белом полу. Идущие рядом люди и даже Инга не обращали на Веру никакого внимания. Но сама она понимала, что в таком виде к Свету идти нельзя, нужно где-то обмыться и спрятать этот секач.

Она увидела в стене коридора дверь и быстро заскочила туда. Она оказалась в квартире своих родителей в далёком Мегабанке. Только квартира сильно преобразилась. Нарисованное небо превратилось в небо настоящее. Материнские украшения стали ещё красивее, и вся квартира была залита всё тем же ярким белым светом. За столом сидели люди — двое мужчин и две женщины. Она сразу их узнала: отец и мать — только молодые, красивые и совершенно здоровые. В прекрасных юноше и девушке она тоже сразу узнала сильно повзрослевших Костика и Наденьку. Мама держала за руку отца, отчего они оба были похожи на влюблённых подростков. Вера хотела броситься к ним, но ноги её не слушались, и всё та же тягучая масса, не дающая сказать и слова, заполняла рот.

— Папа, я очень хочу, чтобы Верка была с нами. Я по ней скучаю, — продолжал Костик разговор, во время которого застала их Вера.

— Ты же знаешь, она не нашла дорогу к нам. Она заблудилась.

— Она обязательно найдёт дорогу, — сказала мать, но её утверждение прозвучало скорее как вопрос.

— Она слишком сильно заблудилась. Она зашла так далеко, откуда возврата нет, — отец смотрел в сторону Веры и одновременно мимо неё. На его помолодевшем лице было запечатлено такое же страдание, как тогда, когда погибла мама.

Слёзы потекли из Вериных глаз. Со всех сил он попыталась выдавить из себя «Па-па!». Но вместо слова родился какой-то гортанный клёкот, как будто последний вздох подыхающего чудовища. Подойти и сесть за стол к своей семье, просто сидеть и слушать, о чём они разговаривают, даже быть при этом ими не замеченной — лишь быть рядом с ними! Но невидимая преграда отделяла Веру от любимых. Да и стула пятого здесь не было, а если бы и был, она бы вымазала кровью и стул, и стол. Слёзы текли по щекам. Опустив голову, Вера видела, как стекающая по её окровавленной груди слеза прочищает себе дорожку.

Кто-то смотрел на неё сзади. Вера обернулась. В дверном проёме стоял тот незнакомец в балахоне с капюшоном на голове. Вера видела только силуэт — лицо по-прежнему скрывалось в тени капюшона. Слова из ингиной песни тут же всплыли в голове Веры — «Идущий-По-Муосу только знает путь». Незнакомец отвернулся и пошёл. Он ничего не сказал, но Вера поняла, что ей нужно идти за ним. Чудный недосягаемый свет по-прежнему светил в конце коридора-улицы, но незнакомец повёл её в другую сторону — туда, откуда она пришла с Ингой. И обстановка вокруг начала меняться. Стены коридора становились зловеще-серыми, выщербленными и исписанными похабными надписями. Под ногами хлюпала зловонная жижа. Над головой навис чёрный потолок. По обе стороны коридора были грязные, едва висящие на петлях двери, из-за которых слышались звуки боя, крики умирающих, дьявольский хохот палачей и вопли каких-то чудовищ. Вере не хотелось туда, ей хотелось вернуться к всё ещё светившему из-за спины свету, вернуться туда, где её родные. Но она понимала, что ей надо идти за Идущим.

Вера шла уже по колено в жиже. Теперь она видела, что в этой кроваво-красной муле кое-где по верху плавали человеческие кости и черепа, поломанные детские игрушки и порванная одежда, босыми ногами она наступала на что-то противно хрустящее и лопающееся под тяжестью её тела. Идущий шёл, не касаясь всего этого, как будто парил над этой жижей. Впереди был конец туннеля с дверью. Идущий, не оборачиваясь, открыл дверь и вошёл внутрь, даже не обернувшись. Пока Вера подходила к двери, проём всё уменьшался, и теперь это был небольшой лаз. Из последних сил Вера протиснулась в этот лаз и оказалась в какой-то норе. Она ползла вперёд, задыхаясь от тесноты и давящей темноты. Нора становилась всё уже, и Вера чувствовала, что дальше ей не проползти…

11

Несколько раз Веру приподымало над норой, она оказывалась в каком-то маленьком помещении с незнакомым запахом, где на неё обрушивалась страшная боль, отчего её снова бросало внутрь норы. И было одинаково плохо — и в этой тесной норе, и в этой комнатке, наполненной болью. Хорошо было только там, где Свет, откуда её зачем-то увёл Идущий-По-Муосу.

Когда её в очередной раз вынесло из норы, и нестерпимая боль обрушилась на неё с новой силой, она услышала чей-то стон и хрип. В этот раз возврата во тьму не случилось, невидимый палач болевыми крюками удерживал её в этой комнате. Вера возвращалась в реальность, начинала пытаться мыслить. Она уже понимала, что стоны и хрип — это звуки, издаваемые ею самой. А боль идёт из её груди. Сильная боль, может быть, самая сильная в её жизни, но она только в груди, и она её чувствует, а значит, она жива. Она попыталась пошевелиться, отчего безжалостные крюки сильнее рванули ей грудь, вырвав ещё более сильный стон, а ноги и руки едва шевельнулись. И она почувствовала, что накрыта одеялом. В мерцающей полумгле появилось до боли знакомое смуглое улыбающееся лицо:

— Хэллоу! Привет! Пока не двигайся и ничего не говори! Если меня слышишь — просто моргни глазами.

Вера моргнула. Очень знакомый акцент. Хоть мысли в голове ворочались медленно, расплывчатые образы, наконец, еле-еле сфокусировались, и она даже вспомнила имя смуглянки — Джессика.

— Хорошо! Ты меня слышь — а значит, всё быть о’кей. Может быть, ты чего-то не помнишь или энимо не понимаешь — это не есть важно. Ты была ранена, но твои солдаты вынесли тебя. Двое сольджэ — близнецы. Теперь ты есть в госпиталь Центра. Был долгий оперейшен, сложный оперейшен, но ты крепкий вумен. Дохтэ Вась-Вась сэй, что ты «ви-ка-ряб-ка-лась» — очень смешное слово.

Джессика радовалась и волновалась одновременно, отчего говорила быстро, с сильным акцентом и с большой примесью английских слов. Вера почти не понимала, что та говорит, и не хотела понимать, и слушать её тоже не хотела. Она закрыла глаза. Джессика правильно истолковала реакцию Веры и уже почти без акцента сказала:

— Отдыхай. Если болит очень, моргни два раза, и я вколю тебе опий. Но если можешь терпеть, то моргни один раз и терпи.

Вера была бы не против, чтобы Джессика вколола ей наркотик по своей инициативе. Но раз та спросила с явным неодобрением положительного ответа, Вера моргнула один раз.

Вера поправлялась быстро. Через полторы недели она уже могла сидеть на кровати. Она находилась в офицерской палате — маленькой сырой обшарпанной комнатушке с единственной кроватью. Палату регулярно мыла санитарка, но едкий запах лекарств, смешанный с запахом мочи и гниения человеческих тел, навечно въелся в шершавый бетон пола и стен.

За всё время Вера видела в палате только троих людей. Молчаливая санитарка Аля, осужденная за какое-то преступление к работам на Поверхности, наказание которой было в порядке помилования заменено на исправработы в Госпитале. Сколько Але удавалось поспать в сутки, можно было только предполагать, потому что и ночью, и днём с периодичностью чуть ли не раз в полчаса Вера слышала крики медсестёр и врачей: «Аля! Тут убери!», «Аля, в седьмой мужик обосрался!», «Аля, ты до сих пор не постирала?!». Возраст Али определить было трудно — она постоянно ходила ссутулившись, шаркая ногами и пошатываясь, скорее всего от недосыпа и нервного истощения. Глаза у неё были красные, а лицо — болезненно жёлтым. Руки постоянно тряслись. Раз Вера слышала, как на коридоре Аля уронила ведро с грязной водой, за что на неё набросилась медсестра или врач. В унисон глухим ударам слышалось: «Ах ты, сука нерасторопная! Ах ты дрянь! На Поверхность, на Поверхность тебя, стерву, надо!».

Реже Али, но гораздо на большее время, к ней заходила Джессика. Джессика была на последнем курсе и теперь большую часть времени проводила в Госпитале. И здесь мулатка была совсем другой — в ней не было той загнанности и тёмной тоски, из-за которой Вера в Университете её почти не замечала. Наоборот, девушка производила впечатление совершенно уверенного в своих силах человека.

Третьим, самым редким посетителем Веры был Вась-Вась. Вообще-то, Вась-Вась был главным врачом хирургического блока, и в незапамятные времена формально звался Василием и имел отчество Васильевич. Но ещё во времена его студенческой молодости однокашники заметно урезали эти звучные имя-отчество до тандемного слогосочетания, которое настолько прилипло к доктору, что даже он сам себя называл не иначе, как Вась-Вась.

Джессика Вась-Вася чуть ли не боготворила. Это было видно и по тому, как она с ним общается и по тому, с каким восхищением рассказывает о нём Вере. Но Вере доктор не нравился, что-то в нём было неприязненное. Он никогда не смотрел ей в глаза и старался побыстрее закончить осмотр или перевязку и уйти. На пятый или шестой день, когда Вера могла уже более-менее говорить, она сказала доктору:

— Это вы меня спасли? Я должна вас поблагодарить.

Вась-Вась почему-то смутился, засуетился и пробормотал про себя:

— Меня — нет. Это её — Джессику.

Веру очень озадачили слова доктора, и ещё через несколько дней она прямо спросила Джессику, что значат его слова.

Джессика, нимало не смутившись, сообщила Вере:

— Понимаешь, подруга. Когда-то давно на врачей учились пять-шесть лет, а потом ещё год практиковались. Конечно, у нас на это времени нет. Курс обучения врача вместе с интернатурой длится всего два с половиной года. И то — это самый длинный курс обучения, длиннее даже, чем у администраторов. Первый год мы просто учимся, на второй — разбираем трупы, на третий — практикуемся по-настоящему, на… э-э-э… на полутрупах. На тех, кого нельзя или почти нельзя спасти. Ты была моим выпускным экзаменом, и делала я почти всё сама — под надзором Вась-Вася, конечно. Если бы ты умерла, мы бы тебя вскрыли и определили, что именно было сделано не так, изучили бы мои ошибки, и это — тоже хорошая практика. Но ты не умерла, вернее, только чуть-чуть умерла! Вась-Вась преувеличивает мою заслугу. Причин здесь, я думаю много. Во-первых, твой организм очень сильный. Во-вторых, тебе повезло с товарищами. Твои солдаты-близнецы, знали, что надо делать, чтобы сохранить жизнь раненому. И ещё у них был порошок, который дала им их мама, которая в их поселении одновременно кто-то вроде доктора-шамана. Они поделились со мной этим порошком — я с химиками его пока изучаю, но уже понятно, что это какая-та смесь сушеных грибов, трав с Поверхности и чего-то ещё, действующая, как антибиотик, обезболивающее и стимулятор, задействующий все резервы организма. Эту смесь они сыпанули тебе в рану — можно говорить, что и она тебя спасла. Но всё же, подруга, при таком ранении ты просто должна была умереть. И ты умерла на операции на минуту или больше. Мы уже отходили от стола, а потом твое сердце забилось. Я думаю, Бог не хотел тебя забирать, надо было, чтобы ты побыла ещё здесь.

Посещения в Госпитале не практиковались вообще: это могло принести в Госпиталь болезни, зазря травмировало пациентов, да и вообще это было, по мнению врачей, ни к чему. Лишь изредка делались исключения с личного разрешения главврача Госпиталя. И Саха с Пахой смогли вырвать это разрешение — в обмен на рецепт того порошка, которым они спасали Веру. Приближение своих солдат Вера услышала ещё до их появления в палате. Идя по коридору, они, как всегда, ругались друг с другом. Потом в дверном проёме появились две белобрысые головы со свёрнутыми в разные стороны носами, растянувшимися до ушей ртами и ликующим возгласом в один голос:

— Цётка Вера!

Вера для виду поморщилась, но на самом деле она была очень рада видеть близнецов. После гибели Зозона, Паука и Фойера они стали для неё самыми близкими людьми в Урочище и почти самыми близкими во всём мире. Она знакома была с ними всего несколько месяцев, а казалось, что знает их с рождения, как младших братьев. Они же к ней относились чуть ли не как ко второй маме. Так и нависли над её кроватью, заняв собою почти всю палату. Стоят, молчат и улыбаются. Вера, превозмогая боль, села на кровать, взяла обоих братьев за руки и потянула их к себе:

— Да садитесь уж.

Они оба бухнулись на кровать по обе стороны от Веры, подперев её своими могучими плечами, повернули на девяносто градусов головы и продолжали её рассматривать всё с тем же глупым умилением. Потом Саха наконец-то сообщил:

— Уходзім мы, цётка Вера. Ідзём гэтых дзігераў дабіваць. Амаль усіх іх перабілі, засталіся толькі тыя, што ў селішчах хаваюцца.[19]

— Эге! Ты там ведаеш, стратэг вялікі, куды мы ідзём, дзе тыя дзігеры і колькі іх засталося.[20]

Не обращая внимания на постоянную перебранку братьев и на их неуёмное «цётка Вера», Вера задавала им вопросы, чтобы выяснить подробности о войне с диггерами. Братья знали мало. Вроде было известно, что из трёх указанных Верой диггерских поселений был успешно взят только Ментопитомник. В Ангарке и Дражне диггеры забаррикадировались, и выбить их оттуда пока не получалось. В переходах диггеры уже не встречались — может быть, все погибли, а может быть, куда-то ушли или спрятались. Скорее всего, последнее — ведь делись куда-то те, которые ушли из Ментопитомника. Упомянув про исход из Ментопитомника, Саха и Паха замялись и уставились друг на друга, ожидая, кто будет объясняться с командиром.

— Гэта я, цётка Вера, калі цябе паранілі, сказаў: «Няхай ідуць. Лепш камандзіра ратаваць будзем»,[21] — признался Паха.

— Да іх і засталося толькі пяцёра, да і тыя параненыя, — поддержал брата Саха. — А каб біліся далей, дык пабілі б яны нас альбо паранілі, і пармерлі б усе, хто ў тым селішчы застаўся паранены. А так мы цябе, цётка Вера, вынеслі і астатнім дапамогу вызвалі.[22]

– І неяк не так усё пайшло. Ну навошта Камандзір тую дзяўчынку сляпенькую?..[23]

Саха замялся, а Вера и сама поняла, что он хотел сказать. Инга своим пением расположила к себе всех, кто бы в Ментопитомнике. Командир убил ту, которую никто и не думал считать врагом, которая казалась частью чего-то возвышенного. Совершив это несправедливое убийство, Командир тем самым стал на сторону тьмы. И его люди не хотели быть на этой стороне. И продолжение боя значило, что они остаются на стороне Командира, одобряя тем самым то, что он сотворил. Потом, в других схватках, они будут биться с диггерами отчаянно и бесстрашно. А в тот раз — нет.

Вера неопределённо покачала головой — это могло значить и осуждение погибшего Командира, и неодобрение близнецов, которые не выполнили свой долг из-за никчемных сентиментальных порывов. Но она не сказала ничего.

Братья ушли. Они рвались в бой. Может быть, просто из чувства романтики, а может быть, чтобы реабилитироваться после не очень правильного окончания битвы в Ментопитомнике.

А ещё через несколько минут в палату заглянула Джессика. Вере нравилось, когда она приходила. Нравился её акцент, привычка пересыпать свою речь английскими словами и корректная манера никогда не засиживаться слишком долго. Всё, что ни делала Джессика, казалось всегда правильным, чётким и выверенным. При перевязках она действовала уверенно, а если надо было что-то спросить у Вась-Вася, она спрашивала, как спрашивают у старшего среди равных. Казалось, ни одно слово и ни одно движение Джессика никогда не делает впустую. Даже на посещение Веры она выделяла определённое количество времени и никогда не пересиживала ни минуты.

Но в этот раз в чёрных глазах Джессики светилось что-то выходящее за рамки этой холодной расчётливости. Она строго и одновременно весело заявила, заглядывая через едва открытую дверь с коридора в палату:

— К тебе гости, и у вас десять минут! Десять!.. Тэн! — повторила для надёжности Джессика на английском и к тому же показала все растопыренные пальцы на своих руках. Не понимая, о чём речь, Вера пожала плечами.

Потом кудрявая голова Джессики исчезла, и в палату вошёл Вячеслав. Она хотела встать ему навстречу, что вряд ли бы ей удалось, но он с неожиданной быстротой оказался рядом с ней и сев прямо на влажный от недавнего мытья пол, уткнулся головой в её ноги. На ней не было ничего, кроме не очень длинной, едва прикрывавшей верхнюю часть бёдер, стиранной-перестиранной серой больничной рубахи с завязками спереди, вместо пуговиц. Между завязками он увидел повязку с проступившей сквозь бинты краснотой.

— Тебе больно? — приподняв голову, спросил он.

— Уже нет, — соврала она.

— Я не знаю, что в таких случаях нужно говорить.

— Я тоже.

А что она могла ему рассказать? Про войну, про смерть, про боль? И что он мог рассказать ей? Про Университет и свою книгу? И стоило ли на это тратить десять, вернее, уже девять минут?

— Помни: даже если мы никогда больше не встретимся, мне очень важно знать, что ты жива. Даже если ты будешь далеко, даже если будешь на войне, даже если ты будешь с кем-то другим — мне важно знать, что ты есть! Потрудись давать о себе знать. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Вера, чувствуя, как мокреют её глаза.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— А если ты когда-то устанешь от войны, или не сможешь больше воевать, или тебя ничто больше не будет держать там, где ты сейчас, ты передушишь свою гордость и придёшь ко мне? Ведь так?

— Да.

Больше они не проронили ни слова, чтобы случайно не встряхнуть своими словами время, которое так кстати стало течь медленнее. А может, Джессика просто дала им больше обещанных десяти минут. Теперь уже эта больничная палата с затхлым запахом, к которому Вера привыкла, а Вячеслав не замечал, превратилась в место, куда заглянуло такое капризное счастье. Так же, как когда-то давно (всего несколько месяцев назад) оно обитало в лаборантской вневедения в Университете.

Вошла Джессика. Вячеслав испуганно обернулся, но тут же понимающе кивнул, встал с пола и, не оборачиваясь, пошёл на выход.

Паха и Саха попали в Госпиталь в обмен на рецепт порошка. В других случаях постороннему (каким для всех других был преподаватель Университета Вячеслав Максимович) выпросить пропуск сюда было просто невозможно, а провести кого-то нелегально — нереально. Но интерн Джессика, серьёзно рискуя, это как-то сделала. И уж совсем непонятно — зачем она это сделала.

После его прихода всё снова стало не так, как надо. До сих пор Вера боролась с болью, из-за отсутствия подвижной деятельности проделывала диггерские ментальные упражнения, обдумывала и вспоминала то, что произошло в Ментопитомнике. У неё была простая и ясная цель — быстрее стать на ноги и вернуться в строй. Она не хотела воевать, но понимала, что на этой затянувшейся войне она нужна, как никто другой. И она не забывала о гибели своих товарищей и своих солдат Паука и Фойера. Да, они были солдатами, да, они пали в честном бою, но это были её люди, и, убив их, диггеры для неё были не просто врагами Республики, они стали её личными врагами. И так, день за днём, даже лёжа в кровати, она готовила себя к войне. А о Вячеславе уже почти не вспоминала.

А теперь всё в её голове опять пошло кувырком. Она должна была злиться на Джессику, всунувшуюся не в своё дело. Но когда мулатка в следующий раз заглянула к ней, вместо того, чтобы вызвериться, Вера почему-то ограничилась банальным «спасибо». Джессика просто дёрнула уголками губ, изобразив таким образом подобие улыбки, и пошла по своим делам.

И в очередной раз внешне мощное здание миропонимания в голове Веры качнулось, оголив серьёзные дыры и даже провалы в фундаменте. Полярная система «удар-блок, война-перемирие, свои-враги, жизнь-смерть» снова не казалась безупречной. Она должна признать себе, что хочет быть с этим человеком: пусть не женой, пусть не всё время рядом, но она хочет быть с ним! Значит, именно в нём есть то, что ей больше всего нужно. Но он не воин! Он занимается совсем не тем, что считает правильным Вера! И будучи умным и правильным человеком, он не только не тяготится мирной жизнью, но и считает не совсем правильным то, что делает Вера (он об этом не говорил вслух, но Вера это чувствовала). У него совсем другая система понятий, совсем другие ценности.

Она убивала врагов и делала правильно! Но хотела бы она, чтобы Вячеслав хоть раз увидел, как она это делает? Или хотя бы узнал в подробностях это? Конечно, нет. А раз она не хочет, чтобы в этом её видел хороший, вернее, самый лучший человек в Муосе, значит, она не считает, что это хорошо? На секунду Вера представила себя со стороны с окровавленными секачами. От этого воспоминания тоненькая бумажная стенка в её памяти, прятавшая от её сознания что-то важное, прорвалась. Она вспомнила туннель-улицу, по которой ей вела умершая и вместе тем прозревшая Инга; вспомнила Свет, на который хотела взглянуть и не могла; вспомнила счастливых людей и себя, всю в крови и с секачами; вспомнила свою семью, говорившую о ней в их посветлевшей квартирке; вспомнила Идущего-По-Муосу, вернувшего её в вонючий кровавый мир. Что это было? Сон, галлюцинация, видение? Джессика говорила, что у неё на минуту или две останавливалось сердце во время операции, что она почти умерла, или даже не «почти». Так может быть, она была в другом мире, в мире после смерти? Но ей там явно было не место, она там была чужая…

Нет! Вера сильно встряхнула головой, и от резкого движения боль резанула по ране в груди. «Мне бы в моём мире разобраться, а другие миры пусть сами по себе как-нибудь. Тем более что Вячеслав живёт в этом мире!»

— И я буду с ним! Только я должна закончить войну, которая без меня бы не началась! Только закончу эту войну — и вернусь к нему…

— Объязательно вернёшься, — услышала Вера акцент, ставший таким родным. — Объязательно, только надо ещё подлечиться.

Вера нахмурилась. Джессика, входя для перевязки, услышала её последние слова, а значит, она их произнесла вслух. «Вот тебе «на»: уже и разговаривать сама с собой начала», — с горькой иронией подумала Вера без особого смущения. Хотя чего ей стыдиться Джессику? Ишь ты: мало было ей подержать на ладони Верино сердце во время операции, так она ещё и после операции разные опыты над ним ставит.

— Джессика, зачем ты его привела?

— Я посчитала это правильным, — ответила она, как отрезала, дёрнув при этом пропитавшуюся засохшей кровью и сукровицей повязку нарочно резче обычного, дав понять, что не собирается продолжать этот разговор.

VIII. Следователи

1

— Я не понимаю тебя, Тхорь… Командир…

— А я не нуждаюсь в твоём понимании, Стрелка. Я уважаю тебя, ты хороший воин, нужный офицер. Но теперь я — Командир, ты будешь слушаться моих приказов и впредь не только не будешь их обсуждать вслух, но даже и вида не покажешь, что с чем-то не согласна. И это наш последний разговор, когда ты говоришь со мной в таком тоне. Ты поняла меня, старший лейтенант?

— Так точно, Командир!

— Отлично! Иди, готовься к выступлению.

Вера сильнее нужного стукнула сапогами один о другой и развернулась на выход из кабинета Командира спецназа. Тхорь, кличку которого уже давно ей пора позабыть, смотрел в спину уходившего офицера. Он говорил с Верой строго, сразу указав на дистанцию, которая отделяет командира пятёрки от Командира спецназа. Но что-то было в его взгляде заставлявшее Веру думать, будто он сожалеет о своих действиях. А может быть, он ещё просто не привык быть среди убров первым человеком.

Вера вернулась из Госпиталя в Урочище, которое было тем и не тем, как раньше. Казарма почти обезлюдела — все были на войне с диггерами. Только женщины и дети наполняли Урочище своими голосами. На время войны здесь для несения дежурств оставалась только одна пятёрка, да ещё одна набралась из раненых на войне, которые успели выписаться из Госпиталя.

Чем ближе она подходила к входу в Урочище, тем меньше оставалось в ней тех мыслей и сомнений, которые наваливались на неё в Госпитале. Войдя в казарму, она остановилась возле шконки Паука. На маленькой полочке стояла вырезанная из дерева лошадка. Почему-то Пауку нравилось последнее время делать фигурки именно лошадей — этих давно погибших в атомной войне красивых животных. Лошадка была почти готова: при нажатии на загривок она немного сгибала шею и чуть-чуть приподымала ноги. Как раз в день ухода на войну Паук покрасил чёрной краской приклеенные льняные пучки, имитировавшие гриву и хвост, а также аккуратно прорисовал копытца и глаза. Закончить свою работу, покрыв всё коричневой краской, он собирался после возвращения с задания. Вера поставила на ладонь лошадку и подивилась тонкой работе погибшего мастера. Она грустно подумала, что у детей в Урочище не скоро появятся такие чудные игрушки. Лошадку она решила оставить себе и, как будто воруя, быстро сунула её в свой рюкзак.

Подойдя к шконке Фойера, она вспомнила, как всегда при виде неё радовался этот немолодой весельчак. Шконка была аккуратно заправлена — казалось, что она ждала своего хозяина. Вера бы не удивилась, если б со стороны столовки теперь раздался весёлый разговор Фойера, часто начинавшийся словами «А наша Стрелка…».

Где-то ещё воевали Саха и Паха, но без Фойера и Паука Урочище для Веры стало пустым и холодным, да и внутри неё тоже была эта леденящая пустота, которую сможет заполнить только кровь врагов, убивших её друзей. Она хотела быстрее уйти на войну, которая длилась слишком уж долго. Она была уверена, что там она нужна, как никто. Не зная диггеров, Штаб тратит силы республиканцев зазря, и только она смогла бы встряхнуть ситуацию и помочь быстрее закончить эту битву.

Когда на следующий день её в кабинет вызвал Командир, она ожидала, что её направят к своим солдатам, но вместо этого Тхорь приказал ей с четырьмя бойцами осуществить сопровождение какой-то научной экспедиции из Учёного Совета, Штаба и Инспектората. Прежде чем отдать приказ, Тхорь сделал длинное вступление о том, что ей надо окрепнуть после Госпиталя, что кто-то должен оставаться в Урочище, что сопровождение экспедиции — тоже важное задание. И Вера поняла, что это не решение Тхоря, а указание Штаба отказаться от её участия в противостоянии с диггерами, и была этим взбешена. Вера хотела, чтобы война быстрее закончилась, после чего она просто сядет и обдумает, как ей жить дальше, а вместо этого её почему-то не пускают туда; туда, где она очень нужна, туда, где погибли её Паук и Фойер и где сейчас воюют Саха и Паха.

2

— Офицер, я думаю, вам сообщили порядок наших отношений — я имею в виду, кто кому подчиняется в этой экспедиции? — с явным пренебрежением спрашивала учёный-биолог.

Вера несколько раз видела эту немолодую, но стройную женщину с очень тонким носом и колючими тёмными глазами в Университете. Студенты из числа медиков и биологов называли её Трахеей, может быть, из-за высокого роста, а может быть, и из-за постоянного крика, которым она одаривала и без того насмерть боявшихся её студентов-медиков, аграриев и зоотехников. Вряд ли профессор помнит Веру-студентку и теперь несколько обескуражена тем, что именно девушка руководит «группой сопровождения», как нелепо окрестили сборную пятёрку в Штабе.

— Да, доктор, мне сообщили, что я должна выполнять ваши указания.

— Вы должны выполнять приказы! Все мои приказы, как бы вы к ним не относились! Я предупреждаю всех: поселение Ботаники заражено. Все, кто в нём находится, — носители или потенциальные носители опасной болезни. Все мы тоже рискуем заразиться, но это само по себе не так страшно. Страшно будет, если мы вынесем болезнь за пределы Ботаников — медленное вымирание ждёт тогда всех жителей Муоса. Поэтому даже малейшее повреждение скафандра означает, что одетый в него остаётся в Ботаниках на неопределённый срок независимо от того, из-за чего случилось повреждение.

Это задание Вере не нравилось всё больше и больше. Единственным положительным моментом в нём было то, что в этой экспедиции была Джессика. Времени поговорить у них не было, да и их окружение к этому не располагало. И всё же встретившись глазами с мулаткой, Вера едва сдержала радостное удивление; Джессика же не собиралась ничего сдерживать и во все свои тридцать два зуба улыбнулась своей бывшей пациентке. Если бы Вере сообщили, что эта начинающая эскулапка напросилась идти в заражённое поселение сама, она этому бы совсем не удивилась.

Кроме учёной тётки и Джессики, которым предстояло обследовать заражённых и оказать им помощь, с ними шли два инженера с целью «обследовать помещения и коммуникации поселения Ботаники», а также низкорослый щуплый майор из Штаба, совершенно не похожий на военного, не посчитавший нужным представиться или хотя бы сообщить свою роль в этой миссии. Его непонятное присутствие Вере не понравилось тем больше, что по старшинству звания он должен был командовать военной частью экспедиции, однако дал понять, что командование остаётся за Верой, а он будет только присутствовать.

Коридор, ведущий к главному входу в Ботаники, был преграждён тремя герметично натянутыми прорезиненными льняными тряпками-перепонками. Для того чтобы попасть за перепонку, они должны были приподнять нижний её край, прижатый к полу тяжёлой металлической арматурой, а поверх ещё замазанный мокрой глиной. Между первой и второй перепонками они одели скафандры. Офицер-армеец и мужчина в сером одеянии — по-видимому, медик — их внимательно осмотрели со всех сторон, а потом провели по стыкам скафандров кисточкой, которую макали в ведро с тягучей серой массой — каким-то антисептиком, очень вонючим, судя по тому, как кривились они оба. Между второй и третьей перепонкой их встретил усиленный наряд вооружённых армейцев с толстыми повязками, которые закрывали их рты и носы. За третьей, у самой металлической двери в бункер, они увидели ещё несколько солдат в скафандрах. Пол и стены здесь были мокрыми, скафандры армейцев — тоже. Всё здесь регулярно и тщательно заливалось антисептической жидкостью.

После того, как все оказались по эту сторону перепонки, армейцы тщательно закрыли лаз, замазали его стыки глиной. Один из солдат, по-видимому, старший наряда, обратился к Вере, видя в её руках офицерский арбалет:

— Приготовьтесь к бою, могут попереть — было уже такое. Чуть что — стрелять на поражение.

Вера кивком отдала команду, её люди взвели арбалеты. То же сделали и двое армейцев. Остальные солдаты привели в действие два больших баллона с поршнями. Двое армейцев стали качать поршни, двое взяли в руки идущие от них шланги, направив распылители к двери.

Офицер открыл толстую дверь — неокрашенную, с мощными засовами и герметичными зажимами, со следами свежей сварки. За ней была ещё одна дверь — старая, с облезлой краской, вмятинами и царапинами. Похоже, наружная дверь была смонтирована совсем недавно, уже после объявления карантина — эту дверь можно было открыть только снаружи. Со шлангов в дверной проём брызнули две распылённые струи какой-то обеззараживающей жидкости. Командир, стоя в этом облаке, постучал прикладом арбалета в дверь. Оттуда послышался полный надежды взволнованный женский голос:

— Кто там? Кто?

Офицер громко, но бесстрастно ответил:

— К вам пришла медицинская помощь, как вам и обещали. Но чтобы не получилось, как в тот раз, дверь отмыкаете, но не открываете — мы сами её откроем. Отходите на десять шагов назад и ждёте там, пока к вам не войдут врачи. Кто-нибудь рванёт к двери — сразу стреляем. С врачами будут военные — убры. Во всём слушаете их — им приказано убивать всех, кто без разрешения попытается приблизиться или сделать что-то не так. Вам понятно?

— Да-да! Всё понятно! Я открываю дверь, и мы отходим.

Лязгнуло запорное устройство. Офицер ещё раз повернулся и сообщил:

— Входите очень быстро, чтобы дверь была открыта как можно меньшее время. Чтобы выйти, стукните три раза по три с короткими промежутками. Вас я тоже предупреждаю: если кто-то будет ранен или допустит повреждение в скафандре — можете даже не выходить, оставайтесь там. Всё, я открываю дверь: военные вперёд, врачи и прочие — за ними.

Офицер открыл дверь, быстро заглянул вовнутрь и убедился, что поселенцы отошли достаточно далеко, а потом отошёл, оставив проход пустым. Его солдаты ещё сильнее стали давить на поршни, от чего струи распыляемой жидкости создали сплошную туманную завесу в дверном проёме. Вера вслед за своими людьми почти вбежала в помещение. Буквально через секунду за ними захлопнулась дверь.

Поселение Ботаники располагалось в бывшем подземном служебном помещении Минского Ботанического сада. Когда-то оно использовалось как хранилище для семян, саженцев, проведения каких-то ботанических исследований — собственно, это и дало название поселению. Поселение Ботаники было относительно небольшим, но многолюдным. До нашествия ленточников оно не имело статуса самостоятельного поселения, входило в юрисдикцию станции Академия Наук, с которым соединялось прямым подземным коридором. Ботанический сад, очищенный от экзотических деревьев и кустарников, превратился в плодородное поле, способное прокормить почти семь десятков Ботаников. После изгнания ленточников поселение Ботаники заселили переселенцы, которых из-за естественного прироста и плановой миграции становилось всё больше. Сюда же на постоянно прикомандировали двух учёных из Университета для проведения исследований по выведению новых сортов картофеля, льна и других культур.

Вера всматривалась в этих перепуганных людей, носивших заношенные повязки сомнительной стерильности и эффективности, но видимых признаков какой-либо болезни Вера у них не заметила.

— Администратор жив? — спросила профессор.

— Пока жив, — ответил один из мужчин. — Но вряд ли вы захотите с ним общаться.

— Понятно — заражён. А кто здесь за старшего?

— Аня! Ты? — выступила вперёд высокая женщина в очках, вымученно улыбаясь и всматриваясь в стеклянное забрало скафандра профессора. — Я надеялась, что сюда пришлют именно тебя, подруга.

Женщина неуверенно сделала шаг вперёд. Профессор её резко одёрнула:

— Тамара, оставайся на месте. Ни шагу вперёд. Обниматься мы с тобой не будем. Тебе, как биологу, должно быть понятно, почему. Но помощь мне твоя, конечно, будет нужна.

Тамара растерялась, услышав ледяной тон своей подруги, и, как бы оправдываясь, с нескрываемой обидой сообщила:

— Анна, я здесь не сидела, сложа руки. С Виктором, пока он не… мы работали по изучению этого. Но у нас нет нужных приборов, расходников…

— Да уж, работали они… Вот она, ваша работа, повылазила вся наружу… Наделали… — недовольно забурчали Ботаники, сдерживая свои эмоции в присутствии посторонних и, к тому же, вооружённых людей, не оставляя сомнений в том, кого они винят в своих бедах. Царапины на лице Тамары, подпухшие от слёз глаза и загнанный взгляд говорили о том же.

— Ладно, начинаем работать! Я бы предпочла, чтобы нам не мешали, — властно сообщила профессор, повернувшись вполоборота к Вере и дав тем самым понять, что ей пора действовать. — А ты, Тамара, иди со мной.

Вера немедля кивнула своим бойцам и, чуть приподняв арбалет, громко крикнула:

— Все зайдите в то помещение. Что это у вас? Кладовая? Отлично, все зайдите туда. Так, хорошо. Если кто-то попытается выйти, мы стреляем без предупреждения. Если это случится, могут пострадать дети. Ещё раз повторюсь насчёт детей — вы за них в ответе, поэтому позаботьтесь, чтобы никто не выходил…

Ботаники удивились, услышав женский голос, несильно искажённый фильтрами скафандра, но всё же покорно попятились назад. Они едва вместились в кладовую. Снаружи за ними заперли дверь.

— Офицер, я бы хотела, чтобы вы шли с нами. Там больные, и я бы не хотела всяких недоразумений, — вроде как попросила, но на самом деле приказала профессор.

— А мы пока займёмся своими делами, — сообщил один из инженеров, направляясь со своим коллегой осматривать помещения. Штабист уже давно от них отошёл, и смешно заложив руку за спину, прохаживался взад и вперёд, как на прогулке, при этом внимательно осматривая пол, стены, потолок и внутреннее убранство помещений.

Вера убедилась в прочности запора, оставила там двух солдат, а сама с ещё двумя направилась за профессором и Тамарой. Они вышли в коридор, который огибал основное помещение по периметру. Профессор пропустила Веру вперёд как бы из вежливости, но Вера подумала, что профессор боится своей подруги, вернее, той заразы, носителем которой она может быть. Бросив фразу из-за Вериной спины, Анна спросила у Тамары:

— Твои соображения?

— Это мицеон.

— Я читала это в твоей докладной. Но насколько ты в этом уверена?

Тамара остановилась и резко обернулась.

— Анна, мне бы поговорить с тобой наедине.

После недовольной паузы профессор ответила:

— Ладно. Где тут у вас есть какой-нибудь закуток. И кстати, офицера ты можешь не бояться. Она умеет быть глухой и слепой. Ведь так, офицер?

У Веры нарастала неприязнь к профессору, причину которой она пока сформулировать для себя не могла. Может быть, из-за патологической трусости этой женщины, проявившейся в брезгливой манере общения со своей коллегой и, надо полагать, бывшей подругой, и вылившейся в боязнь остаться с ней наедине даже в скафандре. Вера дала знак остальным оставаться на месте и пошла за Тамарой. Когда они зашли за поворот коридора, Тамара каким-то неестественным сбивающимся голосом, стараясь говорить достаточно громко, чтобы слышала Анна через прорезиненную ткань головной части скафандра и в то же время не слышали те, кто оставался за углом, быстро проговорила:

— Анна, Ботаники догадываются, что причина болезни — наши с Виктором испытания. Если они узнают, меня и Виктора убьют, хотя он и так почти мёртв. О мицеоне… Очевидно, гриб в результате очередной мутации стал очень агрессивным. Виктор заразился первым, скорее всего, от спор мицеона. Он долго температурил, а потом у него пошла сыпь. У нас был небольшой запас антибиотиков — он сдерживал ими развитие болезни. Но большую часть антибиотиков Виктор вколол мне, хотя ему они были нужнее, я отказывалась, но он настоял — ты же знаешь Виктора. Скорее всего, это и спасло меня, вернее, пока спасло. А местные начали заражаться один за другим — споры мицеона здесь везде. То, что я ещё пока внешне здорова, а Виктор сообщил о болезни далеко не первым, временно спасло нас от расправы, иначе местные бы точно решили, что болезнь пошла от нас… Анна! Вытащи меня отсюда! Заприте меня в отдельную палату в инфекционке в Госпитале или у себя в лаборатории, понаблюдайте, а когда убедитесь, что я чиста, выпустите, и я буду работать над этим. Умоляю тебя, сделай это!

— Тамара, скажу честно, пока вопрос о выходе тебя или кого-то ещё из Ботаников не стоит. Отсюда выйдут те, кто выживут, и то только тогда, когда болезнь будет излечена. Да и не к лицу тебе просить этого, сама же говоришь, что из-за вас с Виктором всё началось. Ты должна принять ответственность на себя и работать здесь, с этими людьми, которые страдают по вашей вине.

— И это говоришь ты, Анна? Это говоришь ты?! — Тамара произнесла это надрывным голосом, едва не срываясь на крик. — Вспомни, кто инициировал полевое испытание мицеона здесь, в Ботаниках? Кто кричал на Учёном Совете и в Инспекторате, что это решит проблему продовольствия в Республике? Ты! Мицеон — это твоё детище! Это ты, Анна, во всём виновата…

— А ты считала по-другому? По-моему, ты была докладчиком на Учёном Совете.

— Что я? Кто я такая? Я во всём верила тебе, — теперь Тамара уже плакала. — А надо было верить Виктору… Он нашёл мицеон, он увидел его пищевую ценность и плодовитость, но он же предположил, что мицеон, вернее, его первичные, не дошедшие до нас формы, — биологическое оружие, сброшенное в Последнюю Мировую. Он ведь и тебе говорил не раз, что мицеон продолжает мутировать, и нельзя проводить его открытые испытания, пока мы не найдём устойчивую форму…

— Так это же ты убедила его молчать на Учёном Совете…

Вера, даже не видя лица профессора, не сомневалась, что та произнесла эту фразу с омерзительно циничной улыбкой на лице. Тамара уставилась на Анну, потом истерично всхлипнула и, уже задыхаясь от плача, произнесла:

— Да, я… Это я его убедила по твоей просьбе молчать… И он согласился… И ты была уверена, что он согласится, потому что знала, что я для него значу… Я его использовала для тебя… А ты нас использовала для себя самой… Ты по нашим трупам въехала в Учёный Совет…

— Всё, хватит, Тамара. Поговорим об этом позже, а пока осмотрим инфицированных.

Тамара отвернулась, продолжая тихо подвывать, надела головную часть скафандра и стала затягивать шнуры, зажимающие герметичные стяжки между головной и туловищной его частями. Из-за трясущихся рук или безразличия она сделала это не очень тщательно, и одна стяжка завернулась так, что в образовавшуюся щель сзади была видна тощая шея Тамары. В это время Анна стояла сзади и однозначно заметила эту оплошность. Вера была уверена, что она поправит стяжку своей подруге или хотя бы сообщит ей о разгерметизации, но та не сделала этого, даже когда её коллега направилась к лепрозорию.

— Постойте, я вам скафандр поправлю, — громко сказала Вера, догоняя Тамару. Проходя мимо профессора в узком коридоре, она её специально, но как бы нечаянно толкнула.

Лепрозорий находился в мастерской поселения Ботаники. В старой ржавой двери не было предусмотрено запорного устройства, между дверью и стеной коридора вставлялись упоры, не дававшие открыть дверь. Так от больных ботаников отгораживались ботаники здоровые или, вернее, считавшие себя пока здоровыми. Перед тем как открыть дверь, по команде Веры двое её людей поставили на боевой взвод арбалеты и вскинули их для возможного выстрела. На удивление, за дверью не было слышно плача или стонов, не было слышно ни единого шороха.

Одна потолочная лампочка мастерской давала очень тусклый свет. В тесном помещении на станках, верстаках, стульях и прямо на полу сидели и лежали около двадцати больных. На звук открытия двери они зашевелились, начали вставать и подходить ко входу в мастерскую.

— Назад, всем назад! — приказала Вера.

Больные остановились и молча уставились на посетителей. На этих людей, больше похожих на леших, было страшно смотреть. Их тела были полностью покрыты наростами, словно стволы трухлявого дерева трутовиками. У некоторых из-за этих твёрдых на вид опухолей не было видно глаз, носа, ушей. Профессор отшатнулась от дверного проёма и только усилием воли заставила себя сделать шаг обратно и снова смотреть на эти порождения кошмара.

— Они насквозь пронизаны мицелием. Грибница, вцепившись в живой организм, постепенно разрастается, одновременно подавляя иммунную систему. Я думаю, что иммунитет полностью ломается через несколько дней после заражения. На этой стадии у заражённого отмечается повышенная температура, иногда — лихорадка. Потом симптомы проходят и наступает скрытый период — дней десять — двенадцать. Грибница по-прежнему продолжает захватывать организм, но при этом вырабатывает какие-то вещества, действующие как обезболивающее и гормон. По иронии, заражённый чувствует себя хорошо, как никогда: у него отличное настроение, повышенная работоспособность и всё нарастающее чувство голода — за день они съедали тройную норму. Думаю, это тоже из-за мицеона — ему надо, чтобы заражённый накапливал запас питательных веществ для следующей стадии. А потом начинает расти плодовое тело — то, что мы видим сейчас. Боли они не чувствуют: мицеон по-прежнему о них «заботится», если это можно так назвать. Эти шишки на них растут сначала за счёт пожирания мягких тканей, хрящей, кожных покровов, то есть второстепенных органов. Шишки лопаются, выбрасывая споры, очень малые и легкие, практически невесомые. Малейшего сквозняка достаточно, чтобы разнести их куда угодно. А на самой последней стадии гриб поражает все органы: смерть наступает от отказа печени, почек, остановки сердца или поражения мозга, от чего угодно — это самая агрессивная стадия… Вот то, о чём я говорю…

Тамара указала в угол, где лежало что-то — только по приданным одеждой и обувью формам можно было догадаться, что это людские трупы, хотя они больше походили на собранный в людскую одежду хлам, сплошь покрытый шишками. Словно в подтверждение недавно сказанных Тамарой слов, над одним из трупов раздался хлопок — лопнул гриб, образовав серо-коричневое облачко из спор, которое зависло над тем, что когда-то было головой.

— Почему вы их не хороните? — не выдержала Джессика.

— Кому хоронить? Больные это сделать уже не в силах — они слишком больны, а здоровых это делать не заставишь, сами понимаете. Да и где хоронить? Выход на Поверхность вы нам замуровали, а в коридор нас не пускаете… Если вас это тревожит, то трупы не успевают разлагаться — их полностью пожирает гриб, поэтому от тифа или холеры эти люди точно не умрут, — с горькой усмешкой добавила Тамара.

Больные, как порождения другого, неправильного, искажённого мира, так и стояли, кто мог стоять, и сидели, кто стоять не мог. Они ничего не говорили и почти не двигались, как будто какие-то иллюзорные существа, сами не понимающие, как они здесь оказались.

Профессор властным тоном с оттенком чиновничьего недовольства, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь, начала давать указания:

— Так, Джессика, чего стоишь… давай-давай, бери образцы… фрагменты инородного тела у живых и трупов, крови, тканей… мазки тоже возьми… всё надо будет исследовать…

Джессика переступила порог, вошла в лепрозорий, раскрыла ящик с пробирками, шприцами, пинцетами и тампонами и принялась брать пробы у больных, которые покорно и всё так же молча делали всё, что бы она ни попросила. Профессор не сдвинулась с места, так и стояла у противоположной от входа в лепрозорий стены коридора. И она бы с удовольствием ушла отсюда прямо сейчас, подальше от этого кошмара. Чтобы как-то нарушить тягостное молчание под тихий перестук инструмента Джессики и негромкое общение последней с больными, профессор спросила у своей коллеги:

— Если мицеон разносится спорами, значит, до появления плодовых тел или, как ты их называешь, шишек заражённый не опасен для окружающих?

— Опасен. Очень опасен… — неожиданно ответил мужчина едва слышным сиплым голосом. Он полулежал-полусидел на полу, опёршись спиной о стену и мало чем теперь отличался от трупов, лежащих в углу. — У заражённого… уже через несколько дней… в выдыхаемом воздухе… на теле… есть частицы мицелия… и даже споры…

— Виктор… Виктор… — разрыдалась Тамара, но к своему коллеге и другу, скорее даже больше, чем другу, она так и не подошла.

Мужчине было тяжело дышать и разговаривать, каждое слово ему давалось с усилием. На месте одного глаза у него росла шишка размером с детский кулак, ещё несколько шишек на другой половине лица исказили его так, что глаз превратился в узкую щёлочку, через которую тот вряд ли мог видеть. Мужчина вяло шарил по полу рукой и наконец нашёл то, что искал. Он поднял толстую потрёпанную тетрадь и протянул её:

— Здесь мои наблюдения… что я успел… мицеон тяжело будет победить…

Держать вытянутой трясущуюся руку ему было тяжело, однако ни Анна, ни Тамара, которым он хотел отдать эту тетрадь, к нему так и не подошли. Джессика фыркнула, сама подошла к учёному, взяла тетрадь, завернула её в герметичный мешок и положила в ящик с образцами. Перед тем как отойти от Виктора, Джессика слегка тронула его за руку и тихо сказала:

— Мы изучим всё, над чем вы работали. Обязательно изучим.

Когда Джессика заканчивала брать образцы, в лепрозорий заглянул штабной офицер. Не сказав ни слова и не показав никаких признаков удивления тому, что видит, он прошёлся по мастерской, почему-то оглядывая стены и потолки, и так же молча, словно привидение, вышел. Инженеры тоже заходили, но их реакция на вид находившихся здесь в заточении людей была более бурной. Инженеры осматривали стены, пол и потолок, скорее всего, для того, чтобы убедиться, не делают ли местные подкоп и не пытаются ли каким-либо образом выбраться из своего поселения. Но какова была роль штабиста, Вера так и не поняла.

Наконец Джессика закрыла свой чемоданчик, грустно обвела взглядом постояльцев лепрозория, всё также отрешённо наблюдавших происходящее, и пошла на выход. Больные возвращались на свои места. Убры помогли Тамаре установить обратно упоры против открытия двери.

Тамара разуверилась в том, что её отсюда заберут, и по пути в главное помещение Ботаников пыталась решить с профессором хоть какие-то вопросы:

— Нам бы антибиотиков, хотя бы просроченных, лишь бы побольше. Я же, кажется, до сих пор здорова. И новых масок для здоровых — те, что они носят, уже пять раз нужно было бы сменить. И какое-нибудь антисептическое средство, чтобы хотя бы раз в день мыть им полы и стены, да и слабым раствором постирать одежду и смазывать кожные покровы здоровых. И я бы хотела, чтобы всех условно здоровых протестировали… можете начать с меня… и сразу же сообщили результат, чтобы тех, кто заражён, отправить в лепрозорий… Я бы могла сама это сделать, но если результаты тестов заражённым буду сообщать я — меня саму отправят без скафандра в лепрозорий… а если вы — другое дело…

Профессор молчала, никак не реагируя на просьбы Тамары, которая хотела ещё что-то сказать, но они уже входили в главное помещение поселения. Здесь нарастало напряжение: в дверь, остававшуюся под прицелом двух убров, изнутри стучали запертые ботаники. Когда дверь открыли, находившиеся в заточении притихли в ожидании, но по их виду было ясно, что нервы у этих людей на пределе.

Из второго ящика Джессика достала и разложила нехитрый медицинский инструмент и снова принялась брать образцы крови и мазки слюны, измерять давление и температуру. Ботаники повеселели и с надеждой смотрели на происходящее — теперь они были уверены, что хотя бы один из пришедших является врачом. Джессика взяла образцы у Тамары и ещё пятерых местных, потому что всего у неё было шесть комплектов для взятия анализов. Когда она закончила работу и закрыла чемодан с явным намерением уходить, тот же временный администратор, с которым они разговаривали вначале, удивлённо спросил:

— И это всё?! Почему вы проверили только шестерых? А где лекарства? Где антибиотики? Тамара, ты же говорила, что они принесут лекарства, которые остановят болезнь?

Джессика начала объяснять, от волнения снова с сильным акцентом:

— Поймите. Ми должни исследовайть пр-робы, чтоби знать, как вас л’ечить…

Но профессор при виде надвигавшихся ботаников отбежала к выходной двери, стала стучать по ней кулаком и неистово орать:

— Выпустите! Выпустите! Мы уходим.

Её истеричный крик подействовал, как детонатор.

— Куда? Никто не уйдёт! Держи их, — закричал временный администратор.

Четверо мужчин бросились к выходному тамбуру, чтоб отрезать выход. Вера видела, что у одного из них в руках меч, остальные похватали табуретки. Тот, который был с мечом, потянул за одежду профессора и грубо отшвырнул её от двери. Отбегая, профессор столкнулась с одним из инженеров, в результате чего они оба завалились на стол.

Из кладовки в главное помещение вбежало около дюжины ботаников, в основном, мужчин, некоторые с оружием. Пока что они бестолково суетились, толпясь возле выходного тамбура, подбадривая себя грозными выкриками в адрес посетителей. Пользуясь секундной заминкой, Вера звонко крикнула:

— Холод! Дверь!

Пока Ботаники соображали, что бы значил этот выкрик, Вера рванула к двери кладовки и с лёту всадила тяжёлым скафандровым сапогом в челюсть только намеревавшемуся выйти оттуда мужику. Пока тот заваливался назад, подоспевшие убры ударами и толчками загнали за дверь ещё двух мнительных «повстанцев», сильным рывком захлопнули дверь и заперли её со своей стороны.

— Мочи их всех! Никто не уйдёт, — это кричал временный администратор. С перекошенным от злобы лицом он ударил табуреткой подымавшегося с пола инженера. Раздался звон стекла, посыпалась на пол стеклянная крошка, инженер снова рухнул на пол, потом упала табуретка, а за нею на полу оказался и сам администратор с торчащей между лопаток стрелой, пущенной из Вериного арбалета.

Ботаники, запертые в кладовке, по-прежнему кричали и стучали в дверь. Но те, кто был в основном помещении, растерянно всматривались в неловко раскинувшегося на полу предводителя. По первому требованию они бросили на пол всё, что держали в руках, и стали лицом к стене. Кто-то помог подняться невезучему инженеру. Через разбитое забрало шлема он растерянно смотрел на профессоршу. Та, не церемонясь, сообщила:

— Вы остаётесь. Вы понимаете это?

Инженер бормотал что-то невнятное. Вера условленным образом постучала в дверь. Дверь открылась, и участники экспедиции один за другим исчезали в клубах антисептического тумана. Вера, выходя последней, обернулась, с сожалением посмотрела на инженера и ступила за порог.

3

На обратном пути она слышала разговор, который затеяла Джессика с профессоршей.

— Их можно протестировать всех, выбрать тех, кто здоров, и вывести в другое помещение, хотя бы в отсек туннеля, ведущего к поселению. Ну, хотя бы отделить ещё одно помещение внутри самих Ботаников, которое тщательно дезинфицировать и установить нормальную фильтрацию, снабдить нужными средствами, антибиотиками. Так мы можем спасти многих… хотя бы некоторых… хотя бы детей.

Джессика приводила ещё много аргументов молчавшей профессорше, которые даже несведущей в медицинских вопросах Вере казались очевидными. Но член Учёного Совета грубо и насмешливо оборвала Джессику:

— Кто это «мы»? Ты, что ли? Знай своё место, резервантка! Ты взята в экспедицию не как компаньон или коллега, а как тот, кого не жалко потерять, если вдруг порежешься или начудишь при отобрании образцов.

Профессор ускорила шаг, Джессика на секунду остановилась, и Вера в свете фонаря уловила взгляд своей подруги. Нет, та не была обижена или расстроена. Её гордое красивое лицо выражало только сочувствие к профессору, а может быть, и всему тому конгломерату людей, к которому относилась учёная, а может, и ко всем человекообразным обитателям Муоса, среди которых стало возможным такое отношение к своим сородичам, находящимся в смертельной опасности.

Воины спецназа не разговаривали при движении во время боевых заданий, какими бы они ни были простыми. Не сделала Вера исключение себе и в этот раз. Они дошли до охраняемого входа в одну из секретных лабораторий Центра, зайти в которую не имела право даже Вера. Задание было окончено, образцы доставлены по назначению, профессор ещё раньше направилась в Университет, инженер и штабист — докладывать что-то своему начальству. И только Джессика должна была нести опасные образцы в эту лабораторию, а потом работать с ними. Мулатка остановилась и улыбнулась Вере, сверкнув ослепительно белыми зубами. Это уже не была улыбка той загнанной студентки, которая робко пыталась завести знакомство с Верой. Это была улыбка старшей сестры, которую о чём-то деликатном хочет спросить сестра младшая:

— Я ушла из Университета через три дня после тебя. Теперь я практикуюсь в лабораториях. А ещё через месяц ухожу в Резервацию — пришло моё время лечить людей.

Джессика сделала короткую паузу, как бы дразня Веру, потом снова улыбнулась и сообщила:

— После твоего ухода я его видела случайно только один раз, в коридоре. Он шёл медленно, никого не замечал. Раньше я таким его не наблюдала. И я, кажется, догадываюсь, что с ним.

Вера кивнула, дав понять, что услышала то, что хотела. Но или слишком резкий кивок, или забегавшие глаза Веры, которые та прятала от хитрого взгляда Джессики, рассмешили мулатку. Она хихикнула и, приблизившись к Вере, громко прошептала ей прямо в ухо:

— Твой кивок означает, что при встрече я должна сообщить Вячеславу, что я тебя встречала и что ты просила ему передать, что его совсем не забыла? Ведь так?

Вера ещё резче и ещё смешнее кивнула, отчего они рассмеялись уже вдвоём. Топтавшиеся в стороне убры и стоявший у входа в лабораторию охранник-армеец удивлённо смотрели на нелепо-весёлую беседу офицера спецназа и темнокожей резервантки.

Но возвращение в Урочище после похода в Ботаники вызвало у Веры затяжной приступ депрессии. Ей приходилось видеть смерть, приходилось видеть больных, приходилось видеть умирающих. Но никогда она не была очевидцем медленной гибели целого поселения. Она привыкла, что если где-то беда, значит нужно уничтожить врага, явившегося источником этой беды. В бою можно погибнуть, но бой с врагом — это очевидное средство победить и помочь людям. А против этого врага — спор и грибницы мутировавшего гриба — Вера была бессильна. Она была вынуждена принять, что несколько десятков человек в Ботаниках ждут своей кошмарной участи. Многие из тех, кого она видела в числе здоровых, теперь пребывают в лепрозории, а некоторые пополнили ту разросшуюся кучу, которую даже не назовёшь могилой.

Ещё одной причиной тяжёлых Вериных мыслей, было то, что в Ботаниках остался один из инженеров, фактически обречённый на медленную смерть. Косвенно виновата в этом была она — ведь она сознательно дала условную команду «Холод», то есть запретила применять своим людям оружие. Положение о спецназе разрешало командиру давать такой приказ во время боевой операции только «в крайних случаях при явном численном превосходстве над невооружённым гражданским противником». Не скажи она слово «Холод!» и временный администратор наверняка бы валялся на полу своего поселения ещё до того, как притронулся к кому-нибудь из членов экспедиции. Почему она это сделала? Тут всё ясно — там была Джессика, которой Вера не хотела показывать кровавое шоу. И дело даже было не столько в Джессике, сколько в глупой, мимолётной, толком не сформировавшейся мысли о Вячеславе, овладевшей ею за те полсекунды, в которые она принимала решение. Какой-то примитивной бабской логикой она увязала Джессику с Вячеславом, как будто бы мулатка при каких-то обстоятельствах могла ему рассказать о жестокой, кровожадной Вере. Как глупо!

Но дело сделано, команда «Холод» прозвучала, хотя ботаников было больше, и один из них был с мечом. А значит, Вера превысила свои полномочия, что повлекло последствия, и теперь её могут судить. Свои, убры, конечно, её не сдадут — слишком её уважают в Урочище, да и плевать солдатам на потери штатских. В рапорте по результатам задания она о команде «Холод!» тоже умолчала. «Куда надо» пожелали бы сообщить и капризная трусливая профессорша, и второй инженер, потерявший своего коллегу. Но это только если они поняли, что за команду дала Вера, а это маловероятно. Зато, вот штабист — он-то наверняка всё понял и, скорее всего, сделает то, что должен сделать. Вера хорошо помнила судьбу Зозона, отказавшегося расстреливать детей и женщин в каком-то мятежном поселении. Её ситуация была не лучше, а «смягчающих обстоятельств» у неё в разы меньше, если вообще они у неё есть. Она представила следователя, зачитывающего приговор на общем построении посреди Урочища, позорный срыв погон и переодевание в рубище. А потом рабочие закуют её ноги и руки в цепи, и остаток дней она будет трудиться на каторжных работах на Поверхности, пока не выхаркает свои лёгкие или не сгниёт от рака. Она бы предпочла по-срочному умереть в бою, но такой возможности ей не давал Тхорь или кто-то, стоящий над ним. Веру никуда не посылали, хотя остальные не задействованные на войне солдаты, уходили уже не раз. И она всё больше убеждала себя в том, что это из-за инцидента в Ботаниках.

Общих тренировок в Урочище на время войны не проводили, а саму себя заставить тренироваться теперь Вере было тяжело. Большую часть времени она лежала на шконке, теребя в руках недоделанную Пауком лошадку, или перечитывая «Дзікае паляванне», или просто тупо уставившись в потолок. Так шли дни за днями, пока дневальный из числа тех, с кем она ходила в Ботаники, однажды не заглянул в казарму и с неподдельной тревогой сообщил:

— Стрелка, к тебе следователь.

Ну вот, теперь всё разрешится. Ожидание приговора в любом случае хуже самого приговора. Да и время сейчас не самое плохое — в Урочище нет Сахи и Пахи, да и вообще почти никого нет, и её позор останется только её позором. Но эти фаталистические мысли не сильно успокаивали Веру, и она, прежде чем выйти из казармы, остановилась и сделала успокаивающее дыхательное упражнение, чтобы хотя бы достойно выглядеть в последний момент.

Следователь стоял возле Тхоря — это был он, тот, который привёл её в спецназ. Оба молчали. Каменное лицо следователя, как обычно, ничего не выражало. Откуда-то вспомнилось: «Я тебя породил, я тебя и убью» — это было очень уместно в данной ситуации. Что чувствует этот человек, глядя на неё? Или внутри этой машины правосудия нет чувств, и управляет им лишь мощная пружина из трёх слов: «Сила и Закон»?

— Два месяца назад погиб следователь. Нам нужна замена. Идёшь?

Смысл сказанного туго доходил до Вериных мозгов — она не сразу поняла, что это не приговор и даже не допрос, а предложение новой работы.

— У меня нет времени ждать, пока ты подумаешь. Пока мы доберёмся до места, ты успеешь обдумать и, если что, сказать «нет». Только «нет» будет означать «никогда нет». А теперь я спрашиваю: ты идёшь?

— Да! — быстро выпалила Вера, чем очень удивила уверенного в другом ответе Тхоря.

4

В день Последней Мировой войны в Муос сошли десятки тысяч людей. Разных людей. Они принесли с собой всё своё зло: зависть, ненависть и эгоизм. Ещё вчера их скрытые демоны не показывались или почти не показывались наружу, боясь наказания властей или осуждения окружающих. Но, когда привычный жизненный уклад рухнул, когда голод, смерть и болезни наполнили подземелья, у людей прорвались звериные инстинкты. Вчерашние рабочие и служащие, бухгалтера и домохозяйки, студенты и пенсионеры, отличницы и музыканты оказались на грани выживания. То, чем они занимались раньше, их социальный статус и общепризнанные ценности, уже ничего не значили. Имели значение только еда, лекарства и дающее относительную безопасность оружие. Мораль и человечность потускнели на фоне постоянно нарастающего чувства голода и страха за свою жизнь. Уже в первый день в Муосе убивали, убивали из-за нервного срыва или временного помешательства. Доведенные до грани психического помешательства люди бросались друг на друга из-за неосторожного слова или случайного толчка. Потом стали убивать из-за еды. Или красть еду, что было почти тождественно убийству: обворованный, которому никакого замещающего пайка не полагалось, обрекался на голодную смерть.

Ещё страшней были нападения на хранилища. Сколотившиеся группы бандитов, шатавшиеся в бесчисленных переходах Муоса, нападали на охраны складов, убивали и уносили всю еду, бросали к грани голодного вымирания целые поселения, не оставляя им иного выбора, как нападать на другие поселения, чтобы точно также отвоевать себе кусок.

В первые же месяцы наспех созданные Силы Безопасности и отряды самообороны поселений объявили беспощадную войну бандитизму и преступлениям. Здесь было не до гуманизма и судебных тяжб — застигнутых при преступлении расстреливали на месте или публично линчевали, избивая до смерти. Но далеко не всегда преступников ловили с поличным, гораздо чаще им удавалось скрыться, и полуголодные самозваные сыщики редко находили реальных преступников. И тогда собственное бессилие и слепящая ненависть заставляли их видеть следы преступления даже там, где их не было, убийцами объявляли ни в чём не повинных людей на основе одних лишь сомнительных предположений. Обезумевшие от жажды мщения поселенцы набрасывались на своих соседей только из-за того, что следы воров вели примерно в их сторону, после чего не только убивали тех, кого подозревали, но порою, опьянев от крови, вырезали их семьи, не жалея ни детей, ни женщин, ни стариков. И никто никогда не узнает, сколько невинных казнено в пылу безумной ненависти. Поэтому очень скоро неорганизованное дикое правосудие стало почти такой же проблемой, как и сама преступность.

Декретом Президента Валерия Иванюка в системе Сил Безопасности были созданы суд, прокуратура, адвокатура, следотдел и группа исполнения приговоров, в который были набраны вчерашние работники правоохранительных органов. Но правосудие, скопированное с довоенного, оказалось неэффективным в условиях Муоса. Бюрократизированное расследование и судебные процессы, даже при максимальном их упрощении, были слишком длительны и не могли справиться с преступностью. Да и не мог голодный и разваливающийся на части МУОС содержать большой правоохранительный аппарат. Со временем суд, прокуратура, адвокатура и палачи были сокращены. Остались одни следователи, которые сочетали в себе все эти функции. Письменный процесс тоже полностью упразднён; единственным документом, заменившим многотомные уголовные дела, стал рапорт следователя, содержавший в себе краткие результаты расследования, статьи обвинения и приговор. И никаких апелляций и обжалований быть не могло, потому что приводились в исполнение приговора немедленно, а зачастую исполнялись ещё до вынесения. Следователям давалась такая власть и такие полномочия, от которых обычный человек даже с высоким уровнем нравственности мог стать кровавым беспредельщиком. Но следователи не были обычными людьми…

Дмитрий Остромецкий — первый начальник следотдела МУОСа, а проще — начсот. Он сам отбирал первых следователей и сам написал Уголовный Закон. И этот Уголовный Закон знали наизусть все следователи единого МУОСа, потом Центра, а потом и Республики. Этот Закон стал их библией, по которой они работали и жили, потому что ничего кроме работы в их жизни не было. Они стали монахами правосудия: следователь не мог иметь жены и детей, у него не должно было быть женщин, он отрекался от своих родных и друзей, он забывал родное поселение и не должен был ни с кем общаться, кроме начсота. У следователей не было своего дома, кроме четырёх шконок на десятерых в маленьком засекреченном следственном бункере, где-то в Центре. Да и это нельзя было назвать домом, потому что следователь в следотдел появлялся лишь, чтобы сдать рапорт и получить новое задание. У следователя не было личного имущества, кроме того, что лежало в рюкзаке, да и много ли положишь в рюкзак, занятый криминалистическими приспособлениями, запасом еды и воды. Следователь не получал зарплату и ему не определялся паёк. Но Закон установил обязанность для администраторов и граждан всех поселений обеспечивать следователей необходимым: ночлегом, пищей, любой требуемой помощью в проводимом расследовании. Отказ от всех и всего, особое мышление и внушённая священная вера в Закон гарантировали абсолютную неподкупность следователей и их нечеловеческую работоспособность. Десять следователей во всём Муосе делали то, что раньше не смог бы сделать крупный отдел милиции вкупе с прокуратурой и судом.

Фактически любое слово следователя становилось законом. Он мог запретить выход из поселения на неопределённый срок, а мог потребовать уйти из поселения; мог мобилизовать военных и штатских на поисковую или боевую операцию, а мог обязать администратора арестовать любого из подчинённых; мог задействовать любые ресурсы, а мог в течение секунды привести в исполнение смертный приговор, лишь потом его зачитав.

Следователи обладали почти сверхъестественными способностями: в бою, вооружённые двумя короткими мечами, они превосходили убров и диггеров. Их мышление в результате каких-то немыслимых тренировок было устроено не так, как сознание обычных людей. Их ум работал, как машина, реакция была моментальна, а память безразмерна.

Со временем следователей стали бояться и уважать. Само присутствие следователя в поселении внушало веру в Закон, справедливость и чувство защищённости. После прогремевшего на весь Муос рапорта Дмитрия Остромецкого, раскрывшего заговор ленточников, к следователям начали относиться, как к фуриям, пришедшим из другого мира вершить правосудие. Завидев следователя, гражданин Республики вспоминал свои малые и большие грехи и, покрываясь потом, молил Бога, чтобы не в отношении него сейчас был вынесен приговор. А слова «Именем Республики…» повергали всех услышавших в оцепенение, не проходившее даже тогда, когда следователь закончит зачтение приговора и уйдёт из поселения.

5

Следователь вёл её незнакомыми переходами Улья, длинными, сухими и относительно чистыми. Муос — это многоярусная плетёнка туннелей, переходов, лазов, лестниц и шахт, соединяющих десятки станций, сотни бункеров, лабораторий, складов, недостроенных пустошей. И вот значительный фрагмент этой путаницы в районе бывшего Дома Правительства был отсечён от остального Муоса: специальными завалами, бетонными пробками, ловушками. Лишь в нескольких из этих артерий по внешнему контуру были оборудованы мощные ворота, выставлены заслоны из самых опытных и надёжных армейцев. Этот Муос в Муосе назвали Ульем. Говорили, что таким странным названием раньше называли домики каких-то насекомых, живших на Поверхности. Действительно, именно в Улье плотность бункеров и коммуникаций была самой большой, где-то здесь располагался Штаб, Учёный Совет, геотермальная электростанция, самые важные лаборатории, кабинеты Инспектората и жилые помещения высших чиновников.

За всю дорогу следователь позволил себе один диалог:

— Что ожидает тебя, знаешь?

— Примерно.

— У тебя не будет семьи и друзей, не будет дома, не будет ничего, кроме расследования. Расследование, вернее, установление истины, станет для тебя единственным увлечением до самой смерти. А в соблюдении Закона — твой смысл жизни. После посвящения пути обратно не будет, после посвящения перестать быть следователем можно только умерев.

— Что за посвящение?

— Увидишь. Правда, до посвящения тебе нужно работать над собой. Может быть, ты ещё не подойдёшь…

Наконец, они пришли. Это была комнатушка, вернее, даже тупиковое утолщение туннеля без двери. Кушетка с тонким одеялом, маленький столик, параша в углу, прибитая к стене чёрная доска, куски извёстки на полу.

— Это келья — так мы называем камеру для подготовки следователей. Здесь ты будешь изменять себя.

— Как это?

Следователь взял два куска извёстки с пола. Одновременно двумя руками он очень быстро написал на доске две фразы, вернее, одну фразу: «Сила и Закон». При этом правая рука написала эту фразу обычно, а левая — в обратную сторону в зеркальном отражении, и сделано было это одномоментно. Потом он так же ловко одномоментно написал правой рукой слово «Следователь», а левой — «Республика», начав с последней буквы и закончив первой.

Следователь передал Вере оба куска извёстки. Вера подошла к доске и попыталась писать обеими руками, но как ни старалась, у неё получалось в лучшем случае одновременно выводить одинаковые буквы. Писать одновременно разные слова у неё не получалось никак.

— Твой ум не умеет раздваиваться. Ты должна научиться мыслить одновременно о разных вещах. В этом основа всего. Тогда ты сможешь драться двумя мечами, беседовать с человеком и в то же время анализировать то, что он говорит и как он говорит; идти по туннелю вслушиваясь и одновременно изучать следы; смотреть на след и сверять его с ранее увиденными… Когда ты научишься так мыслить, твой мозг начнёт работать по-другому, в разы эффективней. Ты станешь другим человеком — не таким, как все. И только после этого ты сможешь ступить на вторую ступень. А теперь я тебя научу нескольким упражнениям, которые помогут рассечь твоё сознание надвое. И ближайшие дни ты будешь заниматься только этим. У тебя не должно быть никаких иных мыслей, только упражнения, только разделение сознания! Да и мысли здесь ни к чему, тебе не о чем думать: от прошлого ты уже отказалась, решив стать следователем, считай, что прошлого у тебя нет. А будущего — его ведь ещё нет. И настоящего тоже нет, даже этой кельи не существует, только твоё сознание, которое должно разделиться надвое…

Следователь ушёл. Упражнения на раздвоение сознания могли показаться простыми и глупыми. Закрыть глаза и представить перед собой двое часов: с секундной и минутной стрелкой, с делениями на циферблатах. Мысленно отсчитывать секунды и так же мысленно передвигать секундные стрелки на обоих циферблатах на каждый счёт на одно деление. Правда, в одних часах — в правильном направлении, в других — в обратном. При этом необходимо было постоянно мысленно отчётливо «видеть» оба циферблата, существующих только в сознании. Когда секундная стрелка пройдёт полный круг, нужно, как и в реальных часах, двинуть на одно деление обе минутные стрелки: одну в правильном направлении, другую — в обратном… Если «управлять» парой мысленных циферблатов удастся хотя бы с полчаса упражнение можно считать выполненным — так сказал следователь.

Условие задания казалось простым, но выполнить его оказалось нереально. Как ни пыталась Вера удержать в воображении одновременно оба циферблата, синхронно «двигая» стрелки, циферблаты то исчезали, то уплывали; стрелки никак не хотели двигаться в противоположных направлениях. Она судорожно двигала зрачками закрытых глаз, хотя чувствовала, что от этого упражнение даётся ещё хуже. Она много раз сбивалась со счёта, начинала всё сначала. Со временем даже представить циферблаты было очень тяжело — дико разболелась голова. Хотелось отдохнуть или перейти к следующему упражнению, но следователь предупредил, что это — провал. «Никаких мыслей, ничего кроме двух часов, только они — перед твоими глазами и в твоей голове».

К концу дня Вера была совершенно истощена. Ей не удалось «пронаблюдать» даже одного оборота секундных стрелок, голова раскалывалась, циферблаты плыли. Она стала слышать какие-то звуки, возможно, голоса, нестерпимо хотелось куда-то бежать — обо всём этом её предупреждал следователь, и она упорно толкала стрелки по циферблатам, но теперь они редко когда доходили до десятисекундной отметки. Вера не заметила, как, сидя на полу, вырубилась, не выполнив рекомендацию следователя наблюдать циферблаты даже во сне. В полусне-полубреду она, почему-то став в роли следователя, стояла у входа в келью и что-то с презрением втолковывала себе же, беспомощно сидящей на полу.

Очнулась от боли — из-за неудобной позы свело шею. Она не сразу поняла, где она и что делает. Воспоминания о циферблатах вызвали очередной болевой шквал в голове. Превозмогая себя, она снова принялась за упражнение с циферблатами. Прервалась пару раз — унять голодный спазм горстью сушёного картофеля из рюкзака, отпить воды из фляги и сходить на ведро. Один раз секундные стрелки уверенно проползли целый круг, но после этого начался откат — дальше десяти секунд никак. Отчаяние, звон в голове, тихий шёпот из-под кровати и истеричный хохот за стеной. Вера долго удерживала себя от того, чтобы не заглянуть под кровать. Но вот часы — они стали очень тяжёлыми, их тяжело было держать в руках. Вытянутые руки болели и тряслись от тяжести этих вылитых из стали будильников. Часы надо куда-то поставить, и тогда руки освободятся. Но нельзя отводить глаз от секундных стрелок, которые, не сбиваясь, делают уже третий оборот. Кто-то тронул Веру за плечо, она оглянулась и не удержала будильники, которые упали на пол и с грохотом разбились…

Вера проснулась: она спала стоя у стены. Конечно, никаких будильников не было, её никто не трогал и ничего не падало на пол. Но вот голова болеть не переставала, и в ушах шумело всё также. Вера теряла чувство реальности: камера казалась наполненной едким дымом, в котором свободно плавали два огромных циферблата с ползающими в противоположных направлениях стрелками. Она с трудом помнила, зачем она здесь и что делает, помнила уверенно только важность передвижения стрелок по циферблатам. Только вот дым становился всё гуще, превращаясь в мутную воду, в которой она стояла уже по грудь. И часы тяжело было удерживать рядом — циферблаты уносило течением то в одну, то в другую сторону, приходилось их ловить и подталкивать один к одному. Вонючая вода подымалась, Вера стала захлёбываться как раз на рекордных семи с половиной минутах…

Откуда-то выплыл следователь:

— Вера, хватит! Смотри сюда! Ты меня видишь?

Вода схлынула, вернее, не было никакой воды. Вера сидела на сухом топчане, вытаращив глаза. Перед нею стоял следователь. Он заслонял циферблаты, по которым размеренно ползли секундные стрелки.

— Вера, смотри на меня!

Несколько пощёчин окончательно вернули Веру в реальность. Циферблаты почти исчезли, лишь два призрачных круга с едва видимыми синхронно движущимися стрелками мерцали где-то за спиной следователя. Вера посмотрела в лицо следователя, ей показалось, что он обеспокоен.

— Помнишь, где ты?

— Да, в келье.

— Что ты делала?

— Училась двоить сознание.

— Зачем?

— Чтобы стать следователем.

Следователь был удовлетворён ответами.

— Ты будешь следователем, я уже это вижу! Внутри тебя такая силища, что на трёх следователей хватит!

— Я не справилась. За три дня я не справилась…

— Каких три дня! Ты уже неделю здесь. Ты хоть ела? Спала?

— Неделю? За неделю всего семь с половиной минут…

— А больше новички и не делали. Обычно врали, что справились, чаще сходили с ума — но ты не из таких, я сразу это понял. Ещё тогда в Мегабанке. Короче, поешь, отоспись, а я на обратном пути зайду, и продолжим…

Следователь приходил, приносил воду и еду. Давал новые упражнения и шёл на задание. Со временем Вера почувствовала раздвоение — реальное расслоение своего ума. Но это не было раздвоением личности, как у шизофреников. Просто в её голове было две почти автономные мыслительные машины, которыми успешно управляло сознание: поочередно давая задание каждой из половинок и координируя их действия. Со временем она могла без труда осознанно писать обоими руками два разных текста. Она могла читать в книге одновременно две соседние страницы. Пусть она и не имела возможности сейчас с кем-нибудь вступить в спарринг, она чувствовала, насколько выросли её бойцовские качества — теперь в бою она могла не только полагаться на реакцию, навыки и интуицию, но и задействовать весь свой ум, как будто имела возможность в критический момент остановить время, спокойно всё проанализировать и выбрать самый лучший приём для уничтожения противника.

Затем следователь стал усиленно тренировать её память, в основном, зрительную память. Они выходили за пределы камеры в коридор, где следователь заставлял её проходить отрезок коридора, запоминая все бесчисленные выщерблины пола. Потом он показывал ей заблаговременно отколотый от пола кусочек бетона, размером с пуговицу, а она должна была по памяти назвать ту выщерблину, из которой этот фрагмент мог быть извлечён.

Между заданиями следователь принёс ей стопку дактокарт, заставив её запоминать наизусть пронумерованные папиллярные узоры сотен чьих-то пальцев, а затем, осматривая отпечатки пальцев, по памяти их узнавать…

Ещё раньше он научил её структурировать мышление. Рисуя на доске прямоугольнички разных размеров, вложенные один в один, он показывал, как нужно запоминать информацию. Теперь Верин ум не был похож на беспорядочную свалку старых и новых воспоминаний, как у обычных людей. То, что Вера узнавала в келье сейчас, и даже то, что ей пришлось узнать раньше в течение всей её жизни, постепенно классифицировалось и расставлялось «по местам» в строгой иерархии. Теперь, чтобы что-нибудь вспомнить, она быстро ныряла в широкий туннель в своей голове, постоянно распадающийся на всё меньшие туннельчики и коридоры, причём на каждом таком ответвлении образные знаки чётко указывали, к какому типу, виду и подвиду информации лежит путь. Она чувствовала, как чётко и рационально начинает мыслить, как быстро и легко запоминает новое.

Она с лёту постигала криминалистические хитрости; изучала теорию и практику идентификации объектов; развивала глазомер, позволявший без линейки, определять размеры предметов с точностью до полмиллиметра; совершенствовала зрительную память, почти точно воспроизводя виденный ею в течение нескольких секунд текст или объект сложной формы; знакомилась с теорией раскрытия преступлений.

В один из приходов следователь вручил Вере два коротких меча. Он показал ей лишь общие правила использования парного оружия. Вера не нуждалась в дополнительном обучении и спаррингах — её новые способности помножили прежний опыт владения оружием. Она с удовольствием вращала двумя мечами, наслаждаясь ощущением, что в ней сидят сразу два воина, каждый из которых намного сильнее прежней Веры.

Обучение длилось долгие месяцы. Теперь Вера понимала, что значили слова следователя: «Ты станешь другим человеком». Она чувствовала, каким ясным, быстрым и мощным становился её ум, очищенный от ненужных мыслей и забот. Со временем в ней росли сила и интеллект, а вместе с ними и уверенность в себе. Это не было каким-то самодовольством, просто она наполнялась холодным осознанием готовности заниматься тем, чему её учат.

А потом следователь принёс ей «Конституцию Республики» и «Уголовный Закон Республики», сшитые в одну книгу. Он не скрывал своего трепетного отношения к этой толстой брошюре — по-видимому, к единственной святыне в жизни этого человека.

— Ты должна не просто знать их наизусть, всё до единой буквы и запятой. Ты должна пропитаться духом Закона, потому что в нём то, на чём стоит Муос. Без Закона — хаос. Закон и сила — основа всего, твердый фундамент, на котором зиждется настоящее и будущее.

В словах следователя не было пафоса, он просто говорил то, в чём был уверен. «Сила и Закон» — слова, услышанные в её глубоком детстве, поразившие своей простотой и вместе с тем мистической мощью, теперь для Веры становились девизом жизни. Она бережно взяла книгу в руки и с нетерпением начала её читать.

«Мы, народы Муоса, помня о поколениях, ушедших в Вечность, и думая о поколениях, грядущих в Будущем, в единстве цели, воли и разума, принимаем Конституцию Республики…» — это были первые прочтённые Верой слова в книге. Но только в преамбуле, настраивающей на священный смысл написанного, была допущена толика лирики. То, что она читала дальше, поражало её своей продуманностью и лапидарной ясностью. Здесь не было ни одного лишнего слова, и вместе с тем каждое слово имело определённый неотъемлемый смысл. Ничего подобного ей ранее читать не приходилось — разработанное не юристами, а высшими офицерами Положение о спецназе и рядом не стояло с этим математически точным документом. Конституция устанавливала структуру власти в Республике, порядок избрания и назначения чиновников, от Главного Администратора, Инспектората и Парламента до военных командиров и администраторов поселений, чётко оговаривала их полномочия. В Конституции были прописаны права граждан и внешних жителей, отношения между поселениями Республики и чужими территориями. Более детальный Уголовный Закон Республики был концентратом запретов с указанием санкций за их нарушения. В нём же прописывался порядок действий следователей, местных администраторов и военных при наведении порядка в государстве.

Всего несколько дней ушло на заучивание Конституции и Закона — с Вериными способностями это уже не было проблемой. Эти новые знания не имели ничего общего с тем, что она учила в Университете. О существовании Конституции и Закона Вера слышала и раньше, но никогда их раньше не читала и даже не видела их в печатном виде — знать их должны были только Инспекторат, члены Парламента, администраторы и следователи. Теперь же она видела, что вся цивилизованная часть Муоса держится на том, что записано в этой толстой брошюре. Неведомо для большинства обитателей подземелий всё во владениях Республики, да и отчасти вне её, существовало и двигалось по тому, что записано в этих кривых строках на серых страницах. Законы устанавливали порядок, идеальный порядок для всех людей, выживающих в подземельях. И если у этого мирка были шансы выжить, то без законов они уменьшались в разы. А следователи, стоящие на страже законов, являлись полумистическими хранителями этого порядка.

Эти новые знания подняли Веру на позицию, с которой её прежнее увлечение абстрактными науками и поиск эфемерной истины показались совершенно нелепыми. Конституция и Закон не копали в суть вещей, но вместе с тем они были насквозь пропитаны очевидным практическим смыслом и справедливостью. А значит, именно они — реальны и истинны. Вот он, ответ на все терзавшие Веру вопросы и сомнения! Ответ, который прост и лежал на поверхности. И вот чем она готова заниматься до конца своей жизни и за что готова отдать жизнь.

Теперь она по-другому смотрела и на гуманистическую слабость Зозона во вражеском поселении, за которое он был когда-то разжалован, и на своё малодушие в Ботаниках. Закон не знает и не должен знать уважительных причин и исключительных случаев. Такие послабления — это трещины в граните выверенной до мелочей целесообразности. И случай в Ботаниках — заражение невинного человека — это её вина, это преступление. Нет, она не пойдёт «сдаваться», каясь в том, что произошло. Но если завтра кто бы то ни было совершит подобное, она, не задумываясь, покарает преступника по всей строгости Закона.

6

Период келейного затворничества закончился. Как всегда, ничего не объясняя, следователь завёл Веру в знакомый бункер, в знакомый кабинет — именно здесь её не то проверяли, не то тестировали, не то допрашивали в день прихода её в Университет. За тем же аскетичным столом сидела женщина — её Вера тоже узнала. У инспектора-психолога, как и тогда, тёмные волосы были стянуты в тугой узел на затылке, что должно бы делать её симпатичное лицо строгим. Но зато глаза у неё почему-то постоянно блестели, как будто она только что плакала, что создавало ложное, а может быть, и правильное впечатление о том, что их обладательница является доверчивой, легкоранимой или даже несчастной женщиной. Увидев Веру, инспектор улыбнулась обезоруживающей улыбкой с красивыми ямочками по уголкам её широких губ:

— А! Старая знакомая Вера Пруднич, агент диггеров, чистильщиков и всех прочих тёмных сил Муоса.

— Здравствуйте, инспектор-психолог, гроза всех тёмных сил Муоса, — рискнула съёрничать в ответ Вера.

Услышав шутку, инспектор заразительно расхохоталась, похлопывая Веру по плечу. Следователь, убедившись, что знакомство состоялось, ничего не сказав, вышел за дверь.

— Ну, раз шутишь, значит, не обижаешься! Меня зовут Жанна! Давай по имени и на «ты», не люблю я этих официальностей. Следователь, конечно, не объяснял, зачем ты сюда пришла. Поэтому сразу ввожу в курс дела — за двадцать дней мы с тобой должны научиться понимать и управлять людьми, научиться залазить к ним в голову и вытягивать оттуда информацию не только тогда, когда они тебе не хотят сообщать её сами, но даже тогда, когда искренне не могут этого сделать. Привыкай к мысли, что каждый в Муосе хочет тебе соврать. Это может быть не на сто процентов истинное утверждение, но лучше думай именно так. Верить в твоём деле нельзя никому. Поэтому учись получать ответы на вопросы, не задавая их.

— Как это?

— Ну, скажем, ты расследуешь убийство. Труп обнаружен недалеко от поселения Икс. Следов нет. Десять человек в день убийства выходили за дверь поселения поодиночке по своим вопросам. И тебе надо узнать, кто из них убийца. Как ты это будешь делать?

— Допрошу каждого…

— Это само собой разумеется, но вряд ли убийца согласится тебе всё рассказать, чтобы быть через полчаса обезглавленным. Поэтому прямой вопрос: «Заходили ли вы в ответвление, где обнаружен труп?» только всё испортит. Всегда ставь себя на место человека, которого допрашиваешь. Если он преступник, то ему нет смысла тебе отвечать верно на твой прямой вопрос о причастности к преступлению, но… подыми-ка ногу, покажи подошву…

Вера, ничего не понимая, подняла свой сапог. Жанна несколько секунд изучала Верину обувь, а потом, изобразив усталость, сообщила:

— Теперь остаётся узнать, кто из вас четверых, там топтавшихся, убийца. Отвечай: ты?!

Вера отшатнулась от внезапного выкрика Жанны, которая согнувшись и дыша ей прямо в лицо, кричала:

— Если ты шла позже убийцы, то должна была видеть труп! Если шла раньше, твои следы скорее всего были бы затоптаны убитым, убийцей и другими, кто шёл за тобой. Так, может быть, ты убила? Отвечай!

От былого добродушия на лице Жанны не осталось и следа, черты её были перекошены злобой, от чего Вера невольно съёжилась, стараясь вдавить себя в табуретку. Видя замешательство Веры, Жанна как ни в чём не бывало за мгновение сменила маску на лице, ангельски улыбнулась и спокойно спросила:

— Что ты ответишь?

— Что я там не шла.

— Правильно, потому что ты там действительно не шла. И этот ответ в такой ситуации можно считать истинным, потому что вступление к вопросу предполагает только правильный ответ. Ведь следователь «невзначай» проговорился о следах нескольких людей. Тот тестируемый, кто там не шёл, будет в недоумении отрицать оставленные следы, чтоб ты ему про них не говорила. А, что делать преступнику? Ведь любой дурак понимает: если подозреваемых несколько и только один из них упрямо отрицает очевидную вещь — наличие оставленных следов, значит, скорее всего, он и есть реальный преступник. Поэтому лучше признать то, что установлено — факт прохода по месту убийства, но отрицать причастность к убийству — подозреваемых ведь всё равно несколько. Так думает тестируемый, или, как говорят следователи, — допрашиваемый, вернее, не думает, думать ты не должна ему давать, — просто такая позиция в предложенной ситуации на первый взгляд кажется очевидной. И следователь сам предложил подозреваемому новую позицию к отступлению: «Я шёл, но я не убивал, убил кто-то другой из нас четверых». Но мы-то знаем, что эта новая позиция — мираж, следов никаких нет и других подозреваемых, следовательно, тоже нет. И если из десяти тестируемых, на эту утку поведётся один, значит это тот, с кем нужно работать дальше.

— Но ведь это как бы… не совсем честно…

— А где ты в моих словах увидела ложь? Следователь ведь не сказал, что он видел следы, не сказал, что увидел там твой след, — он просто посмотрел на сапог и бросил ничего не значащую фразу про «четверых топтавшихся». И кто знает, кого он имел в виду: может быть тех, кто забирал труп после твоего осмотра, а может быть тех, кто проходил там два года назад. Согласна?

Вера неуверенно кивнула.

Целыми днями Жанна посвящала Веру в секретные знания психологической службы Инспектората. Поначалу это было интересно и ненавязчиво. Они проигрывали разные ситуации, в ходе которых Вера узнавала всё больше о людях, о том, как устроено их мышление и как можно эффективно на них воздействовать.

— У древних были специальные машины, чтобы узнавать правду, — «детекторы лжи». Они отличали ложные ответы от ответов истинных по изменению давления, частоты пульса, потоотделения. К сожалению, у нас такой техники нет, но хорошая наблюдательность и знание некоторых особенностей человеческого подсознания даст тебе возможность самой стать детектором лжи. С младенчества у человека одни эмоции сменяются другими, и организм реагирует на них конкретным образом. По выражению лица не так уж трудно определить крайние состояния человека: радость, страх, депрессию. На самом же деле, человек заметно реагирует на всё, что касается его лично, в том числе на слова, произносимые им и другими. Вот тут-то и надо научиться читать мысли по мимике и жестам, а особенно — по зрачкам глаз. Проблема состоит лишь в том, что у каждого человека свой немой язык переживаний. И прежде чем этим языком начать пользоваться, его каждый раз надо изучать, с каждым новым человеком — заново. Поэтому прежде, чем задавать интересующие тебя вопросы, сначала человека надо протестировать, вызывая у него соответствующие состояния страха, растерянности, заведомой лжи. Но и когда изучишь человека, ты не должна ему давать расслабиться. Твоя беседа должна строиться иррационально, ты так же, как в бою, должна постоянно тестируемого выводить из равновесия.

Вера часто присутствовала при реализации Жанной своих способностей. Вот приятного вида молодой администратор из какого-то недалёкого, но очень маленького поселения, был подвергнут аттестации, обязательной для инспекторов и администраторов каждые пять лет. Вера сидела в углу и чуть не заснула от довольно нудной беседы Жанны и администратора. Жанна выглядела дурочкой, постоянно перебирала какие-то сборники с визуальными тестами, роняла их перед администратором, говорила о всякой ерунде, постоянно меняя тему, и даже заигрывала с молодым человеком. Лишь иногда она спохватывалась, и что-то спрашивала «по делу», но, не дожидаясь скучного ответа на скучный вопрос, перебивала тестируемого и тут же выясняла какие-то глупые вопросы о нравах в поселении, несла какой-то бред о мечте жить «как все», подмигивая, спрашивала, возьмёт ли он её к себе. Администратор подыгрывал Жанне, улыбался, шутил и даже с толикой издёвки, как маленькой, разъяснял ей какие-то очевидные вещи, наслаждаясь открытым любопытством в глазах явно запавшей на него девицы.

Когда Вера стала серьёзно подумывать, не уйти ли ей из этого кабинета, чтобы не мешать затянувшейся идиллии, Жанна встала из-за стула, потянулась и небрежно сообщила Вере:

— Скучный материал. Из отчётов курирующего инспектора, его поселение относится к категории бедствующих. Регулярно недовыполняют план по сдаче картофеля. Им даже снизили налог почти вдвое на время стабилизации ситуации. Спроси я у такого, как им живётся, распустил бы нюни и рыдал бы мне в грудь о том, как они там все голодают. Но этого вопроса, к которому он наверняка готовился, не последовало. Вместо злого инспектора его аттестует какая-то слабая до мужиков и к тому же недалёкая бабёнка. Так ведь ты думал, парень?

Администратор, раскрыв рот, удивлённо уставился на «недалёкую бабёнку», которая неожиданно трансформировалась в холодную канцелярскую стерву с властным голосом. Он не сразу понял, что «скучный материал» — это он. (Вера и раньше замечала, что Жанна тестируемых называла «материалом».) Естественно, он ничего не ответил, да Жанна и не ожидала от него никакого ответа. Она продолжала комментировать произошедшее, обращая внимание на администратора не более чем на бездушный учебный инвентарь.

— Прежде чем начать обрабатывать материал, нужно знать, из чего он состоит. Я перечитала досье парня: так себе, ничего необычного. Рождён он на той же станции, где ныне владычествует. Для таких малых поселений администраторы не учатся в Университете полный срок, а проходят лишь двухмесячные курсы. Насмотревшись на жизнь в метрополии, он вернулся в своё захолустье. И теперь он является правителем аж для двенадцати человек, из которых две — его жёны. Да и остальные — сватья-братья. Трудность в таких поселениях заключается в том, что почти всегда мини-администратор вступает в сговор со своими подчинёнными на то, чтобы дурить Инспекторат. Если заглянешь в досье нашего юноши, то увидишь пару «козявок» в его недлинной биографии, не настолько существенных, чтобы мешало его карьере, но достаточно неприятных, чтобы о них говорить вслух. Как я и предполагала, он даже не догадывался о нашей осведомлённости в этих его грешках, и, как ожидалось, тестируемый несколько раз мне соврал — то, что мне и нужно. У нашего мальчика, впрочем, как и у многих других людей, во время лжи зрачки дёргаются вниз-вправо и веки трогательно приопускаются. Такая вот бесполезная подсознательная реакция — как будто, отведя или прикрыв глаза, можно зашторить свои мысли. А получается всё наоборот. И ещё одна забавная привычка чуть поджимать губки во время тревоги. Есть много других сигнализаторов в этом симпатичном юном теле, но перегружать подробностями тебя не буду. Он и так кольнётся, даже без гипноза.

Жанна внезапно отвернулась от Веры, в два больших шага оказалась возле стула администратора, поставила ногу на стул так, что администратор был вынужден раздвинуть ноги и отодвинуться на самый его край, освободив место для ботинка инспекторши. Жанна нагнулась, двумя руками схватила парня за щёки, притянула его лицо к себе, как будто хотела укусить, и, глядя прямо ему в глаза, громко крикнула:

— Быстро отвечай «да» или «нет»! Отвечай только «да» или «нет»! Ты меня понял? Отвечай, быстро! Понял?

— Да!

— Вы скрываете излишки урожая?

— Нет, что вы…

— Только «да» или «нет»!

— Нет.

— Ответ неверный, едем дальше… Вы прячете излишки на Поверхности?

— Нет!

— Верю. В тайнике возле поселения?

— Нет.

— Верю. В самом поселении?

— Нет.

— Вижу, что соврал. Совсем обнаглели: прямо дома прячут и инспекторов не боятся. Или тайник так хорош? Давай-ка его поищем. Тайник под полом?

— Нет.

— Над потолком?

— Нет.

— В стене?

— Нет!

— Понятно, в стене. Молодец, малыш, у тебя хорошо получается. Может, уже сам расскажешь? Повторю вопрос: вы скрываете излишки урожая?

— Нет.

— Ладно, работаем дальше. Тайник во входном тамбуре?

— Нет.

— В холле?

— Нет.

— В кладовке?

— Нет.

— В квартире?

— Нет.

— Молодчина, значит, всё-таки в стене одной из квартир. Осталось узнать — в какой… Так, где там у нас планчик…

Жанна, чтобы взять со стола схему поселения, отпустила щёки администратора. Его колотило, он был бледным, как труп, только на щеках оставались продолговатые бурые пятна от цепких пальцев Жанны. Жанна, держа в одной руке схему, второй схватила администратора снова, теперь уже за подбородок, и ещё громче проорала прямо ему в лицо:

— Ну так что, продолжим поиски или расскажешь сам? Ты скрываешь излишки урожая?

— Да! Я расскажу, расскажу…

— Вот и правильно, вот и молодец, — Жанна быстро поменялась в лице, улыбнулась администратору и ласково, словно любящая мать, погладила рукой по его волосам. — Да ты успокойся, красавчик, не трясись так. Ты молодец, держался мужчиной. Некоторые вот прямо на этом стуле обделывались во время тестирования, а ты ничего. Не переживай, будем считать, что ты просто рассказал мне всё добровольно, после моих взываний к совести. Напишешь сейчас явку с повинной, сходишь с зональным инспектором, изымите излишек. Жить будешь, даже на Поверхность не отправят. Переселят в другое поселение, а там, глядишь, и снова до администратора дослужишься. Ведь это ничего?

Парень кивал, но по щекам у него текли слёзы.

Вера смотрела на это спокойно, с холодным интересом. Она запоминала всё, что говорила и делала ей Жанна, стараясь перенять всё её мастерство. И незаметно в её строго структурированном мышлении, уже научившемся буквально всё запоминать и расщеплять на составляющие, было заведено дело на незадачливого, уже можно сказать, бывшего, администратора. И не то, чтобы она серьёзно рассчитывала когда-нибудь воспользоваться этими знаниями о мелком администраторе, который за последние полчаса стал крестьянином или разнорабочим. Просто он нарушил Закон, Вера узнала это и должна всю информацию о преступлении и этом человеке складировать в своей голове, как её учил этому следователь. Это второе заведённое Верой мысленное досье. Первое чуть раньше было заведено на Жанну, которая ничего не нарушала. Но следователи имели право по собственной инициативе собирать информацию о ком угодно в Муосе, и Вера была уверенна, что информация о Жанне ей когда-нибудь непременно понадобится.

Во время тестирования Жанна упомянула про гипноз и вскоре Вера смогла узнать, что это такое. В ходе до занудства спокойного разговора психолог начинала говорить какие-то бессмысленные слова, иногда прикасалась к тестируемому, после чего он застывал и, уже как машина, монотонно отвечал на вопросы психолога. Повергнув человека в ступор, Жанна откровенно наслаждалась этим состоянием своих подопытных. Она задавала вопросы, явно не имеющие никакого отношения к цели тестирования, извлекая из людей такие интимные подробности их жизни, которые даже хладнокровную Веру повергали в смущение. Заметив брезгливую реакцию своей ученицы, по окончании одного из таких опытов Жанна с холодной улыбкой поведала:

— А что ж ты думала, девочка? Человек мерзок, до безобразия мерзок! Для того чтобы не терзаться из-за каких-то гуманистических комплексов, надо периодически встряхивать людские души и убеждаться какая муть лежит на их дне.

— Ты и со мной могла бы это сделать?

— Да нет, не думаю. Дело в том, что не каждого можно подвергнуть гипнозу, хотя я буду тебя учить и этому. И тем более это тяжело сделать, если человек сопротивляется. Ведь сознание человека — как эта лампочка, посмотри на неё, она такая тёплая и такая яркая… такая тёплая и такая яркая… так приятно на неё смотреть и думать, что ничего нет в мире кроме этого яркого тепла… сядь спокойно, расслабься… плыви по воздуху к лампочке… и не надо ни о чём думать… на счёт три возвращайся! Раз! Два! Три!

Вера вздрогнула. Жанна находилась у неё за спиной, хотя она была уверена, что только что была напротив неё за столом.

— Ну вот, ты примерно прочувствовала на себе, как это может быть. Сейчас это с тобой получилось, потому что ты немного устала и была не готова к этому. Я перевела твоё внимание на лампочку, зациклила всё твое сознание на ней и отключила твоё критическое восприятие происходящего. То есть в цепочке «вопрос — осмысление — ответ» я выбила среднее звено.

— И все следователи это умеют? — бойко спросила Вера с восторженной заинтересованностью. — Научи и меня!

Жанна внимательно посмотрела на Веру и после паузы снова улыбнулась своей лучистой улыбкой:

— Конечно, прямо сейчас и приступим…

Вера сделала вид, что слушает Жанну оживлённо и внимательно. Слушала только одной частью своего располовиненного сознания, а вторая часть обдумывала то, что произошло. Жанна погрузила её в гипноз, и она совсем не помнит, что с ней происходило. Сколько времени она была отключённой — тоже сказать трудно, но по своим ощущениям (ноги от сидения на стуле не затекли, спина от неподвижности не устала) — видимо не больше нескольких минут. Однако и за несколько минут у отключившегося человека можно выяснить многое. Задавала ли ей Жанна вопросы, и если да, то какие именно? В общем-то, никаких тайн у неё ни от кого и нет. Разве что об этом инциденте в Ботаниках? А может, в день приёма в Университет в этом кабинете она тоже была под гипнозом? В любом случае, сейчас ничего изменить нельзя. Можно только впредь быть всё время настороже и не допускать таких ошибок… И ещё одно: Жанна — очень опасный человек, с ней нужно быть предельно осторожной.

То, чему Жанна должна была научить Веру за двадцать дней, Вера успела освоить за полторы недели. Несколько раз Вера сама повергала тестируемых в гипноз, да и без гипноза всё чаще «раскалывала» этих бедолаг, узнавая их грехи перед Республикой. Но, в отличие от Жанны, ей не хотелось лезть в те тёмные уголки человеческих душ, в которых хранился всякий зловонный хлам, до которого Республике нет никакого дела. Жанна это заметила и истолковала правильно, как пассивное осуждение её действий. Ещё Жанну заметно пугали успехи Веры, ступившей на черту, за которой хранились знания, открывать которые Жанна не хотела. Но срок обучения не закончился, а Вера с простоватой напористостью ставила перед инспектором-психологом такие вопросы, на которые ни соврать, ни отмолчаться она не могла, и поэтому была вынуждена выдавливать из себя информацию.

Они по-прежнему играли в наставника-обучаемого, почти в приятельниц, но испытывали всё нараставшую антипатию, скрывали эту антипатию, а также делали вид, что не замечают антипатии другого. И в этой игре, которая была не хуже самого обучения, против огромного опыта и беспредельного цинизма Жанны, выступал гибкий ум, холодное самообладание и раздвоенное сознание Веры. Однажды, поздно вечером, когда психологический диспут почти перешёл в бабский трёп о человеческих пороках, Жанна снова попыталась отключить Веру. Вера вовремя поняла это и попыталась прикинуться загипнотизированной, но что-то сделала не так, и Жанна обнаружила фальшь в её «оцепенении». Она как ни в чём не бывало посоветовала Вере идти отдохнуть, но на следующее же утро доложила куда-то о необходимости досрочного прекращения обучения кандидата в следователи Веры Пруднич ввиду успешного овладения курсом психологических дисциплин.

7

Вера находилась в одном из самых тайных мест Муоса — в следотделе. Так был назван маленький отсек бункера Штаба, в котором кроме комнаты следователей с четырьмя полками для сна, было ещё два помещения — камера хранения инвентаря и кабинет начсота, единственным украшением интерьера которого кроме стола, стула и такой же койки был огромный сейф на всю стену.

Она помнила присягу в Урочище, ожидала нечто подобное и при посвящении в следователи. Однако посвящение, как и всё в жизни следователей, было напрочь лишено пафоса и внешнего действа. Единственной исключительной особенностью этого ритуала было обязательное участие всех следователей, — пока все следователи не являлись, посвящение не проводилось. Следователи безучастно сидели на нижних полках для сна или стояли, опёршись о лишённую штукатурки стену, и без всякого интереса наблюдали за происходящим. Девять следователей, начсот и Вера. Убедившись, что собрались все, начсот монотонно сообщил:

— Это одиннадцатая, которая пришла вместо четвёртого. Её абсолютный номер — тридцать семь. Сегодня с пятого по десятый переходим на один счёт вперёд. Одиннадцатая становится десятой….

Вера не сразу разобралась в череде числительных. Следователь (её следователь) говорил, что одним из гарантов отказа от штатской жизни является отречение от своего имени. Следователи называют себя не по именам, а по числам — от одного до десяти: «первый следователь», «второй следователь» и т. д. Погиб четвёртый следователь, для восполнения десятки призвали Веру, после чего пятый следователь становится четвёртым, шестой — пятым… А Вера соответственно становится десятой. Привлекший её следователь был одним из самых старых в следотделе — он был вторым следователем. Единственной новостью для Веры было то, что она ещё до посвящения значилась одиннадцатым следователем. А потом она узнает значение присвоенного ей абсолютного номера: она является тридцать седьмым человеком, прошедшим процедуру посвящения в следователи, и это же значит, что в замыкаемом ею ряду двадцать семь следователей числятся погибшими.

Всё также спокойно, как будто проверяя домашнее задание, начальник следотдела последовательно задал всем своим подчинённым вопрос:

— Первый, если десятая нарушит Закон, откажется быть следователем или не убьёт себя, когда не сможет быть следователем, что ты сделаешь?

— Ликвидирую её!

— Второй, что ты сделаешь?

— Ликвидирую.

— Третий?

— Убью её…

Всё это было записано в Уголовном Законе — обязанность каждого из следователей ликвидировать своего коллегу, если он не сможет или не захочет выполнять свою работу или преступит Закон. И всё же от этого зловеще спокойного, странного и страшного ритуала у Веры по спине прошёл холодок. Каждый из следователей сообщал о готовности убить её настолько безразлично и спокойно, что не оставлял сомнения в истинности своих слов.

— Десятая! Если один из следователей нарушит Закон, откажется быть следователем или не убьёт себя, когда не сможет быть следователем, что ты сделаешь?

С непривычки Вера не сразу сообразила, что обращаются к ней, но потом спохватилась и поспешно, но уверенно ответила:

— Я убью его.

Начальник следотдела, едва дослушав Веру, сообщил:

— Расходимся. Десятая и третий, зайдите ко мне.

И всё! Это и была процедура посвящения: никакой присяги, никаких торжественных клятв, никаких атрибутов — только пресное обещание о взаимном убиении. Но Веру интересовал ещё один вопрос. Она остановила, коснувшись рукой плеча, Второго следователя, который уже собирался уходить. За всё время посвящения он не обращал никакого внимания на Веру, как будто не он раскрывал убийство всей её семьи, не он отвёл её к диггерам, а потом — в спецназ, и не он её привёл в следователи. Вера спросила прямо:

— Скажите, когда я стала считаться одиннадцатым?

— Когда я тебя привёл в келью.

— И на одиннадцатого следователя распространяется сорок девятый параграф о ликвидации, если он не станет справляться или решит отказаться?

— Никто, кроме следователей, не должен обладать теми знаниями, которыми я с тобой делился.

— Но ведь вы говорили, что пути обратно не будет только после посвящения?

— Слово «только» я тебе не говорил. Я тебе сказал правду о том, что передумать после посвящения ты не сможешь. Сообщать одиннадцатому следователю о том, что он лишается права выбора уже после прихода в келью, не принято.

— И если бы я передумала или не потянула обучение, меня бы ликвидировали? Ты бы ликвидировал? — совершенно спокойно, перейдя на «ты» и глядя прямо в глаза своему наставнику, спросила Вера. Но ни одна чёрточка на лице этого человека не показала, что он растерян, смущён или о чём-то сожалеет.

— Я уже ответил на твой вопрос. Мне пора…

IX. Чистильщики

1

Шестой следователь Республики (абсолютный номер — тридцать семь), капитан Сил Безопасности, называвшаяся когда-то Верой Пруднич, находилась в знакомом для неё кабинете штабного бункера. Здесь она была уже дважды, и после каждого такого посещения линия её жизни закладывала лихие виражи. Последний раз — несколько лет тому, когда обсуждала с командованием план будущей войны с диггерами. Войны, которая так до сих пор и не окончена и поглощает все ресурсы Республики. Большую часть рабочих и ополченцев после первых месяцев войны вернули в поселения, но тех рабочих рук, которые были заняты на сапёрных работах, очень не хватало для уборки урожая и прочих работ в тылу. Из-за этого многие поселения не выполняли нормы по сбору урожая и отказывались платить налоги. Занятые на войну с диггерами войска образовали в безопасности слабеющей Республики брешь, которой не преминули воспользоваться бунтари и преступники. Значительно увеличилась статистика бунтов и неповиновений, убийств, краж, разбоев, и из-за этого работы у следователей только добавилось.

В архиве следотдела лежат уже десятки рапортов Веры об успешном расследовании убийств, бунтов, саботажей. Ею казнено или отправлено на каторгу немало преступников: маньяков, воров, изменников, недобросовестных инспекторов и администраторов. Пожалуй, Вера была одним из самых успешных следователей в истории Муоса, но не благодаря этому она сейчас значилась Шестым Следователем. Просто за два года погибло четыре следователя, и такой «естественный отбор» продвинул Веру Пруднич по карьерной лестнице на четыре ступени вверх.

За прошедшие годы спартанская обстановка этого кабинета не изменилась. Даже карта Муоса на весь стол лежала всё та же. Вот только края карты заметно поистрепались, и тут да дам виднелись пятна от опиравшихся на неё немытых рук и потёки от пролитого чая или чего-то другого, что принято пить в штабном кабинете.

Когда Вера вошла в кабинет, генерал, может быть, и случайно, стал между нею и картой, загородив своим широченным торсом почти весь стол. Но беглого взгляда хватило, чтобы нематериальная копия карты со всеми её обозначениями зафиксировалась в памяти Веры. Ещё несколько мгновений потребовалось Вере, чтобы с большего расшифровать неаккуратные размашистые обводы, значки, крестики и подчёркивания. И всё это говорило о том, что конец войне с диггерами придёт не скоро, особенно красноречиво вопили об этом множественные вопросительные знаки, некоторые обведённые кружочками, а некоторые перечёркнутые или нервно затушёванные. С холодным безразличием Вера вспомнила слова китайского мудреца о трудностях, ожидающих ловца чёрной кошки в тёмной комнате, подразумевая под кошкой диггеров.

Генерал тоже не изменился, вот только почему-то старался не смотреть Вере в глаза. Теперь перед ним стоял не полуголый кандидат в силы безопасности и даже не лейтенант спецназа. Он общался с капитаном следотдела, которая при определённых обстоятельствах имела право его арестовать и казнить…

Вере же прятать глаз было незачем, и она с профессиональным интересом наблюдала за генералом, пытаясь отгадать, что же так могло тревожить одного из самых могущественных людей в Муосе. Дайнеко, отмучав череду ничего не значащих формальных фраз, кивнул начсоту, стоявшему рядом с Верой, после чего отвернулся к карте, делая вид, что он не сильно обеспокоен поводом, по которому вызвал Веру и её командира.

Ещё по пути в бункер Вера гадала, знает ли начсот о цели вызова в Штаб. До этого он всегда сам получал задания и сообщал о них подчинённым следователям. Поэтому Вера резонно предполагала о том, что очередное задание имеет какую-то чрезвычайную государственную важность. Но то, что она услышала, привело её в замешательство.

— Шестой следователь, насколько я знаю, вы в достаточной мере владеете историей Муоса? — начал начсот.

Вера промолчала.

— Шестой следователь, вы помните, что Республика образовалась в результате Великой Революции, объединившей Америку, Центр, Партизан, Нейтральную и часть дальних поселений, а также отвоёванные у ленточников территории. Но помните ли вы, что явилось началом Великой Революции?

— Начсот, восстание одного из поселений Америки, распространившееся на весь этот клан.

— Шестой следователь, а что явилось поводом к восстанию?

— Начсот, убийство Президента Америки одним из пришлых, которого называли Дехтером.

— Шестой следователь, теперь я скажу, почему он был убит. По обнародованной версии, Дехтер просто возжелал освободить жителей Америки от диктатуры и ценой своей жизни даровал им свободу. Для обывателей — вполне приемлемая легенда. Но вы, как следователь, если бы решили проанализировать эти события, натолкнулись бы на ряд вопросов, ставящих рядом с официальным объяснением большой вопросительный знак. Дехтер находился в Америке всего два дня, взаимоотношения тогдашних кланов ему были малопонятны, и цель его экспедиции была совсем другая. Его действия можно было бы объяснить попыткой вырваться из плена, но все говорило об обратном. Материалы расследования (а к этому происшествию привлекли следователей тогдашнего Центра) говорили о том, что он в последние секунды жизни уничтожал какой-то прибор. Исследования специалистов подтвердили, что этим прибором являлся компьютер (надеюсь, ты слышала об этих устройствах), дистанционно связанный с каким-то механизмом. Именно о наличии данного механизма Президент сообщил Дехтеру, быть может, пытаясь склонить к сотрудничеству, и именно это стало поводом для решительных действий последнего. После этого следователи стали искать то, с чем был связан уничтоженный Дехтером прибор. Я опущу подробности насчёт того, кого из американцев, выживших после Революции и Последнего Боя, допрашивали и пытали… Мы нашли то, что искали, но это уже не моя тема…

Начсот, закончив свой монотонный доклад, свёл свои руки в замок за спиной и с безразличием уставился в пол. Генерал Дайнеко снова взял на себя неприятную роль докладчика:

— Это был заряд, спрятанный Президентом на станции Октябрьская. Атомная бомба, привезённая им с военной базы, на которой американцы дислоцировались до начала экспансии в Муос. Ты, капитан, понимаешь, что такое атомная бомба? Стоит ли объяснять, что обнаружение и изъятие заряда было засекречено. Очень немногие узнали об его существовании, я имею в виду — немногие из тех, кто ещё жив.

Дайнеко многозначительно посмотрел на Веру, сделав ударение на последней фразе. С недовольством отметив для себя, что его угроза-предупреждение на Веру не произвела никакого впечатления, генерал дал слово четвёртому человеку, находившемуся в этом кабинете. Дайнеко сухо представил его членом Учёного Совета, но Вера помнила этого учёного ещё по Университету. Старый физик Варнас, похоже, косил под Эйнштейна: такие же длинноватые редкие волосы, зачёсанные назад, и пышные усы. Только всё это у него было ярко-рыжего цвета, отчего сходство с кумиром было весьма отдалённым, да и бесполезным, потому что мало кто из живущих в Муосе знал, кто такой Эйнштейн, а ещё меньше видели его фото. И всё-таки Вера входила в это меньшинство.

Было слово «Варнас» именем, фамилией, кличкой или псевдонимом — никто не знал, потому что учёный от студентов требовал, чтобы его называли не иначе как Член Учёного Совета. Высокомерие профессора объяснялось той отраслью науки, которой он занимался: электрофизика и энергетика являлись полусекретными, почти сакральными знаниями в Муосе, в которые посвящались немногие. По большому счёту, даже обычные электрики стали замкнутым профессиональным кланом, на который полудикие поселенцы смотрели как на полубогов, способных творить чудеса в виде загорания лампочек и приведение в движение электрических механизмов. Ядро этого клана составляли работники геотермальной электростанции, местонахождение которой было совершенно секретной информацией. И на верхушке этой иерархии гордо стоял профессор Варнас, курировавший в Учёном Совете энергетические вопросы и по статусу имевший право открывать ногой дверь в любом кабинете Инспектората.

Однако теперь Варнаса было трудно узнать. Военные — пожалуй, единственная каста, которую он всё-таки побаивался. И как раз перед ними ему предстояло выступить не в качестве всеведущего научного докладчика, а отчитываться о чудовищном происшествии, косвенным виновником которого он был. Дрожащим голосом он поведал, обращаясь почему-то только к Вере:

— Капитан, мне сообщили, что вы достаточно образованы, несмотря… э-э-э… на тот род деятельности, которым занимаетесь. Так вот, я надеюсь, вы в общих чертах представляете, что могло бы случиться, если, скажем, этот Славински привёл бы в действие заряд… Собственно, в таком случае можно говорить о конце существования мира под названием Муос. Но, слава Богу, этого не случилось, и заряд был извлечен с Октябрьской и перемещён в… э-э-э… один из научных бункеров. Не удивляйтесь этому. Исследование взрывного устройства — это отнюдь не праздный научный интерес. Мы исследовали возможность использования заряда в энергетических целях… Вы даже не представляете, какая энергия скрыта в том ящике. Будь наши исследования удачны, мы бы могли вести речь об открытии второй электростанции, по мощности не уступающей геотермальной, которая была бы работоспособной в течении нескольких десятилетий… Но так бывает в науке: мы убедились, что пока наши возможности слишком скромны, чтобы осуществить такой крупномасштабный проект. Работы по исследованию заряда недавно были свёрнуты, и, чтобы освободить лабораторию от такого опасного груза, было решено заряд переместить на неопределённый срок в один из глубоких заброшенных неиспользуемых бункеров за пределами населённой части Муоса… Но за день до даты прихода военных с целью сопровождения обоза на бункер напали, весь персонал и охрана были уничтожены, а заряд пропал… Вот, собственно, и всё.

— Нет, не всё, — рявкнул генерал. — Вы забыли упомянуть о том, кого мы не нашли среди трупов. Полковник, напомните профессору.

Без особого энтузиазма начсот сообщил:

— На начальной стадии к расследованию подключился Первый Следователь. Учитывая, что среди убитых членов персонала лаборатории не был найден только труп начальника лаборатории Якубовича, в качестве основной отрабатывалась версия о его соучастии в нападении. В пользу этого свидетельствовал тот факт, что обе двери лаборатории не были взломаны, а именно открыты изнутри. Он же был единственным, кому сообщалась дата прихода конвоя для отправки груза, — остальной персонал этого не знал. Но самое важное теперь не это. Важно то, что нападение совершили чистильщики. Причём, в захвате участвовало очень много людей, я думаю, что для этого объединились все или почти все разрозненные группы чистильщиков. Несмотря на то, что дверь была открыта изнутри, данные осмотра свидетельствуют об отчаянном сопротивлении охраны и персонала лаборатории. Трупы своих чистильщики унесли с места боя, однако нам удалось найти место их захоронения. В результате эксгумации достоверно установлено, что это были именно чистильщики, — на это указывают давние термические клейма в лобной области каждого из них. Кроме того, две научные сотрудницы, очевидно, не участвовавшие в сопротивлении и поэтому взятые в плен, стали жертвами ритуального убийства — их трупы найдены в лаборатории. Это пока вся информация…

Сообщение о чистильщиках, о которых Вера почти не слышала с тех самых пор, как осталась сиротой, всколыхнуло запрятанную где-то глубоко внутри неё память о страшном зле, зле не абстрактном, не внешнем, а непосредственно коснувшемся её, унесшем тех, кто был частью её. Чистильщики начинали казаться уже чем-то нереальным, чуть ли не результатом неправильного и преувеличенного восприятия детской психикой каких-то обыденных событий, повлекших гибель или естественную смерть её семьи. Но нет, всё было так, как ей помнится. И это зло никуда не делось, оно жило совсем рядом, на окраине Муоса, просто до поры оно не вставало на её пути. Потревоженная память готова была взорваться беспорядочной круговертью тяжёлых болезненных воспоминаний и трансформироваться в приступ ярости и гнева. Этого Вера не могла допустить в столь важный момент: она получала задание, а значит, должна была трезво мыслить и всё чётко запоминать. Тем более, по поведению присутствовавших она чувствовала, что должна получить об этом задании больше информации, чем ей готовы сообщить, а это потребует максимального напряжения интеллекта. Усилием воли она погасила в себе так и не успевшую захлестнуть сознание волну эмоций.

— Зачем им бомба? — задала Вера вопрос, ответ на который знала и сама.

— Бомба им нужна, — невозмутимо ответил Верин начальник, — чтобы в раз решить то, чем они занимаются и собирались заниматься долгие годы — уничтожить всё население Муоса. Тогда их маниакальный план будет претворён в жизнь.

— Но ведь вы говорили, что прибор, с помощью которого бомба приводилась в действие, был уничтожен. Разве бомба и после этого опасна?

— В том-то и дело, — ответил учёный, — что помимо дистанционной схемы приведения в действие заряда существует ещё и локальная схема. Правда, мы позаботились о безопасности, изъяв из схемы одну важную деталь, без которой взрыв невозможен…

— Зато тот человек, который знает о существовании и принципе действия этой детали, теперь подался в чистильщики, и я думаю, целыми днями только тем и занимается, чтобы создать её аналог, — прогремел генерал.

— Вы имеете в виду упомянутого начальника лаборатории Якубовича? И сколько ему потребуется времени, чтобы эту деталь собрать? — спросила Вера у Варнаса.

— Ну-у-у… в отсутствии лабораторных возможностей… я не думаю… — начал жалобно Варнас, но был резко прерван громоподобным криком Дайнеко:

— Короче, профессор, называй минимальный срок, за который этот твой гениальный маньяк может собрать эту чёртову деталь. Ты, мать твою, понимаешь, что будет, если твои благоприятные прогнозы окажутся ошибочными, и мы окажемся слишком нерасторопными? Я, бля, тебе обещаю: ещё до того, как накроется весь Муос, я твою старую умную жопу лично вытащу на Поверхность, где ты вспомнишь, как это тебе удалось назначить сектанта начальником самой опасной лаборатории в Муосе!

Начсот слегка поморщился от самоуверенности генерала, грозившего казнью, которую в исполнение имели право приводить только следователи. Но крик командующего окончательно сломал Варнаса, выветрив из него всякое желание выскользнуть невредимым из этой ситуации. Он как-то обмяк и отрешённо промямлил:

— Якубовичу не составит труда замкнуть цепь на заряде за две-три недели… Скорее две, чем три…

— Пшёл вон, — просипел генерал. — Жди, пока тебя не позовут.

Профессор на ватных ногах, спотыкаясь, вышел из кабинета. Дайнеко старался не смотреть на Веру, и это было странно.

— Итак, капитан. Впервые в истории Муоса следователь за заданием приходит в этот кабинет. И впервые следователю даётся такое задание, которое получишь ты. Отказаться ты не можешь, но я хотел бы, чтобы ты не просто исполняла приказ, а понимала цену вопроса…

— Я, генерал, поняла цену вопроса, можете пропустить вступление и переходить к делу, — Вера опять могла позволить себе дерзость, на которую генерал не только не ответил, но даже был рад.

— Вы уже слышали, что атомный заряд в руках клана чистильщиков. Примерное их нахождение нам известно, но начать военную операцию против них в данной ситуации сродни самоубийству. Во-первых, сейчас идёт война с диггерами, которая и так отвлекает много наших сил и средств. Во-вторых, при первой же стычке с чистильщиками они поймут, с чем связаны наши действия, и, конечно же, постараются спрятать или защитить своё главное оружие, — это в лучшем случае. А в худшем, и это в-третьих, наш дорогой профессор может врать или заблуждаться, и заряд на самом деле сейчас находится в боеспособном состоянии. Может быть, чистильщики ждут удобного момента или ищут, где разместить уже взведённый заряд, чтобы причинить максимальный урон. В таком случае, они могут привести его в действие в любой момент. Короче говоря, войны с чистильщиками мы начинать не будем. Единственный приемлемый вариант — это внедрение своего человека в клан чистильщиков… И этот человек — это вы, капитан…

Генерал сделал паузу в ожидании вопроса, но Вера стояла молча и невозмутимо смотрела генералу в глаза. Заговорила Жанна — человек, которого Вера здесь хотела бы видеть меньше всего. До сих пор инспектор-психолог сидела молча, но Вера чувствовала сканирующий взгляд своей бывшей наставницы. Жанна предпочла обращение на «вы»:

— Вы, Пруднич, спросите, почему выбор пал именно на вас. Не скрою, что в подборе кандидата участвовала психологическая служба, и мы вместе с военными пришли к однозначному выводу о том, что наибольшие шансы справиться с этим заданием именно у вас. На то несколько причин. Вы — женщина, единственная женщина в Силах Безопасности Республики. А значит, опасность того, что на вас падёт подозрение, минимальна. Во-вторых, вы среди военных — одна из самых образованных людей, и если учить кого-то обезвреживать бомбу, то лучше это делать с вами. Ну и третье… Учение чистильщиков в нашем неприветливом мире становится всё популярнее… и мы не можем допустить даже минимальной возможности того, что агент по каким-то причинам может поддаться этому соблазнительному безумию. Наибольший иммунитет к чистильщикам именно у вас — я имею в виду то, что вам пришлось пережить в детстве…

Вере не понравилось, что кто-то пытается спекулировать на её детской трагедии, поэтому она поспешила прервать Жанну:

— Я бы хотела обсудить детали. Не могу пока понять, какую легенду вы собираетесь мне придумать. Моя принадлежность к женскому полу не прячет тот факт, что я являюсь следователем. Вы предлагаете положиться на случай — на то, что никто из чистильщиков меня не встречал? Или же мне надо настолько ярко играть роль нового адепта, чтоб они не обратили внимание на мою профессию?

Вера могла поспорить, что Жанна уловила нежелание Веры говорить о своём прошлом и сделала по этому поводу какую-то пометку в своей голове. Но то, что ответила ей инспектор-психолог, на некоторое время поколебало невозмутимость Шестого следователя:

— Вам, Пруднич, сделают операцию по изменению внешности. Плюс к этому — вас побреют налысо. Надеюсь, вас после этого не узнает даже ДРУГ.

Генерал уставился в карту, Верин начальник так и не выполз из своей отрешённой нирваны, в которую нырнул сразу после окончания доклада. Им обоим был явно не по душе этот план. Зато Жанна почти не скрывала своего удовольствия — улыбаясь одной из своих самых милых улыбок, она пристально смотрела на Веру, ожидая, что же та ответит. Одной частью своего сознания Вера по-быстрому наводила порядок в своих мыслях, удачно разбросанных сообщением Жанны. Второй поток мышления перемалывал то, что сказала психолог. Особенно не понравилась Вере последняя фраза Жанны. Она могла бы быть абстрактной, подразумевающей под «другом» кого угодно. Но Верина оппонентка сделала ударение именно на последнем слове, как будто имела в виду кого-то конкретного. Конечно, Жанна могла наводить о ней справки и знать об их встречах с Вячеславом. Могла расценить это как увлечение и даже ошибочно предполагать интимную близость между ними (чего так и не случилось). Но всё это не давало никакого повода считать, что Вячеслав по-прежнему для Веры что-то значит, тем более, она добровольно ушла в следователи, тем самым перечеркнув возможность быть когда-то с ним рядом. И всё же Жанна знает или во всяком случае догадывается о том, что запрятано у Веры глубоко и далеко. Неужели всё-таки она тогда под гипнозом добралась до этих недр в Верином сознании? И теперь неслучайно делает акцент именно на этом… Если так, то в их психологической дуэли Жанна провела убойный приём. Вера знала, что она далеко не красавица, и относилась к этому более, чем равнодушно. Часто наблюдая «успехи» хирургов по зашиванию увечий от ранений на лицах бойцов, она была уверена, что такая операция не добавит ей привлекательности, — и это само по себе её тоже не страшило. Пугало то, что она станет другой, не такой, какой её запомнил он…

Пока Вера всё обдумывала, Жанна даже не моргала, не скрывая интереса к её реакции. Смакуя момент, она наигранно успокаивала Веру:

— Да вы не огорчайтесь. Какие-то черты от прежней Пруднич всё-таки останутся… когда сойдут рубцы… Может быть, через год-два… Или, может быть, у вас есть возражения? Говорите, не стесняйтесь…

Вера слышала отданный приказ, отказаться от выполнения которого она не могла. Хватаясь за соломинку, она лишь попыталась отодвинуть неминуемое:

— Но у нас ведь нет времени. Пока всё заживёт после операции…

— А никто и не собирается ждать, пока заживёт, — поспешила «успокоить» Жанна. — Зачем ждать? По легенде — у вас травма лица, и вы сбегаете из Госпиталя. Так ведь даже лучше — с распухшим лицом, не сошедшими швами вас будет ещё труднее узнать…

Вера не хотела больше ни видеть, ни слышать Жанну. Она демонстративно от неё отвернулась, ступила шаг к неподвижно сидящим генералу и начсоту. Но, зная теперь себе цену, она рискнула на предъявление ультиматума:

— У меня есть одно условие.

Начсот наконец-то поднял на неё глаза, а генерал даже привстал, выражая готовность выполнить всё, чтобы она не потребовала:

— Говорите, капитан.

— Операция по изменению внешности будет проводиться с участием врача Джессики из Резервации. И она на этой операции будет главной. Она когда-то спасла мне жизнь…

2

Вода чавкала под ногами. Вернее, не вода, а мутная жижа, кишащая пиявками. Несколько этих слепых тварей прицепились к босым ногам Веры. Наверное, они уже сосали кровь, и наверное, это было больно. Вера этого не ощущала, потому что, насколько могла, отключилась от своего тела, иначе всю её волю парализовала бы боль раскромсанного скальпелем и зашитого хирургическими нитками лица. Саднило тело и руки, над которыми также изрядно «поработали», чтобы оставить на ней следы аварии, которой не было. Операция длилась долго — всё-таки пластическая хирургия была новшеством для эскулапов Муоса, а Джессика поставила перед собой задачу сделать новое лицо если не симпатичным, то хотя бы не уродливым. На третий день Джессика, несмотря на возражения военных, настояла на второй операции, которая прошла ненамного быстрее. За это время Вера слишком привыкла к опию, а это к прочим негативным факторам добавило нешуточную абстиненцию. Всё в купе мешало сосредоточиться, сконцентрироваться на выполнение задач, и Вера до сих пор балансировала на грани яви и забытья. Приближался тот условный день, когда по прогнозам профессора Варнаса экс-начальник секретной лаборатории Якубович должен был создать недостающую деталь к ядерному заряду. Военные нервничали, и поэтому подняли Веру, ещё не отошедшую от наркотического наркоза, с госпитальной койки и чуть ли не пинками вытолкали выполнять задание.

Но все физические мучения не шли ни в какое сравнение с тошнотворным ощущением чужого лица. Послеоперационная отёчность не прошла, и из-за порезов и стягивающих швов казалось, что на плечах Вера несёт не свою голову, а тяжёлый пульсирующий бидон из боли и сочащейся крови. Вспоминались слова Джессики, доносившиеся сквозь бледно-розовый туман послеоперационного забытья:

— Все будет о’кей. Не бойся, ты не быть уродина. Сейчас, конечно, немножко уродинка, но потом пройдёт. А главное, глаза — глаза мы оперэйт не умеем. Глаза остались твои. По глазам он тебя всё равно узнает.

«Какая глупая Джессика. Ну при чём тут глаза, при чём тут он…», — пыталась себя настроить на такие мысли Вера, подсознательно всё-таки надеясь, что Джессика что-нибудь расскажет про Вячеслава, потому что сама она о нём спрашивать не будет, даже когда сможет говорить. Но Джессика болтала про Лидию, про Танюшу, про свою Резервацию, в которой она вовсю занялась лечением больных, которых годами никто не лечил, про какой-то лично ею изобретаемый антибиотик. Но про Вячеслава она молчала, а это значило только то, что мавританка ничего про него не знает.

Вера почувствовала засаду издалека. Они прятались за изгибом хода, который здесь подымался в гору, отчего там, где они притаились, было сухо. Это было удобное место для засады — идущий оттуда, откуда шла Вера, в любом случае вынужден был хлюпать по лужам, выдавая своё присутствие. Кроме того, как будто случайно, здесь под сводом хода висела парочка светящихся грибов, слабым неоном освещая проход на метров десять в одну и другую сторону. Оставаясь в кромешной тьме, невидимые наблюдатели могли вести прицельную стрельбу из арбалетов по приближающемуся чужаку. Вера внутренне напряглась и усилием воли попыталась оттеснить боль на задворки своего сознания. Но желанного просветления не наступило — слишком она была ослаблена операциями и блужданием по этим незнакомым грязным и холодным подземельям последние два дня. Нет, вести бой она сейчас не в силах. Остаётся играть, что она и делала, как только послышался шорох. Чувствовала она себя, конечно, отвратно, но не настолько, как сейчас это изображала: прислонилась к стене, едва не падая, сильно задышалась, оттолкнулась от стены, ступила ещё несколько шагов, прислонилась к стене, сползла по стене, сев прямо в ледяную вонючую воду, и так и осталась сидеть, не доходя пары метров до светящихся грибов — далековато от засады, но так, чтобы они могли видеть, что она ранена и безоружна. Сыграла она, похоже, неплохо — стражи постояли, потом один из них крикнул:

— Эй ты, подыми руки и иди сюда.

Вера, конечно, не отозвалась. Ещё пару раз что-то прокричав, постовые появились из-за изгиба туннеля, держа, на всякий случай, Веру в прицелах своих арбалетов.

— Помер? — спросил сипловатый женский голос.

— Дура, мёртвые не дышат, — ответил ей мужчина, который осторожно стал приближаться к Вере, нехотя сделав несколько шагов по грязи. — Кто ж ему рожу так разнёс… Слышишь, это… — он хлопнул Веру по груди, — это баба. О те на… Кто ж её так?

— Ну так тащи её сюда, здесь рассмотрим.

Мужчина закинул арбалет за спину, схватил Веру за руки и потащил на сухой пригорок, где бесцеремонно её бросил на пол. Вера ударилась головой о цемент — вспышка боли чуть не разорвала голову на части. Вера застонала.

— Живая, но скоро помрет, — сообщил мужик, впечатлившись тем, что осталось от Вериного лица. — Давай-ка её положим мордой в воду, чтоб не мучилась, да помолимся об упокоении её души. Куды ж её тащить такую…

— Нет, она — бедолага. А отче Мелхисидек говорил, сирых и убогих принимать и обращать, ибо из таковых ангел смерти набирает себе воинство для Последней Чистки. Меня помнишь, какой я была?

— Ну-ну, — недовольно пробурчал мужчина в ответ, — начистили вы, сирые и убогие. Тащить же её мне — несирому и неубогому, ибо ты из-за своей сирости поднять её не сможешь.

Сильные руки схватили Веру и забросили на плечо, голова снова ударилась теперь уже о костлявую спину мужчины, вырвав у Веры очередной стон. От прихлынувшей к голове крови боль только усилилась, а мужик, как будто специально, шёл какой-то пружинящей походкой.

Вера не спешила демонстрировать то, что она в сознании. Не сильно церемонясь, её бросили на голый пол в провонявшем мочой сыром углу. Рядом с ней лежал и стонал мужчина средних лет. Иногда он тихо бредил, зовя кого-то по имени. Выше пояса мужчина был обмотан грязной ветхой тряпкой, на которой проступала кровь. Тряпку давно никто не менял, на что указывал смрад гниющей крови.

Несколько грибов-светильников, подвешенных в разных местах под потолком довольно большого помещения, отбрасывали зловещий свет на его обитателей. Сейчас здесь находилось человек десять. Кто-то в противоположном углу лежал на полу, завернувшись в серое ворсистое тряпьё, очевидно, бывшее когда-то ватным одеялом. Трое подростков сидели, прислонившись к стене, тупо, почти не моргая, уставившись на взрослых, расположившихся в центре этого дикого поселения. Здесь было холодно и очень сыро. Вряд ли это был бункер или другое изначально приспособленное для проживания людей помещение. Скорее всего, какой-то подвал, наверняка расположенный слишком близко к Поверхности, а значит, со слишком большим уровнем радиации.

К Вере несколько раз подходила та девушка, которая не разрешила своему напарнику утопить Веру. Она с вялой заботой зачем-то трогала Веру за руку, не то нащупывая пульс, не то проверяя, не остыла ли пленница. Это раздражало её напарника:

— Да что ты её, Соломея, всё щупаешь? Очухается — сама даст знать, а завоняет — выкинем. Одним хананеем меньше.

— Хватит уже, Ахаз, по одному хананеев считать. Скоро уж свершится Великое Очищение, не долго ждать осталось, — вмешался второй мужской голос.

— Не великое это очищение, а только маленькая чистка, Ирод. Ну не станет Муоса, а сколько таких Муосов ещё есть? Это не верный шаг. Верный шаг — искать пути в Москву и в другие поселения хананеев, чтобы начинать чистку там. А уходя, закончить миссию здесь.

— Опять ты за своё, Ахаз! Опять за своё! Нового раскола среди чистильщиков возжелал, да? Великим мессией себя почувствовал? Или на место Мелхисидека метишь? А забыл заветы Мелхисидека? Он ставил задачу завершить дело Великого Очищения в Муосе и про другие места ничего не говорил, кроме того, что Господь и там назначил ангелоподобных. Может в тех местах чистильщики давно завершили своё дело, а задержка только за нами?

— Ирод, послушай, что Ахаз тебе говорит, — Соломея вступила в спор, который разгорался здесь не в первый раз. — Ахаз не меньше тебя Великого Очищения ждёт. И мы все здесь этого ждём, иначе мы не стали бы чистильщиками. Ты вспоминаешь заветы Мелхисидека? Так почему ты не вспомнишь о том, что Судный День наступит только тогда, когда будут уничтожены все хананеи, а потом убьёт себя последний во Вселенной чистильщик. Заметь, не в Муосе — во Вселенной! Или ты забыл, кем был, вернее, есть, Мелхисидек? Он воплощение Гавриила — верховного ангела смерти! А Гавриил — один. И воплощение у него одно — Мелхисидек! А значит, нигде других Мелхисидеков нет. Это наше дело, идти туда и вершить Великое Очищение. А почему ты не вспомнишь слова Мелхисидека о том, что Господь дал нам разум, которым надо пользоваться для дела Великого Очищения? Он не запрещал нам думать, Ахаз. Он дал завет нам думать! Он дал пример нам думать! Вспомни, как он планировал чистки и не давал нам вступать в прямые бои с Республикой, говоря, что мы пока что очень слабы, хотя такие, как ты, давно рвались штурмовать Улей. Мелхисидек думал, а не слепо полагался на Господню волю. Вот и Ахаз думает. И думает он о том, что сказать на Великом Суде, если он послушает тебя, завершит чистку в Муосе, так и не послав никого в другие хананейские убежища.

— И как же вы собираетесь идти туда? И куда, собственно, идти собираетесь? Ждать этот летучий велосипед, на котором нечестивцы из Москвы прилетели? Так что-то давно он не появлялся. А может, пешком туда потопаете? Только мне видится, что если не твари, то радиация точно вас почистит. Хотя польза в этом тоже, конечно, есть — несколькими хананеями станет меньше…

Соломея, чуть не плача, молила:

— Ахаз, уговори Соломона не делать Великое Очищение сейчас. Тебя он послушает. Надо просто подождать — и Господь подскажет нам правильный путь. Ахаз, ну что ты молчишь? Скажи ему про свой план с передатчиком.

— Ирод, мы тут думали… — неуверенно начал Ахаз. — Помнишь эту историю про собранный Присланным передатчик.

— И вы верите в эти хананейские байки?

— Это не байки, Ирод, — раздражённо прервал собеседника Ахаз. — Валаам, когда ещё у нас жил, говорил, что передатчик существует, только вожди хананеев прячут его от народа. Так вот, охрана там, говорил Валаам, так себе. А значит, мы совершаем нападение и уносим передатчик. Связываемся с хананеями из Москвы, рассказываем им какую-нибудь слёзную историю типа той, которую когда-то сочинили ленточники, и они прилетают к нам. Ведь повелись когда-то, так почему бы им этого не сделать ещё разок? Тех, кто прилетит, предадим Всевышнему. А кто-то из них возжелает быть чистильщиком — они-то и станут нашими проводниками в тот мир. Садимся в эту их машину и летим в Москву. Кто-то, конечно, останется здесь — всем ведь всё равно не улететь, вот оставшиеся и свершат Великое Очищение в Муосе.

— Интересно-интересно, — с ехидцей отвечал Ирод. — И кто же входит в число улетающих? Наверняка, ты с Соломеей?

— Не только… Конечно же, ты, если пожелаешь, Соломон, Мелхисидек, остальные ангелоподобные, ну и все молодые, здоровые и сильные — те, кто сможет вершить в Москве волю Господню и продолжить дело Великого Очищения. А остальные завершат наше дело здесь… — Ирод говорил это приглушённым голосом, почти шёпотом, видимо, боясь, чтобы не услышали другие из числа тех, кто лежал, сидел и слонялся по этому помещению — те, кого даже с натяжкой нельзя было назвать молодыми и сильными. — И что ты так смотришь на меня, Ирод? Если чистильщики есть и в Москве и успешно вершат там своё дело, мы это, конечно же, узнаем из общения с Москвой. Если это так, значит ты прав, и я соглашусь с тобой и, возблагодарив Господа, всё сделаю, чтобы Великое Очищение свершилось…

— Ах, как ты красиво стелешь. Научили тебя хананеи языком умно щёлкать. А всё очень просто: ты ссышь! И Соломея твоя ссыт! Вы свои жопы невредимыми сохранить хотите, перенести их из одной клоаки дьявола в другую. Вы снаружи только чистильщики, а внутри всё те же хананеи. И я давно за вами присматриваю. Ты очень сильно поменялся, Ахаз, когда Соломея появилась в твоём приходе. Дело Великого Очищения для тебя ничего не значит. Ты охладел в вере! Я уже почти не сомневаюсь, что ты бы с радостью сбежал с Соломеей к хананеям, если бы тебя там не ждало усекновение головы за те дела, которые ты творил ранее. Ну что ж, то, что я хотел узнать, я узнал. Так знай, Ахаз: Валаам закончил свою работу, мы идём делать Великое Очищение, но идём туда без вас. Никто из твоего прихода мне там не нужен. Ты мог стать ангелоподобным, но сам лишил себя этой чести. Моли Господа, чтобы Он простил тебе твоё предательство. Прощай.

Ирод тяжело встал, завязал на поясе веревку с вложенным в ножны мечом, неуклюже закинул за спину арбалет и не спеша пошёл на выход, бесцеремонно переступив через кого-то спящего. Голосом, в котором смешались раздражение и страх, Ахаз кричал вслед:

— Ирод, подожди! Ты нас не так понял. Ты же не забыл, что я тоже ходил в бункер. Хананейский охранник мне чуть башку не снёс, а мой брат… вот он, мой брат, корчится и подыхает. Ирод, неужели это было всё зря?

Но Ирод уже давно вышел из помещения, и его шаги были едва слышны.

— Ну что ты сидишь? — капризно взвизгнула Соломея. — Что ты сидишь? Иди за ним, делай, что надо…

Ахаз встал, нехотя, как бы перебарывая себя, сделал несколько шагов к выходу. Но, подняв стоявший у стены арбалет, он обрёл уверенность и уже решительно и быстро выскочил из помещения.

Вера, симулируя кому, сумела кое-как отдохнуть и сконцентрироваться. Несмотря на то, что чистильщики общались на понятном им псевдорелигиозном сленге, Вера, в общем-то, смогла получить кое-какую важную информацию. Валаам — это, конечно же, не кто иной, как беглый начальник лаборатории Якубович. Якубович закончил свою работу по созданию недостающей детали, и чистильщики намереваются приводить в действие заряд. А значит, времени осталось в обрез — и это очень плохо. Даёт надежду лишь то, что не все чистильщики хотят столь быстрого «Великого Очищения», и это надо как-то использовать. Зачем Ахаз побежал догонять Ирода, Вера догадалась и была более чем уверена, что до Великого Очищения последний не доживёт и даже не увидит больше многоуважаемого Соломона, а равно и прочих ангелоподобных. «В любом случае — пора оживать» — подумала Вера, а вслух жалобно простонала:

— Пить!

— Очухалась, — без радости произнесла Соломея. Она нервничала, посматривая на выход. Но всё же схватила банку с несвежей на вкус и запах водой и стала лить с неё на Верины губы. Вера хватанула полглотка, открыла глаза и с предельной наивностью спросила:

— Где я?

— Заткнись уже… — гаркнула Соломея, начав грызть ногти.

Но вот вошёл Ахаз, кивнул Соломее. Несколько пар глаз наблюдали ссору и уход Ирода, а потом уход и возвращение Ахаза. Конечно же, они поняли, что произошло, но выражали при этом абсолютное равнодушие. В этой сырой грязной вонючей конуре, захламлённой мусором и заселённой человекообразными, каждый из которых давно переступил последнюю черту, апатия и мрачная безысходность повисли в провонявшем мочой и испражнениями тяжёлом воздухе. Несколько людей-теней поднялись и вышли; Вера подумала, что они уходят избавляться от трупа.

Настроение у Соломеи после возвращения Ахаза заметно улучшилось. Она нагнулась к Вере и с выражением не то жалости, не то отвращения к её теперешней внешности спросила:

— Как ты?

— Где я? — повторила Вера.

— Ты, подруга, в двух шагах от Царства Божия. И у тебя есть прекрасный шанс сделать эти два шага. Говорить можешь? Расскажи нам, кто такая будешь сама, и что, собственно, случилось с твоей рожей?

Вера начала излагать свою легенду, намеренно делая долгие и частые паузы с одышкой и закатыванием глаз. О том, что она дочь главы независимого поселения «Серово», которое отказалось добровольно войти в состав Республики. Армия Республики осадила это небольшое поселение с населением в полтора десятка человек, забаррикадировавшихся внутри старого бункера. Когда несколько месяцев осады не сломили голодающих серовцев, были вызваны инженеры и рабочие, принявшиеся за проламывание и разборку железобетонной стены. Однако действие стенобитных орудий и отбойных молотков нарушило и без того ослабевшую за десятилетия конструкцию. Произошёл обвал, который погреб под собой всех жителей селения и некоторых строителей-республиканцев. Она чудом выжила, однако надломанный край многотонной плиты перекрытия раскромсал ей лицо. Республиканцы были заинтересованы в том, чтобы кто-то из жителей выжил и мог им сообщить о местах нахождения когда-то принадлежавших Серово плантаций на Поверхности, их схронах в подземельях, а также о коммуникациях в этой малоизведанной части Муоса. Поэтому её доставили в Госпиталь, где кое-как зашили лицо. Охрану не выставили, так как не рассчитывали, что она уже через сутки после операции придёт в себя и сможет сбежать из Госпиталя. А она, конечно же, сбежала, потому что ей лучше смерть, чем жизнь в ненавистной Республике. А вообще, ей не хочется жить, и она бы наложила на себя руки, да только хотелось бы отомстить за погибших в Серово родителей, сестру и любимого, и за своё когда-то бывшее красивым лицо.

Часть Вериной легенды была правдой. Действительно, не так давно во время военно-инженерных работ по захвату поселения Серово на южной окраине Муоса произошёл обвал. Но если под обломками и остались выжившие, они уже умерли, так как никто их откапывать не собирался. Вторая часть рассказала не была столь правдоподобной, зато исполосованное швами ужасное месиво на месте Вериного лица не давало никакого повода думать, что эта девушка может быть специально подослана в приход чистильщиков. А образ несчастной и отчаявшейся, продуманный психологами, был наиболее удачным для потенциального неофита клана чистильщиков.

— Не отчаивайся, бедняжка, — почти ласково сказала Соломея. — Господь привёл тебя туда, куда тебе нужно, к таким же несчастным, как ты сама.

3

За несколько дней в приходе чистильщиков Вера окончательно пришла в себя. Отёчность с лица сошла, швы почти не кровоточили и не гноились. Зеркал чистильщики не держали, но по личным ощущением и по тому, что члены прихода Ахаза (приходами чистильщики называли вот такие небольшие группы) на неё смотрят без прежнего брюзгливого отвращения, Вера догадывалась о том, что и выглядеть она стала получше. Не зная точно, какова в этом была заслуга Джессики, Вера всё же мысленно благодарила за это только её.

Кормили Веру очень плохо: какие-то коренья, распаренные побеги подземных растений, да одна полугнилая картофелина в день. Впрочем, в первый же день Вере предложили и другую пищу. Не прошло и часа после возвращения Ахаза, как те трое, которых Вера посчитала за похоронную команду для Ирода, вернулись. Они принесли большой тряпичный свёрток, в котором Вера узнала куртку Ирода, наполненную чем-то. Очевидно, неокрепшие нервы кандидатов в свой клан чистильщики берегли, поэтому сверток развернули в противоположном от Веры углу. Там же начали разводить небольшой костер, но кое-кто из прихожан не стал дожидаться приготовлений. Они нетерпеливо хватали то, что было в свёртке, и жадно рвали это зубами. Верина догадка подтвердилась, когда Ахаз рыкнул на своих невыдержанных подопечных, и выхватил у одного из подростков то, в чём Вера узнала обрубленную по локоть человеческую руку. А чуть позже Соломея поднесла Вере кусок зажаренной на открытом огне печени. Вера отказалась, на что Соломея лишь с пониманием улыбнулась, как будто хотела сказать: «Ничего-ничего, придёт время — сама просить будешь». Но из-за отказа от человечины дневной рацион Вере никто увеличивать не собирался, поэтому она большую часть времени по старой диггерской методе отключала своё тело, настойчиво требовавшее калорий для поддержания жизни. Зато недостатка в религиозных лекциях и вдохновенных беседах Вера не имела. Больше всего старалась сделать из неё примерную чистильщицу Соломея.

Психологическая служба Инспектората обладала на удивление достаточно большим объёмом информации о клане чистильщиков: об их примерной численности, количестве групп, ареале обитания, об их взглядах и целях и даже о предполагаемом каннибализме «среди наиболее опустившихся групп». Чистильщики ставили перед собой цель уничтожить всё население Муоса, включая самих себя, так как считали, что именно задержка в вымирании человечества мешает Всевышнему свершить суд и создать новую землю и новое небо. Чистильщики понимали, что Республика — единственная реальная сила, которая может их изловить и уничтожить. Поэтому в прямые столкновения с республиканской армией они уже давно не вступали, республиканские поселения старались обходить стороной, готовясь к решительному походу — Великому Очищению. Почитаемый за пророка и воплощение архангела Гавриила сумасшедший ветеран Последнего Боя, прозванный чистильщиками Мелхисидеком, предсказал, что рано или поздно Господь пошлёт великое бедствие на нечестивую Республику, и именно тогда пробьёт час, когда окрепшие чистильщики нанесут этому оплоту хананеев последний удар, уничтожая взрослых и детей, мужчин и женщин, тем самым верша волю Господню. А до этого под страхом смерти Мелхисидек запретил своим последователям причинять какой бы то ни было вред Республике, и из разведданных это было известно Инспекторату. Поэтому непосредственной угрозы в чистильщиках не видели, считая дело их уничтожение далёкой и не самой актуальной перспективой.

Однако не так давно внутри клана чистильщиков сформировалось наиболее фанатичное крыло, которое повёл за собой новый пророк, прозвавший себя Соломоном. Он возгласил, что Республика на гране краха, и именно теперь самое время крестового похода. В ходе внутриклановой микрореволюции, разведданные о которой у Инспектората были очень скудны, Мелхисидек и несколько его приближённых были устранены. А уже скоро случилось предательство физика Якубовича, ставшее следствием захвата лаборатории и кражи ядерного заряда.

Часть этой информации была получена Верой от консультировавших её начсота, военных и Жанны, из общения с Соломеей. Но в ходе непосредственного наблюдения за жизнью в приходе Вера узнала больше всего важных для выполнения задания подробностей из жизни чистильщиков. Несмотря на ежедневные церемонии, состоявшие из смеси православных молитв и каббалистических ритуалов, которые неизменно проводил Ахаз, почитавшийся в клане первосвященником, Вера не увидела в окружающих внешних признаков помешательства или фанатизма, который стоило ожидать от членов секты со столь идиотскими целями. Апатия, ненависть ко всем и вся, страх, загнанность, стадный инстинкт — всё это заглушало преданность идеалам Великого Очищения. Знакомясь с этой группой чистильщиков, Вера не услышала ни одной истории сознательного целенаправленного прихода в секту. Впрочем, озлобленные и прихожане не особо любили рассказывать о себе. Зато Соломея, менее всего походившая на фанатичку, не прочь была поболтать с Верой, наверное, записав её в потенциальные приятельницы. Невысокая и очень подвижная; с милым лицом, покрытым, впрочем, уже ставшими обычными у девушек Муоса пигментными пятнами; с пухлыми потрескавшимися губами. Выжженные клейма-кресты на лбах местных прихожан были гораздо меньше тех, которые Вера видела у чистильщиков, напавших на МегаБанк. А у Соломеи крест был почти не заметен под неровной растрёпанной чёлкой тёмных волос, таких же нестриженных и нечёсаных, как и у других чистильщиков, зато собранных в два несимметричных хвостика, отчего она выглядела юной и забавной, если, конечно, не вглядываться в пустые глаза. Такая внешность резко выделяла её среди своих соплеменников, и неудивительно, что пастырь этого прихода Ахаз сразу же приблизил её к себе. А по тому, как он к ней относился, как он на неё смотрел, Вера сразу поняла, что имел в виду Ирод, говоря, что из-за Соломеи местный главарь сильно поменялся.

История Соломеи походила на истории многих, если не большинства, молодых чистильщиков. Ещё два года назад она со своими родственниками жила на хуторе (так назывались небольшие поселения, состоящие из пяти-семи родственников). Соломею (тогда, правда, её звали как-то по-другому) захватили на Поверхности, на небольшом поле, принадлежавшем их хутору. Чистильщики, среди которых был Ахаз, выследили их, спрятались в руинах, и когда все хуторяне приступили к работе, выбежали из укрытия. Родители и братья бросились бежать к люку, но убегавшую Соломею сбила впившаяся в бедро арбалетная стрела. Не повезло и одному из братьев, глупо споткнувшемуся и вывихнувшему себе ногу. Родственники спокойно спустились под землю, задраив за собой люк. Драться за отставших никто не собирался, об этом они уже давно договорились («кто не успел, тот опоздал»), и горевать по поводу уменьшения количества ртов в их вонючей конуре также никто не будет. Не собиралась скучать по родным и Соломея, особенно по опротивевшим братьям, которые, давно подавив возражения родителей и её самой, по очереди использовали её в качестве наложницы. Что стало с братом Соломеи, Вера не уточняла, это само собой подразумевалось. Он был одним из хананеев, нечестивцев, которые своим присутствием в числе живых мешают наступлению рая на земле. Судя по всему, один из ритуальных ножей своему брату вогнала сама Соломея. Не исключено, что она же лишила его шанса сохранить себе жизнь, примкнув к чистильщикам, убедив Ахаза в том, что тот не достоин такой чести. Слушая беззаботный трёп Соломеи, Вера усилием воли подавляла в себе отвращение к ней.

Из рассказов Соломеи Вера поняла, что большинство новых чистильщиков были либо захвачены насильно во время нападений, либо прибрели в приходы таким же образом, какой сымитировала Вера. Из-за страха, ненависти к кому-то, неожиданно тёплого приёма, оказанного новыми знакомыми, или безразличия ко всему неофиты соглашались на участие в ритуале. Вгоняли один из ножей в тело приносимого в жертву Великому Очищению, навсегда связывая себя с этим кланом кровью убиенного. Тем самым они лишали себя возможности вернуться назад, потому что в Республике, да и в немногочисленных оставшихся независимыми поселениях их ждала смерть. Но сильнее страха перед остальным миром их незримым образом связывал сам факт совместного пролития невинной крови и участием в каннибальных трапезах. Они ненавидели чужих, ненавидели своих, ненавидели себя, и, пожалуй, ненавидели Бога, которому якобы служили, однако какая-то сила держала их вместе, как пауков в банке, и даже не давала перегрызть друг другу глотки. Конечно, эти выводы Вера сделала сама, в исполнении же Соломеи всё звучало с фальшивым и плохо скопированным по чьему-то примеру пафосом:

— Ты тоже почувствуешь ту великую благодать, которую изливает на нас Господь, когда мы представляем Ему очередного хананея. В момент святого очищения мы молимся за этого несчастного. Пока вместе с предсмертными воплями изыходит из него нечестие, он обретает возможность на великом суде быть оправданным по делам его, которые он творил в своём заблуждении, и разделить с нами блаженство в раю. Для хананея большая удача быть приданным Господу вот так, а не просто умереть или пасть от руки чистильщика. Поэтому мы из сострадания к хананеям, прощая их заблуждения, стараемся придать их Господу, именно проведя через святое очищение, хотя нам было бы проще их сразу убивать. Вот и тебя, Лия, если бы Господом не дано было тебе возжелать стать чистильщицей, мы бы придали; и со мной бы сделали то же самое, не открой мне Господь глаза…

— А почему всех других людей вы хананеями называете? — прервала Вера уже в который раз початую Соломеей песнь о милосердии чистильщиков.

— Хананеи? За тысячи лет до Последней Мировой, Господь, приведя народ Израильский в землю обетованную, называемую Ханааном, даровал её им. Но сначала евреям следовало очистить Ханаан от нечестивых обитателей. Сейчас земля обетованная — весь мир, который будет дарован новому святому народу: чистильщикам и всем, прошедшим святое очищение. Но пока что этот мир — Новый Ханаан, а его жителей, не примкнувших к чистильщикам, мы называем хананеями. Ты, Лия, тоже хананейка до тех пор, пока не пройдёшь обряд.

В соответствии с давно наработанным сценарием, Соломея проводила беспрерывное зомбирование Веры. Кандидатам не давали возможности обдумать своё положение и то, что они должны будут делать. На новенького обрушивались потоки жалости с мнимым участием к его судьбе; постоянные напоминания про те беды, о которых новичок успел поведать в своей исповеди; проклятия в отношении хананейского мира, катящегося в пропасть; заверения в том, что именно сейчас бедолага встретил или встретила таких же братьев и сестёр по несчастью, которые его понимают и всегда готовы помочь; обещания в беспредельной любви этих самых братьев и сестёр; ну и, конечно, внесение в небесные списки попадающих в рай уже с момента обращения. Как залог будущих благ, будущему адепту давалось новое имя, как правило, взятое из Библии. Так Вера стала Лией.

Про само обращение Соломея говорила как бы вскользь, как о формальности пустячной и очень полезной для того, кто будет подвергнут очищению. А про далёкие планы уничтожения всех хананеев, а затем, и самих чистильщиков, она предпочитала не упоминать вообще. Как и не упоминала про то, что судьба всего Муоса сейчас в руках ангелоподобных, уже давших обратный отсчёт.

В другой ситуации Вера давно была бы представлена к ритуалу обращения, в ходе которого обязана была вогнать нож в тело пленённого хананея. Но в приходе Ахаза чистильщики не придерживались жёсткого фундаментализма, требовавшего держать кандидата в строгой изоляции, пока он не будет обращен. Да и подходящей жертвы пока не было. Правда, чистильщики в последние годы практиковали ритуалы над своими же: теми, кто в чём-то провинился либо вследствие болезни или ранения стал обузой для прихода. Для этого сошёл бы и тяжелораненный брат Ахаза, но тот умер уже на следующий день после появления в приходе Веры, когда она ещё прикидывалась слишком слабой для участия в ритуале. А к поиску других жертв Ахаз пока не приступал, потому что напряжённо ждал, чем закончится затея ангелоподобных с ядерным зарядом.

Однажды, когда все остальные чистильщики уже спали, во время очередной такой беседы Вера воспользовалась сонным и расслабленным состоянием Соломеи, предприняв попытку ввести её в гипноз. Это было рискованно из-за дремавшего рядом Ахаза — он почему-то относился к Вере с открытой неприязнью, и ему вряд ли бы понравилось то, что сейчас делала Вера. И всё же Вера, не будучи совершенно уверенна в том, что Ахаз крепко спит, решила не упускать удобного случая. Поднеся свою ладонь ко лбу лежавшей с открытыми глазами Соломеи, она тихонько шептала:

— Соломея, девочка, ты устала, устала, устала… Ты такая сильная, но теперь тебе надо отдохнуть. Чувствуешь, какая тёплая рука, чувствуешь? Сейчас в эту руку уйдёт всё из тебя, ты вся нырнёшь в мою руку. Ты уже в моей руке, Соломея?

— Да, я в твоей руке, — бесцветным голосом ответила Соломея, не шевелясь и не моргая, вглядываясь в гриб-светильник.

— Скажи, что стало с Иродом?

— Его убил Ахаз.

— Почему Ахаз убил Ирода?

— Ирод шёл к ангелоподобным, чтобы донести на нас. Ангелоподобные хотят сделать Великое Очищение, взорвать бомбой весь Муос.

— Но ведь ты тоже хочешь Великого Очищения?

— Я не хочу умирать, Ахаз не хочет умирать.

— Когда это должно случиться?

— Послезавтра они пойдут закладывать бомбу.

— Куда?

— Валаам им скажет, он знает куда лучше.

— Где находится бомба?

— В приходе Соломона.

— Где приход Соломона?

— Я не знаю. Когда мы взяли бомбу, они ушли туда, где были всегда.

— А кто знает?

— Ахаз говорил, что знает, где они могут быть.

— Что вы думаете делать?

— Ахаз ходил в другие приходы. Там тоже недовольны ангелоподобными, но все их боятся.

— Ты, девочка, не умрёшь, — уже почти в полный голос заговорила Вера. — Ты не умрёшь, если убедишь Ахаза найти и напасть на приход ангелоподобных. Я вам помогу. Надо спешить, потому что они скоро взорвут бомбу. Надо очень спешить. И надо взять меня. Если возьмёте меня, я вам очень помогу. Я очень сильная, я заберу бомбу. И ты будешь жить, и Ахаз будет жить…

4

Когда Соломея проснулась после гипнотического сеанса, она вела себя очень беспокойно. Странно смотрела на Веру, как будто старалась что-то вспомнить. Потом её начало трясти. Вера поняла, что едва не перестаралась с гипнотическими установками, когда Соломея неожиданно бросилась Ахазу в колени и запричитала:

— Ахаз, великий Ахаз, веди нас в бой! Мы должны остановить Великое Очищение! Должны остановить немедленно! Бомба взорвется сегодня, бомба взорвётся сегодня ночью. Веди нас Ахаз!

Вера испугалась, что Ахаз решит, будто Соломея помешалась, и просто её прогонит или предаст «очищению». Но, очевидно, истерика Соломеи только взбодрила страхи самого Ахаза. Величественно положив руку на голову припавшей к нему Соломеи, он обратился к своим прихожанам:

— Чистильщики! Гордыня ангелоподобных толкнула их в великий грех. Как когда-то сатана, они предали Бога и ослушались Его. Они хотят взорвать бомбу, уничтожив до времени всех чистых, чтобы мы не смогли нести Великое Очищение в другие населенные места за пределами Муоса. Да не бывать этому! Мы идём уничтожать отступников! Идём уничтожать хананеев!

Впрочем, пламенная речь Ахаза не произвела на его прихожан особого впечатления. Никто из них не хотел умирать от взрыва атомной бомбы, но все они понимали, что означало выступление против ангелоподобных: вместо легкой смерти в неопределенном будущем, они могли заработать мучительную и куда более неминуемую кончину уже в ближайшие день-два. И всё же после рыка Ахаза его прихожане стали подыматься с пола и не спеша собираться в путь, подвязывая ножны с оружием и забрасывая за спину арбалеты.

Эти переходы были очень глубокими — наверняка около сотни метров под Поверхностью. Воздух здесь был затхлый, и идти приходилось большую часть времени по колено в вонючей маслянистой воде. Вера шла впереди, сзади — Ахаз с Соломеей, между ними плелись четверо «добровольцев». В метрах пятидесяти сзади за ними тащились ещё полтора десятка чистильщиков из других приходов, которых Ахазу удалось склонить на свою сторону. Ахаз неохотно доверил Вере один из арбалетов и меч, кривой, тупой и с обломанным ограничителем. Вера убедила их в необходимости взять её в этот поход, сделав несколько выстрелов из арбалета в гриб-светильник, впрочем, стараясь стрелять не слишком кучно. Но когда все три стрелы вошли в гриб, отчего он стал тускнуть, это убедило чистильщиков в истинности её короткого рассказа о хороших стрелковых навыках девушек из поселения Серово.

Ахаз почти наверняка знал место, в котором новые ангелоподобные хранят бомбу. Перед развилками коридоров, люками и лестницами, ведущими на другие уровни коммуникаций, Ахаз подходил к Вере, объяснял, куда идти дальше, а потом отходил назад. Может быть, так он контролировал, чтобы не разбежалась его армия, а может, просто не желал погибать первым.

Это были северные окраины Муоса, где не было поселений Республики. Лишь заблудшие ленточники или чистильщики изредка забредали сюда. Но Вера уже почти без подсказок Ахаза знала, куда идти. То тут, то там она видела признаки недавнего движения небольшой группы людей, тащивших двухколёсную тележку с 52-килограммовым грузом, массу, внешний вид и даже общий принцип действия которого Вере сообщили до начала операции.

Боясь, чтобы громко топающие и шаркающие ногами чистильщики раньше времени не выдали своё приближение, Вера, пренебрегая конспирацией, властно потребовала от Ахаза, чтобы они шли сзади, на расстоянии видимости маленького гриба-светильника, который она подвязала за своей спиной. Ахаз на Верин добровольческий вызов кивнул — его это устраивало, но в его взгляде угадывалась решимость покончить с нею сразу после окончания операции. Решение этой проблемы Вера решила оставить на потом, после того как будет отбит заряд…

След от тележки упёрся в ржавую металлическую дверь с едва читаемой трафаретной надписью: «Посторонним вход воспрещён». Верин мозг почти на автомате запоминал все подъёмы и спуски, используя почти идеальный глазомер и пространственную память, делал быстрые расчёты, и теперь Вера знала, что они сильно поднялись и находятся едва ли не на уровне земной поверхности. Скорее всего, они входили в подвальное или цокольное помещение какого-то предприятия. Именно такие входы во время создания в Муосе объединяющей коммуникационной системы за год-два до Последней Мировой снабжали подобными надписями, а теперь поди разберись, кто является посторонним для этого помещения. Дверь проржавела и покосилась — из дыр и щелей лился едва заметный неоновый свет от грибов-светильников. Их там могли оставить только люди, но людей там не было, вернее, не было живых людей. Даже если бы они затаились или спали, Вера бы это услышала. Однако вместо звуков человеческого пребывания негерметичная дверь пропускала запах смерти, и Вера, не таясь, открыла дверь.

Хорошо бы сделать нормальный осмотр места происшествия, чтобы собрать максимум информации о том, что же здесь произошло. Но такие действия Веры очень бы удивили команду Ахаза, приближающийся топот которой был уже слышен. Вера кинулась к ближайшему трупу, засунула руку в подмышку, заглянула в глаза, быстро пробежалась по пятиметровой каморке, являвшейся в далёком прошлом теплоузлом, перевитой соржавевшими почти в труху трубами разных размеров. А когда шаги уже были за дверью, она отскочила к стене, опёрлась на неё, театрально вытаращив глаза и прижав ладони к вискам. Она даже сымитировала дрожь в губах и какое-то жалобное подвывание.

Ахаз, Соломея и другие чистильщики кинулись к трупам, бесстыже затаптывая следы. Вера, оставаясь на месте и по-прежнему играя роль остолбеневшей дуры, вместе с тем внимательно слушала и наблюдала за вошедшими, особенно за Ахазом, продолжала сканировать место происшествия и одновременно компилировала всю полученную информацию, чтобы понять, что же здесь произошло и что ей делать дальше.

Здесь пять трупов. Ахаз говорил, что ангелоподобных было шестеро, плюс седьмой — кандидат в ангелоподобные Якубович, он же Валаам. Ахаз уже сообщил присутствующим, что нет как раз Валаама и Соломона — нового предводителя чистильщиков. Убитых пятерых Ахаз называл по их библейским именам-кличкам. Вера запомнила и эти имена, но теперь это было не столь важно. Заряда, конечно, не оказалось. Нет сомнений, что именно завладение бомбой было целью убийства ангелоподобных. Термометра у Веры с собой не было (остался в следственном рюкзаке, который по понятным причинам она с собой взять не могла), но температурную чувствительность она методом тренировок в себе развила достаточно хорошую, с погрешностью в один-два градуса определила температуру в помещении и в подмышечной впадине одного из убитых. Натренированный мозг моментально вывел расчёт остывания тела такой массы при данных температурных условиях. Сопоставив это со степенью высыхания роговицы и загустеванием (подсыханием) крови, Вера сделала вывод, что они не успели буквально на шесть — восемь часов.

Все пять трупов лежали аккуратно, ногами ко входу. И их отчленённые головы с открытыми глазами, безучастно вытаращившимися в пустоту, были поставлены на живот каждому из их прежних владельцев и обращены также ко входу. Кроме того, каждому, аккурат в область сердца, по самый ограничитель был загнан ритуальный нож чистильщиков. Учитывая, что ни у кого из убитых этих ножей не было, можно предположить, что каждому из них достался свой нож. По характеру пятен и брызг крови на одежде и полу Вера была уверена в том, что всех убивали лежащими, что смертельным ударом для каждого явился именно удар ножом в сердце, а головы отрезали уже при небьющемся сердце — слишком мало крови возле шейных срезов. Раз они на момент смерти лежали, значит отдыхали, и уж точно с таким для них ценным грузом они не могли не оставить кого-то на стороже и этот или эти кто-то — именно те, кого нет среди убитых. Часовых могли убить в начале, но зачем тогда уносить или прятать их трупы? Всё указывает на то, что часовые были убийцами или заодно с убийцами. Действовало не меньше двух человек: один закрывал руками рот и нос (иначе было не избежать непроизвольного вскрика, от которого могли проснуться другие), второй в этот же момент наносил сильный и точный удар в сердце. Теоретически это мог сделать и один человек, но пять раз подряд чётко и решительно совместить эти действия, не допустив ошибки, было очень тяжело. Доступная Вере информация о Якубовиче указывала на то, что этот съехавший с катушек трудоголик-учёный, несмотря на глобальный перекос в своём мировоззрении, вряд ли мог самостоятельно столь хладнокровно и чётко убить пять человек одного за другим. И главное, зачем ему это было делать? Конечно, он мог со временем раскаяться в своём предательстве Республики, решив всё исправить, но для этого ему не нужно было устраивать эту бойню, достаточно было не сделать или сделать неправильно ту недостающую часть в цепи атомной бомбы и сбежать или гордо умереть. И совсем сказочно выглядит заражение раскаянием Соломона — самого фанатичного вождя чистильщиков. Значит, всё-таки за рабочую нужно принять версию о том, что именно Соломон с Валаамом-Якубовичем являются исполнителями или соисполнителями убийства ангелоподобных и похищения заряда. А то, что он был именно похищен, Вера уже не сомневалась: Ахаз, его люди и чистильщики других приходов уже в десятый раз исползали теплоузел и обегали ближайшие ходы и смежные помещения в поисках бомбы. За те полторы минуты, которые были у Веры до прихода Ахаза, она успела найти место, где хранилась бомба, — давно затоптанные бестолково суетящимися чистильщиками следы от колёс да едва заметный прямоугольник на пыльном бетоне в небольшой нише под трубами указывали на место, где заряд лежал спрятанным ещё часов восемь назад.

Главный вопрос оставался открытым: где находится заряд? И ступенью к решению этого вопроса была другая загадка: кто такой Соломон, и почему они с Якубовичем устранили ангелоподобных? Подсказка, возможно, крылась в том, что в течение одних-двух суток они должны были взорвать заряд, и именно по этой теме у них и произошла размолвка. Кто-то взрывать заряд хотел, а кто-то не хотел или пока не хотел, как Ахаз и Соломея. По тому, что говорил и как вёл себя Ирод незадолго до его умерщвления Ахазом, что-то не верилось, будто бы среди ангелоподобных были какие-то разногласия по данному вопросу — он не сомневался в сплоченности их намерений. Значит, кто-то среди верхушки чистильщиков вёл двойную игру, и этот «кто-то», конечно же, жив. Вывод напрашивался сам собой: Соломон не тот, за кого себя выдавал. Раз он появился недавно, сверг и казнил Мелхисидека, сменил на агрессивную стратегию чистильщиков по отношению к Республике, сразу после этого последовало нападение на лабораторию, а затем и исчезновение Соломона с похищенным зарядом, значит заряд и был основной целью его внедрения! Откуда же он взялся? Кто он? Единственное, что совершенно ясно, он не чистильщик. А значит, нужды в дальнейшем присутствии Веры среди чистильщиков нет.

Пока все эти силлогизмы выстраивались в Вериной голове, чистильщики обегали всё вокруг и, убедившись в тщетности своих поисков, вернулись к теплоузлу. Они жадно смотрели на трупы ангелоподобных, которые ещё при жизни внушали страх, не решаясь предложить то, что пришло на ум каждому из них. Вере не было интересно, чем закончатся их внутренние борения, поэтому она постаралась незаметно выйти из теплоузла. Но Ахаз всё это время тоже наблюдал за ней. Возможно, он каким-то образом увязал гибель ангелоподобных и исчезновение заряда с присутствием здесь Веры. Уже в коридоре она услышала голос Ахаза:

— Лия, стой! А ну за ней!

Вера сейчас была далеко не в лучшей форме, но всё же физически она намного превосходила доходяжных чистильщиков. Несколько минут она ещё слышала сзади их топот и крики, но вскоре, скрывшись в одном из коридорных ответвлений, ушла от своих не слишком настойчивых преследователей.

5

Пока Вера без особого труда увеличивала дистанцию между собой и чистильщиками, она ещё раз перебирала те скудные крупицы информации, которые почерпнула из рассказов Соломеи и Ахаза, снова и снова сопоставляя с данными осмотра места происшествия. Можно сказать, она и сейчас продолжала осмотр теплоузла. В её развитую память записалась обстановка этого помещения, и теперь она продолжала сканировать виртуальную картинку в своей голове, по одной выдёргивая и изучая детали. Эта мозговая работа сама по себе не дала ответов, но помогла правильно сформулировать новые вопросы, которые, возможно, помогут понять, кто есть Соломон, куда он ушёл, а значит, и где искать заряд.

Чистильщики будут заняты разделкой трупов не меньше часа, и это давало Вере фору попытаться добыть один предмет, который мог стать зацепкой к установлению личности Соломона. Вера несколько раз наблюдала, как Ахаз листал небольшой замасленный блокнотик из грубо сшитых между собой нескольких листов серой бумаги. Это чтиво заставляло его нервничать, он несколько раз нервно отбрасывал блокнотик, задумывался ненадолго, потом снова хватал его в руки, быстро перелистывал страницы и засовывал в рюкзак Ахаза, доставшийся в качестве трофея после убийства последнего. Однажды Соломея спросила, потянувшись к блокнотику, чтобы взять его в руки:

— Что читаешь? Можно посмотреть?

Ахаз ударил Соломею по протянутой руке и спешно спрятал блокнотик в рюкзак. Но потом смягчился и пояснил:

— Тебе не стоит читать бредни этого Соломона.

Тогда Вера не посчитала эту информацию значимой. Сейчас же, когда бомба оказалась в руках Соломона, любые сведения о нём могли оказать ценными. Вера, несмотря на болезненную одышку и ломоту в ослабленном организме, почти бежала, рискуя нарваться на хищников или засаду тех же чистильщиков. Она опередила банду Ахаза не более чем на полчаса. В приход вёл один единственный узкий коридор и, вернись Ахаз раньше, чем Вера найдёт то, зачем пришла, она окажется в западне. Войдя после многочасового отсутствия в помещение прихода, Вера невольно поморщилась. Затхлый воздух в этом никогда не убиравшемся помещении был почти едким от вони. И дело было не только в том, что здесь же прямо в углу в неглубокой яме чистильщики устроили себе туалет. Приступы тошноты вызывал смрад от гниющих костей, в основном, человеческих, разбросанных тут и там. Плесень, находящая себе здесь обильную пажить, покрыла противной слизкой плёнкой полы и стены. И в этой клоаке, словно гигантские опарыши, лежали почти неподвижно или едва шевелились семь или восемь чистильщиков, которые уже не в силах были покинуть границы прихода. Кто-то из них безучастно посмотрел на влетевшую в приход Веру, остальные не смогли или не захотели сделать даже этого. Вера, быстро справившись с приступом брезгливости, переступила через старуху, ползшую со стороны выгребной ямы к своему лежбищу, устланному какой-то трухой, вонючей и такой же слизкой, как и всё здесь вокруг. Впрочем, может быть, это была ещё совсем не старуха, и может быть, даже не женщина. Голод и болезни очень быстро делают из людей почти бесполое всевозрастное существо. Но самое страшное — потеря в человеке того, что кто-то называет душой, кто-то совестью, кто-то самосознанием. Переступая в какой-то момент черту, решая кажущуюся в данный момент важной проблему сохранения жизни или чего-то ещё и совершив для этого чудовищное зло, человек убивает в себе тот невидимый стержень, который отличает его от множества других тварей, населяющих этот умирающий мир. Он вроде бы остаётся человеком и даже какое-то время ничем внешне не отличается от других людей, с трудом удерживая на себе маску внешнего благополучия или даже озабоченности высокими идеями. Но как только приходит болезнь или нужда, не соответствующая нутру личина разваливается от своей же тяжести, и человекообразное существо уже и внешне становится тем, кем себя сделало внутри. Вере приходилось видеть тяжело больных людей, людей, стоящих на пороге смерти. Они страдали, плакали, порою боялись. И всё же они оставались людьми. А эти… не вызывали даже жалости.

Вера нашла рюкзак Ахаза в куче засаленного сырого тряпья, служившего супружеским ложем для Ахаза и Соломеи, схватила его и быстрым шагом вышла из опостылевшего прихода. К счастью, она успела выйти к тому месту, где слепая ветвь коридора, ведшая в приход Ахаза, соединялась с туннелем. В метрах пятидесяти шумные чистильщики тащили в свертках, сделанных из одежды ангелоподобных, разрубленные части тел бывших хозяев этой одежды. Вера дождалась, пока они свернули в сторону прихода, а сама всё так же бесшумно пошла дальше.

6

— Очень интересно: «Я есмь архангел, пришедший разрубить четвёртую печать. Моё имя — Смерть. Я есмь всадник, оседлавший коня бледного. Пришло время завершить святое дело Господне и очистить землю для Царствия Божия…» — Жанна читала блокнотик с демонстративным пафосом, причём делала это с показным удивлением, как будто бы в первый раз.

Вера догадывалась, что с того момента, как вчера вечером она принесла блокнот в штаб, доложив, что эти письмена как-то связаны с похитителями ядерного заряда, Жанна не сомкнула глаз. Как минимум, все психологи, а возможно, и кто-то из Инспектората, а может быть, и учёных, были задействованы на том, чтобы вычитать между строк что-нибудь о личности Соломона. Почему-то подумалось, что здесь мог очень помочь Вячеслав — один из последних учёных-гуманитариев в Муосе, но его к этому заданию вряд ли привлекли.

— Что касается текста, — с обнадёживающим удовольствием сообщила Жанна, — то однозначно всё писалось под диктовку этого самого Соломона. Есть в тексте определённые особенности, которые указывают на то, что автор и писарь — разные лица, но работали над текстом одновременно. Вернее, писарь очень внимательно, боясь что-нибудь упустить, нервно и фанатично писал то, что ему «вдохновенно» надиктовывал новоиспечённый пророк. Само содержание значит мало чего: окрошка из цитат Апокалипсиса Иоанна, замешанная на доктрине современных нам чистильщиков, но с более радикальной решимостью покончить со всем в ближайшие сроки, да всё это обильно смочено банальной мироненавистнической философией и туманными пафосными угрозами, типа…

Жанна перелистнула ещё несколько страниц и, пародируя пророка, охваченного проповедническим экстазом, прочитала несколько строк:

— «Горе вам, хананеи, что бежите по длинному туннелю, ломая всё на своём пути и убивая друг друга. Горе вам, надеющиеся найти выход, которого в этом туннеле нет! Вы, утратившие цель, веру и Бога, несётесь в никуда. Но Бог воздвигнет стену огненную, о которую вы разобьётесь, и эта стена — чистильщики, а фундамент стены — ангелоподобные!..». Если ты обратила внимание, то тема захвата и взрыва бомбы здесь попросту проходит красной нитью: «И сказал Господь: пойди изыми у хананеев их огонь неугасимый, который есть Звезда Полынь, для борения с архангелами приготовленная. И сожги их всех ихним же огнем за нечестие их…». Ну и так далее… Проще говоря, основная мысль этого пророчества — «надо украсть бомбу», всё остальное — лишь фон и мишура. Даже взрыв бомбы тут упоминается лишь кое-где. Главное, её украсть… Насколько я в этом сведуща, религиозные тексты так не пишутся, даже если их авторы — полоумные. В таких произведениях не размениваются на детали и не пытаются во главу угла поставить сиюминутную идею. Так что текст был явной пропагандой похищения бомбы. Единственным разумным объяснением его появления является желание Соломона завербовать среди чистильщиков чем побольше бойцов для похода на лабораторию, что, собственно, ему и удалось. Я согласна полностью с твоей догадкой, что сам Соломон — никакой не чистильщик. Просто было очень удобно чужими руками загрести жар, а потом все свалить на придурков-чистильщиков. Впрочем, все, что я сообщила, лишь обоснование твоих догадок, которые ты ранее изложила Штабу. Но вот с вопросом, который ты поставила перед инспекторами-психологами о том, кто такой Соломон, дела обстоят похуже. Как ты знаешь, всё до единой буковки в блокноте исписано почерком так называемого Ирода. Личность его уже давно, ещё до твоего подключения к операции, была установлена, хотя мне, как человеку штатскому, таких подробностей знать не доверено. Ну и ладно. Важно то, что Ирод был, как я уже сказала, очень старательным писарем. Как следствие, мы владеем почти оригинальными монологами Соломона. Если срезать с них толстый слой псевдорелигиозных кривляний, мы получим некоторый остаток словарного запаса и уникального разговорного стиля, почти столь же неповторимого, как почерк. Мы однозначно можем сказать, что этот человек — выходец из Центра, как минимум два десятка слов в тексте, причём слов, повторяющихся не раз, не употребляют в других секторах и тем более в дальних поселениях. Мы знаем, что этот человек образован, а значит, скорее всего, обучался в Университете: как он ни старался прикинуться фанатичным дурачком, проскакивали у него определённые словечки и обороты, да и речи структурированы так, что выдают в нём человека образованного. Что касается выяснения его профессии и занятий до того, как он подался в чистильщики, дела обстоят куда хуже. Это всё-таки религиозный текст, а не мемуары. Встречаются разные типичные и нестандартные аллегории, но какой-то явной профессиональной наклонности их автора они не выдают. Например, это: «И как свиной навоз под сапожищем фермера будут они попираемы в день тот…» — может говорить о крестьянском происхождении Соломона, а может, и нет: всё-таки понятия «навоз», «свиньи», «фермер» общепонятны и общеупотребимы. Но если это всё же пригодится, то запоминай эту небогатую статистику об упоминании профессиональных терминов: четыре — фермерская тематика, три — военная, по два — преподавательская, медицинская и кожевенная, по одному — кузнечная и текстильная… Ну вот, пожалуй, и всё…

— И всё? — с сарказмом спросила Вера.

— Ну а что ты хотела, подруга, — невозмутимо отвечала Жанна, спрятав блокнотик в шуфляду своего стола. — Думала, что мы тебе сообщим, кто такой Соломон? Это не работа психолога, это твоя работа, следователь!

Жанна, едва улыбаясь, приподняла руки ладонями вверх, направив их в сторону двери и склонила голову, как бы уступая дорогу Вере, но в подтексте предлагая ей убраться из кабинета. Вера не заставила себя ждать, но, поднявшись с табурета, бесцеремонно перегнулась через стол, открыла шуфляду и забрала оттуда засаленный блокнот. Жанна в ответ лишь ещё милее улыбнулась и проводила Веру из кабинета своим колючим взглядом.

7

Следующие сутки Вера провела в Архиве Инспектората. Из двух десятков стеллажей, плотно расставленных в небольшом помещении, четыре были заполнены коробками с учётными карточками живущих и умерших жителей Муоса. Большую часть карточек составляли те, которые были составлены сразу после Последней Мировой — во время первой и единственной переписи жителей Муоса, устроенной последним Президентом Беларуси. На рожденных после переписи тоже заполнялись такие карточки, но по мере уменьшения президентской зоны влияния всё меньше и меньше информации поступало в архив. Затем архив Муоса стал архивом Центра, а теперь — Архивом Республики. По мере расширения владений Республики карточки заполнялись и на новых граждан. Но даже с учетом этих пополнений всего три неполных коробки хватило на то, чтобы вместить информации о живых. Если человека не становилось — карточка из коробки извлекалась и перемещалась в одну из «мёртвых», которых здесь было намного больше. Да ещё две коробки — без вести пропавшие, то есть те, от которых не осталось даже трупов или, по крайней мере, отсутствовали очевидцы, достоверно наблюдавшие их гибель. Именно эти карточки больше всего интересовали Веру. Среди этой толщи бумаг она пыталась отыскать информацию о Соломоне, вернее, о том, кто пытался прикинуться полоумным вождём чистильщиков.

«Малицкий Иван, рождён в минус пятом году, информация о родителях не сохранена, по Переписи приписан к станции Институт Культуры, В пятом году окончил школу на станции Институт Культуры…. В тринадцатом году присвоен УЗ-6, в пятнадцатом — УЗ-5, в семнадцатом — разжалован в УЗ-9, в качестве раба сослан в Верхние Помещения Института Культуры… участник Великого Боя, ампутирована нога… за несанкционированное потребление и хранение опия сослан в Верхние Помещения Института Культуры… Во время выхода на Поверхность такого-то числа пропал. Последний наблюдавший — Якуненко Анна. Со слов последней, подвергся нападению хищников: был утащен живым в заросли, откуда звал на помощь в течении десяти минут. Степень вероятности смерти — 98 %…».

Вера читала эти посеревшие листки с выжатыми до скрипящей сухости людскими судьбами. Вся информация дословно откладывалась в её голове. Три десятка карточек об исчезновении мужчин с центральных поселений за последние семь лет. Она стремительно вышла из архива, унося в своей голове только ту информацию, которая могла оказаться нужной. В бешеном ритме её разум неустанно перекладывал виртуальные копии карточек, то обводя несуществующим маркером, то затушёвывая определённые графы. «Мещеряков Егор, плюс восьмой год… Станция Октябрьская… Ушёл с торговым обозом… Не вернулся… Яненков Осип… Поселение Питоново… Нападение бандитов, труп не найден… Капельчук Сергей…». Пока она шла узким сухим коридором, ведущим в бункер архива, она сократила список возможных кандидатов в Соломоны до двадцати человек.

Следующие полтора суток ушли на обход станций Центра и ближайших к ним поселений. Администраторы поселений с чрезмерной угодливостью снабжали Веру информацией о пропавших людях. Вера допрашивала тех, кто последними видел пропавших, по нескольку часов беседовала с их друзьями и близкими, выясняя до мельчайших подробностей особенности и привычки тех, кого давно не видели. Постепенно список «кандидатов» сокращался: непризнание некоторых погибшими было простой формальностью — в их смерти даже у Веры не возникало сомнений, просто таково было правило: в умершие записывали лишь тех, чьи трупы захоронили. Другие хоть и пропали при обстоятельствах, не исключающих их выживание, но не обладали и тенью тех способностей, которые бы могли сделать из них Соломона. Постепенно список проверяемых сократился до нуля — никто из перечня без вести пропавших не мог быть Соломоном. В таких случаях следовало либо начать с начала — осуществить более тщательное изучение уже проверенных кандидатов, либо принять меры к расширению круга поиска.

Мыслимые карточки с анкетами безвестно пропавших, дополненные сонмом дополнительной информации по каждому записанному в них человеку, словно колода игральных карт постоянно перетасовывались в Вериной голове, сопоставлялись так и эдак, накладывались на прочую известную ей информацию, которая имела отношение к этому делу. Эта работа в Вериной голове приостанавливалась только на время сна. Каторжане, крестьяне, сталкеры, военные… — именно из этой группы риска состояла большая часть пропавших…

— Стоп!!!

В этот момент Вера сидела в небольшой пещерке, образовавшейся в результате проседания грунта. Вера давно облюбовала это место. Расщелина находилась почти в самом центре Улья, но сюда никто не ходил, видимо, боясь обвала. Последние два дня Вера провела здесь — в кромешной темноте, не разрываемой даже светом грибов-светильников. Она старалась полностью отключиться от всего внешнего мира, чтобы никакие раздражители — ни звуки, ни свет — ничто не мешало мышлению. Думать — это единственное, что ей оставалось делать, потому что вся информация, которая, могла быть получена, уже находилась в её голове.

— Стоп!!! — сказала себе Вера.

Она выдвинула одну из шуфляд в своей памяти и невидимой рукой извлекла оттуда несколько карточек «пропал без вести при зачистке прилегающей к поселению Поверхности в составе отряда самообороны поселения…», «пропала без вести при отражении нападения диких диггеров», «пропал без вести в Битве со Змеями». Все пропавшие без вести в ходе военных операций были гражданскими лицами. Некоторые из них входили в состав администраторов, а некоторые просто в состав местной самообороны, но никто не был военным! Вера ещё раз вернулась к информации о погибшем в Битве со Змеями — это был бурлак, один из каторжан, приписанный к поселению в центральном секторе. Он попал в выборку, потому что до каторги жил в Центре и потому что пропал без вести в Битве со Змеями. Тогда не вернулась целая объединённая группа военных и бурлаков, и никто не видел и не мог пояснить, при каких обстоятельствах они пропали. На следующий день к озеру был направлен большой поисковый отряд, который собрал трупы военных и бурлаков и прямо там на Поверхности захоронил найденные тела. И всё же, два или три убра из той группы числились без вести пропавшими, потому что тел их не нашли, а живых очевидцев их гибели не было. Не было сомнений, что все они погибли, скорее всего, были сожраны змеями, и искать среди них Соломона — пустое дело. Но факт остаётся фактом — ни один из них не попал в картотеку пропавших без вести, хотя должны были быть там — ведь все они приписаны к Урочищу — одному из поселений Центра. В то же время бурлак-карторжанин, пропавший вместе с ними, в этом перечне оказался. А это значит, что Вера обладала не всей информацией о пропавших выходцах центральных поселений.

— Уж не думаете ли вы, следователь, что Соломоном мог оказаться кто-то из военных или убров?

Генерал старался не отводить глаз от пристального взгляда Веры, сверлившего его насквозь, но делать это ему становилось всё труднее. Он откровенно начинал опасаться самого молодого капитана в Силах Безопасности Республики. Чего стоило его внезапно пробившееся обращение на «вы». Его основательный, но неповоротливый разум категорически отказывался признавать в этом жёстком следователе ту гологрудую пигалицу, которую всего пару лет назад привёл в Штаб один из следователей. А она как ни в чём не бывало, будто из пращи, швыряла в него короткие фразы, уклониться от которых было тяжело:

— Для того чтобы мне начать думать, мне надо увидеть то, над чем нужно думать. Я потратила трое суток, надеясь, что отрабатываю исчерпывающий перечень пропавших без вести. Оказалось, что я ошибалась. Судя по вашим недвусмысленным ответам, в Штабе ведётся ещё одна картотека, о которой я проинформирована не была. В соответствии с пунктом четыре части первой параграфа тридцать седьмого Уголовного Закона Республики, воспрепятствование расследованию, в том числе путём умышленного сокрытия или умолчания информации, которая может способствовать расследованию, карается…

Генерал успел перебить, заметно стушевавшись и, наконец, отвел взгляд от Веры якобы для того, чтобы зачем-то посмотреть на карту:

— Не надо мне ваших параграфов. Вы должны понимать, что информация о погибших и пропавших без вести военных — это фактически информация о военных действиях, общий доступ к которой мы разрешить не могли. Конечно, мы предоставим вам эту информацию, если вы так уверены в её необходимости. Сообщите параметры, по которым необходимо осуществить отбор карточек и вам они будут предоставлены.

Вера ещё несколько секунд сверлила взглядом спину генерала, думая, как ей отреагировать на его ответ. Она ожидала, что генерал по её требованию предоставит весь секретный архив, а не поручит «осуществить отбор» карточек. И судя по побагровевшей шее ссутулившегося над картой Дайнеко, тот опасался, что Вера потребует непременно всю картотеку. Генерал этого не хотел, и дело было не только и не столько в нём, кто-то, стоявший над генералом, категорически не мог позволить сделать этого. Нарушив тягостную паузу, Вера сообщила:

— Мне нужны все карточки без вести пропавших сотрудников Сил Безопасности Республики за последние три года. Но нужны срочно, не позже, чем через час.

— Хорошо, следователь, — с облегчением выдохнул генерал и наконец-то повернулся к Вере. Он почти не скрывал своей неприязни к ней, граничащей с ненавистью. Формально Вера, сотрудник Сил Безопасности, являлась его подчинённой. Но Закон наделил её такими полномочиями, при которых она могла его арестовать, а он ей не мог сделать ничего. Он почему-то подумал, что даже убить её ему при случае не получится: его мощное, но уже дряхлеющее тело не даёт ему никаких шансов против этой прыткой титановой девки.

8

Вера шла по коллектору. Ещё полгода тому воды здесь было едва по щиколотку. Теперь же мутная жижа едва не переливалась через голенища её сапог. Но Веру настораживала не возможность замочить ноги, а те опасности, которые могли скрываться под водой, например, как тот краб, в западню к которому она едва не угодила в начале войны с диггерами.

И всё же Вера предпочла именно этот более длинный маршрут просторному туннелю Московской ветви. В который раз начались волнения в Восточном секторе, на этот раз переросшие в открытый бунт в поселении «Восток». Когда Вера получала последнее задание, Третий следователь ушёл устанавливать зачинщиков бунта вместе с отрядом военных, которые должны были этот бунт подавить. Вера случайно видела уходивший отряд — семеро армейцев и два спецназовца без офицера. Это был ещё один штрих в общей картине, сложившейся в Верином представлении о войне с диггерами. Не хороши там дела у Республики, если Штаб вынужден направлять на другие задание неполные спецназовские пятёрки, разбавляя их отрядами армейцев.

Ещё раз убедиться в обоснованности своего пессимизма Вера смогла, посетив «осадную группу Ментопитомник». Сюда её привела одна из шести карточек пропавших без вести военных, «любезно» предоставленных ей Штабом. Три каточки были заполнены на убров и армейцев, не вернувшихся с Комсомольского озера. Вере было достаточно своих собственных воспоминаний о битве со Змеями, чтобы свести к нулю возможность выживания тех, кто формально был причтён к пропавшим без вести. Ещё три карточки были заполнены на военных, которые пропали на войне с диггерами. Веру не удивило то, что других операций, где бы пропадали военные, не было — армейцы и спецназовцы не оставляли своих никогда, вернее, почти никогда. Её удивило другое — то, что две карточки принадлежали Пахе и Сахе. Их послужной список, часть которого была списана с давно составленных Вериных рапортов, заканчивался небольшим перечнем длительных операций Войны с Диггерами, проведённых под началом других командиров. Заканчивался список строкой, ничем, кроме кода операции, не отличающейся от других: «операция Д-36, закончена успешно, участие предельное». И сразу за ней неожиданная запись в карточке каждого о том, что после этой операции они оба добровольно напросились в дозор, в котором их не оказалось уже при первой поверке. Следов схватки, как, впрочем, и никаких других следов в месте дислокации дозора обнаружено не было, из-за чего в карточку был вписан вывод: «Наиболее вероятная причина исчезновения — дезертирство». Что-то в этой истории не укладывалось с резюме, очевидно переписанного дословно из командирского рапорта. И дело даже не в том, что Вера лично знала близнецов, и ей не верилось, что эти простоватые смельчаки-забияки могли струсить или настолько разувериться в спецназовской службе, что так вот разом убежать. Факт дезертирства не вязался с оценкой, выставленной Пахе и Сахе в их последней операции под кодовым названием Д-36 «участие предельное» — это была высшая оценка, которую командиры ставили не так часто. И вдруг в этот же день — дезертирство… Вера пожала плечами и отбросила обе карточки вместе с посторонними мыслями. Ясно, что ни Саха, ни Паха не подходят под образ Соломона — слишком просты, слишком молоды, не тот регион, а самое главное — их говор. Хоть десяток характерных им словечек в пространную проповедь Соломона попасть должны были по-любому.

Оставалась одна карточка армейца, который исчез во время диггерского набега. Сержант вместе со своей пятёркой охранял какой-то агрегат, используемый Республикой в войне с диггерами. Диггеры сделали вылазку, уничтожили агрегат и исчезли. Возле разломанного инструмента было найдено четыре трупа; сержанта там не оказалось — только его оружие. Увели его диггеры, убежал он куда-то сам или утащили его труп хищники — осталось неизвестным. В любом случае, он тоже не подходил под психологический портрет Соломона, к тому же происходил из партизан, а не из центровиков, да и исчез слишком поздно, чтобы успеть «обратиться в Соломона» и увлечь за собой почти всех чистильщиков.

Поэтому Верина настойчивость в истребовании карточек пропавших без вести военных, поставившая в неловкое положение главу Сил Безопасности Дайнеко, оказалась напрасной. Очередные сутки были потрачены зря, а значит Муос стал ещё на один шаг ближе к своей гибели. С момента возвращения от чистильщиков Вера почти не спала. Даже её тренированный организм начинал сдавать. Её мозг, не переставая гонять мысли по замкнутому кругу, ища какие-то связи между известными ей фактами и событиями, находился в состоянии, близком к апатии и отчаянию. Не добавляло оптимизма то, что она увидела в лагере с гордым названием «осадная группа Ментопитомник», в котором ей пришлось опрашивать очевидцев исчезновения последнего из шести без вести пропавших. Два десятка солдат скучились в узком и длинном проходе ко входу в Ментопитомник, наполовину залитом тухлой водой. Это столичное поселение диггеров вновь перешло в руки врага, и теперь сдавать его они не собирались. Грязные спецназовцы, армейцы и рабочие, уставшие от неопределённости, упорства диггеров, забаррикадировавшихся за массивными добротными стенами, и постоянной опасности быть атакованными осаждёнными или их неуловимыми сотоварищами, которые могли появиться в любой момент с другой стороны, вынуждены были месяцами прозябать в едва освещаемой слабыми лампами смрадной темноте. Даже Верино закремневевшее нутро заныло, глядя на приподнятые над водой сбитые из досок нары, по которым, словно черви, были вынуждены ползать её бывшие сотоварищи, стараясь не задевать низкий свод потолка, покрытый толстым слоем плесени, пожираемой слизнями, которые в последнее время научились присасываться и к спящим осаждающим. Их пропитанные влагой одежды также покрылись слизью и плесенью, отчего люди стали сами похожи на слизней и часто болели.

Но несмотря не на что, Штаб не давал команды к отступлению. Все возможные ресурсы были задействованы на то, чтобы любыми силами проникнуть в одно из последних убежищ диггеров — лучшие инженеры усовершенствовали долбильные и сверлильные механизмы для того, чтобы проковырять массивные железобетонные стены, за которыми скрывались диггеры. Хотя горькая ирония выполняемой задачи заключалась в том, что никто толком и не знал, скрывается ли кто-нибудь в Ментопитомнике на самом деле. Может быть, за долгие месяцы диггеры вымерли от голода, а может, прорыли выход и ушли. А может, у них и был изначально секретный ход, о котором не было известно Республике. Этого не знал точно никто, и осадная группа Ментопитомник настырно выполняла приказ Штаба любыми судьбами захватить столичное поселение диггеров.

От усталости, недосыпания и граничащей с отчаянием досады от невозможности разрешить поставленную ей задачу окружающая её действительность приобрела какой-то нереальный призрачный окрас. Пол подскочил, со свода туннеля посыпались обломки, раскалённый воздух сорвал Веру с ног и бросил на успевшую стать горячей стену, больно ударившись о которую, Вера рухнула в воду. Над водой прокатился огненный смерч, который мигом вскипятил верхний слой мутной жидкости, ожёг Верину спину и превратил в пепел спинку её комбинезона. Всё-таки она не успела! Атомный взрыв сжёг Муос, прокатившись плазменным ветром по просторным метрошным туннелям, а затем продезинфицировал от всего живого и неметрошные ходы. Когда Вера приподнялась из воды, ставшей нестерпимо горячей, но секунду назад спасшей её от выжигания, на первом вдохе её грудь скрутил огненный спазм — горячий, пропитанный паром воздух ожёг её лёгкие. Иногда ей казалось, что она слышит далёкий раскат, эхо, доносимое туннелями. Может быть, это взрыв атомного заряда, который она не смогла найти; может быть, спустя одну-две секунды пол вздыбится, потолок обвалится, а горящая плазма испепелит всё то, что в данный момент пока ещё является Верой.

— Не успела! — пыталась выкрикнуть Вера, но обожжённые лёгкие родили лишь жалкий сухой хрип.

Вера, шатаясь, стояла в закипающей воде, из последних сил стараясь противостоять сильному ветру, порождённому взрывной волной. Свет залил туннель, нестерпимо яркий свет, растворивший потолок и стены, растворивший в себе саму Веру. Это не могло быть атомным излучением — оно непременно было бы поглощено изгибами туннелей и переходов. Ветер как-то незаметно стих, прошла боль от ожогов, тело стало невесомым. Вера пыталась посмотреть на себя, но почему-то не смогла этого сделать. Навстречу шли люди, десятки, сотни людей в белых комбинезонах. Они шли навстречу свету и непринуждённо разговаривали, весело указывая друг другу на его источник. О чём они говорили, Вера никак не могла разобрать. И лиц их тоже не могла рассмотреть, хотя многие из них казались ей до боли знакомыми. Когда люди подходили, Вера надеялась, что они объяснят ей, в чём дело, но они проходили мимо, а некоторые даже сквозь её, как будто она стала бестелесным духом. Лишь один остановился и положил ей руку на плечо. Вера пыталась рассмотреть знакомые черты, но как-то всё не получалось — яркий свет резал глаза.

— Девочка моя, сколько ты дел-то наделала… — с грустью произнёс отец.

— Папа? Папа, я не успела?

— Вера-Вера…

— Папа, они взорвали её! Муос погиб!

Вера хотелось плакать — игра проиграна, и сдерживать эмоции было уже ни к чему. Ей нестерпимо захотелось прижаться к отцу, но перед ней стоял не он. Знакомый балахон с капюшоном, по которым даже не видно глаз. Он не двигался и, казалось, не говорил. Слова незнакомца как будто сами всплывали в Верином мозгу:

— Муос давно уже погиб. А до этого погиб весь мир. Но дело не в Муосе, дело в тех, кто гибнет каждый день.

— Идущий-По-Муосу?

— А ты, значит, очередной спаситель Муоса? И во сколько смертей ты оцениваешь это спасение?

— Не понимаю твоей болтовни… Если ты так много знаешь, то почему не предотвратил этого…

— Рано или поздно это или подобное этому всё-таки случится…

— Значит это сон? — с надеждой спросила Вера. — Значит, есть ещё шанс? Идущий-По-Муосу, если ты существуешь, помоги мне! Слышишь, помоги… Помоги мне успеть!

Но незнакомец уже уходил, он исчез за пеленой ослепительного света. Лишь отдаляющийся голос неодобрительно звучал:

— Все хотят успеть! Только вот куда успеть? Вместо того, чтобы карабкаться вверх, все несутся по туннелю, в конце которого нет ничего…

Вера открыла глаза. Всё-таки она отрубилась, заснув стоя по колено в воде, лишь едва прижавшись плечом к стене. Атомный взрыв оказался кошмарным сном, но Вера могла поклясться, что она слышит удаляющиеся шаги идущего по воде человека. Она не стала его догонять, догадываясь, что это всё равно бесполезно. Да, если б и догнала, где гарантия, что он не стал бы продолжением этого страшного видения. Это было не важно. Важны были последние слова Идущего-По-Муосу, в которых Вера уже улавливала разгадку своей мучительной задачи.

X. Цестоды

1

Опять штабной бункер. В кабинете генерала собрались ставшие здесь частыми гостями майор сил безопасности Шестой следователь, называвшаяся когда-то Верой Пруднич, и старший инспектор психологической службы Инспектората Жанна. Присутствовал ещё один посетитель, который здесь был впервые и которого хозяин кабинета видеть здесь хотел меньше всего, — врач Резервации Джессика. Дайнеко, несмотря на Верину должность и смертельную опасность, нависшую над Муосом, всячески противился приходу резервантки в Штаб. Он готов был выслушать или прочитать доклад о проделанной ею работе, но только не видеть её здесь. Объяснениями категорической настроенности генерала назывались интересы безопасности Республики, секретность и какие-то ещё надуманные причины. Но Вера догадывалась, в чём тут дело, — генерал был ярым сторонником всё набиравшего популярность в Республике учения о «чистоте народа».

Создавшая Республику революция провозгласила равенство всех народов и всех людей Муоса. Но так исторически сложилось, что основной интеллектуальный, административный и военный потенциал Республики составили бывшие граждане Центра. Это и понятно — именно в Центре находились Университет, лаборатории, электростанция, производственные мощности, рынок. Именно Центр оказался наследником первого правительства Муоса, спустившегося под землю в день начала Последней Мировой войны. Именно здесь было сосредоточено управление Республикой. Даже слово «Центр», утратив значение отдельного государства, оставалось самоназванием столичного сектора Республики.

Революция вынудила центровиков отказаться от своих дискриминационных идей и взглядов, сорвать цифровые нашивки и забыть уровни значимости. Но казавшиеся рациональными идеи не оставили их бывших носителей. Эти идеи касались тех, кто становился обузой для общества — инвалидов, стариков, мутантов. Уже несколько лет, как в Республике действовал закон об инвалидах и эвтаназии. Кто не мог себя прокормить — не получал паёк. Работоспособным родственникам, конечно, пока не запрещалось кормить инвалидов за свой счёт. Но всё чаще близкие несчастных отказывались это делать — государство популяризировало нерациональность такой благотворительности, из-за которой не доедали полезные обществу люди, и общественное мнение постепенно начинало совпадать с государственной позицией. Да и инвалиды, будучи презираемы и своими, и чужими, не очень-то хотели оставаться в семьях, и просились отнести их помирать в верхние помещения, либо соглашались на эвтаназию.

Позаимствовав от партизан их ритуал почётного ухода в верхние помещения, государство устраивало такое же торжество для тех, кто сделал выбор уйти из жизни. Причём всё за счёт государства: красивые речи, выпивка для провожающих, даже музыка и танцы. На такие мероприятия Республика направляла целую бригаду, в которую входил инспектор, врач, музыканты, два рабочих похоронной бригады, ну и, конечно, несколько армейцев на тот случай, если что-то пойдёт не так, как планировалось. Кульминацией действа являлась прилюдная мощная инъекция опия герою-инвалиду, который с блаженной улыбкой под аплодисменты земляков и отдание чести армейцами закрывал глаза, и через некоторое время его сердце останавливалось. Всё было рассчитано на то, чтобы убедить народ в абсолютной безболезненности процедуры и почётности принятия решения о добровольном уходе из мира. Теперь же в Парламенте центровики лоббировали ужесточённую редакцию Закона, которая бы позволяла предавать эвтаназии младенцев с отклонениями, а также осуществлять её в принудительном порядке независимо от желания инвалида.

Генерал Дайнеко был одним из сторонников «чистоты народа», считавшим даже ещё не принятую редакцию закона об инвалидах слишком мягкой. Группа высоких чиновников Республики давно были вдохновлена прорабатываемой учёными концепцией «чистоты генетических линий». Это учение воскресило забытые со времен Второй Мировой войны взгляды на тех, кто обладал малейшими отклонениями от общепризнанного «стандарта республиканца». Даже если эти отклонения не мешали его труду, зачатию, рождению и воспитанию детей. Как несоответствие стандарту, поборниками новой концепции расценивалась излишняя болезненность, физическое несовершенство, сниженный интеллектуальный уровень. Эта категория людей считалась работоспособной, а значит, полезной, но «бесперспективной в генетическом плане». А поэтому, пока что на уровне секретных исследований и докладов рассматривался вопрос о возможном принятии в будущем закона о «принудительной стерилизации и поражении в правах носителей бесперспективных генетических линий», который должен был выделить новую категорию «подграждан», которые подлежали стерилизации по решению специальной комиссии, и их ожидало промежуточное положение между обычными гражданами и каторжанами.

Вера знала о существовании подобного течения по недвусмысленным высказываниям некоторых преподавателей во время её обучения в Университете. Да и Вячеслав несколько раз, не скрывая возмущения, называл некоторых своих коллег последователями фашизма. И Вере врезалась одна фраза, сказанная Вячеславом:

— Они не оставляют никаких шансов никому, кто не подходит под кем-то выдуманные «стандарты республиканца»: ни Хынгу, ни этой умнице из Резервации… как её… Джессике.

Вера из курса «истории Муоса» знала, что именно генерал Дайнеко через год после победы Революции добился создания Резервации, несмотря на то, что подданные короля Мавритании, да и сам король, оказались самыми отчаянными воинами, дравшимися в Большом Гараже во время Великого Боя. Поэтому увидеть мулатку в своих апартаментах он не пожелал бы даже в самом страшном сне. И ему было плевать на то, что Джессика закончила с отличием Университет и за пару лет стала высококлассным врачом. Его не впечатляло, что Джессика уже имела учеников и создала в Резервации маленький филиал Госпиталя, лечившего не только резервантов, но и жителей других поселений, согласившихся на операции у чернокожего хирурга. Как глава Службы безопасности, он знал, что именно Джессику регулярно вызывали в Госпиталь на врачебные консилиумы и ассистировать при операциях в отношении членов Инспектората. И он знал, что именно Джессика создала новый антибиотик, благодаря которому спасена не одна жизнь. Наоборот, генерала возмущали те налоговые и миграционные послабления, которые в последнее время сделал для Резервации Инспекторат благодаря успехам Джессики.

Так или иначе, личное присутствие врача Резервации на очередном совещании в Штабе было категоричным требованием Шестого следователя. Как будто та специально издевалась над генералом, испытывая удовольствие от его постоянных уступок, граничащих с унижением. Дайнеко, переборов себя, дал согласие, но тут же для себя решил: «Всё! Эта выскочка становится серьёзной проблемой. Разберётся с бомбой и поставим на ней жирную точку!». А потом неожиданно про себя повторил слова классика тоталитаризма: «нет человека — нет проблемы».

Но ещё задолго до капризов генерала Вере стоило немалых усилий подключить к расследованию саму Джессику. Какое-то внутреннее чувство, которое трудно было обосновать одной славой о медицинских успехах Джессики, заставило Веру обратиться с этим вопросом именно к ней, а не в Учёный Совет или Госпиталь. Вера оказалась права — только Джессике с её одержимостью к медицинскому ремеслу и нетрадиционному мышлению удалось решить то, что вряд ли смогли бы решить заевшиеся учёные и медики Центра. Но это было потом, сначала же был очень непростой диалог с Джессикой, к которой Вера пришла прямо в Резервацию, чем немало напугала всполошившихся мавров.

— Ты с ума сошла, подруга! Ты сошла с ума! Вы убили моего учителя, и теперь следователь приказывает мне его вскрыть.

— Его не убивали — он умер в тюремной камере. Но всё это не важно — важно, что я в этом деле могу доверять только тебе, Джессика. И я тебе не приказываю, хотя в соответствии с параграфом… Да ладно, при чём здесь это. Мне не нужно, чтобы ты просто выполнила приказ следователя. Если ты готова только на это — лучше откажись без последствий для тебя. Мне нужно, чтобы ты исследовала труп от и до; чтобы ты отнеслась к этому, как к самой важной операции в своей жизни. Чтобы сделала это так, как это умеет делать во всём Муосе только один человек — Джессика. Чтобы ты сделала это не для меня, а вот для них (Вера ткнула пальцем в двух чернокожих ребятишек, сидевших возле койки недавно прооперированной женщины). Потому что в противном случае всё, что ты делаешь, теряет смысл: если я не узнаю правды, умрут все — и те, кого ты вылечила, и те, кого могла бы вылечить в будущем.

Джессика непринуждённо пожала плечами, в её больших чёрных глазах опять заиграли чёртики. Что та подумала на самом деле, Вера даже не бралась предположить — слишком хитра была мулатка, чтобы выдавать свои мысли. Важно, что Джессика согласилась, и теперь они втроем докладывали генералу о новой опасности, нависшей над Муосом, которая была сопоставима с угрозой взрыва атомной бомбы.

— Если позволите, генерал, начну я, — самоуверенным тоном заявила Жанна и, не дожидаясь ответа Дайнеко, тут же продолжила, начав с подколки в адрес Веры: — Наша безусловно талантливая, но вся такая засекреченная, следователь Вера… простите, Шестой следователь… по одной только ей известной цепи умозаключений пришла к выводу о том, что поиск бомбы надо начинать именно с Госпиталя. Почему именно оттуда, выяснять даже не пытайтесь — не скажет, поэтому для всех нас это остаётся загадкой (Жанна швырнула в Веру одну из своих самых едких улыбок). Можно было бы оставить её со своими поисками, но она действительно целенаправленно или случайно нашла серьёзную опасность, которая существует под нашим боком. Четверо суток назад Вера притащила в психологическую службу главного хирурга Госпиталя, которого весь Муос знает под прозвищем Вась-Вась. Специалист он, конечно, уважаемый (на секунду Жанна соорудила на своём лице трагическую гримасу), но, как говорили древние, «хороший парень — не профессия». Те из своих подозрений, которыми сочла нужным поделиться с нами следователь, вызывали зевоту, а вопросы, для выяснения которых она притащила доктора, — недоумение. Единственное, что меня действительно заинтриговало поначалу, так это то, что в этот раз она не доверилась своим сверхъестественным способностям и вознуждалась в помощи инспекторов-психологов…

Генерал, слушая вступление Жанны, с удовлетворением отметил, что Шестой следователь раздражает не только его.

— Но вы знаете, генерал, когда я занялась этим материалом, он меня тоже заинтересовал. Я поняла, что же так насторожило в докторе следователя. Доктор, будучи по своей природе обычным фанатиком своей работы и абсолютно недальновидным человеком во всем, что с этой работой не связано, вёл себя на допросах, как разведчик. Нет, сравнение с разведчиком не совсем верное. Скорее, он вёл себя, как зомби. Например, интересным моментом в биографии доктора было его исчезновение на Борисовском Тракте восемь лет тому назад — вы должны помнить эту историю….

— Я всё-таки напомню, — вмешалась Вера. — Тогда раз в полгода врачи Госпиталя делали объезд крупнейших поселений Республики с целью разового лечения находившихся там больных. На Борисовском Тракте было совершено нападение на командированных врачей. Двое были убиты в предоставленной им на ночёвку хижине, а Вась-Вась куда-то пропал на целые три недели. Из рапорта следователя усматривалось, что предполагаемый сумасшедший суеверец до прихода следователя сам себе вспорол живот и, умирая, написал кровью на стене одного из домов на Поверхности вблизи указанного поселения что-то из тематики «чистильщиков», якобы врачи препятствуют исполнению воли Божьей в отношении караемых болезнями грешников. Вась-Вась же через двадцать дней нашёлся, сам забрёл в одно из дальних поселений. При допросе он сообщил, что мужчина, убивший его коллег, под угрозой арбалета увёл его со станции на Поверхность, именно туда, где покончил с собой, намереваясь совершить ритуальное убийство, но ему удалось от него сбежать, после чего он долго блуждал, пока не встретил людей. Что-то в его рассказе уже тогда смутило следователя, но выявить какие-то явные несоответствия в его показаниях не получилось. Да и не производил впечатление преступника или заговорщика исхудавший полуживой доктор, в связи с чем дальнейшее расследование было признано нецелесообразным: дело было закрыто, а командировки врачей за пределы Госпиталя с тех пор отменены…

— Теперь же по инициативе Шестого следователя мы возобновили допрос о тех обстоятельствах, — вновь взяла инициативу Жанна. — В существенных деталях рассказ Вась-Вася не соответствовал тому, что он рассказал следователю восемь лет назад. Стало быть, наш доктор сильно подзабыл свою легенду. Не буду перегружать сообщение деталями, а озвучу лишь однозначный вывод о том, что и нынешний его рассказ был явно надуман. Когда доктор понял, что мы его раскусили, если можно так назвать наш скромный результат, он перестал говорить вообще. Не помогли ни пытки, ни наркотики, ни гипноз. Вернее, гипноз на него вообще не действовал, что никак не вяжется с психотипом нашего покойного доктора. Скрытое тестирование подсказывало явное возбуждение простоватого доктора при ответах, вернее, отказах отвечать на вопросы, связанные с некоторыми летальными исходами в Госпитале за последние восемь лет. Доктор был явно не тем, за кого себя выдавал. Совершенно определённо он был подвергнут некой форме зомбирования, и произошло это восемь лет назад. Зомбирование настолько жёсткое, что врач на одном из допросов схватил карандаш и попытался проткнуть себе шею. И я могу поклясться, что ему бы удалось покончить жизнь таким способом, если бы я не оказалась шустрее, а старик явно слабее меня. Но доктор всё равно нас перехитрил. Когда мы посадили его в пустую клеть под постоянное наблюдение, он лёг в позу зародыша, отвернувшись к охраннику спиной и имитируя беспокойный сон, перегрыз себе вены на одной из рук. А для того, чтобы охранник не заметил растекающейся крови, он её просто высасывал из своей вены, пока не потерял сознание. Когда же охранник всё же заметил неладное, Вась-Вась уже остывал. Скажите, генерал, это не напоминает вам кое-какую историю из прошлого Муоса?

— Не хотите ли вы сказать, что у нас снова объявились ленточники?

— В самую точку, генерал! В самую точку, — развеселилась Жанна, наблюдая реакцию Дайнеко.

— И я уверена в том, что, по крайней мере, Соломон и Якубович являются ленточниками! — вставила Вера.

— Что-то здесь не так. Но как же они обманули регулярное тестирование на ленточников? — озадаченно поинтересовался генерал. — Да и, насколько я помню, ленточники не дают в обиду своих хозяев. А тут самоубийство…

— А вот здесь надо дать слово профессионалу…

Джессика чувствовала себя здесь не в своей тарелке — ей с самого начала хотелось, чтобы это всё быстрее закончилось, и она смогла вернуться к своей работе. Но когда ей дали слово, говорила она хоть кратко, но спокойно и уверенно, почти без акцента:

— Всё, что я знала из паразитологии ленточников, и то, что мне сообщила Шестой следователь, наталкивало на мысль о наличии паразита в теле доктора. Однако я не выявила никаких следов хирургического вмешательства на затылке погибшего. Не нашла я паразита или следов его пребывания в традиционном месте гнездования червя. И всё же я вспомнила привычку доктора потирать пальцами шею как раз под нижней челюстью. Обследуя труп в этом месте, я нашла едва заметный рубец в подъязычной области, а хорошо порывшись, и червя, который сросся со спинным мозгом, спрятавшись прямо в позвоночном отверстии.

Джессика достала из медицинского чемодана две небольшие стеклянные банки, наполненные жидкостью, и поставила их на стол прямо перед генералом.

— Этот образец заспиртован много лет назад — этот тип червя всем хорошо известен. А вот этот я извлекла из Вась-Вася. Конечно, для более досконального изучения вам надо обратиться к кому-либо из зоологов. Я же лишь увидела более приспособленную особь: она длиннее и тоньше, с более плотным хитиновым покровом, более острой головкой и псевдочелюстью, что позволяет быстрее пробивать себе путь к спинному мозгу. Но главное, даже невооружённым взглядом видны нервные тяги червя, которые у него на порядок толще, чем у его предшественников. Однозначно, мы видим более совершенное создание, чем то, которое когда-то чуть не погубило весь Муос. Червь теперь прячется в позвонке, что обеспечивает ему большую безопасность и не вызывает у носителя затылочного рефлекса. Но даже не это самое главное. Если помните, у зараженных червем ленточников было замечено значительное снижение интеллекта. Ничего подобного я не наблюдала у Василия Васильевича. Я думаю, что на текущем эволюционном витке для паразита проблема частичного блокирования умственной деятельности носителя снята. А за счёт того, что червь фактически заставляет носителя самоотверженно действовать в одном направлении, не отвлекаясь на посторонние занятия и мысли, заражённый человек станет более интеллектуально продуктивным, чем был до вселения в него паразита. Что мы, собственно, и наблюдали в ситуации с Василием Васильевичем, который ещё восемь лет назад был рядовым хирургом и именно после возвращения с Борисовского Тракта стал делать успехи, работая как одержимый, что, впрочем, коллегами списывалось на своеобразные последствия стресса, вызванного убийством коллег, похищением и последующим блужданием в подземельях и на Поверхности. И ещё: настойчивость Вась-Вася в совершении самоубийства указывает на то, что паразит не навязывает носителю, как было когда-то, инстинкта сохранения собственной особи. Я думаю, что нынешние ленточники действуют в пользу всего вида, будучи готовы пожертвовать жизнью отдельных хозяев.

Лоб генерала покрылся испариной. Он, ветеран Великого Боя, помнил кошмар войны с ленточниками. Казалось, что эта угроза изгнана из Муоса навсегда. Не сильно вдаваясь в зоологические подробности, он понял, что паразиты вернулись, причём они стали ещё опасней, чем были когда-то. Тихим уставшим голосом он спросил, обращаясь к Вере:

— Ну а бомба-то зачем им понадобилась? Не в их же интересах уничтожать нас всех, мы же их пашня.

— Этого я пока не знаю, генерал. Есть расплывчатые гипотезы, но они ничем пока не аргументированы, и озвучивать их я пока не буду.

— Надо немедленно доложить в Инспекторат, Главному администратору, — с решимостью почти выкрикнул генерал, приподымаясь из-за стола, как будто прямо сейчас он намеревался связаться с высшими чиновниками…

— Я думаю, этого не следует делать, — спокойно остановила Вера генерала.

— Не понимаю вас, капитан.

— Вы задумайтесь, генерал, о том, зачем ленточникам понадобилось обращать именно хирурга? Зачем им понадобилось проводить восемь лет назад эту рискованную операцию на Борисовском Тракте, жертвовать при этом жизнью ещё одного ленточника, а значит, и его хозяина?

Выслушав молчание генерала, Вера невозмутимо продолжила:

— Им нужен был именно хирург Госпиталя. Джессика обратила ваше внимание на то, каким образом было осуществлено внедрение червя — очень искусно, почти незаметно. Со слов доктора я знаю, что раневой канал с подъязычной складки к межпозвоночной щели не зарос за восемь лет, что, с одной стороны, говорит о толково проделанной операции, а с другой — о том, что червь регулярно размножался, и через раневой канал постоянно выползали новые особи. Джессика помнит, что доктор с регулярностью раз в полгода болел какой-то странной формой ангины — несколько суток не мог разговаривать, при этом работоспособности не терял и никого не допускал к своему лечению. Я думаю, не реже, чем раз в полгода, он находил нового носителя и транспортировал в него червя во время какой-нибудь из стандартных операций или даже во время медицинского осмотра.

— Я помню раз или два, — вставила Джессика, — когда после обычных операций, которые проводил сам Вась-Вась во внеурочное время, в течении двух-трёх дней он держал больных на опии и не допускал никого к их осмотру. Тогда он объяснял это наработкой новых методов лечения. Теперь ясно, что он боялся, чтобы прооперированный, скажем, на аппендицит, не выдал наличие медицинских манипуляции в ротовой полости. А потом, когда рана заживала и червь полностью завладевал сознанием нового носителя, он всё объяснял новообращённому, давал ему инструкции, и тот уже был с доктором заодно.

— Новые ленточники, помня об ошибках своих пращуров, боятся разоблачения и действуют глубоко законспирировано, — продолжила мысль Вера. — Покойный доктор, я так думаю, был основным, если не единственным, источником заражения. Но трудно подсчитать, скольких людей он успел превратить в ленточников за эти восемь лет. Не забывайте, что паразиты внутри заражённых людей тоже размножались, и доктор наверняка подыскивал носителей и для, так сказать, внуков своего паразита. Мы пока точно не знаем, сколько людей из Инспектората и Штаба пролечилось в Госпитале за восемь лет. Если мы сообщим в Инспекторат о появлении новых ленточников, какой способ выявления заражённых мы можем сегодня предложить? Если вы внимательно слушали доклад Джессики, нынешний вид ленточников не подвержен затылочному рефлексу, и никаких следов в области шеи у них не будет. Обследование ротовой полости с целью выявления раневого канала — занятие трудоёмкое и доступное лишь хорошо натасканным на поиск медикам. При этом, как мне успела поведать доктор Джессика, совсем не факт, что эти следы остались. Вась-Вась последние восемь лет наверняка оттачивал мастерство пересадки. Возможно, теперь червей внедряют через пищевод, нос или другие труднообследуемые места. Мы вынуждены признать, что эффективного и безошибочного метода диагностики заражения у нас пока нет. Зная доктора Джессику, я убеждена, что эту проблему она решит, но для этого потребуется время и… живые подопытные образцы ленточников. Безусловно, когда-то нам придётся заняться новыми ленточниками, возможно, начав новую войну. Но сейчас мы только выдадим себя. Целью номер один является поиск и обезвреживание бомбы. Наш самый главный козырь — это то, что ленточники пока не знают о том, что мы уже про них знаем. А пока что мы просто должны подозревать ленточника в каждом, хоть раз лечившемся в Госпитале или контактировавшем с теми, кто там лечился. Я бы не обратилась к вам генерал, не будь уверена в том, что вы никогда не обращались к докторам…

— Ну а эта?..

Генерал едва повёл подбородком в сторону Джессики, как бы отстраняясь от её роли в выявлении ленточников и подчёркнуто уважительного обращения к доктору Веры. Назвать Джессику доктором или по имени для него было чересчур болезненным, поэтому «эта» — было единственной формой обращения, которую осилил генерал по отношению к резервантке.

— Эта, кажется, тоже работала в Госпитале, его ученица и может быть с доктором заодно… Да и вы, следователь, тоже оперировались у Василия Васильевича. И как мне, скажите, верить, что вы двое — не ленточники, которые с какой-то выгодной для ленточников целью затеяли это ложное разоблачение…

— О, генерал, вы, оказывается, умеете слушать, — холодным тоном и с почти незаметной издёвкой ответила Вера. — Вы сумели оценить угрозу, и подозрения ваши отнюдь не безосновательны. Заполучить клану ленточников в свои адепты следователя, имеющего доступ к большинству тайн Республики, и талантливого доктора, являющегося последней надеждой для многих больных Муоса, — это было бы действительно достойное приобретение, которое отлично бы послужило их целям. Но есть несколько косвенных признаков, что мы с Джессикой пока не являемся ленточниками. Всё же, с точки зрения здравого смысла, ленточникам в любом случае не хотелось бы быть разоблачёнными как можно дольше, поэтому устраивать, как вы выразились, «ложное разоблачение» им не с руки. Кроме того, с покойным доктором работала психологическая служба и, конечно, они бы наверняка выявили поведенческое сходство у нас с ним. Есть ещё пара-тройка косвенных признаков нашей чистоты. Но основным аргументом для вас, генерал, является слепая вера в то, что мы с вами заодно. Если это не так, и вы нас, скажем, изолируете, то противостоять этой угрозе без нас вы всё равно не сможете, и Муос очень скоро превратиться или в обиталище ленточников, или в безжизненную радиоактивную штольню. А если всё же мы чисты, то кой-какие шансы у Муоса пока ещё есть. Поэтому выбор за вами, генерал… Хотя, впрочем, какой тут выбор, вы его уже давно сделали.

Жанна с восторгом наблюдала за словесной дуэлью Веры и генерала, которая уже превращалась в интеллектуальное избиение последнего. Она восхищалась бывшей ученицей и с интересом констатировала, насколько та опасна. В бычьих же глазах Дайнеко светилась почти нескрываемая ненависть ко всем троим представительницам слабого пола, в руках которых оказалась его судьба и судьба всей Республики. Вера же не останавливалась:

— Но коль вы, генерал, побороли свои сомнения, мы займёмся бомбой. Потому что на сегодняшний день я не сомневаюсь, что именно из Госпиталя идёт тропа к тому месту, где находится атомный заряд. Итак, наш план…

2

Вера предпочла бы работать в одиночку. Но та угроза, лоб в лоб с которой она столкнулась в этот раз, была намного сильнее Веры, и ей было не обойтись ни без помощи военных, ни без содействия психологической службы Инспектората.

Отношении Веры к Жанне было более чем настороженным. Цинизм инспектора-психолога превышал все мысленные пределы: люди для неё являлись лишь материалом для её психологических опытов и профессиональных побед. За тысячей масок, которые постоянно меняла Жанна на своём красивом лице в ходе общения с окружающими, было не рассмотреть её подлинное лицо. Все слова, вся мимика и жесты инспектора-психолога являлись лишь реквизитами постоянной психологической игры с окружающими, в которой та каждый раз выходила победителем. И Вера для неё была, может быть, единственным достойным соперником, соперником интересным и всё же подлежащим уничтожению.

Но Жанна в своём деле была профессионалом, и Вера в этом убедилась, когда та, побеседовав с доктором Вась-Васем «вслепую», не зная, в чём того подозревает Вера, не только подтвердила Верины опасения, но и нашла много ответов на ещё не поставленные следователем вопросы. В необъявленной войне двух сильных женщин наступило временное перемирие. Жанна настолько увлеклась новой темой, что последние дни практически не спала. Было удивительно на этом всегда безупречно красивом лице видеть красные глаза и синеву под ними. За несколько часов до их совещания у генерала в Штабе, Жанна продемонстрировала Вере аналитический мастер-класс:

— Ты, подруга, спрашиваешь, где искать свежих ленточников — крестничков нашего доктора? Давай-ка, врубай свой двойной мозг и становись на время ленточником. Причём будь самым главным ленточником. Представь, что у тебя в шее сидит червь. Только вот отбрось отвращение — заставь себя на минуту полюбить это маленькое беззащитное существо, которое стало с тобой одним целым…

Вера несильно, но хлёстко, отбила руку Жанны, которую та протянула, чтобы прикоснуться к затылку, как бы пытаясь лёгким прикосновением к шее следователя добавить убедительности своим словам. Реакция Веры вызвала внешне непринуждённый смех Жанны:

— Ха-ха, подруга, да не собираюсь я тебя гипнотизировать сейчас… Ладно, продолжим… Итак, у тебя в шее самое дорогое существо, представитель господствующего над людьми вида, которому ты отдаёшь всю себя. Твоя цель — обращение в ленточников всех людей Муоса. Эта цель ограничивается только одним — опасностью разоблачения. Риск велик, но всё же ты, руководитель клана ленточников, посылаешь в мир недолюдей (то есть наш мир) одного из хозяев, всадив его в шею хирурга, тогда совсем не выдающегося. Понятно, что у врача возможности незаметной пересадки самые большие, но он ведь находится среди других врачей, которые могли бы в любой заметить что-то неладное в пациентах. Если произойдёт разоблачение — смерть хозяину, а в последующем и угроза существованию всего ещё совсем малочисленного клана. Как бы ты проинструктировала врача, кому рекомендовала имплантировать новорожденных червей?

— Самым влиятельным людям Республики: высшим инспекторам и военным, членам Парламента…

— Правильно, девочка, всё правильно, за исключением парламентеров — они тот как-раз мало чего решают. А вот заражённые инспектора и члены Штаба, узнай они о том, что республиканцам всё-таки стало известно о появлении новых ленточников, с одной стороны, немедленно проинформировали бы руководство своего клана, а с другой стороны, всеми силами пытались бы затормозить любые активные меры, направленные против ленточников. Но это ещё не всё. Думай-ка дальше… ты — ленточник, ты, скорее всего, — единственный источник вживления червей; если с тобой что-нибудь случится — всё пропало, повторно внедрить в Госпиталь нового ленточника будет очень сложно… Ну, шевели извилинами… Ты — одинокий ленточник, один среди чужих…

Жанна смаковала возможность продемонстрировать своё превосходство, и Вера не отказывала ей в этом удовольствии:

— Значит, мне нужно обратить в ленточники кого-то из медперсонала Госпиталя: он будет страховать меня на случай разоблачения и заменит меня, если со мной что-то случится…

— А ведь можешь, когда захочешь… Скажу тебе больше — этот кто-то был обращён одним из первых, если не самым первым… Ищи, следователь, соратника Вась-Вася среди врачей Госпиталя, которые были им прооперированы семь-восемь лет назад.

3

— Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Только бы дойти! Только бы дойти! — повторяла Даша, задыхаясь от бега. — Мы дойдём с тобой, мой хороший, дойдём, ты только подожди, подожди немножко… Всё будет хорошо!..

Лёгкие были словно засыпана металлической стружкой от непривычно частого дыхания. Боль в боку, словно разбухший шипованный шар, сковывала тело. Непривыкшие к бегу ноги становились ватными, и лишь усилием воли их удавалось переставлять. Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Даша почти теряла сознание, и весь организм, повинуясь человеческому инстинкту, требовал немедленно остановиться, отдышаться, отдохнуть. Но Даша не могла этого сделать — то, что она несла в себе и к чему обращалась в последних мольбах, было дороже всего. Червь ещё семь лет назад полностью подчинил себе Дашу. Безмозглое существо, присосавшись к спинному мозгу девушки, умело только одно — посылать несложную комбинацию нервных импульсов в кору головного мозга, которые сплетением мозговых клеток расшифровывались примерно так: «Я здесь, у тебя в шее! Я — всё для тебя! Ты должна заботиться обо мне и таких, как я! Наша жизнь и наше размножение — самое важное для тебя!». Червю было достаточно забросить эту фальшивую идею на вершину иерархии человеческих инстинктов, идей и желаний. И оседланный паразитом человек жертвовал всем, задействовал все свои физические и психические силы, весь свой интеллект на выполнение новой установки. Червь не причинял особого ущерба человеческому организму, в отличие от болезнетворных вирусов, бактерий или обычных человеческих глистов. Он подчинял волю, и это было куда страшней: от любой болезни был шанс исцелиться или хотя бы оставаться человеком оставшиеся до ухода в мир иной месяцы, дни или часы; обращённый же в ленточника переставал существовать как личность, становясь умным придатком неразумного червя.

Правда, заражённый червем человек не считал заражение рабством. Наоборот, субъективно он себя считал безмерно осчастливленным, согретым псевдолюбовью к своему «хозяину». Так и Даша, медицинская сестра хирургического отделения Госпиталя, делила свою жизнь на два периода. Её воспоминания до рождения ребёнка теперь были окрашены тоскливым сумраком одиночества. Детство на Немиге, школа, а по вечерам — занятия с отцом, бывшим американским рабом, всеми силами пытавшимся вытолкнуть дочь из беспросвета обыденной жизни, и потому заставлявшим её беспрерывно зубрить науку, чтобы быть лучшей в школе. Отец не дождался поступления дочери на курсы медсестёр при Госпитале — умер за два месяца до того, как она ушла с голодной Немиги. Курсы, Госпиталь и Альберт. Какими глупыми и пошлыми теперь казались эти их встречи с Альбертом, фальшивим и ничего не значащим то, что они называли любовью. Как смешно вспоминать их выдуманное счастье в тесной каморке, выделенной молодой семье специалистов. Потом девять месяцев тревожного ожидания чуда… Чудо произошло, но оно было связано не с рождением ребёнка, а с тем, что подарил ей Вась-Вась. До этого своего руководителя Вась-Вася она немного побаивалась, он ей казался каким-то странным после этой истории с его похищением на Борисовском Тракте, замкнутым и сосредоточенным в себе. Говорил он с ней кратко и только по работе, да при этом смотрел всегда куда-то мимо, как будто Даша была для него невидимкой. И только на девятом месяце её беременности он неожиданно ласково обратился к ней:

— Как твоя беременность, Дашенька?

Даша немного опешила от такой учтивости доктора. Но потом, конечно, заговорила о своих тревогах; о том, что и где ей болит. У рожавших подруг и акушера-гинеколога её страхи вызывали улыбку; они заверяли, что всё это ерунда, так бывает у всех беременных. Но доктор разделил её тревоги и неожиданно предложил её осмотреть. После осмотра лицо доктора стало озабоченно серьёзным. Он настоял на проведении кесарева сечения.

Когда она пришла в себя, то не сразу поняла, что с ней. От двухсуточной опийной анестезии ломило тело, болел шов от пупа к паху; по непонятной причине ужасно болела и распухла глотка, как будто кто-то вогнал туда большой гвоздь. Но всё это перекрывало необъяснимое ощущение присутствия чего-то постороннего внутри; вернее, кого-то. Причём это присутствие не пугало, а наоборот, действовало успокаивающе, как будто этот кто-то знал о страданиях Даши и всеми силами хотел ей помочь. Это присутствие не снимало, но как бы отводило в сторону страдания Дашиного тела, акцентируя внимание на себе самом — таком прекрасном и беззащитном.

В палату вошёл Вась-Вась. От былого безразличия к девушке не осталось и следа, он смотрел на неё с отеческой любовью. Доктор сразу же, не подбирая слов, объяснил причину произошедшей в Даше перемены. Он даже не скрывал, что необходимость операции была им выдумана, что её целью было лишь вживление хозяина, что ребёнка после операции он умертвил, так как пока что он будет лишь помехой. Ещё не до конца уничтоженные человеческие эмоции пытались в Дашином сознании представить чудовищным то, что говорит доктор, и пока что сопротивляющийся разум выводил картину неправильности происходящего, но ни двигаться, ни, тем более, кричать Даша сейчас всё равно не могла, да и не хотела. Хотелось отбросить эти грустные мысли и полностью сосредоточиться на этом новом источнике эмоций, ласково пульсирующем между её шейных позвонков.

Доктор часто её навещал, не столько, чтобы оказать медицинскую помощь, сколько для того, чтобы обучить её пребыванию в этом мире в новом качестве. Каждый приход доктора вызывал в ней массу положительных эмоций — ведь доктор тоже был цестодом[24] — так на латинский манер теперь называли себя носители хозяев. Слишком некрасивым и опошленным недавней историей Муоса было слово «ленточники». Её законный супруг Альберт, наоборот, вызывал у Даши лишь отвращение — недаром цестоды именовали людей, в которых не вселены хозяева, «дикими». Первое время перемену в своей супруге он пытался объяснить стрессом, вызванным родами и смертью ребёнка. Ничего не изменилось, когда Даша вернулась в их квартирку. Его присутствие, а тем более, попытки прикоснуться к ней вызывали лишь приступы отвращения. Поэтому почти всё время Даша проводила в Госпитале. Сам Вась-Вась, ставший вскоре её любовником, настаивал, чтобы Даша усилием воли заставляла себя не уклоняться от близости со своим мужем.

Советы доктора помогли кое-как привести в норму отношения с Альбертом, искренне относившим на свой счёт вторую беременность Даши. Через месяц после родов она сама настояла, чтобы ребёночку, который не вызывал у неё материнских чувств, имплантировали червя. Доктор оказался прав — мальчик был слишком мал и не выдержал операции. Даша еле пережила горе, когда на её глазах умирал первый делившийся в ней хозяин. Смерть носителя, хоть это был и её ребёнок, для неё уже ничего не значила.

Один, реже два раза в год они с Вась-Васем во время операций проделывали подобное с пациентами — в основном, с большими шишками, которые по разным причинам попадали на операционный стол. Доктор по окончании основной операции, когда его ассистенты уходили, быстрыми уверенными движениями осуществлял внедрение. Вскоре она уже сама умела это делать: с помощью специального инструмента выполняла глубокий прокол в задней стенке носоглотки аж до самого позвоночника, впускала туда только что делившегося червя и с восторгом наблюдала трогательный процесс его внедрения в кровоточащую рану нового носителя. Оставалось прижечь рану, чтобы остановить кровотечение, от которого носитель мог захлебнуться; а потом двое-трое суток поддерживать опийный сон, дабы суета прооперированного не мешала процессу его превращения в цестода.

Вась-Вась совершенствовал навыки имплантации, но и третий ребёнок умер, не пережив операции в полугодовалом возрасте. Больше детей у неё не было. Впрочем, у их ног лежал весь Муос. Рано или поздно, как обещал доктор, цестоды начнут войну с дикими, загонят их в вольеры и, отбирая молодых и здоровых, начнут их методично осчастливливать. Остальных же, непригодных к вживлению хозяев, уничтожат. Даша с восторгом слушала рассказы доктора о Высших Цестодах, с которыми ему посчастливилось видеться лично. Доктор описывал их как прекрасных, совсем не похожих на людей, красивых и благородных порождений иного мира, умеющих читать человеческие мысли и свободно передвигаться по Поверхности.

Но этот счастливый период в Дашиной жизни прервался совершенно неожиданно. Пришла следователь, которая несколько часов рылась в архиве Госпиталя, после чего чуть ли не из операционной забрала Вась-Вася, никак не прокомментировав свои действия. Она уловила полусекундный взгляд доктора, наполненный тоской и решимостью, и она поняла, что значит этот взгляд — обо всём они уже давно договорились. За Вась-Вася она не боялась, прекрасно зная, что ничто в этом мире не заставит цестода навредить хозяевам — уговоры и пытки здесь совершенно бесполезны. Жалко было хозяина, который мог погибнуть вместе с Вась-Васем.

Сегодня следователь вернулась — теперь уже с пятёркой военных и этой чернокожей выскочкой, которая, сидя в своей Резервации, возомнила себя Гиппократом. Всех докторов и медсестёр собрали в одном помещении и объявили, что они будут подвергнуты осмотру, так как в дальних поселениях выявлено новое респираторное заболевание, и есть основания подозревать, что источник заражения находится в Госпитале. Даша сразу догадалась, что они врут: если в Госпитале ищут источник заболевания, почему же не проверяют санитарок и рабочих? И зачем привели следователя и военных? Потом медперсонал попросили покинуть помещение, чтобы затем входить по одному согласно списку. На выходе Даша бросила быстрый взгляд на стол, на котором резервантка разложила нехитрый инструмент, готовясь к проведению осмотра. От увиденного ей стало дурно, и она едва не упала на входе: на столе в небольшой стеклянной банке в спирте лежал ОН. Это был МЁРТВЫЙ ХОЗЯИН! Это было невыносимо. Дашу начало трясти, и она вынуждена была опереться спиной о стену на коридоре. Когда беспорядочно скакавшие мысли кое-как начали собираться в логические цепочки, Даша осознала, что дикие убили Хозяина Вась-Вася. Ну и сам Вась-Вась, естественно, тоже мёртв. Это вызвало у неё приступ ненависти — прямо сейчас ей хотелось убить кого-нибудь из диких. Усилием воли она заставила себя успокоиться и прислушалась к тому, что говорят её коллеги, поочередно выходившие из кабинета. Они, посмеиваясь, ещё раз убеждали друг друга в надуманности слухов о гениальности врача из Резервации, которая для того, чтобы найти признаки ОРЗ, сначала осматривает шею, потом лезет под язык, а уже потом вглядывается в гланды. Это окончательно подтвердило Дашины подозрения: сомнений нет — дикие прознали про существование цестод. И эта мавританка отнюдь не дура — она найдёт за гландами раневой канал, через который ещё совсем недавно выходил делившийся хозяин. И её хозяина ждёт тоже, что и того БЕДНЯГУ, трупик которого дикие держат на дне банки со спиртом.

Нужно срочно бежать — спасать своего хозяина и предупредить Высших Цестод о том, что дикие прознали о них. Благо, дикие сначала осматривали врачей, а потом медсестер, в списке которых Даша была одной из последних. У неё было время зайти в комнатушку для санитарок, в которой была припрятана её сумка, собранная именно для такого случая, и выйти из Госпиталя. На выходе стоял сонный армеец, который вяло спросил:

— Вы куда?

— Меня уже проверили… — ответила Даша, одарив молодого солдата улыбкой, которая в прошлой жизни с ума сводила Альберта, да и не только его. Но вместе с этим она до хруста в пальцах сжала остро отточенный скальпель, который держала в кармане своего халата.

— Скоро вернётесь? — игриво улыбнувшись, спросил парень.

— Через час.

— Нет, давайте быстрее, через полчаса. У следователя какое-то объявление для всех.

— Ладно.

Даша боялась, что военный услышит, как громко стучит её сердце, но солдата больше интересовали её бёдра, идеальные формы которых не скрывали ни короткий больничный халат, ни обтягивающие льняные брюки. Чувствуя на своей спине, вернее ниже её, оценивающий взгляд похабного дикого, Даша несколько раз поразвязней вильнула бёдрами, обернулась, через силу улыбнулась армейцу и, свернув за угол коридора, ведущего к госпитальному бункеру, бросилась бежать. Минут через пятнадцать очередь в списке дойдёт до неё, и тогда, скорее всего, её спохватятся. Поэтому бежала Даша, не жалея своего организма, выжимая его на двести процентов. Дикий так бежать не мог, не сломанные воздействием хозяина инстинкты ему бы этого не позволили.

Даше иногда казалось, что её преследуют: она испуганно озиралась, прислушивалась и бежала дальше. Ещё немного такого темпа, и она бы рухнула замертво, но наконец-то она прислонилась к двери заветной Шлюзовой. Здесь она никогда не была, дорогу нашла по заученным объяснениям Вась-Вася.

Шлюзовая, расположенная между Институтом Культуры и Площадью Независимости, была построена всего несколько лет назад. По специальному проекту, почти все известные выходы на Поверхность в пределах Улья были наглухо замурованы в целях безопасности. Было оставлено несколько небольших люков вблизи крупных поселений Улья и самых важных бункеров, которые также были снабжены массивными затворами, запирающимися изнутри и почти никогда не открывавшимися. Единственным постоянно функционирующим выходом на Поверхность была Шлюзовая. Отсюда совершали рейды на Поверхность сталкеры, военные и каторжане в сопровождении надсмотрщиков. Перенесенные из какого-то неиспользуемого туннеля рельсы, соединявшиеся с Московской веткой, позволяли даже осуществлять выезд велодрезин с целью доставки грузов с Поверхности и обратно. Пологий выходной туннель преграждали массивные гермодвери, разбивавшие его на три дезактивационные зоны.

Заведовал этим хозяйством проживавший прямо в Шлюзовой Архимед. Так его когда-то называли за склонность и способность к изобретению и конструированию механизмов, как правило, основанных на системе рычагов и блоков. Шлюзовая была последним и самым важным проектом в жизни состарившегося Архимеда. Это сооружение проектировалось им, а потом в течение пяти лет строилась под его руководством. За несколько месяцев до сдачи в эксплуатацию Шлюзовой, на завершающем этапе строительства произошла нелепая случайность — рухнули строительные леса, и одна из балок проломила Архимеду череп.

Без Архимеда, в голове которого хранился весь план строительства, успешно закончить и привести в действие придуманные им хитроумные механизмы было делом почти не выполнимым, во всяком случае, другим инженерам на изучение недоделанной системы и достройку недостающих компонентов потребовались бы годы. Неудивительно, что Инспекторат потребовал от Госпиталя, чтобы доктор стоял на ногах в кратчайшие сроки. И конечно же, выполнять операцию должен был лучший на то время хирург Вась-Вась. И тот сделал то, что от него просили; и то, чего у него не просили, сделал тоже. Вась-Вась на своё усмотрение решил, что Архимед окажется очень полезен для Цестод.

Архимед после операции пришёл в себя с металлической пластиной в голове и с необыкновенным чувством в области шеи, перебивавшим боль. После выписки из Госпиталя Архимед доложил Инспекторату, что готов закончить Шлюзовую, но на дальнейшую работу инженером он больше не способен. В это нетрудно было поверить, глядя на устрашающего вида пластину от правого виска до темени Архимеда. Поэтому Архимед по его просьбе после окончания работ был оставлен пожизненным смотрителем Шлюзовой. Такое решение было оправдано — никто, кроме создателя Шлюзовой, не мог так успешно ею управлять, при необходимости ремонтировать, а впоследствии — подготовить себе достойного преемника. Необходимости в отвлечении дополнительных работников на Шлюзовую не было — она была полностью управляема одним человеком, а с учётом того, что Архимед согласился постоянно жить здесь, в каморке, — ему не требовалась смена. Охрана из пятёрки армейцев на ночь здесь также не оставалась, потому что при закрытых гермодверях ожидать вторжения с Поверхности было глупо, да к тому же, на случай несанкционированного открытия все двери оборудованы достаточно эффективной системой сигнализирования об опасности. Поэтому выполнение просьбы Архимеда было очень выгодным для Инспектората. И ещё более полезным оно представлялось для клана цестод, получивших контроль над входом в самое сердце Муоса.

Ещё до открытия внутренней гермодвери в Шлюзовую Архимед возрадовался. Слабые ментальные способности, которым обладал каждый из цестод, подсказали, что за дверью ждёт другой цестод. Последнего собрата он видел года четыре назад: в этот незабываемый день его посещал один из Высших — прекрасное сверхчеловеческое создание, пришедшее к нему без какой-либо одежды прямо с Поверхности, чтобы поставить задачи на ближайшие несколько дней.

Рухнувшую ему прямо в руки Дашу он затащил в свою каморку — девушку он сразу признал, как одну из цестод — именно в ней сидел родитель его хозяина. Весь день девушка не могла встать с топчана — судороги от дикой физической нагрузки сводили ей ноги. Но всё же, в перерывах между его выходами из каморы для того, чтобы пропустить людей на Поверхность и обратно, записать соответствующее передвижение в журнал, она рассказала ему о своей жизни и трагических событиях в Госпитале.

А ночью, когда Шлюзовой никто не пользовался, он вывел Дашу на Поверхность. Очередного открытия гермодверей никто не заметит — он сам изменил им же разработанную ещё до обращения схему сигнализации; и теперь она позволяла, когда надо, открывать дверь без сработки. Им же были припасены гермокостюмы — так посоветовал Высший Цестод на случай необходимости эвакуации кого-то из Улья. Как всё-таки он оказался предусмотрителен!

4

Вера могла бы быть удовлетворена. Пока что всё шло даже лучше, чем было запланировано. Оправдались её предположения, сформировавшиеся ещё до ареста Вась-Вася насчёт того, что соучастницей доктора является медицинская сестра, которую медперсонал Госпиталя давно считал фавориткой великого хирурга. Вера вместе с Жанной детально проработала спектакль и с липовым медосмотром медперсонала, и с демонстративно выставленным на стол заспиртованным червём. Джессика едва согласилась участвовать в этом фарсе. Но спектакль стоил того: на Дашу он произвёл убийственное впечатление — её неконтролируемая реакция рассеяла последние сомнения в том, что она является цестодом. Хорошо проинструктированный армеец на входе в Госпиталь тоже отработал на все сто свою роль. Дальше дело было за Верой — ей надо было незаметно преследовать цестода, чтобы попасть в их логово. И это оказалось совсем непросто. Заражённая девушка бежала, как спринтер. Вера догадывалась, что такая прыть является следствием заглушенного инстинкта самосохранения и буквально разваливает нетренированный организм, но сейчас ей было от этого не легче. Едва не потеряв преследуемую из вида, Вера в конце была вознаграждена — следственным путём без всяких тестов был выявлен ещё один цестод, действующий в стратегически важном месте Улья и даже всего Муоса — на Шлюзовой. Оценив ситуацию, Вера не могла исключить, что Даша явилась на Шлюзовую, чтобы переждать или просто отдохнуть перед длительным бегством по подземельям. Но всё же наиболее вероятным было намерение совершить переход в центр клана новых ленточников по Поверхности, потому что покинуть Улей через хорошо охраняемые подземные выходы она не рискнула бы, тем более, догадываясь о том, что её уже ищут. Но и через Шлюзовую днём она не пойдёт, так как в фортике у самого выхода на Поверхность охраняет пятёрка армейцев, предупреждающая вторжение незваных гостей во время открытия гермодвери. Даша будет ждать ночи. Этих нескольких часов Вере хватило, чтобы вернуться к Госпиталю, где ожидала выделенная ей группа армейцев. Их она направила к Шлюзовой ожидать Дашу, если всё-таки она решит возвращаться обратно, а сама, облачившись в лёгкий следовательский гермокостюм, выбралась наружу через один из секретных люков. С нею следовала ещё одна пятёрка армейцев со сталкерской подготовкой.

Они расположились в двух сотнях метров от Шлюзовой, на третьем этаже рухнувшего многоэтажного здания в офисе какой-то маленькой фирмы, прекратившей свою деятельность в тот же день, когда умер весь мир. Стёкол в окнах не было, и сырость за десятилетия превратила в труху деревянную офисную мебель. Десятки папок-скоросшивателей, некогда ровными рядами стоявших на полках стеллажей, теперь догнивали среди щепок мебели, методично пожираемой любящими древесину насекомыми. Несколько пучков проводов с истлевшей от времени изоляцией соединяли между собой параллелепипеды системных блоков, мониторов, сканеров, принтеров, модемов и прочих электронных чудес, теперь покрытых толстым слоем плесени и паутины. Для большинства наблюдателей эти сюрреалистические грозди не значили ничего, и лишь Вера, благодаря своей начитанности, смутно догадывалась о назначении этих предметов, теперь абсолютно бесполезных, но когда-то являвшихся воплощением человеческого гения.

Теперь же обилие посторонних предметов в их наблюдательном пункте усугубляло и без того предельную опасность их ночной вылазки: в них могли скрываться нежелательные насекомые и даже мелкие хищники. Поэтому всю эту груду хлама с особой осторожностью перенесли в другое помещение этого же офиса. Вход в кабинет заставили дверью, давно обвалившейся с петель, покоробившейся от времени, но каким-то чудом сохранявшей некоторую прочность, а саму дверь подпёрли массивным бетонным обломком. Теперь неожиданную опасность следовало ждать только со стороны двух оконных проёмов.

Ночью на Поверхность жители подземелий подымались крайне редко, и ночная жизнь умершего Минска обитавшим под землёй была почти неизвестна. В ночной темноте вопли, уханья и шорохи неведомых ночных обитателей, враждебно настроенных ко всем и, особенно, людям, изводили на нет и без того напряжённые нервы сидевших в засаде. Вера предпочла бы идти на такое опасное задание с убрами, но война с диггерами лишила её такого выбора — почти все убры теперь были на войне. Армейцы были на взводе, нацелив арбалеты на окна, они в любой момент были готовы выстрелить стрелами, острия которых были промазаны цианидом. И только Вера пристально всматривалась в мрачный силуэт Шлюзовой, почти не моргая.

Вдруг со стороны Шлюзовой послышался звук электрического мотора. Но этот звук не мог быть связан с поднятием гермодвери — слишком тихий. А спустя полминуты Вере по глазам резанул резкий свет, сразу же погас, затем загорелся и погас ещё несколько раз. Неожиданная светомузыка на ночных обитателей произвела ужасающее впечатление — одни из них затихли, другие, наоборот, завыли, кто-то стал убегать и улетать от источника света, а кто-то, наоборот, двинулся по направлению к нему, желая поживиться тем, кто так светиться, или просто уничтожить того, кто посмел поглумиться над ночной тьмой. Армейцы держались, но фильтры их противогазов издавали учащённо-нервное шипение. Несколько секунд хватило Вере, чтобы идентифицировать источник свечения, — это был мощный прожектор, поднятый на высокую металлическую опору для того, чтобы освещать выезд из Шлюзовой и площадку вокруг неё. Но светил он явно не на площадку, а куда-то вдаль — на юго-восток. Это объясняло звук мотора — очевидно, прожектор был оборудован электродвигателем, позволявшим его поворачивать при необходимости, не выходя из Шлюзовой. Вряд ли такая конструктивная особенность была заложена в изначальный проект Шлюзовой, скорее, изобретательный создатель-смотритель данного сооружения, став цестодом, по своей инициативе реализовал своё никому не озвученное рацпредложение. Серия свечений с неравномерными промежутками означала какой-то сигнал, адресованный туда, куда был направлен прожектор. Вера быстро подскочила к окну, рискуя быть атакованной кем-нибудь из потревоженных хищников, она до боли в глазах всматривалась туда, куда был направлен луч света, ожидая ответного сигнала. Но ни в следующую минуту, ни через полчаса его не последовало. Это односторонняя связь — очевидно, получатели сигнала не обладали возможностью ответить, либо боялись это делать, чтобы не быть обнаруженными.

Оставалось только продолжать наблюдение. В любом случае Даша оставалась внутри Шлюзовой и рано или поздно должна оттуда выйти либо на Поверхность, либо обратно в Улей, где за ней также должны были проследить. Впрочем, всё пока складывалось удачно. За ночь никто из ночных хищников не попытался напасть на шестерых двуногих, сбившихся в кучу на полу одной из сотворённых их предками пещер. Армейцы успокаивались — раз ничего не произошло за ночь, то днём тем более всё должно обойтись.

Но за час до рассвета что-то пошло не так. Какая-то иррациональная тревога внезапно хлынула в Верино нутро. Она прислушалась и поняла, что снаружи стало тише, намного тише. Издалека всё также доносились не предвещающие ничего хорошего звуки, но в радиусе трёх сотен метров всё затихло, как будто, по команде. И тишина эта была тревожная, сродни той, которой всю эту ночь придерживался их маленький отряд. Вера напрягла весь свой слух, неморгающие глаза, казалось, вылезут из орбит. И она увидела это — едва видимая в сильно растворённом облачным покровом тусклом лунном свете фигура быстро и почти беззвучно пронеслась в метрах семидесяти от их наблюдательного пункта. И скрылась за ближайшими руинами. Для натренированной памяти следователя этих полутора секунд хватило, чтобы мысленно сфотографировать увиденное. А затем, сопоставляя расстояния, углы наблюдения и траекторию движения неизвестного объекта, время, которое он наблюдался Верой, её разум почти автоматически сделал расчёты, и их результаты были пугающими: это был человек или человекообразное существо, передвигающееся на двух ногах, ростом более двух метров. Оно двигалось со скоростью, значительно превышающей скорость быстрого бега тренированного человека. Учитывая, что исполин двигался с такой скоростью в кромешной темноте и при этом почти беззвучно, а также то, что армейцы его даже не заметили, можно было счесть увиденное за порождённую усталостью и перенапряжением галлюцинацию. Но вот фигура появилась снова — на фоне светлой гермодвери Шлюзовой она была видна намного лучше. Теперь были различимы голова, плавно переходящая в массивную шею, органично сочетавшуюся с нереально широкими плечами. Вера ожидала, что это существо постучит в гермодверь — появилась необъяснимая уверенность в том, что этот гуманоид непременно разумен и пришёл он именно на зашифрованный вызов Архимеда. А потом Вере показалось, что гигант повернулся к ней и внимательно на неё посмотрел. Конечно же, этого нельзя было видеть — слишком далеко и слишком темно. И всё же Веру на мгновение посетило какое-то нездоровое чувство: как будто она стала слабеньким травоядным, прибитым спокойным взглядом загнавшего его в угол опасного хищника. А ещё спустя полсекунды силуэт исчез, будто растворился в ночной тьме. Вера несколько раз зажмурила слезящиеся от долгого неморгания глаза, но это не помогло — на фоне гермодвери никого не было.

Прошло несколько секунд. Эта тишина не подкупала Веру — чувство надвигающейся опасности заставило ей напрячься. Только её чуткий слух уловил какое-то движение под оконным проёмом. Быстро выхватив секачи, она успела выкрикнуть:

— К бою!

Но гигантская тень уже заслонила оконный проём. А следующее мгновение вместило в себя крик перепуганных армейцев, арбалетные щелчки, хруст костей, прыжок Веры, совмещённый с мощным выбросом секачей, боль и забвение…

5

— Здравствуй, Вера!

До боли знакомый мужской голос ворвался в Верино сознание, сдвинув с места и всё быстрее разгоняя застывшие мысли. Без сознания она пробыла долго и, как не странно, для неё это было не так уже плохо: она почти не спала уже много суток, и её мозг давно требовал отдыха, хотя бы вот такого. Беспорядочная круговерть мыслей постепенно улеглась, и теперь она вспомнила последние секунды в наблюдательном пункте возле Шлюзовой. Вкупе с раскалывающимся от нокдауна черепом, эти воспоминания подсказывали, что в схватке с чудовищем она явно не оказалась победителем. И этот голос, который она ожидала, но так не хотела услышать в конце своих поисков, свидетельствовал о том, что она находится в плену. Не открывая глаз, она ответила:

— Здравствуй, Соломон.

— Ха-ха… Не была б ты Стрелкой! Я всегда тебя считал одним из умнейших людей Муоса и, как всегда, не ошибся… Но Соломон — это как-то… Предпочёл бы, чтобы ты меня называла, как раньше…

— Зозон умер в Госпитале. Для меня Зозон и Соломон — разные люди. Вернее, человек из них только один — Зозон.

Вера наконец-то открыла глаза. В сидящем напротив неё, одетом в бесформенную чёрную мантию, худом мужчине с седой бородой и длинными волосами тяжело было узнать Зозона. Особенно изменились глаза: вместо доброй меланхолии ищущего смысла жизни вояки эти глаза светились недоброй фанатичной целеустремлённостью. Впрочем, как не странно, улыбался Зозон так же приятно, как когда-то во время их недолгих ужинов в столовке Урочища. Вера огляделась — небольшое, скорее всего, квадратное помещение пять на пять метров было порождением фантазии психопата: все стены, пол и потолок были неровно покрыты полупрозрачным серо-коричневым веществом, переливавшимся в свете единственного факела, торчащего из этой же массы под самым потолком. Несколько неровных перетяжек вещества плотно приковывали Веру к стене в сидячем положении, не давая возможности шевельнуть ни руками, ни ногами. Тут и там стеклянистая масса была окрашена красно-бурыми пятнами, напоминающими застекленевшую кровь. Кое-где в ней виднелись обломки костей, скорее всего, человеческих, фрагменты одёжной ткани, а в одном месте — верхняя часть человеческого черепа. В противоположном углу она увидела одного из армейцев, бывшего с ней в засаде возле Шлюзовой. Ему повезло меньше, чем Вере, — по какой-то прихоти устроителя этого сюрреалистического интерьера, исполнители приклеили солдата к стене под самым потолком, так что он даже не доставал ногами до пола. Собственный вес тянул его вниз, и из-за этого болели и отнимались руки, ноги и туловище в месте контакта с этими прозрачными перетяжками. Стоны вырывались через нос солдата, потому одна из перетяжек плотно заклеила его рот, растянув губы в нелепую улыбку. Вера понимала, что она с этим несчастным — единственные выжившие из членов засады.

— Зачем вы его так мучаете, Соломон? Зозон был куда гуманнее, — съязвила Вера.

— Тебе так кажется, ты ведь всего не знаешь. Он куда удачливей тех, кто сейчас бесцельно слоняется по Муосу. Потому что впереди у него то, что сделает его действительно счастливым, — ты ведь понимаешь, о чём я… Хотя следователям, насколько я знаю, глубоко наплевать на всё, что вокруг их происходит. Тебя ж не волнует этот вояка, как личность; для тебя он подзаконный объект. Тебе интересен лишь я, как нарушитель закона. Так ведь?

Зозон внимательно посмотрел в Верины глаза, но не увидел там ничего для себя интересного.

— Ладно, мы ведь с тобой когда-то были одной командой, а значит не пристало нам общаться вот так. Давай сделаем вид, что ты у меня в гостях…

Зозон свистнул, и вскоре в камеру ворвалось существо, телом похожее на бесшерстную серебристую обезьяну с большим, словно висящий мешок, брюхом. Безволосая голова существа отдалённо напоминала бы человеческую, если бы не толстый хобот, начинавшийся там, где у людей находится нос и рот.

— Знакомься. Мы их называем строителями — это будущие архитекторы нового мира, потом тебе о них расскажу больше.

Пока Зозон это говорил, человекообразный монстр подбежал к Вере и, быстро двигая хоботом, изрыгнул из него вонючую мутную жидкость и ловко размазал её всё тем же хоботом по стекловидным перетяжкам, приковавшим туловище и конечности Веры. Вера почувствовала, как вещество стало нагреваться и становиться мягким, пока не превратилось в кашицу. Зверь, орудуя хоботом, всё быстро всосал в себя и так же быстро выскочил из помещения. Вера встала и, растирая руки и двигая ногами, пыталась быстрее оправиться от длительного неподвижного сидения. Дико болела голова, к которой даже притронуться было страшно — она боялась, чтобы в височной кости не оказалось трещины — не хватало ей ещё внутричерепного кровотечения. Зозон, внимательно наблюдая за Вериными движениями, медленно распахнул свой балахон, под которым на широкой портупее висел меч в ножнах и несколько метательных ножей:

— Я понимаю, что за это время ты стала ещё сильнее. Но ты ведь безоружна, а я далеко не самый безобидный мужик в Муосе. Поэтому просто не рекомендую тебе испытывать судьбу. Совершенно уверен, что до определённого момента, следуя своей теперешней профессии, ты будешь любыми путями выуживать у меня информацию, надеясь в последующем её использовать. Что ж, я не против, потому что знаю, что воспользоваться тебе ею во вред Цестодиуму всё равно не получится. Ведь чуть что — я не мешкая тебя разрублю и лишу тебя тем самым возможности хотя бы попытаться выполнить свой долг. Поэтому давай подольше играть в нашу мирную игру, пытаясь получить из неё максимум удовольствия и пользы.

Они вышли в коридор, а затем оказались в похожей камере, залитой всё тем же веществом, но в ней не было других пленников, кровяных разводов и человеческих останков. Зато здесь были возвышения, похожие на стулья. То же или другое существо, которое Зозон назвал строителем, суетилось в углу камеры, заканчивая строительство: из его хобота фонтанчиком била пена, которую он этим же хоботом приглаживал, формируя ещё один предмет мебели — «лежак». Прямо на глазах слюни строителя затвердевали. Зозон, налюбовавшись недоумением Веры, обратился к строителю:

— Закрой нас снаружи.

Зверь выскочил и, надавив на дверь, её захлопнул. По звукам за дверью Вера поняла, что он замуровал их, намертво замазав дверь своими цементоподобными слюнями.

— Ну вот, это будет твоим временным обиталищем. Неплохо, правда?

Зозон уселся на лежак, который ещё совсем недавно был полужидким и жестом пригласил Веру сесть рядом. Вера с показным пренебрежением присела на стул подальше от Зозона.

— И всё же интересно, как ты докопалась до всего. Про чистильщиков можешь пропустить: мы позавчера отловили Ахаза, и он, порядком обделавшись, всё нам рассказал про тебя. Ты, кстати, ему сразу не понравилась, но у него и в мыслях не было считать тебя разведчиком Республики. То, что нам сегодня рассказала Даша о задержавшем Вась-Вася следователе, сошлось с описанием Ахаза. В Силах Безопасности мне был известен только один следователь женского пола, но с другим, гораздо более симпатичным лицом — всё-таки тебя капитально подпортили. Но вот секачи — они тебя выдали окончательно. Всё сходилось к тому, что наша гениальная незнакомка является не кем иным, как следователем Стрелкой-Верой. Как ты пронюхала про Соломона у чистильщиков — я знаю; как ты, найдя Вась-Вася, допёрла, что хирург и его медсестра Даша являются цестодами, — догадываюсь. Но вот, что тебя подвигло почти сразу после чистильщиков идти в Госпиталь и арестовывать бедного доктора — ума не приложу. Ну, конечно, если эту информацию ты считаешь секретной, я подожду того дня, когда секретов у тебя перед нами никаких не будет…

Соломон последнюю фразу сказал с ехидством, которого никогда не было у Зозона.

— Ты его выдал, Соломон, — Вера порадовалась недоумению, промелькнувшему на лице цестода. — Да-да, ты сам выдал своего цестода, да и всех цестодов выдал ты — Соломон! Можешь похвалиться этим своим достижением перед Высшими Цестодами, или как ты там называешь своих начальничков!

— Ты блефуешь! Мы продумали всё до мелочей — никаких зацепок остаться не могло, во всяком случае, я их оставить не мог, — вспылил Зозон.

— Ладно, слушай. У цестода, которого я уже никогда не перестану называть Соломоном, всё-таки остался мозг моего учителя и моего командира Зозона. И словарный запас, излюбленные выражения и идиомы остались в общем-то те же. В своих бесплодных поисках смысла жизни Зозон часто прибегал к описанию толпы, бегущей по туннелю, которому нет конца. Этот же философский приём использовал Соломон в своих речах, имея в виду бессмысленность жизненного пути хананеев. Именно эта фраза стала хорошей подсказкой для меня. Ну а дальше, сопоставляя тексты твоих пафосных проповедей среди чистильщиков, умение решительно и бесшумно убивать, время и обстоятельства твоего исчезновения, натолкнули меня на мысль, не Зозон ли стал Соломоном. Психологи неплохо потрудились над твоими проповедями и вывели, что их автор знаком с военным делом. Да к тому же, в речах проскальзывала профессиональная терминология человека, работающего с текстилем и кожей, а не кто иной, как ты, Соломон, в позапрошлой жизни был обувным мастером. В это трудно было поначалу поверить, ведь по архивным данным Госпиталя после операции Зозон умер, и его труп был передан похоронной команде. Вот только похоронная команда не получала такого трупа. Не оставалось сомнений, что Зозон здравствует, а значит, он и Соломон — одно лицо. А хирург Вась-Вась — ключевая фигура, причастная к трансформации и исчезновению тела бывшего командира пятёрки убров. Сам понимаешь, следующим делом был арест доктора, при недолгом изучении которого оказалось, что он заражён. Вот и вся история: ничего особенного, за исключением того, что ты облажался, и об этом следует сообщить твоим вождям.

— Наивная, ты хочешь меня испугать. Ты забыла: цестод не боится смерти, и если Высшие Цестоды сочтут, что мне следует умереть, я с радостью сделаю то, что они скажут.

— Ну, давай баш на баш. Рассказывай мне свою историю, ты ведь уверен, что ничем не рискуешь.

— Последнее, что я помню из своей дикой жизни, — это битву со змеями; помню змея, которого я отвлекал от тебя; помню, как загнал ему в шею меч. А потом — сон, из которого я уже проснулся в новую жизнь. Вась-Вась меня вылечил и подарил мне хозяина. Им нужен был цестод с боевой подготовкой, и мне посчастливилось быть выбранным. Затем через Шлюзовую он меня переправил сюда, в Цестодиум. И только здесь я понял, что такое настоящая жизнь. Хозяин, озарив моё сознание, подарил наконец-то мне смысл жизни, которого я так долго искал. Я нашёл выход из туннеля, образ которого, как ты заметила, постоянно приходил мне на ум при оценке моей жизни и оценке жизней тех, кого я знаю. Здесь я занимался тем же, чем в прошлой жизни; было у меня несколько мелких заданий. А самым главным и сложным проектом было похищение атомного заряда — это стало моей песней! Кое-кто из Инспектората стал нашим и сообщил, что бомба найдена и находится в одной из лабораторий. Наудачу, глава лаборатории оказался в Госпитале — просто я постарался, чтобы у него сломалась нога. Вась-Вась подарил и ему хозяина.

— Ты говоришь о Якубовиче, которого чистильщики назвали Валаамом?

— Ты и это знаешь! Ну так вот, надо было завладеть бомбой во что бы то ни стало. Можно было, конечно, попробовать самому, но это было опасно. Причём опасно не в плане моей гибели и неудачи операции, а именно из-за возможности разоблачения. Думая о захвате бомбы, я всё время вспоминал тебя. Казалось: была бы со мной Стрелка — взяли бы лабораторию вдвоём. Но тогда это было несбыточной мечтой, и поэтому, думая дальше о тебе, вспомнил о так обидевших тебя в детстве чистильщиках. Ну а дальше — импровизация. Пошёл к ним, обратился в чистильщика (Зозон раздвинул волосы со своего лба, показав выжженный крест), убедил их в своей богоизбранности и настроил взять лабораторию. Всё было сделано руками этих бедолаг. А когда бомба и Якубович перекочевали в главный стан чистильщиков, они мне уже были не нужны. Да и для хозяев тела их были никудышными.

— Ну а головы зачем ты им отрезал?

— Так надо было — больше похожести на религиозный фанатизм. И всё было бы хорошо: Республика тряслась бы от страха, ожидая взрыва с секунды на секунду, и мучилась бы в выборе: либо начать войну с чистильщиками и спровоцировать в любой момент уничтожение Муоса, либо ждать чуда, надеясь, что всё обойдётся само собой. В любом случае это был отличный отвлекающий и ослабляющий противника манёвр — пока бы Республика принимала контрмеры против мнимой опасности, мы за несколько лет тихо и бескровно завоевали бы Муос. Но тут появилась ты и сломала все наши планы. Вместо медленного бескровного переворота ты сама обрекла Муос на войну — войну долгую и кровавую.

— Войну ленточников с людьми? Если не ошибаюсь, такая война уже была, и победили в ней не ленточники!

— Ты путаешь ленточников с цестодами — это совсем другое! Хозяева сделали огромный эволюционный скачок. Теперь они влияют на интеллект своих носителей. Более того, цестод намного более сосредоточеннее дикого, у которого нужная мысль всегда теряется в роящемся мушатнике бестолковых мыслей. Мы не только умнее ленточников, мы умнее диких. Да, нас пока что немного, но мы едины! А твоя Республика — это трухлявое полено, разваливающееся на куски отдельных поселений, каждое из которых в свою очередь рассыпается на отдельные гнилые опилки до предела эгоистичных личностей. Ты сравниваешь тех, кто живёт в Муосе сейчас, с теми, кто едва победил ленточников в Большом Гараже? Это разные породы людей. Великий Бой, в котором погиб и мой отец, случился в тот момент, когда дикие на короткий миг объединились. Случись он немного позже или раньше — Муос бы сейчас принадлежал ленточникам или цестодам — их приемникам. А случись Великий Бой сейчас, кто бы пришёл в Большой Гараж? Спецназ, сотня армейцев и ополчение, которое побежало бы ещё до начала боя. Поселения ненавидят Республику, и есть за что: вспомни, как мы с тобой покоряли новые поселения и наводили порядок в уже завоёванных! Единственным клейстером, пока что удерживающим Республику от краха, является спецназ, армия и вы, следователи. При этом ты не могла не заметить, как надрываются Силы Безопасности в войне с диггерами, конца которой даже не видно. И как ты думаешь, долго они смогут вести войну на два фронта, когда вторым фронтом станем мы? А как только Республика начнёт слабеть, сразу появится и третий фронт, вернее, много новых фронтов — восстанут поселения, ещё недавно раболепно присягавшие на верность Республике. Несмотря на то, что ты так ловко раскрыла нас, мы уже многое успели — цестоды сейчас есть в Инспекторате, Штабе, Университете, лабораториях, на геотермальной станции, среди администраторов поселений и во многих других ключевых местах. Они ждут команды, чтобы начать действовать по плану, который сделает управление Республикой невозможным. И тогда начнётся большой хаос, война всех со всеми, победителем в которой окажется тот клан, члены которого будут отличаться единством цели и воли — и это именно мы. Если я в чём-то не прав, поправь…

Вере нечего было ответить Зозону. Насчёт состояния дел в Республике он выразил своими словами те мысли, которые были в Вериной голове. Вместо ответа Вера задала вопрос:

— А зачем ты ведёшь со мной этот разговор, Зозон? Зачем тебе меня в чём-то убеждать?

Но Соломон-Зозон предпочёл уйти от ответа:

— А ты пока что отдыхай, отсыпайся.

Не успел Зозон договорить, как за дверью завозились. Вера уже догадывалась, что это строитель убирает слой клейстера с двери, чтобы выпустить Зозона. Непонятным было, как они, Зозон и строитель, сообщались, откуда тот знал, когда надо действовать и что именно делать. Зозон приостановился у выхода, пропуская Дашу. Медсестра зло сверкнула глазами на Веру, после чего швырнула на стол корзину с едой, а в угол — ведро для туалета, после чего, не скрывая своей брезгливости к обитательнице сей камеры, быстро вышла на коридор. Зозон, наблюдая эту сцену, поддельно улыбнулся и пожал плечами, после чего тоже вышел. Строитель снова зашуршал, замуровывая Веру в камере.

6

После серии проигнорированных Верой формальных вопросов Зозона о том, как ей отдыхалось и нет ли у неё каких-то желаний, Зозон вывел Веру из камеры. Пока они шли по коридору, стены, пол и потолок которого были покрыты всё той же стеклянистой массой, она, не вращая головой, осматривала всё, что находится вокруг, и заносила новую информацию в свою безразмерную память. Впрочем, исходных данных было не так уж много, и каким образом эта информация могла ей помочь выполнить задание и, тем более, выбраться отсюда — пока было совсем не понятно. Единственное обстоятельство, дававшее хоть какую-то надежду, — это поведение Зозона, очевидно, олицетворявшего планы Высших Цестодов по отношению к ней. И эти планы не были связаны с её умерщвлением или немедленной пересадкой хозяина, так как они уже давно могли это сделать. Почему вместо этого Зозон ходит к ней философствовать о скором крахе Республики и процветании Цестодиума, было неясно.

Они вошли в большой зал, освещаемый факелами. Здесь также поработали строители, потому что на полу, стенах и потолке не было видно ни одного фрагмента бетонной стяжки или кирпичной кладки — только полупрозрачная стеклянистая масса, придающая помещению почти сферическую форму и делающая его визуально намного более просторным. Свет от пламени факелов отсвечивал неоном на неровностях стеклянного покрытия, придавая всему интерьеру зловещий шарм потустороннего мира. Девять гигантских стеклянных кресел установлены полукругом вокруг большого стола. Вера невольно содрогнулась, увидев тех, кто восседал в этих креслах. Каждый более двух метров роста, с запредельно развитой мускулатурой: вздувшиеся горы мышц на телах, прикрытых только набедренными повязками, казалось, вот-вот разорвут серую кожу, блестящую в отсветах факелов. Широкие плечи, массивные шеи и крупные безволосые головы, наделённые всеми человеческими чертами: уши, рты, носы. Но вот глаза, если их можно было так назвать, были просто огромны и ничем не походили на человеческие: в них не было ни белка, ни роговиц, только одна чернота; как будто, глаз состоял из одного зрачка, настолько чёрного, что могло показаться, будто у них нет глаз вообще — лишь чёрные пустые бездонные глазницы. Только слабые отблески факелов в глазах тех монстров, что сидели лицом к свету, рассеивали эту иллюзию. Они не моргали, не шевелились, и было совершенно не понятно, куда они смотрят, и вообще, живые ли это существа или кошмарные скульптуры, порождённые строителями, творчеством которых был заполнен весь этот зал.

Монстров было семеро, два кресла свободны, но внимательный Верин взгляд различил едва заметные потёртости на седалищах. Значит, двоих где-то нет — погибли или же отсутствуют по другим причинам.

— О, Великие, я привёл к вам её!

Вера даже вздрогнула, не от испуга, а от того раболепно-восторженного тона, которым Зозон прокричал эту фразу Великим Цестодам. Посмотрев на него, Вера увидела в глазах слёзы, а на лице приторное умиление. «Нет, это уже не Зозон!» — с отвращением подумала Вера о том, в кого превратился её бывший командир. Великие Цестоды не прореагировали и, пользуясь паузой, Вера внимательно их рассматривала. На теле одного она заметила глубокие рубцы, покрытые недавно запёкшейся кровью. Рассечения мышц на груди и плече были стянуты проволочными швами или металлическими скобами. Но Вера без труда различила в них следы от своих секачей. «Всё-таки я тебя достала!» — подумала она и издевательски улыбнулась этому, на вид самому молодому цестоду. Никакой реакции не вызвала её усмешка, ни малейшего движения ни в теле, ни на лице, ничего не поменялось в чёрных глазницах, уставившихся не то на Веру, не то в никуда. Не вязалась такая заторможенная неподвижность с той скоростью, с какой этот же цестод пронёсся мимо их наблюдательного пункта сутки назад, и с той ловкостью, с которой он взобрался на третий этаж, после чего моментально уничтожил весь отряд профессиональных вояк.

— Будь с нами! — одновременно проговорили все семеро цестодов.

В этот раз у Веры скакнуло сердце — после нескольких минут абсолютного молчания и полной неподвижности все семеро цестодов в унисон произнесли металлическими голосами одну и ту же фразу, причём едва приоткрыв свои рты.

Сказав это, цестоды снова погрузились в свою молчаливую неподвижность. Но слова «будь с нами» закружились в Вериной голове, повторяясь вновь и вновь. «А что? В этом мире нет ничего важнее силы и единства. А цестоды обладают и силой, и единством — и это то, что так ценно для меня. И как прекрасно было бы слиться с ними, войти в их единство и разделить их силу! Ведь они так сильны! Так прекрасны! Будь с нами! Будь с нами! Будь с…». Поток этих мыслей не прекращался, Вера чувствовала, как её отношение к цестодам меняется. Какой-то робкий голос второй части Вериного сознания пытался докричаться: «Это неправильно… Это не твои мысли… Кто-то у тебя в голове… Это они лезут тебе в голову и желают заставить думать так, как им надо…». Вере перевела взгляд на залитый красным стол, вокруг которого стояли кресла Великих Цестодов, и она поняла, что это за кровь: кровь тех, кому внедряли хозяев. Именно на этом столе происходит чудесное превращение диких в высших существ — цестодов. И это было бы избавлением — прилечь на этот стол, получить друга, который будет всегда с собой и обрести смысл жизни.

— Нет! — заорала Вера на весь зал. Это кричала вторая часть её сознания. Предательские мысли мигом улетучились из её головы.

Попытка цестодов завладеть её сознанием не удалась. Но Высшие Цестоды не шевельнулись и никак не прореагировали на этот вопль, эхо которого ещё долго гуляло по стеклянным залам и переходам. Зато Зозон задышал быстро и прерывисто. Как-будто разговаривая с кем-то невидимым и неслышимым, он отвечал:

— Да!.. Да, конечно… Я ей объясню… Она поймёт…

Когда они возвращались по коридору, Зозон дрожащим голосом упрекал Веру:

— Зачем ты так? Ты ведь ничего не понимаешь! Они хотят тебе добра!

В камере они продолжили разговор. Вера видела, что Зозон очень разочарован и явно боится не убедить Веру в своих словах:

— Ты видела сама: они сильны, они знают мысли друг друга, они могут мысленно общаться с другими цестодами и даже проникать в сознание диких. Их боятся животные. Ещё они могут долго находиться на Поверхности без костюмов. Тот Великий Цестод, которого ты ранила, пронёс тебя и армейца на руках через весь город. Это новая раса, более совершенная, чем ты и я. Это новый виток эволюции. И хозяева, которые находятся в них, тоже быстро эволюционируют. Неужели ты думаешь, что у диких в Муосе остались хоть какие-то шансы противостоять им? Не лучше ли стать их младшими братьями, как я или Даша, и начать вместе с ними завоёвывать Вселенную?

— Кто они? Откуда они взялись?

— Когда-то в лабораториях Центра создавали рабов для работ на Поверхности. Их называли морлоками. Ленточники незадолго до Великого Боя напали на одну из таких лабораторий и осчастливили всех находившихся там морлоков. Из них выжили только двое. Один стал прародителем строителей, которые создали всю эту красоту, а в будущем преобразят весь этот мир, заменив безобразные бетонные конструкции диких светлыми замками из стекла. Второй морлок, оплодотворив нескольких ленточниц и подарив рождённым от них носителям хозяев, стал родителем Великих Цестодов. Его мы называем Первым Цестодом.

— А что сейчас с ленточниками? — неожиданно спросила Вера.

— Мы уже всех отловили и уничтожили, я лично занимался этим.

— Но они как бы ваши родственники.

— Они отмершая ветвь на древе великой эволюции. Наша задача — очищать древо от усохших ветвей.

— А люди, вернее те, которых ты называешь дикими, — это тоже усохшие ветви? Ведь Великие Цестоды круче нас всех: и в мозги умеют заглядывать, и по Поверхности шастать, и здоровые такие. Зачем же им такие хлюпики, как ты?

— Нет, на данной стадии дикие Муоса — это тот наполнитель, в котором нуждаются хозяева. Великие Цестоды пока не могут долго находиться на Поверхности, да и слишком мало их. Проблема ещё в том, что Великие Цестоды оказались бесплодны, ни одна женщина — цестодка, ленточница или дикая — не смогла от них забеременеть. Только Первый Цестод даёт потомство, но скоро и эта проблема будет решена. Уже через поколение, мы уверены, Великие Цестоды будут приспособлены к беспроблемной жизни на Поверхности, и именно тогда начнётся великая экспансия Планеты. А пока что мы нуждаемся в трамплине для этого рывка, и этим трамплином является умирающий Муос с его людьми, ресурсами и научными знаниями. А для Муоса хозяева дадут вторую жизнь, жизнь, о которой его жители даже не могли и мечтать.

— Очень слабо верится в ваши благие намерения по отношению к людям Муоса, если вспомнить, что вы своровали бомбу.

— Бомбу мы не своровали, мы её забрали от вас, чтобы вы сами себя не убили и нам не навредили. Твои начальники ведь ничего не поняли из мировой истории: прослышав о бомбе, они тут же решили на неё усесться и сидеть с напыщенными щеками, мня себя богами, в руках которых судьба Муоса.

— Не понимаю, о чём ты. Бомба нужна была для того, чтобы получать энергию, — используя её, хотели открыть вторую электростанцию.

— Ха-ха-ха, — весело рассмеялся Зозон, и Вера могла поклясться, что это его веселье отнюдь не показное. — Ну наконец-то ты меня развеселила, Вера. Наконец-то у меня есть шанс убедиться, что и ты можешь проколоться, раз тебя смогли развести на такой мути. Получать энергию из бомбы? Ха-ха-ха! Да это невозможно никогда и не при каких обстоятельствах! Наш общий знакомый Якубович или Валаам в пике своей карьеры трудился над тем, чтобы заменить дистанционный запуск бомбы, который когда-то был уничтожен в кабинете Президента Америки, более простым ручным взрывателем.

— Там же был ручной взрыватель, из которого извлекли деталь, без которой он просто не работоспособен. Но в Республике уверены, что Якубович мог создать копию этой детали.

— Да нет, могу тебя заверить, что всё устройство приведения в действие бомбы с помощью ручного механизма было сугубым детищем Якубовича и его команды. Действительно, одну из деталей в целях безопасности с этого устройства сняли, но, как ты правильно сказала, Якубович мог бы её восстановить. Только зачем нам это? Важно, что дикие не уничтожат себя пока… Можешь расценивать это как отеческую заботу о вас самих же.

Вера быстро развернула перед собой хранившуюся на одной из полок памяти мысленную схему атомного заряда, которую ей показывали перед отправкой на операцию. Она запомнила её до малейших деталей. Вот аккуратная полуобтекаемая коробка в металлическом корпусе с лямками для ношения заряда на плечах. И совершенно неуместная конструкция из стоек, упоров, рычагов и пружин сверху. Именно это, как утверждал профессор Варнас, является механизмом привода заряда в действие. Всё, что приходилось видеть Вере из сделанного древними, было сделано аккуратно и компактно. Это же беспорядочное нагромождение металла было явной добавкой, сконструированной через долгое время после изготовления самой бомбы. Почему она сразу не догадалась об этом? А если бы догадалась, чтобы изменилось бы?

— Но зачем? Зачем Республике бомба? — Вера надеялась, что Зозон растеряется, и тогда она его изобличит во лжи. Но он ответил уверенно:

— А зачем были древним десятки тысяч таких зарядов? Ведь достаточно сотой части, чтоб уничтожить друг друга, но они выпустили всё! Чтобы даже мы, их потомки стенали в подземельях. Республике бомба не надо, так же как не нужны были бомбы почти всем из семи миллиардов живших до Последней Мировой. Бомба нужна тем, кто сидит наверху — Главному Администратору и его прихлебателям.

— Ну а им-то она зачем?

— Ты просто не догадываешься о беспредельности человеческой гордыни, в угоду которой люди идут на страшнейшие преступления и чудовищное безумие. Обладать тем, что в одну секунду может уничтожить всё, — это последняя мечта любого, кто обладает уже почти всем. А не веришь — найди мне другой аргумент.

Вера молчала, уставившись в сторону. Она на полную катушку задействовала оба потока своего сознания, чтобы найти аргументы против Зозона, но их не было.

— Это ещё не всё, Вера. Я должен тебе сообщить, что меня, тебя, нас всех кормили ложью, хорошо продуманной и циничной ложью. Республика — это кошмарный монстр, который пожирает в себя людей, обращая их в рабство и манипулируя ими по своему усмотрению.

Пока Зозон говорил, какая-то тревога начинала вкрадываться в её сердце. Как-будто ты идёшь, изнемогая, по длинному и трудному пути, почти дошёл до цели, но по некоторым признакам начинаешь понимать, что, скорее всего, ты ошибся в выборе направления и то, что тебе нужно, находится совсем в другом месте, дойти до которого уже не хватит ни сил, ни терпения. А Зозон, пригнувшись к Вере, говорил тихим голосом, как будто боялся, что его услышат те, о ком он рассказывает:

— Помнишь, за что меня когда-то судил следователь?

— Ты во время штурма какого-то поселения пожалел детей и женщин, и они первыми открыли огонь.

— Точно. Это было мирное поселение Кальваристы. Они отказались войти в состав Республики, и наши власти на этом как бы не настаивали. Пока не было совершено нападение на одно из соседних поселений Республики. Подозрение сразу пало на кальваристов — только они во всём Муосе татуировали головы змеями и пауками, и именно такое описание приводили выжившие жители атакованного поселения. А потом у кальваристов были обнаружены свиньи, клеймённые именно на ферме пострадавшего поселения. Реакция Республики была объяснима: поселения штурмовать, мужиков — на каторгу, остальных разбросать по Муосу. Мы сделали свою работу, даже если кто-то посчитал, что сделали её плохо.

— Ну и к чему ты мне всё это рассказал?

— Я ещё всего не рассказал. Год назад я пленил и обратил в цестоды одного из тех, кто напал на то поселение Республики. Он мне всё рассказал: и про само нападение, и про убийство пятерых поселян, и про угон свиней. И он оказался не кальваристом! Он оказался республиканцем, спецназовцем, рядовым Чёрной Пятёрки. Слышала про такую?

— Ты, кажется, когда-то в неё хотел попасть, но тебя не брали?

— Хорошо, что не взяли, видимо, я оказался недостаточно отмороженным. Чёрная Пятёрка — это внезаконное подразделение Инспектората, которое выполняет самые грязные задания, за каждое из которых следователь должен был их четвертовать. Но следователи подчиняются начальнику следотдела, который подчиняется Штабу, который подчиняется Инспекторату. И как-то так получается, что следователей не посылают туда, где поработала Чёрная Пятёрка. В той ситуации они побрились, нарисовали себе чернилами татуировки на голове, напали на бедное поселение, убили людей, угнали свиней и оставили их недалеко от Кальваристов. Ну те, конечно, обрадовались и забрали себе бесхозных хрюшек. Ты вдумайся только: Инспекторат приносит в жертву ни в чём не повинных граждан Республики, лишь бы захватить весь Муос. И это не единственный пример: тот новообращённый цестод мне ещё многое успел рассказать, пока не погиб по нелепой случайности.

Последнее несколько успокоило Веру. Вот так вот случайно погиб автор этой страшилки о проделках Республики. Конечно же, это хорошо продуманная Зозоном ложь, направленная на то, чтобы она возненавидела Республика, разочаровалась в том, что делала и отказалась от своих убеждений. Но зачем он её в этом так настойчиво убеждает, по-прежнему Вере было непонятно, и она решилась задать вопрос в лоб:

— Соломон, зачем ты ведёшь со мной эти милые разговоры? Зачем меня в чём-то убеждаешь и разубеждаешь? Зачем Великие Цестоды пытались проникнуть ко мне в мозг? Не проще ли меня просто скрутить, засунуть хозяина и дожидаться пока я стану вся ваша?

Зозон замялся. Очевидно, Вера сильно заскочила вперёд, и этот вопрос должен был быть задан несколько позже.

— Понимаешь, Вера, Великие Цестоды, да и все цестоды восхищаются теми, кто добровольно соглашается принять хозяина. Это для нас очень большой моральный стимул. И те цестоды, которые сделали свой выбор сознательно, становятся по статусу почти равными Великим Цестодам.

Прозвучало это совсем не убедительно, к тому же забегавшие глаза и отведённый взгляд Зозона сразу выдали то, что он лжёт. Значит, реакции у цестода такие же или почти такие, как и у незаражённого человека. А значит, у Веры может получиться то, что она только что задумала.

— Послушай, Зозон, меня внимательно. Внимательно послушай меня, Зозон. Только отбрось всё и слушай, слушай, слушай… Смотри на моё плечо и слушай, что я тебе говорю… Ты только не бойся за своего хозяина, ему у тебя тепло и спокойно, тепло и спокойно…

Вера говорила тихим, протяжным голосом. Она протянула руку и слегка прикоснулась к шее Зозона своими пальцами. Он не отстранился. Глаза у него застыли на одном месте, уставившись на Верино плечо, зрачки расширились, дыхание замедлилось. Кажется, у неё получилось. Стараясь не менять тембра голоса, всё тем же протяжным тоном она спросила:

— Зозон, какие планы у Великих Цестодов по отношению ко мне?

— Они хотят подарить тебе хозяина, — сквозь зубы монотонно ответил Зозон.

— Я уже это поняла. Почему они этого не сделали сразу?

— Надо, чтобы ты сама об этом попросила.

— Сама? Зачем? Почему я должна попросить хозяина сама?

— Так сказано в пророчестве.

— В каком пророчестве? — спросила Вера, от удивления чуть повысив голос, о чём сразу же пожалела: у Зозона дёрнулось веко, но гипноз пока что действовал.

— В пророчестве диггеров. Их пророчества всегда сбываются.

— Диггеров? От кого вы знаете о пророчестве диггеров?

— От диггера, который стал цестодом.

— Кто этот диггер? Где он?

— Я не знаю, он был до меня, и его уже убили… сами диггеры.

— Так что было в пророчестве?

— Я не знаю точно… О том, что придёт Дева-Воин… выберет путь цестода… станет проматерью… новая раса… весь мир… нельзя говорить… прости, хозяин…

Веко у Зозона часто задёргалось, губы тряслись, на лбу появилась испарина. Верины гипнотические установки вступали в конфликт с поступавшими от паразита сигналами. Подсознание Зозона разваливалось между настойчивыми вопросами Веры и запретами, нагнетаемые идущими от паразита импульсами.

— Зозон, твой хозяин гордится тобой, ты ему не навредишь, если скажешь, что собираются сделать со мной цестоды?

— Первый Цестод и ты… ты будешь проматерью… согласись сама… нельзя насильно… так в пророчестве… нельзя… нельзя… нельзя… не-льзя…

Зозон начало трясти, его мышцы напряглись, говорить ничего он уже не мог. Вера поняла, что сеанс пора заканчивать.

— Зозон, я даю счёт. На счёт три тебе станет хорошо, и ты всё забудешь. Мы говорили о том, что я должна стать цестодом. Ты должен убедить Высших показать мне бомбу, и тогда я соглашусь… Тогда всё будет хорошо, и твой хозяин будет счастлив… Ты будешь помнить только то, что я тебе сказала, остальное забудешь. Итак, даю счёт… Раз… Два… Три…

7

Самая тяжёлая ночь в Вериной жизни проходила на полу стеклянной камеры. Реальность здесь слилась с адскими наваждениями и обрывками воспоминаний о событиях сегодняшнего дня.

Вот картина зала, в которую её вводит торжествующий Зозон. Теперь уже девять Великих цестодов восседали на своих креслах, уставившись в никуда своими наполненными адской чернотой огромными глазницами; за ними три-четыре десятка обычных цестодов с восхищением поглядывают на своих вождей и возбуждённо ожидают предстоящее зрелище. Вскоре откуда-то вытащили существо, лишь отдалённо напоминающее Великого Цестода — ростом с обычного человека, с серой морщинистой слизистой кожей, местами покрытой кровяными нарывами, с отвратительными рогоподобными наростами, с безгубым ртом, с которого беспрерывно стекала слизь. Это был Первый Цестод, единственным «достоинством» которого было умение плодить потомство. Глядя на него, Вера с содроганием представила, что будет с нею происходить, если она просчиталась, и то, что она задумала, не выйдет. На ногах он едва держался, и, когда его отпустили, безвольно опустился на пол, безучастно поглядывая на происходящее. Но когда гноящиеся глаза Первого Цестода заметили Веру, он как-то возбуждённо встрепенулся, подался туловищем в сторону Веры и начал двигать челюстью, отчего слизи из неё потекло в разы больше. Великие Цестоды даже не взглянули на своего родителя — сам по себе он для них ничего не значил. Отцовство и детородные способности отнюдь не повышали статус этого старого похотливого монстра в обществе цестодов.

Затем, изображая на лице улыбку, под радостные аплодисменты цестодов Вера легла на стеклянный лежак. Подошла медсестра Даша, осмотрела «пациентку», предложила Вере опий — Вера отказалась. Вообще-то обычно в таких ситуациях на опий не тратились — цестодов не волновали страдания диких и других цестодов. Просто ситуация была редкой — дикий сам захотел стать цестодом, и не хотелось портить особое торжество воплями новообращаемого. Да и Вера отказалась не ради демонстрации особого мужества, а лишь с целью ни на миг не потерять контроль над тем, что с нею будет дальше происходить. Отказ Веры от анестезии был встречен ещё более громкими овациями низших цестодов.

Несколько мужчин схватили Веру за руки и за ноги, раздвинули ей челюсти, а Даша с помощью узнанных Верой медицинских инструментов, изобретённых Вась-Васем (точно такие же она изъяла у хирурга при обыске), произвела процедуру внедрения хозяина. В приступе боли, огненным колом вонзившейся ей в глотку, Вера не следила за тем, что происходит вокруг и чьего хозяина ей внедрили. Единственной её целью было не потерять сознание, не отключиться, не утратить контроль над собой. Если она не справится, её ожидала долгая жизнь с чередой оплодотворений посредством Первого Цестода и рождений новых монстров — будущих завоевателей Земли. Если она справится, она даст ютящимся в подземельях людям ещё один шанс.

Она знала, что это случится, хотя не предполагала, что так быстро. Она надеялась сама выследить базу цестодов и, если не получится, отобрать бомбу иным методом, внедриться в новый клан любыми способами. Просто не рассчитывала, что её затянут сюда захваченной в плен ещё в самом начале слежки, да притом сделают объектом каких-то местных суеверий. И всё же она готовилась к тому, что сейчас с нею происходило. Она задействовала для этого все ресурсы. Джессика пичкала её лекарствами и психотропами, в эффективности и безопасности которых толком не была уверена сама — подбирала их чисто интуитивно из того небогатого перечня, который могла предложить местная фармацея. Благо, Учёный Совет предоставил ей кое-какие полузабытые разработки лабораторий ещё старого Центра, направленные на очеловечивание ленточников и противодействие заражению. Да сама она кое-что понимала в лечении и профилактике глистовых болезней. Хотя задача мавританке была поставлена непростая — не убить червя, а лишь его приглушить, чтобы он не смог завладеть сознанием Веры. Какой-то порошкообразный набор снадобий по настоянию Джессики был вшит в уголок её спецназовской куртки, и Вере удалось перед самым обращением их проглотить. Жанна так же, как и Джессика, не спала ночами, листая отчёты её предшественников, составленные по наблюдениям за ленточниками. Наспех она разработала систему рекомендаций, внутренних установок, психологических приёмов, направленных на то, чтобы подавить захват сознания. Вера даже сходила к своему наставнику, Второму Следователю. Он угрюмо выслушал Верино повествование о предстоящей ей опасности, без эмоций сообщил, что не знает методов противодействия захвату сознания паразитами, но потом всё же добавил пару слов о том, что бы он делал, если бы оказался в такой ситуации.

Вере казалось, что она была подготовлена, но реальность оказалась куда страшнее, чем её предположения о ней. Теперь Вера корчилась на стеклянном полу от боли и недостатка воздуха, едва проходящего в лёгкие через распухшее горло. Но ещё страшнее было то надвигающееся ощущение возможного покоя, который предлагал некто беззащитный и в то же время прекрасный, совсем недавно оказавшийся в её шее. Следуя рекомендациям Жанны и Первого Следователя, Вера всеми силами переключалась то на один, то на другой канал своего сознания так, чтобы они не были одновременно захвачены пагубным желанием подчиниться паразиту. Она оказалась куда в более деструктивном состоянии, чем то, в которое она сутки назад ввергла Зозона. Её мозг раскалывался на две части, и разум рассыпался от алогичности происходящего.

Уже через час Вера начала сдавать. Всё оказалось тщетным, и выдержать это противостояние было не под силу ни одному человеку. Наивно было считать, что удастся ей, если не удавалось никому до неё. Да и к чему это сопротивление, если цестоды действительно лучше диких? Ведь она толком ничего не смогла возразить Зозону на его аргументы. Какая разница…

— Есть разница!

Вера нехотя повернула голову. Человек в чёрном балахоне с покрытой капюшоном головой стоял лицом к ней, спиной к факелу. Лица его, как всегда, видно не было. Его появление Веру раздосадовало — ведь она только что собралась сдаться и начать новую жизнь, которая, скорее всего, не так уж плоха.

— Идущий-По-Муосу? Что тебе надо? Уйди!

— Я пришёл тебе помочь.

— Мне не нужна помощь.

— Нужна, если ты рассмотришь разницу.

Начало этого отвлечённого разговора уже раздражало Веру:

— Ну и в чём разница? — резко спросила она, имея в виду «говори и отвали».

— Этот мир создан несвободным. И всё в нём от элементарных частиц до планет движется по строго заданным правилам, не отклоняясь ни на йоту. Изменить движение может только столкновение с другой частицей, движущейся по этим же правилам. Вселенная — это всего лишь сложный механизм, где всё чем-то обусловлено, и ни у одной частицы этого мира нет свободы выбора. Даже растения и животные — это тоже совокупность предсказуемостей, управляемая инстинктами. И лишь человек создан свободным. Это великий дар — возможность выбирать. Именно в этом смысл земной жизни — быть свободным и реализовать свою свободу. Мёртвое человеческое тело от живого отличается тем, что оно подчиняется мёртвым законам мёртвой материи. Цестоды, ленточники — это мёртвые существа, пусть и действуют внешне разумно. Зачем же тебе умирать раньше времени? Борись!

— У меня нет сил бороться…

— Но ты ещё борешься, раз пока не сдалась и слушаешь меня.

Вера, несмотря на нереальность происходящего, сознавала, что эта беседа отвлекает её от боли, терзающей её мозг, от манящего сладкого плена, который предлагал сидящий у неё в мозгу хозяин. Теперь неважно, откуда появился в замурованной строителями камере Идущий-По-Муосу, важно то, что беседа с ним позволяла продлить борьбу за своё «я». И надо просто говорить с ним, тем более, незнакомец выходил на орбиту тех вопросов, которые когда-то сильно волновали Веру. В Университете, перелопатив всю ту литературу по философским вопросам, которая не попала во внимание щепетильных комиссий по переводу книг в макулатуру, Вера имела, что спросить у Идущего-По-Муосу:

— Я согласна с тем, что у человека есть свобода выбора. Но ты говоришь, что в этой свободе — смысл жизни. То есть, я могу поступать так и эдак — это и есть весь смысл моего существования? Но все те, кто уже умер, так и делали — они поступали, как считали нужным или просто как им хотелось. И всем им одна участь — смерть, разлагающийся труп, ничто. В день Последней Мировой сгорели миллиарды людей: плохих и хороших, волевых и безвольных, гениев и преступников, управлявших государствами и младенцев, не сделавших ни одного шага. Какой же смысл был в том, что они сделали или могли сделать до того дня?

— Ты согласилась с тем, что у человека есть свобода выбора. А значит, должна признать: нечто, делающее человека человеком, чуждо мёртвой материи, такой свободы не имеющей, вернее, это нечто выше материи. Его называют разумом, сознанием, душой. Оно не из этого мира, а послано в этот мир с какой-то высокой целью и заключено в физическое тело с тем, чтобы эту цель осуществлять.

— Десятки тысяч узников тюрьмы под названием Муос едва сводят концы с концами, и их каждодневная цель — добыть кусок, который можно запихать себе в желудок и в желудки своих близких. Это ты и называешь смыслом жизни для имеющих свободу выбора?

— Типичная ошибка сильных мира сего — оценивать значимость действий по масштабам их внешнего проявления. Те, кто двигает армиями, совершает научные открытия или находится, как ты, на острие исторических событий, мнят себя важнее тысяч других людей. Но на самом деле, каждый человек имеет абсолютную важность. Настоящие битвы происходят не между армиями, а в сердцах людей, — это ещё кто-то из древних сказал. И твоя победа или поражение в сегодняшней схватке ничуть не важнее победы над самим собой какого-нибудь голодного полупарализованного инвалида в самом забитом поселении Муоса, который из жалости отдаст ещё более голодному незнакомцу картофелину из своего пайка. Просто так расставились события и сошлись жизненные линии, что твой выбор сегодня здесь, а у инвалида — на его кушетке.

— И всё равно, я не пойму, в чём же смысл: выйду я с победой сегодня или нет, отдаст инвалид картофелину или съест сам — разницы никакой. Рано или поздно подохну я, сдохнут проигравшие и выигравшие, умрёт инвалид и тот, с которым он поделится или не поделится своим пайком. Какой же смысл в нашем выборе?

— Высший смысл, который не вмещается в масштабы этого мира. Его чувствуют все люди: и такие интеллектуалы, как ты, и безграмотные простецы, и даже дети, причём последние ещё острее, чем мы. Впрочем, все подробности ты сможешь достать из своей памяти: то, о чём тебе просто и без философских изысков рассказывали твоя мама и твой отец, который, насколько я помню, был капелланом поселения. То, что ты тогда просто брала на веру, как абсолютную истину, а потом всеми силами старалась отбросить и забыть, — именно это составляет высшее знание об этом и том мире. Захочешь, найдёшь ответы на эти вопросы сама. А пока что тебе пора…

Вера с досадой услышала чавканье строителей у двери. Ей же нужно было выяснить у Идущего-По-Муосу всё до конца, но камера оказалась пуста. Это было, как издевательство, — в очередной раз пытались развалить с трудом сформированное ею цельное жизнепонимание, не потрудившись дать чего-то, определённого взамен того, что бы могло опять дать покой её душе (странно, после общения с этим привидением она уже оперирует термином «душа»). Подымаясь с пола и выходя навстречу приветливо улыбающемуся Зозону, Вера вдруг поняла, что прошли целые сутки — предельно большой срок обращения дикого в цестода. Она чувствует в своей шее паразита, который ни на секунду не оставляет попыток завладеть ею, посылая болезненные импульсы в мозг. Но он проиграл — Вера не сдаст своего «я». Схватку с паразитом она выиграла: благодаря своим диггерским навыкам, сотворённой Джессикой отраве, аутотренингу от Жанны или же благодаря беседе с Идущим-По-Муосу, который, скорее всего, является эфемерным порождением её перегруженного мозга. Но этот незнакомец, живой или виртуальный, снова поставил вопросы в её жизни, до разрешения которых умирать она не собирается.

8

Вера одним взглядом могла устанавливать количество объектов — это было одной из способностей следователей. Девять Великих Цестодов, восседающих на креслах, сорок два низших цестода и Первый Цестод, сидящий на лежаке и возбуждённо поглядывающий на Веру, — всего пятьдесят два. На это шоу были собраны почти все цестоды Муоса, за исключением тех, кто находился в Республике и не мог прийти, не вызвав подозрение у республиканцев. Именно сейчас, в присутствии их всех должно было свершиться зачатие новой расы, об этом Вере поведал Зозон. Она во время гипнотического сеанса с Зозоном догадывалась о той роли, какая ей была определена в Цестодиуме, но когда это было сказано прямо в лоб без всяких обиняков, это сообщение вызвало у Веры позывы к рвоте — женские рефлексы в ней всё же были сильнее всяких установок. И ей едва удалось не выдать своих чувств и изобразить радостное согласие, чего, впрочем, не требовалось, так как оно предполагалось изначально. Низшие цестоды ликовали, крича и махая руками, Первый Цестод ронял слюну и издавал какие-то хрюкающие звуки, Великие Цестоды оставались абсолютно неподвижны.

Возле лежака лежало Верино оружие — двойные ножны с мечами и незачехлённые секачи, с которых никто не потрудился стереть запёкшуюся кровь Великого Цестода. Зозон сообщил, что помимо роли наложницы Первого Цестода, ей также доверено его охранять. Все присутствовавшие чувствовали в Вере червя и, конечно же, не догадывались о том, что Вера не стала цестодом, поэтому ей было сразу возвращены средства для обеспечения безопасности монстра-осеменителя.

Она подняла секачи вверх, как бы демонстрируя некий ритуал приветствия, чем вызвала ещё больший восторг толпы. Рядом с лежаком стояла тележка с ящиком, в котором Вера безошибочно узнала ядерный заряд. Зозону всё же как-то удалось организовать доставку бомбы на эту дикую свадьбу, следуя удачно заложенной в его подсознание установке. Непонятно, как он объяснил необходимость присутствия этого неуместного атрибута другим, да и самому себе. Рядом с тележкой стоял Якубович-Ваалам в грязной лабораторной униформе, с восхищением рассматривающий Веру. Он даже немного отступил в сторону, как бы предлагая ей самой осмотреть его детище. Вера развела руки с секачами в стороны, наклонилась к заряду, прикрыла глаза, положила секачи на тележку и почтительно прижалась лбом к ящику. С близкого расстояния Вера удостоверилась в том, что привод полностью собран — Якубович всё-таки смастерил и вставил недостающую деталь. Делала она всё это предельно плавно, и у неё получилось убедить присутствующих в том, что это какое-то ритуальное действо — оно было здесь уместно, ведь новообращённой Вере, явление которой якобы предсказано в диггерском пророчестве, приписывалась какая-то мистическая роль. Поэтому никого не напугали несколько быстрых, но не суетливых, движений Вериных рук, снявших предохранители и ограничители, и с помощью главного рычага приведших механизм в режим боевого взвода. Никого, кроме Якубовича.

— Пискнешь — дёрну рычаг! — процедила сквозь зубы ему Вера. — Знаешь, что будет.

У Якубовича полезли на лоб глаза, он не сразу сообразил, что сделала Вера. А теперь было поздно, если она действительно дёрнет рычаг, всех хозяев в этом зале ждёт конец. Конечно же, он промолчал.

— О, Великие Цестоды! Если я дёрну этот рычаг — во внешней оболочке бомбы произойдёт взрыв, который сожмёт плутоний. После этого в мгновение произойдёт необратимая реакция и немыслимая силища вырвется наружу. Все вы и ваши хозяева в тот же миг превратятся в пар. Взрыв сотрясёт весь Муос, которому с котором времени придёт конец — погибнут даже те цестоды, которых сейчас с нами нет. Якубович, подтверди!

— Да-да! Она говорит правду! Нельзя, чтобы она дёрнула рычаг, — надрывно закричал находившийся на гране истерики Якубович.

В ту же секунду она почувствовала агрессивное присутствие чужой воли в своей голове, требующей отойти от заряда. Но она и к этому была уже готова.

— О, Великие Цестоды, если вы не оставите меня в покое, беда случится прямо сейчас.

Великие тут же прекратили своё ментальное нападение. Остальные толком не понимали, что происходит, но тревога от Великих Цестодов переходила и к ним. Первый Цестод жалобно заскулил, сполз с лежала и спрятался за ним. Вера отходила к двери, таща за собой тележку.

— Всё хорошо, вы все молодцы, а значит, ядерного взрыва не будет. Вера щёлкнула ещё несколькими переключателями на заряде и с силой толкнула тележку вперёд, крикнув:

— Якубович, держи!

Бывший глава лаборатории бросился на встречу летящей к нему тележки, схватил заряд и попытался понять, что именно сделала Вера. Но Вера суеты Якубовича уже не видела, она неслась по коридору, считая секунды. В зале прогремел взрыв…

Атомные заряды этого вида разрабатывались для размещения на военных базах, находившихся на территориях иностранных государств, дружественность которых была очень зыбкой. В случае переворота в государстве база подлежала эвакуации, а всё, что не могло или не успевало эвакуироваться, — не должно было попасть в руки бывших друзей. Но далеко не всегда имелась необходимость именно в тотальном уничтожении базы и прилегающей территории посредством ядерного взрыва, который на месте базы создаст кратер, а заодно уничтожит несколько близлежащих городков страны, оказавшейся столь негостеприимной. Иногда достаточно было просто «отравить» базу, расплескав по ней ядерное содержимое бомбы. Можно было заряд просто вынести на высокое открытое место посреди базы и запустить другой режим привода в действие заряда. Тогда небольшой взрыв изнутри, вместо сжатия плутониевой начинки, наоборот его разбрасывал во все стороны, делая на десятилетия заражённой территорию в несколько футбольных полей, превращая тем самым базу в радиоактивный могильник.

Возможность приведения заряда в действие двумя способами была предусмотрена в дистанционном приводе-ноутбуке к нему. Эту же возможность повторил и Якубович в своей лаборатории, заменив электронный привод механическим. И в последнее мгновение он понял, что именно сделала Вера до того, как толкнула тележку к нему. Несильный взрыв ранил разлетевшимися осколками корпуса некоторых цестодов и только стоявшего рядом Якубовича разорвал на куски. Если бы этого не случилось, он бы сообщил цестодам, что помещение заражено. Он бы посоветовал всем тщательно помыться, одежду выбросить, а это обиталище оставить навсегда и искать другой цестодиум. Послушай они его советов — многие бы перенесли тяжёлую лучевую болезнь, но выжили бы и продолжили своё дело. Однако ничего сказать он не успел, и все цестоды останутся жить в Цестодиуме, будут дышать радиоактивным воздухом, питаться заражёнными продуктами и носить на себе наслоения разбросанных взрывом радиоактивных веществ, не понимая, почему у них стали появляться язвы и болезни, и почему они начали умирать один за другим.

Впрочем, взрыв и радиоактивный выброс сразу же дурно сказались на цестодах — некоторые потеряли сознание, кого-то тошнило. Только Зозон выбежал за ней ещё в тот момент, когда Якубович ещё рассматривал в руках заряд.

Вера бегала по остекленевшим ходам, ища выход, а когда увидела долгожданные бетонные стены, не инкрустированные строителями, там её уже ждал Зозон. Он разминался, покручивая мечом. Как не странно, но именно эти до боли знакомые движения, напомнили ей того прежнего Зозона, человека сильного и доброго, человека, искавшего истину и старающегося не причинять зла женщинам и детям. Но посмотрев в пустые безжизненные глаза Соломона, она ещё раз убедила себя в мысли, что Зозон умер, умер ещё в Госпитале. А перед нею разминается труп Зозона, двигающийся труп, унаследовавший навыки того, кто когда-то жил в этом теле.

Сзади слышались крики. Опомнившиеся цестоды выбежали из зала и искали Веру. Наверняка Великие Цестоды участвовали в преследовании, а значит, времени у неё было не больше полуминуты. Да и на долгий бой она была сейчас неспособна: сказывалось психическое истощение в борьбе с неустанно стучавшимся в её сознание червём. Она в три шага разогналась, метнула в Зозона левый секач и упала на спину ногами вперёд, проехав несколько метров по скользкому стеклянному полу. Пока Зозон отбивал секач, отвлекшись и не поняв манёвра соперницы, Вера оказалась сзади него, быстро вскочила на ноги и нанесла мощный удар по шее вторым секачём. Зозон выронил меч, схватил руками кровоточащее рассечение, обернулся и посмотрел на Веру. И ей показалось, что в этом взгляде узнавался тот старый, настоящий Зозон. Услышав приближающийся топот, Вера подхватила брошенный секач и скрылась во мраке коридора, оставив Зозона дожидаться второй смерти.

XI. Психологи

1

Не было ни одного человека, кому выпал жребий выжить в день Последней Мировой и для кого случившееся не стало тяжёлым психологическим потрясением. Гибель оставшихся наверху близких, осознание безвозвратной утраты прежнего образа жизни, невыносимые условия пребывания в условиях скученности в замкнутом пространстве, голод и лишения первых месяцев пребывания под землёй, болезни и мор тысяч людей стали причиной стресса для каждого спустившегося под землю. Правда, переживали случившееся по-разному: кто-то впадал в ступор, кто-то истерил, кто-то терпеливо всё переносил, кто-то становился агрессивным, а многие просто сходили с ума. Никогда этот видавший беды народ не оказывался в такой отчаянной ситуации.

Уже в первый день Президентом Валерием Иванюком было дано распоряжение о создании психологической службы МУОСа, в который набирались выжившие психологи, психиатры, психотерапевты. Трудно переоценить то, что сделали эти люди: наряду со священниками разных конфессий они выводили из тяжелейших депрессий и стрессовых состояний сотни людей, давали им надежду, помогали лояльней взглянуть на те условия, в которых они вынуждены жить. Забывая о том, что они тоже люди, испытавшие не меньшие психологические потрясения, психологи сутки напролёт пропускали через себя проблемы чужих людей, и во многом благодаря их самоотверженному труду, в первые месяцы и годы Муос выжил, а не утонул на дне глобальной депрессии или не сгорел в агрессивных вспышках, любая из которых, словно детонатор, могла взорвать толпу, ввергнув всех выживших в агонию всеобщего буйного помешательства.

Не все психологи выдержали чудовищные психические нагрузки, груз чужих страхов, маниакальных идей и проблем — многие из них уходили на другие, более спокойные работы, а некоторые и сами сходили с ума. Но зато оставшиеся прошли такую профессиональную практику, которой не было ни у одного специалиста их профессии на протяжении столетий. Нарабатываемый опыт обобщался, успехи в сглаживании конфликтов психологической службой тщательно исследовались, и в дальнейшем наработанные удачные методы применялись другими психологами. Уже вскоре каждый психолог умел быстро устанавливать психологический контакт, по словам, поведению, жестам и мимике тестируемого быстро определять его психотип, особенности характера и склонности поведения. Особо изучались полиграфические методы, позволявшие по внешним признакам определить, говорит ли тестируемый правду или же врёт. Ну и конечно, каждый психолог обладал навыками гипноза и нервно-лингвистического программирования — и это давало значительные преимущества при оказании помощи людям, оказавшимся в критических состояниях.

Шли годы, люди постепенно привыкали к жизни под землёй, нуждающихся в психологической помощи становилось всё меньше. Но надобность в психологах не прошла — наоборот, их функции всё расширялись: теперь они участвовали в отборе кандидатов на важнейшие должности (в Инспекторат и администраторами поселений), поскольку любая ошибка в назначении в критических условиях Муоса могла оказаться пагубной. Психологов привлекали к разрешению конфликтов внутри поселений, к выявлению и пресечению признаков возможного неповиновения, их звали на допросы преступников и бунтарей, они обучали навыкам нервно-лингвистического программирования и полиграфического тестирования следователей, они участвовали в подготовке военных операций и даже в разработке законов.

С развалом Единого Муоса психологическая служба была сохранена только в Центре. Во времена противостояния с ленточниками именно инспектора-психологи, подключившись к изучению пленённых ленточников, достаточно чётко определили их особенности поведения, отличающие симбионтов от обычных людей, выявили слабые и сильные стороны заражённых. Тем самым победа в Великом Бое была отчасти и заслугой психологов.

С образованием Республики психологическая служба была укреплена, ей были приданы новые полномочия и функции. Теперь работа специалистов этого подразделения Инспектората мало походила на то, чем занимались их предшественники в первые месяцы после Последней Мировой. Сейчас их главной задачей стало манипулирование сознанием отдельных людей и целых поселений…

2

— Я бы не советовала тебе сейчас уходить, приступ может повториться в любую минуту; подождала бы ещё дней пять, Король не против, — сказала Джессика, не особо рассчитывая на то, что вечно куда-то спешащая пациентка её послушается.

Вера перебирала содержимое своего следовательского рюкзака, чтобы убедиться, что всё на месте. Три дня назад, придя в себя сразу после очередного приступа, она услышала какой-то подозрительный шёпот рядом со своей кроватью. Чуть приоткрыв глаза и покосившись, она заметила три курчавые чёрные головы, владельцы которых тщательно перебирали вещи в её рюкзаке, внимательно их рассматривая и строя версии об их назначении. Странная белокожая молчунья-следователь, появившаяся в Резервации, вызвала повышенный интерес со стороны негритят. Сначала они совершали попытки завладеть загадочными круглыми пилами, поэтому Вере пришлось держать секачи под слежавшимся тюфяком. А сейчас вот добрались до рюкзака.

— Эй! — вскрикнула Вера и тут же пожалела об этом. От испуга трёхлетняя девчушка, вздрогнув, выронила только что ею открытую баночку с дактилоскопической сажей, и чёрное облачко порошка сделало негритят ещё чернее. Они закричали и бросили бежать, роняя по пути то, что только что подоставали из Вериной поклажи.

Ревизия рюкзака не выявила недостачи, за исключением баночки сажи. Вера достала зачехлённые секачи из-под тюфяка и повесила их на пояс.

— А когда приступы пройдут?

— Я не знаю, — пожала Джессика плечами. — Ты же первая излечившаяся.

Вырвавшись с Цестодиума, Вера прибыла в следотдел, написала рапорт и сразу же направилась в Резервацию. Штаб настаивал на проведении операции по удалению червя в Госпитале, но Вера свою жизнь и здоровье доверяла только врачу из Резервации. Сама операция по извлечению паразита прошла удачно, но как только Вера пришла в себя, начался приступ. Впрочем, Джессика о такой возможности предупреждала — то, что она почерпнула из записей врачей и учёных, исследовавших когда-то пленённых ленточников, давало неутешительные прогнозы. Паразит, посылая в мозг сигналы, программировал его на то, что при их прекращении мозг должен остановить свою работу, и носитель умирал вместе с червём от внезапного паралича внутренних органов. Вера была особенным пациентом, не сдавшимся червю, да и те снадобья, которые скормила Джессика Вере перед её уходом на задание, должны были прибить активность паразита. Но полной гарантии того, что удаление пройдёт без последствий, Джессика не давала. Чтобы снизить риск, она убивала червя постепенно, дважды в день делая Вере болезненные инъекции прямо в раневой канал раствором с постепенно повышаемой концентрацией опия, антибиотика и яда. И всё-таки, когда всё угасавшие импульсы от червя совсем перестали поступать в привыкший к ним мозг, это вызвало у Веры шок.

Это случилось задолго до того, как опийная анестезия должна была отпустить Веру. Её пробудило чудовищное чувство одиночества, безнадёги, отчаяния, не совместимого с человеческой жизнью. Сбитый с толку мозг дал сбой во всех своих отделах, вызвав кошмарные зрительные, звуковые и осязательные галлюцинации. Палата вытянулась в длинный мрачный туннель и стала наполняться пронизывающим до костей холодом. Зловещий шёпот со всех сторон вторил: «Убийца! Убийца! Убийца!». Невидимые липкие руки толкали и щипали её. Вера поднялась с кровати и побежала вглубь туннеля. Адский хохот сопровождал её бег. Она чуть не столкнулась с Зозоном, который так и стоял, как она видела его в последний момент, держащимся руками за кровоточащий порез на шее. Он выкрикнул, обращаясь к Вере: «Мы все бежим по туннелю, в конце которого — смерть» и захохотал. Вдруг его лицо, туловище, руки начали шевелиться, словно всколыхнутый кисель; натянувшаяся кожа местами разорвалась и из разрывов выпадали черви, пожиравшие Зозона изнутри. Уже скоро на месте Зозона выросла куча, кишащая червями, быстро расползающимися в стороны. Ей надо было бежать дальше, и она попыталась обойти кучу, но босые ноги наступали на ползущих червей, отчего они противно лопались, разбрызгивая по сторонам слизь. Сотни детских голосов заорали: «Не надо, мама!». Боясь двинуться с места, Вера присела и увидела, что это не черви, а тысячи крошечных человеческих младенцев копошатся на полу; а там, где она только прошла, остались кровавые пятна, раздавленные человеческие трупики и полураздавленные тела младенцев. Они плакали, кричали: «Не надо, мама!», а истеричный крик темноты «Убийца! Убийца! Убийца!» сверлил насквозь душу Веры.

Вере хотелось умереть — она закричала и очнулась. Сознание вернулась, но с ним пришла и депрессия, невыносимая, ломающая волю и желание жить, двигаться и думать. Еле шевелящиеся в этом апатичном клейстере мысли возвращались к тому, чего она уже не чувствовала в своей шее — она начинала сожалеть, что избавилась от червя. В красном сумраке отвращения к жизни иногда возникало лицо Джессики, пытавшейся поговорить со своей заторможенной пациенткой, но та не хотела общаться ни с кем, и ей было абсолютно всё равно, что с ней происходит сейчас или будет происходить в будущем. Лишь на следующий день голодный спазм в желудке побудил Веру думать, и она через силу стала выплёскивать жижу безволия из своего сознания. Она заставила себя спросить Джессику о том, что с нею происходит, но та лишь пожала плечами, предложив ей немного опия или обратиться за помощью к инспектору-психологу Жанне, с которой успела пообщаться в начале Вериного задания. Для Веры и то, и другое было неприемлемо. Тогда Джессика ограничилась какой-то настойкой из плесневых грибов, и Вере постепенно становилось легче. Но потом случилось ещё три приступа, причём один в тот момент, когда Вера шла по палате — она упала и свернулась в позе зародыша, пролежав так в течение нескольких минут с открытыми глазами и перекошенным лицом. Как Джессика ни пыталась её привести в чувство, у неё не получалось, а когда всё-таки Вера очнулась, очередная волна депрессии накрыла её на несколько часов. Впрочем, промежутки между приступами становились больше, и каждый последующий переносился всё легче.

Джессика проводила Веру до выхода с Резервации.

— Пока, подруга.

Как странно: «подругой» её называют и Джессика, и Жанна, но насколько по-другому это слово звучит в исполнении весёлой мавританки! Действительно, если не считать Вячеслава, которого она уже, кажется, окончательно вычеркнула из своей жизни, Джессика — единственный близкий ей человек. Как это нелепо! Во всём Муосе она доверяет только одному человеку, принадлежащему другой расе, предок которого, прилетев поработить Муос, был заклятым врагом её предков. Она трижды без страха ложилась под скальпель той, которую неорасисты считают «генетически бесперспективной линией». И в отношении к ней у Джессики нет и следа корысти, лицемерия или раболепия. Доктор держится предельно независимо от всех и, кажется, никого не боится. Не обращая внимания на Верину депрессию, она с присущим ей юмором похвасталась двукратным сватовством к ней Администратора Резервации, которого по привычке все здесь называют королём или кингом, — того самого, который когда-то выбрал из всех претендентов для поступления в Университет именно Джессику. Причём в первый раз Джессика обещала кингу «подумать», а во второй раз заявила, что в случае излишней назойливости она «заберёт своё обещание подумать». Судя по всему, возможность отказа от такого предложения для местных девушек было сродни сумасшествию.

— Пока, подруга, — ответила Вера и неожиданно для себя улыбнулась.

Когда она уже входила в проём открытого дозорным выхода из Резервации, улыбнулась ещё шире, услышав весёлый совет врачихи:

— Вера, чаще улыбайся. Улыбка разгоняет грустные мысли и делает красивым даже твоё новое лицо…

— Старое, скажем прямо, тоже было не очень… — не оборачиваясь, попыталась пошутить в ответ Вера.

Джессика не могла лишить себя возможности сказать последнее слово. Хихикнув, она бросила уже скрывающейся из вида Вере:

— Я знаю кое-кого, кому оно ой как нравилось!

3

— Итак, Варнас, даже не пытайтесь меня дурить! Я лично видела устройство ручного привода. Это, несомненно, сложное и добротно сделанное приспособление, но оно не было сделано древними — для них это было бы жалкой пародией на те механизмы, которые делали они сами. Это было сделано в лаборатории Республики, а если быть точнее — в лаборатории Якубовича. Я не механик и не учёный. Но тех крупиц информации об устройстве ручного привода, которыми вы просто вынуждены были со мной поделиться, да того, что я увидела своими глазами, достаточно, чтобы понять простую истину: всё, что делалось с зарядом в этой лаборатории, делалось только для того, чтобы его можно было взорвать. Вы, Варнас, немного прогадали со мной — в своё время я была довольно любознательным студентом и кое-что читала о том, как древние получали энергию. Так вот, в Муосе невозможно соорудить атомную станцию, и вы этого не могли не знать. Всё, чем занималась курируемая вами лаборатория, — это реанимирование атомной бомбы для её использования по прямому назначению. Так вот, я хочу знать, Варнас, зачем вы это делали?

Вера нависла над Варнасом, который, обхватив руками голову, согнулся, сидя на мягком кресле в своём небольшом, но уютном кабинете. В этом бункере размещался Учёный Совет и несколько самых важных лабораторий. Вера имела право доступа в любое помещение Республики, поэтому и сюда она попала беспрепятственно. Сначала Варнас даже был рад или показал вид, что рад, приходу Веры. Он один из немногих в Республике знал о той угрозе, которая нависла над Муосом. При этом его судьба могла сложиться трагично ещё до взрыва, если бы миссия Веры провалилась, — он был бы однозначно обвинён в найме ненадлежащих кадров. Но раз бомба уничтожена, значит и его устранять нет никакой необходимости. На радостях он сначала даже подумал, что следователь явилась персонально ему сообщить эту отличную новость, о которой его чуть раньше уведомил Инспекторат. Но та, которую он лично инструктировал о конструкции ручного привода бомбы (заверив, что этот механизм существовал уже с момента её обнаружения), не стала хвастать победами, а сразу же приступила к жёсткому допросу.

— Я ничего не знаю… нет-нет… мы хотели получить энергию… — жалко лепетал профессор.

— Профессор, вы же умный человек, задумайтесь, — почти ласково проговорила Вера в самое ухо учёного. — Вы уже лжёте следователю. А потом я попрошу показать мне документы, связанные с разработками в лаборатории Якубовича, из которых будет видно, что вы создавали бомбу. Если же вы скажете, что они потерялись или уничтожены, я возьму вас под руку, и мы их поищем вместе — и окажется, что вы не только лгали следователю, но и пытались утаить вещественные доказательства. И это вкупе с увиденным и услышанным мною у тех, кто похитил атомный заряд, даёт мне право, Варнас, признать вас заговорщиком. Вы, вопреки воле Учёного Совета и Инспектората, поручившего вам получить энергию из бомбы, вступили в сговор с Якубовичем и создавали устройство для уничтожения Муоса или, по крайней мере, для шантажа Республики. Это — государственная измена, наказание — умерщвление на месте без права выбора способа казни.

Варнас тяжело дышал, испарина покрыла его лоб, на Веру он не смотрел, всё также раскачиваясь в кресле. Потом он отчаянно выдохнул:

— И так казнь, и так смерть… Не уверен, следователь, что тебе понравится то, что я скажу… Ну, раз ты решила залезть в бутылку — валяй. Да, мы изначально делали привод для бомбы, хотя в Учёном Совете считали, что мы стараемся получить из бомбы энергию. Делать привод к бомбе я поначалу отказывался, я говорил, что любой взведённый арбалет рано или поздно выстрелит! Тем более — атомная бомба внутри Муоса. Но меня не слушали. Мне было дано задание под угрозой потери членства в Учёном Совете, и я должен был его выполнить. Кто ж знал, что так получится…

— Дальше Варнас, кто вам дал задание?

— Главный Администратор через своего Советника.

— Главный Администратор? Советник? Но зачем это им? Взорвать Муос меньше всего должно хотеться главным людям в Муосе!

— Главный Администратор не хочет взрывать Муос, он хочет забросить бомбу в Московское метро…

— В Московское метро? Вы в своём уме, Варнас?

— Я вам сказал, что знал, а проверять и уточнять — это ваша работа.

4

Кабинет начальника следотдела не знал такой психологической напряжённости, которая имела место здесь последние десять минут. Никто не кричал, не повышал голоса, лишь монотонные голоса, лаконичные фразы и дословные цитаты из Закона:

— Начсот, в соответствии с параграфом триста тридцать восемь, вы обязаны предоставить по требованию следователя рапорт другого следователя о результатах проведённого им расследования.

— Шестой следователь, примечание к параграфу триста тридцать восемь гласит, что следователь должен сообщить, для установления каких обстоятельств ему необходим рапорт другого следователя.

— Начсот, я повторяю, что рапорт Шестого следователя (абсолютный номер — двадцать один) по обвинению поселения Кальваристы мне необходим для проверки информации о преступных действиях иных лиц, которые не были осуждены следователем. Данная информация поступила в рамках расследования хищения атомного заряда из лаборатории Республики.

— Шестой следователь, вы сдали рапорт о результатах данного расследования — расследование завершено. Нападение Кальваристов не имеет никакого отношение к Цестодам.

— Начсот, в соответствии с параграфом двенадцать, каждый следователь в случае поступления информации о готовящемся, совершаемом или совершённом преступлении, а равно информации о ненадлежащем или неполном расследовании, проведённом им лично или иным следователем, обязан немедленно принять меры к проверке данной информации и при необходимости инициировать новое или дополнительное расследование.

— Шестой следователь, в соответствии с шестым пунктом названного вами параграфа расследование вправе поручить только начсот. Я вам его не поручаю.

— Начсот, почему?

— Шестой следователь, после выздоровления вы обязаны были явиться в следотдел для получения нового задания. Но мне поступила информация о несанкционированном проведении вами расследования по закрытому делу о хищении атомного заряда. Член Учёного Совета Варнас подал жалобу на вас Главному Администратору.

— Начсот, я не занималась расследованием по закрытому делу. Я проверяла информацию об ином совершённом, а возможно, совершаемом или готовящемся преступлении. В соответствии с параграфом двенадцать, следователь обязан санкционировать у начсота расследование, но не проверку информации. Поэтому я не нарушила Закон и требую немедленно мне предоставить рапорт Шестого следователя (абсолютный номер — двадцать один) для проверки информации о ненадлежащем расследовании. В случае, если данная информация не подтвердится, проверка информации будет закончена.

— Шестой следователь, я удовлетворяю ваше требование. Вы получите рапорт Шестого следователя (абсолютный номер — двадцать один) по обвинению поселения Кальваристы. При этом я предупреждаю, что мною будет рассмотрен вопрос о начале проведения в отношении вас внутреннего расследования в связи с совершением серии немотивированных действий. В случае, если внутреннее расследование будет начато и по его результатам будет установлено, что вы нарушили Уголовный Закон или не способны осуществлять функции следователя, скажем, из-за последствий заражения…

— …в таком случае, я себя умерщвлю, — закончила за своего начальника Вера.

Вера прочитала рапорт — два изрядно пожелтевших листа, исписанные крупным почерком следователя с абсолютным номером двадцать один, ныне являющегося Первым следователем. Никакого нарушения внутренней логики в составлении рапорта она не выявила. Кроме узнавания жителями потерпевшего поселения Кальваристов по их приметам, а также обнаружения похищенных свиней в данном поселении, в рапорте приводился ряд других доказательств, в том числе результаты скрытого психологического тестирования допрошенных лиц, выявление противоречий по результатам перекрестного допроса и так далее. Единственное, что смутило Веру, — это полное отрицание вины всеми выжившими. Но это тоже можно было объяснить: большая часть мужского населения Кальваристов погибла в результате операции спецназа по захвату поселения, и среди них могли оказаться все те, кто участвовал в разбойном нападении. А причиной краткости рапорта, излагавшего результаты столь обширного расследования, мог быть просто особый стиль изложения тогда Пятого, а ныне Первого следователя.

— Шестой следователь, каковы результаты перепроверки рапорта Первого следователя (абсолютный номер — двадцать один)?

— Начсот, информация о ненадлежащем расследовании дела по обвинению Кальваристов не нашла своего подтверждения.

Начсот внимательно посмотрел на Веру, принял от неё рапорт, не спеша положил его в пронумерованную папку, папку вставил в определённое для неё место в своём сейфе, сейф запер на ключ и только после этого сообщил:

— Шестой следователь, вам три часа на отдых, после чего прибыть ко мне для получения нового задания. Я вынужден сделать вам замечание о признаках поддержания личных связей. Неделю назад от дозорного на входе в Штаб поступило сообщение о том, что какая-то девушка, представившаяся Татьяной и утверждающая, что является вашей подругой по Университету, требует немедленной встречи с вами якобы по личному вопросу. После этого она же приходила ещё несколько раз, пока вы были на задании, потом лечились, и теперь снова вас ждёт на входе. Я настаиваю на том, чтобы вы встретились с нею, после чего доложите о характере ваших взаимоотношений, причине, побудившей её искать встречи с вами, и состоявшемся разговоре. В любом случае вы должны понимать, что происходящее не умаляет у меня количество поводов для назначения в отношении вас внутреннего расследования.

— Танюша? Встречи со мной? По личному вопросу? Ничего не понимаю…

— Верка! — Танюша бросилась обниматься, абсолютно не комплексуя перед следовательской униформой и по наивности не переживая за возможную дискредитацию своей подруги.

Вера, взяв руками за плечи свою маленькую однокурсницу, негрубо отстранила её от себя. Сделала бы это грубее, если бы не круглый животик Танюши, который уже было тяжело скрыть. Танюша за эти пару лет всё-таки повзрослела, детскости в чертах её лица чуть поубавилось, отчего лицо её стало ещё милее. Конечно же, ей хотелось пообщаться с Танюшей — нормальные девчачьи потребности поговорить и послушать новости не умерли в ней, они просто были скрыты под железобетонным слоем чуждых нормальному человеку установок, которых она была вынуждена придерживаться:

— Татьяна, ты хотела срочно поговорить со мной. Извини, у меня немного времени.

С почти нескрываемой обидой Танюша заспешила отвечать с поддельной холодностью:

— Конечно-конечно… Ты же — следователь… Ладно, слушай внимательно. Я сейчас работаю в Инспекторате и курирую Университет. Ещё месяц назад ко мне обратился Вячеслав Максимович и сказал, что его могут арестовать. Он говорил, что его ложно обвиняют в измене Республике. Он опасался, что его могут арестовать, и если это всё-таки случится, просил об этом сообщить тебе. Он был уверен, что ты-то точно разберёшься в его невиновности. А дней десять назад из Университета сообщили, что приходил следователь и судил Вячеслава к бессрочной каторге на Поверхности. Я приходила к Штабу, но мне отвечали, что тебя всё нет. Отец ребёнка (Танюша погладила себя по животу) — инспектор по принудительным работам — по моей просьбе узнал, что Вячеслава направили на каторгу «Динамо». Но ты сама понимаешь, что будет с моим мужем, если кто-то узнает про утечку служебной информации. Короче, поступай, как знаешь, только знай, что он тебя очень любил и сейчас любит. Всё, будь здорова, следователь…

Танюша развернулась и пошла, немного покачиваясь в стороны. Вера прислонилась к стене — у неё начинался новый приступ.

5

— Кто? — недружелюбно спросили из-за двери, отреагировав на сильный стук.

— Следователь.

За дверью засуетились, приоткрыли смотровой лючок, а потом спешно открыли дверь. Запах испражнений, мочи, пота, разложения ударили Вере в нос. Лучина освещала тесный коридорчик, на полу которого стояли два драных кресла, давным-давно вырванных из автомобилей.

— Захадытэ, слэдаватэл, захадытэ…

У коренастого мутанта, являвшегося здесь старшим надсмотрщиком, была сильно выдвинута вперёд нижняя челюсть, отчего он в ходе разговора ужасно шамкал. Республика признала оправданной принятую в дореволюционном Центре практику использования в качестве надсмотрщиков на каторгах именно мутантов. Это были добросовестные и безжалостные к каторжанам надзиратели, за паёк и пару муоней готовые заставить трудиться каторжан круглые сутки.

— Пысар, суда…

Какая-то женщина в лохмотьях вползла в коридорчик на четвереньках, удерживая зубами грязный засаленный журнал. Могло показаться, что женщина не в себе, или такой способ издевательства придуман местными надсмотрщиками. Когда Вера пригляделась, то поняла, почему каторжанка вынуждена передвигаться именно так. Пропитанные кровью грязные лоскуты ткани, которыми были обмотаны её ступни, свидетельствовали о том, что ноги у неё или отморожены, или гниют по иным причинам. То, с какой ловкостью она передвигалась, подсказывало, что не ходит она уже очень давно. Женщина подползла почти к самым ногам Веры, положила журнал на пол, открыла его на нужной странице и, взяв в руку карандаш, продолжая стоять на четвереньках, измученным голосом попросила:

— Извините, мне надо записать ваши данные в журнал посещений.

— Шестой следователь, абсолютный номер тридцать семь.

Записав данные, женщина снова взяла в зубы журнал и куда-то уползла. Она здесь была кем-то вроде писаря, бухгалтера и делопроизводителя, компенсируя абсолютную безграмотность надсмотрщиков.

Вера сообщила старшему надсмотрщику, кого именно ей необходимо предоставить для допроса и потребовала выделить отдельное помещение. Надсмотрщик озадаченно отвесил свою непомерно выдвинутую челюсть и беспомощно осмотрел коридор, в котором они стояли. Поняв, что следователя это помещение не устраивает, заметно волнуясь, он стал думать, где именно ему усадить следователя на их тесной и грязной каторге, расположенной в подвале старой многоэтажки. Потом, клацнув челюстью, радостно сообщил о найденном решении:

— Ыдытэ моа комната.

Вера проследовала за решительно ступившим вперёд надсмотрщиком. Для древних этот подвал был местом хранения велосипедов, закаток и почти ненужных старых вещей. Теперь же маленькие подвальчики стали отдельными камерами каторжан. Лишь в добротных дверях, усиленных их прежними владельцами против подвальных воров, запираемых теперь снаружи на крепкие засовы, были проделаны зарешёченные оконца для вентиляции и постоянного наблюдения за узниками. Да полки, на которых раньше расставлялись пустые и наполненные домашними консервами банки, были давно переделаны для нар. По освещённым промасленными лучинами коридорам прохаживались охранники, заглядывая через оконца в мрачные, освещённые только светом с коридоров, камеры, в каждой из которой теснились по десятку узников — мужчин и женщин. По коридорам также ходили и ползали выпущенные из камер каторжане, вынося параши, раздавая скудный паёк и делая разную мелкую работу по заданию надсмотрщиков. В руках у надсмотрщиков были дубины или длинные палки, которыми они прямо через решётки «наводили порядок» в камерах.

Вот и теперь двое надсмотрщиков с безобразными лицами ухохатывались около одной из камер, пытаясь ударить содержавшихся там узников просунутой через прутья решётчатого окна палкой. Судя по крикам, в камере дрались два узника-мужчины, не поделив между собой сокамерницу. Даже здесь, в двух шагах от смерти, в условиях невыносимой скученности, люди пытались завести подобие семейных отношений. А для надсмотрщиков было особым удовольствием устраивать реалити-шоу, перебрасывая заключённых из камеры в камеру, сводя и разбивая пары, забрасывая одну женщину к десятку мужчин или наоборот…

Карцер был устроен в торце коридора — несколько вмонтированных в потолок блоков с цепями. На одном из таких блоков болтался узник, подвешенный за руки к самому потолку, а чтобы он не касался ногами пола, здесь специально была вырыта яма.

Несколько особо мрачных камер рядом с карцером выделены для неработающих узников. В такие камеры запихивали инвалидов, ставших такими за время каторги или же отправленных сюда по закону Республики «Об эвтаназии и неработающих инвалидах». Эти камеры открывались только для заноса новых инвалидов или выноса параши и трупов. В камеру два раза в день бросали пищевые отбросы, причём никто не заботился, как инвалиды поделят их между собой, и обезумевшие от голода и невыносимых условий инвалиды постоянно дрались за эти жалкие крохи. Неудивительно, что ползающая на карачках женщина готова была идти на любые унижения, лишь бы доказать свою работоспособность и не попасть в ту камеру. Потому что единственным выходом из камеры неработающих узников была смерть в мучениях либо прошение об эвтаназии. И последнее очень поощрялось системой: стоило только написать письменное заявление или заактировать устное обращение об эвтаназии — неработающий узник получал последний двойной паёк, стакан браги и выбирал для себя один из предложенных способов умерщвления. Причём отказаться от поданного заявления он уже не мог — его прошение приводилось в исполнение в безусловном порядке.

Вере и раньше приходилось посещать каторги и допрашивать узников. Тогда к происходящему здесь она относилась нейтрально. С формальной точки зрения, здесь не нарушался Уголовный Закон Республики, вернее, те несколько кратких параграфов, которые регламентировали отбытие наказания. Поскольку у узников было только одно право — право на жизнь, и убийство узника надсмотрщиком тоже считалось преступлением. Во всём остальном они были бесправны. А обсуждать Закон претило следователям — безукоризненным смотрителям Закона. Теперь же, когда она знала, что в одной из камер среди сонма безликих узников находится один реальный человек, который когда-то много для неё значил, вид каторги производил на неё удручающее впечатление.

— Захадытэ, слэдоватэл, суда вот захадытэ.

Старший надсмотрщик открыл свою комнату, которая по размерам равнялась камере узников. Мебелью здесь были задние и передние сиденья автомобилей, поставленные на дощатые опоры. Полки под самым потолком были уставлены зловонными ёмкостями, источавшими запах брожения. В нескольких стеклянных банках, стоявших прямо на полу, был разлит готовый продукт брожения — желтоватая брага. Зато все стены этого жилища были обклеены посеревшими и скукожившимися от влажности вырезками из древних порнографических журналов. На одном из сидений сидела женщина неопределённого возраста — узница, согласившаяся быть временной женой надсмотрщика. Её трудно осудить, учитывая те условия, в которые она всё равно рано или поздно попадёт, когда чем-нибудь провинится перед своим господином или же просто ему надоест. И её трудно осудить за то, что она сейчас попивала брагу из банки, — достаточно было взглянуть на внешность и повадки её сожителя, явно держащего её здесь не для интеллектуальных разговоров. Посмотрев в стеклянные глаза пьяной женщины, выходившей из комнаты по требованию старшего надсмотрщика, Вера испытала к ней жалость. И это было совершенно необычным и неправильным чувством для следователя, который должен руководствоваться только двумя категориями: «законно» или «незаконно». Но пока Вере было некогда об этом думать, тем более что сам приход её сюда был явлением незаконным, пусть она и пыталась его для себя представить как «проверку информации» о возможных незаконных действиях другого следователя.

— Вот он, слэдоватэл!

Надсмотрщик с силой втолкнул Вячеслава, отчего тот едва удержался на ногах и чуть не ударился в стеллаж с самогонными ёмкостями. Надсмотрщик считал, что тем самым он зарабатывает баллы во мнении следователя, не догадываясь, что это вызовет обратно противоположную реакцию — Вере лишь усилием воли удалось подавить желание двинуть в его выдающуюся челюсть.

Пока надсмотрщик выходил, угодливо пятившись задом, и закрывая за собой дверь, Вера молча рассматривала Вячеслава. И вопреки здравому смыслу, всем прагматичным установкам, которыми зомбировала Веру её жизнь, вопреки обстановке, в которой они сейчас находились, снова эта необъяснимая аура спокойствия, тепла и уюта наполнила эту комнатушку, грязную, заставленную брагой и увешанную порнографическими картинками. И центром этой ауры, как когда-то давно в Университете, был только что загнанный сюда узник каторжного поселения «Динамо».

За время пребывания на каторге Вячеслав похудел. На месте прежней аккуратной бородки росла густая борода, делавшая его чуть постарше. Униформа, которая выдавалась учёным и преподавателям, поизносилась. Но больше не изменилось ничего — те же спокойные, добрые глаза, отсутствие и следа озлобленности или отчаяния. Он внимательно смотрел на Веру, как будто силясь что-то вспомнить.

— Здравствуй…те, Вячеслав, — сказала Вера, стараясь говорить холодно, не добавляя в голос никаких личных эмоций. Она даже решила называть преподавателя на «вы», чтоб не дать ему соблазна нарушить дистанцию, которая разделяет каторжанина и следователя. — Я — Вера Пруднич, вы должны меня помнить по Университету. По заданию Республики я не так давно была вынуждена поменять свою внешность, поэтому вы, может быть, меня не узнаёте.

— Вера! Вера, это ты? Ну, конечно же ты… вы… Извините, следователь, я вас не узнал, — спохватился Вячеслав.

Он собирался было ступить шаг навстречу, но, не рассмотрев и следа теплоты, тщательно упрятываемой его собеседницей, он вовремя остановился. Конечно, та, о ком он думал каждый день, повзрослела, стала следователем и даже изменила внешность. И он совсем не вправе рассчитывать, что тот мимолётный интерес к нему молоденькой студентки растянется до сих пор. И всё равно он рад её видеть, какой бы она внешности сейчас не была, по какому бы поводу она сюда не пришла и как бы с ним не разговаривала. И заметно взволнованный Вячеслав и не думал скрывать своей радости — в отличие от Веры ему это было ни к чему.

— Вы, Вячеслав, искали меня? — в конце затянувшейся паузы спросила Вера.

— Искал вас? Нет, я думал о вас, спрашивал про вас у Джессики, надеялся, что когда-нибудь вас снова увижу. Но искать воина и следователя мне, эдакому книжному червю, — это уж слишком.

Очевидно, он не понял, о чём Вера его спрашивала, и та уточнила:

— Я имею в виду то, о чём мне сообщила Татьяна.

— Какая Татьяна? — снова не понял Вячеслав.

— Татьяна Кривец.

— Кривец Татьяна, инспектор по делам Университета? А что она могла сообщить?

— Она мне сообщила, что месяц назад к вам приходил следователь, допрашивал по подозрению в государственной измене. Она ещё говорила, что вы просили в случае ареста сообщить об этом мне.

Недоумение на лице Вячеслава внезапно сменилось прозрением:

— А, я понял! Вот добрая девочка, эта Танюша! Не даром её даже среди преподавателей называют не инспектором, не по имени-отчеству, не даже Татьяной, а именно «Танюшей». Конечно же, она узнала о моём аресте, приняла близко к сердцу и сама решила вас разыскать. Очевидно, это золотое дитя выдумало историю о том, что я просил о помощи, чтобы вы не отказались меня найти и спасти. Наивный ребёнок… Наивный и добрый… Нет, Вера… извините, следователь. Я никогда и ни за что не звал бы вас на помощь. Я очень рад вас видеть, и мне плевать на то, что вы поменялись в лице, пусть даже эта встреча — всего лишь последствие проделок нашей общей милой знакомой. Но я бы никогда не поставил под угрозу того, кто мне дорог; я прекрасно знаю, что для следователя значит возобновление личных связей. Да и я, знаете, реалист: как вы можете меня вытащить отсюда? Приговор-то состоялся…

— За что вас осудил следователь?

— Параграф двести сорок шесть, пункт двенадцать.

— Измена Республике путём распространения панических измышлений? Кто был следователем?

— Я не знаю, вы ж своих имён не сообщаете. Кажется, назывался Первым Следователем.

— Первый Следователь? И в чём усматривалось распространение панических измышлений?

— Вы же помните мои «Начала»? У меня, казалось, появилась возможность издания книги. Инспекторат, благодаря, кстати, всё той же Танюше, повторно вернулся к рассмотрению этого вопроса — меня вызвали для доклада. Сами представляете, как я к этому готовился! Я несколько раз переписывал речь, с которой к ним обращусь. Но от чрезмерно капризного желания довести это дело до конца я, кажется, переусердствовал и в части близости сроков грядущего Краха, и в части его масштабов. Я ожидал, что после моего проникновенного доклада «Начала» наконец-то будут изданы, но на самом деле, ко мне пришёл следователь, провёл обыск, изъял все черновики доклада. И формально следователь прав: в каждом из черновиков я описывал грядущую катастрофу по-разному и в части масштабов, и в части сроков. Конечно же, я делал это не умышленно, просто в каждом из проектов речи я выбирал один из вариантов своих предположений, но законы логики непреложны — не могут быть два, а тем более, несколько нетождественных суждений по одному и тому же вопросу одновременно истинным. А значит, эти суждения можно назвать измышлениями. Так что следователь сделал всё правильно, я сам — самонадеянный дурак, в угоду своей гордыни поставивший под угрозу и дело своей жизни — «Начала», и вообще, науку «вневедение». Я думаю, что моё преподавательское место теперь наконец-то сократят в Университете. И что теперь будет с Хынгом — тоже неизвестно.

Наверное, Вере не удалось полностью подавить свои эмоции — не смогла она внешне оставаться беспристрастной к происходящему, поэтому Вячеслав с утешающей улыбкой добавил:

— Да вы за меня не переживайте. Прожив всю жизнь беззаботно, в тепле и спокойствии, я должен был под конец испытать, как живёт большинство жителей Муоса. Это даже приятно ощущать, что вот наконец-то я не являюсь чьим-то нахлебником. Поэтому сменить труд умственный на физический для меня не является унижением; тяжело, конечно, но ведь нужно кому-то и это делать. И сейчас, зимой, здесь почти не выводят на Поверхность — в основном, мы работаем под землёй, в Улье, на строительстве. Конечно, если бы мне разрешили после основных работ работать над «Началами», я б и здесь был абсолютно счастлив… Кстати, на каторге тоже встречаются замечательные люди. Меня вот подселили в камеру к одному священнику, монаху из бывшего Монастыря, который осужден по той же статье, что и я. Если б вы знали, какие интересные диспуты у нас происходят по ночам — шёпотом, конечно, потому что некоторые сокамерники у нас очень уж раздражительные. Вы не поверите: он меня, человека науки, заставил посмотреть на многие вещи под совсем другим, неожиданным углом. А ведь подумать только: если всё, в чём он меня почти убедил, — правда, значит наша жизнь является лишь преддверием чего-то более важного и великого, что ждёт нас после смерти…

Вера смотрела на него, слушала его и не переставала удивляться. Теперь он был каторжанином! Двадцать два месяца — таков по статистике средний срок жизни каторжан. Он прожил на каторге месяц, остался среднестатистический двадцать один месяц жизни. Впрочем, это громко сказано — «жизни». Скоро от повышенного уровня радиации, изнурительных работ, плохого питания, постоянного пребывания в холоде, сырости и скученности, являющихся манной для болезнетворных бактерий и вирусов, у него начнутся проблемы со здоровьем: лучевая болезнь, туберкулёз, рак, обморожения, грипп… Уже через несколько месяцев этот замечательный человек начнёт медленно и мучительно умирать, и рано или поздно окажется в камере для неработающих. Он уже сейчас не доедает, наверняка терпит побои от надсмотрщиков и сокамерников, ежеминутно балансируя на грани жизни и смерти. Но при этом пытается с научной точки зрения оправдывать своё осуждение; жалеет о том, что не смог дописать свою книжку, которая только теоретически может понадобится эфемерным будущим поколениями; рассказывает об общественной и личной пользе физического труда; с увлечением вспоминает околонаучные диспуты с таким же несчастным, как он сам. Этот человек выбивается из жестокой системы под гордым названием «Республика», он не должен быть здесь! Пока он говорил, Вера одним потоком сознания жадно впитывала каждое его слово, чтобы потом можно было проигрывать его разговор снова и снова. Второй поток укладывал на одну чашу жизненных весов те ценности, которыми она жила до сих пора: «Сила и Закон», «Республика», «Конституция»; а на вторую чашу он бросал невесомые с виду наивность и мудрость этого человека, проповедовавшего совершенно другие истины, растущие из одного корня с той правдой, которая были смыслом жизни для её родителей, воспитавших её диггеров, Паука… И весы его интуиции сильно-сильно качались в сторону второй чаши. И сердце обычного человека, обычное человеческое сердце, уже не могло вмещаться в те оковы, в которые заковала их Верина жизнь.

Вера чувствовала, что вот-вот она сотворит что-то неадекватное, что-то отнюдь не соответствующее её теперешнему статусу. Поэтому она прервала рассказ Вячеслава о прелестях его жизни на каторге и собиралась подойти к двери, чтобы кликнуть надсмотрщика. Но, проходя мимо, по неуклюжести своей или Вячеслава, она случайно с ним столкнулась. А потом руки также случайно обхватили его шею, щека прижалась к его щеке, а губы случайно зашептали:

— Я вернусь за тобой! Я вытащу тебя отсюда, что бы мне не стоило — я вытащу тебя! Ты только дождись!

Он робко взял её за плечи, и на время замер и даже перестал дышать, боясь вынырнуть из этой яркой реальности, в которую в очередной раз его с головой утащила эта посланная ему судьбой или Богом необыкновенная девушка.

6

Вера решительно открыла дверь и позвала надсмотрщика, который тут же появился у входа в комнату, как будто никуда отсюда не уходил. Схватив Вячеслава за шиворот, он потащил его в камеру. Грубость мутанта Вера восприняла как добрый знак: мутант не подслушивал их разговор, иначе бы он не вёл себя так дерзко по отношению к узнику в присутствии следователя, с которым заключённый только что так мило общался.

Пары минут, пока надсмотрщик уводил и закрывал в камере Вячеслава, а потом провожал Веру к выходу с каторги, ей хватило, чтобы наспех проанализировать полученную информацию. У неё появились подозрения, ещё не сформировавшиеся в какую-то определённую теорию. И до тех пор, пока она с ними не разберётся, ей необходимо действовать осторожно. Приостановившись в коридорчике, ведущем к выходу, она не терпящим возражений тоном сказала надсмотрщику:

— Пять самых сильных надсмотрщика с оружием сюда!

Старший надсмотрщик уставился на Веру, не поняв её требование. Когда она, повысив голос, повторила приказ, мутант быстро согнал в коридорчик пятерых надсмотрщиков. Вера кисло посмотрела на эти свирепые, перекошенные мутациями лица, на корявые руки, неумело держащие арбалеты и мечи.

— У меня есть информация о том, что на каторгу готовится нападение с целью захвата допрошенного мной человека, который является важным свидетелем по уголовному делу. Вполне возможно, враги уже находятся там, за дверью. Кто бы там ни был — уничтожьте всех.

Вера отошла к стенке, пропуская вперёд эту бедовую пятёрку, но при этом извлекла из заплечных ножен мечи, давая понять, что она идёт устранять опасность вместе с ними. Увидев это, старший надсмотрщик, решительно клацнув челюстью, схватил увесистую дубину, утыканную гвоздями, и уже намерился выходить со всеми, но Вера его остановила:

— Оставайтесь, вы нужны здесь. Сделайте всё возможное, чтобы с тем узником ничего не случилось: он должен быть жив и здоров до следующего моего допроса.

Убедившись, что старший надсмотрщик её понял, Вера направилась на выход. Из-за изворота довольно узкого хода отсвечивали факелы ушедших вперёд надсмотрщиков. Она быстро и беззвучно проследовала туда же и уже слышала разговор:

— Да, следователь. Другая следователь сейчас подойдёт, — объяснялся перед кем-то один из надсмотрщиков. — А вы никого не встречали по пути сюда? Нас та, другая следователь предупреждала о нападении на каторгу.

«Ну и придурки!» — с досадой подумала Вера, а вслух крикнула:

— Это враги! Уничтожьте их!

Надсмотрщик, который вёл переговоры, растерялся: команда поступила от подбегавшей сзади следователя, но и перед ним стоял мужчина в униформе следователя в сопровождении двух убров. Пока мутант решал мучительную дилемму, следователь-мужчина быстрым движением выхватил из ножен меч, а спустя мгновение у надсмотрщика вываливались внутренности из рассечённого живота. Другие мутанты думали чуть быстрее: кто-то успел, не прицеливаясь, выстрелить из арбалета, кто-то сделал несколько неумелых взмахов своим оружием. Нападавшие не были готовы к такому повороту событий: арбалетная стрела прошила насквозь шею одного, а мощный удар утыканной шипами палицей раздробил плечо второму убру. Вера в этом тесном коридоре ничем не могла помочь надсмотрщикам, рискуя быть покалеченной их же неуклюжими замахами, поэтому вскоре все пятеро лежали на полу рядом с убитым убром. Выпавшие факела продолжали гореть на полу, слабо освещая этот коридор. Раненный убр переложил меч в левую руку, мужчина в такой же, как у Веры, униформе похабно улыбался:

— Подпортили тебе морду, пигалица, но выбирать-то нашему брату особо не приходится. Что, не ожидала меня увидеть снова?

— Отчего ж не ожидала? Я так и думала, что только таких уродов, как ты и твой дружок Булыга, могли направить на встречу со мной.

— Хамишь, сучка. Ты хоть себе представляешь, что тебя ожидает? Ты ведь молить будешь о том, чтоб мы тебя прикончили, а этого делать мы долго не будем. Ручки я, конечно, обрублю, чтоб к железячкам этим твоим не тянулись, а потом ты будешь моё! Можешь, правда, сама, по доброй воле — тогда смерть будет быстрой и лёгкой, как это там у вас, у следователей… с правом выбора способа казни. А решишь рыпаться — будем вместе с тобой долго вспоминать, как ты мне вены в Урочище исподтишка подрезала. Вспоминать и оплакивать тот день… вернее, оплакивать будешь ты: за меня и за себя… Гы-гы…

Солоп осклабился, довольный своей плоской шутке.

— Ну раз ты так уверен в том, что мне всё равно конец, скажи-ка: террор возле Риги ваших рук дело?

— А тебе-то что?

— Да так, интересно просто. Наша пятёрка брала Ригу за то, что они через год после вливания в Республику решили из неё выйти. А слиться с Республикой они решили, потому что их атаковали дикие диггеры. Только дикие диггеры туда отродясь не заходили, вот мне как-то и пришло сейчас на ум — не работа ли это Чёрной Пятёрки?

— Не делай из себя умную, тебе не идёт, гы-гы… Что ты спрашивала? Рига? Рига-Рига… Булыга, помнишь ту мутантку малую, которую ты раздел, а как её спину волосатую увидел, так и не смог, гы-гы. А мне так ничего пошла, даже жаль потом кончать её было. Это ж возле Риги мы её отловили?.. Помню Ригу — долго они не хотели в Республику входить, вот и поручили нам их убедить в том, что без Республики им никуда. А что тебя так пилит это? Нюники у девочки пробиваются от того, что за зря кого-то убила? И не получается себя сейчас героем считать? Так ты и не герой! Настоящие герои — мы! Мы делаем всю главную, грязную работу, а про нас никто не знает, нас ведь просто не существует. Спецназ почти всегда шёл по нашим следам, а значит, настоящая передовая — это мы. Вам всем, таким правильным и справедливым, всегда повод нужен был, чтобы лохов гражданских мочить, вот мы вам этот повод и дарили. Гы-гы… Но что-то мы разболтались с тобой, пора приступать…

Солоп был прав в одном — его поражение в Урочище было следствием внезапных и решительных действий Веры, которых он тогда от неё никак не ожидал. Теперь же он был готов к бою и, несмотря на своё бахвальство, вряд ли так уж недооценивал противника. Вера заметила, как раненый Булыга вложил в ножны меч и левой рукой из-за спины достал и направил в её сторону взведённый арбалет, поэтому ей приходилось постоянно наблюдать за ним и стараться выбирать такое положение, чтобы Солоп постоянно находился между ней и Булыгой, — это очень сильно ограничивало её фронт атаки. Вера вложила в ножны мечи и вооружилась секачами, решив, что с это оружие даёт ей больше шансов.

С самого начала бой пошёл не в Верину пользу — ей едва удавалось отражать секачами сильные и частые удары Солопа, и как она ни старалась, не меняя линии атаки, извернуться и достать его секачом, — у неё это не получалось. Отражая сильные удары, она начинала уставать, зато Солоп, чувствуя скорую победу, только увеличивал силу удара, не теряя при этом осторожности. В один момент Вера не успела правильно поставить секачом блок, отчего меч Зозона соскользнул и прошёл по её груди, причинив глубокое болезненное рассечение, комбинезон стал неприятно мокрым, что порадовало Зозона:

— Ещё немного! Ещё чуть-чуть! И эта маленькая крыска станет моё!

У него даже не сбилось дыхание, в отличие от Веры, ежесекундно теряющей силы. И она пошла на риск, чуть не поплатившись за него жизнью. Как будто забыв о Булыге, она немного отошла в сторону, так, что дала тому возможность выстрелить без риска зацепить Солопа. Булыга не привык стрелять с левой руки, и Вера уловила движение кисти, предшествовавшее нажатию спускового крючка. Именно в этот момент она отскочила обратно, и стрела ощутимо царапнула её левое плечо. Арбалет Булыги был разряжен, и его перезарядка займёт не больше пяти секунд. Второго промаха Булыга не сделает, ближайшие пять секунд — её последний шанс. Солоп в этой схватке уже привык к полунеподвижной манере боя, и когда Вера неожиданно стала менять линии атаки, демонстрируя в полную силу диггерские навыки ведения боя с секачами, он не успел приспособиться к изменению тактики противника. В какой-то момент Вера юркнула под его руку с занесённым мечом и со всего маху секанула по ней — меч вылетел, и кровоточащая рука Солопа повисла, как плеть. Он пытался выхватить метательный нож левой рукой, но несколько взмахов Вериных секачей причинили ему пару ранений, каждое из которых было несовместимо с жизнью. Не успело грузное тело Солопа удариться о пол, Вера уже была около Булыги и, опустившись в предельно низкую стойку, перебила своим секачом ему голень, выхватила только что взведённый арбалет, сделала ему подсечку и тут же отскочила назад.

Булыга завалился на пол, попытался встать на одну ногу, одновременно выхватывая меч, но Вера отрубила ему секачом кисть вместе с мечом. Булыга отрешённо смотрел на свою культю, из которой быстро вытекала кровь.

— Да успокойся ты! — спокойно сказала ему Вера. — Всё, Булыга, для тебя всё закончилось — надо это принять. Но у меня есть последнее предложение. У тебя же есть жены и дети, которым поступает жалованье от Республики. Они всё равно тебя уже давно не видели и наверняка смирились с этим, считая, что глава их семейства — отважный воин, исполняющий свой долг перед народом Республики. Семья Солопа, например, однозначно узнает, чем занимался их кормилец, как и то, что он был уничтожен следователем-женщиной по приговору за тягчайшие преступления, совершённые в отношении беззащитных женщин и детей. О тебе же я могу просто не вспомнить в своём рапорте, а здесь найдут и потом похоронят безымянный труп. И твоя семья будет по-прежнему тобой гордиться и получать пенсионные… Как тебе предложение?

— Что ты хочешь от меня?

— Совсем немного. Ты скоро умрёшь от кровопотери. А пока присядь поудобнее и ответь мне на пару вопросов про то, чем ты занимался последнее время, — я имею в виду Чёрную Пятёрку. Ну что, задавать вопросы?

— Мне уже самому это всё обрыдло — может, и к лучшему, что ты это остановила. А тех, кто меня в это всё втянул, мне не жалко. Валяй свои вопросы…

7

Когда-то в келье для подготовки следователей, заучивая Конституцию и Закон, находясь под впечатлением от выверенной справедливости этих нормативов Республики, Вера заверила себя, что ни при каких обстоятельствах не позволит себе их нарушить. Затем, в следственном отсеке Штаба во время посвящения в следователи, услышав от девяти своих коллег заверение в уничтожении в случае нарушения Закона, она не сомневалась, что к ней это относиться не может. Так почему же сейчас, проводя несанкционированное расследование в интересах человека, который для неё несомненно является преступным «поддержанием личной связи», она не чувствует за собой никакой вины? Как она, безоговорочно уверенная в недопустимости нарушения Закона, так хладнокровно его нарушает? Почему она без особого сожаления ставит под угрозу своё пребывание в следователях, что ещё месяц или два назад для неё казалось немыслимым?

Сразу после каторги Вера направилась в Восточный Сектор, в поселение Верхняя Степянка, надеясь, что этот поход рассеет очень неприятные для неё подозрения, закравшиеся после последних событий и особенно после посещения каторги. Однако результаты её самовольного расследования Веру пугали всё больше, и теперь её путь лежал в Центр, в Улей. По пути она решила зайти ещё в одно место, где никогда не была. Какой-то объективной надобности посещать разрытый коллектор Немиги, где когда-то находился Монастырь, у неё не было. Он давно уже пустовал — всех монахов и постояльцев оттуда выселили и пытались создать здесь обычное светское поселение с названием Новая Немига. Но давно утратившие набожность люди всё же испытывали какой-то суеверный страх перед этим местом и категорически отказывались здесь жить. Несчастных случаев, провалов в общественных работах и неудач в личной жизни у новонемиговцев было отнюдь не больше, чем в других поселениях. Но только здесь неурожай на поле, подвёрнутую ногу, болезнь ребёнка, бесплодие жены, пьянство и измену мужа относили непременно на счёт злобных монахов, духи которых бродят по бывшему Монастырю и вредят тем, кто посмел нарушить покой их бывшего обиталища. Сам вид старого разрытого коллектора, журчание ручья, в который превратилась река Немига после заключения её в коллектор, особые сквозняки и игра теней в изначально не приспособленном для пребывания людей месте, играли злые шутки над воображением обитателей, видевших кругом призраки монахов. Из поселения бежали по одному или целыми семьями. Это жёстко пресекалось до тех пор, пока не сошёл с ума администратор Новой Немиги, кинувшийся с ножом на прибывшего с проверкой инспектора, признав в нём восставшего из мёртвых монаха. После этого поселение признали бесперспективным и всех, кто ещё не убежал с Новой Немиги, оттуда выселили.

Всё это она знала со слов одного из бывших новонемиговцев, которого допрашивала по какому-то делу, будучи ещё Девятым Следователем. А из недолгой исповеди Булыги она узнала, что дискредитация Монастыря в своё время было делом рук Чёрной Пятёрки — именно она, переодевшись в монашеские рясы, напала на выходивших на полевые работы обитателей соседнего поселения. И именно это нападение стало поводом для репрессий против религиозного поселения.

Поселение пустовало, и причины его запустения были известны. Так почему она шла сюда? Потому, что пустующий Монастырь был почти по дороге, и она просто хотела для общего сведения пополнить свой багаж знаний о географии Муоса? Или потому, что тут когда-то обучался её отец, прежде чем стать капелланом поселения Мегабанк? А быть может, потому, что именно в этом поселении слабый телом и духом Радист, исстрадавшийся от потери своей любимой, был перекован в Присланного, поведшего за собой народы Муоса на Последний Бой? Или она снова искала ответы на свои вопросы?

— Оглашеннии изидите! Оглашеннии изидите!..

Тихо продвигаясь по коллектору и вслушиваясь в темноту со стороны Монастыря, она слышала эти странные слова и не верила своим ушам. Может, и правы бежавшие из Новой Немиги поселенцы насчёт монахов-призраков, иначе кто и для кого может справлять православный культ в умершем поселении? Даже если это всё-таки был призрак, Вера не была намерена его перебивать, потому что это религиозное пение подняло забытые воспоминания, возвращая её в далёкое детство, в её родной Мегабанк на воскресную службу, которую проводил Владимир Пруднич — капеллан поселения. Она, как сейчас, помнила отца, отпевающего литургию, неумело затягивая старославянские строфы, вычитываемые из молитвенника, переписанного им же от руки во время его краткосрочной учёбы в Монастыре. Участие в церковной службе в Мегабанке не было обязательным, и поэтому прихожан у Вериного отца едва набиралось человек десять. Да и то, в их число входили сами Прудничи, потому что они не могли не прийти, Лизка, потому что она всегда хотела быть рядом с Костиком, тётя Нина с детьми, не упускавшая шанса показать свою преданность администратору, да ещё пара человек, делавших это скорее по привычке, чем по глубокой вере. Да и Вере не очень то нравилось это скучное тогда для неё полуторачасовое стояние, и поэтому она себя развлекала тем, что деловито поджигала постоянно тухнущие лучины, используемые вместо свечей. Да ещё она с нетерпением поглядывала на крохотные просфоры, выпеченные из муки, купленной за большие деньги на рынке Центра, которые мать после службы раздавала и тем, кто участвовал в литургии, и тем, кто её пропустил. В службе можно было не участвовать, но мешать Прудничу, шуметь и даже разговаривать в это время никто не смел, поэтому хрипловатый голос капеллана да тихое неумелое подпевание его паствы были единственными звуками в поселении на эти полтора часа. И это было настолько строгим правилом, что даже сейчас через года Вера не посмела перебивать неведомого священника с таким же хриплым голосом, какой был у её отца, но с куда более стройной читкой молитв и красивым пением. Тем более, что участвующие в этой литургии прихожане держались настолько тихо, что даже чуткий слух Веры не мог, уловить, сколько их там вообще есть.

— Но яко разбойник вопию, во Царствии Твоем. Аминь. Приидите причастники, вкусите Святых Даров.

Вера помнила эти слова, которыми литургия заканчивалась. Поэтому она теперь решилась войти в расширение коллектора, едва освещаемого одной лучиной. Но никакой паствы она не увидела, здесь не было никого, кроме одного маленького худого мужчинки с редкой бородой и в изодранной грязной рясе. Он стоял с церковной чашей в руках и испуганно смотрел на подходившего к нему человека в униформе. В незнакомом священнике происходило какое-то внутреннее борение, по результату которого он ложкой зачерпнул часть содержимого чащи, быстро это съел и смешно насупившись, неуверенно заявил, не глядя Вере в глаза:

— Вот теперь я готов: я не раз малодушничал, но больше это не повторится! Да, теперь я открыто заявляю: я — священник, монах Монастыря Святой Елизаветы, наверное, последний из оставшихся в живых и уж точно последний из живущих на свободе. Я успел совершить литургию, и теперь можете делать со мной, что хотите, — я принимаю венец мученика.

— Да нет у меня для вас никакого венца — не за этим я сюда пришла.

— А за чем? — растерялся священник.

— Не знаю, — честно ответила Вера, а потом, чтобы успокоить этого перепуганного дядьку, чуть-чуть соврала. — Я мимо проходила, а тут слышу, кто-то молитвы читает, заинтересовалась вот, решила послушать.

Похоже, мужчина поверил, что опасаться Веру не стоит, успокоился и немного помолчав сказал, не то обращаясь к Вере, не то к самому себе:

— Вот ведь мелочная и трусливая душонка! Сколько раз продумывал я этот момент истины, когда придут меня забирать. Настраивал себя принять с радостью и отвагой воина Христова предуготованные мне Господом испытания. Хотел уподобиться разбойнику распятому, на кресте испросившего прощения за грехи смертные. А увидел опасность, перепугался до полусмерти, чуть убегать не стал, вместо того, чтоб радоваться шансу мне дарованному. А узнав, что не за мной пришёл этот путник добрый, обрадовался радостью предательскою, что не надо мне входить в сонм святых великомучеников. Вот ведь…

— Вы службу вели сами для себя? — прервала Вера непонятную исповедь.

— Нет здесь больше никого. У меня маловерного не хватает смелости пойти в поселения и провести службу пред людьми, там живущими. Вот и творю, прячась от всех. Сам себе служу, как ты сказала. Хотя… А ты давно, дочка, здесь?

— Почти час.

— Так ты слышала? Всю службу слышала? — с непонятной радостью спросил священник.

— Наверное, да.

— А ты крещёная хоть?

— Крещёная. Вот и крестик есть у меня, — указала Вера рукой чуть ниже шеи.

— Вот ведь радость-то какая. Так ты, поди, христианка православная! И в литургии считай поучаствовала. Может быть, потребность в причащении испытываешь? Не всё ж мне одному Святые Дары поедать?

Вера пожала плечами:

— Да не знаю … Я вроде бы не за этим сюда шла, дядечка…

— За этим! Раз ты, крещёная, сюда зашла, да ещё и всю литургию выслушала, значит только за этим! — восторженно возгласил священник тоном, не терпящим никаких возражений, а затем совсем смелым голосом добавил: — И я не дядечка тебе никакой. Отец Андрей я. Быть может, по сути жизни такого величания и не достоин, но официально меня сана никто не лишал, поэтому, если не трудно, называй меня так. И не сомневайся в том, что тебя Господь сюда неспроста привёл. За три года тайных литургий в Монастыре ко мне никто не приходил! Никто! А я надеялся непонятно на что, ждал непонятно чего, свою трусливую душонку заставлял во всеуслышание службу воскресную справлять еженедельно. И тут появляется дева со светлым лицом, пусть и со столь воинственным видом. Вот теперь я знаю, для чего всё это было. Не сомневайся — за причастием ты пришла. Вот только исповедаться прежде надо.

— Так я не знаю, в чём мне исповедаться, — задумчиво ответила Вера. — Я не могу разобраться, что делала правильно, а что нет.

— А раз сомневаешься, то кайся на всякий случай и в грехах, и в тех поступках, в правоте которых сомневаешься. Грехи тебе Господь непременно отпустит. А то, что грехом на самом деле не было, так и вреда от покаяния в том не будет.

Вера подумала, что слова священника резонны…

После исповеди и причастия Вера и отец Андрей ещё несколько часов сидели рядом на ветхой лавочке и разговаривали, отвлекаясь только на то, чтобы заменить лучину.

Отец Андрей сетовал на то, что ему, в отличии от Веры, исповедаться некому, потому что он не знает, остались ли ещё священники в Муосе. А Вера рассказала ему про того священника, который стал каторжным другом Вячеслава. Но вместо того, чтоб обрадоваться, отец Андрей начал рыдать:

— Горе мне, малодушцу проклятому! Горе мне, отступнику иудину! Стенают братья мои в застенках каменных, муки адские за веру принявши! А я бегаю от чаши мне уготованной, прячусь от пути верного, страдальческого…

Когда священник немного успокоился, он начал рассказывать о том, что явилось причиной его душевных стенаний. Он был выходцем одного из дальних независимых поселений. Когда руководитель дал команду собираться и переходить на другое место, подальше от наступавших ленточников, в поселение пришёл Присланный. Образ монаха, говорившего необыкновенные вещи, запал в душу юного Андрея. По возрасту он мог не идти на Великий Бой, но романтика и желание свершить яркий подвиг заставили его напроситься в маленький отряд из пяти боеспособных мужчин, которых повёл в Большой Гараж руководитель поселения. Но оказавшись на этом поле битвы, Андрей увидел огромное полчище ленточников, и неуправляемый страх парализовал его волю. Он стоял на самом правом фланге войска землян и, когда начался бой, незаметно юркнул в небольшую нишу в стене, сел на пол и, привалившись к стене, прикинулся умершим или потерявшим сознание. Это не было удивительно, потому что ещё до прямого столкновения от постоянно пускаемых ленточниками арбалетных стрел и от удушья в возникшей давке многие были ранены, теряли сознание или погибали.

Когда земляне выдавили из Гаража и кинулись преследовать отступавших ленточников, Андрей вылез из своего укрытия. От открывшейся его глазам картины Большого Гаража, залитого кровью и заваленного трупами, на которых шевелились и кое-где ползали стонущие, кричащие, плачущие и зовущие на помощь раненные, на Андрея накатила повторная волна страха. Он бросился бежать, не обращая внимание на врачей, просящих у него помочь с раненными. Споткнулся о раненного, упал в лужу крови, быстро поднялся и побежал дальше.

Он не помнил, как добрался в своё поселение, как его встречали перепуганные земляки. У него отнялась речь, он впал в ступор, и поселяне отнеслись с пониманием к состоянию юного героя, которому пришлось убить множество врагов, кровью которых был залит весь его комбинезон. Приходить в себя он начал через несколько дней, когда поселяне собрались помянуть тех, кто не вернулся в их поселение с Великого Боя, а это были все, кто ушёл, кроме Андрея. Позор собственной трусости, предательского бегства с поля боя, выдавил прежний страх, испытанный в Большом Гараже. Когда кто-то из подвыпивших стариков попросил его рассказать, как погиб его сын, Андрей выбежал из-за стола, на глазах недоумевающих земляков открыл входной люк их бункера и убежал оттуда навсегда. Он не мог там жить и каждый день смотреть в глаза этим людям, которых предал, спасая свою шкуру.

Кое как он добрался до Монастыря. В тяжёлых трудах и молитвах воспоминание о том предательском бегстве из Гаража стало затираться и почти не приходило ему на память. Он был уверен, что Богом прощён, да и люди, расскажи он им об этом сейчас, конечно же, не судили бы его строго. Наконец-то Андрей, вернее уже отец Андрей, обрёл покой. Он, как и другие священники, назидал паломников, которых в Монастырь приходило всё меньше, быть твёрдыми и решительными в новых гонениях на веру, которые, впрочем, и гонениями назвать можно было лишь условно. Просто администраторам запретили быть одновременно и капелланами, да по новому закону не разрешалось проводить службы в самих поселениях, дабы не нарушать покой неверующих. Поэтому воскресные богослужения могли проводиться только вне поселений. Это было неудобно и опасно, поэтому постоянных прихожан становилось всё меньше. Священников готовили только в Монастыре, и после отстранения от этих функций администраторов добровольцев, желающих выполнять забесплатно священнические обязанности без освобождения от основного труда, найти становилось всё труднее. Поэтому во многих поселения уже несколько лет не было священников, не было богослужений, да и верующих становилось всё меньше. Но всё это не сильно нарушало покойную жизнь отца Андрея, который трудился, молился, назидал и степенно готовился к очень нескорому, но непременно мирному отходу в мир иной.

Потом появилась она — молодая послушница Софья с большими блестящими глазами, наполненными неземной кротостью, способной растопить жестокое сердце любого монстра. На её долю выпали нелёгкие испытания, и она искала Бога, искала смысла в жизни, искала настоящих друзей. Он был её духовником, её исповедовал и вёл с ней духовные беседы. И это дитя Божье всё растворялось в духоносных проповедях отца Андрея, с преданностью обращая на него свой ангельский взор. И дивным образом её присутствие открыло в обычно замкнутом отце Андрее проповеднический дар. На диво братии и прихожан он мог часами вести такие проповеди, по концу которых люди рыдали, каясь в своих грехах и умиляясь открываемым им тайнам неземным. А отец Андрей искал средь устремлённых на него внимательных взоров ту пару блестящих глаз, которые вскрыли в нём эти потоки истины. И когда они встречались глазами, её большие губы легонько касалась благодарная улыбка. Думалось порою отцу Андрею, что он и Софья — родные души, друг для друга созданные, но в силу его сана и её молодости невидимой стенкой разделённые. И уж чего греха таить, посещала порой резко помолодевшего отца Андрея мысль лихая о том, не отречься ли ему от сана и не стать ли вольным проповедником. И тогда, быть может, эта чистая душа Софья решит идти с ним вместе по Муосу и тогда… Он не имел права думать о том, что будет тогда…

Но всё, о чём он мечтал, и даже то, что уже имел, рассыпалось в ночь перед Вербным Воскресеньем. Он лежал на топчане в своей маленькой келье и продумывал завтрашнюю проповедь. Паломников в Монастыре было много, и ещё больше придёт к завтрашнему утру. Неожиданно Инспекторат разрешил именно на Вербное Воскресенье беспрепятственный проход православных верующих в Монастырь, чего не было давно — уже несколько лет людей на религиозные праздники не опускали с работы, да и вообще не выпускали за пределы своих поселений. Отец Андрей в течение несколько часов прокручивал в голове слова, которые должен обратить к этим людям, большинство из которых толком даже не понимают, что такое Вербное Воскресенье. За эти полчаса он должен произнести слова, которые замуруются в огрубевшие умы паломников, разогреют в них остывающую веру, заставят их по возвращении в свои поселения пересказывать услышанное.

Вдруг дверь кельи на секунду приоткрылась. В кромешной темноте было не рассмотреть вошедшего, но он не сомневался, что это была она. Несмотря на смешанные чувства, которые в нём вызывала Софья, он готов был строго её выпроводить отсюда — для себя он ещё ничего не решил и до снятия сана нарушать целибат не собирался. Но Софья, сделав два лёгких шага, не полезла к нему на кровать, а скромно забилась в единственный свободный уголок его кельи.

— Софья? — строго спросил священник.

— О, отец Андрей, вы не спите, — перепуганно прошептала девушка. — Пожалуйста, не выдавайте, не выдавайте меня им!

— Не выдавать им? Кому?

— Тише, отец Андрей, ради всего святого, тише…

В Монастыре зажгли свет. Незнакомый мужской голос строго скомандовал:

— Всем выйти из помещений!

Сквозь щели в двери свет пробивался внутрь кельи, и отец Андрей наконец-то увидел Софью, которая, словно ребёнок, сидела в уголке прямо на полу, обхватив колени руками, и умоляющими, испуганными и оттого совсем уж огромными глазами смотрела на него. Отец Андрей усилием воли отвёл взгляд от той Софьи, которой ему ещё не приходилось видеть: с распущенными перед сном чёрными волосами, в не очень длинной майке с тоненькими бретельками, которая оставляла на виду точёные руки, плечи и стройные ноги девушки. Между тем в притвор — самое большое помещение Монастыря, сходились ничего не понимающие священники, монахи, монахини, послушники и послушницы, прихожане и паломники. Требовательный голос повторил приказ всем выйти, и отец Андрей, бросив последний робкий взгляд на Софью, вышел из своей кельи.

Далее всё происходило, как в каком-то страшном сне. Следователь в присутствии нескольких армейцев требовал выдать изменницу Республики Софью, которой на её обычном месте в женском общежитии послушников не оказалось. Все молчали. Отец Андрей тоже молчал, не столько из-за твёрдого желания не выдавать Софью, сколько от этого полусонного ступора, в котором он сейчас находился. Потом армейцы начали обегать кельи и, наконец, на глазах у всей толпы из кельи отца Андрея вытащили упирающуюся и плачущую Софью. К большому изумлению всех и ужасу отца Андрея, Софья была совершенно нагой, на ней не было даже той короткой майки, в которой она забежала в его келью. Возможно, армеец специально сорвал с неё одежду, чтобы опозорить девушку, вызвав к ней презрение толпы. Зато толпой эта ситуация была расценена по-своему: вокруг шёпотом, а то и вполголоса уже судачили о том, что позволяют себе монахи и что оказались верными поддерживаемые атеистами слухи о царящем в Монастыре разврате.

Следователь быстро выяснил, кто является хозяином этой кельи, и в присутствии всех озвучил какой-то параграф о сокрытии преступников и задал вопрос:

— Ответьте на один вопрос: вы умышленно скрывали преступника?

— Нет-нет, что вы… — залепетал отец Андрей.

— То есть, вы хотите сказать, что эта голая дама оказалась в вашей келье по другой причине?

— Да, по другой, — быстро ответил отец Андрей, ожидая, что у него сейчас начнут выяснять, какая же это причина, и тем самым дадут возможность объяснить эту нелепую ситуацию.

Но никаких других вопросов не последовало, их заменило негромкое хихиканье прихожан, да произносимые вполголоса комментарии касательно «другой причины» ночного посещения красивой голой женщиной кельи монаха. Отца Андрея арестовали — это, может быть, было и к лучшему. Ему, во всяком случае, не пришлось наблюдать, как две трети паломников демонстративно ушли из Монастыря, проигнорировав участие в праздничной службе. Они разошлись по своим поселениям и рассказали другим о том, что чтившийся до сих пор как святое место Монастырь стал вертепом разврата, где монахи растлевают молодых послушниц. И это известие, как снежный ком, начало обрастать надуманными подробностями, забросив в души многих верующих сомнения, а в умы сомневающихся — отличную причину, чтобы отказаться от веры и «жить как все».

Конечно же, причиной ареста отца Андрея явилось не мнимое нарушение им монастырского устава. Следователь его допросил по поводу взаимоотношений с Софьей, осведомлённости о её деятельности, направленной на вербовку членов какой-то подпольной организации, готовящей восстание против Республики, о попытках его склонить к подобной деятельности. Но услышав только отрицательные ответы, следователь потерял к нему всякий интерес. После этого армеец отвёл его с завязанными глазами в психологическую службу Инспектората, где с ним в течение нескольких часов беседовали два инспектора-психолога. Отец Андрей с трудом помнит, что происходило в кабинете психологов. Он ещё с момента злополучного выхода из кельи пребывал в состоянии какой-то прострации, ощущения нереальности происходящего. После общения с инспекторами его личность была полностью уничтожена, он и сам был почти убеждён, что Софья оказалась в его келье «не случайно» и что совратил её именно он. В этом полуприбитом состоянии ему надиктовали текст, который он написал своим красивым почерком, и отправили в соседнее с Монастырём поселение. Толком не понимая, что с ним происходит, он передал администратору поселения письмо с сопровождённым угрозами нелепым утверждением монастырской братии о том, что засаженное жителям этого поселения картофельное поле отныне принадлежит Монастырю. В памяти отца Андрея запечатлелось недоумение на лице приветливого администратора и бывшего капеллана, который раньше часто приходил в Монастырь на церковные службы, беседовал лично с отцом Андреем и внимательно слушал его проповеди, а теперь получил от проповедника этот жёсткий ультиматум.

Вернувшись в Монастырь, он прошёл мимо встретивших его молчанием монахов, мимо своей кельи и забился в самый дальний угол — за выгребной ямой. Постепенно морок проходил, и он с ужасом стал осознавать, какая катастрофа произошла с ним. Просидев день или два в вонючем углу, он услышал какой-то шум из жилой части Монастыря. Неохотно подошёл ближе и в свете факелов увидел пятерых или шестерых крепких мужчин, в очередной раз выгонявших монахов и мирян из своих жилищ. Настоятель твёрдо, но без злобы и раздражения, потребовал от незнакомцев отчёта в том, что здесь происходит. Один из мужчин начал выкрикивать бессвязные обвинения по поводу какого-то захваченного поля и устроенной монахами резни в соседнем поселении. Ещё не понимая всего до конца, отец Андрей стал улавливать какую-то связь между тем письмом, которое он относил в это поселение, и приходом карателей из него. И конечно же, ему надо было выйти из своего укрытия и сообщить это, но ноги не двигались и его челюсть свело. А каратели уже делали быстрые взмахи мечами, породив отчаянный вопль толпы, бросившейся бежать. Убивали они только монахов, тех, с кем отец Андрей столько лет делил трапезу. Он должен был выйти, должен был принять смерть со всеми, но, как и тогда, в Большом Гараже, ужас сковал его тело, и он не мог пошевелиться.

Когда Монастырь обезлюдел, он не стал хоронить погибших братьев, не отпел их и даже к ним не подошёл — он бросился бежать из Монастыря, боясь, что эти изверги вернутся и подвернут его одной участи с погибшими.

Гонимый страхом смерти и боли, он бежал по Муосу. Здравые мысли из его головы были вытеснены животным ужасом. Лишь кое-когда изредка он пытался потянуть на себя одеяло спасительной Иисусовой молитвы, но повторив её два-три раза, он снова заменял её бессмысленным подсчётом шпал в туннелях и поворотов в ходах. И в какое поселение он бы ни пришёл, везде его встречали насмешки, презрение и даже открытая агрессия. По Муосу прокатилось две волны охлаждения к православным истинам. Первая часть паломников, ушедшая из Монастыря после прилюдного извлечения из кельи монаха голой женщины, разнесла весть о царящем в обители разврате. Другие — бежавшие после нападения дружины из соседнего поселения — об алчности монахов, позарившихся на чужие угодья, и справедливом воздаянии им. Одна частая прихожанка Монастыря — жена администратора поселения, в котором он пытался найти покой и пищу, сунув в его руки две печёные картофелины, озираясь по сторонам, без особой теплоты в голосе, а больше с каким-то пренебрежительным сочувствием, сообщила:

— Вы бы, батюшка, не ходили по поселениям. Инспекторат разыскивает священников по всему Муосу. За то, что там было у вас, всех арестовывают и отправляют на каторгу…

У него не оставалось другого выбора, как вернуться в Монастырь. Благо здесь был скрытый склад продуктов, главным образом, сушёного картофеля, который монахи держали на «чёрный день». Учитывая, что потребителем припасов был он один, ему хватило их надолго. Но вскоре Республика попыталась создать на месте Монастыря светское поселение Новая Немига. Отцу Андрею приходилось прятаться от новых обитателей разрытого коллектора в окрестностях поселения, лишь иногда ночью пробираясь к складу, так и не замеченному новыми жильцами, чтобы пополнить свои припасы. Несколько раз новонемиговцы замечали оборванного монаха, быстрой походкой движущегося по их поселению. И это ведение вселяло в них суеверный страх. А через полтора года они ушли, оставив Монастырь пустым. Отец Андрей вернулся в свою обитель и так тут и жил один. Он ел, пил, спал, молился, совершал сам для себя церковные службы, но так и презирал себя за свою трусость. Он решил, что единственным правильным поступком для него будет выйти к людям, заявить, что он священник, и проповедовать им, несмотря на насмешки, угрозы, побои и возможный арест. И каждый раз всё та же трусость заставляла отложить исполнение этого решения на следующий день.

— Вот, вроде бы как исповедался, и чуть легче стало, — со вздохом завершил свой рассказ отец Андрей. — Видишь, мы с тобой оба убийцы, только ты не знала, поступаешь ли правильно, а я не сомневался, что, спасая свою шкуру, творю зло. Моё зло — осознанное.

Монах говорил правду, ему незачем было врать. Она слушала его не перебивая, но эта исповедь поставила перед нею много вопросов, ответы на которые ей предстоит найти.

Между тем отец Андрей стал собирать вещи в большой мешок с верёвкой через плечо. Вера видела, как он туда бережно клал кадило, чашу, книги, ещё какие-то церковные принадлежности. Увидев немой вопрос на лице Веры, монах произнёс:

— Ты не против, если я пойду с тобою до ближайшего поселения? А то ты уйдёшь, и я опять передумаю делать то, что должен.

— А что вы собираетесь делать?

— Ходить по поселениям, проповедовать слово Божье, расскажу, что на самом деле случилось с Монастырём.

— Вас не будут слушать.

— Я знаю. Но это не значит, что я не должен говорить. А потом, если получится, дойду до своего родного бункера и расскажу тем, кто там остался, о своей трусости в Великом Бое, попрошу у них прощения. Рано или поздно меня арестуют, и, быть может, я попаду на ту каторгу, про которую ты говорила, или на другую каторгу, где есть священник. Исповедаюсь и буду готовиться к смерти…

8

Вера осмотрела добротную инспекторскую квартиру, освещённую яркой электрической лампой. Это была достаточно большая комната, в которой между не самой узкой кроватью для двоих, придвинутой к одной стене, и столиком с парой стульев — у другой, оставался немалый проход. В дальнем углу на верёвках под потолком висела люлька, в которой мирно сопел годовалый ребёнок. За столом сидел инспектор, вникая в какие-то бумаги, видимо, связанные с его работой. А на кровати полулежала-полусидела его миловидная жена, тоже инспектор. Конечно, только семья из двух инспекторов могла рассчитывать на такие апартаменты. Женщина что-то шила для ребёнка — того, что лежал в люльке или, может быть, для того, который бойко постукивал в её животе.

— Татьяна, это я, — просто сказала Вера, наблюдая, как меняется в лице её бывшая однокашница.

Танюшин муж удивлённо уставился на вошедшего следователя. Вера попросила его удалиться. Для порядка он посмотрел на Танюшу, как будто у него был вариант не подчиниться требованию следователя. Но когда Танюша повторила «просьбу» следователя, её муж облегчённо вздохнул, встал и быстро вышел из квартиры, стараясь всё-таки это сделать с подобием достоинства и даже изобразив на лице недовольную гримасу.

Вера придвинула стул к самой кровати и села на него, нагнувшись к Танюше, как будто пришла проведать в госпитальную палату свою сестру или подругу.

— Я, несмотря ни на что, вернулась оттуда, куда ты меня послала. И ты должна догадываться, что это означает. После беседы с Вячеславом я поняла, что ты мне соврала; соврала, чтобы заманить меня туда, где легче всего было меня подловить и убить. Люди врут следователям только в двух случаях: когда уверены, что следователь не узнает правды (а ведь ты знала, что я её узнаю после общения с Вячеславом), либо когда уверены, что следователь узнает правду, но долго после этого не проживёт — и это как раз наш с тобой случай. Чтобы получше понять, кто ты такая, я сходила в Верхнюю Степянку. И в общем-то многое из того, что ты рассказывала мне когда-то в Университете, оказалось правдой. Даже про тех двух воздыхавших о тебе парнях, один из которых уже умер, а второй обзавёлся тремя жёнами. Даже нападение на поселение с несколькими смертями тоже имело место быть. Несколькими, потому что до этого поселенцы из-за войны с диггерами стали расселяться по другим поселениям, и на момент нападения там оставалось всего пять человек. И никого из твоих родных среди погибших не было. Да и на поселение напали, как я сейчас знаю, не диггеры… но это уже другая история… Как видишь, я уже многое знаю, а о многом догадываюсь. Но я хочу знать всё, поэтому ты мне просто всё расскажешь с самого начала.

С момента появления Веры Танюша не проронила ни слова, она откинула голову на подушку, закрыла глаза, из которых текли слёзы. Когда она их открыла, она уже не была тем миловидным дитём, каким привыкли её видеть Вера и все окружающие.

— Ты меня не казнишь?

— Нет, — искренне сказала Вера, бросив взгляд на живот своей бывшей подруги.

Ещё немного помолчав, Таня заговорила, причём ни в её голосе, ни в манере говорить не было и тени детской наивности.

— Ты была в Верхней Степянке, а значит, видела, в какой дыре я выросла. Уже лет пятнадцать, как Верхнюю Степянку стало подтапливать. Сперва воду удавалось на время откачать, а потом пришлось строить настилы. Ты даже не представляешь, что такое — всё время жить над водой. Это непроходящие сырость и холод, кусающиеся мошки и змеюги, и постоянные болезни. Я ненавидела Верхнюю Степянку и с лет пяти была уверена, что я оттуда вырвусь, что бы это мне ни стоило; уйду в Центр, туда, где идёт нормальная жизнь. Единственным доступным для меня способом вырваться из ада под названием «Верхняя Степянка» было поступление в Университет с последующим распределением в Центре. Но я — не ты, особыми способностями к учёбе не отличалась, да и любовью к наукам тоже не горела: любой текст больше десяти строчек ничего кроме зелёной тоски у меня не вызывал. Но я через силу заставляла себя зубрить эти опостылевшие науки и кое-как стала второй по уровню знаний в Верхней Степянке. А быть второй не значило ничего — в нашем махоньком поселении брали в Университет только одного лучшего, и то только раз в три года. Первым был один из моих ухажёров, тот, о ком я тебе рассказывала. И вот назавтра надо было идти для отбора в Нижнюю Степянку, поселение побольше нашего, куда приезжала комиссия по отбору абитуриентов. Должны были идти он да я. Вот я его и пригласила прогуляться накануне, уважила его давние ухаживания. Он рассказывал о своих планах поступить в Университет, вернуться в Верхнюю Степянку администратором, жениться на мне и плодить в этой вонючей яме детей. Но его планам не суждено было сбыться: когда мы проходили по краю помоста, я как бы оступилась и столкнула его в воду. Там у нас как раз больше всего змеюг водилось. Не видела змеюг? Это червячки такие, размером с ботиночный шнурок, — как почуют в воде что живое, сразу вгрызаются в тело и сосут кровь — руками не вытащишь, вырезать надо. Ванечку вытащили, и потом шесть червячков в нём насчитали. Кстати меня он не сдал, всем сказал, что сам оступился, любил значит. Пока змеюг из него вырезали, пока его потом залечивали — месяц прошёл. Ну а я в единственном экземпляре от нашего поселения на экзамен прибыла и так попала в Университет.

Поначалу радости не было предела, но потом оказалось, что в Университете тоже учиться надо, а это, как я уже говорила, мне не очень нравилось. Прошло первое тестирование у инспекторов-психологов — это когда на первом курсе нас по специализациям распределяли. Сказали, что по своим способностям я больше, чем на администратора своего полумёртвого поселения, не тяну. Представляешь, что это значило для меня? Возвращение в ад! Но перед тем, как мне это сообщили, у них как-то получилось выведать у меня эту историю про Ванечку. Самое удивительное, что я никогда про неё никому не рассказывала, а им сама разболтала: понимаю, что не надо говорить, а остановиться не могу. Но журить они меня не стали. Наоборот, с каким-то извращённым интересом слушали, посмеивались. А ещё им понравилось, как я с пацанами крутила в поселении, а потом в Университете, говорили, что у меня прямо талант какой-то, что я де урождённая артистка, что у меня многое может получиться, правда не по администраторской линии. А потом предложили стать агентом-психологом взамен на то, что я после Университета останусь работать в Инспекторате.

— Кем стать?

— Агентом-психологом. Так называется моя вторая работа, если её можно назвать работой. Поначалу всё было довольно безобидно и даже романтично. По их заданию я делала разные психологические эксперименты: влюбить в себя одного студента, подружиться с другой студенткой, рассорить друзей. Это я теперь понимаю, что меня просто сделали стукачкой: ведь для того, чтобы получить задание, мне нужно было рассказать, кто чем в Университете дышит. А кроме того, меня натаскивали перед настоящим заданием. И этим моим заданием стала ты. Предупредили, что легче головой стену пробить, чем манипулировать тобой; сообщили, что ты — человек без чувств и эмоций. И именно мне надо было в тебе эти чувства породить, для того, чтобы ты сделала то, что им надо. Для этого я должна была подружиться с тобой, стать близкой подругой, прикинувшись наивной деточкой, благо внешность моя к этому располагает. Короче говоря, ты должна была вовсю проникнуться ко мне старше-сестринскими чувствами. Насколько это у меня получилось — судить тебе…

— У тебя получилось.

— А уже потом мне сообщили задание. Объяснили, что скоро начнётся война с диггерами, что ты — бывший диггер, и без тебя эту войну выиграть невозможно. Повлиять на тебя напрямую, заставить делать то, что ты считаешь неправильным, — бесполезно, это даже я к тому времени понимала. Необходимо было, чтобы ты сама захотела этой войны. А захочешь ты её только тогда, когда враги ужалят кого-то из ставших близкими тебе людей — таков твой психотип. Этим обиженным диггерами человеком должна была стать я. Что-то в легенде о гибели нашего поселения придумали они, что-то подсказала я сама. Получилось довольно убедительно и трогательно — ты поверила и прониклась моей бедой. Они всё правильно рассчитали, они всегда всё правильно рассчитывают, и в этот раз угадали: ты пошла на эту войну.

Вера слушала Танюшу, обхватив голову руками. Вместить услышанное в себя было просто не возможно! Её использовали, использовали, как какой-то инструмент для достижения чудовищных целей. Опутав верёвками лжи, из неё сделали послушную марионетку. Танюша права — без Веры война с диггерами просто не началась бы; Республика никогда бы не вступила в бой с неведомым и невидимым врагом. Когда же у них появился преданный информатор и инструктор по борьбе с диггерами, который к тому же самоотверженно повёл в бой передовой отряд — баланс сил резко изменился. Для этого Инспекторату и Штабу ничего не было жалко: в жертву маниакальной идее они принесли несколько жизней на Верхней Степянке (Булыга сообщил ей, что это тоже дело Чёрной Пятёрки).

«Из-за меня началась война! Я начала эту войну! Из-за меня погибли десятки и сотни хороших людей, и с той, и с другой стороны!». Чувствуя приближение очередного приступа, Вера всеми силами себя успокаивала, незаметно для Танюши проводя аутотренинговые комбинации, но мысль «Война началась из-за тебя!» неумолимо вращалась в её голове. Танюша продолжала:

— Было ещё несколько мелких заданий, но в основном меня больше не задействовали. Как и обещали, перевели меня в Инспекторат; можно считать, что мечта моя исполнилась. Правда, не очень-то я тяну эту работу, не моё это — тут же тоже уйма бумажек и постоянно думать надо. На всякий случай вот Пашку охмурила. Теперь даже если из Инспектората выгонят, всё же в Улье оставят. Да беременностями и детьми прикрываюсь. Пока особо не трогают, недовольство мной высказывают, но всё же не трогают. В общем, всё было пока хорошо, и я бы с радостью с этими их заданиями завязала, но они ж не отвяжутся: агентом-психологом перестать быть нельзя (это мне потом уже объяснили), от этой неоплачиваемой работы освобождают только в связи со смертью. Потом снова по поводу тебя вызвали: говорят, так мол и так, подруга твоя Вера следователем стала и плохими делами занимается. И управы на неё никакой нет, и повлиять на неё никак невозможно, так как слабых мест она попросту не имеет, кроме одного — преподавателя вневедения из Университета. Это ж я сама им тогда про твои встречи с Вячеславом Максимовичем рассказывала, я ж не думала, что они и на этом как-то сыграть надумают. Он им очень был интересен — это же единственный ключик к тебе. Поэтому я по их заданию стала для него «своим человеком» в Инспекторате. Он всё с этой книжкой носился — «Начала» называются. Я этой его странности, если честно, так и не поняла: якобы он книжку писал для каких-то дикарей, которые придут сюда через сто или сколько там лет. Представь, как с моей «любовью» к чтению и наукам непросто было изображать «неподдельный интерес» к его труду, особенно к книжке, написанной не для обычных людей, а для каких-то дурачков. Даже с моими талантами убедительно сыграть не получилось бы, не будь твой возлюбленный таким наивным. А потом я, следуя их указаниями, проинструктировала Вячеслава, как и что надо говорить, чтоб убедить Инспекторат в издании книги. Я же не знала, что его арестуют за это и отправят на каторгу…

Вера привыкла к опасностям, к жестокости этой жизни, к смертям и потерям, к постоянному противостоянию с врагами. Но эти опасности она всегда видела перед собой; никогда сзади, сбоку или сверху, а именно перед собой. Рассказ Танюши в очередной раз переворачивал её мировоззрение: опасность исходила из самой Республики, опасным был близкий человек — Танюша, но самая большая опасность била из самой Веры — созданной Республикой хладнокровной машины смерти, которую направляли, куда кому-то надо, и которая послушно всё и всех перемалывала, особо ни над чем не задумываясь.

— Но им нужен был не Вячеслав Максимович, а им нужна была только ты. Я в деталях не поняла, что они задумали. Сказали, что тебя нужно протестировать на предмет полного разрыва личных отношений. Если ты пойдёшь к нему — значит, нарушишь присягу следователя. Я им говорю, что, сходив к нему, ты узнаешь, что он тебя не звал и вернёшься за объяснениями. Но они заверили, что если ты пойдёшь на каторгу, то уже не вернёшься, так как будешь сразу же арестована за нарушение присяги, а если не пойдёшь, то и не узнаешь ни про что. Пойми, Вера, у меня нет выхода — я словно муха, запутавшаяся в паутине. Лучше б я тогда сама в Верхней Степянке в воду с головой бухнулась, чтоб меня змеюги загрызли… А теперь — всё… Выхода у меня нет… Куда я с этим и этим? — она показала одной рукой на живот, а второй на люльку, в которой уже начал шевелиться просыпающийся ребёнок.

— И много вас таких, — безучастно спросила Вера, — агентов-психологов?

— Я не знаю никого, кроме тех, кого завербовала сама.

— Ты ещё и вербовала? Кого?

— В Университете ко мне в кубрик подселяли только тех, кого нужно было завербовать. Джессика до тебя была моей главной задачей. Резервация и так доставляет много хлопот Республике, поэтому иметь там агента-психолога — их давняя мечта. Но с Джессикой у меня ничего не получилось — это мой единственный прокол. Та — типа тебя, такая же замкнутая и неприступная, вся пропитанная непонятными идеями. И ещё хитрющая — только прикидывалась простушкой. Я к ней и так, и сяк, а она как будто и не понимает, о чём я; словарного запаса-де у неё маловато. Зато вот Лида уже давно работает на своей электростанции и по совместительству сливает, кто чем там дышит. Им без своих глаз и ушей на таком важном объекте — ну никак…

— Ты всё говоришь — «они», «им». О ком ты говоришь? Кто тебя вербовал? Кто даёт задания?

— Я имею в виду психологическую службу Инспектората. Там их человек шесть или семь. Но меня вербовала и постоянно со мной работала только инспектор-психолог Жанна…

9

— А что ты будешь делать, если я сейчас закричу? Тут же появится охрана — из этого бункера никто не уходил без разрешения, — со спокойной улыбкой спросила Жанна.

— Если ты закричишь, я для начала сверну тебе шею. А там буду думать дальше, — в тон Жанне ответила Вера.

Две сильных женщины, сидя на табуретках по обе стороны стола, сверлили друг друга глазами, но лица у них оставались такими любезными, что посторонний, не вслушиваясь в разговор, мог бы подумать, что это две закадычные подруги сошлись посплетничать о третьей товарке.

— Я так понимаю, ты сейчас начнёшь допрос? Признаться, очень интересно увидеть тебя в действии. Посмотрим, что ты усвоила из того, чему я тебя учила, — не переставала ерничать Жанна. — Или, может быть, допрос будет с пристрастием, с пытками? Тогда уж я, подруга, точно закричу — не люблю, когда мне больно. И тогда скручивай мне шею, а потом думай, что делать дальше.

— То есть, баш на баш: я не скручиваю тебе шею и не пытаю, а ты не кричишь. Мы просто работаем, как два цивилизованных специалиста. Так пойдёт? — невинно предложила Вера.

— Правила принимаются.

— Ну, тогда начнём с лирики. Расскажи-ка в двух словах, чем занимается психологическая служба Инспектората. Кое-что я и без тебя уже знаю, но что именно — не скажу, поэтому не старайся меня обманывать.

— Ну, если начинать с лирики, сообщу тебе, Вера, что главная задача нашей службы — поддержание единства в Муосе, психологического единства нашего общества. Я думаю, в этом ничего крамольного ты не видишь?

— Гм… Звучит красиво, я бы сказала, лирично. Это, так сказать, глобальная цель. А каковы частные задачи?

— Психологическое единство в обществе нарушают разного рода бунтари, провокаторы, паникёры и другие нехорошие люди. Мы принимаем все меры, чтобы скорректировать их поведение, изменить настроенность. Можно сказать, мы помогаем этим людям влиться в общую струю, а не плыть против течения.

— А если не получается скорректировать поведение? Что вы с ними делаете?

— Тогда мы просто их направляем в другое место, туда, где их атипичное поведение не сможет мешать обществу.

— Например, вы отправили на каторгу преподавателя вневедения из Университета, потому что его поведение было атипичным; потому что его теория, может быть, не очень убедительная, вам не нравилась?

— Постой-ка, подруга, а ты сама, что ли, не веришь в теорию своего любимого… ой, извини… своего знакомого? Скажи честно, не веришь?

— Какое это имеет значение? Он учёный и имеет право на любые теории…

— Конечно, не веришь! Вот так новость! Ха-ха…

— Я тебя не понимаю…

— Теория Краха, в разработке которой участвовал твой Вячеслав, признана Инспекторатом как наиболее вероятная футуристическая теория ближайшего будущего. Подумать только: Инспекторат ему верит, я ему верю, а та, о которой он вздыхает по ночам, считает это всё глупостью! Ай да, дела…

— Вы считаете теорию Краха верной и при этом сослали его за эту теорию на каторгу?! — Вера не скрывала своего удивления.

— Ты многого не знаешь о том, что происходит с Муосом и живущими в нём людьми. То, о чём Инспекторат знает по секретным докладам и донесениям, полностью совпадает с расчётами Вячеслава и его единомышленников. Муос, если ничего не менять, ждёт чудовищный Хаос, или Крах, как его обозвал учитель вневедения. Но твой теоретик предлагает смириться с Крахом, занявшись размножением какого-то букваря, который через столетия отроют и начнут увлечённо читать оставшиеся после нас дикари. Нас такое «решение» проблемы не устраивает: мы хотим предотвратить Крах или же минимизировать его последствия. Мы не просто соглашаемся с тем, что существующая система ведёт к катастрофе, мы ищем в этой системе наиболее деструктивные элементы, пытаемся их выправить, заменить или устранить.

— И одним из таких элементов оказался главный разработчик теории?

— Ты не туда клонишь — ну не я же туда отправила Вячеслава, это сделал твой коллега, следователь.

— Ты, Жанна, прекрасно понимаешь, о чём я. Ведь это ты чужими руками его подставила под удар следователя.

— Очень грубая и неконкретная терминология: «подставила», «под удар». В рассматриваемой ситуации я осуществила психологический приём корректировки поведения тестируемого с целью внешнего проявления им скрытых или недостаточно выраженных намерений. Простыми словами: я помогла преподавателю высказать вслух и написать на бумаге то, что он думает на самом деле. Он это сделал, следователь оценил его действия как преступление и сослал на каторгу. В чём моя вина?

— Ладно, вернёмся к начальному вопросу: зачем ты это сделала? Почему он там?

— Тут всё намного сложнее… С одной стороны, преждевременная паника, которую могли посеять его труды, только усугубляют проблему, которую он обозначил. Поэтому напрасно ты утрируешь исходящую от него опасность. Но всё же тебе, как своей ученице, я скрывать не буду — мне нужен не он, а ты.

— Я?!

— Да, Вера. Понимаешь, ты похожа на атомную бомбу, которую мы с тобой обезвредили…

— Особенно ты, Жанна…

— Хорошо. Обезвредила ты, а я в этом тебе помогла. Итак, ты для Республики — вторая атомная бомба. Из тебя можно получать пользу, черпая твою мегатонную энергию, но ты же можешь всё разрушить, сама став причиной Хаоса. А Вячеслав — это как привод к бомбе. Воздействуя на него, можно управлять тобой. Ты — мой главный проект жизни, и на тебя у меня потрачено больше всего сил. Я тебе заприметила, едва ты появилась в Урочище. И я тебя вела, незаметно вела к тому, куда ты пришла сейчас. Я тебя такой сделала, какая ты есть. И что бы ты там не говорила, я твоими руками начала войну с диггерами и почти победила в ней, и я же твоими руками нашла и обезвредила заряд. Твоими руками я обнаружила цестодов, и благодаря моим действиям в твоём исполнении они подыхают или уже подохли в своём Цестодиуме. Ты — всего лишь инструмент, сложный механизм, насколько полезный, настолько и опасный. Ты — моё детище, и на мне же лежит ответственность за тебя. Ни один человек после того, что ты прошла, не может остаться нормальным и управляемым (то, что ты сейчас здесь — тому подтверждение). Да к тому же эти приступы…

— Ты и про приступы знаешь?

— А как же… И что мне прикажешь делать? Теперь уже потенциальная опасность от тебя намного превосходит принесённую тобой пользу. Нужно было тебя покрепче привязать, чтоб не наделала дел ненароком…

— Покрепче привязать по-твоему — это похоронить?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду тех, кто меня встретил по выходе из каторги; тех, кого вы послали меня убить.

— Кто хотел тебя убить?

— Не прикидывайся дурой. О том, что я пойду на каторгу, знала только ты, потому что именно ты через Татьяну Ситник меня туда направила. А значит, ты сама или через посредника натравила на меня Чёрную Пятёрку, вернее троих головорезов, двое из которых давно мечтали о моей смерти. Поняв, что Татьяна солгала, я почуяла опасность, и только благодаря этому мне едва удалось их ликвидировать и сорвать ваши планы.

Жанна озадаченно задумалась:

— Ты что-то путаешь. Я не офицер и не Советник Верховного Администратора, мне не подчиняются военные… Чёрная Пятёрка — что-то слышала, но думала, что это слухи… Убить тебя? Зачем мне это? Ты — моё самое драгоценное детище! Я послала тебя на каторгу, чтобы ты дискредитировала себя как следователь, выявив наличие личных связей. После этого с тобой легче было бы играть…

— Кто кроме тебя знал об этом?

— Штаб. Я сообщила в Штаб о предполагаемом мною наличии у тебя намерения вмешаться в дело другого следователя по мотивам сохранения личных связей. Эту информацию должны были передать в следотдел для начала проверки и возбуждения внутреннего расследования. Почему тебя пошли встречать какие-то боевики — понятия не имею.

— Ладно, пусть так. Так зачем же тебе было меня дискредитировать, что ты ещё хотела от меня?

— О! Ты разрешаешь мне продолжить мою мысль… Итак, ты, Вера, не ведая того, представляешь огромную опасность. Пора было обезопасить Муос от тебя, а значит, надавить на привод в лице Вячеслава, что и было мною своевременно сделано. Пока что это подействовало — ты пошла к нему, оставила запись о посещении узника, не связанном с расследованием, и попала в ловушку. Я думаю, внутреннее расследование в отношении тебя уже начато. Тебя интересует, что будет с тобой дальше?

— Для начала скажи, зачем ты отца Андрея опорочить хотела и устроила это похабное представление в Монастыре? Я имею в виду тот период, когда ты была Софьей?

— А как ты догадалась, что это я?

— Так мастерски, подло и пошло играть могла только ты. Да и совокупность внешних черт: тёмные волосы, блестящие глаза, большой рот — это твой портрет. Так что же ты там делала?

— Конечно же мне, как психологу, было интересно посетить Монастырь, эдакое хранилище сокровенных истин, которым уже больше двух тысяч лет. Библию я читала, читала от начала до конца — и что-то меня она не зацепила. Вот захотелось воочию понаблюдать за теми, кто отрешился от мира сего и живёт в небесных сферах. А заодно проверить, насколько сильна их решимость не возвращаться к мирским мира. Поставила такой вот психологический экспериментик над первым попавшимся монахом…

— Это был не первый попавшийся монах, ты выбрала самый слабый в психологическом плане материал, как ты любишь выражаться.

— Но так или иначе, монахи — эта твердыня Господня на земле, и один из них готов был сдаться.

— Но ведь не сдался?

— Будь уверена, ещё пару недель, и он сам бы попросился ко мне в постель. Просто времени у меня не было — нужно было выполнить основную задачу по дискредитации Монастыря.

— Я так и предположила, но вот зачем это было делать? Неужели и монахи, по твоему мнению, приближали Крах?

— Они мешали нашим планам, внушая людям то, что происходящее с Муосом — не важно, решение проблем государства — второстепенно, засоряли людям мозги застаревшими правилами и табу, которые и в прошлые тысячелетия не особо спасали мир от войн и бедствий. Христианство свою роль в Муосе отслужило ещё во времена Присланного и войн с ленточниками. А потом постепенно отмирало и всё равно бы рано или поздно ушло в небытие. Монастырь и без моей помощи лет через несколько стал бы никому не нужной замкнутой сектой, а всякие там крестики, которые и сейчас по привычке носит половина людей в Муосе, стали бы не более священными безделушками, чем серьги и кольца. Но времени ждать у нас не было, реформы нужны уже сейчас, а для этого Муосу нужна только одна истина, та, которую предложим ему мы. Никакой другой, даже поблекшей и поношенной альтернативы, типа веры в воздаяние и загробную жизнь, допускать нельзя. Поэтому мы вынуждены были форсировано развенчать этот надуманный ареол, который Монастырю незаслуженно пририсовали тёмные людские массы. И я ж ничего особенного не сделала, просто показала, что монах — он обычный человек, как каждый из тех, кто собрался в Монастыре перед Вербным Воскресеньем. Но это, как ты выразилась, маленькое представление напрочь вычеркнуло Монастырь из сознания людей…

— Его вычеркнула не твоя нагота, а резня, устроенная в Монастыре после твоего ухода.

— Вот про это ничего тебе сказать не могу. Поройся в рапортах своих следователей и выясни сама, что там у монахов произошло с их соседями через неделю после моего ухода. Быть может, моя нагота, как ты едко подметила, открыла этим слугам Божьим глаза на то, кто они есть на самом деле. А там, где дана воля похоти, появится алчность, злоба и какие-то там ещё грехи из христианского перечня.

— Ладно, с Монастырём разберёмся, а вот чем вам диггеры помешали? Раз вы считаете Крах неминуемым, то зачем было, манипулируя мной, начинать эту бессмысленную войну?

— Диггеры? Спасти Муос можно, только сделав из него единое целое. Республика охватывает сейчас девяносто процентов Муоса. Оставшаяся часть оседлых поселений войдёт в состав Республики уже в ближайшее время. А вот диггеры — их психотип просто непробиваем, и ими невозможно управлять. Наглядный пример — ты: побыла там всего пару лет, а сколько с тобой теперь возни. Окончательное решение о начале войны с диггерами было принято по результатам изучения твоих записей — тех, которые ты нам оставила в ту нашу первую встречу, стараясь в них доказать, что ты не агент диггеров. Этот твой подробный отчёт о численности, иерархии, принципах миграции, жизненных целях, быте диггеров оказался для нас бесценной разведывательной информацией. Инспектора-психологи, изучив твои мемуары, пришли к однозначному выводу: диггеры никак и никогда не впишутся в число граждан Республики. Они пытаются оставаться нейтральными к нам, но по сути — это чуждая идеология, которая причиняет вред Республике намного больший, чем мог бы причинить явный враг. К тому же они не привязаны к какому-то месту, то есть их невозможно захватить. Они, сколько существуют, столько будут бродить по Муосу, расшатывая и без того некрепкие нервы его обитателей. Своим примером бродяжничества, своими дурацкими песенками будут отвлекать народ от работ, разрушать то зыбкое единство, над которым мы корпим день и ночь. Выход один — тотальное уничтожение самого непокорного и неисправимого народа — от мала до велика!

— Как от мала до велика? В Штабе ведь говорили, что женщин и детей просто расселят и ассимилируют.

— Эта придуманная Инспекторатом дезинформация, девочка, была рассчитана только на тебя одну. Диггеры будут уничтожены все! Все до одного! И ты по планам Инспектората тоже подлежала уничтожению, правда лишь после того, как поможешь расправиться со своими бывшими собратьями. Только мне удалось убедить Инспекторат, что ты очень полезный полудиггер и для тебя можно сделать исключение.

Жанна с абсолютным спокойствием излагала нацистские планы Инспектората. Вере казалось, что та вот-вот рассмеётся и скажет, что всё это шутка, что она просто хотела увидеть реакцию Веры. Но этого не происходило. Вместо этого Жанна с полной серьёзностью добавила:

— Тебя интересует, как к этим планам Инспектората отношусь я? Да никак, просто никак. По теории Краха, в Муосе выживет от трёх до семи процентов населения. Так что тогда значит гибель пары сотен диггеров? А если это даст позитивный эффект, и уничтожение диггеров только увеличит процент выживших?

— Теорию чистоты народа ты, я так думаю, тоже поддерживаешь?

— Ой, только давай без этих нюней! Скажи-ка, бывший спецназовец, идя в опасное задание, ты брала бы с собой косых и корявых бойцов? Нет, конечно! Так знай, предстоящий Крах — это самое страшное испытание и самое ответственное задание, которое знал в своей истории Муос! Только физически сильная, интеллектуально развитая и психологически единая общность в силах выжить в грядущем Хаосе и построить на обломках Муоса новую Республику! Именно поэтому я считаю последние веяния в Инспекторате правильными и оправданными.

Жанна с интересом всматривалась в лицо Веры, пытаясь выявить хотя бы какие-то изменения на нём, хотя бы малейшие признаки, по которым можно было судить, как она относится к сказанному ею. Но Вера своим эмоциям поставила железный барьер и сейчас спокойно и невозмутимо смотрела на Жанну, как будто она находилась не здесь, не в центре событий, и всё происходящее происходило не с нею, а с кем-то далёким и незнакомым, чья судьба её совсем не волновала, отчего происходящее ей было совсем не интересно. Жанна поняла, что у Веры больше нет аргументов, и тоном уставшего победителя спросила:

— Ну, следователь, у тебя ещё есть вопросы?

— Есть… А зачем ты мне всё это рассказываешь?

— Не поняла вопроса. Ты спрашиваешь — я тебе отвечаю.

— Да нет, Жанна, ты ничего и никогда не делаешь просто так. На большинство моих вопросов ты могла ответить: «да», «нет», «не знаю», а не вдаваться в эти пространные рассуждения, выдавая тайны твоей службы, а заодно и тайны Инспектората. Ты не можешь быть заинтересована в том, чтобы про это узнал кто-то ещё, особенно следователь.

— А ведь я в тебе не ошиблась! — с восторгом воскликнула Жанна, хлопнув своей ладонью по столу, будто констатируя выигрыш заключённого с кем-то пари. — Тебя немного поднатаскать, и получится отличный инспектор-психолог! Ты спрашиваешь, зачем я тебе это рассказываю? На это есть несколько причин. Во-первых, есть одна относительно новая диггерская песенка. По какой-то причине всё, что поют эти бродяги, всегда сбывается. Не подумай только, что я настолько суеверна, что верю в мистическую силу или богоизбранность диггеров, которым открыты сокровенные тайны бытия. Здесь что-то другое, очень интересное с научной точки зрения и нам бы, психологам, полезное к изучению. Но, к счастью или к сожалению, очень скоро останется последний диггер, и то — бывший, я имею в виду тебя. А значит, изучать будет нечего. Поэтому можешь довольствоваться моей гипотезой о том, что диггеры, лазя по всему Муосу, видят то же, что и Инспекторат по докладам, и твой Вячеслав — по научным расчётам. Сами они, хоть и отщепенцы, но далеко не дураки, и поэтому делают те же самые выводы о скором Крахе. Но в их, в общем-то, пессимистичных песнопениях всегда находится место лучику надежды. Когда-то это был Присланный. Но в отличие от всех суеверцев, я считаю, что диггеры не предсказали, а создали Присланного. Да-да, именно создали! Спросишь — как? Мне не довелось этих песнопений слышать, но по описаниям очевидцев они сродни практикуемому мной и тобой гипнозу. Во время пения поражённый звучанием, ритмом и текстом слушатель, впадает в незаметный для него транс, и в его подсознание записывается определённая информация. Все услышавшие единожды про Присланного становились уверенными в том, что он придёт, и поэтому были готовы идти за любым, кто обладает харизмой и назовёт себя Присланным. И это случилось — стоило появиться молодому харизматичному москвичу, и толпа упала перед ним на колени.

Жанна сделала паузу, как бы удостоверяясь в том, что её ученица правильно усваивает материал, а потом продолжила:

— Диггеры, незадолго до войны с ними, стали распевать песнь о грядущем Крахе и о Деве-Воине. Я текст песни знаю только по пересказам, дословного содержания песни у меня нет, но суть такова, что у кого останется Дева-Воин, тот и выживет, — примерно так. Много попеть свою новую серенаду диггеры не успели, но слух пошёл, и в той или иной мере про эту песню уже знают почти во всех поселениях. Во время бедствий суеверные массы всегда вспоминают или выдумывают «древние пророчества и предсказания», особенно если они оставлены загадочными людьми или народами. Будь уверена, про Деву-Воина вспомнят, додумают кучу всего и будут пересказывать услышанное и придуманное друг другу. Ты поняла, к чему я веду? Я хочу создать из тебя Деву-Воина, нового мессию, который объединит вокруг себя остатки людей и остановит Крах. Кандидатура для Девы-Воина идеальна: ты — единственная женщина-офицер в Муосе, у тебя героическое прошлое и ты, стесняюсь предположить, — девственница. Если даже у тебя там что-то с Вячеславом было, мы с тобой будем считать, что ты и после этого чудесным образом осталась девственницей, а черни про это знать и вовсе необязательно. В своё время мы, сочинив психологически выверенную легенду, сами её подбросим народу под видом истинной песни диггеров — будь уверена, по прошествии времени подмены никто и не заметит. Тебе не надо будет объявлять себя Девой-Воином, по разным признакам и подброшенным нами подсказкам массы сами это «поймут», народ подхватит тебя на руки и объявит своим спасителем. Тебя будут боготворить, на тебя будут молиться, каждое твоё слово (а мы позаботимся, чтобы это были правильные слова) будут запоминать, записывать и класть в основу своего поведения и рассказывать своим детям. Мы создадим новую религию, в центре которой будешь ты! Ну как?

Жанна с напускной серьёзностью посмотрела на Веру и тут же непринуждённо усмехнувшись, продолжила:

— Да знаю-знаю, идеалистка ты наша, лишённая честолюбия. Это я так, на всякий случай тебя титулами подразнить хотела, заведомо понимая, что это не произведёт на тебя никакого впечатления. Ну, а если серьёзно: ты даже не представляешь, что уже скоро случится с Муосом. В настоящее время подавляющее большинство людей в Муосе находится в полуапатичном состоянии, разбавленном скрытой ненавистью ко всему и всем. Их не интересует ничего, кроме пищи и процесса размножения. И мы не знаем, почему так — возможно, через поколение жизни в Муосе деградировало людское сознание, которому чуждо обитание под землёй. Люди меняются не в лучшую сторону. Сразу после Великого Боя на недолгое время Муос охватил резкий эмоциональный подъём, который быстро закончился, и теперь народ катится в пропасть глобальной депрессии и апатии. Нас, психологов, очень беспокоит такая, казалось бы, маловажная деталь, как производство в лакокрасочной мастерской. Раньше люди, будучи намного голоднее, чем сейчас, находили средства, чтобы раскрасить свои жилища и поселения. Так вот уже несколько лет как мастерская закрылась, а её склад доверху завален уже засохшими красками, которые стали никому не нужны. Для людей слово «красиво» стало ничего не значить. Если в Улье и больших поселениях Центра властями поддерживается какое-то подобие порядка, то в других поселениях люди живут в грязи: они перестали убирать свои поселения и даже свои жилища. И это тревожно не только и не столько с точки зрения гигиены. Это показатель того, что что-то страшное происходит с людьми. Причём эта апатия — это не просто отсутствие эмоций, она несёт в себе отрицательную энергию, делающую людей эгоистичными, раздражительными и злыми. Так или иначе, достаточно одной искры, и произойдёт глобальный взрыв — агрессия вырвется наружу и захлестнёт весь Муос. Вполне возможно, что этой вспышкой будет потоп. Я не очень сильна в технических вопросах, лишь читала в одном документе Инспектората, поступившем из Учёного Совета, о том, что скоро значительная часть Муоса будет затоплена или подтоплена — уже сейчас построенные древними системы дренажа выходят из строя, во многих туннелях, переходах и на станциях стоит вода, и скоро этот процесс станет необратимым. Потоп сотрясёт людей — начнутся восстания, войны между поселениями, вспышки агрессии, голод и болезни, вызванные голодом, большим количеством трупов и повышением влажности. Это — реальность, от которой нам не уйти. Но именно в этом Хаосе должен появиться кто-то, кто даст людям надежду — и тогда Муосу, как никогда, потребуется сильная личность, герой, самоотверженный вождь, мессия. Человек, который будет сочетать в себе достоинства Присланного, Светланы и Дехтера! Человек, который объединит остаток и будет их учить терпению и справедливости, собственным примером возвратит людям вечные ценности, заставит их думать не только о пище и сексе, но вернёт им тягу к искусству, знаниям, открытиям, труду на благо других людей.

Вера слушала Жанну и почти реально видела описываемый Жанной грядущий кошмар, не сомневаясь, что так оно и будет. Интуитивно она и сама чувствовала, что Муос катится в какую-то пропасть, что граждане Республики — это уже далеко не те люди, которые шли на Великий Бой, а куда более эгоистичные, замкнутые на себе, апатичные и в то же время агрессивные особи вымирающего вида хомо сапиенс. Эта злая тоска, заполнившая поселения и переходы, всё чаще и чаще вплёскивалась и в Верино нутро. Не было оснований считать выдумкой теорию Жанны о Деве-Воине, тем более что она уже слышала её от цестодов, толковавших данное пророчество по-своему, но тоже удостоивших этого титула именно её. И история Муоса, да и история древних знает примеры, когда именно великие личности спасали целые народы. Жанна права — роль вождя или мессии абсолютно не греет её самолюбия, она готова умереть за Муос и отнюдь не собирается злоупотреблять доверием и властью. И имеет ли она право сейчас сказать «нет»?

— Есть ещё один важный момент, — продолжала Жанна. — Это — Вячеслав. Он сможет стать для Муоса и тебя, кем ты пожелаешь: председателем Учёного Совета или свободным учёным, твоим заместителем или советником, верным другом вождя или летописцем новой истории. Не сможет быть только официальным мужем, потому что Дева-Воин должна для народа оставаться девой. Хотя ваши действительные отношения, если вы готовы их скрывать, мало кого интересуют. Даже в случае беременности, если без этого — никак, на несколько последних месяцев мы сможем придумать для черни какую-нибудь красивую легенду о том, что Дева-Воин пошла спасать какое-то далёкое поселение или сражаться с приближающейся с юга или севера угрозой. А о ребёнке потом позаботимся. И пусть твой Вячеслав пишет и размножает в любом количестве свою книжку. Вдумайся: если даже то, что пророчу для тебя я — не пройдёт, тогда уж точно понадобится то, в чём уверен Вячеслав! То есть ты в любом случае не ошибешься, и то, что ты будешь делать, — беспроигрышный вариант.

Вера никогда не видела Жанну такой серьёзной. Теперь она сбросила все свои маски, и на её безупречно красивом лице отпечаталась усталость, покрасневшие глаза слезились от недосыпа, клок тёмных волос, стянутых назад в тугой узел, выбился из строгой причёски и упал ей на лоб, по которому проходили две едва заметные морщинки. Теперь она не сверлила Веру глазами, а выглядела просто усталой женщиной, тащившей на себе непомерную ношу. То, что говорила Жанна сейчас насчёт Вячеслава, было сказано тоном женщины, навсегда отказавшейся от семейного счастья и оттого его ценящей в тройном размере. И Жанна опять была права, не было ни одного изъяна в её рассуждениях.

— А во-вторых? — после паузы спросила Вера.

— Что во-вторых?

— То, что ты мне рассказала о Деве-Воине, начала со слов «во-первых». А что во-вторых?

— А-а-а… я и забыла. Во-вторых, тебя ждут следователи. Я знала, что ты после каторги вернёшься к Татьяне; знала, что после неё придёшь сюда; знала, что у нас будет этот разговор; знала, что тебя сейчас арестуют и начнут внутреннее расследование. Как видишь, всё идёт так, как я просчитала. Но меньше всего я хочу твоего осуждения и казни. Я знаю, что ты не боишься смерти, даже такой позорной; гораздо больше ты будешь переживать за Вячеслава, который в случае твоей казни сгниёт на своей каторге. Но я надеюсь на твой здравый ум и на то, что ты любишь этот проклятый небесами Муос не меньше меня. Если ты решишь выбрать путь Девы-Воина и попытаться что-то сделать для этого катящегося в пропасть мирка, сообщи об этом мне. Ну а теперь иди к следователям, они тебя уже заждались.

— Они всё время были здесь? И слышали, о чём мы говорили?

— Нет, они не слышали. Здесь стены звуконепроницаемы.

— И ты не боялась меня? Я шла сюда с очень нехорошим настроением — я была готова тебя убить, если понадобится. А за те полсекунды, которых мне вполне бы хватило, чтобы свернуть тебе шею, на помощь позвать ты не успела бы.

Жанна по-дружески улыбнулась:

— Свернуть мне шею тебе не позволил бы твой психотип. Ты убила многих, но для этого у тебя всегда были причины убивать. У тебя есть поводы ненавидеть меня, но причин меня убивать — у тебя нет.

XII. Инспекторат

1

После Великого Боя делегаты от Центра, Америки, Партизан, Нейтральной и некоторых независимых поселений сошлись в одном из бункеров Центра. Они создавали новое государство, которому дали название Республика. Большинство делегатов ещё недавно стояли плечом к плечу в Большом Гараже, многие до сих пор имели увечья и до конца не залеченные ранения. Это была встреча боевых товарищей, вместе прошедших такое испытание, какое в их жизни до этого не случалось и впредь больше не случится, поэтому между ними не было и не могло быть и тени недоверия. Пребывая на гребне небывалого эмоционального подъёма, охватившего всех выживших, за считанные месяцы они создали Конституцию Республики и Закон Республики, которые после этого уже никогда не менялись. Впрочем, главную роль в создании этих основных документов молодого государства сыграли бывшие инспектора Центра, на униформах которых до сих пор виднелись следы от содранных цифирных нашивок. В основу Конституции и Закона легли инструкции, существовавшие всё в том же Центре, из которых были бесследно удалены параграфы о градации по уровням значимости, добавлены новые и переработаны старые разделы в революционном духе.

Конституция предписывала создание Парламента из делегатов от крупных поселений, и законодательный орган был впервые собран уже через год после Великого Боя. Парламент единогласно избрал исполнительную власть — Инспекторат — из числа кандидатур, предложенных разработчиками нормативной базы Республики. Так получилось, что в основном это были опять же бывшие инспектора Центра, и в этом не было ничего удивительного: простоватые партизаны, измученные рабством, нашествием ленточников, постреволюционными чистками американцы, анархичные нейтралы и полудикие выходцы независимых поселений явно уступали в управленческих навыках более цивилизованным центровикам.

На низшей системе иерархии государственного аппарата Республики находились администраторы поселений, представлявшие власть Республики на местах и отвечавшие за порядок и благосостояние поселений, но, главным образом, за сбор налога в пользу Республики. За администраторами из Центра внимательно следили инспектора, отвечавшие за одно крупное или несколько мелких поселений. Они устанавливали разнарядки по сбору налога, добивались от администраторов выполнения разнарядок и других указаний Инспектората, регулярно проверяли курируемые поселения с целью выявления скрытого урожая, невыполнения распоряжений Инспектората и коррупции администраторов. Некоторые инспектора отвечали за крупные объекты, такие как Университет, Госпиталь, Электростанция, или за направления деятельности Республики: инспектор по строительным и ремонтным работам, инспектор путей сообщения, инспектор дренажных систем. Руководили сонмом инспекторов верховные инспектора. Их было семь: четверо руководили секторами, трое — производством, сельским хозяйством, социальными вопросами. Элитным отделом в Инспекторате стала психологическая служба — каждый из инспекторов-психологов по рангу равнялся верховному инспектору. Учёный Совет, являвшийся главным государственным органом старого Центра, теперь также занимал особое место при Инспекторате. Были ещё и особые инспектора, которые гласно и негласно проверяли администраторов поселений и других инспекторов, включая верховных. При выявлении малейших признаков злоупотребления, халатности, недобросовестности или некомпетентности, об этом доносилось Советнику Верховного Администратора, а при необходимости — и в следотдел. В таких случаях инспектор запросто мог лишиться своей должности, ответственной и нервной, но дающей ему и его семье сытую безопасную жизнь в уютной отдельной квартирке вдали от радиации и смертоносных хищников. Это в лучшем случае, а в худшем, когда расследование факта коррупции проводил следователь, это могло закончиться осуждением к каторге, а то и публичной казнью, на которую в обязательном порядке собирался весь Инспекторат. Надо ли говорить, что недобросовестных сотрудников в Инспекторате было не сыскать, все они были готовы денно и нощно нести свою пожизненную трудовую вахту, скрупулёзно проверяя, весь ли налог был взыскан с поселения, все ли работы были проведены рабочими бригадами по заданию Инспектората, не было ли где расходовано лишнего государственного муоня.

Главным должностным лицом Республики, руководившим Инспекторатом и Штабом, был Главный Администратор. В соответствии с Конституцией, Главный Администратор должен был жить отшельником в президентских апартаментах правительственного бункера. Дабы исключить принятие решений в угоду кому бы то ни было, он не должен был ни с кем общаться, кроме Советника, докладывавшего ему ежедневную составленную Инспекторатом информационную сводку и передававшего затем декреты и приказы главного должностного лица для исполнения Штабу и Инспекторату. Главный Администратор был наделен правом назначать и снимать инспекторов и администраторов, уменьшать и увеличивать налоги, давать команды на начало военных операций и осуществление строительных работ, утверждать списки на безоговорочное переселение людей из одних поселений в другие. Конституция не позволяла ему лишь принимать законы (это делал Парламент) и судить людей (это делали следователи).

Созданный в соответствии с Конституцией Парламент собирался по мере необходимости, которая возникала всё реже. Конституция Республики и Закон Республики не менялись с момента их издания. Главный Администратор, которого имел право выбирать и снимать только Парламент, также был всё тот же — первый, избранный сразу после принятия Конституции, и повода для пересмотра кандидатуры до сих пор не возникало. Единственный вопрос, вокруг которого вращалась работа Парламента последние годы, — это принятие лоббируемых Инспекторатом и Учёным Советом законов, направленных на избавление от нетрудоспособных инвалидов и чистку генофонда. С большим трудом, ломая унаследованные ещё от древних этические барьеры, практичные научные термины «чистота генетических линий», «генетически бесперспективные лица», «неработающие инвалиды», «интеллектуальный уровень» втолковывались в головы парламентёрам. Депутаты пока что вяло сопротивлялись напору учёных и инспекторов, но делали это лишь из боязни быть непонятыми своими избирателями в поселениях, многие из которых и думать не хотели о расставании со своими родными и близкими, имеющими генетические отклонения, недостаточный интеллектуальный уровень или получившими увечья. Получая от Инспектората кругленькие суммы муоней за свои «труды», депутаты давно уже убедили себя в целесообразности предлагаемых этим же Инспекторатом законодательных изменений и осторожно пытались растолковать это в поселениях. Будучи одними из самых уважаемых людей на своих станциях и в бункерах, им удалось склонить многих земляков в пользу этого закона, и уже не оставалось сомнений в скором принятии этого закона. Как только это случится, по поселениям пройдёт волна добровольных эвтаназий, удаляющая из общества бесполезных людей; затем чистки тех, кто отказался от эвтаназий; затем стерилизация представителей «генетически бесперспективных линий», и Муос станет счастливей. А потом, может быть, критерии чистоты и перспективности станут ещё жёстче и покатятся новые чистки, делающие Муос всё счастливей и счастливей…

2

— Именем Республики! Шестой следователь — абсолютный номер тридцать семь — майор Сил Безопасности Республики, вы обвиняетесь в нарушении присяги следователя, а также в том, что совершили: действия, направленные на поддержку личных связей, выразившееся в несанкционированном посещении узника каторги «Динамо» номер двести девяносто восемь; злоупотребление служебным положением из личной заинтересованности, выразившееся в использовании власти и полномочий следователя при посещении каторги «Динамо» по вопросам, не связанным с расследованием, а также в высказанном старшему надсмотрщику незаконном требовании о создании благоприятных условий пребывания на каторге узника номер двести девяносто восемь; обман должностного лица при исполнении служебных полномочий, выразившийся в сообщении старшему надсмотрщику каторги «Динамо» ложных сведений о цели своего посещения, а также о якобы готовящемся покушении на каторгу «Динамо»; превышение власти, выразившееся в организации и проведении несанкционированной военной операции с привлечением посторонних лиц, в результате которой погибло пять гражданских лиц из числа надсмотрщиков каторги «Динамо»; несанкционированное расследование, выразившееся в производстве допроса инспектора по вопросам Университета Ситник Татьяны, в производстве допроса Члена Учёного Совета Варнаса, в производстве допроса старшего инспектора-психолога Инспектората, в производстве допросов жителей поселения Верхняя Степянка… при отсутствии задания начальника следотдела на производство расследования. Тем самым вы нарушили пункт шестнадцать параграфа…

Начсот монотонным голосом оглашал многочисленные пункты и параграфы Закона Республики, которые успела нарушить Вера за последнюю неделю. Процедура суда над следователем была сложнее, чем над любым другим гражданином Республики. Осудить следователя могло лишь большинство следователей следотдела, некоторые из которых участвовали в назначенном начальником следотдела внутреннем расследовании. Сам начальник следотдела не принимал участия в расследовании и осуждении, так как следователем не являлся. Он лишь составлял обвинение на основании результатов внутреннего расследования и зачитывал его, но ни решить вопрос о виновности, ни привести приговор в исполнение он не мог. Решение о казни следователя могло быть принято только по единогласному решению всех участвовавших во внутреннем расследовании следователей. Если кто-то из следователей высказывался против решения о казни и при этом оказывался в меньшинстве, он излагал свои аргументы, после этого проводилось дополнительное расследование, и процедура голосования проводилась до тех пор, пока решение о виновности не будет принято всеми следователями или же как минимум половина из них заявит о невиновности обвинённого коллеги. Впрочем, вся эта процедура существовала только на бумаге, на практике она апробировалась впервые.

Начсот, Вера и ещё шесть следователей — все, кто не был задействован на неотложных заданиях, теперь находились в комнате следователей в отсеке следотдела. Веру не арестовывали, лишь лишили оружия и запретили покидать отсек. Три дня, пока шесть следователей осуществляли внутреннее расследование, двигаясь по следам Веры, она находилась в комнате следователей. За это время ей было о чём подумать. Дважды к ней приходила старший инспектор-психолог Жанна, и сами её приходы были свидетельством тому, насколько она важная фигура в Республике — в следотдел постороннему пройти было невозможно. Жанна с участием, в искренности которого не возникало никаких сомнений, беспокоилась о судьбе Веры и обещала вытащить её отсюда под предлогом Вериной болезни, если та только согласиться стать тем, кем стать ей пророчила Жанна. Вера бы согласилась, если бы вновь не явился Идущий-По-Муосу.

Здравый смысл подсказывал, что это был очередной сон или видение поражённой нервной системы, но внутреннее ощущение говорило об обратном. Он зашёл в комнату и присел на нижнюю койку — там, где теперь валялась Вера. Почему-то ей это напомнило отца, который уже после смерти матери так же садился по вечерам и рассказывал ей разные истории, и она слушала-слушала-слушала, стараясь не смыкать глаз, потому что если она только закроет глаза, то сразу заснёт, и отец прекратит интересный рассказ и встанет с её кровати…

Лица незнакомца под его капюшоном так и не было видно, и для Веры это было уже не важно. Существенным она считала для себя запомнить то, что он сейчас скажет, потому что появлялся он в самые острые моменты её жизни и говорил всегда о чём-то важном, чего Вера до конца понять ещё не могла.

— Что меня ждёт? — первой спросила Вера.

— То, что ты выберешь сама.

— Я должна стать Девой-воином?

— Смотря что ты вкладываешь в это сочетание слов.

— Не знаю, Жанна говорит…

— А что говорит твоё сердце?

И всё — он исчез… Вера только хотела попытаться объяснить пришельцу поподробнее всю логику рассуждений Жанны и свои мысли по этому поводу, но его уже не было. А фраза «А что говорит твоё сердце?» засела в её голове. Вера злилась на Идущего-По-Муосу, который излагает свои мысли такими неконструктивными расплывчатыми терминами, с издёвкой мысленно отвечала ему: «Моё сердце, как и твоё, лишь качает кровь», потом злилась на себя, что она спорит с призраком. Потом ещё больше злилась от того, что, вопреки законам логики, она прекрасно понимает, о чём ей сказал этот пришелец, и её сердце противится тому, что предлагает Жанна. И, как не силилась, Вера не смогла разрешить конфликт своего разума и этой аморфной бунтующей субстанции внутри её, которую Идущий-По-Муосу ошибочно называет «сердцем». Поэтому Жанне оба раза она сказала, что пока не готова ей ответить. А может быть, она не сказала «да» лишь потому, что рассчитывала на удачное для себя окончание внутреннего расследования, чего, судя по всему, уже не предвиделось. Как не странно, Жанна в этом тоже была убеждена, потому что, уходя после очередного отказа, она без обид сообщила:

— До момента приведения приговора в исполнение ты можешь обратиться к начсоту с последней просьбой о встрече со мной — он не откажет, а я тебя оттуда вытащу. Как — это моя забота…

Уже три часа идёт суд: её коллеги предъявили веские доказательства, изложив показания свидетелей — Танюши, Жанны, Варнаса, старшего надсмотрщика и делопроизводителя с каторги, жителей Верхней Степянки; сообщили о найденных вещественных доказательствах, таких как запись в журнале посещений каторги… Начсот заканчивал излагать обвинение:

— …в соответствии с Законом Республики, подлежит смерти без права выбора способа казни. Учитывая особые заслуги Пятого Следователя перед Республикой, а также наличие хронической болезни в виде неизвестных медицинской практике паралитических приступов, в порядке исключения наказание смягчается и может быть предоставлено право выбора способа приведения приговора в исполнение, в том числе посредством использования права на самоумерщвление. Следователи, ваш вердикт. Первый Следователь?

— Виновна.

— Третий Следователь?

— Виновна.

— Четвёртый Следователь?

— Виновна…

Она смотрела на вылитые из цемента лица своих коллег. В них не было никаких эмоций: ни сожаления, ни интереса к происходящему, ни даже презрения к следователю, впервые в истории следотдела оступившемуся. Только безучастное осознание правильности происходящего, только сосредоточенность на верности юридических формулировок и точности проводимой процедуры.

— …Десятый Следователь?

Даже подобранный Верой юноша, который прошёл посвящение всего месяц назад и успел сдать только один рапорт по результатам расследования, абсолютно спокойно и не мешкая ответил:

— Виновна.

Вот и всё — полный консенсус. Начсот равнодушно произнёс:

— Приговор подлежит исполнению немедленно. Шестой следователь, вы вправе воспользоваться правом самоумерщвления или же выбрать способ казни.

Теперь нужно было попросить о встрече с Жанной, но иррациональная формулировка «А что говорит твоё сердце?» колоколом била в голове, и Вера вместо этого сообщила:

— Начсот, я хочу воспользоваться правом на самоумерщвление — дайте мне один из моих секачей.

Слова сказаны, она их уже не вернёт и, конечно же, после этого не попросит о встрече с Жанной. Пока один из следователей по кивку начсота шёл в инвентарную камеру за Вериным секачём, время изменилось — последние секунды её жизни стали какими-то другими, более ёмкими и важными. Нет, ей не было страшно умирать, но почему-то мысли скакнули к нему — к тому, который сейчас мучился на каторге «Динамо», которому она всего пару дней обещала вернуться и спасти. И мысленно она обратилась к этому — в рясе с капюшоном, задавая ему немой вопрос о происходящем, чтобы он разъяснил, неужели такой исход имеет какой-то смысл.

Следователь передал секач начсоту. Начсот долго игнорировал протянутую Верой руку, не передавая ей оружие. Она понимала, что означает эта мучительная пауза, но не нарушила её. Но вот секач появился в её руке — оружие её юности, которое всегда ей добавляло уверенности и решительности. Она ещё раз посмотрела на безучастные лица следователей и решила, что самым правильным будет не отвлекать их от их важных дел. Она занесла секач, чтобы с силой резануть себя по яремной вене…

— Требую доследования!

Шесть следователей одновременно повернули головы к входу в комнату следователей; начсот, увидев в дверном проёме Второго Следователя, с едва заметным раздражением спросил:

— Что это значит?

— Начсот, я требую доследования, — твёрдым спокойным тоном повторил Верин наставник, и Вера опустила секач, почему-то ощутив уверенность в том, что сегодня она не умрёт.

— Второй Следователь, вы не входите в состав следственной группы по внутреннему расследованию преступлений Шестого следователя.

— Начсот, вами нарушена процедура сбора следственной группы — именно поэтому я не вошёл в её состав.

— Второй Следователь, вы были на задании — это основание для непривлечения вас к внутреннему расследованию.

— Восьмой Следователь, три дня назад мы встретились с вами у кабинета начсота. С какой целью вы туда заходили?

— Второй Следователь, начсот отменил ранее данное мне задание, поручив приступить к внутреннему расследованию.

— Начсот, вы подключили к внутреннему расследованию Восьмого Следователя, отменив ему задание, в которое направили меня. Почему вы так поступили?

— Второй Следователь, я посчитал, что это сложное задание, в которое должны идти вы, как более опытный.

— Начсот, вы посчитали установление лица, подделавшего две сотни муоней, более важным заданием, чем расследование преступлений следователя? Даже если так, раскрытие фальшивомонетничества не является неотложным заданием, и вы должны были его отложить до окончания внутреннего расследования. Назовите истинную цель нарушения вами процедуры?

— Второй Следователь, я посчитал вас пристрастным по отношению к Шестому следователю, так как вы подобрали её кандидатуру и поэтому могли негативно повлиять на процесс расследования.

— Начсот, обвинение в пристрастности следователя является голословным, вы готовы назвать какие-либо факты? Если нет, я вновь обвиняю вас в нарушении процедуры. И обращаю ваше внимание, что вы не отстранили от расследования Десятого Следователя, которого подобрала Шестой следователь, и у которого было больше причин быть пристрастным. Итак, процедура внутреннего расследования нарушена, я требую доследования!..

— Второй Следователь, зачем вы это сделали? — обратилась по форме Вера, когда они остались одни в комнате следователей. — Все следователи проголосовали за доследование, вас включили в следственную группу, но что это изменит? Я совершила преступления, поэтому должна быть и буду казнена.

— Шестой следователь, я лично подобрал вашу кандидатуру, знаю вас до тех пор, пока вы стали следователем, и знаю о том, каким вы стали следователем. Я могу только догадываться, какие причины побудили совершить вас действия, квалифицируемые как преступление, но я уверен, что это очень серьёзные причины. Поэтому я надеюсь в ходе доследования доказать наличие оснований для применения сто сорок второго параграфа.

— Сто сорок второй параграф? Крайняя необходимость? Вы собираетесь серию преступных действий следователя подвести под крайнюю необходимость? Каким образом?

— Шестой следователь, вы мне просто опишите направление проводимого вами несанкционированного расследования и сообщите предварительные результаты, и я в ходе доследования по делу по обвинению Шестого следователя готов его продолжить.

3

Вера не могла рационально объяснить своих действий. С точки зрения следователя, её решение непременно найти диггеров являлось бессмыслицей. Но Идущий-По-Муосу сказал бы, что она делает то, что подсказывает её сердце. Следователи единогласно сняли наложенный начсотом на Веру запрет покидать следственный отсек и даже вернули оружие. Вера должна была только вернуться в следотдел через три дня. При этом ей запретили проводить какие-либо действия, которые могли быть истолкованы как осуществление расследования.

Решение родилось спонтанно — Вере вместе с оружием вернули её следовательский рюкзак. По привычке она решила его перебрать, чтобы убедиться в том, что в нём присутствует полный комплект рабочего реквизита. Разложив всё на кровати, она скорым взглядом убедилась в присутствии всего реквизита: лупа, зеркало на трости для осмотра труднодоступных мест, маленький, но мощный фонарик, дактопорошки и кисточки, жидкости для выявления биологических следов с тампонами и ватными палочками и десятки других специальных предметов, о предназначении которых знали только следователи. Но были здесь вещи и далёкие от её профессиональной деятельности.

Маленький раскладной ножик — первое в жизни её оружие, подаренное ей её будущим командиром и её будущим врагом.

Кружка, обычная металлическая кружка с коричневатым чаевым налётом на дне. Если принюхаться, то можно почувствовать или убедить себя, что чувствуешь необыкновенный аромат чая из трав, принесённых с Поверхности, а если закрыть глаза — то почти ощутимо перенестись в другое время и в другое место — в лаборантскую преподавателя вневедения, из которого наверняка уже вынесены полки с ненужными Республике книгами и внесён какой-нибудь сельскохозяйственный или электротехнический реквизит.

Деревянная лошадка, которую так и не успел доделать молчаливый мутант Паук. Тот, который был гораздо более достоин имени «Человек», чем многие из носителей идей об уничтожении таких как он.

Кожаная юбка. Во внезапном порыве Вера сняла с себя серую следовательскую униформу и надела это напоминание об её, в общем-то, счастливых юношеских годах. От этого грустные мысли развеял какой-то юношеский задор, и позвала свобода бесконечных туннелей и переходов.

Наспех собрав все эти предметы обратно в рюкзак, она нашла маленький бумажный свёрток, который зачем-то всё время носила с собой ещё с тех пор, как следователь увёл её от Мегабанка. В нём лежал деревянный крестик, состоящий из двух крохотных брусочков, аккуратно вырезанных и соединённых её отцом. В торец более длинного брусочка была вставлена металлическая скобка, через которую продета льняная нить. Она вспомнила, как мама, с её страстью к раскрашиванию и рисованию, раскрасила эту нить специально для Веры — красными, жёлтыми и голубыми полосками, а Костик, который считал себя уже непомерно взрослым, хмуря лоб, говорил, что это глупо. Краска уже облезла, и только едва заметные оттенки напоминали о весёленькой полосатости этой нити. Следуя опять же какому-то нерациональному порыву, Вера секачом вспорола край одеяла на кровати и вытянула оттуда льняную нить. Старую тесёмку, через которую уже давно не пролезла б я её голова, она вернула обратно в свёрток, а на её место привязала новую — из вытянутой из одеяла нити. Потом надела крестик на шею. Это не значило для неё ничего, просто она так сделала, и всё.

Она шла теми же переходами, что и когда-то давным-давно, в начале войны с диггерами. Только воды здесь стало ещё больше. На что она надеется? Как она сейчас встретится с диггерами, большая часть которых осаждена в своих поселениях, а остальные прячутся в таких местах, где их не найти даже Вере. И всё же она шла, не сомневаясь, что эта встреча случится уже очень скоро. Вот то место, где она встретилась в первый раз с Идущим-По-Муосу. Она даже остановилась здесь в ожидании человека в балахоне, который, быть может, снова появится из ниоткуда и даст ей свои скудные подсказки. Но вместо этого она услышала впереди едва слышное шуршание двух пар босых ног, идущих диггерской походкой. И сумасбродное решение идти к тем, кого она предала, кому причинила столько зла, к тем, кто из-за неё скоро, быть может, будет уничтожен вообще — это равносильно самоубийству, от которого ещё вчера её спас Второй Следователь. Она даже не знала, что им сказать, как им объяснять то, что она в своё время сотворила и зачем идёт к ним сейчас. Но убегать она точно не будет — Вера достала из чехла гриб-светляк и положила его на влажный пол так, что приближающиеся в темноте могли её рассмотреть издалека.

— Я приветствую вас, диггеры!

— Цётка Вера! — радостный возглас сотряс туннельные стены. Он был настолько громким, что какая-то живность вблизи Веры зашуршала лапками и хвостами, прячась по норкам и щелям.

— Цётка Вера, хіба гэта вы?[25] — вторил ещё один очень похожий голос.

Вскоре к светляку приблизились и стали видны ей Паха и Саха — её простоватые боевые товарищи, которые никогда не умели скрывать своих эмоций. Меньше всего Вера ожидала увидеть братьев в диггерских юбках с секачами на поясе. Паха, совершенно не смущаясь наготы Вериной и своей, схватил её в охапку, приподнял легковесную командиршу от земли и прижал с такой силой, что у неё едва не хрустнули кости.

За последнее время у неё было настолько мало положительных эмоций, что эта случайная или неслучайная встреча с близнецами её действительно обрадовала. Она даже вновь почувствовала себя их командиром и с показной строгостью потребовала срочно удалиться с этого места, где они наделали столько шума и куда в любой момент могли нагрянуть враги или хищники. Паха и Саха с полной готовностью выполнять любой приказ своего командира шли за ней, перешёптываясь между собой:

— Казаў цябе, цётка Вера да дзігераў вернецца, а ты кажаш: «не-не, яна — следчы».[26]

— Ты не казаў, што яна да дзігераў вернецца, ты толькі казаў, што мы яе сустрэнем.[27]

Когда они нашли безопасное место и уселись на пол вокруг светляка, близнецы не сводили глаз со своего кумира. Постоянно перебивая друг друга, они рассказали свою невесёлую историю. После ухода Веры удача перестала сопутствовать республиканцам в войне с диггерами. Впрочем, это уже тяжело было назвать войной. Бесконечное брожение по многоуровневым запутанным переходам диггерского ареала в поисках неуловимого врага. Случались редкие удачи найти стоянку диггеров, как правило, хорошо укреплённую. А после этого шли долгие месяцы осады, пока инженеры и рабочие перетащат, установят тяжёлое оборудование и приведут его в действие. А потом ещё месяцы, пока долбильные установки, постоянно перегревающиеся и ломающиеся, проковыряют дыру в метровой железобетонной стене или двери из литой стали. И это были неспокойные месяцы — в мокрых туннелях кишели агрессивные хищные насекомые и кровососущие черви. Диггеры то и дело совершали нападения на подходах к лагерю осаждающих, а иногда врывались в их лагерь, в считанные секунды выводя из строя оборудование, а затем бесшумно исчезали, оставляя после себя лишь трупы. Когда же долгожданный момент пролома наставал, часто оказывалось, что внутри никого нет. Лишь издевательски оставленный открытым лючок в какой-нибудь потайной лаз из укрытия свидетельствовал о том, что всё это время десятки спецназовцев, армейцев, инженеров и рабочих, убивая своё здоровье и жертвуя жизнями, скреблись в никуда.

Но при последней осаде, в которой пришлось участвовать Сахе и Пахе, республиканцы изменили способ борьбы с диггерами. Из Центра притащили новый агрегат с гигантским сверлом. Он тоже регулярно ломался, но уже через несколько дней, а не месяцев, как раньше, дверь была просверлена, правда отверстие было совсем маленьким — туда едва можно было просунуть руку. Но руку внутрь совать никто не собирался. Пришли штабные военные в скафандрах и раздали похожие скафандры осаждавшим армейцам и убрам. В отверстие просунули шланг, соединённый с баллонами, открыли в баллонах вентили. Даже через шлемы скафандров ещё ничего не понимающим Сахе и Пахе было слышно шипение, с которым газ врывался в убежище диггеров. Потом из-за двери через это же отверстие послышались надрывный кашель, крики и хрип. А потом осипший женский голос из последних сил прокричал прямо в дыру:

— Де… тей… вы… пу… сти… те…

И очень медленно немеющими руками изнутри стали отодвигать запоры. Майор, руководивший операцией по травлению диггеров, с чувством выполненного долга и лёгкой усталости спокойно сообщил офицеру спецназа:

— Теперь ваша работа…

Убры уже напирали на дверь снаружи. Когда дверь открылась, то в свете направленных прожекторов они увидели трупы взрослых диггеров вперемешку с детьми. Одна женщина, возможно, та, что кричала в дыру, стоя по колено в стелющемся по полу дыму, уставилась уже ничего не видящими кровоточащими глазами на прожектор и держала в руках младенца. Когда она падала, Паха схватил ребёнка на руки и побежал с ним в переход, подальше от этого отравленного убежища. Мальчик ещё несколько раз хрипло вздохнул у него на руках, а потом у него изо рта потекла кровавая пена.

Паха, едва сдерживая эмоции и, может быть, слёзы, говорил:

— Я, цётка Вера, часам бачу тыя вочкі маленькія, крывёю залітыя. Глядзіць той хлопчык на мяне нават зараз, і колькі жыць я буду — будзе её на мяне глядзець. Хіба ж гэта вайна, цётка Вера? Гэта ж бойня![28]

Саха с не меньшей болью, чем его брат, в сердцах добавил:

— Ну каму трэба гэта вайна? Дзігеры ж нікога тады не чапалі ў Верхняй Стэпянцы — Антончык нам казаў, а ён ніколі не хлусіць. А калі б і падраліся яны калісьці з кімсьці — пакалацілі б мы іх трохі ды разышліся б у бокі…[29]

Произошедшее не укладывалось в простое крестьянское понимание справедливости Пахи и Сахи. Никакие высокие цели не могли оправдать для них гибель детей таким страшным способом. Они дальше не могли быть теми, кем так давно хотели стать. После газовой атаки оба брата без спора решили стать на сторону тех, с кем недавно воевали. Они сразу после этой «победы» убежали из первого же дозора и долго искали диггеров. Через месяц поисков голодные и измученные братья попали в одну из бригад. В таком возрасте в диггеры никого не брали, но то ли сыграла роль детская наивность близнецов, то ли наличие у них военной подготовки, то ли то, что ряды диггеров значительно поредели, — их взяли в бригаду. Паха и Саха теперь постигали путь диггеров с таким же вниманием и терпением, как раньше проходили спецназовскую подготовку. Диггеры использовали их в основном как разведчиков, — за сутки они нахаживали по десятку километров, отслеживая передвижение республиканцев по ходам и туннелям.

Саха и Паха знали, что Вера, как бывший диггер, играла особую роль в войне с диггерами, но конечно же, не догадывались, что она фактически являлась ключевой фигурой в начале этой войны, что без неё эта война не началась бы вообще. Поэтому по душевной наивности они без каких-либо опасений повели Веру в бригаду.

Количество убежищ и стоянок, в которых диггеры могли прятаться от республиканских войск, становилось всё меньше. Сейчас бригада Сахи и Пахи остановилась в расширении тупика узкого хода очень глубоко под Поверхностью. Древние перед самой Последней Мировой рыли этот ход либо навстречу какому-то другому ходу, либо к какому-то поземному объекту. Но они не успели доделать свою работу — туннелеройная машина так и осталась здесь. Уже вручную диггеры разрыли в стороны породу, и теперь это расширение, вход в которое сильно ограничивал ржавый механический монстр, использовалось как секретная стоянка диггеров. Вера здесь никогда не была, и найти сюда дорогу республиканцам будет очень непросто.

Вокруг сложенных в кучу светляков в позах лотоса сидели диггеры — они распевали Поэму Знаний. Здесь же лежали раненные диггеры: мужчина, две женщины, два подростка и совсем маленький мальчик. Даже Вериных скромных познаний в медицине хватало, чтобы понять — раненые долго не протянут. Но и раненые, кроме совсем уж плохого мужчины, распевали с завораживающей монотонностью песню о математических, логических, физических и химических законах этого мира. Это выглядело, как сумасшествие: находиться на краю гибели, не быть уверенным, протянешь ли до следующего дня, и всё же с таким упрямством повторять теоремы и правила, которые почти никому в этом мире не нужны, а уже в скором времени, возможно, станут не нужны вообще никому. Но если это сумасшествие, то почему практически тем же самым занимается тот, кого она сумасшедшим совсем не считает? Он ни капли не похож на диггера, пришёл к этим же идеям другими путями и хочет сохранить никому не нужные знания другими способами, при этом делает-то он это с не меньшим упрямством, чем эти сильные аскетичные люди. Так может, в этом всё-таки есть какой-то смысл? Хотя сейчас ей надо думать не об этом…

— Вы кого привели?! — произнёс запевала этого мистического хора.

За то время, пока звучали эти три слова, диггер успел вскочить с утрамбованного песчаного пола, выхватить секачи и оказаться сбоку от Веры, став в боевую стойку. Острый секач остановился в миллиметре от Вериной шеи — казалось, она даже чувствует исходивший от острия холод металла. «Надо же, — одобрительно подумала Вера, — может быть, и среагировать не успела б!». Но к чему-то подобному Вера была готова, и реагировать она не собиралась, даже если бы секач не остановился.

— Я приветствую тебя, Жак!

— Зачем ты пришла?

Жак стал мужчиной, красивым мужчиной. Подумав так, Вера даже смутилась. Нет, конечно же, она имела в виду его идеально сложенное тело, сильное и ловкое тело диггера, тело воина, покрытое шрамами и швами от зашитых ранений.

— Ты меня узнал?

— Время меняет внешность, но не меняет движения и походку диггеров. Так зачем ты пришла?

— Я пришла на суд. Пришла на суд диггеров.

— Суд диггеров? Не слышал про такой, диггеры никого не судят.

— Значит, соберите суд, чтоб осудить меня за то, что я сделала.

— А что ты сделала?

— Я начала эту войну.

— Мы это и так знаем. И какой ты приговор считаешь для себя справедливым?

— Смертная казнь, мне его уже вынесли.

— Так что ты хочешь от нас?

— Я хочу, чтоб меня осудили диггеры, а потом выслушали меня и дали отсрочку. Мне надо попытаться хоть что-то исправить.

Вере не хотелось уходить от диггеров. С тех пор, как когда-то она ушла от них со следователем, жизнь её превратилась в череду войн и убийств. Ей казалось, что она занимается настоящим делом, но почему же теперь пролитая ею кровь как будто подступает к её же горлу? Если бы можно было остаться с диггерами, будто бы не уходила от них вообще, и вычеркнуть эти годы из своей памяти…

— Я думаю, что Зоя потом всё-таки согласится с тобой встретиться, — совсем уже другим тоном говорил с нею Жак.

— Она даже не захотела видеть меня. Я же просила только суда.

— Ты рассуждаешь, как следователь. Так, конечно, проще: осудили к смерти, которую ты не боишься, и ты в расчёте. Нет, пусть то, что в тебе свербит, мучает тебя долго, — в этом заключается истинное раскаяние, за которым следует прощение. Но я-то тебя простил, и если бы ты когда-то решила снова стать диггером, забрал бы тебя в свою бригаду, что бы там не говорила Зоя.

Последние слова Жак проговорил слишком поспешно для диггера и слишком эмоционально. Вера посмотрела на него — это получилось снизу-вверх, так вырос этот диггер, который когда-то учил её диггерским премудростям. Она вспомнила, как Жак не хотел, чтобы она уходила из бригады. Неужели он…

— А ты сейчас…

— Я сейчас один, — не дал договорить Вере Жак. — Ты помнишь Улю?

Улю Вера помнила — тогда это была девчонка из бригады Антончика годами двумя младше Веры.

— Мы были с ней. Она догадывалась о моих мыслях и старалась мне заменить тебя, всё делала, как ты. Даже ногами научилась драться, как ты, а может быть, и лучше, чем ты… Просто я всё надеялся, что ты вернёшься. А потом эта война и твоя роль в ней… Тогда мы и стали с Улей… Она была беременна, поэтому я оставил её в другой бригаде, в оседлой. Их осадили республиканцы. Там, в убежище, во время осады она и родила мальчика, который потом умер у твоего Пахи на руках…

Вера опустила глаза, комок подступил к горлу. Жак, конечно же, прав, ей намного было бы легче, чтобы диггеры осудили её к смерти. Она бы не оправдывалась — она бы посыпала голову пеплом и была б готова на любую смерть. И те несколько дней отсрочки, которую дали бы ей диггеры, она бы использовала сполна, а потом бы ушла в небытие, смерть была бы для неё избавлением. Но ей суждено эту тлеющую боль носить в себе столько, сколько ей отмерено жить. И это не Пахе, а ей должен в видениях являться младенец с выжженными газом глазами — сын Жака, которого он так и не увидел.

— А как Паха и Саха? Я имею в виду, как диггеры? — ни к чему спросила Вера, чтобы перевести разговор с этой тяжёлой для неё темы.

— Да какие они диггеры, — ответил Жак, не обрадованный уходом от разговора Веры. — Ну не гнать же их было обратно, когда они у нас появились. Там бы их быстро следователь за дезертирство на каторгу сослал. Пришлось дать им поиграть в диггеров. Они, конечно, ребята добрые, сильные, ловкие, упражнения диггерские быстро усваивают. Но диггер заключается не в теле, а в сердце и уме… Забирай их с собой побыстрее, пока они нас своим шумом не выдали. Мы и так специально для них «разведку» придумали, чтоб меньше в убежище находились.

Помолчав, Жак попытался вернуть разговор в желаемое русло:

— Я про Улю и сына сказал не для того, чтоб тебе сделать ещё больнее. Я думаю, что всё идёт как поётся в Песне Хаоса — все или почти все так или иначе погибнут. Может, так и лучше, что они ушли к Богу в начале Хаоса.

Жак сделал долгую паузу, как будто думая, стоит ли говорить то, что у него на уме.

— Что бы ты ни натворила в своей жизни, я уверен, что Дева-Воин из Песни Хаоса — это ты. Ангелы и демоны сошлись в битве за твою душу, но выбор за тобой — с кем ты останешься, тому и будет дан шанс. Поэтому, даже если ты вернёшься к диггерам и не будешь со мной, даже если уйдёшь в другую бригаду — я всё равно буду рад тому, что этот шанс ты подаришь диггерам.

Почему-то именно сейчас Вера приняла для себя важное решение, которое тут же сообщила Жаку:

— Там, Жак, есть один человек, очень хороший человек. Если мне суждено выжить, я буду там, где он. Так говорит мне моё сердце…

4

— Второй Следователь, вами инициировано доследование дела по обвинению Шестого следователя. Вы включены в состав следственной группы. Вы лично проверили полноту и объективность следствия, проведенного остальными следователями. Вы утверждаете, что все действия, в которых мною обвинена Шестой следователь нашли своё полное подтверждение. И при этом вы настаиваете на невиновности обвинённой. Как это понимать?

— Начсот, Шестой следователь невиновна. Все совершённые ею действия были продиктованы следственной тактикой по проверке информации о совершённом преступлении.

— Второй Следователь, данная информация подтвердилась? Есть обвиняемый в совершении данного преступления?

— Начсот, есть два обвиняемых в совершении преступления, установленных по результатам проверочных действий Шестого следователя.

Вера переводила взгляд то на начсота, то на Второго Следователя, который говорил совершенно непонятные для неё вещи.

— Второй Следователь, два обвиняемых? Кто эти обвиняемые?

— Начсот, это вы и Первый Следователь!

В комнате следователей сверкнула невидимая молния и прогремел беззвучный гром. Никто не выдал своих эмоций, только очень внимательный наблюдатель мог заметить, как сосредоточились и напряглись присутствовавшие в этом помещении люди. Начсот с абсолютным спокойствием металлический голосом произнёс:

— Первый, третий, четвёртый, седьмой, восьмой и десятый следователи, обезоружьте второго и пятого следователей. Второй Следователь, вы обвиняетесь в государственной измене и клевете в отношении должностного лица Республики и в отношении следователя, в связи с чем исключаетесь из следственной группы по делу Шестого следователя и берётесь под стражу. После приведения в исполнение приговора в отношении Шестого следователя будет создана следственная группа по расследованию совершённых вами преступлений.

Несколько следователей приблизились к Вере и Второму Следователю с тем, чтобы забрать оружие, но они даже не шелохнулись. Вера не особо понимала, что происходит, но если бы Второй Следователь выхватил из ножен мечи, она бы сделала то же самое.

— Начсот, — твёрдым голосом сказал Третий Следователь, который даже не сдвинулся с места по команде начсота. — В соответствии со сто сорок шестым параграфом, следователь имеет право предъявить обвинение любому лицу без исключений. Мы обязаны выслушать суть его обвинения и только после этого принять решение о том, является оно ложным или нет. Учитывая, что из числа необвинённых я являюсь самым старшим следователем, до окончания слушания принимаю руководство следотделом на себя. Второй Следователь, доложите информацию.

— Третий Следователь, в рамках доследования я проверял факты совершения действий Шестого следователя. Всё, в чём она была обвинена, имело место в действительности. Проверочные действия я проводил по установлению косвенных обстоятельств, поводом для которых явились действия Начсота по искусственному удалению меня из процесса расследования дела по обвинению Шестого следователя. Очевидно, Начсот действительно заподозрил меня в определённой пристрастности по отношению к Шестому следователю, так как именно я её подобрал. Подобная пристрастность, даже с точки зрения Начсота, никак не могла сказаться на объективности расследования, но могла значительно повысить скрупулёзность его проведения с моей стороны, так как Шестого следователя я знаю с её детства и поэтому обладаю большей информацией о некоторых её психологических особенностях. Мною был осуществлён допрос Шестого следователя. Из её показаний, а также некоторых моих личных наблюдений была рассмотрена версия о возможной недобросовестности Первого Следователя. Поэтому я перепроверял то направление расследования, которое ему было поручено Начсотом.

Как известно, Первому Следователю было поручено наиболее сложное следственное действие — осмотр места происшествия и трупов по факту несанкционированной боевой операции, проведённой Шестым следователем в переходе возле каторги «Динамо». Мною был проведен повторный осмотр, допросы работников похоронной команды, осуществлявших перевозку и захоронение трупов, эксгумация и повторное исследование трупов, осмотр их одежды. По результатам прочтения озвученного здесь без меня Первым Следователем рапорта, мною выявлены существенные расхождения между тем, что якобы увидел Первый Следователь, и тем, что увидел я лично. Например, им не было озвучено, что один из уничтоженных в ходе боевой операции неизвестных был одет в униформу следователя, причём, судя по всему, это была не подделка, а именно подлинная униформа следователя. Первый Следователь, вам вопрос: где эта форма?

— Второй Следователь, я её уничтожил.

— Первый Следователь, в соответствии со сто сорок шестым параграфом, вы не имеете право уничтожать вещественные доказательства до тех пор, пока не закончено расследование. Почему вы это сделали?

— Второй Следователь, я посчитал, что расследование дела по обвинению Шестого следователя уже закончено; я уничтожил одежду, внешне похожую на одежду следователя, так как она была сильно окровавлена…

— Первый Следователь, итак, вы признаёте нарушение сто сорок шестого параграфа?

— Второй Следователь, да. Но это несущественное нарушение, которое никак не может явиться поводом для обвинения меня в злоупотреблениях.

— Первый Следователь, тогда вопрос: почему вы изъяли и уничтожили только одежду, внешне похожую на одежду следователя, но не изъяли одежду убров, которая так и осталась на трупах на момент захоронения?

— Второй Следователь, я посчитал, что имеет смысл проверять только одежду, внешне похожую на униформу следователя; но когда убедился, что это не униформа следователя, посчитал, что её можно уничтожить.

— Первый Следователь, сколько вам понадобилось времени, чтобы отличить подделку от той одежды, которую вы носите много лет?

— Второй Следователь, вторая часть вопроса неконструктивна. Я до момента изъятия одежды сомневался, является ли она подлинной униформой следователя, но в последующем убедился, что она таковой не является, поэтому уверенно её уничтожил.

— Первый Следователь, в соответствии с параграфом сто сорок семь, следователь проводит визуальное исследование вещественных доказательств на месте происшествия и только при необходимости специальных исследований с привлечением специалистов либо возврата заинтересованным лицам изымает их. Вы вещественное доказательство изъяли при отсутствии заинтересованных на его получение лиц, но его не исследовали. Вы признаете нарушение параграфа сто сорок семь или же допущенную некомпетентность?

— Второй Следователь, я допустил некомпетентность и поспешность.

— Первый Следователь, вам известно, что униформа следователя является предметом строгой отчётности?

— Второй Следователь, конечно.

— Первый Следователь, вы всегда при получении новой униформы сдавали старую?

— Второй Следователь, да.

— Первый Следователь, сколько комплектов униформы может быть у одного следователя одновременно?

— Второй Следователь, два.

— Первый Следователь, сколько у вас на данный момент комплектов униформы?

— Второй Следователь, мною утерян один комплект.

— Первый Следователь, при каких обстоятельствах?

— Второй Следователь, он пропал здесь, в комнате следователей, пока я отсутствовал на задании.

— Первый Следователь, обвиняемая утверждает, что нападавший, одетый в форму следователя, также использовал и мечи следователя. Вы не находили оружие этого нападавшего?

— Второй Следователь, там было много оружия: арбалеты, кустарные палицы и булавы, два спецназовских меча.

— Первый Следователь, с двумя спецназовскими мечами понятно — там было обнаружена два трупа в форме убров. Но что с третьим, неужели, облачившись в форму следователя, он использовал кустарное оружие?

— Второй Следователь, я не знаю, какое оружие он использовал и было ли у него оружие вообще. По понятным причинам мы не можем использовать в доказывании показания единственного живого очевидца происшедшего — Шестого следователя.

— Первый Следователь, где вы находились, когда Шестой следователь проводил несанкционированную боевую операцию?

— Второй Следователь, я находился здесь, в комнате следователей.

— Первый Следователь, ваши мечи были с вами, это может кто-нибудь подтвердить?

— Второй Следователь, мои мечи были со мной, но подтвердить это никто не сможет, кроме меня.

— Первый Следователь, — неожиданно вмешался Десятый Следователь, — я видел, как вы выходили из комнаты следователей с мечами в ножнах и следственным рюкзаком в одной руке и пакетом с формой в другой, а вернулись без этих вещей — это было как раз накануне расследуемой боевой операции. Я в тот момент, как и вы, был не на задании.

— Первый Следователь, — продолжил допрос Второй Следователь. — Что вы можете пояснить по поводу показаний Десятого Следователя?

— Второй Следователь, я не помню, куда, с чем и зачем я ходил.

— Первый Следователь, мы обязательно опросим постового на входе в отсек. А теперь оцените следственную ситуацию. На группу надсмотрщиков со следователем во главе совершается покушение. Один из покушавшихся находится в униформе следователя. Эта форма исчезает, и к её исчезновению причастен тоже следователь. Причём именно у следователя, причастного к исчезновению формы, нет второго обязательного комплекта такой же формы. Покушавшийся использовал мечи следователя, во всяком случае, так утверждает обвиняемая, и при этом всё у того же следователя нет мечей при себе. Какие выводы в такой ситуации должен сделать следователь, который расследует дело?

Первый Следователь молчал. Вмешался Начсот:

— Первый Следователь, вы арестованы. Я вынужден сообщить о происшедшем в Штаб.

— Начсот, пока расследование не закончено, никто никуда ни о чём сообщать не будет. Тем более, что я сообщил о двух обвиняемых и вторым являетесь вы.

— Второй Следователь, какое я имею отношение к преступным действиям Первого Следователя?

— Начсот, на момент ситуации, о которой сообщил Десятый Следователь, только вы, первый и десятый следователь находились в следственном отсеке. Только вы могли отнести и передать кому-то комплект униформы, рюкзак и мечи в ножнах, выданные Первому Следователю. И это не всё! Я настаиваю на пересмотре всех дел Первого Следователя. Прямо сейчас, немедленно, вы предоставите ключи от сейфа, и мы пересмотрим все рапорты Первого Следователя.

— Первый, прикрой! — крикнул Начсот, бросившись на выход, одновременно выхватив начсотовский кортик и вогнав его по рукоять в грудь стоявшего ему на пути молодого Десятого Следователя, так и не успевшего вытянуть из-за спины мечи. Первый Следователь преградил выход из комнаты следователей в попытке задержать остальных следователей. Шесть пар мечей уже рассекали воздух и высекали искры от соударения с двумя мечами Первого Следователя. Вера швырнула секач, который застрял в спине Начсота, пытавшегося открыть дверь и попасть в свой кабинет, чтобы сжечь архив рапортов. От мощного удара Начсот ударился лицом о дверь, упал на колени, потом, собрав силы, поднялся. Но попасть в кабинет и закрыться изнутри ему не дали следователи, которые уже расправились с Первым и распластали на полу своего руководителя. Тот, лёжа на животе, стал извиваться, как одержимый, не обращая внимание на торчащий в спине секач и неадекватно визжать:

— Пустите! Если разоблачат — уничтожь следы и убей себя, уничтожь следы и убей себя, уничтожь следы и убей себя…

Потом он ещё несколько раз дёрнулся и замер.

— Симулирует приступ? — спросил Третий Следователь.

— Да нет, не похоже. Он умер, — ответила Вера, с силой выдернув свой секач из спины Начсота.

5

— Несмотря на успехи Республики по достижению единства общества, повышению благосостояния и мощи государства, годы испытаний не прошли, и мы по-прежнему находимся в состоянии войны с внешними врагами и врагами внутренними, с природой, хищниками, голодом и болезнями. Предыдущий докладчик излагал вам положение дел с выходящими из строя дренажными системами древних, об обеднении почв, используемых для посевов на Поверхности, о появлении новых очагов заражения мицеоном и кровянкой. Сейчас, как никогда, нам необходимо достичь абсолютного единства общества, сгруппироваться в единый кулак, который ударит и пробьёт толщу противодействующих нам обстоятельств навстречу светлому будущему. Пусть это будущее наступит не для нас, а для наших детей!

Советник Главного Администратора эмоционально и в то же время складно и уверенно, не читая, втолковывал депутатам необходимость принятия нового закона. Он был из военных, но сейчас был одет в чиновничью униформу, впрочем, не скрывающую его военной выправки. Он смотрел в зал, и каждому из присутствующих казалось, что эти мудрые, внимательные, почти не мигающие глаза второго человека в Республике смотрят именно на него. Они находились в президентском бункере в небольшом зальчике для совещаний с трибуной, столом председательствующего и тремя десятками кресел. Но какие это были кресла — мягкие, обитые бардовой кожей массивные седалища, сев в которые, каждый чувствовал себя весомой фигурой, от решения которой зависит судьба Муоса. Когда-то в таких же креслах восседали министры многомиллионной страны, жалким остатком которой является Муос. Теперь же в них сидели депутаты, в отличие от Верховных Инспекторов, скромно сидевших на табуретках в проходах и за рядами кресел.

— Народ Муоса должен обрести единую волю и слиться в единое существо, стать отважным бойцом, которому не страшны никакие испытания. Но я спрашиваю у вас: какие шансы у бойца, у которого переломаны пальцы, отсутствует глаз, разбито колено и гниёт печень? И боец ли это вообще? Ответ однозначный — нет! Но пока что Республика похожа именно на такого бойца: среди нас много увечных, инвалидов, отживших своё немощных стариков, слабоумных. Они не трудятся! Они не трудятся в силу своей немощи или же симулируя немощь. И мы вынуждены отобрать кусок от наших детей и дать этим трутням. Да, древние когда-то могли себе позволить содержать и такой балласт, но мы находимся в других условиях и должны отбросить этот показной сентиментализм и принять это нелёгкое и поэтому героическое решение. Сжав зубы, через боль, мы должны вырезать на теле нашего народа эту опухоль! И помните: опухоль разрастается, и если её вовремя не вырезать, сожрёт всё тело. Посмотрите: мутанты и слабоумные рожают детей, которые порою становятся ещё страшнее своих родителей; больные разносят заразу; и все они вместе своим видом разлагают общество, усугубляя и без того полудепрессивное состояние большинства наших граждан. Кто-то здесь думает, что это жестокий закон! А я вам отвечу, что жесток тот, кто проголосует сегодня «против», обрекая тем самым на долгую и мучительную гибель свой народ. Этот закон является актом высшего милосердия и, прежде всего, к тем, в отношении кого он направлен. Посмотрите на тех, о ком мы сейчас говорим? Хотели бы вы себе такую судьбу, как у них; хотели бы себе такой жизни? И разве это жизнь? Этот закон избавит от страданий этих несчастных. И не надо спрашивать себя, хотят ли они этого, пытаясь тем самым идти на поводу у упрямых человеческих инстинктов. Мы должны принять это решение за них, как мы решаем за наших детей, боящихся прививок и не желающих пить горькое лекарство!

Каждое слово впечатывалось в головы депутатов. Всё — слова, тембр голоса и манера выступления Советника, свет в зале, нахождение депутатов в креслах, а инспекторов — на табуретках, — всё это было скрупулёзно просчитано с тем, чтобы даже те депутаты, которые пришли сюда с твёрдой решимостью голосовать «против» поменяли своё мнение к концу выступления Советника, сразу же после которого будет голосование. С видом человека, уставшего от непосильной ноши и сделавшего всё от него зависящее, Советник заканчивал выступление и совершенно равнодушно, как не значащее ничего обстоятельство, добавил чуть приглушённым голосом:

— Я понимаю, что у многих из присутствующих здесь есть близкие, которые подпадают или могут подпасть под закон, проект которого поставлен сегодня на голосование. Поэтому, чтобы сохранить объективность вашего решения, Инспекторатом инициирована и внесена в проект поправка о нераспространении закона на членов семей Инспектората и Парламента… У меня всё — прошу голосовать за проект закона с учётом внесённой поправки…

Депутаты подняли вверх руки с белыми карточками, означавшими «за»: кто-то уверенно и быстро; кто-то после того, как осмотрелся по сторонам и увидел белое большинство; кто-то держал карточку робко — полубоком и невысоко, закрыв её большую часть ладонью, как будто пытаясь так уменьшить своё «за». Только два делегата от партизанских поселений подняли чёрные карточки.

— Закон «О принудительной эвтаназии и чистоте генетических линий» прошу считать принятым, — спокойно, как должное, констатировал Советник. — Спасибо всем за работу. Члены Инспектората, прошу остаться для обсуждения деталей реализации принятого Закона, откладывать это незачем. Депутаты, не забудьте зайти за денежным довольствием в кассу, там же получите прокламации о порядке разъяснения данного законодательного нововведения в поселениях. Психологическая служба Инспектората потрудилась над тем, чтобы вам можно было правильно и доступно разъяснить его массам.

— Всем оставаться на местах!

Уже поднявшиеся с мест депутаты и инспектора удивлённо смотрели на входивших в помещение следователей, втолкнувших сюда двоих обезоруженных армейцев-охранников, до этого дежуривших на входе.

— Прошу садиться всех на свои места, — громко произнёс Второй Следователь, направляясь к Советнику.

— Что здесь происходит? — спросил Советник, медленно доставая красивый двуручный меч из заплечных ножен.

— Именем Республики! Советник Главного Администратора, вы арестованы по обвинению в многочисленных нарушениях Конституции Республики и Закона Республики: убийствах мирных граждан, провокации войны, создании и поддержании деятельности нелегального военного формирования под кодовым названием «Чёрная Пятёрка», воздействии на процесс расследования, выразившемся в вербовке и руководстве необъективным расследованием Начсота и Первого Следователя, присвоение себе власти Главного Администратора. Учитывая сложность дела, обвинение будет сформулировано по окончании расследования, а теперь сдайте оружие.

Второй Следователь, слегка покручивая мечами, приближался к Советнику, стоящему в самурайской стойке и не проявлявшего ничем намерения сдать оружие. Сквозь зубы он процедил:

— Вы даже не подозреваете, с кем вы связались. Вам всем конец, вы просто трупы… Если разоблачат — убей себя, убей себя, убей себя…

Советник сильно резанул себя по шее, хлынула кровь, и он завалился на пол, лицом вперёд, повалив трибуну. Кто-то из женщин-депутатов закричал. Только присутствие следователей сдерживало парламентариев и инспекторов от интуитивного порыва бежать из этого помещения.

6

— Именем Республики! Старший инспектор-психолог, вы обвиняетесь в многочисленных нарушениях Конституции Республики и Закона Республики, превышении служебных полномочий, причинении вреда здоровью и убийствах путём психологического воздействия, присвоении власти Главного Администратора Республики, опосредованных через иных должностных лиц Республики убийствах мирных граждан, провокации войны, создании и поддержании деятельности нелегального военного формирования под кодовым названием «Чёрная Пятёрка», распространении клеветнических поселений и уничтожении жителей поселения Монастырь, воздействии на процесс расследования, выразившемся в вербовке и руководстве необъективным расследованием Начсота и Первого Следователя. Учитывая особые обстоятельства, приговор будет приведён в исполнение немедленно, а окончательно сформулирован после приведения в исполнение… Но сначала ты, Жанна, расскажешь мне всё с самого начала и до конца.

— А почему ты уверена, что я буду тебе всё рассказывать?

— Я уверена в этом, Жанна, потому что была у тебя хорошей ученицей. Я чувствую тебя, инспектор-психолог, как будто сижу внутри тебя. Ты — специфический человек, в какой-то мере психический мутант, а может быть, и в самом деле — мутант. Тебе ведь не нужны ни материальные блага, ни власть сама по себе, ни восхищение толпы. Единственное, что тебе доставляет наслаждение, это властвование над человеческими душами. Ты всё время демонстрировала кому-то невидимому: «Вот как я могу!». И всё-таки, чем виртуозней становились твои навыки, чем больше были твои способности и масштабней успехи, тем более ты нуждалась в ком-то реальном, кто бы оценил твои творения. Но ты была одинока: вокруг были либо чужие, либо твои психологические рабы, которые не способны были ничего оценить. Единственным человеком, перед которым ты во всей красе старалась показать свой мастер-класс, была я. Но продемонстрировать ты могла мне, по понятным причинам, лишь кусочек обширной панорамы. А теперь, когда жить тебе осталось совсем чуть-чуть, и впереди новых побед у тебя уже не будет, ты со спокойной душой можешь явить мне всё сотворённое тобою. Надеюсь, я в твоих глазах достойный зритель, слушатель и ценитель твоего мастерства? Я уверена, что ты не сможешь себя заставить уйти из жизни, так и не рассказав мне всего.

— Ха-ха-ха! — весело засмеялась Жанна. — Ну ты даёшь, Верка, ну ты даёшь! На всём этом полотне, о котором ты говоришь, самой значимой созданной мною деталью являешься ты. Ты у меня настолько хорошо получилась, что сошла с картины и набила по морде художника; а если б только захотела, то могла б и перерисовать эту, как оказалось, не совсем удавшуюся картину.

Жанна откинулась на стуле, прикрыла глаза, как будто наслаждаясь предвкушением своего рассказа, и начала:

— Я родилась в Верхних Помещениях Центра за три года до Великого Боя. Моя мать УЗ-4 была главой лаборатории по психологическому приручению морлоков, тех самых морлоков, которых выводили в другой лаборатории, и потомки которых стали Первым и Высшими Цестодами. Она же в начале своей карьеры участвовала в разработках по созданию двойного сознания у следователей. По иронии судьбы, один такой следователь признал её виновной в серии тяжких преступлений и сослал в Верхние Помещения. Я не хочу об этом рассказывать, просто будь уверена, что приговорена она была законно, потому что была редкой стервой и проводила такие жёсткие комбинации с людьми, окружавшими её в лаборатории и вне её, что даже у меня волосы дыбом становится, когда я читаю о них в составленных для меня записях матери. Я знаю, о чём ты Вера сейчас подумала… Да, моё творчество виртуозней и значительно масштабнее, но оно имеет совершенно другие цели. Мать же испытывала просто садистское наслаждение от мучений её коллег и знакомых, просто сходивших с ума от мнимых проблем, в наличии которых убеждала их моя мать. Находясь в Верхних Помещениях, она на работы не ходила, но забеременела от мутанта-надсмотрщика. А может быть, и не от него, судя по тому, что я родилась без отклонений. После Революции она просилась взять её в психологическую службу Инспектората, но ей категорически отказали — так боялись её прошлых «заслуг». И до самой смерти мать мстила миру за то, что ей, гениальному психологу, пришлось работать на ферме. Она сводила с ума женатых мужиков, натравливала друг на друга их жён, манипулировала администратором поселения. Правда, кроме морального удовлетворения, ей это ничего не давало — вырваться с фермы ей так и не удалось. Вся надежда у неё была на меня: её приводили в восторг мои детские хитрости, умение в нужные моменты заплакать, прикинуться пай-девочкой или, наоборот, стервозным ребёнком. Когда я чуть подросла, мама научила меня навыкам гипноза и нервно-лингвистического программирования. Она оставила мне свои записи — они стали для меня сверхценным пособием. Я опущу подробности о своих невинных шалостях в Университете и до него — они блекнут на фоне сатанинских проделок моей матери. Единственное, на чём остановлюсь, это на моём личном наблюдении: самыми беззащитными от психологической агрессии подобных нам с тобой являются мужики. Ты уже знаешь, как трудно загипнотизировать человека, если он напряжен, чувствует от тебя опасность или просто не обращает на тебя внимание. Зато, если в тебе он увидел самку и гормоны у него подступили к горлу, он уже и так почти под твоим гипнозом, бери его голыми руками и делай, что хочешь. Унаследованная от мамочки приятная внешность стала моим ударным оружием, пробивающим дыру в сознании кобелей, через которую я потом заливала свои гипнотические установки. Впрочем, тебя природа таким преимуществом обделила.

На лице Жанны изобразилось издевательское сожаление, но Вера опустила эту ремарку, ровным счётом никак на неё не отреагировав, поэтому Жанна вынуждена была продолжать дальше:

— Все мои таланты были применены в полную силу, когда я попала в психологическую службу. Я была приятно удивлена той роли, которую играли инспектора-психологи в Республике. Кое-что ты видела во время обучения, но это лишь маленькая толика того, чем мы занимались. Мы были системой управления Республикой, дублирующей вертикаль инспекторов и администраторов, а во многом и превосходящих их по возможностям. Мы отслеживали на местах мнения и настроения и эффективно воздействовали на них. Нашими глазами, ушами, руками и ногами, являются агенты-психологи, которые, кстати, трудятся абсолютно бесплатно. В основном, их склоняли к сотрудничеству после того, как они были подловлены на каких-то неблаговидных вещах. Но это был только повод, потому что в природе большинства людей заложена потребность подсматривать за окружающими, доносить на своих ближних и пакостить им. Так что мы просто использовали на благо государства это не самое внешне благопристойное свойство человеческих душ. У каждого из нас было по десятку агентов-психологов, с одним из них — Татьяной Ситник — ты знакома лично. Кстати, Татьяна, если б так не увлеклась деторождением, могла бы стать инспектором-психологом, это уж точно у неё лучше получается, чем то, чем она занимается сейчас. Итак, психологическая служба стала тем невидимым остовом Республики, который до твоего появления удерживал всё здание от крушения. И работы у нас было невпроворот: Инспекторат, Штаб, сам Советник постоянно ставили нам задачи, решать которые было одно удовольствие. Если б не мы — работы у убров и следователей было на порядок больше; можно сказать, что вы приходили только туда, где наши методы были бессильны, а это случалось очень редко. Скажем, поступит донос от агента-психолога о том, что на такой-то станции зарвавшийся администратор начинает поговаривать дурное на Республику, в разговорах всё чаще мечтая о том, чтобы жить отдельно, независимо. Мы тут же это поселение берём в разработку: изучаем детально администратора, его окружение и все их грешки, и начинаем разыгрывать игровую партию. Например, переведём в это же поселение бывшую университетскую пассию администратора, да обставим всё так, что былые чувства у наших уже немолодых людей взыграют с ещё большей силой. Само по себе это уже отвлечёт администратора от его сумасбродных идей; а потом вмешаются другие факторы — ревность жены или соучастника намечаемого заговора, который станет поглядывать на вновь прибывшую. И на самом пике пылающих чувств удалим эту игровую фигуру из поселения, чтоб уж совсем не дискредитировать управленца в глазах подчинённых. Обычно в таких случаях наш материал становится подавленным, ему уже не до бунтарских идей, только и остаётся, что отдаваться работе. А запусти процесс — и наделает такой администратор дел нехороших — без трупов не обойдётся: сначала повстанцы инспекторов и прочих правых элементов повздёргивают, потом спецназ с армейцами в ходе штурма численность населения в поселении уменьшит; а затем следователи придут и всё «отшлифуют» — отрубив пару голов в порядке приведения в исполнение безусловно справедливых приговоров. Видишь, насколько гуманнее наши методы: поковырялись в мозгах, поиграли на чувствах и человеческих пороках, порылись в грязном белье, попереставляли местами любимых и нелюбимых — и все остались живы…

— На каторгах надсмотрщики-мутанты похожие эксперименты проводят с каторжанами, — не удержалась Вера.

— Да ты что?! Вот жаль, что не знала, — было бы интересно поизучать эти процессы, — как ни в чём не бывало парировала Жанна. — Но это отвлечение лишь для того, чтоб ты поняла, как сложна, многогранна, интересна и, главное, полезна наша работа. Дальше слушай самое интересное. Психологическая служба, которую вскоре возглавила я, всё развивалась и совершенствовалась, мы успешно выполняли всё более сложные задания; Инспектора и Штаб без нас выглядели бы как безглазые и безрукие увальни. Но чем талантливее нами выполнялись их заказы, тем более чётко формулировалась мысль, что сами заказы уже давно не соответствуют тому безграничному потенциалу, который мог быть задействован на их выполнение. Тут же появились первые разработки твоего Вячеслава и его единомышленников о предстоящем Крахе, но Главный Администратор, а с ним и Инспекторат, и слушать об этом не хотели. Наши пессимистичные прогнозы, сделанные с другого ракурса и полностью соответствующие выводам учёных, также игнорировались. Эти высокие чинуши были подобны мокрицам, прячущимся в щели от назревающих проблем. С этим надо было что-то делать, и я решила принять на себя руководство Республикой…

Жанна сделала паузу, пытаясь определить реакцию Веры на её высказывание.

— Я почти каждый день по работе бывала у Советника Главного Администратора, поэтому зациклить его на себе не было для меня большой проблемой. Вскоре он своих жён с детьми выслал из Улья, якобы заподозрив их в измене одновременно и государству, и ему лично, но это был его собственный почин, в мои планы совсем не входивший. Мне даже приходилось его порой остужать, поднадоели эти его глупые сентиментальности, перемежающиеся с грубоватыми приставаниями прямо у него в кабинете. Короче, Советник сдался мне с потрохами, почти и не понадобились гипнотические установки…

— Это было заметно, особенно когда он себе перерезал шею, твердя: «убей себя, убей себя», — сыронизировала Вера.

— Ну я же сказала — «почти». Надо было себя обезопасить как-то на случай его разоблачения. Кстати, этот приём я позаимствовала от ленточников — ведь у них или преданный делу хозяев ленточник, или труп. Лишь у тебя это не очень сработало… пока… Но признаюсь честно: такую установку я заложила только Первому Следователю, начсоту и Советнику. Эти люди были под моим жёстким контролем. Например, в мозгах Татьяны Ситник я не ковырялась вообще. Что касается Советника — это было один раз, когда он расслабился, я его и настроила на полное подчинение себе, которое и так уже было почти полным, а заодно и на самоубийство на случай разоблачения. Оставался только Главный Администратор, с которым дела обстояли куда сложнее. К нему не пропускали никого, жил он один и, судя по рассказам Советника, потихоньку сходил с ума в своём заточении, но прошение об отставке упрямо не подавал. Тогда к нему доступ имели только три человека: Советник, уборщица и повар. По моему плану, Советник постепенно нагнетал истерию Главному Администратору о готовящемся покушении, и тот вскоре издал вердикт о допуске к нему только Советника в целях недопущения покушений. А когда это решение состоялось, Советник негласно отправил своего непосредственного начальника в отставку… в связи со смертью. Скучные подробности о том, как это делалось, и как потом Советник избавлялся от трупа, я опущу. Фактом является то, что исчезновение Главного Администратора не заметил никто, кроме нас с Советником. Советник по-прежнему передавал декреты и указы Главного Администратора, правда проработанные и подписанные от имени последнего лично мною. Все, кроме Советника, по-прежнему считали меня лишь главой психологической службы Инспектората, но на самом деле именно я управляла Республикой последние годы и писала её историю. Это моей идеей было уничтожение змеев; моей же разработкой была и война с диггерами. Она, как ты понимаешь, не началась, если бы не ты, Вера. Теперь о тебе… Об уникальном случае поступления в Силы Безопасности девушки я знала с самого начала, и поэтому за тобой вела наблюдения чуть ли не с первых дней твоего пребывания в Урочище. Ты была диггером, и я сразу усмотрела в тебе предоставленный историей шанс покончить с этими бродягами. Не без нашего участия ты поступила в Университет, стала офицером. А как ты активно вступила в эту войну? Тебе неприятно сейчас это вспоминать, но не оценить виртуозность моих действий ты не можешь. Вспомни, как я ловко просчитала насчёт Татьяны Ситник — именно такая вот твоя противоположность может стать для тебя подругой, несчастье которой ты примешь на свой счёт и пойдёшь за него мстить. И напрасно ты себя терзаешь раскаянием о невинно убиенных диггерах, тебе не в чем себя винить, ты же объективно не знала, как дела обстоят на самом деле, поэтому действовала сугубо «по зову сердца» …

Жанна вновь с ироничным сочувствием посмотрела на Веру. Но та опять никак не отреагировала, и Жанна продолжала:

— Правда, уже имея определённое представление о твоём психотипе, я тебя отозвала с войны пораньше. Какой-нибудь детский диггерский трупик или же душевная встреча с былыми друзьями-диггерами могли резко поменять твое представление о войне. Теперь я считаю, что это была ошибка, надо было тебя подержать там подольше, глядишь и выиграли б войну. Потом вмешался твой покровитель-следователь, который сосватал тебя в следотдел.

— Вопрос в лоб: начсот и Первый Следователь…

— Да-да-да! — торжествующе перебила Жанна. — Тебя, конечно, очень интересует, как я сделала агентами-психологами эти неподкупные машины правосудия, которые прошли в келье следователей капитальную промывку мозгов и двойное сознание которых так тяжело запрячь в узду? Утолю твою любопытство. Вроде как подразумевается, что начсот должен быть выходцем из следователей, но на самом деле в Уголовном Законе Республики это не прописано, хотя все думают, что это именно так. На самом деле, начсот — лишь юридически подкованный и прошедший в своё время военную подготовку инспектор высшего уровня, который никогда не расследовал ни одного преступления. С ним мы встречались часто по службе и… Ну, не буду повторяться — процесс тебе не интересен, а результат ты видела сама. А Первого следователя в агенты-психологи записала не я, это мой предшественник не мог смириться с тем, что всюду у нас есть свои глаза и уши, кроме следотдела. Конечно, вербовать уже состоявшегося следователя — это играть со смертью: чуть не рассчитаешь, проколешься, и твой же материал зачитает тебе приговор и снесёт с плеч голову. Поэтому он подбирал среди военных кандидатов, их вербовал и направлял в следотдел. Знаю, что у первого кандидата не получилось, возможно, у второго тоже — не каждому дано пройти через келью, а кто её не прошёл, отправлялся следователями в мир иной. Но какой-то там по счёту кандидат сделал это, и вот, у инспекторов-психологов появился свой человек в следотделе. Сначала ему просто везло на заданиях, а когда он был уже Пятым или Шестым следователем, то есть в мою бытность, я охмурила начсота и с тех пор наш следователь получал только те задания, которые разрешала ему давать я. Так мы его и сберегли аж до тех пор, пока он не стал Первым Следователем.

И всё же, несмотря на то, что в следотделе у меня были свои люди, твой переход туда не входил в мои планы, а комбинацию по твоему возвращению в спецназ было проиграть не просто. Но будь уверена, я бы что-нибудь придумала, если бы не осознала потом, что Вера-следователь открывает мне новые горизонты. Примерно тогда же от агентов-психологов среди военных, участвовавших в войне с диггерами, и из поселений стали поступать сведения о псевдопророческой песне диггеров о Деве-воине. И тут я поняла, что ты — именно та, кто сможет дать новое дыхание загибающейся Республике. Загипнотизировать тебя у меня не получилось, вернее почти получилось, и кое-что ты мне всё-таки успела сказать там в кабинете. Ты что-то лепетала несвязное про родителей и про Бога, но потом быстро прочухалась и с тех пор всегда была настороже, подступиться к тебе было тяжело. Но это только раззадорило меня, я стала тебя плавненько подводить к твоему призванию — стать Девой-Воином. А ты отказалась от последнего шанса спасти Муос, и теперь он обречён. Я раньше думала, что тем толчком, который развалит Республику, будет окончательное разрушение дренажных систем и потоп, но теперь я уверена, что этим деструктивным фактором стала ты. Ты развалила государство, гнилую, но всё ещё пока работающую машину по поддержанию порядка. Депутаты уже пришли в свои поселения и рассказали о том, что произошло с Советником. Теперь жди череду восстаний и неповиновений, которые Силы Безопасности подавить уже будут не в силах. Республика развалится на десятки воюющих друг с другом кусков. По туннелям и переходам потекут реки крови. На Поверхность выходить ближайшие годы никто не будет, а значит, голод и эпидемии накроют Муос. Добавить к этому чистильщиков и до конца не вычищенных цестодов, для которых такая ситуация — заветная мечта. Но самое страшное в этом будущем для людей будет отсутствие надежды, которую могла дать им ты…

— Красивый рассказ, Жанна, и даже почти правдивый. Почти… Но есть несколько обстоятельств, о которых ты не рассказала в мой предыдущий приход к тебе и умолчала сейчас. Для начала — это «Чёрная Пятёрка», которая подчинялась непосредственно Советнику, а значит тебе, Жанна.

— Ах да, Чёрная Пятёрка — романтическое название, не правда ли? Но это было не моим изобретением, она существовала до меня — эдакая личная гвардия Советника Главного Администратора. Хотя не скрою, что явлением она оказалась довольно полезным и часто используемым…

— Большинство случаев использования Чёрной Пятёрки за последние пять лет мне известны. Но вот что я никак не вложу в свою голову: зачем ты устроила бойню в Монастыре после того, как сымитировала там монашеский разврат? Вроде бы цель была достигнута!

— Не до конца. Я рассчитывала, что когда я с Первым следователем разыграю этот душещипательный сценарий, самые фанатичные поборники православия, узревшие меня нагой в келье монаха, окончательно разочаруются в своей святыне и разорвут монахов на части — так по моим расчётам должно было случиться. Но, как я поняла, религия выводит человека из сферы предсказуемостей. Прихожане в то Вербное Воскресенье посмеялись, повозмущались, большинство ушло, но многие и остались. А значит, удар по православию не был смертельным, и цель моя не была достигнута. Поэтому пришлось проиграть запасной вариант — обработали этого полувлюблённого в меня отца Андрея, начеркал под гипнозом ультиматум соседнему поселению и сам же его отнёс администратору. А уже через день Чёрная Пятёрка, переодевшись в монахов, перебила всех, кто вышел на это якобы спорное поле. С восьмидесятипроцентной вероятностью поселение должно было само покарать Монастырь, но этого опять не случилось — слишком въелись эти предрассудки в их сознание: вроде бы и в Бога уже особо не верят, но и на Монастырь боятся идти. Пришлось акт возмездия вместо них опять же выполнить Чёрной Пятёрке. Ну а потом пришёл всё тот же Первый следователь, провёл «объективное» расследование и все священники оказались вне закона…

— Примерно так я это себе и представляла… Второй момент, о котором ты умолчала — это передатчик и связь с Москвой. Весь Муос уверен, что передатчик вырубился вскоре после Великого Боя. Что же мы узнаём на самом деле: до сих пор осуществляются сеансы связи.

— Ложь о прекращении радиосвязи была сообщена задолго до меня. Это Главный Администратор посчитал, что нечего отвлекать народ от насущного труда бесполезной информацией о чём-то далёком. Но потом, став негласным главой государства, я подумала — а почему бы и нет… и по моему указанию радиоконтакт был восстановлен. Что ж тут плохого?

— Восьмой Следователь, изучив стенограммы передач, выяснил, что Москва нашла утерянный вертолёт, на котором когда-то прилетел в Муос Присланный, и сейчас активно занимается его ремонтом, чтобы прилететь в Минск, в отклик на твою системную дезинформацию о наших делах и намерениях. Прочитав твои сообщения, я чуть не разрыдалась и уверена, что если москвичи до сих пор не прилетели, то это связано только с технической невозможностью сделать это. Так зачем тебе так нужен был этот прилёт?

— Неужели ты и в этом видишь что-то неприличное?

— Конечно. Во-первых, прилетев, они сразу бы поняли, что дела здесь обстоят не так, как сообщалось им посредством радиосвязи. Во-вторых, один из членов Чёрной Пятёрки перед смертью успел мне поведать, что где-то в Улье построен примитивный макет вертолёта по рисункам погибшего Командора, и что они регулярно отрабатывали захват этого вертолёта…

— У меня была мысль закодировать каждого из Чёрной Пятёрки, чтобы в случае чего они поступили с собой также, как начсот и Советник, да всё как-то руки не дошли. Как результат, кто-то обязательно проболтается… Москва — это целина, непаханое поле для психологической службы, далёкая перспектива. Захватив вертолёт, мы бы закодировали экипаж, и они стали бы нашими людьми. Пару рейсов — и несколько инспекторов-психологов, возможно, даже я сама, оказались бы в Москве. Вербуя агентов-психологов по всем заселённым станциями московской подземки, мы бы, в конце концов, осуществили там маленькую бескровную революцию, и выходцы из Муоса правили б там. Если бы здесь дела стали б совсем плохими, можно было б эвакуироваться туда. Как тебе проект?

— Проект — ничего. Только тут ещё одно замолчанное тобой обстоятельство всплывает. Тот атомный заряд, который я в Цестодиуме обезвредила, ты ж его для Москвы готовила и, значит, с помощью вертолёта туда переправить собиралась. Совершенно мне в голову не укладывается — зачем?

— Сразу поправлю тебя — заряд готовила не я, а Главный Администратор. Ему он нужен был как эдакое воплощение силы, которой владел бы только он. Я, если честно, боялась этого заряда — он же мог весь Муос погубить, что едва не случилось. Когда Главный Администратор ушел в иной мир, я думала поначалу работы по созданию ручного привода прекратить и от заряда избавиться. Но заряд — не камешек, просто так его не выбросишь, вот я и решила его использовать подальше от наших территорий, в Москве. Поэтому работы были доведены до конца, а потом случилось то, что случилось…

— Так что ты собиралась сделать с зарядом в Москве?

— Ну-у-у… Это был бы такой гарант безопасности нашей экспансии. Если бы москвичи нас раскусили, можно было бы их первое время пошантажировать, а если бы они не послушались… Атомный взрыв в центре московской подземки, конечно же, не уничтожил бы московское метро — всё же, их мир побольше нашего, — но уж точно отбил бы мысли сотворить акт возмездия за неудавшуюся экспансию на ближайшие полсотни лет.

— Раз мы заговорили про заряд, Жанна, не могу я не вспомнить про чистильщиков. Ты же помнишь, что у меня с ними свои счёты? И вот, побывав среди этих деградантов, я не могу никак понять, почему же они до сих пор существуют? Почему Республика их до сих пор не уничтожила? Ведь это не диггеры и не ленточники — несколько операций спецназа во главе со следователями, и про чистильщиков бы забыли навсегда. Но они ведь всё это время жили, ползали на задворках Республики, обращали, убивали, а потом вот чуть весь Муос не погубили. Когда перед моим уходом к чистильщикам ты инструктировала меня об их внутриклановых порядках, именах и связях, я задалась вопросом: откуда у Инспектората столько информации об этих нелюдях? И почему эта информация касалась всего, что было до гибели Мелхисидека? Прознав про твою контору и методы её работы, напрашивается одно единственное рациональное объяснение всему этому — среди чистильщиков у вас был свой агент-психолог, и это никто иной, как Мелхисидек. Но если Мелхисидек — основатель клана чистильщиков, то когда же он стал агентом-психологом: до создания клана или уже став чистильщиком? Ответь мне Жанна…

— Вот тебе только осталось меня обвинить в том, что я чистильщиков послала к тебе в поселение, чтобы вырезать твою семью! Быть может, ты не заметила, что я ненамного старше тебя и инспектором-психологом стала намного позже тех событий? Но, в общем, твои предположения верны. Я не сильно интересовалась историей клана чистильщиков, знаю это только по дошедшим до меня скупым отчётам самых первых инспекторов-психологов новой Республики. Все знают, что в Великом Бою погибло большинство землян, ни для кого не секрет, сколько после них осталось инвалидов. Единственное, что никогда не афишировалось, — сколько солдат и ополченцев после этого стали психическими калеками. Причём, как правило, это были самые лучшие воины, психика которых не выдержала череды смертей, а ведь им приходилось убивать не только ленточников-мужчин, но и женщин и детей. Их разум, эмоции, рефлексы на несколько суток целиком перестроились для нужд убийцы, а вернуться в обратное состояние не смогли. Вернувшись в свои поселения, они стали серьёзной проблемой для мирных жителей, в каждом из которых они хотели видеть подлежащего уничтожению ленточника. Как-то свихнувшихся участников Великого Боя удалось собрать из их поселений, но вот что делать с ними дальше — было непонятно. Убить всех? Отправить на каторгу? Вернуть обратно в поселения? Вот тогда-то и было принято не такое уж глупое, на мой взгляд решение, создать из них новый клан, руководитель которого будет находиться под контролем Республики. Наспех придумали для них философию. Подобрали вождя из ветеранов — того самого Мелхисидека, он и сам был полусвихнувшимся, но с определённой харизмой и с достаточно высоким уровнем интеллекта. Капитально промыли ему мозги, залив пожизненное беспрекословное подчинение инспекторам-психологам, и отправили всю эту команду психов за пределы Республики — туда, где прозябали пока что независимые поселения. От чистильщиков Республике была только польза — во многих отношениях они были куда выгодней Чёрной Пятёрки. Мелхисидек под чутким руководством водил свою ватагу к самым строптивым поселениям, и уже вскоре их посланцы на коленях ползли в Инспекторат, умоляя, чтобы их приняли в Республику, лишь бы спасли от чистильщиков.

— Но ведь Мегабанк был поселением Республики, зачем же на него было натравливать чистильщиков?

— Когда я занималась тобой, то, конечно же, пыталась выяснить обстоятельства, связанные с трагедией Мегабанка. Судя по всему, в клане чистильщиков произошёл раскол — появился новый вождь, который не разделял умеренности Мелхисидека в отношении Республики. Он увёл с собой значительную часть этих придурков — именно эти раскольники набрели на твой Мегабанк. После того, что они сделали с твоим поселением, их уничтожили всех до одного — об этом ты знаешь и сама.

— И неужели никому в голову не пришло после этого расправиться с чистильщиками окончательно?! — в сердцах спросила Вера, едва справляясь со своими эмоциями.

— Да нет, совсем наоборот, — как ни в чём не бывало продолжала Жанна. — Мне на глаза попался отчёт-анализ агента-психолога, который тогда контролировал Мелхисидека. Он аргументированно доказывал, что инцидент в Мегабанке дал Республике одни только плюсы. Во-первых, в клане чистильщиков произошла естественная чистка, извиняюсь за тавтологию: все непослушные и чересчур агрессивно настроенные к Республике чистильщики были устранены. Авторитет Мелхисидека, прорицавшего, что раскольников ждёт Божья кара, непомерно вырос, от этого его клан стал более управляемым. Ты, быть может, этого не знаешь, но ваше поселение в депешах, направленных в другие поселения, было объявлено бунтарским и вышедшим из состава Республики незадолго до нападения чистильщиков. Очень выгодный агитационный шаг с несложным предупреждением: выйдешь из Республики — лишишься защиты Республики — погибнешь от внешних врагов. Заодно Силы Безопасности ещё раз поиграли мускулами перед рядовыми гражданами и показали, какие они сильные и всемогущие, и как хорошо могут защищать, и как плохо бывает с теми, кто не слушается Республику. Ну а гибель двадцати там с чем-то человек — это лишь издержки производства.

Понимая, как больно Вере слышать то, что она ей говорит, Жанна и не думала сглаживать углы. Она ледяным тоном сказала:

— И что сейчас Вера? Из тебя прорвётся ненависть, которую ты попытаешься выдать за проявление доброй памяти к тем, кто погиб много лет назад и кого уже не вернёшь? Можешь сорваться на мне, впрочем, это-то ты и делаешь сейчас. Всё твое расследование — лишь эгоистичный фарс. Вернись назад, к моменту возвращения из Цестодиума, и проиграй всю ситуацию сначала, но убери из неё все личные элементы: память о Мегабанке, предательство Танюши, пленение Вячеслава. И что тогда останется? Вела бы ты это расследование? Лезла бы к моему горлу? Признайся себе, Вера, что всё уничтоженное тобою с такой гениальностью, разрушалось лишь в угоду твоего неуёмного эгоизма. Ты назвала меня психическим мутантом? Может быть и так. Но ты, Вера, — чудовище! Ты — талантливый монстр, который в жертву своему спокойствию готов принести весь Муос. Я полчаса назад тебе напомнила, что ты сотворила, убив со своими коллегами Советника; о том, что ждёт Муос после этого. И что же Вера? Стала она мне доказывать, что это не так, что после развала государства ненавидящие свою метрополию поселения с радостью восстановят централизованное правление и будут жить в любви и согласии? Нет! Значит, Вера понимает или допускает, что именно она стала детонатором Краха, который высечет в ближайшее время в тысячу раз больше людей, чем когда-то погибло в Мегабанке. И Вере на это наплевать! А может быть, наоборот? Может быть, тебя распирает гордыня от осознания того, что именно тебе удалось порешить Муос, сделав то, чего не смогли сделать американцы, ленточники и цестоды?! Загляни внутрь себя, Вера! Кто ты есть на самом деле? Через год-полтора, прохаживаясь по опустевшим поселениям, подбрасывая ногами детские черепа, что ты будешь думать о себе? Вот тогда-то ты вспомнишь мои последние слова перед казнью, только исправить уже будет ничего нельзя. Попытаться что-то сделать можно ещё сегодня, и единственный, кто может спасти Муос — это Дева-Воин…

Вера равнодушно перебила Жанну:

— Ну и последний, самый главный вопрос. Всё от того же умирающего чернопятёрочника я узнала, что они должны были меня убить, и такое задание им дал Советник, то есть ты, Жанна. Как-то не вяжется это с твоим обещанием сделать из меня пророчицу и мессию. Так кого же ты собиралась сделать Девой-Воином на самом деле?

— А разве это ещё не понятно? Себя, конечно! По моему плану Вера-диггер, Вера-Стрелка, Вера-следователь должна была просто исчезнуть без следа, а потом снова появится с третьим вариантом внешности; учитывая, что ты её уже меняла, на очередную подмену никто бы не обратил внимание. Телосложение у нас одинаковое; твою причёску, вернее, отсутствие причёски, воспроизвести не сложно; твои походку, движения и манеры я уже хорошо изучила и смогла бы их без особых проблем скопировать. Чуть сложнее было бы с голосом, но и эта проблема решаема: на людях я бы говорила только пафосные речи громовым голосом, и те, кто тебя знал, посчитали бы, что это лишь громкий вариант твоего голоса. В итоге, я бы стала тобой. Я бы соединила твоё прошлое, твои заслуги и подвиги со своими талантами. Очень скоро меня бы понесли на руках, и к тайной власти в Республике добавилось бы поклонение людских масс. А вскоре можно было и «свергнуть» давно не существующего Главного Администратора, и занять его место. Это был идеальный вариант спасения Муоса. Но, к сожалению, эти дегенераты там возле каторги с тобой справиться не смогли, ты после этого засветилась в следотделе, начав это расследование, и возможность провести твоё бесследное исчезновение была утрачена. Со скорбью я была вынуждена признать, что занять твоё место у меня уже не получится. Ты — единственная возможная Дева-Воин на весь Муос. Поэтому я совершенно искренне тебя пригласила к сотрудничеству, и тебе пока не поздно принять приглашение. Видишь, насколько я откровенна с тобой…

7

Вера услышала шаги на коридоре. Её чёткий слух, умение разделять и быстро анализировать звуки, позволили сразу идентифицировать походки дюжины крепких мужчин в военной обуви. Но теперь важны были не антропоморфные признаки приближающихся людей и даже не то, кто они. Важным было то гнетущее чувство, которые произвели на Веру эти внезапные звуки на коридоре. Её охватила какая-то нелепая уверенность в том, что именно в этот кабинет сейчас зайдут вестники страшного завтра, грядущего Краха, в неминуемости которого она до сих пор ещё сомневалась. И осознание этого навалилось на Веру полной апатией ко всему происходящему — она даже не думала сопротивляться той направленной против неё силе, которая сейчас вломится в кабинет главы психологической службы Инспектората и даже не потянулась к своим секачам. Схожее настроение навалилось и на хозяйку этого кабинета, совсем недавно приговорённую к смертной казни, но при этом беззаботно излагавшую свою нераскаянную исповедь. Её красивые губы тряслись и каким-то напуганным голосом она сообщила:

— Начало конца…

— Обе здесь! Так ещё лучше! — пророкотал генерал Дайнеко, пока влетевшие в кабинет убры в масках заламывали руки Жанне и Вере.

— Генерал, объясните, что происходит? Я вынуждена вам сообщить, что в соответствии с параграфом сто семьдесят шесть Закона Республики, нападение на следователя…

— Да заткнись ты… Никому уже не нужны твои параграфы и законы, и Республики уже тоже нет, да и следователей также скоро не будет. Ты мне сразу не понравилась, ещё когда тебя с сиськами голыми твой благодетель ко мне в кабинет завёл. Давно надо была тебя кончить, да вот эта ж всё не давала (генерал едва повёл подбородком в сторону Жанны). Теперь всё будет по-другому. Теперь не будет никаких следователей, никаких психологов, никаких законов и парламентёров. Будет Деспотия — так я называю новое государство. И править этим государством будут только военные. А вместо законов будет жёсткий террор. Дня за два почистим Улей, а потом идём на Восток. Сраные фермеры после того цирка, который ты устроила в президентском бункере, опять взбунтовались. Да ещё как! Ультиматумы выставлять нам стали, признание независимости требуют. Пришлось пока прекратить войну с диггерами, все войска отозвать… Но ничего, до тех тоже, придёт время, доберёмся, а пока пройдёмся по наспех составленному списку, в котором ты, майор, одна из первых; потом зальём кровью Восток, а потом вернёмся и к твоим былым дружкам.

Набравшись смелости, совсем растерявшаяся Жанна обратилась к генералу:

— Генерал, вам в вашей новой миссии, как никогда, понадобятся психологи…

— А ты, ведьма, первая в том списке. Я вообще за тобой сюда шёл, поэтому наслаждайся последними вздохами в этой жизни. Перед тем, как я сам вынес приговор Третьему Следователю, он успел мне сделать свой последний доклад о тех чудесах, что ты творила. Но больше, будь уверена, ни в чьих в мозгах ты не покопаешься… Всё, кончайте их обоих…

Убры потащили Веру и Жанну на выход из Штаба, в тупиковое ответвление туннеля, недостроенного древними, и именно в этом тупике следователи обычно приводили в исполнение приговора, объявленные в Штабе. Здесь пол и стены пропитались тошнотворным запахом сгнившей крови, но сейчас его перебивал запах крови, недавно пролитой. Уже с десяток трупов тех, кто был в генеральском списке, были заколоты здесь и лежали безобразной кучей. Жанна всю дорогу пыталась разговорить тащивших её солдат в масках, давя на жалость и пытаясь установить таким образом психологический контакт. Но времени у неё было слишком мало, и «материал» теперь у неё был очень жёсткий. Незаметным движением убр выхватил меч, и вот уже та, которая правила Муосом и собиралась править всем миром, лежит с открытым ртом на куче трупов, бессмысленно уставившись мертвыми глазами на тусклую лампочку, освещавшую этот тупик смерти.

— Я тебя чуть подрежу, ты упадёшь на трупы и полежишь минут с пару, а потом забирай свои секачи и уходи, чтобы я никогда тебя не видел, — прошептал знакомый голос из-под маски, два зачехлённых секача полетели на пол.

— Тхорь?

— Да молчи ты…

— Именем Республики! — услышала Вера знакомую формулу, произнесённую знакомым голосом.

Тхорь отшвырнул Веру и направился в сторону двух следователей, которые, загородив выход из тупика, крутили в четыре руки мельницы своими короткими мечами. Туннель был узок и численное превосходство убров не давало им преимущество, так как одновременно драться здесь могли только по двое. Удары мечей следователей и убров слились в единый звон.

Когда два убра пали, Вера крикнула:

— Второй и пятый следователи, остановитесь! Тхорь, остановись!

— Приговор вынесен… и подлежит… немедленному исполнению, — сбивающимся дыханием произнёс Второй Следователь.

— Второй! Какой приговор! Всё кончено! Оставьте его.

Уже один Тхорь едва отбивался от четырёх мечей, отступая к куче трупов, на которой, обхватив руками голову, сидела Вера.

— Второй…

Тхорь упал рядом с Верой, дёрнулся в предсмертной агонии, а потом замер.

Три быстрые фигуры неслышными походками двигались по коридору на выход из Улья.

— Второй Следователь, как вы меня нашли?

— Шестой следователь, я знал, что вы направились в психслужбу Инспектората допрашивать руководителя. Знал, что бывший генерал Дайнеко окружил Штаб и намерен уничтожить всех следователей. Предположил, куда вас могут отвести для умерщвления. И моё предположение оказалось верным.

— Второй Следователь, вы сказали: «бывший генерал», почему бывший?

— Шестой следователь, я вынес в отношении него заочный приговор — смертная казнь без права выбора способа казни с лишением должности и звания. За совершение государственного переворота, сопровождающегося убийствами следователей, должностных лиц Республики и мирных граждан. Окончательно приговор будет сформулирован по окончании расследования преступных действий приговорённого Дайнеко.

— Второй Следователь, какой сейчас может быть приговор? Республики больше нет: нет Главного Администратора, нет Советника, нет Парламента. Скоро каждое поселение будет само по себе…

— Шестой следователь, есть Закон Республики. Вы помните, что должно быть со следователем, который не смог или не пожелал дальше служить Закону? Мы будем выявлять нарушителей Закона и выносить в отношении них справедливые приговора. Остановить нас может только смерть.

— Но нас ведь только трое, а нарушителями закона вскоре встанут все оставшиеся в живых.

— Шестой следователь, учитывая особые обстоятельства, я принимаю на себя обязанности начсота, вы становитесь Первым следователем, Седьмой — третьим. Постепенно будем подготавливать новых следователей. По вашему вопросу об очередности пресечения нарушений Закона сообщаю следующее: мы будет определять наиболее тяжкие преступления, расследовать их и приводить в исполнение приговора, потом переходить к следующим, самым тяжким из оставшихся нерасследованными и так далее. Сейчас главной задачей является приведение в исполнение приговора в отношении бывшего генерала Дайнеко. На данный момент это затруднительно в связи с наличием рядом с ним большого числа военных из числа бывших убров и армейцев. Все они также приговорены заочно к смертной казни, однако в виду особых обстоятельств и оставшихся нерасследованными более тяжких преступлений, исполнение приговоров в отношении второстепенных участников путча отсрочено и будет исполняться по мере крайней необходимости…

Вера слушала Второго Следователя в пол-уха. Этот человек сыграл важную роль в её судьбе, дважды спасал ей жизнь, но сейчас он казался ей таким же одержимым, как цестоды, Жанна, генерал Дайнеко. Он был предан служению Закону, но закон умер вместе с Республикой, которая умерла вместе с Советником. И он обречён на бессмысленную войну со всем Муосом… Следуя ходу своих мыслей, Вера вынуждена была признать, что она стала равнодушна к тому, чем она занималась до сих пор. Испытывая уважение к самоотдаче и профессионализму этих воинов Закона, не собиравшихся отступать от своего дела, даже когда всё вокруг рушилось и горело, то, чем они занимались, стало для неё совершенно чуждым. Как может быть абсолютно правильным и имеющим неоспоримый смысл служение государству, во главе которого стоят преступники и маньяки? Она всю свою жизнь искала Истину и, казалось, нашла её в работе следователей — непреклонных искателей истины. Но если их порою использовали, как марионеток, если то, чему они служили в значительной части оказалось фальшью, значит эта истина не является абсолютной? А раз истина не абсолютна — значит, она не может быть истиной. А это вопит о том, что она в очередной раз ошиблась и занималась не тем, чем должна была!

— Начсот, я не пойду с вами.

— Первый Следователь, что вы имеете в виду?

— Начсот, я должна закончить расследование дела по обвинению главы психологической службы.

— Первый Следователь, дело закрыто.

— Начсот, дело может быть закрыто только тогда, когда сформулирован и приведен в исполнение приговор и по результатам расследования подан рапорт на имя начсота. Я вам не подавала рапорт.

— Первый Следователь, что вы собираетесь расследовать по делу руководителя психологической службы?

— Начсот, я собираюсь идти на каторгу «Динамо» и расследовать обстоятельства незаконного заточения преподавателя вневедения из Университета. И я намерена его освободить…

Начсот резко остановился. Он схватил Веру за руку и развернул к себе. В темноте лишь глаза начсота едва блестели, но Вера чувствовала, как эти глаза и в этом мраке сверлят её насквозь. Она бы не удивилась, если бы новый начсот обвинил сейчас её в нарушении присяги следователя, выразившемся в поддержании личных связей, злоупотреблении служебным положением и куче других преступлений, наказуемых Законом Республики, тут же бы её приговорил и привёл приговор в исполнение. Это было бы естественно и, пожалуй, справедливо с точки зрения начсота и самой Веры, если бы она со стороны наблюдала эту ситуацию месяца два назад. Но начсот неожиданно произнёс не характерным для него тёплым голосом:

— Первый Следователь, направляйтесь на каторгу «Динамо», расследуйте там то, что считаете нужным, и быстрее возвращайтесь…

Как бы Вера хотела, чтобы он сейчас назвал её по имени или хотя бы перешёл на «ты», но это было бы слишком много для этого человека.

XIII. Крах

1

Географический центр Минска почти совпадал с центром административным. Площадь Независимости с системой правительственных зданий, здание администрации Президента, строения КГБ и МВД, Университет, железнодорожный вокзал, министерства, городские управления и важные административные здания теснились на достаточно ограниченной территории. Многие из них обладали построенными ещё в послевоенные времена бомбоубежищами и бункерами. Несмотря на то, что последним Президентом к атомной войне готовился весь Минск, наибольшие вложения, более скорое и добросовестное их использование пришлось как раз именно на самые проверяемые объекты — те, которые были поближе к Администрации Президента. Именно здесь была самая плотная система подземных благоустроенных помещений жилого и специального назначения, именно здесь находилась самая густая сеть коммуникаций, тут же была построена подземная геотермальная электростанция.

После Последней Мировой этот густой клубок обитаемых подземных пустот включал президентский бункер, бункера Штаба, Университет, электростанцию, Шлюзовую, ещё несколько десятков больших и малых бункеров, в которых размещались Инспекторат, лаборатории, самые важные мастерские, общежития элиты Муоса. С чьей-то лёгкой руки этот самый густонаселённый район Муоса был назван Ульем.

Ещё в эпоху Центра в Улей допускались те, кто имел статус не менее УЗ-5. После Революции цифирная градация граждан была упразднена, но простому смертному доступ в Улей был по-прежнему закрыт. Многочисленные входы в эту внутреннюю систему коммуникаций охранялись. Ещё Главный Администратор, став добровольным затворником, начал вялотекущие работы по отделению Улья от основного Муоса. Прознав о грядущем Крахе, Жанна через Советника осуществляла проект полной изоляции Улья. Все выходы на Поверхность, кроме Шлюзовой, были заварены, замурованы и замаскированы изнутри и снаружи. Почти все подземные ходы и туннели, ведущие в Улей, также были замурованы или завалены. В трёх оставленных строились мощные железобетонные двери, а также монтировалась система экстренного обвала, которая должна была закупорить и эти проходы в случае если двери снаружи всё же будут взломаны.

Одновременно со строительными работами, осуществлялся завоз из поселений огромных количеств сушёного картофеля, зерна, копчёного мяса, медикаментов, льняной ткани, которыми заполнялись многочисленные склады Улья. Эти приобретения делались за счёт непомерных налогов, установленных поселениям Инспекторатом. На работах по ограждению Улья от внешнего Муоса задействовались каторжане и рабочие со всего Муоса. Причём с последними расплачивался станок, штамповавший ничем не оправданные муони только для Инспектората, порождая пока ещё не очень заметную инфляцию.

По планам официального руководителя психологической службы и неофициального главы всей Республики, в день Краха последние входы должны были быть закупорены, и Улей остался бы выживать сам по себе, со своими припасами, своей электроэнергией, своими мастерскими. Жители Улья могли бы даже после истощения продовольственных запасов долгое время обходиться без выходов на Поверхность благодаря обширным оранжереям, освещаемым электроэнергией, в избытке производимой электростанцией, которая будет работать теперь на Улей.

У поселений, оставшихся вне Улья, лишённых центрального управления, электроэнергии, производственных мощностей и научных кадров, шансы на выживание были на порядок меньше.

2

Вера почувствовала неладное, ещё когда подходила к двери каторги. Её обоняние безошибочно идентифицировало запах крови и горелого мяса. На входной двери поверх блеклой трафаретной надписи «Каторга «Динамо» было свежевыцарапанное изображение черепа и надпись «Смерть всем!».

Вера осторожно постучала в металлическую дверь. Не открывали долго, кто-то внимательно всматривался в смотровой глазок. Потом как-то нехотя лязгнули засовы, и дверь медленно отворилась. Несколько секунд Вере хватило на то, чтобы понять в общих чертах, что произошло на каторге за последние несколько дней. Несколько мужчин и женщин в грязных лохмотьях, очень измождённых, но без видимых признаков мутаций, встречали её, вооружившись палицами и дрянными арбалетами, недвузначно нацеленными на Веру. То, что надсмотрщиков нигде видно не было, а их оружие было в руках людей, ещё недавно обитавших здесь в качестве узников, свидетельствовало об одном — на каторге произошёл бунт, и узники захватили каторгу. Впереди стоял здоровенный одноглазый мужчина, причём по ещё гноящейся пустой глазнице, которую тот не позаботился закрыть повязкой, было понятно, что глаза он лишился совсем недавно. Этот увалень держал в руках две самые большие палицы — по одной в каждой руке.

— Ты кто? — прошипел увалень вере в лицо, и ужасный смрад из его рта обдал Веру.

— Я следователь Республики, — как можно более спокойно ответила Вера.

Самым правильным в данной ситуации было бежать, и это бы ей, конечно, удалось, учитывая физическое состояние этой банды, но поступить так Вера не могла.

— Зачем? — произнёс одноглазый, и Вера сама додумала окончание его вопроса: «Зачем ты пришла?»

— Мне нужен один человек, я его забираю…

Вера поняла, что легенда о том, что этот человек нужен следователю для допроса, могла сработать в обратную сторону — тем, кого сюда отправили следователи, такое требование могло не понравиться.

— Кто?

— Вячеслав из Университета.

— Мы не отдаём никого.

— Он не будет против уйти со мной.

— Ну иди, отдай оружие и иди…

Вера послушно отдала мечи, вытянув их из заплечных ножен. Увалень отошёл в сторону, и все остальные каторжане расступились. Вера прошла сквозь этот кишащий вшами и прочими насекомыми вонючий людской коридор, ненавидящий её и готовый в любой момент разорвать на куски. Теперь она поняла причину ударивших ей по носу запахов — в торце коридора горел костёр, над которым на разложенных кирпичах лежала решётка, а на ней жарились куски мяса. Можно было бы задаться вопросом, откуда на каторге мясо, если бы рядом с чаном не стояла внушительная колода, на которой раньше надсмотрщики забивали и разбивали оковы заключённых. Колода была вся залита кровью, тут и там с шершавой боковой поверхности колоды свисали пучки волос разного цвета — это были человеческие волосы. И в подтверждение своей догадки она увидела за колодой несколько человеческих черепов, почерневших от огня и с отрубленными черепными коробками, из которых местные людоеды подоставали себе на трапезу мозги.

— Перекусите с нами? — ухмыльнулся одноглазый.

Вера повернулась и уставилась на него. Если бы у неё не было цели, с которой она сюда пришла, она бы воспользовалась полномочиями следователя, тут же бы вынесла приговор, не заботясь о его формулировках, и немедля привела б его в исполнение. Но увалень решил, что его предложение привело в недоумение следователя, и гадко хохотнул, открыв свой беззубый рот. Прочие людоеды словно по команде начали громко смеяться, и это был нечеловеческий смех: так, очевидно, смеются демоны или мёртвые.

— Я пришла за Вячеславом Максимовичем.

— Худая и мелкая… Маловато в ней будет, но зато свежее… — словно не слыша Веру, приценивался увалень.

— Да-да… Свежая… Хорошая… — одобрительно закивали головами остальные каннибалы.

Между ног стоявших возле неё людей к ней подползла женщина и подняла голову. Вера узнала в ней делопроизводителя, ту, которая записывала её в журнал. К страданиям, отпечатавшимся на лице этой несчастной, добивалась какая-то печаль, стыд, что ли, за происходящее здесь.

— Увалень, это — следователь. Я помню её. Это она увела отсюда половину надсмотрщиков, которые потом были убиты. Если бы не она, мы бы не за что не справились со всеми ими. А потом приходили следователи и искали её, значит она против Республики; она за нас. Не делай ей плохо.

На удивление, Увалень имел прозвище именно такое, какое пришло в голову Веры, как только она его увидела. Увалень схватил женщину за одежду, поднял к себе и уставился на неё единственным глазом. Потом неожиданно отбросил её в сторону и разочарованно произнёс:

— Хорошо! Отдадим ей Профессора…

— Отдадим… Профессора отдадим… — вторили толпившиеся здесь каторжане, хохоча и посвистывая.

Увалень направился в дальнюю часть коридора, в направлении карцера. Недоброе предчувствие охватило Веру. Вот камеры для неработающих инвалидов, на дверях которых по свежему было нацарапано: «Мясосклад № 1», «Мясосклад № 2», а вот и сам карцер. На трёх цепях висели искалеченные люди. Один был уже мёртв — немолодой мужчина в священнической рясе с обрубленными по самый пах ногами. Вторая женщина — она смотрела на Веру широко открытыми глазами, её губы тряслись, лицо ежесекундно перекашивали болезненные гримасы. Вера узнала её — это была сожительница старшего надсмотрщика, которую она видела в его квартире в свой последний приход на эту каторгу. Она была совершенно голой, груди и ягодицы у неё были вырезаны, но посыпаны каким-то порошком, очевидно, останавливающим кровотечение и не дающим развиться сепсису. Третий мужчина…

— Нет! — Вера вскрикнула, что вызвало сатанинский смех Увальня, а за ним и всех остальных людоедов.

В глазах у неё помутнело. Она шагнула вперёд в вырытую яму, отчего сапоги у неё провалились в зловонную жижу из крови, мочи, испражнений тех, кто висит и висел раньше над этой ямой. Обойдя первых двух подвешенных, она подошла к нему, словно надеясь, что вблизи она увидит не то, что видела на расстоянии.

У него не было ног ниже колен. Они были обрублены, а потом культи зашиты нитками и засыпаны всё тем же порошком.

— Вера? — он открыл глаза, попытался улыбнуться и снова провалился в забытьё.

— Ну что, забираешь его или лучше перекусим? Гы-гы, — снова спросил у неё Увалень, получавший удовольствие от происходящего. Его прихвостни опять загоготали, приводя Веру в бешенство.

— Отцепи его, — сквозь зубы процедила она таким тоном и с таким видом, что кое-кто из людоедов ступил шаг назад.

Скрестив на груди руки, Увалень дал команду, и тут же трое каннибалов обежали яму с двух сторон, положили поперёк доску, забежали на неё и ловко с помощью молотков разомкнули оковы. Они делали это явно не в первый и даже не в десятый раз.

— Забирай, — с ухмылкой кивнул Увалень на положенного возле ямы Вячеслава. — Я вас отпускаю.

Она бы могла выхватить секачи, перерезать ему глотку, завалить ещё с десяток каннибалов, но вырваться с каторги, тем более, вместе с Вячеславом, у неё не было шансов. И она сделала единственное, что ей оставалось. Закрыв глаза, она за секунду сконцентрировалась и собрала в кулак всю свою волю. Потом нагнулась, подняла его с пола и пошла. Она шла на выход прямо, уверенно, как будто несла что-то не очень тяжёлое. Вид воинственной девушки, выносившейся из этого ада искалеченного мужчину, произвёл впечатление на людоедов. Каждый из них мог нанести удар своей шипованной палицей по спине Веры, запросто перебив ей позвоночник — она бы наверняка почувствовала движение за спиной, но выхватить секачи уже не успела бы, потому что руки её были заняты. Даже Увалень первое время просто стоял со скрещенными руками, недовольно поглядывая на своих изумлённых этой картиной подчинённых. Ему показалось, что дать команду остановить их будет сейчас неправильно: после того, что сказала о следователе делопроизводитель, и после того, что эта следователь сделала сама. Но и просто так отпустить он их тоже не мог. Безобразная ухмылка перекосила его лицо, когда он принял среднее решение: быстрыми шагами он обогнал следователя и стал у двери, ведущей в туннельчик, опять скрестив руки на груди с видом человека, не сомневающегося в своём величии.

— Отойди… ты сказал… что отпускаешь нас, — у Веры заметно сбилось дыхание.

— А я вас и отпускаю… Только не сюдой… Профессору нужен свежий воздух…

Увалень указал на другой выход — на Поверхность. Вера не двинулась, сверля глазами одноглазого. В толпе каннибалов послышались смешки — теперь их мнение снова было целиком на стороне своего жестокого вождя.

— Ну, что не идёшь? Сейчас передумаю.

Кто-то осторожно толкнул Веру палицей в напряжённую спину, больно колонули шипы. Открыли дверь выхода на Поверхность. У Веры опять не оставалось выбора, и она шагнула в открытую дверь.

Ноги увязали в снегу, глаза слезились от яркого света и холодного ветра, едва не сбивавшего её с ног и продувающего её худое тело почти насквозь. Первое время она опасалась, что их настигнут каннибалы, но те и не подумали высовываться на Поверхность. Вот он гигантский овал бывшего стадиона «Динамо», из которого когда-то её отец уводил мать. Причудливый изгиб судьбы заставил её повторить то, что когда-то сделал её отец. Вера кое-как доковыляла до первого закутка, отгороженного парапетом спуска в какой-то подвальчик, и опустила Вячеслава прямо на чуть прикрытую снегом мёрзлую землю, прислонив его спиной к стене. От холодного воздуха и яркого света он быстро пришёл в себя и удивлённо смотрел на Веру. Он был истощён от голода, кровопотери и той страшной боли, которую испытал и наверняка испытывал до сих пор. Из своего следственного рюкзака она достала респиратор и насунула его на лицо Вячеславу. Себе она скрутила повязку из сложенного в несколько раз, оторванного от майки куска льняной ткани. Она сомневалась в эффективности такого противорадиационного средства, и всё же респиратор был нужнее Вячеславу, организм которого был ослаблен настолько, что радиоактивный воздух свёл бы его и без того небольшие шансы на выживание на нет. Вера, опустив респиратор, дала ему попить из фляги осторожно, чтобы вода не пролилась за превратившийся в окровавленные грязные лохмотья комбинезон учёного — на таком холоде она тут же бы стала замерзать.

Едва смочив пересохшие окровавленные губы, Вячеслав произнёс:

— Ступни болят.

— У тебя нет ступней.

Подумав, он произнёс едва улыбнувшись:

— Всё-равно болят.

Она вернула респиратор на место и очень серьёзно произнесла:

— Вячеслав, единственный шанс выжить у нас с тобой — это дойти до ближайшего известного мне незапертого входа в Муос, причём сделать это, как можно быстрее. Я тебя возьму на спину, а ты меня обхватишь за плечи. Только не теряй сознание, иначе отпустишь руки — и я тебя не удержу, или ещё хуже — замёрзнешь.

— Я постараюсь, но я не уверен.

— Чтобы не отрубиться, говори. Говори что-нибудь.

Вера, стиснув зубы, присела и взвалила Вячеслава на спину, а он неловко обхватил её за плечи. Стиснув зубы, она встала и пошла. Очередной порыв ветра, чуть не сбил её с ног.

— До какой же всё-таки нелепости я дожился — меня, мужчину, на спине несёт девушка, которая наполовину младше меня… И которую я бы сам хотел носить на руках…

— Вячеслав, не будем об этом… Расскажи лучше, что произошло на каторге.

И он начал свой рассказ. Завывание ветра, респиратор, скрадывающий звук, собственное надрывное дыхание Веры, едва державшейся на ногах и делающей мучительные шаги, мешали расслышать всё, что он говорил, но всё же общая картина происшедшего ей стала ясна.

Примерно неделю назад их перестали выводить на работу. Потом уменьшили и без того скудный паёк. Надсмотрщики, которых без Вериного прихода стало почему-то намного меньше, нервничали. Что-то происходило неладное, причём это происходило вне каторги, раз в них перестали нуждаться и перестали им давать еду. На третий день надсмотрщиков осталось только пятеро, остальные, похоже, сбежали. Те, которые остались, были на взводе. Они перестали давать еду, которой на каторге почти не осталось, и совсем перестали выпускать из камер каторжан, которые с каждым часом становились всё более злыми и неуправляемыми. Тогда кто-то из каторжан стал переговариваться с делопроизводителем, которая ползала по коридорам и к которой надсмотрщики привыкли. Та стащила у надсмотрщиков ключи для открытия камер и, подловив момент, открыла одну из них. Каторжане вырвались оттуда и открыли другие камеры.

Первым делом каторжане стали срывать злость на надсмотрщиках. Узники превзошли своих бывших мучителей в садистских издевательствах. Последний из них умер через сутки — и всё это время от него не отходили каторжане, которые с каким-то безумным упоением придумывали для него всё новые и новые мучения. Большинство из них даже не воспользовалось предоставленной им свободой — лишь меньше половины освобождённых ушло в этот день с каторги.

— А ты почему не ушёл? — кричала сквозь завывание вьюги Вера.

— Да из-за отца Василия, помнишь, я тебе рассказывал про священника. Он вступился за надсмотрщиков, влез в толпу, не давая их мучать. И этот, который Увалень, его избил, из-за чего у отца Василия случилось сильное сотрясение головы, он не мог идти, ну а я не мог оставить этого необыкновенного человека. И, кстати, после того как это произошло между Увальнем и отцом Василием, многие отстали от надсмотрщиков и ушли с каторги. А когда отец Василий уже смог подняться на ноги, нас оттуда уже не выпускали.

Не успел умереть последний надсмотрщик, а Увалень объявил себя паханом каторги и заявил, что с неё теперь никто не уйдёт. Тут же он сломал шеи двум или трём недовольным сменой власти и так утвердился в качестве правителя этого отстойника. Упившись кровью и мучениями надсмотрщиков, каторжане скатились к состоянию нелюдей. Тут же в голову им пришло решение продовольственной проблемы — они стали съедать тех, кто лежал в камерах для неработающих инвалидов, переименовав эти помещения в «Мясосклад № 1» и «Мясосклад № 2». Но Увальню мало было насытиться самому и насытить своё озверевшее окружение. Ему хотелось перестроить под эти звериные правила поведение всех обитавших на каторге. Когда он заметил, что кто-то, помирая от голода, всё же отказывается есть человечину, он с помощью своих прихвостней построил всех в ряд в длинном коридоре каторги и произвел личный обход строя с котелком. Его помощник всаживал в рот каждому в строю ложку с варевом, и они дожидались, пока это не будет проглочено и проглотивший не покажет язык, доказав, что во рту у него ничего не осталось. Если кого-то после съеденного рвало, процедура повторялась до тех пор, пока они не убедятся, что человечина осталась в желудке проверяемого на лояльность к людоедским правилам. Восемь человек отказались — их закрыли в камеру.

На следующий день с отказниками процедура повторилась. Расчёт Увальня подтвердился — двое не выдержали голода и приняли эту страшную пищу. На следующий день сломалась ещё одна женщина. Но ещё днём позже все пять оставшихся отказников, едва державшихся на ногах, выдержали испытание. А потом от голода умерла одна из них. Тогда отца Василия, посчитав зачинщиком этого неповиновения, подвесили на цепи и стали избивать. Кто-то предложил его съедать понемногу, и ему сначала отрезали ступни, потом голени, а потом и бёдра. Сколько мог, он молился; молился за этих людей, ставших нелюдями.

Ещё, когда ему отрубали ступни, один из четырёх отказников попросил его выпустить — он сам подошёл к чану и под радостное улюлюканье других людоедов съел так много, что от резко перенасыщения умер прямо там, возле чана, и уже на следующее утро сам угодил в этот же чан.

— В камере остались только я и Виола. Отец Василий, ещё до того, как его забрали от нас, её окрестил. Она ж молоденькая совсем, из того поколения, когда крестить детей перестали. Он же её исповедовал и меня тоже. Поэтому она была совершенно спокойна. Вот ведь какая девушка — мы её считали хуже всех, раз она с надсмотрщиком жила, а оказывается, всё наоборот. Ей непременно надо было выжить тот год, на который была осуждена за воровство. А воровала она для своих двух маленьких сестёр-инвалидок. А вот переступить черту человечности не посмела, в отличие от тех, кто ещё недавно её презирал. Потом вытащили Виолу. Видела, что с нею сделали? А потом и меня…

Вера думала о том, в чём заключается человеческая мощь. В силе мышц и ловкости? Умении драться? Навыках владения оружием, дающих возможность быстро убивать? Или в способности гипнотизировать других людей и манипулировать ими? Или же в интеллекте и управленческих навыках, с помощью которых повелевают поселениями или целой Республикой? Если так, то Солоп, Булыга, Жанна, Дайнеко, Славински, Увалень и многие другие мерзавцы являются одними из самых мощных людей! А как же Присланный, Светлана, Вячеслав, Джессика, Святая Анастасия и, наконец, Виола, которая и сейчас медленно умирает из-за твёрдой решимости остаться человеком? Нет, что-то подсказывает, что именно эти обычные человеки стали в ряд самых сильных людей Муоса. И если будущему всё же суждено быть, тогда что посчитают более важным историки этого будущего: Верины подвиги, исчисляющиеся десятками трупов, или же книгу Вячеслава, которая, быть может, подымет из дикости умершую цивилизацию? Нет, на своей спине она несёт не слабого калеку, не соответствующего брутальным идеалам настоящего, а Человека с большой буквы, не оставившего в беде своего нового друга, доказавшего свою силу отказом жрать с другими человечину и сознательно обрекавшего себя тем самым на муки; доказавшего свою силу в выполнении своей настойчивой, незаметной и совершенно неблагодарной миссии по просвещению будущих поколений. И чего бы это ей не стоило — она должна его донести!

Эти мысли пробивались в Верином сознании, как вспышки, но в основном оно было заволочено болью, холодом и смертельной усталостью. Ног она почти не чувствовала, её мышцы ныли, позвоночник сводило, перед глазами плыли тёмные круги. Шаги становились всё мельче. Несколько раз она поскальзывалась и спотыкалась о скрытые снегом неровности. Каждое такое балансирование с целью не упасть обдавало её волной боли и добавляло усталости. Если она упадёт, то подняться сможет только сама — Вячеслава она больше не подымет. На этот случай она твёрдо решила, что останется с ним и будет дожидаться, пока последние капельки тепла не оставят его, а потом и её.

Но вот, впереди она увидела бешено крутящийся ветряк, а рядом с ним — небольшой навес над нарытым круговым песчаным бруствером. Такие брустверы и навесы строили над некоторыми входами с Поверхности в Муос, чтобы вниз не затекала вода, чтобы не падали осадки, не задувал ветер. Здесь же оставляли какие-то малоценные предметы, надобность в которых возникала только на Поверхности. До входа оставалось метров двести, и с тем темпом, которым она двигалась, пройдёт она их за минут десять. Внезапный порыв ветра совпал с очередным зацепом сапогом за какой-то камень под снегом. Вера не устояла на ногах и упала, Вячеслав от удара громко выдохнул, но смолчал.

Оценив расстояние до навеса, она сказала Вячеславу:

— Я скоро вернусь с помощью, ты только дождись.

Он слабо моргнул, дав понять, что понял. Вера поднялась — острая боль в ступне едва не заставила её снова упасть. Из-за вывиха скорость её движения уменьшилась ещё больше. Стараясь изгнать из себя парализующую боль, она заковыляла к выходу. Кода уже чётко был виден люк входа, какой-то внутренний сигнал заставил её обернуться назад.

К Вячеславу, всё также беспомощно лежавшему на снегу, приближались три фигуры. Псы! Бесшерстные мутировавшие потомки собак, отличавшиеся от своих прародителей более мощными челюстями и большей агрессивностью.

— Нет! Сюда! Я здесь! — бешено закричала Вера и поковыляла назад.

Псы повернули головы в сторону кричащего двуного, но с места не сдвинулись.

— Господи, нет! Господи, нет! О, Боже, только не это…

Всуе помянув это имя, она решила, что больше ей, собственно, надеяться не на кого и не на что. Чтобы как-то унять охватившую её панику, она попыталась вспомнить одну из молитв, которым учила её мать:

— Отче наш… Да приидет… Хлеб наш насущный…

Как ни пыталась, не могла. Потом вспомнила словосочетание, которое постоянно повторял Паук в своих вечерних молитвах:

— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи…

Тут же ей пришло в голову, что у неё быстрее получиться двигаться на четвереньках по подобию того, как это делала делопроизводитель с каторги «Динамо». И действительно, она стала приближаться к окружённому хищниками Вячеславу в гораздо большем темпе. Один из псов стоял как раз на её следах, прямо у неё на пути. О том, чтобы воспользоваться секачами или бросить в пса нож, не могло быть и речи — она уже не чувствовала своих обмёрзших пальцев. Да и убить она смогла бы максимум одного, остальные бы тут же её загрызли. Вера так прямо и ползла по своим следам, и животное, подвигав челюстью, отошло в сторону. Почему они на них не напали сразу? Может быть, они хотели съесть только полуживого лежащего человека, а сытыми тратить свои силы на прыткую движущуюся цель им не хотелось? А может, наоборот, они просто ждали, пока подползёт второй кусок мяса, чтобы удвоить свой ужин. Пусть будет так, лишь бы Вячеслав не умирал в одиночестве — этого она точно не допустит!

Вячеслав был без сознания. Она схватила его под руки и полулёжа-полубоком поползла в сторону навеса. Псы постояли, а потом пошли следом за ними, как будто наблюдали, как долго двуногое существо сможет тащить своего умирающего собрата. Но потом они стали сокращать дистанцию и рычать. Вера судорожно отталкивалась ногами, но силы её покидали и быстрее ползти никак не получалось. Вдруг псы встрепенулись и стали убегать. Обернувшись, Вера увидела людей…

3

— Места ампутации мы почистили и зашили по-новому. — С профессиональным спокойствием докладывала Джессика Вере. — Он сильно истощён, потерял много крови, а из-за переохлаждения существует угроза воспаления лёгких. Мои запасы сильного противовоспалительного закончились, ведь сейчас многие болеют, а из лабораторий Улья их получить пока нет возможности — сама знаешь, что сейчас творится там. Поэтому лечу тем, что имею, а в остальном — надежда на Бога. Но сейчас меня больше волнуешь ты.

— Со мной уже всё нормально: нога почти не болит, голова почти не кружится, покашливаю немного, да это ведь мелочи — простыла слегка.

— Нет, это не мелочи, Вера. Ты провела три часа на Поверхности, дыша радиоактивным воздухом. И то, что я вижу по тебе, не укладывается в картину обычной простуды — это признаки радиоактивного отравления. И это очень опасно.

— Ты сгущаешь краски, Джессика. Всё нормально, я оклемаюсь, я сильная.

— В том-то и дело, что сильная и не ощущаешь того, что происходит с твоим организмом. Тебе надо остаться, попить пэтэйтуин…

— Эту вонючую мерзость? По запаху, вернее, вони похожую на картофельную брагу? Да ещё с таким тошнотворным названием? — попробовала отшутиться Вера.

Но Джессика не поддерживала иронии, теперь даже её обычно смешливые глаза смотрели на Веру серьёзно и с нескрываемой тревогой. Зная, что повлиять на Веру можно было только посредством аргументированных доводов, она объяснила, как первокурснице медфака:

— Старики у нас называют картошку «пэтэйту», поэтому я назвала и лекарство пэтэйтуин. Придумала его не я. Уже давно в Муосе подметили, что картошка, способная выводить сама из себя радионуклиды во время роста, обладает слабым очищающим воздействием на организм и после её употребления. В некоторых расположенных близко к Поверхности поселениях пьют сок сырого картофеля. Я лишь предположила, что полезные в данном случае вещества находятся в кожуре или близко к ней. Поэтому, прежде чем отдать на ферму картофельные лупины, из них у нас в Резервации выжимают сок, а я из сока делаю экстракт, повышая концентрацию и улучшая усвояемость полезных веществ. Каждый в Резервации, вышедший на Поверхность, после возвращения проглатывает ложку пэтэйтуина. Но дало ли это результат и продлит ли это жизни — я точно пока говорить не могу, прошло слишком мало времени. С тобой ещё сложнее, никто из тех, с кем я имела дело, не проводил без маски на Поверхности столько времени. Поэтому я не уверена, что это панацея, но другого лечения я тебе предложить не могу.

— Хорошо, налей мне этой гадости с собой. Обещаю, буду принимать в точности с назначением.

— Проблема в том, что пэтэйтуин нужно принимать в течение нескольких часов после изготовления, потом он становится ядом. Поэтому с собой тебе я дать его не смогу. А сама ты его изготовить не сможешь, да и не будешь.

— Джессика, через пару дней я вернусь в Резервацию, распластаюсь на койке и делай со мной всё, что захочешь.

— Да как ты не понимаешь! — неожиданно повысила голос Джессика, совсем перестав быть похожей на саму себя. — Эта гадость, которой ты надышалась, убивает тебя изнутри. Её надо выводить немедленно. Какие пару дней? За эти пару дней ты можешь стать инвалидом: у тебя выпадут волосы, а может быть, и зубы. Обнаружатся признаки малокровия. Куда ты вечно спешишь, носишься по Муосу? Он здесь, что тебе ещё надо? А если ты придёшь, а он уже будет мёртв?

— Он выживет, — спокойно ответила Вера.

— Я рада за твою уверенность, но как врач её не разделяю. Я договорилась с кингом — вы оба можете оставаться в Резервации столько, сколько захотите. А если кинг начнёт передумывать, я выйду за него и будет так, как я хочу. Ты будешь помогать с обороной, делать вылазки, обучать наших драться — Резервации скоро понадобится защищаться от всех. Вячеслав пусть учит детишек — уверена, это и им и ему понравится.

Как Вере хотелось подчиниться своей старшей не родной и не названной сестре!

— Прости, Джессика, у меня там есть ещё дела. Спасибо тебе за всё…

4

Планам покойной Жанны о полной изоляции Улья реализоваться было не дано. Крах начался слишком рано, когда работы по постройке железобетонных ворот и систем экстренного обвала ходов, ещё завершены не были. Эти три входа до сих пор перекрывались хлипкими дверями, наспех построенными баррикадами и усиленными дозорами асмов. Асмами себя называли члены созданного генералом Дайнеко нового вооружённого формирования — Армии Спасения Муоса (АСМ), состоявшей из бывших штабных офицеров, немногих оставшихся убров, армейцев и большого числа новобранцев. Дайнеко для поддержания своей диктатуры осуществил почти поголовный набор в АСМ мужчин, оставшихся в живых после чисток и не сбежавших от мобилизации из Улья. В ближайших поселениях, где был «восстановлен порядок» также отбирали самых сильных юношей и мужчин и добровольно или под угрозой убиения обращали в асмов.

Самый большой вход в Улей шёл прямо со станции Площадь Независимости, самого многолюдного поселения Муоса. Поэтому Вера пришла именно сюда. Это была территория Деспотии Дайнеко.

На подходе к станции Площадь Независимости Вера встретила беженцев и, наспех побеседовав с ними узнала, что возглавленная лично Дайнеко АСМ ушла «наводить порядок» на восточные станции. По слухам, войска генерала встретили ожесточённое сопротивление на Академии Наук, однако о дальнейших события мнения были противоречивы: ни то все повстанцы были разбиты, ни то армию генерала окружили и уничтожили до последнего солдата. На входе на станцию её встретили четверо дозорных из АСМ. Один из них — бывалый вояка из числа армейцев, трое — новобранцы. Армейца Вера узнала, он её — нет. В резервации она переоделась в мужскую, скорее даже подростковую одежду. В кепке с лихо натянутым козырьком, короткой стрижкой и пацанской походкой она была похожа на сорванца, а не на объявленного вне закона и подлежащего уничтожению следователя.

— Куда ты идёшь, дитятко? — спросил парень, возрастом едва старше Веры.

Униформы ему, как и большинству aсмейцев, пока не выдали — только меч, арбалет и красную повязку с белыми буквами: «АСМ».

— Я, этава, к генералу иду. Этава, в армию, значит, поступать.

— Ты, в армию? — надменно спросил юнец, издевательски потянув козырёк кепки Веры вниз.

Другие aсмейцы заржали.

— Тупай отсюда, пока по жопе тебе не нашлёпали.

— А ты, этава, нашлёпай.

— Не понял?

— Давай на разы, аль сцышь?

— Ты чего, совсем страх потерял, придурок малолетний?

Но слова были сказаны, aсмейцев раззадорила задиристость незнакомого им пацана, идущего вступать в армию, и они не прочь были потешиться над дурачком.

Через три секунды остановивший Веру aсмеец лежал на земле, обезоруженный и постыженный. Пять секунд Вере понадобилось на второго новобранца. Тогда ею заинтересовался армеец. Вера дала возможность восстановить ему честь новой армии — билась в треть силы, намеренно пропуская несильные удары. Когда же через три минуты Вера всё же упала на пол, сымитировав лёгкий нокдаун, восхищённым голосом произнесла:

— Этава, дядь, а меня научи драться так. Я с тобой вместе воевать хочу.

— Да ты, пацанчик, и так неплохо дерёшься. Где ж так научился?

— Батя научил давненько, Солопа я сын.

— Солопа? Из Спецназа? Знатный вояка. А где ж он сейчас? Говорят, в Чёрной Пятёрке?

— Этава, дядь, не велено говорить мне. Так возьмёте?

— Ну, я сам не беру — не велика шишка. А вот пропуск тебе выпишу, на входе в Улей покажешь, скажешь, что Пивень тебя направил на вербовку в АСМ. Там получишь оружие, повязку, скажи, что ко мне хочешь идти. Немного подшлифуем кое-что в тебе и повоюем.

Вера весело побежала на Площадь Независимости, слыша за спиной, как Пивень отчитывает своих бестолковых и неумелых подчинённых, приводя в пример «солопова сына», который, ещё не попав в его подчинение, стал его любимчиком.

Признаки нового порядка были видны сразу при входе на станцию. На видном месте под потолком висели поднятые на цепных блоках несколько мужчин и женщин с перерезанными глотками. К ним были подвязаны таблички с надписями: «Я — Бунтарь!», «Я — дезертир!». На всегда многолюдной станции людей было совсем мало: торговля прекратилась, не было приезжих, своих также стало меньше, а те, кто остался, предпочитали отсиживаться в своих квартирках. Лишь несколько молоденьких aсмейцев прохаживались по коридору, удерживая руки на рукоятках своих мечей. Кругом была грязь, валялись разбросанные бумаги, книги, мусор. Двери некоторых квартирок были распахнуты настежь, всё более-менее ценное оттуда было вытащено, а не ценное разломано и разбросано. Несвойственная этой станции тишина едва нарушалась шагами aсмейцев да редкими приглушёнными разговорами в квартирах и конторах.

Благодаря успешно подобранной легенде и образу, Вера беспрепятственно прошла по станции и через усиленный, но недостроенный шлюз в Улей, а оттуда сразу направилась в Университет. Университет для генерала не являлся важным объектом, который стоило бы охранять, поэтому армейский пост отсюда был убран. На время войны занятия были прекращены. По доносам были уничтожены студенты из числа восточенцев, которые поддерживали повстанцев или высказывали крамольные мысли в отношении нового режима. Следующая волна казней коснулась тех, кто отказался воевать. Потом по новому приказу генерала перерезали тех, кто относился к категории «мутант», причём признаки мутаций было дозволено определять aсмейцам. Опьянев от выпитой браги и пролитой крови, проходя по рядам трясущихся от страха студентов, они, хохоча, причисляли к мутантам некрасивых девушек и раскосых, сутулых или носатых парней, тут же пуская их в расход. Остальных студентов мужского пола, тех, кто не успел убежать, мобилизовали для новой войны. Выживших после чисток девушек и преподавателей распустили. Впрочем, из Университета никого не выгоняли, и немногие преподаватели и студенты слонялись здесь, как неприкаянные, пытаясь наводить порядок или что-то учить, убеждая таким образом себя в том, что происходящее — ненадолго и скоро всё будет так же, как было до этого бедлама.

Вера зашла в лаборантскую преподавателя вневедения. Тут почти ничего не изменилось — только бывшие коллеги преподавателя позаимствовали кое-что из его утвари. Вера села на пол, достала из рюкзака кружку и закрыла глаза, пытаясь вернуть хотя бы в грёзах то счастье, которое было подарено ей судьбой. Не получилось — почему-то кружилась голова и какие-то круги порой мерцали в глазах. И она как-то слишком устала. Неужели Джессика права насчёт отравления? Вера ведь ей не призналась, что в отсутствии подруги-врача её дважды вырвало — просто боялась того окончательного диагноза, который могла ей поставить Джессика.

Вера провела тщательные поиски в кабинете, но тех книг и записей, которые ей были нужны, она упорно не находила. Неужели Первый Следователь всё унёс после обыска, но ведь в рапорте значились только черновики той роковой речи в Инспекторате. Послышались дробные шаги по коридору, открылась дверь, и она увидела Хынга.

Он долго не верил, что Вера — это Вера, несмотря на до боли знакомый голос. Поверил в это, только увидев кружку, но как только до мальчишки дошло, что этот человек — его друг из замечательного прошлого, он обнял её, крепко прижавшись головой к груди. Сперва она хотела отстраниться от такой нелепой нежности, но потом в каком-то неожиданном порыве зарылась лбом в пропахших гарью ершистых волосах заметно подросшего мальчишки.

Чувствуя приближающийся арест, Вячеслав попросил позаботиться о Хынге наиболее близких ему коллег. Те пристроили Хынга уборщиком в Университете, и он после ареста терпеливо чистил аудитории, кабинеты, лаборатории и туалеты. Когда пришли войска, он спрятался и его не нашли. Когда через сутки вышел, увидел гору трупов. Подросток с ещё несколькими преподавателями и студентами до сих пор занимался тем, что кремировал этих несчастных в котельной Университета, которая ранее использовалась одновременно как отопительная и доменная печь, паровая микроэлектростанция и наглядное пособие для студентов для производства высокотермичных опытов.

Оказалось, именно Хынг терпеливо отобрал все труды, черновые записи и наиболее используемые книги своего учителя. Он их сложил в рюкзак, с которым собирался в случае чего убегать из Университета. Но рюкзак был настолько тяжёл, что даже Вера его подняла не без усилия.

Уходить из Улья им надо было с другой легендой. Недолго думая, Вера нашла в одной из комнат общежития студенческий комбинезон и переоделась. Раз студенткам позволено возвращаться домой, то чего бы ей не стать на время студенткой? Тяжелее было с Хынгом. Стражи нового порядка могли определить в нём мутанта и предать смерти. Недолго думая, Вера переодела мальчишку в девичье платье, несмотря на его возмущения, а голову повязала платком так, что его большой лоб и выступающий подбородок были скрыты платком. Он очень стал похож на не очень симпатичную девчонку.

5

Вере опять повезло. Они беспрепятственно вышли из Улья, прошли по ставшей ещё более угрюмой Площади Независимости и беспрепятственно миновали тот дозор, где Вера спарринговала с aсмейцами. Они её и не признали. Тот новобранец, которого она с утра уложила за три секунды, теперь стал заигрывать с беглой студенткой и даже попытался её обыскать. Правда интересовало его не содержимое рюкзака, в котором он мог найти два секача, а Верина упругая фигурка. Вера не отбивалась, она просто несколько раз ловко вывернулась из неловких объятий незадачливого ловеласа, отчего он был ещё раз обсмеян своим командиром:

— Сегодня не твой день, салага. С утра пацан тебя на лопатки уложил, сейчас девка сквозь пальцы просочилась.

А салага, которого несколькими часами раньше распластал ловкий пацан, теперь видел более доступную цель и собирался всё же доказать, что он-де мужчина. И Вера уже продумала, как его вырубить, не вызвав ненужных подозрений, но со стороны Октябрьской послышались крики. С десяток aсмейцев, в основном новобранцев, перепуганных, с оружием и без него бежали оттуда на Площадь Независимости.

— Партизаны! Партизаны взбунтовались!

— Их сотни! Тысячи! Перебили всех наших на Октябрьской!

— Еле ушли!

— В Штаб сообщите, пусть всех собирают.

— Да ну этот АСМ, смываюсь я.

— Я тебе смоюсь сейчас.

Они перебивали друг друга, паникуя и крича. Пользуясь случаем, Вера крепко взяла за руку Хынга и потащила его в сторону Октябрьской. Пока отходили, по сбивчивым репликам убежавших с Октябрьской aсмейцев она поняла, что ещё с утра к ним пришли люди с Единой и сообщили, что на них напали Партизаны. О случившемся послали сообщить Дайнеко. А уже через несколько часов толпа Партизан вломилась на Октябрьскую. Им тут же стали помогать местные, ещё не отошедшие от кровавой «чистки» и уже через десять минут те, кто не полёг от метких партизанских стрел, бежали в сторону Площади Независимости.

Не дойдя до нужной двери в боковой вход, ведущий к Резервации, Вера услышала впереди топот сотен ног. Они остановились, прижавшись к выступу туннеля, чтобы не быть раздавленным факельным шествием. Не меньше сотни мужчин и женщин, с повязанными алыми лентами на головах, с факелами и арбалетами уверенным шагом направлялись в сторону Площади Независимости.

— Кто такие? — без особой злобы спросил один из них.

— Студентка я, из Университета бежим. В Верхней Степянке живу.

— А это кто с тобой?

— Беспризорница прибилась, жалко бросить дитя было.

— Степянка — это где? На Востоке что ли? Плохо там, не иди пока туда. Этот Деспот, Дайнеко, бьёт там всех ваших. Ты б, дивчина, к нашим, к партизанам в Братство шла. Там тебя до дела пристроят. Сейчас мы этих крахоборов из Улья выбьем, потом и восточенцам поможем. Батька Батура знаешь какой у нас! Ого-го-го… Ладно, идите с Богом, девчата…

Остановившись у входа в боковой туннель, Вера прислушалась. Там, где с ней несколько минут назад заигрывал молодой aсмеец, шла схватка. Они продержатся минуты три, не больше. Ещё минут десять на завладение станцией Площадь Независимости. Этого времени хватит, чтобы оставшиеся в Улье военные подоспели ко входу в Улей, где начнётся страшная сеча…

6

— Вера, теперь я уверена, что ты облучена, не скрывай этого. Я вижу твоё состояние — тебе непременно нужно остаться и регулярно принимать пэтэйтуин.

Вера, опираясь спиной о дверной косяк, пыталась скрыть своё дурное состояние. Какая-то вялая слабость заполняла всё тело, в голове шумело, двойная доза пэтэйтуина вместе со съеденным на обед подступала к горлу, грозясь в любой момент вырваться наружу.

— Мне нужно ещё кое-что сделать… Ещё одно дело — и всё, Джессика, я целиком твоя. Как он? — перевела разговор Вера на другую тему.

— Как видишь, пришёл в себя, разговаривает. Этот мальчуган, Хынг, от него ни на шаг не отходит. Всё какие-то тетрадочки с листочками перекладывают, которые ты в рюкзаке принесла. Но это ничего не значит, воспаление он всё-таки схватил и вылечить его без нужных лекарств будет сложно.

— Я пыталась их достать, но Госпиталь и склады медикаментов хорошо охраняются — генерал считает их, в отличие от Университета, нужными объектами. Ведь его солдат надо кому-то лечить, чтоб потом быстрее снова отправлять на войну. Если партизанам удалось прорваться в Улей, то, скорее всего, эти склады тоже разорены, а лаборатории по производству лекарств вряд ли заработают в ближайшие год-два.

— Рано или поздно его армия придёт сюда. Он нас, резервантов, ненавидит не меньше мутантов. Тогда нам очень понадобится твоя помощь, Вера. Она уже теперь нам нужна, чтобы подготовиться к обороне Резервации.

— АСМ может быть здесь и не появится. Им тяжело будет справиться с восточенцами и партизанами одновременно. Да и следователи за головой Дайнеко охотятся, а если они вынесли приговор, то либо он будет приведен в исполнение, либо они умрут. К тому же, я хочу привести сюда двух надёжных людей, бывших убров. Шансы удержать Резервацию с ними только увеличатся.

— Вера, я знаю, что ты упрямая, что тебя не переубедить. Но послушай и запомни, что я тебе говорю и пойми, что это всё очень серьёзно: ты больна, смертельно больна. Единственным лекарством, которое может тебя спасти, является пэтэйтуин, во всяком случае, я на это очень надеюсь. Ты дождёшься вечернего приёма и только тогда уйдёшь, и сделаешь всё, чтоб вернуться не позже завтрашнего вечера. После этого ты никуда из Резервации не выйдешь! Я кингу скажу, чтоб он запретил тебя выпускать и, будь уверена, он меня послушается. Тебе понятно?

— Да, Джессика, чтоб завтра к вечеру была готова моя любимая картофельная настойка! — с шутливой строгостью произнесла Вера, и Джессика в первый раз за время их разговора улыбнулась.

7

— Я приветствую тебя, Жак…

— Я приветствую тебя, Стрела.

Жак шёл навстречу, держа руки ладонями, обращёнными к Вере — это был жест наивысшего благорасположения.

— Цётка Вера!

— Цётка Вера вярнулася! Зараз вы з намі будзеце?[30]

— Да, зараз я буду разам з вамі, хлопцы,[31] — по-белорусски ответила им Вера.

Жак пристально смотрел на Веру, как будто томился долго мучавшим его вопросом, ответ на который он, наконец-то, должен получить именно сейчас. Вера догадалась об его мыслях.

— Нет, Жак, это не совсем то, о чём ты подумал. Поверь мне, я бы сама с радостью осталась у вас. Но мне надо хотя бы начать разгружать ту свалку бед, которую я оставила на своём пути. А значит, мне надо возвращаться туда, откуда я пришла.

— Ты сделала главное — диггеров больше не преследуют. Это ведь ты сделала так, чтобы война прекратилась?

— В некоторой мере в этом поучаствовала и я. Но тех, кто был убит по моей вине на этой войне, уже не поднять. Да и с прекращением вашей войны началась новая, более страшная бойня.

— Хаос, о котором поётся в Песне.

— У нас это называют Крахом.

После минутной паузы, во время которой каждый думал о своём, Жак спросил:

— Зачем же ты тогда пришла?

— Во-первых, забрать Паху и Саху. Сам говорил, что они не диггеры.

— Они с радостью пойдут за тобой. Они не надышатся на тебя. Только меня коробит, когда они тебя «тёткой» называют.

— Знаешь, иногда я чувствую себя старухой; Бабой Ягой, которой меня когда-то пугал старший брат.

— Я так не считаю. Хотя сейчас ты выглядишь совсем неважно.

— Устала… А может быть, и заболела…

— А во-вторых?

— Во-вторых, мне надо встретиться с Зоей. Прошлый раз она мне отказала, но теперь передай ей, что я от своего не отступлюсь.

Зоя почти не изменилась, если не считать, что волосы, затянутые на затылке бечёвкой, стали совершенно седыми.

— Что ты хотела от меня? Сразу скажу, что я не Жак и восторга от общения с тобой не испытываю. Поэтому будь предельно краткой.

— Мне нужны ответы.

— Ответы?

— Да, ответы. Всё время я искала смысл в том, что происходит вокруг. Я не оправдываюсь, но те беды, которые я причинила диггерам, они мне когда-то казались справедливыми и правильными. Теперь я поняла, какую страшную ошибку я совершила…

— Ошибку? Ты называешь «ошибкой» уничтожение почти двух третей диггеров…

— Называй это, как хочешь… Я хочу всё исправить… Вернее, хочу исправить всё, что можно исправить. Но мне нужно стать на твёрдую почву, чтоб быть уверенной, что очередные мои действия не являются такими же чудовищными ошибками, какие я уже совершила.

— Я не совсем понимаю, о чём ты говоришь.

— Я говорю о том, что ты — самый старый диггер. Осознанно или нет, диггеров в Муосе считают пророками, хранителями сокровенных истин. Значит ты ближе всех должна быть к ОСНОВЕ, к тому, что составляет СМЫСЛ всего. Конечно, если эти основа и смысл существуют вообще среди этой рушащейся бессмыслицы.

Зоя внимательно посмотрела на Веру.

— Посмотри на мои волосы, Вера. Нет, не на то, что они седые, а просто на волосы как таковые. Ты способна их пересчитать? Ладно, а если взять отдельный волосок, ты же примерно представляешь его структуру. Ты можешь объять своим пониманием то количество молекул, из которых он состоит. Нет, конечно, можно рассчитать примерно или достаточно точно количество молекул, составляющих один волос. Но представить их своим умом не как цифру, а объять сознанием всю огромную совокупность этих частичек, представляя одновременно каждую из них, ты можешь? А ведь каждая молекула, как ты знаешь, это тоже целый мир, состоящий из атомов, которые складываются из других частиц… Но даже волос, сам по себе являющийся созданным чудом, по сравнению с великолепным человеческим телом является всего лишь одной его скучной частичкой. А что тогда можно сказать о всех людях во всем их многообразии, о животных, растениях, неживой природе, обо всём Муосе, Планете и, наконец, Вселенной? Можно ли всё это объять своим умом, даже таким мощным умом, как у тебя, Вера? Можно написать и заучить тысячи правил, теорем и формул; сочинить ещё сотни поэм знаний, но и тогда мы не сможем своим сознанием осознать даже крохотной части Вселенной такой, какая она есть на самом деле. Насколько же должно быть непостижимей То, что создало эту Вселенную, и каждое мгновение движет ею? И ты хочешь, чтобы я тебе в двух словах описала то, чего словами описать невозможно?

— И что значит твой ответ? Истина непостижима и искать её не стоит? Значит, мне и дальше бессмысленно блуждать в этом мире, как слепое насекомое; творить, что вздумается, и будь что будет?

— Мой ответ значит, что описать Истину словами не возможно, потому что она этому миру не принадлежит, хотя мир на ней зиждется. И вычитать в каком-то манускрипте или высчитать самому Истину также не получится. Она открывается людям сама, в той мере, в которой они способны её вместить в себя. Но открывается только тем, кто ищет её, тем, кто очищает своё сердце в готовности принять эту Истину; кто своей жизнью, своими поступками, своими мыслями доказывает, что он достоин её принять. А подсказок о себе Истина в этом мире разбросала много; и на жизненном пути каждого человека их лежит предостаточно. Ты их встречала в научениях родителей, рассказах и поступках добрых людей, хороших книгах, своих снах, и, наконец, в осознанных ошибках. Другой вопрос, как поступит человек с этими подсказками: не увидит, потому что не ищет, а ищет он лишь то, чем набить свою брюхо; пройдёт мимо, отшвырнув ногой за ненадобностью; посчитает подсказки ложными, потому что они не соответствуют тому, что он придумал сам, или усложняют его жизнь; подымет и примет, но из-за лени и трусости потом отбросит подальше, как ненужный хлам, мешающий бестолково носиться по жизни, вместо того, чтоб идти прямо вперёд. Ты была среди диггеров, знаешь, во что верят диггеры, видишь, как они живут и что с ними теперь стало. Если ты от нас ушла, значит не приняла выбранного диггерами пути поиска Истины; значит, пошла искать другой путь, и я тебе на этом пути не подсказчик. Ищи подсказки сама.

— Если я тебя правильно поняла, Зоя, под Истиной ты понимаешь учение о Боге. Признаюсь честно, когда я была диггером, я читала ваши молитвы, но я не верила в них…

— Не думай, что я этого не заметила. Но это было тогда, а что сейчас?

— Сейчас? Я не могу понять одного: если Бог есть, то почему бы Ему не выступить открыто и не мучать сомнениями тысячи людей сейчас и миллиарды людей раньше? Почему бы своё учение не изложить чётко и логично, чтобы люди могли взять Его систему правил за основу жизни? И тогда я уверена, что эти правила не соблюдали бы только конченные идиоты, которых было бы легко выявить и обезвредить. И ещё одно, чего я не могу понять в твоём Боге: ежели Он так всемогущ и справедлив, как считают диггеры, почему даёт в обиду маленьких детей, невинные души, которые погублены и будут погублены; почему же так долго терпит зло, которое в Муосе перехлёстывается через край; почему терпит меня, виновную в гибели сотен диггеров? Ты можешь мне ответить, почему?

— Я попытаюсь. Если ты швырнёшь свой секач — он полетит, он будет двигаться, пока не столкнётся с препятствием. Траектория его полёта зависит от того, какой стороной, с какой силой и под каким углом ты его бросишь; ещё от центра тяжести и конфигурации секача; чуть-чуть от сопротивления воздуха; может быть ещё от каких-то факторов. Но всё это можно рассчитать и предугадать, всё в этом полёте обусловлено и подчинено законам природы, и весь полёт секача можно уложить в одну большую формулу. У секача нет выбора, нет свободы — в этом никто не сомневается! Весь этот мир создан несвободным. И всё в нём от элементарных частиц до планет движется по строго заданным правилам, не отклоняясь ни на йоту. Изменить движение может только столкновение с другой частицей, движущейся по этим же правилам. Вселенная — это всего лишь сложный механизм, где всё чем-то обусловлено и ни у одной частицы этого мира нет свободы выбора. Даже растения и животные — это тоже совокупность предсказуемостей, управляемая инстинктами. И лишь человек создан свободным, он вправе действовать так или иначе; он наделён силой управлять как минимум своим телом, своими мыслями, своими поступками. Возможность выбирать — это великий дар и в то же время огромная ответственность. Именно в этом смысл земной жизни — быть свободным и реализовывать свою свободу. Мёртвое человеческое тело от живого отличается тем, что оно подчиняется мёртвым законам мёртвой материи. Ленточник или цестод, подчинённый паразиту, — в нашем понимании такое же мёртвое тело: движущееся, говорящее, совершающее осмысленные действия, но несвободное, а значит, мёртвое. Именно поэтому мы без всяких душевных колебаний уничтожали ленточников, не задумываясь, какими они были людьми до заражения — хорошими или плохими; мы убивали мёртвых и в этом не видели и не видим сейчас никакого греха. Ты понимаешь, о чём я?

— Я не могу понять, к чему ты ведёшь, но пока что ты сообщаешь только банальности. Никто и не сомневался, что у людей есть свобода выбора, а у секачей — нет.

— Итак, ты согласна, что человек наделён свободой, почти абсолютной свободой поступать так или иначе, идти направо или налево, стать диггером или следователем, творить добро или зло?

— Я согласна, и что дальше?

— Так неужели ты считаешь последовательным с точки зрения Создателя лишать людей этой свободы? Неужели ты считаешь, что Создателю в этом мире нужны заведённые чёртики, которые творят только добрые дела лишь потому, что так в них заложено изначально? Чем же тогда человек отличался бы от секача, кирпича в кладке этой стены или же от ленточника? Да, дарованная свобода позволяет людям стать извращенцами и рабами опия, убийцами и диктаторами, эгоистами и просто ничего из себя не представляющими пассивными полурастениями. Но эта же свобода может сделать их Человеками с большой буквы, такими как Присланный, Дехтер, Светлана. Причём необязательно яркими героями, как те, о ком до сих пор жива память. Будь уверена, что среди вялой массы зацикленных на себе эгоистичных двуногих в Муосе осталось ещё немало ничем не приметных обычных людей, которые каждое утро встают на битву со своими грехами и на борьбу со вселенским злом. Про их дела не будут слагать песни и легенды, потому что они не так ярки и масштабны. Но у Истины свои критерии оценки значимости добра и зла, которые совсем не обязательно должны совпадать с нашими, примитивными человеческими подходами. И именно эти свободные поступки имеют абсолютную ценность для Вечности. Ты говоришь: «чёткое и логичное учение», «система правил»? Осталось только предложить расценки за каждый вид добрых и злых поступков, чтобы можно было произвести подсчёт в муонях по концу жизни и решить, достаточно ли заработал человек, чтобы идти в жизнь вечную. С точки зрения верующего человека то, что ты говоришь, — пошлость; ещё большая пошлость, чем установить такие жёсткие правила между мужем и женой, между родителями и детьми, полностью подменив ими любовь, что, впрочем, делается повсеместно. Ты понимаешь о чём я?

— Я не знаю, но я буду думать…

8

Вера забрала от диггеров Саху и Паху. Специально для них она принесла одежду — обычные рабочие комбинезоны, старые и заношенные, которые не бросались в глаза. Братья без особого сожаления сняли с себя диггерские юбки, став похожими на двух крепеньких фермеров. Сама Вера в этот раз к диггерам пришла в таком же комбинезоне, правда, совсем новеньком. Поэтому втроём они, каждый из которых имел заплечный вещмешок, были похожи на какую-то рабочую группу, в которой Вера выступала руководителем.

Братья, если и удивились решению своего командира идти назад пусть и коротким, но далеко не самым безопасным путём — через Автозаводскую линию, виду не подали. А Вера в очередной раз не могла рационально объяснить принятое решение. Может быть, на это повлияло общение с Зоей, оставившее больше вопросов, чем ответов. Может быть, ей двигало какое-то необъяснимое предчувствие, что возможности пройти этой дорогой потом уже не будет, замешанное на ностальгии о диггерских годах её жизни и почти детских воспоминаниях о том, как похожим путём её вел в Урочище следователь и как тогда ей всё было ново и интересно. А может быть, просто ей не хотелось идти по этой труднопроходимой путанице ходов, крутых лестниц и узких нор, чтобы не выдать близнецам того, насколько дурно она сейчас себя чувствует.

Они вышли в Автозаводской туннель между Могилёвской и Партизанской. К станции пришлось идти чуть ли не по пояс в воде. Ещё на подходе к поселению лёгкий сквозняк принёс запах разложения, запах смерти. Светляки освещали туннель, их свет мерцал фиолетом в едва заметной ряби чёрной воды. Несколько неподвижных светлых пятен на воде указали на причину гробовой тишины на станции. Трупы сюда со станции вынесло слабое течение. Вот они — свидетельства наступившего Краха. Женщина и несколько детей. Побледневшая от длительного пребывания в воде и начавшегося разложения кожа была слишком смугла для обычного обитателя Муоса. Несмотря на выколотые глаза у всех, Вера узнала самый крупный труп — та самая мулатка, жена плешивого электрика с этой многострадальной станции, за которую она когда-то неудачно вступилась. А вот едва покачиваются в создаваемых приближением их тройки волнах дети мулатки, тоже с выколотыми глазами. Вере хватило мимолётного осмотра разорванных одежд, синюшностей на руках, царапин на других частях тела — свидетельств того, что они сопротивлялись, но нападавшие были непреклонны в желании их убить. По запекшейся крови в пустых глазницах она определила, что глаза им выкалывали, когда кровь текла по их жилам, то есть, когда они были живы. Очевидно, жажда уничтожения тех, кто не похож на тебя, докатилась и до партизанских поселений. А вот и мелковатый труп лысого мужчины, правда, с оставшимися на месте водянистыми глазами, которые сейчас мрачно рассматривали какую-то точку на своде туннеля. Лысый тоже сильно избит. Что это значило: вступился он за свою нелюбимую жену или же был признан местными линчевателями засаленным от близости с чужачкой? Теперь это было уже не важно. Удивительно, почему их ещё не сожрали плодящиеся в неимоверных количествах водные падальщики. Неужели даже они чувствовали яд человеческого безумства, исходящего из людских обиталищ, и боялись пока сюда подплывать?

Станция их встретила мраком и гробовой тишиной. Насосы здесь не работали, воду никто не откачивал и свет здесь пару дней не горел. Запах человеческих жилищ ещё не выветрился, но перебивался запахом разложения. Чтоб хоть немного обсохнуть, они выбрались на платформу и уже скоро набрели на кучу трупов. В основном, мужчины, и все с ранениями от арбалетных стрел — так подвергали смертной казни только партизаны. Значит, и здесь набиралась армия для будущих грандиозных битв, а все отказавшиеся воевать пускались в расход. Правда эти, в отличие от мулатов, заслужили смерть без выкалывания глаз и сбрасывания в воду. Остальных жителей угнали с малоперспективной Партизанской, так ненавидимой её бывшим администратором, ставшим предводителем нового партизанского восстания.

Братья быстро подскочили с пола, выхватили секачи и напряжённо уставились во мрак за Вериной спиной. Только теперь сквозь не покидающий её голову шум Вера услышала приближающийся шорох. Вскоре в отвоёванный у мрака круг от света их светляков вошёл враг, против которого были бесполезны секачи и арбалеты. Сотни, а может и тысячи крыс уверенным маршем двигались со стороны нор, когда-то давно проделанных в стенах корнями леса. Невидимая, но ощутимая безумная человеческая ярость, сделавшая эту станцию мёртвой, не выветрилась до сих пор, отпугивая зверьё. Теперь же трое живых людей словно разогнали мертвящий морок, повисший во мраке, и привлекли крыс. Против этих убийц была одна защита — бегство. Вера, Паха и Саха, не оборачиваясь спиной, отступали от них, а крысы, не замедляя темпа, уверенно шли на них, как будто считали, что их добыча всё равно никуда не денется. Пока что им удавалось сохранять дистанцию, но когда платформа кончится, им снова придётся сойти в воду, и, несомненно, эти неплохие пловцы бросятся за ними в погоню, не оставляя им никаких шансов. Они миновали зловонную кучу трупов и осторожно отступали дальше. Но эта куча подействовала на крысиное полчище, словно магнит на стальные опилки. Уже через несколько секунд трупов не было видно под плотным кишащим покровом дерущихся, пищащих, чавкающих грызунов. Оставаться на станции не было смысла, и они снова спрыгнули в туннель.

Вскоре они наткнулись на кладку, явившуюся своеобразной дамбой, не пускающей воду дальше в сторону Тракторного Завода. Несколько сантиметров отделяло медленно, но неуклонно подымающийся уровень воды от верхнего края кладки. Но дальше было почти сухо, и они смогли раздеться, отжаться, одеться и следовать дальше. Анализируя то, что произошло на Партизанской, Вера ещё раз вынуждена была признать, что с нею что-то происходит нехорошее — никогда раньше её спутники не обнаруживали опасность быстрее, чем она. И это что-то — лучевая болезнь, о которой её предупреждала Джессика.

9

Партизаны.

Со времён восстания Деда Талаша в Муосе сформировался своеобразный образ этого народа: весёлые простецы, балаголы и хорошие стреляки из арбалетов, всегда бедные, голодные, но никогда не теряющие надежды и оптимизма, добродушно настроенные к чужакам, но умеющие постоять за свою свободу. Но так бывает и среди людей: мнение о человеке, сформировавшееся очень давно, имеет свою инерцию и давно уже не соответствует тому, кем этот человек является на самом деле. Так же бывает и с народами.

— На пол, я сказал! На пол, и ползти сюда, мать твою… Ползти, я сказал!

Белобрысый юнец с красной лентой, перевязывавшей голову, наслаждался вовсю своим статусом младшего командира в Гвардии Освобождения и порученным заданием возглавить дозор. Вера миролюбиво легла на пол, дав пример обоим братьям, и по-пластунски подползла к дозору. Партизаны подошли к ним и стали обыскивать, грубо пиная ногами и переворачивая одного за другим. Братья ждали, что Вера даст команду и они тут же уложат этот полудетский дозор, состоявший из пяти подростков, одним из которых была девчонка лет четырнадцати с такой же, как и у всех, повязкой на лбу. Они наверняка неплохо владели арбалетами, но были слишком юны и подошли слишком близко к профессиональным военным, а на таком расстоянии преимущество давали метательные ножи и секачи, а не арбалеты. Но Вера такой команды не дала, и вот уже партизаны отобрали у них секачи и рюкзаки, на порядок уменьшив их шансы избежать пленения. Через секунду юная партизанка ловко защёлкнула на Вериных запястьях металлические браслеты, подоспевшие парни выгнули ей спину и ещё два браслета прочно замкнулись на лодыжках. Цепь, соединявшая ножные и ручные браслеты, была настолько коротка, что Вера была вынуждена лежать изогнувшись. С братьями партизанам пришлось повозиться: следуя примеру своего командира, они не оказывали активного сопротивления, но спины изгибать под партизанские кандалы не собирались. Тут же один и второй получили по несколько ударов арбалетными прикладами по позвоночникам, отчего вынуждены были подчиниться.

— Смотри, у них эти… как их… что у диггеров? — один из пацанов достал из чехла секач и неумело взял его в обе руки.

— Секачи, что ль?

— Ага, секачи.

— Так чё, они диггеры, что ли?

— По ходу, диггеры…

— Ёп… Острый какой… — отбросил в сторону секач досмотрщик, одновременно засунув порезанный палец в рот.

— Так откуда ж вы такие будете? — деловито задал вопрос старшой.

— Мы из диггеров.

— Из диггеров? Прикид не тот для диггеров. Секачи да, а прикид совсем не диггерский. Да и не ходят диггеры так, как вы, открыто. Так что будете вы республиканские диверсанты.

— Какие мы диверсанты, что ты мелишь такое? Отведи к старшему, с ним говорить будем.

— А ты заткни свою пасть, лахудра тупорылая. Я здесь решаю, куда и кому идти. Здесь допрашивать будем. А ну, Сонька, поиграй шарами.

Пацаны не по-доброму засмеялись. Сонька в три шага оказалась возле Пахи и со всей силы ударила ему между ног. Паха скрипнул зубами, но звука не подал. Сонька с победным взглядом оглядела своих соратников, которые ей захлопали и одобрительно зацокали.

— Ну так что, шавка, будешь правду говорить, или Сонька твои друганам помеж ног яичницы сделает, а? На коль они тебе такие будут?

Вера смотрела на мальчишку и не могла поверить происходящему — то, что он говорил и делал, никак не вязалось с его задорно вздёрнутым носом и, в общем-то, милым ребячьим лицом.

— Сонька, повтори. Мадам не поняла.

Сонька уже заносила ногу во второй раз…

— Остановитесь…

— О-о-о, у тёти проснулась жалось, тётя хочет что-то рассказать.

— Отведите нас к Батуре.

— К кому-кому?

— К Батуре, Командиру вашему. Или скажи ему, что здесь Вера из спецназа, которая когда-то банду лесников в Универмаге уничтожила.

— Что ты лопочешь такое, тётя? Вы ещё и из спецназа будете? Я так и думал — aсмейцы недобитые, мочить их надо!

Старший со всех сил ударил сапогом Веру в грудь. В том положении, в котором сейчас находилась Вера, этот удар мог сломать ей рёбра. И всё же ей удалось изогнуться перед приближающимся сапогом так, что лишь каблук болезненным, но скользящим ударом прошёл по её груди. Это озлобило парня, он подошёл ближе, чтобы ударить точнее, но в этот момент доселе молчавший долговязый юноша с длинными волосами произнёс:

— Нарванный, я, кажется, её помню.

— Кого помнишь?

— Бабу эту помню. И то, что она говорит, это правда. Когда-то на Партизанскую лесники напали, и нас тогда отряд спецназовцев от них спас, и среди них была баба.

— Эта баба?

— Кажется эта, я малый тогда был — лица не запомнил.

— Ну пусть и эта. Так что мне, всех республиканцев, которые когда-то что-то хорошее сделали, сейчас в дёсны целовать? Разжигай костёр, сейчас допрашивать их будем с пристрастием, пока не расскажут всего. Сонька уж вся чешется, так ей над ними поработать хочется, — ты ж знаешь, как она охоча до этого дела.

Все, кроме долговязого, рассмеялись, а садистка Сонька улыбнулась, как будто ей сделали комплимент.

— Нарванный, старшие говорили, что Батура постоянно вспоминал ту девку, которая в лагерь к лесникам сама пошла и почти их всех одна перебила; даже найти хотел её. Если это всё-таки она, Батуре может не понравится то, что ты собираешься делать нею.

Нарванный задумался, потом не по-доброму посмотрел на долговязого:

— Ладно, ведём в отряд. Пусть старшие посылают гонца к Батуре, сообщат, что к чему. А он пусть решает. Заодно и тебя проверим, Плинтус.

— Чего меня проверять? Я ж уже проверенный.

— А вдруг ты только для конспирации свою мать горбатую да брата одноногого завалил, чтоб только к нам в отряд попасть. А на самом деле ты — республиканский диверсант и хочешь ночью выпустить этих троих, чтоб нас всех перерезали спящими. Сонька, забери-ка у него арбалет, пусть посидит вместе с диверсантами до прихода Батуры. Если окажется, что ты соврал, — тебе кирдык, понял?

10

Третьи сутки они сидели в клетке. Вчетвером: Вера, Саха, Паха и долговязый Алесь, которого местные называли Плинтусом. В клетке был смонтирован велогенератор, и они по очереди должны были крутить педали, чтобы давать освещение Тракторному. Подача энергии с электростанции прекратилась уже несколько дней назад, поэтому единственным источником электричества на Партизанской были ноги узников в нескольких клетках, расставленных по станции. Саха и Паха не пускали Веру на велосипед, и поэтому педали крутили они втроём с Алесем. Вера для вида воспротивилась решению братьев, но в действительности была этому только рада: ей всё чаще хотелось прилечь и отдохнуть, любые движения для неё становились мучением, и кручение упругих педалей только бы забрало у неё и без того таящие на глазах силы.

Сначала Алесь сторонился пришлых, пытаясь доказать тем, кто был по ту сторону клетчатых стен, об отсутствии у него с чужаками чего бы то ни было общего. Но долгое время бесцельного сидения взаперти разговорило и его. Родился и вырос он на Партизанской, смутно помнит события, связанные с нашествием лесников, приходом убров. Помнит, как в такой же клетке сидела смешная грязная тётка, которую они, дети Партизанской, драли палками. А потом эту тётку куда-то прогнала девушка-убр, сама переодевшись в одежду лесничихи.

После изгнания лесников и ухода спецназа на Партизанской потекла вялая полуголодная жизнь, которую беспрерывно старался расшевелить чахоточный администратор Батура. Но как только что-то у него начинало получаться, обязательно что-то случалось, чтобы этот неожиданный подъём оптимизма молодого администратора разрушить. То увеличивался налог, что на нет сводило все последние успехи поселения; то для каких-то нужд Республики в Центр забирался ценный специалист, от которого зависел новый проект; а последняя война с диггерами вообще обескровила Партизанскую, призвав на сапёрные работы почти всех толковых мужиков в поселении. Даже смерть от его уже многолетней болезни не посещала администратора. И крутилось всё в его жизни по спирали, каждый виток которой углублялся всё ниже в толщу отчаяния и ненависти к Республике. Последней каплей терпения явилось решение Центра демонтировать несколько элементов дренажных систем вблизи Партизанской для их переноски в Центр и укрепления водоотвода в Улье. Впрочем, преподносилось всё это Инспекторатом, наоборот, как ремонтные работы дренажной системы. Но Батура, заподозрив неладное, упоил до полусмерти квартировавшегося в их поселении инженера, и тот проболтался о действительных планах Инспектората. Батура первое время убеждал себя в том, что, может быть, это был всего лишь пьяный бред, пока вода не стала подыматься. А с нею на станцию полезла всякая гадость, заживо пожирающая людей.

Именно тогда у Батуры и возникла окончательная решимость при первой возможности отделиться от Республики. Общаясь с администраторами иных поселений, особенно партизанского крыла, он понял, что их посещают порою те же мысли. Для того чтобы восток Автозаводской ветки взорвало новое партизанское восстание, достаточно было одного чирка спичка.

Когда пришёл депутат, возвестивший о смерти Советника и о том, что произошло в Центре, Батура понял, что его час пробил. Глашатаи из числа заранее подобранных и подготовленных людей быстро пробежались по партизанским поселениям и возвестили о независимости Партизан от Республики и наборе в Гвардию Освобождения. К этому времени на производящих лён восточных станциях Московской ветки было поднято восстание, на подавление которого выдвинулась созданная генералом Дайнеко АСМ. Лучшего момента, чтобы нанести удар в сердце умирающей Республике, трудно было подобрать.

Но Батура столкнулся с другой проблемой — кроме десятка надёжных людей, никто не хотел вступать в Гвардию Освобождения. Погорланить на митингах, выпить сто грамм за Партизанскую конфедерацию — это пожалуйста, а вот идти умирать отупевшей меркантильной массе партизан отнюдь не хотелось, и за исключением самых отмороженных, в войско Батуры никто не шёл. Поворачивать назад было уже поздно — восстание, пусть и такое хлипкое, было уже поднято, и он стал изменником Республики. Батура отнюдь не боялся смерти. Его страшило лишь, что его ненависть может быть не утолена, и он не мог позволить, чтобы республика поставила ему ногу на грудь и подвергла его, сына легендарного Кирилла Батуры, позорной казни. Ничто так не консолидирует и не пробуждает ото сна отупевший народ, как выявление внешнего и внутреннего врага. С внешним было всё понятно — АСМ с генералом во главе, но они были слишком далеко. Был нужен враг внутренний. И Батура принял, как ему казалось, мудрое решение — назначить врагом Республики тех, от кого всё равно мало пользы или один только вред, тех, кто раскалывает и без того рассыпающееся на куски общество. Здесь Батура позаимствовал кое-что из новых веяний так ненавидимой им Республики: мутанты, инвалиды, мулаты, а также все, чья польза обществу была незначительна, были объявлены врагами создаваемого Красного Братства — так Батура назвал новое образование. А каждый, кто заявил отказ от призыва в ГО, признавался изменником Братства и подлежал расстрелу на месте.

Неизвестно, поддерживал ли Батура кровожадные порывы своих подчинённых, но многие из вчерашних полеводов стали жестокими убийцами. Наделённые властью решать, кому жить, а кому умирать, они упивались этой властью, превосходя в ревности по уничтожению «выродков» даже подручных генерала Дайнеко. Ими же была придумана полуритуальная процедура «очищения», при которой член семьи, в которой жили неполноценные, также считался неполноценным до тех пор, пока не «очистится», то есть своими руками не убьёт тех, кто позорит его род. Поэтому Алесю пришлось на виду у всех застрелить из арбалета свою мать, которую нелёгкая крестьянская жизнь сделала сутулой, и брата, который потерял ногу при нападении хищников во время вылазки на картофельное поле. Он, быть может, на это и не решился бы, если бы брат и мать сами не просили их расстрелять: их судьба и так была предрешена, а у Алеся был шанс выжить.

Все, кто остался в живых на Партизанской после «очищения», были оттуда выселены — Батура объявил опротивевшее ему поселение закрытым. Почти все, кто жил на Партизанской, стали гвардейцами батуриного войска. На время войны им не нужен дом, а после победы они найдут себе жилище получше — в уютных бункерах Улья.

Вот уже несколько дней Алесь был гвардейцем. Все, кто постарше и поопытнее, ушли брать Улей, а подростков вроде его оставили охранять поселения. Алесь попал в отделение Нарванного, которого так прозвали отнюдь не за флегматичный характер. Нарванный всем доказывал, что он соответствует новому времени и своему прозвищу. Он без сожаления замучил двух бродяг, набредших на их пост. А в свободное от дежурств время шастал по Тракторному, выявляя недовольных. Его верной помощницей была Сонька — умственно отсталая девочка, которой по законам нового времени должно было умереть. Но учитывая, что она одна из первых вступила в ГО и по слабоумию не испытывала никаких комплексов при совершении пыток и убийств, её уничтожение было отсрочено до определённого времени.

Теперь же Алесь тревожно ждал своей участи, коря себя за то, что заступился за пришлых, хотя они оказались на вид неплохими ребятами. Эти два здоровяка со странным говором относились к нему с предельным добродушием. Вот только странно было то, что к этой молчаливой молодой женщине они относятся чуть ли не как к своей матери, называя её тёткой Верой.

В числе тех, кто оставался на станции, были в основном женщины, дети, да полтора десятка подростков из ГО вроде Нарванного и Алеся. Все мужчины и многие девушки и женщины, имеющие достаточные навыки стрельбы из арбалета, ушли штурмовать Улей.

— Тревога! Нападение! Правый туннель от Пролетарской!

К клетке подбежала Сонька, просунув трость с торчащими на конце гвоздями, она стала ими колоть Паху и Саху:

— А ну, бля, крути педали, бля. И быстро, быстро…

Кто-то из партизан переключил подачу света с потолочных лампочек на прожектор, который другой партизан на тележке подтягивал к правому туннелю. Оттачиваемые тренировками навыки партизан по обороне своих поселений когда-то считались примером для подражания в Республике. Но партизан, как и жителей других секторов, часто перемешивали, и вновь прибывшие создавали диссонанс в коллективных навыках местных. Да и местные тренировались неохотно, лишь потому что их заставляли это делать администраторы. После уничтожения змеев эти тренировки большинство считало произволом Инспектората, таким же как налоги и трудовые повинности. Ко всему прибавить, что в этот раз командиры и самая боевая часть населения станции отсутствовала… Подростки и женщины больше суетились и толкались, выстроенный ими арбалетный строй был неполным и неплотным. Перекрыть вход в туннель заградительными воротами они не успели, и когда в луче прожектора, едва светящегося от велосипедных генераторов, появились aсмейцы, Нарванный, руководивший обороной, даже не успел крикнуть «пли». Началась беспорядочная стрельба по приближающимся aсмейцам, и всё же многих из них скосили арбалетные стрелы. Однако, когда люди генерала ловко взобрались на платформу, нервы партизанок не выдержали, они стали покидать строй, бестолково пятясь к своим жилищам, как будто они могли их защитить.

— А ну стоять! В строй! В строй! — орал Нарванный, лупя прикладом своего арбалета по убегавшим женщинам и подросткам.

Но паника уже началась, и остановить её было тяжело. Тогда Нарванный потащил оставшихся в строю арбалетчиков к выстроившемуся второму ряду. Этот ряд обычно составляли женщины постарше, которые вооружались, в основном, копьями. Им было что терять и было кого защищать — за их спинами, в их жилищах прятались дети. Поэтому эта линия обороны оказалась более стойкой. Отступившие к ним арбалетчики, начав меткую стрельбу по наступавшим, добавили женщинам решимости стоять до конца. Кое-кто из убегавших тоже вернулся в строй. Этим стройным рядом они приблизились к краю платформы, сбросив на пути тех из aсмейцев, кто ещё совсем недавно победно вскарабкался на платформу. Ещё немного, и aсмейцы отойдут…

— Тревога! Нападение! Левый туннель от Партизанской!

Второй отряд aсмейцев заходил в тыл. Кто-то из соратников Нарванного пытался организовать оборону с другой стороны станции. Но уже скоро Вера увидела, что юные партизаны бегут. На их лицах читался ужас — верный признак скорого поражения. Несмотря на неприветливую встречу подростков-партизан, ей хотелось выйти из клети и помочь им в обороне поселения. Сходные чувства испытывали братья. Саха нервничал, вращая головой по сторонам и наблюдая происходящее, а Паха со всех сил, до громкого гула в генераторе крутил педали, пытаясь хотя бы светом помочь обороне обречённого поселения.

Брошенный натренированной рукой метательный нож вошёл в затылок Нарванному, на дерзкой энергии которого пока что держали себя в руках защитники. Когда их харизматичный командир пал, большинство побросало оружие, бегая и мечась по станции, попадая под стрелы aсмейцев и натыкаясь на их мечи. Вскоре последние очаги обороны были подавлены и началось страшное…

— Всех мочи! Всех выродков мочи! Партизаны — выродки, помните это! Помните, что они сделали с Площадью Независимости! Достойные жить так поступить не могли! Не жалейте их! — орал какой-то полоумный глашатай, залитый с ног до головы кровью убитых им партизан и маша руками, в каждой из которой за волосы он держал головы, отрубленные им у подростков. — Никто не должен остаться! Сделайте это! Ради будущих поколений, сделайте это!

Дикий хохот, надрывный детский плач, визги, удары мечей, разрубающих кости и плоть. Вера всегда была участником битв, но никогда не была зрителем. Ей впервые довелось увидеть со стороны, что такое война. Ей не хотелось на это смотреть, но глаз отвести или закрыть она не могла. Паха перестал крутить педали — темнее не стало, потому что поселение освещали зажжённые факела aсмейцев. Сильный удар по прутьям клети рядом с Верой, и Вера увидела перепуганное лицо Соньки, которая схватилась руками за прутья их тюрьмы и смотрела на Веру, как будто та могла ей помочь. Два крепких aсмейца не могли оторвать Сонькиных рук от решётки, и тогда один из них рубанул по рукам мечом. Они потащили визжащую Соньку в одну из хижин, попутно срывая с неё одежду.

Время сбилось в комок, наполненный воплями, смертью и ужасом; и трудно было сказать, длилось это кровавое зрелище десять минут или два часа. А потом всё стихло, лишь стоны раненных aсмейцев да шаги тех из них, кто искал оставшихся в живых партизан, чтобы добить и их.

— Командир, а что с этими делать-то? Тоже в расход? — aсмеец из бывших армейцев уже подымал арбалет, чтобы прямо в клетке перестрелять тех, кто там был.

— Да зачем же?

К клети подходил майор — тот штабной офицер, который был большим специалистом в уничтожении людей газом. Майор не узнал Паху и Саху, зато Вера услышала, как затрещали кулаки обоих братьев, увидевших причину их страшных снов. И Вера тоже узнала этого офицера — именно он деловито прохаживался по поселению Ботаники во время операции по обследованию того заражённого мицеоном поселения. На Веру он даже не посмотрел:

— На партизан они не похожи. А раз партизаны посадили их в клетку, значит они — враги партизан. А раз они враги партизан, значит вполне могут оказаться нашими друзьями. Вот эти два молодца одинаковых с лица стали бы неплохими солдатами. Разъясни им прелести службы в АСМ, ну а откажутся — тогда уж точно в расход.

— Командир, а с остальными что?

— Ну а это пусть одинаковые с лица решают, конечно, если они с нами остаются. А нет, то и этих двоих туда же.

— Командир, а вы помните бабу-следователя? Это не она случайно?

Майор внимательно посмотрел на Веру:

— Нет, не уверен. Я слышал, что той бабе морду не так давно поменяли, а с новой личиной я её и не видел. Надо бы генералу показать — он-то её точно узнает. И если она окажется следователем, я ей не завидую…

Через несколько минут Вера увидела Дайнеко, в окружении офицерской свиты двигавшегося к клетке по узкому проходу между хижинами. Стареющий генерал, переступая через трупы женщин, детей и подростков спешил увидеть одного из самых ненавидимых им людей в Муосе, по дороге придумывая муки для той, которая смела когда-то дерзить ему. От спешки он даже на несколько шагов опередил свою свиту. И он не заметил двух теней, появившихся из бокового прохода и тут же исчезнувших. Вере, да и всем, кто это наблюдал, подумалось, что это лишь игра теней факелов, тем более, что генерал сделал ещё несколько шагов, по дороге пытаясь достать застрявший у него в левой половине груди стилет, и лишь потом упал.

— Стоя… — пытался крикнуть один из дозорных, вставленных у входа в туннель со стороны Партизанской, но крик его захлебнулся.

— Именем Республики! — услышала Вера из глубины туннеля знакомый голос теперешнего начсота.

Очевидно, следователи давно преследовали АСМ, ожидая удобный момент, чтобы привести вынесенный генералу приговор в исполнение. Во время схватки с партизанами, когда все асмейцы были задействованы в битве, следователи в суматохе боя незаметно вошли на станцию и подкараулили генерала, нанеся ему удар в самый неожиданный момент.

Не успели aсмейцы убедиться, что генерал мёртв, майор властно прокричал:

— Внимание, воины Армии Спасения Муоса! Генерал Дайнеко мёртв — его убили враги Деспотии. Но начатое им дело мы доведём до конца. Я, как старший по званию, принимаю на себя командование Армией и руководство Деспотией…

— Рот закрой, штабная крыса, — прервал его офицер-спецназовец. — Это ты должен был беречь генерала, и ты не справился с заданием.

— Арестовать капитана, — доставая свой не обсохший от крови меч, скомандовал майор.

И новая схватка, в которой несколько убров пытались противостоять штабистам, армейцам и новобранцам. Подавляющее численное превосходство превозмогло боевой опыт воинов спецназа. И вскоре майор, поставив сапог на голову убитого капитана, истерично кричал:

— Кто ещё против меня, кто ещё против? Я — командир АСМ! Я — генерал! Называйте меня только генералом! Жгите здесь всё! Всё сжечь!

Уже скоро в нескольких местах фанерные и дощатые хижины занялись огнём, и тут же новый истошный крик от дозорного со стороны Пролетарской:

— Партизаны! Партизаны!

— Командир, уходим! — крикнул тот же офицер-армеец.

— Мы принимаем бой!

— Командир, нас слишком мало. Победим Восток и тогда вернёмся за партизанами.

— Мы принимаем бой!

Они допустили большую ошибку, не попытавшись понять, за счёт чего работают прожектора и не став из-за этого ими пользоваться. Партизаны находились в кромешном мраке туннелей, а асмейцы были у них на виду, освещаемые сполохами занимавшегося пожара. Когда майор наконец-то понял оплошность, четверть его отряда была перебита арбалетными стрелами партизан, не спешивших выходить из туннельного мрака. Он попытался что-то исправить:

— За мной! Ближний бой!

Майор, отбросив арбалет и выхватив меч, спрыгнул на пути в расчёте, что они быстро преодолеют отделявшее их от стрелков расстояние. Но далеко не все его солдаты бросились за ним. Многие новобранцы наоборот побежали в сторону Партизанской. Как только майора словила стрела, контратака захлебнулась. Оставшиеся асмейцы побежали, скрывшись в клубах дыма. Уже через несколько минут десяток раненных и пленённых асмейцев партизаны стащили в центр поселения и перерезали им сухожилия на ногах, обрекая их заживо сгореть в пламени, которое очень скоро охватит всю станцию.

Дым застилал клеть, выдирая горло и лёгкие и разъедая глаза. Но Вере было всё равно — в представившейся ей панораме человеческого безумия всё, что происходило и могло произойти с нею, не могло казаться страшным.

— Дядька Олег! Администратор!

— Алесь? А ты чего тут? — остановился проходивший мимо Батура, пытаясь рассмотреть тех, кто находится в клети. И, не дожидаясь ответа, дал команду:

— Освободите их…

11

— Теперь уже точно вижу, что ты та самая Вера — голос, движения и, главное, глаза той смелой девушки, когда-то давно спасшую проклятую Богом и людьми станцию под названием Партизанская. Я часто тебя вспоминал, Вера.

— А ты, Батура, сильно изменился.

Верховный Командир партизан пожал плечами, не поняв, что Вера имеет в виду одержимый немигающий взгляд и горящие адским огнём глаза своего собеседника. Уже в который раз он закашлялся.

— Ты всё болеешь?

— Да, по всем медицинским канонам я должен был уже давно сдохнуть. Ан нет, живу всем назло! Вот и подумал я, что не зря Богом продлены мои дни, для какого-то важного дела я пока ещё кандыбаю по Муосу. И понял я, что моё призвание уничтожить пожирающего людей монстра, имя которому — Республика.

— Республика — это прежде всего тоже люди. Уничтожая Республику, ты уничтожаешь людей. А что дальше?

— Дальше мы построим Братство. Это будет общество свободных людей. Никаких ульев и центров, инспекторатов и администраторов, никаких циничных психологов и кровожадных генералов, никаких налогов и захватнических войн. Лишь взаимное уважение друг к другу.

— Ты мечтаешь об анархии?

— Конечно же нет. Анархия ведёт к беспределу и хаосу. Я мечтаю о Муосе, в котором вместо Конституции будет Соглашение. В этом соглашении все свободные поселения, освобождённые от республиканского ига, пропишут порядок взаимоотношений друг с другом. При этом ни одно из поселений не будет центральным, главным. Не будет никакого административного центра. Лишь периодические встречи представителей поселений каждый раз в другом месте для решения каких-то общих вопросов.

— А если какое-то из поселений не захочет подчиниться тому, что решат представители других поселений?

— Тогда оно нарушит Соглашение и его ждёт кара. Но этого делать ни одно поселение не будет, потому что неподчинение сродни самоубийству. Во-первых, такое поселение всегда будет противопоставлять себя многочисленной конфедерации других поселений. Во-вторых, решение не подчиниться большинству может возникнуть только у амбициозных властителей поселений. А властителей-то никаких и не будет. В Соглашении будет прописано, что в каждом поселении единственным полномочным органом управления будет вече, а для решения текущих вопросов — председатель веча, который избирается только на год и никогда — два раза подряд. Никакой коррупции и никакого беспредела в таком поселении быть не может. Если вдруг по примеру Республики кто-то попробует узурпировать свою власть, конфедерация поселений это быстро поправит. Такое устройство Муоса в некоторой мере заимствовано от партизан до их влития в Республику. Когда мы сломаем хребет Деспотии — этому уродливому потомку Республики, Муос станет другим. Он станет сообществом свободных, а значит, счастливых людей…

Батура заметно волновался. Он внимательно смотрел на Веру, расценивая её молчание как внимательное изучение и оценку его проекта. Батура был искренним в своих намерениях, и Вера не сомневалась, что если бы задуманное им удалось, он спокойно сложил бы свои полномочия нового революционного вождя и даже не попытался бы возглавить ни одно поселение. Но также она понимала, что задуманное Батурой — лишь очередная утопия, новая эфемерная идея, в жертву которой готовы принести хоть весь Муос. Батурой движет ненависть к Республике, а на ненависти ничего хорошего построить нельзя. И последствия первых шагов нового Братства, она успела увидеть на Партизанской и на Тракторном.

— Батура, помнишь ту глупую историю, когда я влезла в семейную передрягу на Партизанской?

— Я помню всё из того, что связано с тобой. А почему ты это вспомнила?

— До того, как мы оказались на Трактором, мы проходили по Партизанской. Я видела ту женщину, за которую так неловко вступилась, и её мужа, и её детей тоже. Им выкололи глаза, а потом убили. Кто посчитал их недостойными вступить в Братство и жить в сообществе свободных людей?

Батура в очередной раз закашлялся. Он не был готов к такому повороту разговора и, возможно поэтому новый приступ кашля был особенно затяжным.

— Поверь мне, Вера, я этого не одобряю. То, что происходит порой даже с партизанами — последствие длительного проживания под игом циничной Республики. Именно оттуда к партизанам попали эти человеконенавистнические идеи. Партизанскую — этот земной ад — давно надо было закрывать. Я дал распоряжение эвакуировать оттуда всё население, а не желающих уводить насильно… Мы не могли у себя в тылу оставить плацдарм для асмейцев. Неправильно толкуя мой приказ, они уничтожили всех, кого посчитали неподходящим под образ члена Братства, короче всех, кто имел недостатки или не был похож на обычного партизана…

— Ты наказал тех, кто это сделал?

Батура потёр пальцами одной руки слезящиеся глаза, после чего с тоном отца, пытающегося иносказательно объяснить взрослые истины маленькому ребёнку, произнёс:

— Мои предки очень страдали от Леса, ну и лесников, с которыми покончила ты. Так вот, у них была поговорка: «Лес рубят — щепки летят». Так уж получается, что без невинных щепок ни на одной войне не обойтись. Но это не повод уничтожать топор, который может сломить врага или сделать много мирных полезных вещей.

— Я поняла тебя, Батура, — неопределённо ответила Вера. — Но ты неспроста объясняешь мне твою концепцию счастливого будущего Муоса. У тебя ведь есть какие-то предложения ко мне?

Батура проходил в Университете спецкурс по психологии, да некоторые навыки общения с людьми наработал за время своей непростой жизни. Он чувствовал, что разговор идёт не совсем в том русле, как хотелось бы ему. Он ожидал, что это будет диалог спасителя со спасённой, но из Веры отнюдь не били потоки благодарностей и восхищения. Наоборот, казалось, что она не перестала быть следователем, в чём его заверила час назад. Он даже задумался, стоит ли ему озвучивать задуманное. Но раз уж она его раскусила и поняла, что его общение с нею — не пустой трёп на абстрактные темы, он решил довести разговор до конца:

— Ты слышала пророчество про «Деву-Воина»?

Вера едва удержалась, чтобы не сказать «и ты туда же», может быть, даже выдала своё удивление. Но вслух ответила:

— Это что-то из фольклора диггеров?

— Фольклор это или нет, но многие в Муосе и особенно среди партизан ждут, что именно среди них появится девственница, которая принесёт им победу…

— Подожди, я попробую угадать, — перебила Вера Батуру. — Ты этой Девой-воином предлагаешь стать мне?

— Именно так, — выдохнул Батура.

— А если я не девственница?

— Я думаю, что это не так уж и важно. В диггерской балладе речь идёт именно о «Деве», а не о «Девственнице». Я думаю, что имеется в виду именно девушка, молодая женщина…

— Ладно, можешь не продолжать, хотя я и вправду девственница. Надеюсь, проверять это не потребуется? Ты лучше мне скажи, а ты в это веришь — в пророчество про «Деву-воина» во всём его мистическом смысле? Или просто хочешь использовать суеверие людских масс в своих интересах?

Батура долго обдумывал ответ на этот непростой вопрос.

— Когда ты, Вера, единственная среди пятёрки матёрых убров вызвалась спасти Партизанскую от лесников, я сразу же решил для себя, что ты необыкновенный человек. Когда благодаря тебе и только тебе племя лесников было уничтожено, я понял, что ты человек, посланный нам Богом. Я о тебе думал, наводил о тебе справки. Знал о твоих успехах в спецназе, о том, что ты стала следователем. Всем администраторам рассылалась секретная депеша об уничтожении клана цестодов и по определённым намёкам в депеше я понял, что это — твоих рук дело. Когда всё это началось, когда мы подняли восстание, я отдавал себе отчёт в том, что не обладаю качествами военачальника, и поэтому всё чаще вспоминал о тебе. И тогда я себе загадал: если нам суждено встретиться, значит ты — действительно Дева-Воин, единственный человек, достойный возглавить это восстание. Если ты согласишься, я буду считать, что моя миссия выполнена. Решишь ты меня сделать вторым лицом, пока я не сдохну, отправишь в простые гвардейцы или казнишь за те дела на Партизанской, в которых меня упрекала, — мне совсем не важно. Важно, чтобы ты возглавила восстание и довела до конца то, что мною начато, доживу я до этого момента или нет.

— Что я должна буду делать?

Расценив, вопрос Веры, как согласие, Батура поспешно объяснял:

— Прошлый штурм Улья у нас был неудачным. Мы почти прорвались, но это всего лишь «почти». Они уже знают, что генерала Дайнеко нет. Сегодня же я объявлю, что к Братству присоединилась женщина, когда-то победившая лесников. Я не буду им говорить, что ты — Дева-Воин, будь уверена, это они со временем поймут и сами. Я лишь скажу, что ты, как профессиональная военная, поведёшь их на очередной штурм Улья. Я не сомневаюсь, что в этом бою они будут биться, как одержимые, и оборона Улья падёт. Это будет твоя победа, тебя понесут на руках и объявят своим героем. А я сложу свои полномочия в твою пользу.

— В твоём плане есть слабое место. Ты учился в Университете и представляешь себе Улей, как Университет плюс Инспекторат плюс Штаб плюс пару ходов между ними. На самом деле Улей — это множество укреплённых бункеров, точное расположение которых не знаю даже я. Сломать оборону на входе и ворваться в Улей — не значит захватить его. Дальше последует долгая и кровопролитная война в самом Улье. Причём война с противником, более обученным и сражающимся на своей территории, который будет биться в каждом бункере; который будет использовать тактику нападений из-за угла, используя сложную систему переходов внутри Улья.

— Ты хочешь меня убедить в том, что Улей взять нельзя?

— Нет, я хочу тебя убедить в том, что Улей нельзя взять с ходу, обычным ударом в лоб.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю до того, как штурмовать Улей, разрушить его изнутри. Если нам удастся заслать внутрь Улья всего один диверсионный отряд, то за несколько дней он сможет уничтожить геотермальную станцию, основные оранжереи, поджечь продовольственные склады, разрушить узлы дренажных систем, начав затопление. Если получится, можно захватить несколько лабораторий — ведь внутри Улья разрабатывается бактериологическое и химическое оружие, и будет вполне справедливо, чтобы разработчики сами испытали на себе то, что готовили для других. После этого останется только ждать, когда привыкшее к сытости, теплу и безопасности население Улья, начнёт умирать от голода и болезней; ползая в потёмках из-за того, что понадеялись на свою станцию и не имеют достаточного количества ветряков или велогенераторов. Пока осаждённый Улей будет задыхаться в своих испражнениях, мы ударим по тем отрядам АСМ, которые воюют вне Улья. Будь уверен — без контроля Центра они скоро превратятся в автономные голодные банды, и начнут грызть глотки друг другу. А уже когда Улей дойдёт до нужной кондиции, Братство победным маршем с малой кровью овладеет этой клоакой Муоса, вызвавшейся быть его мозгом.

Глаза Батуры заблестели, он перестал кашлять, всем своим существом впитывая каждое сказанное Верой слово. Он уже был готов сдать свои полномочия Вере, настолько неожиданным и радостным для него было её согласие.

— Диверсионный отряд? Я как-то об этом не подумал. Конечно же ты права. Но кто возглавит этот отряд? Может быть, твои ребята, эти близнецы.

— Его возглавлю я.

— Нет-нет. Это опасно, я не могу тебя потерять; вернее, Муос не должен потерять свою Деву-Воина.

— Этот отряд возглавлю я, возьму с собой двух близнецов, да ты мне дашь человек семь самых подготовленных и сильных воинов твоей гвардии. Вы собираетесь на штурм Улья? Прекрасно! Штурм будет лишь отвлекающим манёвром, во время которого мы проникнем внутрь Улья. Если через неделю мы вернёмся, выполнив свою миссию, значит я — Дева-Воин; значит мне предстоит занять твоё место — люди и сами это поймут без наших подсказок. Если я погибну, значит диггерская песня пророчит не обо мне. Есть, конечно, ещё и третий вариант — я тебе сейчас вру и намерена убить или сдать асмейцам твоих людей. Тогда ты рискуешь всего семью солдатами, зато убедишься, что я не та, кого ты во мне видишь. Но, согласись, это не так страшно, как выдвинуть предателя на первое место в Братстве.

— Я уверен, что ты не предатель. План принимается…

12

Пока что им очень везло. Во время отвлекающего наступления асмейцы возле входа в Улей со стороны Площади Независимости отступили. Следуя за фронтом наступления и пользуясь минутным превосходством гвардейцев, диверсанты во главе с Верой успели спрятаться в нише туннеля, соединявшей Площадь Независимости с Ульем. Сразу после этого гвардейцы сыграли паническое отступление, и окрылённые удачей асмейцы бросились за ними в погоню, не заметив прятавшихся в нише диверсантов и оставив таким образом их в своём тылу. Так группа Веры, переодетая в асмейскую униформу, оказалась в Улье.

Вера, неплохо представляя устройство Улья и владея манерой общения военных Республики, хорошо играла роль асмейского офицера. За всё время их ни разу не остановили, хотя иногда пристально поглядывали на слишком худого и низкорослого руководителя отряда.

Вера никогда не была в этом бункере, только догадывалась, где он может находиться, по тем косвенным данным, которые были у неё за время службы в спецназе и в качестве следователя. И всё же она не ошиблась. Вход в бункер был заперт на мощную бронированную дверь. В обычное время взять этот бункер с ходу было нереально, но сейчас было не обычное время. Вера рассчитывала на то, что в период всеобщей неразберихи система безопасности и связи в Улье налажена должным образом не была. Она смело подошла к двери, со всей силы стукнула в неё три раза и громко произнесла то, что ей казалось в этой ситуации наиболее уместным:

— Мы от майора. Груз готов?

Открылся смотровой глазок, Веру молча несколько секунд изучали, после чего ответили:

— Нет, всё сделать не успели. Договаривались же через три дня…

— Через три дня красножопые прорвутся в Улей! У нас нет трёх дней, мать вашу! Майор сказал забрать всё, что есть, и я не позавидую вам, тыловым крысам, если его не устроит то количество, которое вы успели сделать.

— Да ладно-ладно, открываю. Мы тут, кстати, тоже уже пятые сутки почти не спим, из лаборатории не выходим…

Как только гермодверь приоткрылась, лежавшие на полу диверсанты, остававшиеся до этого для смотревшего через глазок охранника невидимыми, подскочили. Трёх полусонных охранников из числа асмейцев-новобранцев вырубили в течение нескольких секунд. Полтора десятка работников лабораторий согнали в центральный коридор.

Бункер состоял из трёх изолированных блоков — жилого, бактериологического и химического. На выходе из химического блока Вера увидела два баллона на колёсах, приготовленных к транспортировке из лаборатории, один баллон в это время наполнялся из огромной гермоцистерны, семь пустых ждали своей очереди рядом. Несмотря на то, что внутри этой фабрики смерти спирало дыхание от просачивавшихся газов, Вера воспользовалась респиратором только тогда, когда вошла в бактериологическую лабораторию. На нескольких столах, множестве полок, в шкафах и герметичных боксах были разложены, расставлены и свалены в кучи пробирки, колбы, тигли вперемешку с тетрадками и блокнотами работавших здесь людей. Но не это привлекло внимание Веры, и не несколько аквариумов из толстого стекла, где еле шевелились заражённые животные. Самая дальняя стена лаборатории была сплошь прозрачной. За толстым оргстеклом в небольшом боксе Вера увидела шевелящихся существ. Она уже таких видела когда-то давно в поселении Ботаники. Это были люди, заражённые мицеоном. На подоконнике с этой стороны смотрового стекла лежал толстый журнал, заполненный мелким почерком на две трети. Открыв последнюю запись, Вера прочитала: «Образец К-12/1: находится в критическом состоянии. Летальный исход необратим, дальнейший ввод препарата нецелесообразен, подлежит утилизации. Образец К-12/2: по-прежнему стабилен, продолжен ввод препарата. Образец К-12/3: отмечен прогресс разрастания мицеона, состояние критическое, введён препарат в количестве 12 ед.». Отлистав назад несколько страниц до записей двухмесячной давности, Вера прочитала: «Серия образцов К-12: К-12/1 — мужчина 35 лет; К-12/2 — женщина 10 лет; К-12/3 — женщина 21 год. Время помещения в бокс и заражения — 12:30. Время первого ввода препарата — 12:40–12:45».

Один из заражённых, самый низкорослый, приподнялся и опершись руками на стекло, посмотрел на Веру единственным глазом, который неестественно был деформирован опухолью. В этой груде опухолей и наростов трудно было узнать человека, но, скорее всего, это и был «образец К-12/2, женщина 10 лет». Подтянув грязную тряпку, бывшую когда-то майкой, лопнувшей на разрастающемся теле заражённого, девочка неуклюжими движениями своих опухших рук развернула её перед Верой. Может быть, этой девочкой или её старшими товарищами по несчастью, а может быть, кем-то из одиннадцатой, десятой или более ранней партии «образцов» на майке кровью была выведена надпись: «Пожалуйста, убейте нас!»

— Профессора ко мне! — крикнула Вера, и уже в следующую секунду Саха притащил за шиворот Анну — ту женщину, которая когда-то возглавила экспедицию в Ботаники.

Профессор-биолог Анна не узнала Веру, да и саму её трудно было узнать — от былой властности не осталось и следа; она с преданной угодливостью заискивающе смотрела на асмейца с капитанскими погонами.

Вера строго спросила:

— Майор хочет знать, почему вы до сих пор не выполнили задание?

— Капитан, мои люди работают не покладая рук. Мы уже почти у цели. Вот посмотрите, пожалуйста, на образец К-12/2. У него на протяжении последних двух недель отмечается стабильное состояние и даже некоторый спад активности мицеона. По моим наблюдениям, препарат на детей действует наиболее эффективно, поэтому я бы просила увеличить нам поставку образцов именно из числа детей. В скором времени мы получим окончательный вариант вакцины.

— И потом… — Вера нарочно смягчила голос, как бы желая, чтобы профессор сама озвучила их «общую мечту».

— И потом через системы вентиляции мы сможем в любой момент осуществить заражение Муоса спорами мицеона. Выживут только те, кто прошёл вакцинацию, или те, кто будет вовремя ей подвергнут на начальной стадии заражения. Партизаны и восточенцы, диггеры и независимые поселения приползут к нам на коленях просить вакцину. И только мы будем решать, кому из них дозволено жить, а кому — нет. А ведь потом можно будет выработать облегченный вариант вакцины, которая не будет убивать грибницу в теле человека, а только купировать её развитие. Такой препарат будет продаваться или выдаваться за заслуги только тем, кто живёт вне Улья. Заражённые будут оставаться от нас зависимыми на всю жизнь: никаких неповиновений, восстаний и революций, никаких войн. Наконец-то в Муос придёт покой, а с ним и процветание. Муос станет полностью нашим!

— И не только Муос? — осторожно спросила Вера.

— О, вы и про это осведомлены, капитан? Конечно, мицеон — это ключ к Москве, да и к другим оставшимся поселениям. Нам даже не надо захватывать этот их вертолёт, как изначально планировалось. Достаточно незаметно заразить членов их дружественной экспедиции и отправить их с заражёнными подарками обратно в Москву. А потом сидеть и слушать рацию, ожидая, когда же они сообщат о разрастающейся эпидемии среди их поселений. Их болезнь и наша вакцина сделает их нашими рабами. Вы чувствуете, какие перспективы открывают наши разработки?

Профессор, пока расписывала перспективы «прекрасного» будущего, сильно преобразилась и стала снова похожа на ту напыщенную руководительницу экспедиции в заражённое поселение Ботаники. Теперь Вера понимала, что в обреченном поселении учёную не интересовало выживание людей, её интересовал мицеон, который она намеревалась сделать оружием.

— Сколько лет той девочке, доктор? Я имею в виду образец К-12/2.

— Тому образцу? — удивлённо переспросила профессор. — Девять или десять, если нужно точнее узнать, я посмотрю по журналу.

— А у неё есть какие-то шансы выжить?

— Нет, у неё, к сожалению, таких шансов нет. Несмотря на то, что мы приостановили развитие мицеона, её организм уже необратимо разрушен. Но если вы нам поставите побольше детей для новых закладок, то вскоре мы поймём, благодаря чему в детских организмах вакцина становится более эффективной. Тогда к шестнадцатой или семнадцатой закладке мы получим готовую вакцину. Причём, чем младше дети — тем лучше. Сейчас же, капитан, нет проблемы найти детей: ведь карательные экспедиции АСМ плодят всё больше малолетних беспризорников из числа партизан и восточенцев, которые только усугубляют проблему.

Профессор даже подмигнула Вере, радуясь удачно подобранной формулировке для своего намёка. Вере уже трудно было скрывать своё отвращение к доктору-людоеду.

— У вас есть опий, доктор?

— Опий? Конечно, есть.

— Пожалуйста, усыпите этих заражённых прямо сейчас. Дайте им запредельную дозу опия, чтобы они уснули навсегда.

— Не понимаю вас, капитан…

— Так надо, профессор.

— Нет, образцы подлежали утилизации уже завтра-послезавтра, поэтому для меня не делает проблемы ускорить утилизацию. Но я не совсем понимаю смысл вашего требования…

— Не надо понимания, делайте, что я говорю. Так всем будет лучше.

Пока лаборант в скафандре через герметичный шлюз вошёл в бокс и делал инъекции коричневой жидкости, Вера спокойно поинтересовалась:

— А что у вас предусмотрено на случай утечки источников заражения? Нам бы не хотелось, чтобы до создания вакцины споры разлетелись по Улью.

— О, не переживайте, капитан. Видите эти четыре резервуара в верхних углах лаборатории? Под высоким давлением туда закачан очищенный спирт. Внутри лаборатории и снаружи её имеются аварийные рычаги. Стоит нажать такой рычаг, и метровая гермодверь в это помещение будет надёжно заперта, а через секунду всё пространство заполнится распылённым спиртом. Потом лаборатория на несколько секунд превратиться в пылающий ад, в котором не выживет ни одна спора и ни одна бактерия. За исключением содержимого этого огнестойкого шкафа, в котором мы храним самые важные записи и самые важные образцы.

— Откройте этот шкаф, я хочу посмотреть.

Профессор удивлённо смотрела на Веру. Видимо, она начала что-то подозревать.

— Капитан, вы высказываете какие-то странные требования. Что вы хотите увидеть в этом шкафу: тома формул и полсотни пробирок с образцами?

— Откройте, профессор, я хочу увидеть всё своими глазами. Знаете, время такое, что никому нельзя доверять.

Профессор нехотя нажала несколько металлических кнопок на кодовом замке, после чего провернула колесо открытия внутреннего запорного механизма и раздвинула тяжёлые металлические двери с резиновыми уплотнителями на стыках. Профессор недовольно пробурчала Вере:

— Осторожно с пробирками — они хрупкие, и в каждой из них — смерть.

— Я буду предельно осторожна. Все оставьте помещение лаборатории, кроме профессора. Нам нужно поговорить.

Когда Саха и лаборант вышли, Вера повернулась к профессору. Лицо той снова стало жалким — она уже догадывалась, что эта группа людей в асмейской форме — не те, за кого себя выдают.

— Доктор, мы — не асмейцы. Мы те, для кого предназначалось всё создаваемое в этих лабораториях. Такому чудовищу как вы будет справедливым испытать то, что вы проводили над людьми в этом боксе, и то, что собирались провести над нами. Если станет невыносимо — просто дёрните за аварийный рычаг, и для вас всё закончится. А пока вы будете решаться сделать это, вспоминайте тех, кого вы принесли в жертву своим людоедским замыслам, и молитесь Богу. Всё, прощайте…

Вера, не обращая внимания на трясущиеся губы сильно постаревшей за последние несколько секунд Анны, взяла из шкафа штатив со смертоносными пробирками и направилась с ним на выход. Саха и Паха, догадываясь о намерениях Веры, уже прикрывали гермодверь в биологическую лабораторию. Вера со всей силы швырнула штатив с пробирками в дальний угол и вышла из лаборатории. Звон разбивающихся пробирок совпал со стуком запирающихся замков гермодвери.

Несколько минут из-за двери доносились стуки, мольбы и плач Анны. Потом, когда скородействующие вирусы и бактерии начали разъедать её изнутри, она захрипела и стала вопить. Вера в это время всматривалась в лица работников обеих лабораторий, наблюдавших происходящее и понимавших, что происходит с их начальницей за гермодверью. Но ни жалости, ни сочувствия Вере рассмотреть в этих людях не удалось. Либо профессор сама по себе не могла вызывать таких чувств, либо эти работники фабрики смерти настолько очерствели, что очередная мучительная смерть не вызывала в них никаких эмоций. Сильный хлопок и звук пожара, нагревшая до нестерпимого жара дверь, а потом тишина.

Один из дюжих работников лаборатории принёс из подсобки кувалду и по требованию Веры обломал замыкающее колесо двери в лабораторию, а затем погнул и заклепал тяги. Теперь, если кому-то и вздумается зайти за эту дверь, чтобы поискать оставшиеся научные творения профессора, сделать это будет непросто.

Примерно час ушёл на то, чтобы переломать все оборудование в химической лаборатории, начальник которой сам старался сделать процесс разрушения производства необратимым в обмен на обещание Веры не оставлять его внутри своей лаборатории так же, как это было сделано с его коллегой-биологом. Им же был организован спуск отравляющих газов из трёх баллонов через специальный отвод на Поверхность. Довершил всё организованный совместными усилиями пожар. После чего входная дверь в лабораторию также была закрыта с последующим повреждением отмыкающих механизмов. Уходя, они повредили внутреннее открывающее колесо двери бункера и закрыли дверь снаружи, оставив в холле и спальных помещениях этого бункера работников лабораторий и охранников. Когда они уже уходили оттуда, один из партизан недовольно заметил:

— Их скоро найдут и выпустят.

— Я знаю, — спокойно ответила Вера.

— Зачем же мы оставили их в живых?

«Действительно, зачем?» — подумала Вера. Ещё пару лет назад она бы так не поступила, находясь в тылу врага. Эти нелюди, создававшие оружие массового поражения, и спокойно наблюдавшие чудовищные опыты над живыми людьми, были ненамного меньшими монстрами, чем Анна. Пусть с большим трудом и не очень скоро, они смогли бы восстановить разрушенное ими сегодня и возобновить выпуск смертоносной продукции. По всем канонам их надо было ликвидировать; может, не так мучительно, как Анну, но однозначно — убить. И всё же она этого не сделала, а поэтому, не найдя подходящего ответа на вопрос партизана, лишь пожала плечами. Но партизан сказал ещё не всё:

— А зачем вы потребовали опустошить те баллоны? Мы бы могли их использовать для диверсии внутри Улья. Могли бы открыть их где-нибудь, где побольше людей.

Вера резко остановилась, из-за чего партизан столкнулся с нею. Она взяла его своей цепкой рукой за затылок и грубо притянула его голову к своей.

— Ответь мне на вопрос: чем ты отличаешься от тех монстров, которых мы оставили живыми в том бункере, и от того чудовища, которое там сгорело?

Он не выдержал Вериного взгляда и опустил глаза, но вырываться из железной хватки Вериных пальцев не рискнул. Не услышав ответа, Вера отпустила партизана и закончила свою мысль:

— Научись отличаться от них, и тогда ты станешь сильнее их!

13

— Цётка Вера, вы чуеце мяне?[32]

Из туманного мрака в Верину нирвану вползло лицо Сахи. Саха. Диверсанты. Лаборатория. Улей. Постепенно Вера приходила в себя. Болезненный стук в висках отдавал в затылок. Она не могла понять, почему лежит в этом коридоре, не помнила, что с ней произошло.

Пытаясь восстановить последовательность происходившего с нею, она мысленно вернулась к событиям в бункере лабораторий. Потом она повела отряд к небольшой группе помещений, называемых типографией. Им опять везло — никто не обращал на мечущихся по Улью асмейцев никакого внимания. Типография была заброшена — это учреждение пока что не было востребовано новыми властями. Около часа прохаживаясь между печатными станками, коробками со шрифтами, различными типографскими приспособлениями, Вера всем своим разумом пыталась понять устройство и принцип действия книгопечатания. А уже скоро она отобрала тот минимум приспособлений, шрифтов и материалов, который они смогут унести, распределила этот груз между диверсантами и повела их подальше от типографии. Всё тот же неугомонный партизан долго собирался и наконец спросил:

— Командир, ты всё-таки мне объясни, что мы делаем, зачем мы набрали эти тяжести и что с ними собираемся делать? И когда, наконец, начнём воевать?

Вера начинала задыхаться — какой-то комок сжимал ей дыхание в груди. Она едва слышно ответила:

— Мы несём самое сильное оружие… В борьбе со злом…

— И как же мы будем бороться этим оружием? Забросаем им асмейцев?

— Чуеш ты, жартаўнік? Яшчэ адзін раз звернешся да камандзіра не па форме… тады я твой язык вельмі доўгі цябе на шыю наматаю…[33] — осёк его Паха.

Близнецы уже несколько раз тревожно переглядывались, видя, что с Верой что-то не так. Она шла всё медленнее, замедляя движение всего отряда; дышала тяжело, и иногда её заметно покачивало из стороны в сторону. А потом она прислонилась к стене и начала медленно по ней сползать. Саха поднял своего командира на руки и бережно её понёс. Но прошли они немного — перед очередной туннельной развилкой они остановились. Здесь лестничная система вела на верхние и нижние уровни системы Улья, и они просто не знали, куда идти дальше. В Улье ориентировалась и вела их вперёд исключительно Вера.

— Баба в отряде, да ещё командир… — партизан не успел договорить с театральным сарказмом произносимую фразу, как мощный подзатыльник от Сахи бросил его на стену.

— Яшчэ хоць раз…[34] — процедил Саха сквозь зубы, отчего желание иронизировать у партизана на время угасло.

Они услышали какое-то движение со стороны развилки. Все замерли, лишь тяжёлое сопение Веры едва нарушало тишину туннеля, да разговор молодых асмейцев уровнем ниже выдавал в них неопытных новобранцев.

— Да они давно уже из Улья ушли, чего тут их искать?

— Как они могли уйти так просто незамеченными? В Улье они.

— Как вошли незамеченными, так незамеченными и вышли.

— Я вот только одного не пойму: нам говорят, что они сожгли какой-то склад. Что ж там такое на складе храниться должно было ценное, чтоб ради него сюда соваться нужно было?

— И откуда такое подробное описание этих ненастоящих асмейцев? Они что, в живых оставили тех, кто их видел? Они что, идиоты?

Асмейцы прошли дальше, и их разговор стал неразличимым, а потом и вовсе неслышимым. Диверсионному отряду нужна была Вера. Саха стал растирать командиру уши, приводя её в сознание.

— Цётка Вера, вы чуеце мяне? Трэба ўхадзіць, нас ужо шукаюць.[35]

Пересиливая себя, Вера поднялась. Её тело стало чужим, непослушным. Что это было — очередной приступ, проявление лучевой болезни или просто накопившаяся усталость, вываливающаяся из ослабленного организма? Саха обхватил Веру за пояс, помогая ей идти, а она положила ему руку на плечо. Постепенно слабость отступала, и скоро Вера смогла идти сама, указывая путь. Шедший впереди Паха насторожился, дав знак остальным оставаться на месте. Он беззвучной диггерской походкой скрылся во тьме, а потом вернулся:

— Нам трэба вырашыць: прыймаем бой альбо ідзем іншым шляхам. Там — пастка, не менш чым дзесяць чалавек будзе. Мы іх здолеем, але падымецца шум, і тады…[36]

— Другого пути нет, мы идём вперёд, — твёрдо сказала Вера и сама пошла навстречу засаде.

Сейчас она шла прямо и твёрдо, добавив решительности тем, кого вела. Она шла на свет, не пригибаясь и не прячась, нарушив все правила военной тактики. Она не согласовала своих действий с ведомым ей отрядом, проигнорировала те преимущества, которые могла им дать внезапность действий в бою. Но она не сомневалась, что именно сейчас она поступает правильно. Она не старалась идти тихо, но выработанные годами навыки бесшумного движения не прошли даром. Те, навстречу кому она шла, её пока не слышали.

— Говорят, с ними баба была. Или мужик, типа на бабу похожий. И по типу он там у них за старшего…

— Ну, значит не такие уж они и страшные, если ими баба командует.

— Да ты дослушай, что я тебе сказать хотел. Когда вестовой сообщал это всё дело нашему командиру, а он же ещё при Республике в армии служил, так командир и говорит: «Я знаю только одну женщину в Муосе, могущую командовать отрядом. И если это она, я не хотел бы, чтоб этот отряд оказался тут…». А ты говоришь «баба-баба». А ты слышал про следователя, тоже бабу, которую вся людская шваль и нелюдская нечисть в Муосе боится? Так если это та, прикинь…

— Это та! — громко сказала Вера, выйдя в светлое расширение перед выходными воротами Улья.

Асмейцы спохватились, увидев перед собой женщину в асмейской форме с капитанскими погонами, походящую по описанию на предводителя диверсионного отряда, натворившего переполоха во всём Улье. Вера насчитала двенадцать арбалетов, нацеленных на неё из-за бруствера из сложенных мешков с песком.

— Я приветствую тебя, старлей, — обратилась Вера к единственному офицеру в этом заградотряде.

— Я плохо запомнил твою внешность, или ты сильно поменялась, Стрелка?

— Стареем, старлей. Казалось, ещё недавно со змеями бились, а вот поди сколько лет прошло.

— Славный был бой, есть что вспомнить. Да вот вспоминать не с кем, из тех настоящих воинов почти никого не осталось. Одни вот сопляки вокруг.

Старлей презрительно повёл подбородков в сторону, указывая на спрятавшихся за бруствером асмейцев-новобранцев. Несмотря на то, что разговор по тону и внешней доброжелательности походил на беседу состарившихся однополчан, старлей не опускал своего арбалета и даже не отводил палец со спускового крючка. Вера спиной чувствовала, что диверсанты тоже затаились в тени, целясь из арбалета в выбранные цели на хорошо освещаемом пятачке возле выходных ворот.

— А знаешь, что было славного, старлей, в той схватке со змеями? Это то, что все свои были своими. А сейчас вот как-то и не поймёшь.

— Да что тут непонятного, Стрелка. Враги мы с тобой, как не крути. Хотя меньше всего на свете я хотел бы быть твоим врагом. Но расклад таков: ты перешла на сторону врага и с врагами пришла туда, куда тебя не звали, наделала у нас тут дел нехороших. И что мне скажешь сейчас делать с тобой?

— А по чём ты, старлей, определяешь, кто враг тебе, а кто нет?

— А чё тут определять? Я солдат, и врагов мне назначают отцы-командиры.

— Отцы-командиры, говоришь? Так что-то они меняться часто стали и врагов они назначают каждый раз разных. Ещё недавно партизаны нам вроде были и не враги. И у нас в спецназе, и у тебя в армии были партизаны, не считали ж мы их врагами? Так чего же их сейчас врагами надо считать?

— Стрелка, ты меня в партизаны завербовать хочешь?

— Нет, старлей, не хочу. Я хочу, чтобы ты нас выпустил, и всё. Если ты откажешь, те, кто пришёл со мной и находится в туннеле за моей спиной, начнут стрелять, а потом пойдут на штурм. А там два убра и семь опытных партизан. Да плюс я…

— Ты, Стрелка, нехилый «плюс». И я их предупреждал, что если диверсанты попрут здесь, я с этими олухами их не удержу. Если повезёт, тебя я завалю, но остальные… — старлей задумался, рассуждая сам с собой. — Да шансов у меня, кажется, никаких. Наивысший успех, который нам светит, — уложить четверых-пятерых ваших, прежде чем поляжем сами. Но вот что меня смущает, Стрелка, — если всё так, как ты говоришь, то зачем ты вообще это говоришь? Вы б могли давно переступить через наши трупы и свалить из Улья. Что-то здесь не так, какой-то блеф…

— Ты прав, старлей, мы бы могли вас уложить, и тем, кто за моей спиной, не терпится это сделать. Но этого не хочу я. Не хочу, потому что Муос катится в пропасть, и все мы обречены. Победим в этой схватке мы или вы — это мало что решает для каждого из нас лично — через пару месяцев все или почти все, кто здесь встретились, умрут. Но я хочу, чтобы у нас у всех были эти пару месяцев. Просто лишь чтобы успеть сделать что-то доброе, чтобы исправить что-то плохое, попросить прощения у тех, кого обидели, отдать долги тем, у кого что-то взяли. Да и просто чтобы ещё пару раз обнять родных и поцеловать любимых. Сделай так, чтобы у всех был этот шанс — ещё немного пожить. И поверь мне, ты потом об этом не пожалеешь.

— Странные вещи говоришь ты, Стрелка. Я с тобой никогда не общался, но по слухам представлял тебя совсем другой. Хотелось бы с тобой потолковать о том о сём, особенно о тех вещах, что сейчас с миром творятся — много вопросов у меня. Но вижу, что ты спешишь. И мне не очень-то хочется с тобой воевать, но пропустить тебя равносильно, что убить себя. Ты не представляешь, какая смерть ждёт каждого асмейца за предательство. Ладно я, но и этих безусиков на дыбу всех до одного отправят, а я как бы взялся за них отвечать. Вот тут-то изъян твоего в остальном симпатичного предложения.

— Нет никакого изъяна, старлей. Твои парни ведь знают, что ждёт каждого из них, если они проговорятся — и это твоя гарантия того, что про этот проход никто не узнает. Не было нас здесь никогда, а где диверсанты из Улья вышли — одному Богу известно. Спроси у своих солдатиков, кто из них против моего предложения? И странно как-то получается: мне этот бой не нужен, тебе он не нужен, им не нужен, а кому тогда нужен?

Старлей осмотрел своих солдат, нервно теребящих приклады арбалетов и с надеждой поглядывающих на него.

— Ладно, Стрелка. Мы отходим и даём вам дорогу, а вы проскальзываете, как будто не было вас никогда.

Когда спина замыкающего цепь диверсанта скрылась в проёме приоткрытой гермодвери, Вера протянула руку старлею:

— Спасибо тебе. Я знаю, что иногда отказаться от боя нужно большее мужество, чем принять бой.

Скривившись от благодарности, но пожав Вере руку, старлей очень серьёзно спросил:

— Говорят, ты очень умная. Так вот скажи мне: слухи про то, что скоро будет Крах, — это правда?

— Крах уже начался, — ответила Вера, по-дружески хлопнула старлея по плечу и скрылась в дверном проёме.

Выйдя за пределы Улья, Вера опёрлась спиной о стену, присела и вытерла испарину со лба. Кажется, никто не заметил, как тяжело ей далось общение со старлеем. Она понимала, что если бы она выдала своё самочувствие, результаты этих переговоров могли бы оказаться иными. И всё же она выиграла, выиграла не потому, что прошла, а потому что прошла, не оставив ни одного трупа — теперь для неё это было важно. Всё глубже и глубже в неё внедрялось понимание Краха, пропитавшего туннельные стены Муоса. Она нутром чувствовала, что те люди, среди которых она ходит, которых она встречает и с которыми разговаривает, скоро погибнут в бесчисленных бойнях всех со всеми или умрут от голода, эпидемий и хищников, которые непременно нагрянут в подземелья, чтобы пожрать сошедших с ума и ослабевших от войн существ, давно сложивших с себя венец царей природы. Осознание грядущей смерти для Веры было настолько реальным, что, казалось, она находится среди трупов, разговаривает с трупами, и сама уже почти труп. И тем с большей силой жажда сохранения жизней этих людей стопорила в ней инстинкты выживания, опыт воина и стремление к возмездию следователя. Ей было всех жалко! Как бы это глупо не звучало — ей было жалко этих людей. От нахлынувших чувств она обхватила голову руками и с силой провела руками по волосам. Какое-то неприятное чувство заставило сжать руки, и она почувствовала в них что-то, чего там быть не должно. Пытаясь опровергнуть страшную догадку, она схватила прядь волос на своей голове и несильно её потянула — прядь осталась в её руке, как будто волосы не росли, а были лишь аккуратно разложены на её голове. Она лысеет, а это значит, что Джессика была права насчёт лучевой болезни. А значит, времени у неё осталось немного. А ведь ещё нужно многое успеть…

Она вела отряд только ей известными переходами, и партизаны были уверены, что они идут к своим. И всё же их недовольный бубнёж звучал всё громче. Их возмущало то, что они не начали заведомо выигрышный бой, заменив его позорным братанием с врагом, и то, что фактически они не выполнили задание, не наделав дел внутри Улья, и то, что они несут сейчас непонятный груз сомнительной ценности вместо того, чтобы оставаться в Улье и продолжать наводить страх на его обитателей. Саха и Паха скрипели зубами, но не вступали в препирательство с агрессивным большинством их отряда, посмевшим оспорить команды их командира. Хотя и сами они не понимали Вериных действий и замыслов. Дойдя до развилки, расположенной довольно близко к Резервации, но не настолько, чтобы несведущему можно было догадаться о близости этого поселения, Вера остановилась:

— Всё, партизаны, оставляйте груз. Вам туда, через минут двадцать ходу по прямой уткнётесь в лестницу и подниметесь на два уровня выше. Там будет коридор, примыкающий к Автозаводской линии. Выйдите как раз недалеко от Пролетарской.

Партизаны удивлённо уставились на Веру.

— Так надо, мужики. Пока я — ваш командир, и это мой приказ. Мы сделали самое важное — уничтожили лаборатории, в которых готовилась смерть для всех нас. Вы же не хотели бы, чтобы вы и ваши близкие стали такими, как те люди, которых профессор держала за стеклом? И ещё, мы забрали очень важный груз… Вряд ли вы поймёте сейчас, просто поверьте, что этот груз, быть может, последняя надежда Муоса. А Батуре передайте мои слова, запомните и передайте: «Дева-Воин больше никого убивать не будет и в бой никого не поведёт».

Видя нерешительность на лицах партизан, Вера добавила:

— Скоро будет очень страшно, и страшно будет везде. Пока есть время, вернитесь к своим семьям, побудьте с ними и постарайтесь выжить сами и сохранить тех, кого любите. Постарайтесь не впасть в то безумие, которое охватит всех вокруг вас. Если получится, не убивайте больше никого. И да хранит вас Бог!

Тихие и странные слова этой ослабевшей молодой женщины с измученным лицом выдавили из партизан желание ей противиться. Несмотря на их недовольство и непонимание её приказов, не подчиниться ей они не могли. Потом, быть может, они будут корить себя за эту слабость, но сейчас семеро партизан, не попрощавшись, ушли в сторону Пролетарской. Пройдёт немного времени, и они с головой окунутся в ужас уже начавшегося Краха. Тогда они вспомнят эти слова и, быть может, постараются следовать им.

XIV. Резервация

1

Первым шагом Республики к грядущему нацизму было создание Резервации — охраняемой зоны для мавров. Сравнительно близко расположенные друг к другу подвальные бомбоубежища трёх многоэтажек стали новым домом для резервантов — всех их выселили из добротных бункеров прекратившего существование Мавританского Королевства.

— Ну надо же! Нет, ну надо же! Как ты это сделала?

Вера от всей души смеялась, глядя на Вячеслава, который, словно ребёнок, получивший восхитительную механическую игрушку, принцип действия которой не понимает, опускал и подымал книгу в тазик с водой. Он даже пробовал листать книгу под водой, но стоило книгу достать из тазика — и капли скатывались со страниц, оставляя их сухими.

Вера ещё несколько минут наслаждалась недоумением на лице Вячеслава, а потом села рядом с ним на лежак, прижалась и скучным тоном сообщила:

— Дорогой ты мой всё знающий учёный. Это — парафиновая пропитка. Каждый экземпляр «Начал» мы будем обрабатывать ею. Она не только защищает страницы и их содержимое от влаги, но и делает целлюлозу совершенно невкусной и даже несъедобной для грызунов, грибков и бактерий. Кроме того, в пропитку добавлены кое-какие огнестойкие вещества, из-за чего книга плохо горит и уж точно непригодна для распалки костров. А именно на эти цели сейчас идёт большинство книг в Муосе.

Вячеслав от Вериных слов стал серьёзным. Его совсем не радовало то, что его прогнозы сбылись, и труд его жизни действительно может оказаться востребованным в будущем. Он бы отдал всё, что угодно, чтобы это было не так, — даже согласился бы быть глупым скептиком, осмеянным окружающими; он бы даже вернулся обратно на каторгу, лишь бы только всё, что сейчас творилось вокруг, не было правдой.

Информация о том, что происходит за пределами Резервации, была очень скудной. Последний раз торговцы от Резервации пытались попасть в Улей несколько месяцев назад, но вернулись, потому что торговать там было уже не с кем. Партизаны и восточенцы, на время объединившись, всё-таки прорвались в Улей и устроили там кровавую бойню. Когда-то разработанные в Улье стенобитные механизмы, захваченные повстанцами, теперь использовались для того, чтобы прорваться в бункера Улья. Безумие восставших дошло до предела: они убивали врачей в Госпитале, учёных в медицинских и агротехнических лабораториях; прорвались на геотермальную станцию и перебили всех энергетиков, разбили рассчитанные на столетия бесперебойной работы электронные устройства станции. Улей погрузился во мрак, подземные оранжереи освещать было нечем. Некоторые бункера, массивные двери которых открывались электромоторами, оказались запечатанными, и оставшиеся внутри них люди были обречены на медленную смерть во мраке от голода или удушья.

А потом кто-то из следователей, продолжавших служить умершему закону умершего государства, казнил Батуру. Командиры Батуры, не отличаясь идеализмом своего вождя, начали делить власть, и партизаны стали драться с партизанами прямо в Улье. Этим воспользовались восточенцы, нанеся удар своим временным союзникам в спину, пройдя кровавым рейдом по партизанским поселением, убивая, грабя и насилуя оставшихся без защиты женщин, детей и стариков. Остатки АСМ, лишившись руководства, превратились в банды вооружённых убийц и грабителей, и теперь слоняясь по Муосу, нападали на случайных путников и даже целые поселения. Колонии чистильщиков стали увеличиваться, набирая силу, — теперь Муос и вправду был похож на чистилище, и многим казались убедительными доводы чистильщиков о том, что Богу угодно очистить Муос от людей.

Из-за гражданской войны, охватившей весь Муос, весной не были засажены картофельные поля на Поверхности, — все были заняты войной или спасались от войны, и заниматься земледелием было некогда. К зиме те, кому повезло, доедали запасы из разворованных продовольственных складов Улья. Но уже начинался голод, какого ещё в Муосе не было никогда. Полуживые голодные люди из одного поселения шли убивать таких же голодных и полуживых людей в другом; удостоверившись, что у поверженных есть нечего, они шли дальше…

По сравнению с тем, что творилось в Муосе, Резервация казалась спокойным уголком. Очень вовремя Вера привела в Резервацию Саху и Паху. Они активно занялись обороной поселения, а именно военной подготовкой мавров. Уже скоро им это понадобилось — один из отрядов бывших асмейцев пытался прорваться в Резервацию, но благодаря братьям и неплохо ими подготовленной дружины, все нападавшие были уничтожены. После поселение атаковали восточенцы, чистильщики и ещё несколько агрессивных банд, происхождение которых определить было сложно. Нападавшие были всё меньше похожи на людей: грязные, оборванные, волосатые, злые — они всё больше походили на диких зверей. Несмотря на то, что все нападения успешно отражались, они не проходили бесследно для Резервации — несколько мужчин погибли, и лазарет Джессики был постоянно полон ранеными.

Резервация в числе немногих поселений всё же высадила весной картофель на поле. Но начавшийся уже летом голод выдавливал людей на Поверхность в поисках съедобных растений и животных. Перспектива умереть от радиоактивного заражения уже не пугала людей, потому что радиация была незаметной и последствия от неё обычно наступали в будущем; а голод мучал уже сейчас и грозил убить в ближайшие часы. Повторялась ситуация с лесниками, которые когда-то воровали урожай у Партизанцев. Только это было одно племя, которое можно было выследить и уничтожить. Сейчас же отовсюду могли прийти бродяги, в противорадиационных костюмах и даже без них; могли появиться ночью и днём, организованным вооружённым отрядом и одичавшей толпой. Возможности организовать круглосуточную охрану поля у Резервации не было — два десятка противорадиационных костюмов давно уже пора было менять, так как они прохудились и пропитались радиацией настолько, что скоро сами станут источником заражения, а их замена на ближайшие годы не предвиделась. Поэтому недоеденные ворами остатки мелкого картофеля были убраны уже в середине лета. Единственным возобновляемым источником пропитания оставалась небольшая оранжерейка, работающая от двух ветряков, да слизни в окрестностях поселения, выходить на сбор которых становилось всё опасней.

И всё же своевременно введённый кингом по совету Веры режим жёсткой экономии позволил отсрочить в Резервации голод, маячивший страшной перспективой скорого будущего, но пока что не выбивший из колеи обычную жизнь поселения.

Джессика после Короля была самым авторитетным человеком Резервации, поэтому ей многое прощалось. Давно замеченная дружба Джессики с белой женщиной из Сил Безопасности казалась многим странностью доктора, неприятной, но простительной для гениального человека. Когда же эта белая притащила своего безногого дружка, а потом и какого-то пацана с вытянутым лицом, эта странная тройка бледнолицых вызывала у местных чувства, далёкие от восторга. Немного разбавило неприязнь появление близнецов, благодаря которым Резервация выстояла в серии нападений. И всё же тень надвигающегося голода делала мавров раздражительней. Своей неприязни к пришлым лишним ртам мулаты почти не скрывали.

Джессика вышла за кинга, и Вера догадывалась, что это было сделано только ради неё и тех, кто с нею. Вера подозревала, что кинг пошёл на прямой шантаж, поставив пребывание белых в поселений под условие свадьбы с Джессикой. Но от разговора на эту тему Джессика уклонялась, отшучиваясь: «Не век же девкой сидеть!».

И действительно, после свадьбы Кинг-Эрик всячески покровительствовал друзьям новобрачной. Под предлогом занятости он сложил с себя учительские обязанности, полностью передав их Вячеславу и Вере, и даже увеличил часы занятий. В какой-то мере это было оправдано: мавританский диалект на треть состоявший из английских и производных от них слов, очень сильно отличался от языка основной части Муоса. С давних времён детям в школе Королевства, а потом и Резервации, преподавался государственный язык, но чему могли научить учителя, которые сами им плохо владели? А этот язык был жизненно необходим: собственной литературы в Резервации не было, поэтому резерванты неохотно приобщались к чтению малопонятных им книг. В связи с этим решение кинга допустить к учительству в школе носителей основного языка Муоса выглядело вполне обоснованным. Кроме того, отсутствие работ на Поверхности добавило свободного времени жителям Резервации и, чтобы его не тратить впустую, Кинг обязал детей учиться больше, а для взрослых, желающих подучиться, ввёл вечернюю школу. Добавление учебных часов в свою очередь вызвало потребность в ещё одном преподавателе. Но Вера понимала, что благодарить за их трудоустройство она должна не рвение Короля к просветительству, а его чувства к доктору Джессике и саму Джессику, которая сумела правильно сыграть на этих чувствах в пользу своей подруги.

Как бы то ни было, это были счастливые месяцы. У Веры стали снова отрастать волосы, с коротким ёжиком на голове она была похожа на подростка, чуть ли не ровесника Хынга. Один раз от Джессики она услышала непонятное слово «лейкемия», но переспрашивать, что этот диагноз значит и каковы её шансы выжить, Вера не стала — слишком тревожно смотрела на неё подруга-доктор, не перестававшая пичкать её пэтэйтуином. Не разделяя пессимизма врачихи, Вера появление волос восприняла как добрый знак, а значит, у неё есть ещё время, и ни одной отпущенной ей минуты она уже зазря не потратит. Больше её тревожило состояние Вячеслава. Он уже мог кое-как передвигаться по Резервации без посторонней помощи — по эскизу Джессики местный мастер из деревянных чушек и системы кожаных ремней соорудил ему протезы. Зато слово «туберкулёз» для Веры толковать нужды не было, и Джессика диагноза этого не скрывала. Лекарства, приобретённые давно в Республике, уже заканчивались; а то, что могли сделать Джессика и её помощники из собранных под землёй и на Поверхности грибов, лишайников и трав, не лечило от туберкулёза. Он сильно кашлял, иногда с кровью, худел, но не терял бодрости духа. Порой он казался ребёнком, который вроде бы и знает о том, что все люди умирают, но в то же время считает смерть чем-то далёким, к себе не относящимся. И Вера с ним не говорила ни о его болезни, ни о том, чем она может закончиться. Они оба были охвачены тем делом, которым занимались.

Днём они учили детей. Смышлёные негритята, чуждые расовых предрассудков своих родителей, с удовольствием посещали уроки своих новых учителей. Несмотря на то, что Король был образованным человеком, наставником он был скучным, и только за счёт авторитета и чрезмерной строгости ему удавалось удерживать на себе внимание детей. Теперь же ребята с жадностью ловили каждое слово, срывавшееся с губ Веры и Вячеслава, которые старались не только научить их азам чтения, письма и счёта, но во время каждого урока уносили их далеко за пределы их маленькой Резервации, в далёкие времена, к далёким странам и далёким мирам. Им двоим удавалось этих маленьких смуглых человечков поставить в центре необъятной Вселенной, временно сузившей свои границы до их маленького поселения, но всё так же лежащей у их ног и зовущей покорять и делать новые открытия. По вечерам собирались взрослые. Не все из них искренне хотели получить новые знания: кто-то шёл от безделья, кто-то — чтобы зарисоваться перед кингом, кто-то специально искал крамолу в речах пришлых, чтобы потом её использовать против них. Но никто не мог оставаться равнодушным к тому, что рассказывали эти люди, и главное — к тому, как они это рассказывали. Кинг когда-то просто втолковывал информацию, которую считал важной, а потом проверял её знание у своих учеников. Вера и Вячеслав никого не проверяли, но умудрялись так изложить материал, что слушающим казалось, что об этом новом они и сами уже догадывались, а может быть, даже знали, просто подзабыли, и теперь преподаватели лишь освежали их память. И учителям тоже было очень интересно вливать в мозги этих людей новую информацию. Вера представляла себя неотделимым звеном в растянувшейся на тысячелетия цепочке учёных, книжников и учителей, передававших будущим поколениям знания, накопленные поколениями прошлыми. Причём она чувствовала себя звеном в самой тонкой части этой цепочки: она, Вячеслав, да где-то ещё диггеры были, пожалуй, теми немногими в Муосе, а может быть, и во всей Вселенной, кто упрямо пытался протащить в дикое будущее наследие прошлых веков. Кто знает, быть может, кто-то из этих черноголовых слушателей также будет делиться полученными от них знаниями со своими учениками, а те — со своими, и так эта последовательность не прервётся и когда-нибудь в будущем приведёт к новому бурному расцвету цивилизации. А если нет… Тогда надежда только на «Начала».

«Начала» занимали всё свободное от обучения детей время Веры, Вячеслава и Хынга. Впрочем, у Хынга на это было больше времени — всё, что преподавали Вячеслав и Вера, он давно знал, а для преподавания он был слишком мал. Было удивительно, как этот подросток, пришедший из одного из самых диких племён Муоса, неутомимо и грамотно делает работу, сомнений в важности которой не испытывал ни секунды. У Хынга были отличные художественные задатки и, к тому же, он был очень аккуратен. Именно он из специальных пластиковых заготовок, реквизированных верой в типографии Улья, изготавливал специальные печатные знаки — те, которых не было в принесённых из Улья шрифтах. Он же вырезал пресс-формы для гравюрных иллюстраций. Бумаги у них было предостаточно — в самый последний торговый поход Саха и Паха на все муони, заработанные ими за последний год в спецназе, приобрели большой рулон бумаги, который вдвоём едва притащили в Резервацию. Муони уже стали обесцениваться, но ещё ходили, зато бумага после закрытия типографии стала одним из самых неходовых товаров, и владелец целлюлозной мастерской с удовольствием её продал за бесценок. Вскоре первые страницы будущей книги вышли из-под ручного типографского пресса. Отпечатав полсотни экземпляров одного разворота, они приступали к следующему…

Они бы работали и ночью, но в поселениях шум после отбоя не приветствовался. Поэтому они укладывали Хынга и под его тихое мирное сопение шептались, попивая чай из всё той же заветной кружки. Дрянное местное пойло из туннельных лишайников не шло ни в какое сравнение с тем ароматным напитком, который готовил когда-то Вячеслав в своей лаборантской. Важен был не чай, который они едва надпивали, а передаваемая из рук в руки кружка, обладавшая возможностями машины времени, забрасывавшей их на несколько часов в далёкие-далёкие времена и в далёкую университетскую лаборантскую. А потом они ложились под одно одеяло и, крепко обнявшись, ещё долго не могли заснуть, скупясь тратить на сон эти драгоценные мгновения пребывания друг с другом. Дальше объятий они не заходили, какой-то непреодолимый барьер не пускал их на последнюю ступеньку их супружеских отношений. Быть может, Вячеслав видел проблему в их разнице в возрасте, своей болезни и в обрубленных ногах. Может быть, Вера боялась по своей вине нарушить пророчество о Деве-Воине на тот случай, если это предсказание всё-таки о ней. А может, они оба понимали, что возможное появление ребёнка просто немыслимо для них обоих в сложившейся ситуации.

Первые пятьдесят экземпляров книги были готовы. Они мало походили на обычные брошюрки, издававшиеся в типографии Республики, и даже на те красивые старинные книги, которые производили древние. Эта книга не должна быть слишком большой и приметной, чтобы бросаться в глаза поколениям наступившей дикой эпохи. И при этом её размеры позволяли вместить объём информации, достаточный для того, чтобы приподнять человекообразного до уровня Человека, оживив его наследственную память и заставив работать кору головного мозга, забросив в неё начальный уровень знаний. Каждый квадратный сантиметр каждой страницы этого творения был заполнен информацией: знаками, смайлами, буквами, цифрами, иллюстрациями. Причём всё было спроектировано предельно органично, каждая страница была интеллектуальным гарпуном, метящим прямо в мозг. Они даже сэкономили на полях, а вместо обычного переплёта, пожирающего значительную часть листа, использовали в каждой книге пять скрепляющих колец из дорогой нержавеющей стали, на которые были нанизаны листы книги. Сами кольца крепились к обложке-коробке из такой же стали. Коробка замыкалась на защёлку, механизм открытия которой был не слишком сложен даже для простолюдина, но в то же время непосилен для человека, скатившегося до уровня животного. Закрывающаяся металлическая обложка, запирающий механизм и переплёт создавались учениками кузнеца — Сахой и Пахой. Внешне книга напоминала серебристую коробку с чеканкой, которую с равной степенью можно было принять за обычную безделушку, интерьерное украшение или ритуальный атрибут религиозного культа. Но стоило правильно потянуть пару едва выступающих кнопок-тумблерков, и крышка коробки отщёлкивалась, открывая чуть более пяти сотен водостойких страниц, испещрённых знаками, текстом и мелкими гравюрками.

После гражданской войны в бригадах диггеров, поставившей под угрозу выживание этого народа и сохранение Поэмы Знаний, «Начала» стали единственной надеждой на сохранение знаний для будущих поколений. Вера и Вячеслав понимали, что, несмотря на все их хитрости, подавляющему большинству экземпляров «Начал» суждено быть сожжёнными в кострах, разломанными и разорванными, а может быть, просто потерянными, выброшенными и забытыми. Даже если какая-то часть экземпляров сохранится у выживших племён, это ещё ничего не значит — они могут просто бесцельно валяться веками в их пожитках, либо исполнять роль подставки для чего-либо или стать неприкосновенным религиозным атрибутом. Даже если всё-таки найдётся какой-то смышлёный дикарь, который справится с нехитрым замком и откроет эту книгу, наиболее вероятно, что маленькие гибкие кожицы на металлических кольцах его совсем не увлекут — он выбросит, а то и со злобой уничтожит выстраданное ими творение. И всё же оставалась надежда на то, что кто-то когда-то увидит в чёрточках, точках, смайлах и крошечных рисунках на первых страницах какой-то смысл, заинтересуется и поймёт несложную логику этой системы изображений. Тогда уже вряд ли этот любопытный дикарь сможет остановиться. Он будет штурмовать страницу за страницей и вскоре овладеет чтением и счётом, получит представление о происхождении и строении Муоса, планеты и Вселенной, узнает основные физические законы и алгоритмы логики, освоит азы практически всех отраслей знаний. Даже Джессика приняла участие в создании «Начал» — ею были заполнены три двухстраничных разворота книги, на которые она вместила изображение человеческого тела с расположением и назначением органов, основы гигиены, способы остановки кровотечения, предотвращение заражения, изображения нескольких целебных растений и грибов с описанием их фармакологических свойств, последовательность создания изобретенного ею антибиотика.

2

— Вам надо уходить, Вера. Ради вашей безопасности нужно срочно уходить из Резервации.

Если смелая Джессика говорила об опасности, значит эта опасность была налицо. И несмотря на сильно округлившийся живот, она переживала сейчас не о себе и даже не о том, кого собиралась через пару месяцев подарить кингу. Она тревожилась о подруге и тех, кто был так дорог её подруге.

— И дело не в кинге. Эрик — человек слова, и раз пообещал, что вас никогда не изгонит, значит так оно и будет. Но Кинг уже для многих здесь не авторитет. Долгие годы благополучия и спокойствия, которые он обеспечивал своим подданным, ими забыты при первом же серьёзном испытании. В наступившем голоде все винят только кинга. Вернее, винят вас, белых, которых кинг пустил в Резервацию.

— Но как же так, Джессика? Мы же учим ваших детей, и они с удовольствиям приходят на занятия. Как же их родители могут что-то плохое замышлять о нас? А близнецы? Ведь без них бы Резервация не выстояла в стольких схватках с бандами. И они женились на ваших девушках, Сара скоро родит от Пахи; а Линда скоро уж понесёт от Сахи, если уже не понесла.

— Всё это так. Но уж так устроен человек, что когда становится очень плохо, ему обязательно надо найти виноватого. И обычно виноватыми назначают тех, кто хоть чем-то не похож на большинство. И ещё этот Бил. Он ненавидит нас всех: тебя, твоих друзей, меня, Эрика, жён Сахи и Пахи. Когда-то ещё подростком он пытался ухаживать за мной, но мне было противно его плещущее через край самодовольство, и я сразу же сказала «нет». Потом я перешла ему дорогу, поступив вместо него в Университет. Потом твои Саха с Пахой в первой же схватке обнулили его былые заслуги как командора Резервации. Он уже почти не скрывает, что на королевском троне видит себя. Но так сложилось, что ему трудно найти в себе хоть одно преимущество перед Эриком. Поэтому Бил пытается использовать ваше присутствие здесь, выставляя его как предательство кинга. До голода на его злобный скулёж не обращали особого внимания, но сейчас многие стали к нему прислушиваться. Я уверен, он ждёт удобного момента, чтобы уничтожить вас, кинга, быть может, и меня…

Вера давно это понимала и видела сама. Джессика была на сто процентов права, и этот диалог Вере нужен был лишь для того, чтобы Джессика озвучила мысли, уже давно её мучавшие. Она замечала, как за последнее время к ним изменилось отношение мавров. Некоторых детей родители не пускали на занятия, особенно после того, как маленькая Эмми упала в голодный обморок прямо во время урока, как будто в этом была вина учителей. На занятия «вечерней школы» мулаты перестали ходить вообще. Опасность нападения почти миновала — достаточно сильных банд, которые смогли теперь сломить сопротивление местной дружины уже, похоже, просто не существовало. И под предлогом этого Паха и Саха остались как бы не при делах. Они организовали маленькую кузню и поначалу были очень востребованы, но теперь их дело игнорировалось всеми; единственным их заказчиком оставался Вячеслав. И здесь мулаты как будто хотели подчеркнуть, что они уже не нуждаются в услугах белокожих воинов и кузнецов. Исходивший от резервантов холод коснулся не только близнецов, но и их жён; к ним относились чуть ли не как к засаленным общением с белыми. Особенно тягостным был момент получения пайка утром. Дежурный, раздающий скудные пайки, и выстроившиеся в очередь с котелками и мисками мавры с почти нескрываемой ненавистью смотрели на Веру, получавшую паёк на себя и двух иждивенцев. Иногда она слышала обидные реплики, суть которых сводилась к тому, что белые, мучавшие их столько лет, теперь их ещё и объедают. Вера бы никогда не терпела такого сама, ушла бы к диггерам или в какое-нибудь дальнее поселение. Но с ней был Вячеслав, который даже в пределах поселения едва передвигался на своих протезах. Ему нужен был покой и хоть какая-то пища. Даже за Хынга Вера не переживала. Он становился крепеньким юношей, неплохо усвоившим приёмы рукопашного боя, которым его подучивали Саха, Паха, а иногда и Вера. Вера понимала, что её пребывание тут ставит под угрозу не только белокожих гостей Резервации. Угроза нависла над беременной Джессикой, Эриком, жёнами близнецов.

— Ты, Джессика, как всегда, права, нам пора уходить.

3

— Вы же не будете отрицать действительность: Крах, о котором говорили в Центре, или Хаос, о котором пели диггеры, уже наступил. Погибли от войн, голода, болезней четыре пятых населения Муоса. Но смерть ещё не закончила свою жатву. Каждый выживший думает только об одном — как выжить самому; в лучшем случае, он ещё заботится о выживании своих близких. И просвета в этом мраке пока не видно, сколько это продлится — одному Богу известно. Я проходила по поселениям, где люди все, как один, обезумели; за год они успели позабыть человеческую речь. Среди них есть маленькие дети, но ничему, кроме выживания, их не учат. Если кому-то в Муосе суждено выжить, то следующее поколение не будет уметь писать и считать, словарный запас у них будет исчисляться несколькими сотнями слов. Но пройдут десятилетия или, быть может, столетия, и падение закончится. Наши потомки, почувствовав ногами дно ямы, начнут робко подыматься из состояния дикости. И им придётся проходить весь путь заново: изобретать колесо, огонь, простейшие механизмы, арифметику, письменность, медицину. На это может уйти сотни тысяч лет. А может случиться катастрофа, с которой невооруженные знаниями люди справиться не смогут. И тогда человек бесследно исчезнет.

Вера смотрела на отрешённые лица этих людей, случайно собравшихся возле одного костра. Станция Пролетарская стала похожей на адское пепелище — обугленные остовы жилищ, чёрные стены, тут и там валяются обгоревшие человеческие черепа и кости. Лишь на потолке каким-то чудом почти не повреждённой сохранилась живопись партизанских художников, увековечивших несколько десятилетий истории Муоса. В пятнах сажи герои прошлого смотрели на творящееся внизу с каким-то грустным недоумением. Вряд ли кто-то найдётся в ближайшую сотню лет, кто решит заполнить последние несколько метров потолка изображением людского безумия, уничтожившего этот подземный мир.

Станцию восстанавливать было некому, а заселять было незачем. Правда, где-то в тёмных углах слышалось топтание нескольких местных обитателей. Кто они — чудом выжившие в пожаре партизаны или кто-то из пришлых — понять было невозможно. Одежды на них почти не осталось, а тела были покрыты сажей и коростой от кожных болезней. Теперь они уже мало походили на людей, даже бегали они как-то согнувшись, как будто собирались встать на четвереньки. Чувствовалось, что они со злобой поглядывают на собравшихся у костра, но нападать на такое количество своих сородичей они опасались и поэтому опасности пока не представляли.

Те, кто сидел возле костра, казалось, не слушали Веру вообще. Они завороженно смотрели на костёр, будто пытались сжечь свои невесёлые мысли в языках пламени. Вот два парня, сидящие по бокам от молодой беременной женщины. В их испачканных комбезах угадывалась военная униформа, в ножнах у каждого было по мечу, а за спинами — арбалеты. Скорее всего, это были бывшие асмейцы, наверняка успевшие пролить немало крови. Кто для них была эта беременная женщина — сестра, случайная попутчица, жена одного из них или пленница, исполняющей обязанности наложницы их обоих, — понять было невозможно. Они никак не общались и не проявляли никаких эмоций ни друг к другу, ни к окружающим.

Женщина с мальчиком лет шести, очень худым и бледным, скорее всего, чем-то больным. Пожилой мужчина со смешным жёлтым чемоданом за спиной, которым он очень дорожил, потому что не снимал его даже сидя у костра. Остатки чиновничьего комбинезона выдавали в нём бывшего инспектора, обитателя Улья.

Парень и девушка лет двенадцати с одним на двоих партизанским арбалетом. Они держались за руку, как будто боялись друг друга потерять.

Девчонка лет десяти в диггерской юбке и с одним секачом, да и то, сделанным не так добротно, как те орудия убийства, которые и сейчас висели в чехлах на Верином поясном ремне. Под руки у неё была повязана широкая тряпка, закрывавшая верхнюю часть туловища. Один глаз перевязан серой повязкой — скорее всего, под грязной тряпицей скрывалась пустая глазница. Она одна с одним секачом нарушила правила ношения одежды диггеров, это могло означать только одно — её бригада погибла, а других диггеров ей найти не удалось. Вероятно, она была начинающим диггером, каких много набирали в бригады после войны с Республикой из сирот и беспризорников. Но её диггерское восхождение уже закончилось, она в нём разуверилась и просто не знает, что делать дальше.

Ещё одна женщина с повязанным на голове платком, который скрывал лишь часть страшного гноящегося ожога, охватившего правую часть лица и шеи. На руках она держала свёрток наподобие спеленатого младенца. Вот только младенец ни разу за всё время не пошевелился и не подал и звука. Рассмотреть личико младенца было невозможно — женщина прижимала свёрток к своей груди, раскачиваясь в такт какой-то песне, беззвучно напеваемой ею одними губами.

Здесь было ещё несколько неприметных личностей, одежда, аксессуары, примитивные украшения, причёски и акцент которых выдавал в них жителей Востока, бывших американских территорий, независимых поселений.

Все они бежали от войны, голода и смерти. Одни шли в Улей, надеясь нарваться на какой-нибудь склад, об изобилии которых ходили слухи. Другие бежали из голодного Улья в отдалённые поселения, где могло ещё теплиться сельское хозяйство, а значит, может найтись и еда. Кто-то просто брёл вперёд, надеясь найти место, где сохранились человеческое тепло и покой. До Краха их жизнь не была беззаботной, но то, с чем они столкнулись сейчас, напоминало блуждание по аду. Сейчас они одни из самых сильных людей Муоса, потому что до сих пор были ещё похожи на людей. Они не позволили себе свалиться в беззаботное сумасшествие, как те, кто сейчас шуршал по углам. Им хватило воли, чтобы идти вперёд, а не прилечь в каком-нибудь грязном углу в ожидании смерти. Они воздержались от искуса уйти в небытие, повесившись или перерезав себе вены. Вере было неведомо их прошлое, как и не было известно, проживут ли они ещё несколько дней. Но по сравнению с теми, кого она увидела в этом своём последнем путешествии по Муосу, эти люди казались самыми человечными.

Уже дней десять, как она и Паха покинули становящуюся для них совершенно чужой Резервацию, чтобы найти какое-нибудь пристанище. И пусть оно не будет сытым и уютным, лишь бы они могли там спокойно жить и делать то дело, которым всех их заразил Вячеслав. Саха остался в Резервации охранять до их возвращения Вячеслава, Хынга, Сару и Линду.

Сначала Вера направилась к диггерам, и поэтому они вынуждены были пересечь половину Муоса. Почему-то Вера была уверена, что Жак не откажет им в пристанище, тем более что трое из шестерых беженцев, о приёмке которых будет его просить Вера, — в прошлом тоже диггеры. К тому же, они прихватили с собой «Начала» — почти все, которые к этому времени удалось напечатать. Вера рассчитывала их оставить у диггеров — это ей казалось самым правильным и эффективным способом распространения книги по Муосу. Любая вещь, переданная в поселения диггерами, которые давно слыли таинственными дервишами, приобретала бы значение ценного артефакта и хранилась бы в поселениях с повышенной бережностью.

Но диггеров нигде не было. Все известные ей диггерские поселения были взломаны во время войны и после этого не заселялись. В глубоком убежище, где она последний раз видела Жака, также никого не было.

Уже уходя из Ареала, в одном из переходов она увидела несколько трупов. Несмотря на то, что они были обглоданы крысами и обсосаны слизнями, беглый осмотр дал Вере страшную догадку. Все убитые были в диггерских юбках, и на костях всех оставались следы от диггерских секачей. Это могло означать только одно — диггеры убивали диггеров. Почему самый психологически крепкий и мирный народ Муоса, остававшийся единым даже во время страшной войны с Республикой, заразился всеобщим безумием, Вера не могла понять. Но факт оставался фактом — если кроме этой одноглазой полудиггерши где-то ещё остались бригады, с ними тоже небезопасно. А раз небезопасно нигде, им подойдёт любое место вдали от людей. И она уже знала, куда всех поведёт, и с этой мыслью возвращалась назад.

Вариант с распространением «Начал» через диггеров отпал, а возвращаться с нерозданными книгами Вера не хотела — это бы сильно огорчило Вячеслава. Поэтому она решила заняться распространением сама. Это оказалось очень непросто: в одни забаррикадированные поселения их не пустили, в другие некому было впускать, потому что там все погибли или умерли, или одичали настолько, что общаться с ними было невозможно. Из третьих поселений выгнали, подозревая в странной просьбе принять в дар книгу какой-то опасный подвох. А в одном поселении местный вождь разорвал их творение прямо у них на глазах, а потом с дурацким уханьем прыгал, сминая под ногами отчеканенную коробку.

В некоторых опустевших поселениях Вера прятала по одному экземпляру книги под кучи мусора или в труднодоступных местах. Если когда-то сюда придут люди и начнут убирать мусор или внимательно осматривать все углы, наверняка они найдут красивую коробку и, быть может, решат оставить её у себя.

А теперь на этой обезлюдевшей сгоревшей станции случайно собралось полтора десятка разных людей. Именно людей во всех смыслах этого слова. Несмотря на отрешённость, в их глазах не было безумия. Несмотря на отсутствие дружественности друг к другу, на их лицах не читалось и ненависти. Наоборот, какая-то прохладная благодарность за то, что они вот так вот молча могут посидеть рядом, обеспечивая на время друг другу безопасность. Эти люди ещё шли вперёд, а значит имели шанс куда-то дойти. И Вере безумно хотелось, чтобы эти люди выжили, чтобы они дошли до своей цели и нашли пристанище и покой. Уже в который раз её переполняло чувство, совершенно чуждое этому свирепому миру, — ей было жаль людей. И это была не какая-то сопливая сентиментальная жалость; это чувство было сродни тому, которое она испытывала к своим давно погибшим родным, к Вячеславу и Джессике, к Хынгу и близнецам. Конечно, каждый из её близких вызывал у неё разные эмоции, но её отношение к этим людям объединяло одно — она их ЛЮБИЛА и готова была положить за них свою жизнь. И этих своих случайных знакомых, чьих имён она даже не знала, она тоже ЛЮБИЛА. Она любила этих людей, лишь на пару часов ставших ей ближними.

Но чем она могла помочь этим несчастным, таким же несчастным, как и она сама? Чем могла бы облегчить их путь? Она не может их ни защитить, ни накормить, ни дать совет; потому что сама еле ходит, голодна и не знает, как выживать дальше. Единственное, чем обладала она и чего не было у них, единственное, чем она могла поделиться со своими ближними, — это книжки в заплечном рюкзаке. И несомненно, она должна уговорить этих людей взять по одному экземпляру.

Стараясь вселить в них надежду, она вдохновенно продолжала свою речь:

— Я знаю одного великого человека, который предсказал всё это ещё давно. И он всю жизнь трудился над тем, как помочь людям в этой катастрофе. Вот это средство…

Вера достала одну из коробок из своего рюкзака, открыла её и бережно листнула несколько страниц.

— Эта книга может храниться очень долго в любых условиях. Она может пережить нас с вами, а может быть, наших детей и внуков. И кто-то когда-нибудь в далёком будущем откроет эту коробку и начнёт листать страницы. И этот человек без посторонней помощи сможет научиться читать, а затем получить азы знаний об этом мире. Он сможет учить по этой книге своих детей и соседей. Закрыв последнюю страницу, эти люди станут совсем другими. Они не смогут оставаться в состоянии животных, к которому катимся мы с вами, а начнут искать другие книги, которые наверняка ещё где-то останутся вокруг. Начнут целенаправленно изучать окружающий мир, механизмы, которые за ненадобностью брошены нами. И этим людям будет достаточно одного поколения, чтобы восстановить то, что мы разрушили за этот год. А быть может, они создадут другую, более правильную цивилизацию, потому что не захотят повторять наших ошибок.

Никто из этих людей не пошевелился и не проявился и тени любопытства, кроме пары равнодушных взглядов, брошенных на коробку, бережно удерживаемую этой странной женщиной, сопровождаемой крепким парнем с простоватым лицом.

— Какие будущие поколения, женщина? — наконец-то отозвался один из асмейцев. — Нам бы до утра протянуть, да до вечера продержаться.

— А если продержитесь? Если продержитесь до утра и до вечера, а потом ещё много-много дней? Допустим, проживёте вы ещё много лет, слоняясь по Муосу. И умрёте, успев родить детей. Что вы им оставите? Умение ловко охотиться на крыс и слизняков? Это нужно сейчас, а что потом? Неужели вас радует перспектива оставить после себя неисчислимую цепочку потомков, мало чем отличающихся от пожираемых ими грызунов? Неужели человек создан Богом для этого?

— Бог? Ха-ха! — неожиданно вскрикнула женщина со свёртком. — Она говорит про Бога! Если Он и есть, то я не должна Ему ничего. Мы с Шунечкой Ему ничего не должны.

Женщина на мгновение приподняла свёрток — и Веру передёрнуло. В свёртке действительно был спеленан ребёнок, только давно умерший. Женщина не обратила внимания на реакцию Веры и продолжала кричать:

— Вот что сделал твой Бог! Оглянись вокруг, посмотри на меня, на Шунечку — вот работа твоего Бога!..

Женщина кричала что-то ещё, но Вера её не слушала. Какая-то страшная истина открылась ей, как противоположность того, что доказывала эта женщина. И она, подобно этой несчастной, дальше говорила сама с собой:

— Нет, это не Бог. Бог дал нам свободу. А всё, что вокруг — это сделали мы. Это сделала я! Это моя работа! Я распорядилась своей свободой в угоду своей гордыни. Я убила лесников, убила диггеров, развалила Республику, убила вашего Шунечку. Всё это — из-за меня… Бог посылал мне вестников: Антончика, Зозона, Паука, Идущего-По-Муосу, Зою, а ещё раньше — моих родителей. Они меня предупреждали, говорили остановиться. Но я их не слушала, я шла напролом, и вот что из этого вышло… Простите меня… простите… простите… простите…

Эти люди сейчас ей казались святыми по сравнению с нею, оставившей полчище трупов на своём пути. Она давно не видела священников или капелланов, и исповедаться ей было некому. Когда-то давно, требуя суда диггеров над собой, она тоже была не совсем искренна — это был больше психологический ход, чтобы вызвать к себе доверие тех, кого предала и в помощи кого она сейчас нуждалась. А теперь всё было по-другому: сидящие напротив неё страдальцы — вот перед кем она должна исповедаться; вот те, кто совсем не должен, но может её простить.

Слёзы потекли из Вериных глаз, её ноги подкосились и она стала на колени перед этими последними, быть может, людьми умирающего подземного мира. Но никто из них не понял, о чём твердила Вера, никто не придал значения её слезам и словам, отнеся это на обычный нервный срыв. Лишь юная партизанка, выдернув ладонь из руки своего спутника, подскочила к Вере, присела к ней и стала ласково, словно младшую сестру, гладить рукой по мокрым щекам:

— А вы поплачьте, поплачьте. Мне мама говорила, что когда плохо, надо наплакаться вдоволь, пока голова не заболит… Нам всем сейчас тяжело, но должно же быть когда-то лучше, потому что хуже уже вроде бы быть и не может…

И удивительно, грязные ладони и простые слова этой пацанки действовали лучше любой диггерской медитации. Эти люди не поняли, что она хотела им сказать, но если бы небесам надо было её сейчас покарать, это непременно случилось бы, а раз этого не случилось — значит, не пришло для этого время.

— Подарите мне эту книгу, пожалуйста.

Вера удивлённо посмотрела на беременную женщину, которая до этого, как восковая скульптура, совершенно неподвижно сидела между двумя былыми асмейцами.

— Когда подрастёт мой сынок, мы будем учиться по ней читать. Ведь можно по ней учиться читать сейчас? Необязательно ждать долго-долго?

Женщина приветливо улыбалась, ласково поглаживая рукой свой живот. Асмейцы посмотрели на неё удивлённо, но без злобы. Почему женщина была уверена, что у неё родится именно мальчик, было непонятно. Но лицо её излучало уверенность не только в том, что это будет мальчик, но и в том, что с ребёнком непременно будет всё хорошо. Временную растерянность Веры женщина расценила по-своему:

— Нет-нет, вы не думайте. Я сберегу книгу, обещаю вам. И мальчика своего научу её беречь. Дайте, пожалуйста.

Вера положила в протянутые руки женщины коробку, и та быстро её притянула к себе, прижала к животу и стала поглаживать, улыбаясь чему-то своему, непременно доброму и хорошему.

— Мам, я тоже хочу эту книжку. Попроси у тёти, мам. Колька обещал научить меня читать, но Кольки больше нет. Попроси, мам.

Вера, не дожидаясь, пока женщина решится, сама достала из рюкзака «Начала» и протянула её матери мальчика. Но малыш, испугавшись, что мама не захочет взять или тётя передумает отдавать книгу, сам выхватил её из рук Веры.

— Знаете, я не успела выучить до конца Поэму Знаний, а все из нашей бригады погибли. Я бы тоже взяла одну — это ведь что-то вроде Поэмы Знаний? Так ведь?

— Любопытная вещица, я бы приобрёл один экземплярчик, — поддержал инспектор маленькую диггершу.

Вскоре десяток экземпляров разошлись по рукам этих людей. Они не спешили прятать их за пазухи, в свои мешки и чемоданы. Они внимательно рассматривали чеканку коробки, открывали крышку, перелистывали необычные страницы. Они даже делали редкие комментарии, в общем-то, одобрительные.

Кто-то из них вскоре умрёт или погибнет. Кто-то разуверится и в бешеном приступе начнёт выдёргивать каждую страницу «Начал», а потом с садистским наслаждением рвать их на мелкие кусочки. Кто-то злобно выбросит книгу после того, как её не удастся обменять и на кроху пищи. Это будет потом. А сейчас эти люди на мгновение стали единой общностью, почти что тайным орденом, которому поручено вынести в грядущее эти шкатулки с сокровенными знаниями.

4

Почти год Вера не покидала Резервацию. Жизнь в относительном спокойствии, малоподвижности, под заботливым наблюдением Джессики, пичкавшей её своими новыми фармакологическими изобретениями, создало мнимую иллюзию того, что она почти здорова. Насколько эта убеждённость не соответствовала действительности, Вера почувствовала в этой своей вылазке во внешний Муос. Она очень быстро уставала, ноги стали неимоверно тяжёлыми и порой Пахе приходилось её едва не нести на руках. После нескольких сотен шагов её давило в груди и невыносимый шум в голове заставлял её чаще останавливаться, чтобы присесть, а то и прилечь. Она чувствовала себя старухой, а впрочем, внешне она такой и становилась.

И всё же сквозь шум в голове она услышала того, что не почувствовал вполне здоровый Паха. Дав знак, она указала ему идти вперёд, а сама застыла в нише туннеля. И вскоре услышала сзади едва слышное шуршание диггерской походки, вернее, это была походка кого-то, старающегося быть похожим на диггера или же начинающего диггера.

Так и есть! Она перехватила потянувшуюся к единственному секачу руку одноглазой девчонки и прижала её к стене.

— Следишь?

Перепуганный подросток хлопал длинными ресницами своего единственного глаза:

— Нет… То есть, да…

— Зачем?

— Возьмите меня с собой.

— Зачем?

— Не знаю, просто я хочу быть с вами.

— Почему?

— Потому что вы делаете правильно.

— Что правильно?

— Ну эта книжка… Я тоже хочу так, как вы… Ради будущих поколений…

Эта маленькая калека отнюдь не добавляла им бонусов в выживании. Можно было представить, что бы сказали мавры, приведи она в Резервацию ещё и эту девочку. Но этот большой серый глаз светился такой надеждой. Она напомнила Вере её саму много лет назад, ищущую Истину в потёмках. Верино замешательство девочка расценила как шанс:

— И вы не думайте, что я вам обузой буду. Я же диггер и многое могу — я сильная. И на глаз не смотрите, я его не просто так — в бою потеряла. В неравном бою. До конца дралась.

— А секач где дела, сильный диггер? Ведь диггер с одним секачом — не диггер. У меня их, например, два, как положено.

Вера достала свои два зачехлённых секача. Девочка виновато потупила взгляд, жалобно чмыхнула носом, но не заплакала.

Направляясь дальше, Вера спросила:

— А имя у тебя, диггер, есть?

Девочка поняла продолжение разговора, как согласие Веры взять её в попутчицы. Она быстро подбежала, поравняла с Верой и почтительно, но не заискивающе ответила:

— Конечно, есть! Светлана!

— О! Светлана! Тебя так папа с мамой назвали в честь любимой Присланного?

— Нет! Вернее, да. В честь той самой Светланы. Но меня так назвали не родители, мама меня назвала Кристей. Но я, когда встала взрослой, сбежала из дома и решила назвать себя Светланой, чтобы совершить подвиги во имя любви и во имя Муоса!

— Ух ты, — не сдержала улыбки Вера. И, глядя сверху вниз, с напускной серьёзностью спросила: — И когда ж это ты, Кристя-Светлана, стала взрослой?

Не уловив иронии, девочка ответила:

— Да уже полтора года как. Я сначала в Центр пошла, хотела там в спецназ или в армию вступить. Ведь самые главные подвиги военные делают. Но мне сказали, что малых, да ещё девок, туда не берут. Была одна там такая в порядке исключения, потом даже офицером стала, но её в следователи забрали и что дальше с ней — неизвестно. Я давай расспрашивать, как, мол, она стала таким исключением. А мне по секрету и сказали, что из диггеров пришла, драться хорошо умела и поэтому её взяли. И тут я говорю себе: «Светлана, ты станешь диггером, а потом пойдёшь в армию!». Но как попасть к диггерам, если с ними война идёт, а?

— И как же? — уже совсем заинтересовалась Вера неожиданным рассказом девочки.

— А я дурочкой прикинулась!

— Дурочкой? — не поняла Вера.

— Ну да, дурочкой.

— Ах ты гарэза, — неожиданно встрял в разговор Паха. — Я ж цябе памятаю. Ты ж некалькі разоў на заслоны нашы натыкалася, усё «кіс-кіс» казала і коціка нейкага шукала. Я і сапраўды думаў, што дурнаватая. Мы ж нават табе ежу давалі.[37]

— Ой, а я вас, дядечка, тоже помню. Вы так же по-смешному разговаривали. А про котика… я это так придумала, чтоб не подумали, что я там бандитка или диверсантка какая. Я так пару месяцев походила-походила между вами и диггерами, а потом наконец на диггеров натолкнулась. Они меня не хотели брать с собой, вот как вы теперь. Но потом всё же согласились, и так я стала диггером. А вы, дядечка, не думайте. Я с республиканцами не дралась, мне ещё тогда секачи не выдали, а война с ними скоро закончилась и началось это…

Светлана погрустнела и действительно стала выглядеть немного старше.

— Что случилось с диггерами?

— Когда республиканцы ушли, все бригады собрались в Ментопитомнике. Бригадиры начали из-за чего-то спорить. Я ещё плохо выучила их обычаи и поэтому не совсем поняла, из-за чего они разругались. Из-за какой-то девки-солдата…

— Девы-Воина?

— Вот-вот. Одни доказывали, что пока эта дева у республиканцев, быть беде, а значит, её надо выкрасть. Новый бригадир бригадиров тоже так считал. Он был за то, чтобы продолжать войну с Республикой, потому что от неё одно зло. Другой бригадир — Жак — кричал, что если эта тётя, из-за которой они спорили, выбрала быть с Республикой, они все должны с этим смириться и ни с кем воевать не нужно. За Жака тоже было много диггеров. И Зоя была за Жака. Чем они дальше ругались, тем злее становились. А потом похватали секачи и начали драться. Мне даже сейчас страшно вспоминать, что там делалось…

— Глаз ты тогда потеряла?

— Нет. Я тогда была безоружна, поэтому меня никто не трогал. Жак со своими всё же вырвался из Ментопитомника. Но половину диггеров тогда полегло, их дней пять потом хоронили. Потом Антончик нас собрал и сказал, что когда-то у диггеров уже было разделение и Великая Марго выступила на стороне правых диггеров. Теперь настал такой же момент, и этот раскол они должны прекратить. Все бригады оказались неполными, и поэтому секачи давали всем, кто их мог удержать в руках, даже мне. Мы стали отыскивать бригады раскольников. Наконец, набрели на бригаду Жака… Я даже в стойку не успела стать, как тётя-диггер из бригады Жака ткнула мне своим секачом в глаз. Что происходило дальше, я не видела — просто сидела в углу, закрыв лицо руками. А когда решилась убрать руки, то оставшимся глазом увидела только трупы. Бригадира бригадиров убили, а Жака и ещё некоторых из его бригады не было. Значит, они победили и ушли, а меня не тронули. Секач один мой тоже они зачем-то забрали. Там я его нигде не нашла, а секачи убитых забирать нельзя. Без глаза и без секача я побродила ещё по Ареалу, но никого из диггеров не нашла — Ареал я не очень хорошо знаю… Да и несильно мне уже хотелось к диггерам возвращаться после всего, что я у них увидела.

То облегчение, которое на недолгое время коснулось Вериной души после её покаяния и слёз на Пролетарской, опять было засорено гадким запахом крови, непременно проливавшейся везде, где бы она не проходила. Теперь из-за неё, вернее, из-за этой диггерской легенды диггеры убивали друг друга. Она уже в который раз думала о том, что как бы здорово было, если бы её не было вообще. Чтоб она не родилась или умерла маленькой, или не была спрятана братом в том злополучном воздухоотводе…

Она ускорила шаг, отчего почти задыхалась. Дыхание её было тяжёлым, почти надрывным, но она заставляла идти себя быстрее. Они подходили к Резервации, и ей срочно нужно было увидеть Вячеслава. Ей нужно обнять его, крепко прижаться, и всё пройдёт. А потом они уйдут в то место, где им будет непременно тихо и спокойно. И они будут трудиться над «Началами», сколько бы не было отведено Всевышним им в этом мире. И она не позволит этим тоскливым мыслям ставить на колени её спокойствие.

Входные ворота Резервации долго не открывали, хотя она чувствовала, что кто-то там всматривается в перископную систему, сконструированную Сахой и Пахой и позволявшую наблюдать происходящее возле двери через незаметный глазок в потолке. Потом дверь медленно открыли и, морщась от направленного прямо в их глаза света, Вера всё же рассмотрела тех, кто их встречал. Она уже почти поняла, что произошло за время их отсутствия, но всё же, надеясь на какое-нибудь безобидное объяснение, спросила:

— Что здесь произошло? Вице-кинг Эдвард, что вы здесь делаете? Где кинг Эрик?

Вице-кинг Эдвард был главой второго поселения Резервации и по совместительству заместителем кинга Эрика. Он бывал часто по делам в первом поселении, но то, что именно он встречал у входа возвращающихся, не укладывалось в рамки его обычного рабочего посещения. Леденящее душу предчувствие самого страшного почти парализовало Веру. Едва двигая губами, она выдохнула:

— Что с Вячеславом?

5

Уход Веры с Пахой сдетонировал накопившуюся напряжённость в Резервации. Уже через несколько минут после того, как за ними закрылась выходная дверь, Бил ворвался к кингу Эрику. Он едва склонил голову вместо положенного поясного поклона, после чего негромко, но с нескрываемой злобой задал вопрос:

— Кинг, куда они пошли, эти белые?

— Пошли искать себе место для переселения. Тебя ведь очень раздражает их присутствие.

— И не только меня. Но если они ушли, то почему только двое?

— Я тебе уже сказал, они пошли искать место для переселения. Найдут, вернутся за остальными.

— Странно как-то. А почему бы им не пойти всем вместе? Идти веселее, да и безопасней как-то. И возвращаться ни за кем не надо — нашли себе новый дом и оставайтесь жить там.

— Ты же знаешь, с ними инвалид и этот мальчишка — не самая лучшая компания для дальней разведки.

— А тебе, кинг, мало наших инвалидов и наших детей с животами пухнущими, что ты за этих белых дармоедов сердоболишь?

— Бил, ты забываешься. Только из уважения к памяти о твоём покойном отце я пока оставляю без внимания этот твой тон. Когда-нибудь, быть может, ты станешь кингом и тогда сам будешь принимать решения. А сейчас оставь меня и запомни, что я не должен отдавать тебе отчёт в своих действиях, сынок…

— Твоя жена младше меня, поэтому её называй дочкой. А меня сынком мог называть только мой отец. А твои решения, кинг, не являются твоим личным делом, если они угрожают Резервации. Я уверен, что эти двое вернуться с белокожей бандой, чтобы вырезать всех, кто ими недоволен, и установить тут свою диктатуру. А может быть, ты этого только и ждёшь?

Эрик не сдержался, выкрикнув:

— Пошёл вон, щенок!

Неспешно направляясь к выходу, у самой двери Бил остановился, повернулся к кингу и с недоброй улыбкой произнёс:

— Разговор ещё не закончен, ваше величество….

— Эрик, я боюсь.

Джессика лежала на левом боку, свернувшись клубком. Она с детства любила спать именно так. Уже потом, став медиком, она узнала, что такой вариант позы для сна — самый неблагоприятный для здоровья, и, конечно же, стала спать на спине с небольшим валиком под затылком вместо подушки. А после свадьбы, перейдя в квартиру Эрика, она снова стала засыпать на левом боку, потому что… потому что справа ложился Эрик. Почему она согласилась стать его женой? Из-за того, что он был выгодной партией? Из-за того, что ей по возрасту давно пора было за кого-то выходить? Из-за Веры и её друзей? Наверное, все эти причины имели вес. Но уж точно «лав» тут была ни при чём, не испытывала она ни любви, ни страсти к этому человеку, как, впрочем, и ни к кому, и ни к чему не испытывала, кроме своей медицины. И дело не в том, что он был её чуть ли не вдвое старше, ведь для Веры и Вячеслава это совсем не создавало проблемы. Нет, Эрик был высокий, сильный, умный — всё, что обычно ценят женщины в мужиках, но всё это отнюдь не зажигало Джессику. И даже наоборот, её гордость претила ей вступать в необъявленное состязание всех холостячек Резервации за сердце кинга. Может быть, эта холодность и задела в своё время Эрика, терпеливо захаживавшего в лазарет по делу и без дела и оказывая пусть скромные, неброские, но совсем недвузначные знаки внимания. И однажды она без особого азарта сказала «да», а потом отступать было уже поздно.

Первая брачная ночь не принесла ей ничего, кроме боли и ещё большего разочарования в супружестве. А на вторую ночь, чтобы не повторять этот неприятный для себя опыт, она отодвинулась на краешек кровати и свернулась клубком. И была благодарна супругу за то, что он правильно истолковал этот её отворот и к ней не лез. На третью, на четвёртую и пятую ночь она, едва юркнув под одеяло, сразу отворачивалась. А он через полчаса или час, наверное, думая, что она спит, тихонько придвигался к ней и прижимался своим могучим телом, точь-в-точь повторяя изгиб её спины и ног и погружая своё лицо в пышную кучерявую копну её волос. А она делала вид, что спит. А через сколько-то ночей она не могла уже заснуть без этого тепла за своей спиной, и поэтому, не дожидаясь, пока он решит, что она заснула, сама прижималась к нему крепко-крепко. А иногда она поворачивалась к нему и отдавалась без особой страсти, но с чувством благодарности к этому сильному и доброму человеку, любящему её без внешнего проявлений эмоций, но так трепетно и так терпеливо. А потом, когда в результате этих бесстрастных ночей она почувствовала внутри себя зарождение новой жизни, пришло осознание счастья и, наверное, любви… Не той сопливой, похотливой или расчётливой любви её завистниц, которые до сих пор не могут ей простить того, что он выбрал её, а не их. А любви, основанной на благодарности и уверенности в человеке, который разделяет с нею супружеское ложе, который поверил в неё и стал о ней заботиться ещё задолго до того, как полюбил…

— Эрик, я боюсь, — повторила она, по привычке прижимаясь к нему всем телом.

Он положил руку на её округлившийся живот, почти полностью закрыв его своей широкой ладонью.

— Ты боишься Била?

— Нет. Вернее, и его тоже. Но больше всего я боюсь того, что сейчас происходит с миром, в который родится наш маленький.

— Он же родится в Резервации. У нас не может быть так, как во внешнем Муосе. У нас другие люди. Мы жили изгоями, привыкли чувствовать себя «своими среди чужих», мы ценим единство, и поэтому у мавров не может быть разделения, у нас не может произойти то, что случилось снаружи.

— Я спрашивала об этом у Веры, придёт ли Крах в Резервацию. И знаешь, что она мне ответила?

— Что?

— Ничего. Она ушла от ответа. Потому что врать не умеет, а правду сказать не захотела. Она могла хотя бы сказать «может быть», но не сказала даже этого. Вера, а значит, и её учёный муж, не сомневаются, что покой в Резервации — это лишь отсрочка.

— Всё будет хорошо, — не очень уверенно прошептал он, зарывшись лицом в её волосы.

Джессика знала, что кинг, как и Вера, не привык выдавать свои мысли. Наверняка ему рисовались не менее страшные перспективы грядущего, просто он в силу своей должности, положения супруга и будущего отца должен был её успокаивать и источать уверенность в завтрашнем дне.

— Я, Эрик, вот что думаю. Ты всю свою жизнь отдал Резервации: унижался, хитрил, рисковал в сложных играх с Республикой, каждый день спасая наши поселения от уничтожения; придумывал, как нам выжить среди ненависти к нам белых. Благодаря тебе, мы все ещё живы. Я лечила людей, придумывала лекарства и делала операции, без которых многие ныне живущие давно гнили бы в земле. И вот, если придёт Крах, умрём мы с тобой, умрёт наш маленький, умрут те, кого вылечила я, и те, которые выжили благодаря тебе. Это значит, что всё было зря? Мы зря старались, это никому не нужно?

— Нет, не зря. Добро неуничтожимо: когда ты служишь людям, добро накапливается в этом мире и никуда не исчезает из него. Даже если твои бескорыстные потуги окажутся неудачными или невостребованными, а плоды твоих добрых дел бесследно исчезнут во времени, само добро невидимым образом останется в мире и рано или поздно заявит о себе. Даже если о тебе не будут помнить, твоя любовь к людям всё равно навечно останется лежать на правой чаше весов добра и зла. Даже после смерти твоя светлая душа, моя Джессика, будет смело сражаться на белой стороне в битве Света с Тьмою.

Последние слова она дослушивала, улыбаясь. Её тонкая смуглая ладонь с длинными пальцами теперь лежала на мощной руке Эрика. Они никогда не говорили о таких вещах, да и вообще редко говорили. Он не стал её обманывать в своей уверенности в завтрашнем дне, и она была за это благодарна. А такие слова, какие сказал он, мог сказать только человек, рядом с которым не страшно даже умереть. И она, уже засыпая, благодарила Бога за то, что Он помог ей в своё время сделать правильный выбор и сказать Эрику «да».

Хлипкая дверь в апартаменты кинга Резервация слетела с петель. Она ещё не успела упасть на пол, а Эрик уже стоял в боевой стойке с мечом в руках между дверью и кроватью, закрывая собой Джессику, поджавшуюся в углу кровати, жмурящуюся от ярких фонарей и закрывающуюся одеялом. В квартиру властно вошёл Бил с мечом в руке. Кинг и в прежние времена неплохо владел мечом, а с приходом Сахи и Пахи он наравне с другими перенимал от них опыт ведения рукопашного боя и во время стычек с бандами сам вёл в атаку своих людей. Этого нельзя было сказать о Биле — от природы он был силён, но тренировки игнорировал и во время боев никак себя не проявил. У Била не было против Эрика никаких шансов, но вместе с ним в квартиру вошли пятеро мавров со взведёнными арбалетами.

— Отдай оружие, Эрик. Ты же не хочешь, чтобы арбалетная стрела пригвоздила к кровати твою красавицу-жену?

В подтверждение его слов двое мавров отошли в сторону от Эрика и навели арбалеты на Джессику. Эрик медлил.

— Я знаю, Эрик, что ты боялся меня и кое-что предпринял на такой вот случай. Но Джерри вовремя поделился с нами информацией о твоих потугах к сохранению собственной задницы, и те, кто тебе должен был прийти на помощь, уже связаны.

Из-за бившего в глаза яркого света фонарей Эрик не сразу рассмотрел, что среди вошедших заговорщиков был и Джерри — один из тех, кому он больше всех доверял. Он догадывался о том, что Бил что-то затевает, и поэтому с самыми преданными людьми, вернее, теми, кого считал самыми преданными, разработал план подавления возможного бунта. Джерри его предал, а значит все, кто мог прийти к нему на помощь, уже схвачены.

— Джерри, ты мне был, как брат. Что он тебе пообещал? Должность вице-кинга?

Джерри предпочёл отмолчаться, опустив глаза, но свой арбалет не отвёл. Бил с недовольством заметил нерешительность перебежчика, со злобой выкрикнул:

— Ну так что: нам стрелять или как? Решай быстро.

— Обещай, что Джессику не тронете.

Бил понял, что кинг сдаётся, и тут же самодовольство вновь охватило его:

— А это всё зависит от вас обоих. Но торговаться я с тобой не намерен — бросай меч и выходи.

Как только Эрик бросил на пол меч, его тут же схватили под руки и потащили в холл. Почти так же бесцеремонно, не дав одеться, в одной ночной рубашке туда повели Джессику. В центре холла уже лежали связанными те, кто должен был прийти на помощь Эрику. Сюда же вытащили безногого Вячеслава, не дав ему прицепить свои протезы, и Саху, скрутив его ремнями особенно сильно. Несмотря на ночное время, в холле был включён свет, и сюда сходились сонные резерванты, которых выгоняли из их квартир. Бил насчитал десятерых бунтарей. Кроме Джерри, как минимум о пятерых он никогда бы не подумал, что они могли участвовать в заговоре. Те, кто ещё вчера совершал ритуальные поклоны при встрече с ним, теперь грубо ударяли его ногами по лодыжкам и, давя на плечи, принудительно поставили на колени перед Билом.

Когда собрались почти все, Бил, наслаждаясь ролью главного в этом поселении, чересчур громко декламировал заранее продуманную речь:

— Эрик, сообществом Резервации ты обвиняешься в предательстве. Именно ты после Великого Боя отдал свободу Королевства, пойдя на соглашение, по которому мавры вошли в состав Республики. Именно из-за тебя нас переселили из Королевства в Резервацию, выставили вокруг нас кордоны. Именно с твоего попустительства, а может быть, и по твоему умыслу мы уплачивали повышенный налог и терпели постоянные обыски инспекторов и военных. Тебе было плевать на свой народ, единственное, что тобою двигало — это желание удержать власть. Когда Республика пала, с целью поддержания своей власти ты поселил сюда бывших наших притеснителей — белокожих убров и следователя. А сейчас, во время голода, поняв, что твой народ не хочет видеть тебя своим кингом, ты послал двоих белых за помощью, и это стало последней каплей, переполнившей чашу нашего терпения. Пока не поздно мы решили окончательно избавиться от власти белых и их приспешников. Единственная кара, которую ты заслуживаешь за совершённое тобой предательство и издевательства над своим народом — это смерть. Но если ты сейчас прилюдно отречёшься от королевского титула, мы заменим казнь на изгнание из Резервации. Ты готов воспользоваться этим шансом?

— А что потом, Бил? Отрекусь я, и что потом?

— Потом мы изберем нового кинга. Мы поделим те запасы продовольствия, которые ты удерживаешь у себя, чтобы люди могли восстановить силы. А потом пойдём у твоих белых друзей забирать то, что они нам задолжали. Сильнее нас сейчас в Муосе никого нет, мы пройдёмся рейдом по поселениям внешнего Муоса и возьмём себе столько продовольствия, сколько нужно, чтобы пережить этот голод. Мы вернёмся в поселения, в которых жили наши отцы, восстановим Королевство и скоро станем править Муосом.

Эрик попытался встать с колен, его с трудом удержали в этом унизительном положении. Тогда он со спокойствием приговорённого в последний раз обратился к своим людям:

— Не верьте этому лжецу. Не хуже меня вы знаете, что после Великого Боя, в котором героями погибли мой отец и отцы многих из вас, Республику создали Америка, Центр, Партизаны и Нейтральная. Да, я, как наследник погибшего Короля, присутствовал при подписании соглашения, будучи одним из представителей Америки, но сам там ничего не решал. Но если бы на то тогда была моя воля, я бы и сам с радостью подписал это соглашение, потому что тогда никто не мог предположить, что Республика станет тем монстром, которым мы её узнали потом. Никто из вас не сомневается, что Резервация не имела никаких шансов вести войну с Республикой, и мы были вынуждены выполнять их требования. Как мог, я старался ослабить гнёт Республики и не допустить, чтобы нашу автономию сломали, а вас расселили по поселениям. Будьте уверены, что вы бы стали там людьми второго сорта, мало отличающимися от рабов. Вы знаете, что эти белые, вашу ненависть к которым подогревает Бил, — такие же несчастные и честные люди, как большинство из вас. От нас их не отличает ничего, кроме цвета кожи и языка. Они отдавали всех себя на служение нам: учили наших детей и защищали наше поселение. Спросите своих детей, считают ли они врагами Вячеслава и Веру? Хотят ли они, чтобы их учителей изгнали? Спросите себя те, кто отражал нападение банд ещё совсем недавно: каковы были наши шансы без обучения и помощи в бою Пахи и Сахи, которые отнюдь не прятались за вашими спинами? И голод, и разруха — это не их вина, но из-за постоянного скулежа Била они сами приняли решение оставить нас, чтобы не создавать осложнений. Вера и Паха пошли искать им новый дом, а Бил лишь решил воспользоваться их временным отсутствием в своих целях. И моё отречение ему нужно, чтобы занять это место. Он сперва пообещал выборы кинга и тут же безоговорочно изложил план действий этого кинга, поэтому нет сомнений, что кингом он видит только себя. Я знаю, что все вы голодны, и соблазн распечатать склад, возле которого я выставил охрану, очень велик. Но там лежит картофель, которого едва хватит, чтобы засадить этой весной наши поля. Людей в Муосе стало намного меньше, по Поверхности уже почти никто не ходит, наши поля вряд ли кто будет обворовывать, как прошлым летом, и у нас больше шансов собрать нормальный урожай. Будет тяжело, но если мы вытерпим, то к концу лета голод в Резервации будет побеждён. Это непростой путь, но он верный, а Господь помогает тем, кто избирает верный путь. Путь Била — это путь войны, страданий и смерти, и если вы пойдёте его дорогой, то возврата обратно у вас уже не будет. Поэтому я никогда не отрекусь от титула кинга. Я буду убит, но я умру законным кингом, а он навсегда останется самозванцем. Помните об этом и не дайте себя обмануть.

Эрик смотрел на измождённые лица мавров. Он говорил всё правильно, но голод искажает восприятие действительности. Эрик обещал им благополучие через шесть-семь месяцев и не все переживут это время. Бил предлагал насыщение сейчас, и инстинкт этих людей склонял на его сторону. Да и было у них оправдание: Бил был с мечом и его окружали люди с арбалетами, а кинг стоял на коленях и помочь они ему уже ничем не могли. Поэтому никто не пошевелился и не сказал ни слова. Но и Била открыто тоже никто не поддерживал, и это его очень злило, как и упрямство кинга. Он поднял свой меч и злобно прошипел:

— Ты отрекаешься или нет?

Кинг склонил свою голову, подставив шею. Удар — кровь брызнула на Джессику, она закричала и бросилась к обезглавленному Эрику. Бил переступил черту и намерения останавливаться не имел:

— Успокойте её и тащите в апартаменты. С ней мы поговорим потом, когда разберёмся с белыми.

Джессику связали, затащили в квартиру кинга и бросили на кровать. В это время трое бунтарей подтащили связанного Саху к Билу. Жена Сахи вцепилась в одного из них, и тот со всех сил ударил её прикладом арбалета в лицо, мулатка упала без сознания на пол. Бил передал меч одному из повстанцев. Тот сперва замешкал, но Бил ударил его рукой со всего маху в лицо. Повстанец неумело ударил лежащего на спине Саху мечом, метя в левую часть груди, но меч вошёл неглубоко и где-то ниже сердца. Саха дёрнулся, но даже не потерял сознание, а продолжил свои потуги разорвать ремни. Тогда Бил ещё сильнее ударил незадачливого подчинённого, сам выхватил меч и всадил его Сахе прямо в сердце.

— Умри!

Жена Пахи Сара, до этого хлопотавшая около раненной сродницы, увидела это. С кухонным ножом, почему-то оказавшимся у неё в руке, она бросилась к Билу. Уже в момент удара Бил повернулся к ней, и поэтому клинок, направляемый в спину слабой рукой, вошёл ему в левое плечо. Машинально он выставил меч, на который напоролась женщина, а потом упала и осталась лежать рядом с Пахой.

Это убийство не входило в планы Била. Теперь вообще всё шло не так, как ему виделось в его грёзах. И всё из-за этих придурков, которых он привлёк к участию в перевороте. Не смогли с первого удара убить белого, не смогли остановить эту бешеную с ножом. Он чувствовал, как нарисованный им самим величественный образ любимого народом нового кинга становится кровавой карикатурой. С этим нужно было быстрее кончать.

— Теперь малого, — Бил кивнул на Хынга.

— Подождите минуточку, — неожиданно подал голос безногий. Он обратился к нему не злобно, но и не заискивающе, с каким-то деловым спокойствием: — То, что вы делаете, — безусловно плохо, и я не в силах этого остановить. Но если вы убьёте этого мальчика, то не сможете найти оправдания ни перед кем. Во-первых, он — лесник, представитель иной людской расы, находившейся в ещё худшем положении, чем до этого было у вас, мавров. К тому же он — ребёнок, и никакого отношения к Республике не имел. Поэтому этому убийству у вас не найдётся никаких оправданий. Отпустите мальчика. А вот я — действительно белый, и я в ваших руках.

Вячеслав сам подполз к Билу и лёг у его ног на спину. Посмотрев в потолок, он перекрестился, улыбнулся мавру и спокойно сообщил:

— Я готов.

Бил жалел, что дал говорить этому профессору. После таких слов казнь этого узколицего мутанта действительно будет выглядеть, как просто убийство без мотива и оправдания. Да и после смерти этой бешеной ему нужно хоть немного поднять свой рейтинг в глазах будущих подданных. Он брезгливо переступил через Вячеслава, бросив в сторону:

— Ладно, малый пусть живёт. А ты, Джерри, прикончи профессора.

Джерри не смог убить Вячеслава мечом — всё-таки это требует больших нервных усилий. Он вскинул свой арбалет и сделал трусливый выстрел. Когда профессор умер, случайно посмотрел на свою отличницу-дочь, заходившуюся в беззвучных рыданиях, и вспомнил, как ещё месяц назад с гордостью выслушивал отзывы убитого им профессора об успехах в учёбе его маленькой смышлёной Эмили.

Уже подходя к квартире кинга, Бил выкрикнул:

— Приберите здесь, подготовьте всё к коронации и большому пиру. Откройте склад и тащите все запасы. Пусть люди едят и набираются сил. У нас много дел — весь Муос у наших ног.

Когда-то они станут себя за это ненавидеть, но сейчас весть о близком пиршестве вырвала из голодных людей восторженные возгласы. Чтобы не раздражать приглушённую голодом совесть, они быстренько убрали трупы и засыпали песком залитый кровью пол. Потом вскрыли склад и потащили оттуда семенной картофель, последние свиные окорки, бутыли с медицинским спиртом, зерно и даже мешки с маковыми зёрнами. Скоро зашипят чаны с картофелем, и они будут есть, пить и веселиться до утра.

Воспоминания о том, что произошло до этого пира, будут пытаться достучаться до их душ, но им есть уже чем парировать эти досадливые мысли. Что с того, что убит Кинг-Эрик? Может быть, и прав Бил — не таким уж тот был хорошим правителем. Сам Бил молод, силён, вместо многих месяцев голода предложил им не такой уж плохой вариант. Погибнуть в бою с бывшими притеснителями куда почётней, чем сдыхать от голода. Да и чего гибнуть, собственно? Их ждут впереди только победы да столы, забитые трофейной едой. Эти белые? Так их и вовсе жалеть нечего, если вспомнить, сколько уж они зла натерпелись от белокожих в своё время. Подумаешь, учили детей, учили защищаться. Неплохо и без них когда-то справлялись. А гибель Сары вообще была случайностью и самообороной Била, он её явно убивать не хотел — сама виновата, что с этим белым связалась да ещё и с ножом на нового кинга бросилась. Джессика? Врач она неплохой, но её-то Бил точно убивать не собирается, он с малолетства её обхаживает, и если б та на королевское ложе не позарилась, то и не было б с ней этих неприятностей. Будет она их лечить, как раньше лечила…

Входя второй раз в квартиру кинга, Бил волновался больше, чем в первый. Джессика лежала на кровати и не шевелилась. Он даже испугался, не убили ли её, пока тащили сюда. Он присел на кровать, положил руку на её тёплую спину и убедился, что женщина жива. Она не пошевелилась, и он расценил это как данный ему шанс.

— Джессика, я с детства был в тебя влюблён. Может быть, всего этого и не было б, если б ты не вышла за него. Ты — главная причина того, что случилось сегодня. Всё это — для тебя, нравится тебе это или нет. И вот что я тебе скажу. Ты была верной женой кинга Эрика. Теперь кинга Эрика нет, и ничто не мешает тебе стать женой кинга Била.

Джессика молчала и не шевелилась.

— Для тебя ничего не изменится кроме того, что муж твой станет ещё моложе. Я обещаю тебе жизнь настоящей королевы. Я заставлю всех ползать у твоих ног. Я знаю, что ты жить не можешь без медицины, так вот твой лазарет станет самым главным местом в нашем Королевстве.

Джессика молчала.

— Ты беременна, и обещаю объявить этого ребёнка своим наследником… Может быть, ты думаешь о Тине? Я её никогда не любил и женился от тоски по тебе, когда ты училась. Думал, что она сможет мне заменить тебя, — не смогла. Её я отпущу, она не будет нам проблемой.

Джессика молчала.

— Ответь, Джессика, ты согласна? Ответь, не мучай меня, я ведь тебя так люблю!

Джессика ответила каким-то мёртвым голосом, от которого Билу стало не по себе, и он даже одёрнул руку от её спины, как будто ошпарил её:

— А если я скажу «нет», что будет?

Бил не был готов к этому вопросу. Он долго думал, что сказать, и наконец ответил, стараясь придать своим словам как можно больше мягкости:

— Я не смогу тебя отпустить — ты должна это понимать. Через полчаса я стану кингом. И если я тебя отпущу, все поймут, что ты мне отказала. И это сильно ударит по моей репутации. Да и не смогу я больше видеть тебя иначе, как своей женой. Мне будет очень больно, но я просто не смогу тебя оставить живой, если ты мне откажешь…

Бил снова положил свою руку на спину Джессики, та не пошевелилась.

— А ведь ты мне в детстве нравился, Бил. Помнишь наше первое и последнее свидание? Как я радовалась, когда ты предложил мне встретиться в мастерской наедине после отбоя. Как я рисовала себе эту встречу с самым умным и красивым мальчиком Резервации! Действительность оказалась куда пошлее — без слов ты полез ко мне и начал цапать, не обращая никакого внимания на мои протесты. А ведь мог и изнасиловать, не дай я тебе такой отпор. После этого ничего, кроме отвращения, твой напыщенный вид у меня не вызывает. Ты грязное и самодовольное животное, и иначе я к тебе относиться не стану. И молчать я не буду — я буду кричать всем, кто ты есть на самом деле.

Из холла доносились радостные возгласы мавров, готовящихся к пиру.

— Пока они будут набивать свои животы семенным картофелем, запивая всё дезинфекционным спиртом, слушать меня они не будут. Но потом, когда их желудки сведут спазмы от резкого переедания и спирта, когда они начнут блевать, корчиться и умирать, и особенно когда выжившие после устроенной тобой пирушки опять окажутся в состоянии голода, но уже без надежды на его окончание, они вспомнят мои слова, вспомнят настоящего кинга, вспомнят учителей своих детей. Мне даже трудно представить, какую смерть они придумают для тебя, Бил…

— Заткнись…

Бил резко повернул к себе Джессику и отшатнулся, увидев её лицо. После слёз её глаза казались огромными. Они смотрели куда-то далеко, мимо Била, как будто его уже здесь нет.

— Помнишь, что нам говорил Кинг-Эрик на занятиях в школе и собраниях в церкви? Он говорил, что за всё придётся платить. И у тебя есть единственный шанс — выйти сейчас и упасть на колени перед всеми, ползать и просить прощения у этих людей и у Господа. Теперь они тебя не убьют, поэтому у тебя ещё останется какое-то время на покаяние…

— Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Бил выхватил нож и нанёс им удар Джессике. Потом ещё и ещё удар. А её глаза продолжали смотреть куда-то далеко-далеко…

Дальше тоже всё шло не так. Величественной коронации, какой себе её представлял Бил, не получилось. Выйдя из апартаментов, он со злобой швырнул в сторону одеяло, которым пытался стереть кровь со своих рук и лица. Новая льняная сутана, которую он специально подготовил к коронации и надел на себя незадолго до начала переворота, тоже была забрызгана кровью. Общение с Джессикой его полностью опустошило, и ему противно было смотреть на своих подданных, которым сейчас было плевать на Джессику, на него и на весь мир. Единственное, что привлекало их вожделенные взгляды — это кипящие чаны с картофелем и бутыли со спиртом. А что будет, когда они это сожрут и выпьют, если его план насчёт мародёрства во внешнем Муосе окажется провальным? Лучше об этом пока не думать. Сейчас сбылась его мечта, и надо этому радоваться.

Притащили стол, застелили его сукном, положили Библию. Он взял листок с заранее приготовленным текстом присяги и начал читать, положив руку на книгу. Буквы скакали перед глазами, руку жгло — не выходили из головы эти слова Джессики насчёт воздаяния и покаяния. Его сверлила ужасная мысль о том, что написанное в книге, на которой он держал свою руку, может оказаться правдой. Текст длинной присяги он читал сбивчиво и невнятно. Подняв глаза, он увидел, что никому не интересен этот придуманный им фарс. Они смотрят на поваров, выкладывающих из чанов дымящийся картофель в огромные миски. Кто-то не выдержал и подбежал к столу, схватил миску и начал хватать картофелины и, обжигаясь, запихивать их в рот. Увидев это, один за другим люди срывались с мест и, не обращая внимание на своего нового кинга, сумбурно читающего присягу, бежали к еде. Приостановив чтение, Бил пытался остановить их:

— Назад, уроды! Все в строй!

Но его никто не слушал. Они толкались, дрались, разбрасывая картофель. Никто не обращал внимания даже на детей. Кто-то зацепил один из чанов, и кипяток ошпарил двоих или троих мавров. Они кричали, но никому до них не было дело. Едва насытившись, мавры потянулись к спирту и стали пить его прямо из бутылей.

Ещё вчера эти люди утром стояли в очереди за скудным пайком — каждому выдавался черпак похожего на жижу пюре из картофеля с перетёртым лишайником. Но тогда в очереди они оставались людьми. А потом, придя в квартиры и превозмогая голод, они вылавливали ложками в своих мисках самые сытные комочки и перекидывали их миски своих детей. Теперь же им было плевать на детей, каждый думал лишь о насыщении своей утробы.

Наблюдая это, Бил пришёл в ярость. Он с ненавистью смотрел на этих людей, благодаря ему за час скатившихся до уровня животных. Только Джерри и ещё двое его соратников оставались рядом и то нетерпеливо посматривали на «пирующих». Остальные повстанцы и даже дозорные с кордонов теперь ползали в общей толчее, боясь упустить свой кусок.

Бил со злостью отшвырнул лист с так и недочитанной присягой и перевернул стол с Библией. С ненавистью он бросил взгляд на связанных людей Эрика. По его изначальному плану коронация должна была закончиться присягой подданных. И приближённым Эрика он великодушно даровал бы жизнь, если бы они публично отреклись от старого кинга и принесли присягу ему. Но коронация была сорвана, а значит, и процедура помилования в том виде, как его представлял себе Бил, стала неосуществимой.

— Кончайте этих, — отдал он команду Джерри, кивнув на связанных и, не дожидаясь исполнения приказа, подошёл к ползающим у еды, вырвал у одного из них недопитую бутыль со спиртом, у второго — остатки окорка, пошёл в апартаменты кинга и уселся на пол у кровати, на которой остывала убитая им Джессика…

Обильная пища, да ещё и запиваемая крепким спиртом для отвыкших от этого желудков, была сродни отраве. Уже через час появились первые признаки того, что предсказывала Джессика: одних тошнило, кого-то мучал нестерпимый понос, половина поселян ходили или ползали, согнувшись от острых желудочных спазмов. Одна мулатка трясла свою маленькую дочку, сердце которой не выдержало резкой нагрузки на желудок. Но для многих эти муки были ещё впереди — они доедали то, что осталось в мисках и прямо в чанах, а некоторые ползали по полу и соскабливали растоптанную картошку, запивая всё спиртом.

Никто не заметил, как не участвовавшая в этих адских оргиях Линда, придя в себя, что-то сказала Хынгу, и тот побежал во второе поселение Резервации. Он беспрепятственно открыл дверь, потому что постовые уже давно были в холле. А через два часа объединённая дружина второго и третьего поселения вступила в холл, наполненный смрадом спирта, перегара, рвоты и испражнений. На полу лежали и по полу ползали опьяневшие и мучающиеся от болей в животах мавры. На ногах были только Бил, Джерри и ещё один мавр, они забаррикадировались в апартаментах и отстреливались из арбалетов. Вице-кинг не стал тратить силы на них, в дверной проём полетели бутыли с недопитым спиртом, а затем несколько горящих стрел. Вскоре обгоревшего несостоявшегося кинга подвесили под потолок вниз головой. Всех повстанцев ожидала та же участь. Несколько человек умерли за сутки от переедания и отравления спиртом. Первое поселение Резервации сейчас выглядело, как обиталище мертвецов. Мавры боялись подымать глаза друг на друга: они сидели по углам, почти не разговаривали и не ходили. Ещё вчера их мучал голод, но у них был мудрый кинг, талантливый врач, сильные защитники, любимый их детьми учитель. У них были семена для следующего урожая. У них было гордое единство народа, который многое вытерпел и готов перетерпеть ещё больше. Наконец, у них была вера в Бога, унаследованная от предков-протестантов, у кого-то — искренняя, у кого-то — формальная, у кого-то — переполненная сомнений, но всё же вера, так или иначе дающая надежду на благополучие в жизни и положительный ответ после смерти. Теперь у них не оставалось ничего: своим трусливым молчанием этой ночью, предательским переступанием через трупы убитых и животной уступкой своим инстинктам они уничтожили всё, что имели. И впереди им не виделось ничего, кроме позорной, медленной смерти…

6

— Вэра, крэп’итэсь. Ид’итэ со мной на Пов’ерхност. Ю, солджэ Паха, ользоу…

Едва двигая ногами, Вера прошла за вице-кингом и его сопровождающим в дезактивационную каморку, где висели костюмы для выхода на Поверхность. Эти защитные одеяния уже сами едва не светились от радиации, но теперь это Веру совсем не занимало. Вице-кинг со своим адъютантом, Вера и Паха оделись и минут через десять шли по Поверхности. Была середина дня, но лучи солнца едва пробивались сквозь чёрные тучи и густую метель. Даже через прорезиненный костюм завывающий ветер пронизывал насквозь, как будто хотел выдуть из этих слабых человеческих тел их души. Утопая по колено в снегу, вице-кинг вёл их к хозпостройке, в которой резерванты хранили сельхозинструмент. Две тени метнулись от постройки, как только люди приблизились к ней. Это были псы — они рыли подкоп, и явно их так привлекали не плуги, мотыги и тяпки. Злобно рыча, они отбежали прочь и уселись в метрах тридцати, терпеливо наблюдая за двуногими, которые отвлекли их от их занятия.

Ещё до того, как вице-кинг открыл замок на двери каморки, Вера уже знала, что там увидит. Её ноги подкосились, и она упала на колени. Адъютант подхватил её под руку и вернул её невесомое тело в вертикальное положение.

— Са-ха! О, Божа, Са-ха! Са-ра! О, Божа! — это кричал Паха, первым вошедший в каморку.

От его вопля, казалось, затих ветер. Даже псы убежали за развалины, нутром почуяв, что кричащий с таким отчаянием человек трижды опасен. Адъютант почти внёс Веру в камору, так как двигаться она не могла.

По каким-то старым поверьям мавров покойникам не закрывали глаз. И теперь они смотрели на неё: Вячеслав, Джессика, кинг-Эрик, Саха и жена Пахи Сара. Смотрели без страха, без укора, а как бы с жалостью к ней, оставшейся в этом кошмарном мире. Паха, упав между Сахой и Ирэн и обняв их задубевшие от мороза тела, причитал на белорусском языке, сотрясаясь от рыданий.

— Ми сп’ецально винесли их на Пов’ерхност, чтоб тела сохранились и ви могли проститься, — сообщил вице-кинг.

На Пролетарской Вера рыдала, как маленькая девочка. А сейчас её словно выжгло изнутри. Плакать было нечем, да и незачем. Люди плачут, чтобы стало легче; чтобы хоть как-то облегчить тяжесть придавившего их несчастья и идти или хотя бы ползти по жизни дальше. А Вере идти дальше было некуда и от тяжести избавляться незачем. Мир опустел. Единственный источник тепла и света в этой ледяной Вселенной, единственная её надежда и единственный её смысл теперь сам стал таким же ледяным. Всё вокруг потеряло реальность, и мир стал таким же призрачным, каким рисует его в своём воображении читающий мрачную книгу — отложил книгу и нет этой временной реальности.

Вера не помнила, как мужчины в промёрзшей земле вырубили братскую могилу, похоронили в ней убитых, а сверху поставили пять сделанных заранее деревянных крестов: два четырёхконечных протестантских и три восьмиконечных православных. Она не помнила, как снова оказалась в поселении. Она почти не помнила поминок убиенных, которые походили на поминки этого поселения, пока ещё живого. Поминали водой, едва разбавленной спиртом, а закуски на столах не было вообще. В себя Вера стала приходить, лишь когда вице-кинг, отведя её немного в сторону, завёл с ней разговор не соответствующим произошедшим здесь событиям деловым тоном:

— Вам, Вера, совсем незачем уходить, оставайтесь со своими друзьями у нас. Вы и те, кто погиб, много сделали для нас, и я бы хотел, чтобы Резервация для вас стала домом. И не думайте, что мы предлагаем вам какую-то подачку. Нет, я предлагаю вам работу. Братья-близнецы на славу потрудились при обороне Резервации. Вы несколько отошли от боевой практики, но мавры были бы вам очень признательны, если бы возобновили то, что умеете дела лучше всего. После того, что произошло в первом поселении, я вынужден принять на себя обязанности кинга и восстановить порядок. Да, нападения извне почти прекратились. Но теперь первое поселение становится для нас головной болью, потому что прокормить его мы не сможем, а вы сами видите, какую опасность представляют голодные люди. Я предлагаю вам возглавить и обучить дружину второго поселения, а Саху направить в третье. Тогда мы сможем высадить и убрать урожай, а следующей весной вернуться в исконную Мавританию, в добротные удобные бункера с прекрасными полями на Поверхности. Мы не знаем, от кого нам придётся отбивать свой урожай летом и с кем нам придётся встретиться при совершении зимнего перехода, но с вами наши шансы на успех этих предприятий увеличиваются.

Если бы Вере не было так плохо, она бы засмеялась вице-кингу в лицо. Нет, безумие в Резервации не прекратилось, оно только в самом разгаре. Не успели избавиться от одного узурпатора, и вот уже появился другой «вынужденный принять на себя обязанности кинга». Конечно, иметь под боком двух преданных бывших убров любой власти не помешает. Нет сомнений, что кормить её и Саху будут с королевского стола, лишь бы они поддерживали внутри порядок и не дали возможности повториться тому, что случилось с прошлым кингом. Новоиспечённый предводитель уже вычеркнул из списка живых обитателей первого поселения, он даже не ставит на повестку дня вопрос о помощи этим несчастным, обречённым на голодное вымирание. А когда те начнут докучать отчаянными набегами в поисках пищи, они решат их вырезать всех до одного человека, и Вера с Пахой станут организаторами этой чистки. А потом… Интересно, что случится раньше: завоевательный поход во внешний Муос, камуфлируемый под возвращение на родину, или же война между вторым и третьим поселением? Впрочем, не важно: и то, и другое затушит, возможно, последний очаг цивилизации в Муосе. Вера могла бы высказать это всё в лицо вице-кингу, вернее, почти уже кингу, но это ровно ничего бы не принесло. Он был возбуждён от нежданно свалившейся на него возможности захвата власти в Резервации, переполнен честолюбивыми планами на будущее, поэтому ничего кроме раздражения, а то и агрессии, её увещевания у этого нового кровавого вождя не вызовут. Поэтому она сказала два слова, но таким тоном, которые напрочь отбили настойчивость вице-кинга:

— Мы уходим!

7

Это была странная процессия.

Одноглазая девочка в диггерской юбке и тряпке вместо майки, не расстававшаяся со своим единственным секачом. И большеглазый парнишка с вытянутым лицом и густой пепельной шевелюрой на голове. Они сразу подружились и теперь не расставались ни на минуту. И постоянно о чём-то шептались, а иногда, забываясь, начинали говорить вслух. Взрослые на них шикали, они оба синхронно совершали виноватые кивки головами и тут же продолжали обсуждение каких-то очень важных тем. Эта странная парочка, отгородившись этой внезапной дружбой от своего страшного прошлого, свирепого настоящего и не обещавшего ничего хорошего будущего, были, быть может, на данный момент самыми счастливыми людьми в Муосе. Не было сомнений, что они хотели бы взяться за руки, не будь их руки заняты тяжёлой ношей. И ветерок счастья, веявший от этой парочки, чудным образом разгонял тучи в душах сопровождавших их хмурых взрослых.

Крепкий молодой мужчина с лицом простака, которое кое-где пересекали слишком ранние морщины. Рядом с ним молодая мулатка, глаза которой не просыхали от слёз. Они оба потеряли свои половинки. Они не говорили друг с другом об этом, просто как-то было само собой, что им суждено стать мужем и женой, чтобы попытаться заменить друг для друга тех, кого потеряли.

И возглавляла это шествие женщина с болезненно-белым лицом и короткими седыми волосами. Она была ещё молода, но что-то было в её образе такое, что даже старому человеку не позволило б обращаться к ней на «ты». Она знала, что конец пути её близок. И дело было не только в болезни, выбелившей лицо этой женщины и сделавшей неестественно бледными её губы. Просто она чувствовала близость конца и относилась к этому очень спокойно. Череда жизненных катастроф, сотрясавших её душу за время не такой уж длинной жизни, наконец-то выбила из её сознания все временные цели и фальшивые идеи. Боль от разочарований, утрат и собственных ошибок выжгла в ней всё суетное и временное, не оставив там почти ничего кроме маленькой, но драгоценной крупицы вечного, над которой смерть не властна. И теперь, оборачиваясь назад, она видела такие же яркие крупицы во многих людях, которых в этом мире уже нет: Вячеслав, Джессика, Кинг-Эрик, Паук, её родители. Наконец-то она твёрдо знала, куда ей идти и что делать дальше, и именно поэтому ей всё же было немного тревожно от того, что времени для этого у неё остаётся всё меньше.

Наконец-то они пришли. Какой-то патологический страх с самого детства не позволял ей, исходившей вдоль и поперёк весь Муос, зайти именно в это место. Она заставляла своё измученное, поражённое лейкемией тело, двигаться быстрее, потому что она сейчас как никогда прониклась смыслом кем-то сказанной фразы: «есть такое счастье, как дорога домой». Вот эта дверь, к которой она шла почти всю свою жизнь: обычная ржавая бункерная дверь, на которой не столько читалась, сколько угадывалась сильно облупившаяся надпись «Мегабанк». Сильное плечо Пахи привело в движение мощный доводчик двери, и она с громким скрипом открылась. Так и должно было быть — это помещение осталось необитаемым с момента трагедии, сделавшей его безлюдным. Кости и черепа на полу не пугали — ведь это останки родных ей людей, они их за сегодня-завтра захоронят. Вера осторожно прошлась по холлу, чтобы не потревожить прах этих давно убитых, и подошла к ещё одной двери.

Входя, она даже зажмурилась, потом щёлкнула на включение фонарь и несколько секунд постояла, не открывая глаз, дожидаясь, пока сердце хоть немного угомонится. А когда открыла глаза, не удержала восторженного возгласа:

— О, Господи!

Как будто последний раз в своей квартире она была только вчера. Герметичные двери, идеально продуманная система вентиляции, почти нулевая влажность, отсутствие света сохранили дом её детства в неизменном виде. Заправленные кровати, на которых оставалась примятость от её маленькой попы, нетерпеливо ёрзавшей в ожидании прихода торговцев из Центра. Недогоревшая лучина в держателе. Сделанные заботливыми мамиными руками украшения на стульях и столах. И, конечно же, неповторимый сказочный пейзаж, нарисованный её талантливой рукой на весь потолок и стену.

Вера стояла, улыбалась и почти физически ощущала присутствие своих родных: папы, мамы, Костика и маленькой Нади, смотревших на неё из другого мира, в котором пространство и время подчинены созданиям Божиим.

— Подождите, родные мои, у меня есть ещё здесь дела…

Она не заметила, что в квартире находится кто-то ещё. Хынг и Света, задрав головы, осматривали эти художества, которые настолько их поразили, что наконец-то заставили даже их в течение уже нескольких минут молчать. И всё же Света не выдержала:

— Ух ты… Здорово… А кто это так нарисовал?

— Моя мама, — с нескрываемой гордостью сообщила Вера.

— Тётя Вера, а можно, мы будет здесь с Хынгом жить?

Вера вздохнула и нехотя ответила:

— Ладно, живите. Я другую квартиру заселю.

И тут же спохватилась, возмутившись по поводу того, что эти два недоросля удумали: жить вместе. Ещё, может быть, и спать вместе? Но её опасения пока не оправдались, потому что Хынг и Света стали спорить, кто на какой кровати будет спать, при этом ложась то на ту, то на другую, примеряясь, с какой из них лучше видно нарисованное небо, лес и поле. И всё же бывшего диггера, убра и следователя, раскалывавшего цестодов и психологов, трудно было обмануть — она уже замечала в этом с виду невинном ребячьем выделывании друг перед другом зачатки большой любви, которая лет через пару может накрыть мощным колпаком эту несуразную малолетнюю пару. Вера обернулась и увидела в дверном проёме Паху с Линдой. Они оба улыбались, глядя на ребячью суету, их писки и восторги по поводу нового просторного жилища, да ещё небывалым образом украшенного, да ещё только что подаренного им двоим. Вера посмотрела на этих симпатичных людей двух разных рас и представила, какими красивыми и сильными будут их потомки. Так или иначе, смышлёная усидчивость Хынга, необузданный романтизм Светы, сила и воля Пахи и чужеземная грациозность мулатки могли породить потомков, состоящих из такой взрывной смеси, которые, даст Бог, в далёком будущем всего за два-три поколения подчинят себе Поверхность и достигнут намного большего, чем самоубийцы-древние.

Когда Вера узнала о смерти Вячеслава и Джессики, ей просто не хотелось жить. Но потом медленно пришло осознание того, что самым важным в Вериной жизни были не войны и победы, а именно то, чем она занималась последнее время — помогать Вячеславу в его труде над «Началами». Вячеслава нет, но это не значит, что надобность в его деле прошла. И Вера там, на Поверхности, у братской могилы с пятью крестами поклялась, что продолжит его труд. Но уже когда они стали собираться уходить из Резервации, до неё стало доходить, насколько неподъёмна её клятва. То, что когда-то вынесли из Улья девять здоровых мужчин, — печатные станки, шрифты, типографские расходные материалы — не могли унести пятеро, из которых взрослым мужиком был только Паха, тем более, что нести им нужно было и свои пожитки, без которых шансы выжить уменьшались до минимума. Просить о помощи в выносе имущества Вера не хотела, потому что указывать маврам путь к их новому жилищу было опасно. А возвращаться за оставленным опасно: быть может, уже сейчас мавры дерутся между собой или жалеют, что их выпустили живыми. Поэтому о выносе из Резервации их минитипографии не могло быть и речи. Кроме того, у них заканчивалась бумага, и приобрести её уже было негде. Но в пути под беззаботный шёпот Светы и Хынга, под настроение от предвкушения скорой встречи с домом этим грустным мыслям не удавалось залить Верино сердце очередным приступом отчаяния. А теперь родные стены наполнили её нутро такой силой, какой в ней не было никогда. И пусть её умирающее тело становилось всё слабее, зато её мозг начал работать с утроенной силой.

В Мегабанке должен был остаться большой запас старых банковских бланков. Она уже примерно представляла, как эту макулатуру переработать и получить из неё новую чистую бумагу. Это даже хорошо, что закончилась мануфактурная бумага. Теперь она будет думать и экспериментировать, пока не получит намного более подходящую целлюлозу для их дела — более прочную и тонкую, чтобы книги хранились дольше и при этом содержали больше листов.

Да и отсутствие типографии — это тоже, на самом деле, только к лучшему. При всём уважении к Вячеславу, она со своей стороны видела, как можно содержание книги улучшить. А разве есть лучше способ осмыслить, найти недостатки и способы улучшения текста, чем делать это в ходе переписывания вручную? Это будет тяжёлый труд, но работать ведь она будет не одна!

Вера стояла и улыбалась своим оптимистичным мыслям. Почему-то она спросила:

— Света, а ты слышала диггерскую песню про Деву-Воина?

— Конечно, тётя Вера. Это моя любимая — я её наизусть знаю.

— А что там поётся в последних куплетах?

Света, не переставая резвиться с Хынгом, очень фальшиво затянула:

Но Дева-воин не разит людей мечом,

И мощный арбалет в руке её не сжат.

Ужасный Хаос поразит она любви лучом,

На много лет вперёд направлен её взгляд.

Когда…

Света на секунду остановилась, задумчиво почесала затылок, а потом без особого огорчения сообщила:

— Ой, тётя Вера, я забыла. Там был ещё один куплет, но я его не помню…

Не обращая внимания на то, как нахмурилась Вера, Света стала помогать Хынгу, который теперь толкал стол к стеллажу для того, чтобы исследовать содержимое полок реквизированной ими Вериной квартиры.

«Конечно, она забыла… Ещё диггером себя называет…» — с огорчением думала Вера, выходя из квартирки в холл. Второй поток её сознания безуспешно пытался уловить намёки на последний куплет песни в словах пропетого ей Светой куплета предпоследнего.

— Здравствуй, Вера.

В холле, прямо на столе совершенно непринуждённо сидел он. Только теперь капюшон его длинного плаща был откинут. На неё, чуть улыбаясь, смотрел совсем немолодой мужчина с седыми волосами.

— Идущий-по-Муосу?

— С возвращением домой, Вера. И теперь я готов ответить на все твои вопросы.

Почему ей так знаком этот взгляд, взгляд исстрадавшегося человека, вмещавший в себя добро, мудрость и мужество всего Муоса?

— Да я уже нашла ответы сама. Скажи только: долго ли мне осталось? Просто хотелось бы успеть…

— А я думал, ты спросишь, чем заканчивается баллада о Деве-Воине.

— Ты знаешь последний куплет?

Мужчина встал и пошёл к выходу. Он не запел, а стал декламировать последние слова красивым голосом в такт своим шагам:

Когда ослабнет Дева-Воин от невзгод мирских,

И в поселения Свои её Господь возьмёт,

Не отвернёт Всевышний взор от дел людских:

Добро, посаженное Девой, чрез века взойдёт.

Теперь Вера узнала его. Несмотря на примитивную технику рисования, партизанские художники на сводах своих потолков умели передавать главное. Именно на потолке одной из партизанских станций она видела портрет этого человека. Там он был моложе, но это был несомненно он.

Услышав, что Вера с кем-то разговаривает, четверо её друзей вышли в холл. Когда входная дверь Мегабанка закрылась за незнакомцем, Паха озвучил вопрос, который читался на удивлённых лицах всех четверых:

— Хто гэта быў?[38]

Вера, улыбаясь тому, что услышала в последних словах песни, уверенно ответила:

— Это — Присланный.

Вместо эпилога

— Ынс, ты быть плохой охотник. Отец мой говорить: плохой охотник — плохой муж. Плохой муж — быть дети голодные. Отец говорить: Умг — хороший охотник, хороший муж тебе, Иа. Иа говорить: отец, я любить Ынс, он быть мой муж. Но отец говорить: Ынс быть странный; Ынс не искать еду, а играться игрушки, как ребёнок.

— Иа, я не играть игрушки. Это не есть игрушки. Это — ум древних.

Ынс бережно достал из своей заплечной сумки, сделанной из кожи убитого зверя, блестящую коробку.

Она ему досталась от деда, старого шамана. С этой коробочкой дед мог часами скакать, заклиная болезни или вызывая духов, помогающих в охоте, в сборе слизней или отгоняющих хищников. Но когда силы деда стали иссякать, и скакать ему становилось всё тяжелее, к своему нелёгкому шаманскому делу старик решил приобщить внука. Он ему торжественно вручил коробку, сообщив, что в ней хранится сила древних. Но Ынса не сильно-то занимала шаманская наука, поэтому учеником он был не очень прилежным. Да и дед вскоре отошёл к предкам, так и не успев свой опыт передать внуку. А вот коробка от деда осталась, как память. Дед говорил, что ему эту коробку передал его дед, а тому — его дед, а сколько дедов своим внукам передали коробку до этого — никто не знает.

И остались на всю жизнь в голове Ынса какие-то странные слова, который дед говорил ему незадолго до своей смерти. Они были настолько необычны, что Ынс, вспоминая, порой думал, что это был старческий бред умирающего человека. И рассказал ему дед, что давным-давно, ещё в те времена, когда люди жили Наверху, они верили не в духов предков и духов подземелий и духов животных и разных прочих духов. А верили они в создавшего их Великого Духа, который всеми этими духами управлял. Но потом люди возгордились, и их гордость стала ядом, отравившим Верх. И они спустились под землю — в Муос, но и там не перестали творить зло. И отвернулся от них Великий Дух. Но жалко ему было людей, потому что из Муоса бежать им было некуда. И потому, чтоб не загубили люди себя совсем, отнял он от них разум. И только из-за этого спаслась горстка людей, давших начало племенам. А Дева-Воин, которой приносят жертвы и о которой слагают песни и легенды, не была великой охотницей, как думают все. На самом деле она упросила Великого Духа вернуть людям разум через время, и она собрала отнятый у людей ум в коробки и раздала их племенам. И только когда такая коробка попадёт в руки достойного, сила древних вернётся к людям, и повернётся к ним Великий Дух, и заключит с ними завет, и, быть может, люди его уже никогда не нарушат. И ещё дед сказал Ынсу, что с молодости он старался быть достойным, но из-за плохих поступков в юности, о которых он Ынсу ни за что не расскажет, Великий Дух его презрел. И потому он просит Ынса беречь коробку и быть достойным и тогда, быть может, он окажется тем, через кого к людям вернётся сила древних. А если нет, то должен он эту коробку передать кому-то ещё.

И ещё дед говорил, что время, когда Великий Дух снимет проклятия с людей, близится, потому что он уже снимает проклятие с Верха. Да, если сейчас человек пробудет Наверху один день, то может умереть из-за оставленной древними там отравы. Но если полдня — то ничего, будет жить. Но в старину было намного хуже: стоило человеку только выйти Наверх — и смерть ему. Ещё немного, и люди смогут жить Наверху, только им надо научиться очищать себя от отравы, научиться строить дома, защищаться от хищников и лечить страшные болезни, которыми полон Верх. Всё это будет людям нипочём, если они вновь обретут силу древних. Но если достойного не найдётся, то придётся людям доживать в крушащемся Муосе, ожидая, пока не обвалится последний туннель и не будет затоплена последняя пещера.

Для деда коробка была священной сама по себе. Ынсу же очень хотелось заглянуть внутрь, чтобы увидеть «силу древних», а если получится, то её съесть или выпить — смотря в каком виде эта сила в этой коробке лежит. Как-то раз, в очередной раз поглаживая коробку и упрашивая неведомого Великого Духа, чтоб он явил ему силу древних, он как-то по-другому посмотрел на несколько неровностей, и едва заметных тяг, и защёлок и сам собой понял, куда надо нажать и за что потянуть, чтобы коробка открылась. Когда крышка отщёлкнулась, явив едва заметную щель, которой до этого не было видно, он испугался, боясь, что сила древних его сейчас убьёт за его дерзость. Но потом, набравшись смелости, он открыл крышку.

В коробке лежали сшитые кем-то куски белой кожи. Только куски были ровными и удивительно тонкими, и их было очень-очень много. Перевернув один, другой, третий он обратил внимание на то, что на каждой кожице выведены какие-то мелкие, очень аккуратно прорисованные знаки, а также много рисунков. Он пролистал всё до конца и не встретил ни одного листа, чтобы он был похож на другой. Ломая голову, Ынс пришёл к мысли, что если в коробке заключена сила древних, значит эти рисунки специально нарисованы древними, быть может, самой Девой-Воином, и в них есть какой-то смысл. И после этого он с книжкой уже не расставался, вызывая тем самым беспрерывные насмешки своих соплеменников.

Уже через несколько дней он уловил смысл в нарисованных на первой странице значках. А ещё через пару месяцев он научился читать. Вскоре всю книгу он знал наизусть. Понимал далеко не всё, но знал каждый лист до последней крапинки. Даже математические, физические и химические формулы, таблицы умножения, Менделеева, физических величин, карты Муоса, поверхности Земного шара и Солнечной системы, классификация растений и животных, устройство человеческого тела стояли перед его глазами — он мало что из этого понимал, но мог в точности, если понадобится, воссоздать копию книги. И бывает, что он идёт или сидит, делает какие-то дела или дремлет, — и вдруг словно шелуха спадает с его разума, и он начинает понимать смысл какой-либо формулы или фразы из «Начал».

— Иа, я учить тебя и наших детей понимать знаки древних. Ты помнить, как я лечить всех, когда быть зима.

— Ынс, я помнить это, ты и меня лечить эта зима. Ты быть внук шамана, ты знать, какой трава надо лечить.

— Иа, дед не уметь лечить людей, он не учить меня лечить. Это меня учить древние.

Иа с жалостью смотрела на своего странного жениха. Он говорит всё более непонятные вещи. И всё же что-то в нём было такое, что не отпускало её; что-то, чего не было в красивом, сильном и удачливом Умге. Иа злилась на себя за это, но не могла и думать о том, что понесёт детей от кого-то другого, кроме Ынса. И она одна верит в то, что их племя исцелил именно Ынс. Когда они все слегли этой зимой с горячкой, Ынс, сам еле держась на ногах, выполз на Поверхность и что-то там искал под снегом, а потом принёс какие тонкие ветки и заваривал их в воде и давал всем пить. Лежащим при смерти было всё равно и поэтому они согласились на сомнительные предложения Ынса. Выпив варево, все, как по мановению волшебных духов, стали выздоравливать. Правда, став здоровыми, они подумали, что не так уж сильно болели, а варево Ынса сочли за его очередную глупость.

— Ынс, отец не хотеть ты быть жених для Иа, если ты не сделать очень удачный охота. Я молить Дева-Воин, чтобы она послать тебе большой добыча.

— Иа, я сделать очень удачный охота. Я не убить зверя, но накормить тебя, твой отец, твой семья. Ынс взять большой еда! Большой еда на Поверхность! Я принести большой еда, и твой отец сказать: «Иа быть твой жена, Ынс!»

Опять он за своё, думала Иа. Очередная затея Ынса, о которой ему «сообщили древние», — рыть в конце весны землю на Поверхности, а потом закапывать там кусочки выкопанных им толстых корней. «Древние называть это «кар-то-фэль»» — заверял Ынс, угощая всех разысканными на Поверхности маленькими кусочками клубней. Кусочки эти были вкусными, но почему он был уверен, что этих корней у них осенью будет завались — Иа понять не могла, и всё же, как ни странно, она ему верила. Несмотря на заверения Ынса, она не могла понять, как из этого самого «картофэля» Ынс собирается делать питьё, от которого они смогут без проблем жить на Поверхности.

А иногда, спрятавшись в более-менее сухом месте подальше от глаз её свирепого отца, они сидели, обнявшись, и Ынс начинал рассказывать ей свои истории, якобы рассказанные ему древними через эту коробку, с которой он никогда не расставался. Иа пока воспринимала это не более, чем как сказку, но сказку в исполнении Ынса такую интересную, что она забывала обо всей их недружелюбной реальности: о голоде, набегах других племён, страшных болезнях; о том, что с каждым годом незатопленных и необваленных туннелей в Муосе становится всё меньше и люди бешено дерутся за оставшиеся под землёй пустоты. Ынс заверял, что сила древних из коробки научит их добывать еды столько, сколько надо, ни с кем не дерясь и никого не убивая. Они научатся строить дома наверху и добывать свет без огня, лечить все болезни и не умирать на Поверхности. Он рассказывал про огромный мир, который предстоит заново покорять их детям и детям их детей. Он говорил про Великого Духа, которого древние называли Богом, и надеялся, что Он, быть может, снова повернётся к людям.

Ынс, рассказывая всё это, счастливо улыбался их будущему. Иа станет его женой, потому что он принесёт её отцу много картофеля. А на следующий год им вообще не надо будет выходить на опасную охоту — их прокормит примеченное Ынсом поле, которое они засадят. У них появится время, и Ынс уговорит вождя, который тогда уже будет его тестем, отправиться в опасную вылазку за книгами — они наверняка остались где-то там, в сердце Муоса, который древние называли Ульем. Он будет изучать книги и подарит племени силу древних. Он будет учить своё племя читать, а если они и не захотят учиться, то научит только свою жену и их детей, которых у них будет много-много. А потом его дети понесут силу древних другим племенам Муоса. И, быть может, ещё при жизни Ынса, если будет на то воля Великого Духа, случится великий исход племён Муоса на Поверхность.

Примечания

1

«Дикая охота короля Стаха» (бел.) — роман В. Короткевича.

2

Деревня. (бел.)

3

«Трасянка» — общее слово для всех белорусских диалектов.

4

А зачем нам та Республика? (бел.)

5

Мы властям еду свою отдавать будем, а она нам что? (бел.)

6

Защищать нас не нужно, мы и сами от кого хочешь отобьёмся. Нет! Мы лучше сами как-нибудь! (бел.)

7

Согласны! Гробайло, дерись! Задай этой козе! (бел.)

8

Не трогай его, детка! Дурной он у меня, но не злой. И мальчиков у нас двое! Пожалей! Спаси! (бел.)

9

Чего таращитесь? Хватит уже! Девку одолеть не смогли, куда вам с армией воевать. Бросайте оружие! (бел.)

10

Ты, Паха, чего, пройти не можешь, плечи слишком широкие отрастил? (бел.)

11

Я тебя не трогал. (бел.)

12

Как не трогал? Чуть ногу не вывернул! (бел.)

13

Она говорит, что судьба у нас такая. Когда мать ещё беременна нами была, то мы даже тогда в её животе тузались с этим. Да так лупили друг друга, что даже с синяками на свет появились. (бел.)

14

А может, они не придут? Неделю уже ждём — и никакого толка! (бел.)

15

Не беспокойся, придут! Командир сказала, что придут, — так оно и будет. (бел.)

16

Помнишь, что мать про ад рассказывала? Внизу он, под нами. Это озеро огненное, в котором черти плещутся. Когда придёт конец, Муос обвалится в ад, и всё тут. (бел.)

17

А я тебе говорю, что ад находится вокруг Муоса. Вокруг горит огонь такой, что за сто шагов не подойдёшь. А Минск с Муосом плавают по этому огню, как шкварка на сковородке. И вот, это кольцо огненное каждый день смыкается, шкварка тает, и однажды её не станет совсем. (бел.)

18

Отрывок из полонеза «Развітанне з Радзімай» (рус. «Прощание с Родиной») в исполнении ансамбля «Песняры», автор текста — Вячеслав Шарапов.

19

Уходим мы, тётка Вера. Идём этих диггеров добивать. Почти всех их перебили, остались только те, что в поселениях прячутся. (бел.)

20

Ага! Ты там знаешь, стратег великий, куда мы идём, где те диггеры и сколько их осталось. (бел.)

21

Это я, тётка Вера, когда тебя ранили, сказал: «Пусть идут. Лучше командира спасать будем». (бел.)

22

Да и осталось их только пятеро, и те раненые. А если бы дрались дальше, побили бы они нас или ранили, и умерли бы все, кто в том поселении остался раненым. А так мы тебя, тётка Вера, вынесли и остальным помощь вызвали. (бел.)

23

И как-то не так всё пошло. Ну зачем Командир ту девочку слепую?.. (бел.)

24

Cestoda — ленточный червь. (лат.)

25

Тётка Вера, неужели это вы? (бел.)

26

Говорил тебе, тётка Вера к диггерам вернётся, а ты говоришь: «Нет-нет». (бел.)

27

Ты не говорил, что она к диггерам вернётся, ты говорил, что мы её встретим. (бел.)

28

Я, тётка Вера, иногда вижу те глазки маленькие, кровью залитые. Смотрит тот мальчик на меня даже сейчас, и сколько жить буду — будет на меня смотреть. Разве ж это война, тётка Вера? Это же бойня! (бел.)

29

Ну кому нужна эта война? Диггеры никого тогда не трогали в Верхней Степянке — Антончик нам рассказал, а он никогда не врёт. А если и подрались когда-то с кем-то — поколотили бы мы их немного, да и разошлись бы в стороны… (бел.)

30

Тётка Вера вернулась! Теперь вы с нами будете? (бел.)

31

Да, теперь я буду с вами, ребята. (бел.)

32

Тётка Вера, вы слышите меня? (бел.)

33

Слышишь ты, шутник? Ещё раз обратишься к командиру не по форме… тогда я тебе твой язык слишком длинный на шею намотаю… (бел.)

34

Яшчэ хоць раз… (бел.)

35

Тётка Вера, вы слышите меня? Нужно уходить, нас уже ищут. (бел.)

36

Нам нужно решить: принимаем бой или идём другим путём. Там — западня, не меньше десяти человек будет. Мы их одолеем, но поднимется шум, и тогда… (бел.)

37

Ах ты, проказница. Я же тебя помню. Ты несколько раз на заслоны наши натыкалась, всё «кис-кис» говорила и какого-то котика искала. Я и в самом деле думал, что сумасшедшая. Мы же даже тебе еду давали. (бел.)

38

Кто это был? (бел.)

Content

Муос: Чистилище

Пролог

I. Вера

1

2

3

4

5

6

7

8

II. Диггеры

1

2

3

4

5

6

7

III. Урочище

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

IV. Убры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

V. Озеро

1

2

3

4

VI. Университет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

VII. Война

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

VIII. Следователи

1

2

3

4

5

6

7

IX. Чистильщики

1

2

3

4

5

6

7

8

X. Цестоды

1

2

3

4

5

6

7

8

XI. Психологи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

XII. Инспекторат

1

2

3

4

5

6

7

XIII. Крах

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

XIV. Резервация

1

2

3

4

5

6

7

Вместо эпилога

Примечания