Самая страшная книга 2017

Сборник рассказов

Серия «Самая страшная книга»

© Авторы, текст, 2016

© М. С. Парфенов, составление, 2016

© Ависс Вейльски, обложка, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Здесь пугают

– О’кей, Гугл. Где почитать что-нибудь страшное?..

К сожалению для нас, поклонников литературы ужасов, найти стоящий хоррор сейчас нелегко. Жанровые книги в магазинах прячут, как правило, в разделах «фантастика», «детектив», «триллер», «современная проза». Раздела «ужасы» не существует, либо он оккупирован Стивеном Кингом и мармеладными лавстори про вампиров. Не хватает дорожного указателя с надписью «Здесь пугают. 666 км» или чего-то подобного.

Но мы с вами уже проложили тропинку для русского хоррора, и это радует. Вытоптали дорожку, по которой уже четвертый год хаживают тысячи читателей и десятки писателей. Конец этой тропы теряется где-то в туманной мгле, в черном лихолесье. Там, где поскрипывают ветви дерев, где мрачно подвывает гуляющий среди стволов ветер, а временами с беззвездных небес свергаются кровавые ливни.

Многие, единожды ступив на эту дорогу, назад уже не вернутся. Кто сказал, что к хорошему привыкаешь? Привыкаешь к страшному!

Представьте дорогу, с которой нельзя свернуть. Один шаг – и всё, попался. И вроде бы рядом, в поле зрения – широкая трасса мейнстрима, на футуристических эстакадах не протолкнуться, выделенные под общественный транспорт полосы забиты маршрутными такси с вечно куда-то спешащими домохозяйками. По пешеходным дорожками, аки козлы, скачут фанаты фэнтези, среди которых встречаются изобретшие очередной велосипед постмодернисты. А ты идешь и идешь по своей тропе, словно в бреду, не в силах сойти, развернуться…

Жуть? Страшно?

Расскажите об этом Майку Гелприну – известному фантасту, однажды попробовавшему силы в хорроре, да так и оставшемуся с нами. Вот он, с несколькими подружками шествует (или шефствует?). Расскажите ему о том, что ужасы – низкий жанр. Или нет, лучше скажите это Дарье Бобылёвой, шагнувшей на кривую дорожку хоррора прямиком из «толстых» литературных журналов.

Скажите это им. Скажите это другим авторам, таким как Олег Кожин, Александр Матюхин, Максим Кабир, Игорь Кром, Елена Щетинина, Александр Подольский, Михаил Павлов.

Думаю, они с вами согласятся: и жуть, и страшно. Но это-то и хорошо!

Благодаря этим людям, равно как и многим другим (в частности, благодаря Владиславу Женевскому – вечная ему память), в том числе и читателям, которые, как известно, напрямую участвуют в составлении ежегодных сборников «Самая страшная книга», узкая тропинка русского хоррора прямо на глазах расширяется, и, глядишь, уже скоро ее покроют асфальтом и разделят на полосы, превратив в новую современную магистраль. И поедут по ней многотонные грузовики с романами, изящные персональные авто (чу! Первое такое уже промчалось, оставив за собой удивительно приятный «Запах») и семейные экипажи (семейки маньяков и ведьм вы уже видели).

Конечно, там по обочинам будут стоять указатели, а где-то и ограничения скорости («16+», «18+»). И предупреждения. Что-нибудь вроде:

«Здесь пугают. Пристегните ремни безопасности!»

Парфенов М. С

Снежки

Из бабушкиной спальни доносится хриплый бубнеж старого радиоприемника – будто кто-то говорит через прижатую ко рту варежку. В квартире холодно: света нет, газа нет, ничего нет. Алёша в это время на кухне – в шерстяных носках, спортивках поверх рейтуз, толстом свитере, с обмотанным вокруг шеи шарфом – стоит на шатком табурете, прижавшись носом к заледенелому, расписанному морозом стеклу. Смотрит на улицу. За окном, тремя этажами ниже, на заснеженной площадке играют дети.

У него мерзнут пальцы, воздух вырывается изо рта облачками пара. Алёша хотел бы найти свои варежки, сунуть ноги в меховые сапожки и выскочить из дому во двор, чтобы бесконечно долго, до одури играть в догонялы, кататься с горки, лепить снеговиков. Но ему нельзя – бабушка не разрешает. Вот уже неделю твердит, что там, снаружи, все заболели, что надо подождать, пока приедут врачи и военные и всех вылечат. А сама то и дело кашляет и схаркивает в грязный платок красное.

Все его друзья-приятели – во дворе. Вадик, Костя, Антоха, Эдик толстый. А еще там Наташа из соседнего подъезда и Катька с пятого этажа.

Прошлым летом Алёша все время гонялся за Катькой, плевал ей на сандалии, пока однажды ее подруга не бросила в него камень, разбив лоб до крови. Он тогда не разревелся только потому, что Наташа ему нравилась еще больше, чем Катька, и было бы ужасно стыдно распустить сопли у них на виду. Толстому, который сейчас стал уже совсем не толстый, Наташа тоже нравилась. Эдик сказал об этом месяц назад, по секрету. И вот эти двое, Наташа и толстый-нетолстый, – они там, во дворе, вместе с другими, а ему, Алёше, приходится сидеть дома и тосковать у окна.

Он следит за Наташей. Девочка стоит по колено в снегу на дальнем краю площадки, в розовой курточке. На плечах у нее иней. Раньше у Наташи были красивые вьющиеся волосы, а теперь торчат из-под шапки, как солома, и тоже покрыты инеем.

Она медленно нагибается, вытягивает руку и набирает в пригоршню коричневатый снег. Снег теперь весь такой – с коричневым оттенком, иногда со следами чего-то алого. И люди тоже такие – грязные, заиндевелые, с темными лицами и красными ртами, как будто устроили пирушку с клубничным вареньем, да забыли умыться после этого.

Алёша сам уже неделю не моется – нечем. Воду, которой бабушка набрала полную ванную, прежде чем отключили свет и тепло, разрешено только пить. Еще можно раз в сутки сливать воду кружкой в унитаз, чтобы убрать нечистоты. Мыться нельзя – «экомомия». Поэтому у Алёши что-нибудь где-нибудь постоянно зудит. А вот редкие прохожие на улице совсем не чешутся. Как и Наташа, как и другие дети. Они вообще нисколько не суетятся, никуда не спешат, все делают спокойно. Движения плавные, будто во сне.

Вот так же плавно, неторопливо Наташа выпрямляет спину, отводит назад кулачок с коричневым, точно из шоколада слепленным, снежком. Затем резко, как будто где-то внутри нее разжалась невидимая пружина, выпрямляет руку, и снаряд летит по короткой дуге, совсем недалеко, чтобы шлепнуться в сугроб на границе площадки, в стороне от других ребят.

– Не туда, – шепчет Алёша дрожащими губами, обращаясь через стекло к Наташе и остальным. – Кидать нужно друг в дружку, а не куда попало.

Эх, он бы вышел, он бы показал, как надо… Если бы не бабушка. Ну почему она не пускает его, почему? Ведь он же ребенок, ему нужно гулять! И он – здоровый, это они там, на улице, больные, это им нельзя играть! А если уж им можно, то ему тогда тем более. И эти врачи, военные, о которых талдычит ба, где они все?.. Где мама, папа? Бросили, оставили его у вредной старой бабушки. Нечестно!

Алёша готов расплакаться от досады. В голове у него крутится стишок, который в прошлом году заучивали в школе: «Сижу за решеткой, в темнице сырой…» Он представляет себя героем этого стихотворения. Узник в студеной камере, завистливо глядящий на своих друзей в узкие бойницы каземата, пытающийся поймать лучики безнадежно далекого, тусклого солнца.

Скрипят половицы. Ба тяжелой походкой шуршит на кухню. Радио продолжает бубнить. Алёша не вслушивается, ему неинтересно. Там, на единственной станции, которую ловит никогда не выключающийся бабушкин приемник, круглые сутки повторяют одно и то же. Говорят непонятные слова: про эпидемию, вирусы, про какие-то куда-то выпадающие «остатки», зоновый слой, дыры, про чрез… ч-рез-вы-чайные меры. И еще то так, то эдак твердят слово «опасность». Опасайтесь. Опасно. Следует опасаться. Потенциально опасные контакты. Опасность заражения. Опасно, опасно, опасно… Все эти скучные, мрачные мужские голоса, голоса через варежку, они пытаются напугать Алёшу. Как уже давно до смерти перепугали ба. Послушав их, бабушка запретила ему выходить во двор. Подчиняясь их командам, внимая предупреждениям (опасноопасноопасноопасно), на два замка заперла входную дверь и запрятала куда-то ключи. Алёша устал слушать их. Алёша страшно зол на невидимых врунов, прикрывающих рты толстыми варежками, как будто от этого их враки станут правдою.

Бабушка громко, с хрипом кашляет. Алёша не обращает внимания, продолжает следить за вялыми играми своих приятелей через покрытое изморозью стекло. Ба ему надоела не меньше, чем радиоприемник. Она тоже постоянно говорит одни и те же слова, рассказывает одни и те же истории. Про то, как ей было тяжело, когда она была маленькой, во время войны. Про то, каким хорошим был дедушка, которого Алёша совсем не помнит. Про то, до чего он, Алёша, похож на своего папу, бабушкиного сына. Он знает наперед, может угадать, о чем ба будет говорить и что будет делать в следующую минуту. Это совсем несложно. Не сложнее, чем догадаться, куда она спрятала ключи от входной двери.

Вот сейчас бабушка кашляет и охает, наверняка хватаясь при этом рукой за грудь. Значит, у нее снова колет сердце. Значит, сейчас она станет искать таблетки и капли в аптечке рядом с хлебницей, снова будет жаловаться на холод. Но сначала отругает Алёшу за то, что тот вскарабкался с ногами на табурет. Пускай ругается, ему все равно.

– Кха-кха! Исусе Христе, шо ж так холодно-то, прям до косточек пробирает… Ну, архаровец, куды залез-та? Слазий, слазий давай, а то ишо, не ровен час, выпадешь с окошка!

На улице толстый Эдик – уже нетолстый толстый Эдик – кидает снежок в сторону бездвижно, как столб, застывшего Вадима. Недолет, хотя Вадик буквально в двух шагах. Еще совсем недавно, этой осенью, они втроем бегали на пруд позади школы, совали в мутную, покрытую ряской воду руки, ловили пиявок, а потом отрывали их от своей кожи и били об камни, с восторгом и отвращением любуясь на остающиеся от гадин брызги. Одну, особенно упитанную, раздувшуюся пиявку Вадик придумал сунуть Катьке за шиворот, но Алёша и толстый отговорили его от этой идеи. Лучше найти дохлую кошку и запихнуть в портфель ей или Наташе, решили они тогда. А потом пришел Костик, принес из дома футбольный мяч, и всем стало вообще не до девчонок.

– Ну чаво прилип-то, Лёшк?.. – Мозолистая ладонь ба ложится ему на плечо, тяжелая, с дряблой кожей, с пупырышками бледно-синих вен. От бабушки неприятно пахнет – грязью, потом и какашками. Как и Алёша, она тоже давно не мылась. У нее слабый, усталый голос, глухой и хриплый, как из радио: – Шо там тебе, медом намазано, шо ли?

– Почему им можно гулять, а мне нет? – спрашивает Алёша, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать, так сильно ему хочется выбежать к друзьям во двор. – Почему им теперь можно гулять всегда, даже по ночам гулять можно, а мне и днем нельзя выйти, ба?! Почему?! – Он все-таки срывается на визг, на плач. Злой на себя и бабушку из-за всей этой несправедливости, сбрасывает ее руку с плеча, прыгает с табурета и, утирая горячие слезы, бежит из кухни к дверям. Но замирает у порога, вспомнив, что ключи остались у ба в комнате.

Очередной врун монотонно жует сквозь варежку: «…кризис-носит-глобальный-характер… внеочередная-ассамблея-оон… еще-раз-предостергаем… соблюдайте… будьте… опасно». А в голове у Алёши звучит совсем другой, тоненький девчачий, голосок. Это Наташа зовет его. Он не знает как, но ей удается, оставаясь на улице, шептать ему на ухо: Дуй к нам, Алёшка! Беги к ней в спальню, вытащи ключи, быстро, быстро, она старая, она не успеет! Забирай ключи и беги сюда!

Алёша стоит на месте, словно окаменев. Что делать? То ли назад, на кухню к ба возвращаться, то ли и правда в спальню рвануть. Кого слушать? Наташа шепчет, зовет, а приемник бубнит свое про опасность, про то, что ни в коем случае нельзя покидать дома и квартиры, что «помощь скоро прибудет». По радио крутят эти враки всю неделю, одна только старая глупая ба еще верит им. Но с другой стороны…

Выходи, Алёшка! Поиграем! Построим самую большую снежную крепость на свете! Вадик, Антоха и Катька начнут ее осаждать, а мы вместе с Эдиком – держать оборону.

Всего-то дел – забежать, вытащить быстренько связку ключей из-под матраца и – прочь из дома. Можно даже куртку не надевать, свитер и шарф такие толстые, что будет совсем не холодно.

…Но Алёша помнит, что видел в окно раньше. В те, первые, дни. Не хочет, но помнит страшные крики, доносившиеся с улицы. И у него до сих пор перед глазами то, что Вадим, Антоха, Наташа, и Катя, и толстый, тогда еще толстый, Эдик сделали с Костей. Из-за чего Костик теперь не может ходить, а просто сидит на горке.

«Опасность», – сипит радио. Это единственное, чему Алёша готов верить. Пока еще не забыл, отчего светлая куртка Наташи порозовела.

Зато Костик здесь, с нами! – сердито шипит девчонка у него в голове. – И ты тоже мог бы с нами играть. С утра до вечера и даже дольше веселиться тут, а не торчать дома со своей вонючей старухой.

Давай к нам, Лёшик! – кричат Вадик и Катя.

Айда гулять! – вторят им Эдик с Антоном.

Не бойся, амиго, – а это уже сам Костя. Ухмыляется, по-царски восседая на вершине горки, весело болтыхает в воздухе тем немногим, что осталось от его ног. – Помнишь тех жирных пиявок? Тоже казалось страшно, противно! А крови-то сколько было – помнишь? А ведь ни чуточки не больно оказалось, амиго! Так, слегка пощипало кожу, и все… Тут точно так же! Я ведь для виду орал, когда они меня грызли, Наташка и остальные. Ну, как в тот раз, когда мы девчонок пугали, изображая привидений. Компренде, амиго?.. Выходи! Сыграем с тобой в царя горы.

Костя широко улыбается большим и красным, как у клоуна в цирке, ртом.

Выходи… и займи мое место.

И Алёша готов послушать Костю и остальных. Они же его друзья! Его и самого тянет туда, к ним, наружу. Тянет со страшной силой. Он еще никогда так долго не пропадал дома. Тем более что сейчас, без света, без телевизора, без мамы и папы, с одной только ба ужасно скучно.

Ба…

Бабушка.

– Лешенька… – слабый, жалобный голос с кухни. – Внучек, ты хде?

Одна часть Алёши советует ему не обращать на ее стоны внимания, а торопиться во двор, чтобы лепить снеговиков вместе с Наташей и остальными. Другая же его часть говорит, что бабушке плохо.

Алёша заглядывает в дверной проем, ведущий на кухню. Ба сидит на табурете, привалившись спиной к подоконнику. Большая, как бегемот. Три года назад, когда Алёша был еще совсем маленький и не ходил в школу, родители отвезли его в зоопарк. Там в маленькой, тесной для нее клетке стояла огромная, вся какая-то круглая, похожая на большой воздушный шар бегемотиха. Одна-одинешенька, опираясь на короткие толстые ножки, смотрела из-за ограды печальными глазами и дышала так тяжко, как будто вслух сожалела о своей нелегкой бегемотской доле. Смотреть на нее было противно, жалко. Точно так же ему жалко и противно смотреть сейчас на бабушку.

Он никогда ее не любил так сильно, как маму или папу. Она ему никогда даже не нравилась хотя бы так, как Катька или Наташа. На самом деле – и это Алёша сейчас особенно ясно чувствует и понимает – ему всегда было ее просто жаль. И только поэтому он терпел ее слюнявые поцелуи, после которых приходилось оттирать щеки, терпел потные объятия, в которых чувствовал себя так, будто его душили подушками сразу со всех сторон. Мама с папой часто отправляли Алёшу на каникулы к ба, но сами у нее гостили редко… Всё, что осталось у бабушки теперь, – это он.

А у него теперь нет никого, кроме ба. Внезапно и неожиданно остро осознав это, Алёша бежит к ней и, распахнув руки, падает, прижимается к бегемотскому животу, ныряет носом в мягкие складки халатов, которых бабушка, спасаясь от холода, нацепила на себя сразу то ли три, то ли четыре штуки.

– Ну шо ты, Лешенька… шо такое, внучек… – Ее сиплый голос дрожит. Дрожат и ладони, когда она гладит его по голове, по плечам – он чувствует эту дрожь, Алёшу и самого мелко трясет.

– Ба, – всхлипывает он. – Они зовут меня, ба…

– Хтой-то? Хто тебя зовет?

– Ребята… – хнычет Алёша, не отрывая лица от толстого брюха. Теперь его собственный голос звучит глухо, почти как голоса врунов с радио. Но он не может, он боится поднять голову и посмотреть ба в глаза. Боится, что, взглянув на него, она поймет, что еще совсем недавно, еще минуту тому назад он почти уже готов был ее предать, бросить. – Они зовут меня гулять, ба… В снежки…

Все ее большое, необъятное тело содрогается. Будто землетрясение прокатилось по горным склонам. Бабушка издает громкий то ли стон, то ли вздох, обхватывает Алёшу за плечи, прижимается к его щеке своей, и он чувствует мокрое, что ручейками течет у нее по морщинам.

– Это кажется, внучек, – говорит она. Алёша слышит, как гулко, неровно стучит больное старое сердце, как хрипит у ба в легких. – Тебе просто кажется…

– Да?..

– Да, Лёшенька. Не могут они тебя звать, – тихонько плачет бабушка. – Понимаешь, они ведь уж как бы и не они. Не живые… не мертвые.

– Злые, ба?..

– Да и не злые, пожалуй шта… Просто не люди ужо. Ну да ничего, – снова вздыхает она и громко, с хлюпом, тянет носом. – Прорвемси, Лёшк… Фашистов в оккупацию перетерпели – и этих… переживем. Лёшк, ты ж, наверное, кушать хочешь, а, Лёшк?..

Он совсем не думает о еде, но кивает просто для того, чтобы порадовать бабушку. Он знает – все бабушки любят кормить своих внуков, и его ба не исключение. Алёша выскальзывает из ее теплых мягких объятий, делает шаг в сторону, чтобы та могла подняться. Пока бабушка шаркающей походкой идет к кладовке за консервами, мальчик снова невольно прилипает взглядом к стеклу. Его друзья все еще там. Бродят бесцельно по площадке, оставляя в коричнево-буром снегу широкие борозды.

«Как же так? – снова одолевают Алёшу сомнения. – Как же они не живые, если в снежки играют? Или они только притворяются живыми?..»

Внезапно его накрывает тень. Грохочет, стукая дном по столу, консервная банка. Бабушка придвигается мимо Алёши к окну, трясущимися руками отбрасывает в сторону желтоватый тюль, с шумом и лязгом поднимает щеколду. Трещит ледяная корка, дребезжит стекло – ба распахивает окно, пуская в комнату поток морозного воздуха, сама высовывает непокрытую голову наружу, сипло кричит во двор:

– Прочь! Прочь пошли, нехристи окаянныя! Оставьте в покое! Неча вам тут делать, среди живых!

Те, внизу, никак не реагируют на ее ор. Наташа кидает очередной снежок в кусты. Вадим нагибается к сугробу. Катька идет, как шла, из одного угла площадки к другому. Эдик стоит без движения, Антоха сидит на качелях, а Костя продолжает медленно покачивать культями. Под ним, на скате горки, поблескивает заледеневшая кровь.

– Вот видишь, внучек, – оборачивается ба. – Не слышат они нас. И говорить не могут, и позвать никого никуда не способны. Нелюдь они, больше никто. – Она прикрывает ставни, двигает все еще дрожащей рукой в его сторону открытую банку. Там, в мутной, похожей на слизь жиже, плавают несколько бледных килек. – Кушай, Лёшенька, кушай, внучек. А я… – бабушка наклоняется к аптечке, – валидольчику возьму, а то штой-то сердце сегодня шибко колет…

Она находит початую пачку, выдавливает из нее таблетку и кладет под язык. Алёша, притихший, молча сидит за столом, ковыряя грязной вилкой в банке. Килька нехорошо пахнет, и он не испытывает даже мало-мальского желания ее есть. Запах из банки похож на тот, что ворвался на кухню вместе с холодным воздухом, когда бабушка открыла окно. И еще он похож на то, как попахивает от самой ба, на тот едва уловимый, терпкий смрад, что поднимается из глубоких складок у нее между грудями и животом и от подмышек. Алёшу отчего-то пугает эта вонь.

– Пойду прилягу, – говорит ба. – Холодно-то как, божечки ж ты мой… Кха-кха! – И, держась левой рукой за грудь, а правой опираясь о стену, шаркает к себе в комнату. – Сталина на вас нет, – слышит Алёша, как ругает она вполголоса радио.

Это вызывает у него улыбку. Вспоминается мама, как та ворчала, если бабушка говорила что-нибудь о Сталине. Он не понимал почему, но маму такие разговоры всегда очень злили. В ее глазах этот непонятный Алёше человек, Сталин, был кем-то ужасным. «Все мечтает о твердой руке, старая кошелка», – сказала однажды ма, а папа расхохотался в ответ: «А может, и не о руке вовсе!»

Алёша надеется, что с ними все в порядке, с его родителями. Там, куда они каждый год летают в отпуск, в месте под названием Тайлан, очень тепло. Там всегда светит солнце. Там вообще никогда не бывает зимы, а значит, не могло быть и этого неправильного, коричневого, снега. Обычно ма звонила каждый вечер на домашний телефон. Поговорив с ней, бабушка передавала трубку Алёше, и он долго слушал рассказы мамы про пляжи с золотистым песком, пальмы и море. В конце разговора трубку брал папа, чтобы пожелать ему спокойной ночи и сказать, как они его любят. Когда-нибудь, знает Алёша, уже совсем скоро, когда он станет старше на год или, может быть, на два, мама и папа начнут брать его с собой в эту сказочную страну, и тогда он своими глазами сможет увидеть все то, о чем говорила ма.

Звонков не было уже давно, но бабушка объяснила ему, что это из-за проблем со связью. Мама с папой обязательно вернутся, «обязатенно-обязатенно», обещала ба. Очень скоро они прилетят, с врачами, военными, и тогда все станет по-старому, хорошо, как прежде. Так все и будет.

Но пока он сидит один за кухонным столом, изо рта вырывается облачками пар. И его снова манит оконное стекло. Отодвинув консервы, к которым так и не притронулся, Алёша встает. Пол холодный, ледяной, он чувствует этот лед через носки. Алёша подходит к окну, заглядывает в него. На улице темнеет, мороз схватил стекло крепче прежнего, покрыл плотным, словно сотканным из снежинок узором. Алёша дышит на него, трет подмерзшую поверхность концом шарфа, но это не сильно помогает. Стекло остается мутным, как будто смотришь через стакан с водой. Там, на бело-коричневом, все еще угадываются фигурки ребят. В глаза бросается розовое пятно Наташиной курточки, ее желтые волосы. В расплывчатой глади она видится ему яркой большеглазой принцессой из японских мультфильмов. Сгущается тьма. Тихо подвывает ветер. Живые, мертвые ли, его друзья будут играть во дворе всю ночь, пока Алёша спит, и наутро, когда он вернется к своему наблюдательному пункту, то снова увидит, как они кидают куда попало коричневые снежки.

Холод и темнота окутывают мальчика, его начинает клонить в сон, где он снова слышит голоса друзей. Ребята звонко хохочут и зовут его погулять.

В спальне у бабушки что-то с грохотом падает на пол. Что-то большое. Алёша, придремав было, подпрыгивает на месте. Испуганно озирается по сторонам, но спросонок мало что может разобрать в заполнивших помещение сумерках. Снаружи уж выкатила на небо луна. Ее серебристый свет, преломляясь в морозной мозаике оконных стекол, разметал по кухне десятки причудливых теней. Алёша часто, прерывисто дышит и чувствует, как под толстым свитером в груди колотится, трепещет от страха маленький комочек его детского сердца.

Радио молчит.

Почему-то это пугает Алёшу больше, чем что бы то ни было еще, больше, чем темнота и разбудивший его шум. Все эти дни приемник в бабушкиной комнате не замолкал ни на минуту, раз за разом повторяя одно и то же: «Опасно, опасно, опасно, опасно» – сейчас это слово звучит лишь в голове у Алёши, и от этого ему ужасно не по себе. Он был бы счастлив услышать что угодно, любой знакомый звук, пусть даже храп или тяжелый, болезненный кашель ба, но квартиру наполняют только холод и пронзительная, напряженная тишина.

«Опасно. Что-то случилось. Опасно!»

Лучше б ты вышел поиграть с нами, Алёшка, – ласково шепчут ему на ухо Катька, Наташа и остальные. – Лучше б ты вышел, когда тебя звали.

Он старается не слушать их. Боязливо крадется через узкий проход в коридор и к бабушкиной комнате. Пытаясь заглушить голоса в голове, тихо повторяет:

– Сижу за решеткой, в темнице сырой… Сижу за решеткой, в темнице сырой…

Скрипит дверь в спальню. Здесь света еще меньше, чем на кухне, но глаза Алёши уже привыкли к полумраку. Он застывает на пороге, обмерев при виде открывшегося зрелища.

Посреди комнаты на полу лежит ба, на спине, упершись плечом в угол кровати. Ноги в толстых колготах разметаны, халаты распахнуты, левая грудь, большая и бледная, покрытая морщинами титька, вывалилась наружу и свисает набок, напоминая одновременно спущенный мячик и сдутую боксерскую грушу. Глаза бабушки закрыты, кожа белая, по щекам растекаются серые пятна, из тонкой щелочки рта тянется вниз блескучая нить слюны.

– …в темнице сырой. Ба-а?..

Бабушка выглядит как большая игрушка, плюшевый бегемот с встроенным механизмом, в котором что-то сломалось.

«Она умерла?» – вспыхивает в голове у Алёши страшный, ужасный вопрос.

Ее левая рука, чуть согнутая в локте, протянута по полу в сторону коридора, кончики скрюченных пальцев едва заметно дрожат. Рядом, у стены, валяется разбитое радио, а среди осколков белой пластмассы Алёша видит пузырек с бабушкиными каплями от сердца – колпачок слетел, вокруг растеклась небольшая лужа. Едкий запах валокордина смешался с вонью, как от консервной банки, только более противной, терпкой.

«Не умерла… умирает».

– Ба! – зовет он шепотом.

– Щи-щас-с, внучк… – сипит бабушка еле слышно, практически не шевеля губами. – Щищ-щас я немног… отдхну… полжу… вста-а-а…

Алёша начинает понимать, что произошло. Ба, видимо, стало плохо. Она хотела принять свои капли, встала с кровати, но не удержалась, упала, зацепив при этом провод от радио и выронив пузырек с лекарством.

Его дыхание в темноте клубится сизым дымком. А ба дышит еле-еле, так слабо, что пар из черной беззубой щели поднимается едва заметным туманом.

– Ба, не умирай, – хнычет Алёша, упав перед ней на коленки. – Не умирай, пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, ба!

– Ну шо ты, роденький, шо ты… А-А-А-а-а-а-… – издает бабушка протяжный нутряной стон и замолкает. Бегемотская туша содрогается. Слюна перестает течь изо рта. В темноте Алёша пытается уловить звук, приметить дыхание ба, но тщетно.

А потом ее рука вцепляется в бедро Алёши.

Крепко, жестко. Искривленные пальцы, как когти, вонзаются в его плоть сквозь штаны и рейтузы. От боли и испуга он пронзительно вскрикивает. Ба поворачивает голову, позвонки хрустят, поворачивает голову и смотрит на Алёшу сверкающими бельмами, в которых не видно зрачков.

– Ба, что с тобой, ба! – верещит он, не помня себя от ужаса. Чувствуя, как по ногам струится горячая жидкость: описался, стыдно, страшно, описался!

Бабушка грузно переворачивается на бок, тянет вторую руку, чтобы схватить его. Рот ее широко раскрывается, как пасть у змеи, которую он когда-то видел в документальном кино на канале «Дискавери». И, словно та гадюка, бабушка шипит.

В панике Алёша дергается назад, уворачиваясь от когтистой лапы. Изо всех сил брыкает ногами, пытаясь вырваться из мертвой хватки. «Бежать, бежать, бежать, ОПАСНО!» – вопит все его существо. А бабушка, продолжая издавать угрожающее шипение, уже опирается на локти и колени, уже поднимается, тянет к нему белое с серыми пятнами на щеках и бездонной пещерой рта лицо. Вытаращенные, лишенные зрачков глаза гипнотизируют. С трудом оторвав от них взгляд, мальчик перекатывается на живот и быстро, как может, выползает из комнаты. В мякоть ладони больно вонзается острый осколок разбитого корпуса радио. Бежать, бежать! Алёша подскакивает, цепляет стопой порог, но все-таки вываливается в коридор, прыгает к двери… Закрыто! Дурак, ведь ключи-то У НЕЕ В СПАЛЬНЕ, дурак, дурак, ДУРАК!

Трясясь от ужаса, с мокрыми штанами, в слезах и соплях, он смотрит назад. Перед глазами все плывет, растекается. В узком пространстве дверного проема стоит, чуть заметно раскачиваясь, жирный и жуткий Бегемот. Терпеливо поджидает «внучека». Голая титька все еще торчит из халата, повиснув на толстом, выпирающем вперед брюхе. Широкий плоский сосок таращится на Алёшу, будто огромный серый глаз. Ничего более неправильного, ничего более пугающего он в жизни не видел.

– Сижу за решеткой, в темнице сырой… сижу за решеткой, в темнице… – скороговоркой повторяет Алёша, вжимаясь спиной, до боли в лопатках, в коридорный угол. Ба медленно шагает ему навстречу, раскрывая холодные мертвые объятия.

Последний шанс! С истошным воплем он кидается вперед. Вжимает голову в плечи и, зажмурившись, проскакивает у бабушки под мышкой. Кровать! Подушка! Матрац! Ключи!..

Вдруг его горло обвивает тугая колючая змея. Шею пронзает мгновенная боль, звенит под ногой стеклянный пузырек. Алёша на мгновение подлетает вверх – так, что ступни отрываются от пола и взмывают на уровень лица. А затем он всем телом тяжело падает, ударяясь спиной об пол. Толстый шерстяной свитер смягчает приземление, но все равно из груди разом выходит весь воздух, в голове звенит, перед глазами мелькают белые искорки. Как выброшенная на берег рыба, Алёша беззвучно хлопает ртом, пытаясь вдохнуть хоть капельку кислорода.

Отпустив длинный конец шарфа, бабушка склоняется над Алёшей, грозя раздавить ему ноги своей необъятной тушей. Он чувствует запах – от ба воняет тухлыми консервами. Морщинистое лицо все ближе, ближе… Бабушка словно желает подарить любимому внуку один из тех влажных, противных поцелуев, после которых потом приходится так долго оттирать щеки… Только на этот раз ба целует его не в щеку – огромный холодный рот накрывает целиком губы и нос. Влажный и липкий, как пиявка, язык ползет по коже, проталкивается в ноздрю… Алёша задыхается от ужаса и отвращения. Безотчетно шаря по полу, нащупывает что-то твердое, хватает, сжимает слабеющими пальцами. Радио!

Не соображая, что делает, Алёша бьет приемником оседлавшее его чудище по голове, в висок. От удара ба прерывает свои омерзительные ласки, ее губы и язык с мягким чавкающим звуком отлепляются от лица внука. Алёше удается вдохнуть. Это придает ему сил, и он снова бьет старуху, еще и еще. Разломанный корпус «Лира-201» трещит, пластиковые щепки летят во все стороны, что-то черное брызжет у бабушки из ушей, носа и рта. Наконец она заваливается на бок рядом с Алёшей. Приемник выпадает у того из руки. Всем телом Алёша отползает от ба как можно дальше – до тех пор, пока не упирается в стенку.

Несколько минут лежит там, пытаясь отдышаться. Легким не хватает воздуха, горло дерет, Алёшу мутит от вони лекарств и бабушкиного трупа. Его выворачивает кислым желудочным соком на цветастый рисунок обоев.

Кажется, он несколько раз теряет сознание на долю секунды, чтобы тут же прийти в себя. Алёша не знает точно, обморок ли это. Прежде ему еще никогда не доводилось падать в обморок. Как будто проваливаешься в бездонную черную яму, а затем медленно, с большим трудом карабкаешься обратно на свет. Можно ли упасть, если уже валяешься?.. Можно ли подняться, оставаясь без движения?.. Он не понимает, ему сложно думать об этом, как и о чем-либо еще.

Потом к нему приходит понимание того, что он сделал. Что он натворил. Оно, это понимание, представляется ему в образе папы, обычно такого веселого и улыбчивого, но только не сейчас. Суровое лицо отца выплывает из темноты. Папа хмурит брови и говорит тем голосом, каким обычно отчитывал Алёшу, если тот приносил из школы дневник с тройкой, забывал почистить зубы перед ужином или небрежно заправлял постель поутру.

Ты убил ее, – говорит папа. – Ты убил свою бабушку, Алексей.

Огромное, тяжелое, в сто тысяч раз тяжелее, чем бегемотское тело ба, чувство вины обрушивается на и без того раздавленного, впавшего в смятение Алёшу.

– Я не хотел, – шепчет он в темноту. – Я не думал… не знал…

Бабушка лежит бесформенной кучей, а перед ней, ощерив зазубренные пластиковые клыки, валяется расколотый старый приемник. Из его нутра торчат медные проводки, с которых, как и с обломков корпуса, стекает темная вязкая кровь. Еще больше черной жижи натекло вокруг бабушкиной головы. Алёша замечает пучок седых волос и прилипшую к ним серую кожу, похожую на обрывок туалетной бумаги.

Видишь, что ты наделал.

Разве хорошие мальчики поступают так со своими бабушками? – это уже ма, ее лицо появляется рядом с отцовским, теперь они висят вдвоем под потолком, словно пара грустных воздушных шариков.

Алёша чувствует себя очень виноватым, но все равно счастлив видеть их обоих, хотя и понимает, что они – лишь плод его воображения. На самом деле мамы и папы здесь нет. Возможно, их уже нигде нет. Но ему не хочется думать об этом. Как и о бабушкином трупе.

Она ведь уже была мертвая… Или все-таки живая? Алёша окончательно запутался. Ба умерла только после того, как он ее ударил? Или это была уже вторая ее смерть? А до этого она уже успела один раз умереть и… ожила?

Может быть, она сумеет ожить еще раз? От этой мысли ему вновь становится страшно. Алёша устал, очень устал, и ему не хочется подходить к бабушке, но иначе никак не добраться до ее постели и того, что спрятано там внутри. Поэтому он перебарывает страх, заставляет себя встать. На негнущихся ногах аккуратно, мелкими шажками обходит грузное тело, стараясь не спускать с него глаз. По другую сторону, однако, ему все-таки приходится упустить ее из виду, чтобы, нагнувшись, сунуть руку в щель между кроватным дном и матрацем. Дыхание перехватывает, сердце в груди сжимается, когда он слышит сухой шелест – бабушка опять ползет за ним! Но это лишь шорох потревоженных простыней.

Алёша долго не может нащупать то, что ему нужно. Приходится совать под матрац обе руки по самые плечи, прижиматься щекой к волокну покрывала. Постельное белье пахнет мочой и смертью. Мама и папа – два призрачных лика, зависших под потолком, – внимательно наблюдают за его действиями. Алёша чувствует их взгляды, но старается не обращать внимания. Наконец пальцы находят холодный металл, под матрацем глухо звякает связка ключей. Алёша тянет их на себя, но те цепляются за что-то. На протяжении одного страшного, неимоверно растянувшегося мгновения он видит мозолистую руку ба, схватившую ключи с другой стороны кровати – видение исчезает, когда связка все-таки поддается, и Алёша по инерции, не удержавшись, падает задом на пол.

Ты что же, собираешься бросить бабушку здесь, одну?

Оставишь ее гнить?

Внуче-ек… Ты хде, внуче-ек?

– Вы не можете говорить! Не можете говорить! НЕ МОЖЕТЕ! – Алёша машет руками, разрывая в клочья шарики-лица, разбивая бряцаньем ключей и собственным криком призрачные голоса.

Стоя возле дверей, отпирая дрожащими руками замки, он страшится оглянуться. Алёша прекрасно знает, видит, как если бы у него выросли на затылке глаза, что там, за спиной, сейчас стоят они: бабушка, папа и мама.

– Это вы меня бросили, – всхлипывает он. – ВЫ ВСЕ! – кричит он, а через пару минут уже выбегает на заснеженный двор и, купаясь в лунном сиянии, вдыхает студеный, с легкой, почти неуловимой гнильцой воздух.

Коричнево-белый снег забавно хрумкает под ногами, пока Алёша спешит к игровой площадке. Когда он, счастливый, летит навстречу друзьям.

Первым его замечает Костик. Повернувшись вполоборота на вершине горки, Костя тянет к Алёше руки, показывает пальцем со своего трона. «Привет, амиго!» – мысленно восклицает Алёша. Больше нет нужды разговаривать вслух, они и так его слышат.

В грудь ему прилетает снежок. Еще один задевает плечо.

Он так скучал… Он безумно рад видеть их всех. Они тоже рады, он знает. Они улыбаются ему красными улыбками, окружают его… Самые лучшие на всем коричнево-белом свете друзья: Наташа, Антоха, Катька, Вадим, Костик и, конечно же, толстый-нетолстый Эдик.

У его друзей белые, лишенные зрачков глаза. Худые, голодные лица.

И, в отличие от старой Алёшиной ба, у них есть зубы.

Женя Крич

Бескрайнее море любви

Следователь Самохин складывает фотографии обратно в папку.

– Посмотрите мне, пожалуйста, в глаза.

Я поднимаю голову. Выгоревшие на солнце ресницы, темно-серая радужка, черный зрачок. Следователь смотрит на меня с таким торжественным видом, будто совершает подвиг во имя Родины. Спину и плечи жжет горячим. Сначала не сильно, но потом все больше и больше. Чувствую, как начинает пузыриться кожа, и скидываю взгляд. Ищу какую-то точку, на которой можно безболезненно сфокусироваться. На обшарпанной стене замерла жирная муха. Вот она медленно перебирает лапами. Солнце рисует радугу на ее блестящем теле. У мух очень сложные фасеточные глаза, они как будто составлены из сотен мелких линз, и каждая отражает ультрафиолетовые лучи под своим углом. Это жутко и прекрасно одновременно. Как в замедленном кино, муха чуть приподымает перепончатые крылья, словно собираясь взлететь, потом вдруг передумывает и вновь застывает на стене. Глупо предполагать, что мухи умеют думать.

– Вы меня слышите? Вы не смотрите мне в глаза, потому что боитесь сказать правду?

Я не боюсь сказать правду. Просто правда не такая вещь, которой разбрасываются направо и налево. Я не смотрю тебе в глаза потому, что мне больно, идиот.

Следователь Самохин недоволен моим молчанием. Он хочет поскорей от меня отделаться и заняться тем, от чего его оторвали. А именно сексом с Леной из аналитического отдела. Там замусоленный бархатный диван с продавленными пружинами. На нем неудобно. Он слишком мягкий. Лена, высокая девица с немного грубоватым лицом, отодвигает папки со стола. У нее четкие движения. Она делала это здесь уже не раз. Стол чуть поскрипывает, в чашке плещется недопитый кофе. Я думаю, Лена боится, что он прольется на клавиатуру, и поэтому не спускает с него глаз, в то время как следователь рывками входит в нее сзади. Звонит мобильник. Наверное, он звонит как-то по-особенному важно, и следователь отстраняется от девицы. Застегивая брюки, он что-то говорит в телефон. Сейчас ему скажут, чтобы он бросил все и шел заниматься мной. Девица лениво натягивает трусики, поправляет юбку, тянется за чашкой остывшего кофе. Самохин сует телефон в карман. Он меня еще не знает, но уже ненавидит. Я не дала ему кончить. Вот и все, что я вижу в его глазах. Но спину мне жжет не это.

* * *

Того, кто не разговаривает, автоматически считают дебилом. Речь – показатель интеллектуального развития. Способность выражать свои мысли словами отличает человека от животного. Неспособен – значит, ты на ступень ниже, придурок, недоумок, скот и балласт для общества.

Если ребенок не говорит своих первых слов к двум годам, к нему начинают приглядываться. Его исследуют, тестируют, проверяют на наличие маркеров и выносят вердикт.

– Юленька, – мама обнимает меня, и я встречаюсь с ней взглядом.

В глазах у нее страх, жуткий страх перед чем-то необъяснимым, большим и сильным. Мне тоже становится страшно. Я вырываюсь и кидаюсь на пол. Мои плечи горят. Я катаюсь по полу, стараясь затушить огонь, и вою жалобно и протяжно.

– Вы с ней не справитесь, – говорят маме.

И она верит. Она верит, что не справится.

Когда мне исполнилось восемь, я переехала в интернат для таких же моральных уродов. Со мной отправился чемодан моих диагнозов, начиная от аутизма и биполярного расстройства и заканчивая селективным мутизмом и логофобией.

Умственные способности и психическое состояние – это две параллельные прямые. Если ты псих, это не значит, что ты идиот. Впрочем, конечно, одно другому не мешает.

* * *

Следователь Самохин еще раз выкладывает передо мной фотографии. На снимках – мертвые девушки. Вместо глаз у них – черные неровные дыры, черепные коробки пробиты, и сквозь костную ткань виден мозг. Фотографии ожогов на спине. Красные, пузыристые. Чем же это?

– Паяльником, – подсказывает Самохин.

Я не хочу смотреть. Перевожу взгляд и случайно встречаюсь глазами со следователем. Колет плечо.

– А теперь посмотрите на этих девушек до того.

Самохин протягивает мне снимки.

На них молодые симпатичные девицы. У обеих русые волосы. Веснушки.

– Вам не кажется, что они чем-то похожи на вас?

Я молчу.

– В сумке одной из девушек, – продолжает следователь, – найдена ваша фотография с подписью: «На память от Юли». С мобильного другой, последний, звонок был сделан на ваш телефон. Вы ничего мне не хотите сказать?

– Покажите фотографию.

Самохин достает из папки маленький снимок. Мне на нем шестнадцать.

– Допустим, вы не знакомы с убитой девушкой. Но ведь кому-то вы дали свое фото с этой надписью?

* * *

Шестилетнему Борьке доставалось больше всех. Он методично размазывал дерьмо по стенам. Делал он это ранним утром, когда все еще спали. В крыле у мальчишек облюбовал одну из стен, прямо возле портрета депутата, лично спонсирующего нашу школу, и периодически на ней отмечался. Борьку наказывали, ему меняли курс лекарств, но все без толку. Уборщица кидалась на Борьку с тряпкой:

– Иди оттирай свои наскальные рисунки сам, гаденыш!

Борька не реагировал, забивался в угол и мычал.

Уборщица ходила к директрисе, требовала, чтоб Борьку перевели в заведение для полностью конченных дебилов, твердила, что у нас элитная дурка для продвинутых психов и Борьке здесь не место.

Я однажды заглянула к нему в глаза. Они были ярко-голубые, с зеленоватым отливом. Над зыбкой кромкой сознания равномерно бились волны спокойствия и умиротворения. Море. Борька рисовал на стенах море. Почему, вместо того чтобы рисовать море карандашом на бумаге, он рисовал его дерьмом на стене, я не знаю. Ответа на этот вопрос в его глазах я не нашла. Но в них мне было не больно смотреть. Он был тихий, Борька. Вздрагивал от резких звуков, закрывал уши руками и равномерно раскачивался в такт своей внутренней волне. Я часто приходила к нему и читала вслух разные книги. Казалось, он не слушал, смотрел куда-то в сторону, но, стоило замолчать, он резко поворачивался и просил: «Еще».

– На кой сдался тебе этот придурок? – спрашивал меня мой тогдашний парень.

– Глаза у него хорошие, – отвечала я.

Через какое-то время Борька забросил свое настенное творчество и переключился на карандаш и бумагу. Когда после десятого класса я переводилась из нашего интерната в Центр социальной адаптации, я подарила Борьке свою фотографию.

* * *

Следователь Самохин ведет меня в прозекторскую. Он говорит, что я должна это видеть. Судмедэксперт, пожилая крашеная блондинка, откидывает простыню, обнажая голое тело на столе.

Я не обращаю внимания ни на бурые, покрытые запекшейся кровью ожоги на плоском животе, ни на разбитые переломанные пальцы. Я впиваюсь взглядом в пустые глазницы и чувствую, как земля уходит из-под ног.

– Где тут у вас туалет? – Я умоляюще смотрю на белобрысую тетку.

Она машет куда-то в сторону коридора.

Я бегу мимо нее, мимо Самохина. В туалете меня выворачивает. Я хочу кричать, но звук застывает у меня в горле. Снимаю футболку, прислоняюсь спиной к холодному кафелю и теряю счет времени.

– Эй, ты бы, может, оделась.

Я поднимаю зареванное лицо. Передо мной аккуратная строгая шпилька, красивые ровные ноги, серая юбка, пожалуй слишком короткая для серьезного заведения.

– Что, совсем херово?

Я узнала ее. Это Лена, девица-аналитик. Та, которая с Самохиным.

– Вот ведь до чего доведут человека, уроды. Давай помогу подняться.

Она моет мне физиономию под краном. Затягивает волосы в хвост. Я надеваю майку и мимоходом бросаю взгляд в зеркало. На моей спине ничего нет.

Лена выводит меня в коридор и усаживает на стул. Краем уха я слышу, как она препирается со следователем:

– Самохин, вы там что, совсем охренели? Вы что с девчонкой делаете?

– Проводим следственные мероприятия. Она у нас главный подозреваемый. – В голосе у Самохина сарказм и раздражение.

– Вот только не надо гнать. Я видела это дело. Она такой же подозреваемый, как я – Мария Тереза.

– Реально, у нас, кроме нее, никаких зацепок нет. А с этим, третьим, трупом так вообще. Там, наверху, нас уже прессуют – если серию не раскроем, всем кирдык. А она молчит.

– Ну не знаю, дозу ей дайте, что ли. По-моему, ей надо.

– Не надо. Мы у нее брали кровь. Там все чисто.

– Ну тогда психолога позовите или, там, психиатра. В деле, кажется, про это что-то написано. А то она у вас тут загнется, будете начальству объяснять.

Я не спала почти двое суток. Я устала. Кажется, психолог это понимает.

У нее интересное лицо, не то чтобы красивое, не очень молодое, но интересное. Ее глаза чуть раскосые, как у корейцев-метисов.

– Юленька, вы устали, вам нужно отдохнуть, но поймите, пока вы молчите, может погибнуть еще кто-нибудь.

Я встречаюсь с женщиной взглядом. Там, на поверхности, – самое яркое воспоминание. Обычно – это самое последнее, но иногда – самое болезненное, перебивающее все остальное. Под ним, как правило, омут различной глубины. Воронка. Зеркало души.

– Почему вы не уйдете от мужа? – спрашиваю я.

Психолог вздрагивает – она думает, ей послышалось. Я повторяю:

– Почему вы не уйдете от мужа? Он же вас бьет. У вас никогда не будет детей, потому что он десять лет назад заехал вам кулаком в солнечное сплетение, и остатки неродившегося плода, завернутые в газету, сгнили в мусорной яме.

Мне не надо было этого говорить. Но я правда устала. Мне тяжело находиться среди людей так долго. Сейчас она резко вскочит и убежит. Позовет следователя, и он снова будет меня допрашивать до бесконечности.

Но психолог подымает на меня свои восточные глаза и тихо шепчет:

– Юленька, откуда вы это знаете?

Я извиняюсь, говорю, что ляпнула первое, что на ум пришло. Объяснять дальше нет смысла.

– Послушайте, Юля. Убиты три девушки. Убиты жестоко, зверски. У них обширные ожоги, нанесенные при жизни, и глаза выколоты.

– Их изнасиловали? – спрашиваю я.

– Как бы вам сказать, – вздыхает психолог, – следов семенной жидкости нет. Но есть следы паяльной лампы. Кстати, вы заметили, что все три похожи на вас?

Она кладет на стол снимки.

Меня мутит. Но мой желудок пуст, блевать мне нечем.

– Вашей фотокарточке, найденной у одной из жертв, года три. Вы в это время заканчивали специализированную школу-интернат для детей с проблемами социального развития. Мы, конечно же, найдем того, кому вы подарили свой портрет, но на это уйдет время. А за это время, вы сами понимаете…

Да, конечно. Я сдаюсь и называю ей имя.

* * *

Сколько прошло времени, я не помню. Я, кажется, спала в кабинете психолога. Когда проснулась, она уговорила меня съесть яблоко. Вид бутербродов с колбасой вызывал тошноту.

– Юля, вас больше не задерживают. Там небольшие формальности, подписка о невыезде. Какое-то время вы не сможете уезжать из города. Возможно, вас еще раз вызовут, если возникнут вопросы. Пойдемте, оформим все бумаги, и вы свободны.

– А Боря? Где он?

– Его нашли через психиатрическую клинику, где он состоит на учете. Точнее, не его, а его квартиру, выделенную службой социального страхования. Я не знаю, нужно ли вам об этом говорить, но стены его квартиры завешены морскими пейзажами и портретами. Вашими портретами. Это доказывает то, что вы с ним не просто знакомы, а занимаете какое-то важное место в его жизни. Его ищут, так что, если знаете, где он может находиться, пожалуйста, сообщите нам.

Она протягивает мне карточку с телефоном.

Я не знаю, где может быть Боря. Я давно его не видела. Но я точно знаю, что он никого не убивал. Он просто не мог.

* * *

Я стою на автобусной остановке и плохо соображаю, куда мне ехать. Под стеклом – расписание маршрута и карта города. Перебирая в уме все точки на карте, пытаюсь вызвать в памяти хоть какой-то отклик.

«Южный микрорайон» – мимо. «Судоверфь» – мимо. «Химфармкомбинат» – близко. Кажется, я там работаю. Но мне не нужно на работу. Дальше. «Центральный парк» – мимо. «Улица Юрия Гагарина» – в яблочко. Я живу на улице Гагарина. От того, что я наконец знаю, куда ехать, мне делается спокойней. Вот дура, могла бы просто в паспорт заглянуть. Надо будет запомнить на следующий раз.

Кто мог позвонить мне с телефона убитой девушки? Я просматриваю пропущенные звонки. Есть один. Шесть дней назад. Мне звонят редко. У меня нет друзей и родственников. С работы? Может, они мой номер кому-то дали? Предположим, это Борька. Нет, я не могу такое предположить. Должен быть кто-то еще.

У меня больная, нездоровая память. Я помню много деталей, но упускаю главное.

Вызываю у себя в памяти обрывки воспоминаний, связанных с интернатом. Чувствую: ответ там, потому что кто-то знает обо мне слишком много. Кто-то ждет от меня каких-то действий, какой-то ответной реакции, но у меня с этим сложно. Я так и не научилась реагировать адекватно.

Месяц назад я видела Андрея. Едва узнала его – он так изменился за несколько лет. Просто красавец, от девчонок у него, наверное, нет теперь отбоя. Это была случайная и совершенно необязывающая встреча, мне было немного не по себе, но особого значения я ей не придала. Мы столкнулись у входа в городской парк. Разговор не клеился. Было очень неловко. Как дела, где работаешь, что делаешь? Андрей заканчивал мединститут, похоже, очень этим гордился. Его брали в ординатуру в какое-то суперпрестижное место.

– Может, дашь мне свой телефон, созвонимся?

Я покачала головой:

– Не стоит.

– Ну тогда я дам тебе свой, – Андрей протянул мне листок бумаги, – захочешь, позвонишь.

Мы попрощались. Я скомкала листок и сунула в карман куртки, собираясь выбросить его в ближайшую урну.

Я не вхожу в одну реку дважды – не умею плавать.

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я влюбилась. Это было то самое чувство, на адекватное проявление которого, если верить диагнозу, моральные уроды вроде меня не способны. Андрей был на пару лет старше и казался мне самым умным человеком на свете. Он знал ответы на все вопросы. Статистически, люди с синдромом Аспергера имеют высокие показатели интеллекта. Еще ребенком Андрея поместили в наше заведение с посттравматической идиосинкразией, после того как с родителями произошел несчастный случай. Неизбежность нашего притяжения друг к другу определялась отсутствием других вариантов: мы были самыми функциональными среди неликвидов. Нас многое связывало. Мы могли долго молчать вместе и не испытывали желания смотреть друг другу в глаза.

Мне всегда было интересно, что же происходит от взгляда. Ведь мы все что-то при этом чувствуем, но не все можем об этом рассказать. Почему, например, когда я смотрю в глаза многим людям, мне кажется, что с меня сдирают кожу? И почему, когда я смотрю в глаза Борьке, мне хорошо? Легче всего принять это за выверт больного подсознания, ведь на спине у меня никаких ожогов не остается. Значит, и то, что я вижу, – фикция? Так мне сказал Андрей, а я ему верила.

Собственно говоря, я никогда в глаза ему не смотрела. Кроме одного раза.

Наверное, это тоже было неизбежно.

Андрей стащил у завхоза ключи от подсобки. Курить там было огнеопасно, но кто ж об этом думал? Где он достал вино и сигареты, я не знаю. Мы целовались на куче каких-то мешков, зная, что ночью сюда никто не полезет. Мне не нужно было этого делать, но я подняла веки и увидела. Все еще чувствуя вкус его губ на своих губах, я провалилась в бездну. В зрачках Андрея полыхал огонь. Там, в самой глубине, в пламени горящего дома корчились тела. У них вздымалась волдырями кожа, глаза вываливались из глазниц и лопались гнойными пузырями. Я тщетно пыталась вырваться, но жар пошел по моей спине, пробирая до самого позвоночника. Пахло гарью. Это горела моя плоть, обугливаясь и превращаясь в пепел. Я смотрела в глаза Андрея, когда он входил в мое выжженное нутро, разрывая тонкую ткань бытия, и хотела одного: умереть.

* * *

В кармане куртки карточка с номером психолога. Я набираю номер и жду. Она отвечает сразу.

– Юленька, вы что-то вспомнили?

– Мне нужно поговорить с Леной, которая из аналитического отдела. Вы можете меня с ней соединить?

– Да, конечно. Вы не против, если я останусь на линии?

– Мне все равно.

Трубка плюется щелчками. Проходит какое-то время.

– Лена? Ты можешь посмотреть в своем компьютере статистику по трупам без глаз?

– Что?

– За последнюю пару лет, ну когда трупы без глаз находили.

– Юля, я не могу вот так вот взять, залезть в базу данных и выложить абы кому информацию. Да и вообще, у меня нет под рукой компьютера.

Ну да, абы кто – это я, понятно.

– Лена, компьютер у тебя в офисе на столе. На том столе, где сегодня утром следователь Самохин едва не опрокинул чашку с кофе, когда…

– Откуда ты… Чего ты хочешь?

– Нас ведь слушают, да? Вот и спроси их, пусть ответят на мой вопрос.

– Уже ответили. За последние три года не было убийств с вырезанными глазами. Хотя подожди. Тебя интересуют именно убийства или глаза? Трупы без глаз были. Я тогда только работать начала. Я это дело запомнила, очень уж оно странное. Но оно шло не через убойный, потому как убийств не было. Трупы были из морга, уже заведомо мертвые, просто какой-то акт вандализма. Зачем это тебе, Юля?

Я не отвечаю и нажимаю отбой. Бросаю карточку психолога в урну. Достаю из кармана скомканный листок бумаги. Пристально вглядываюсь в плывущие цифры и, наконец, решаюсь.

– Ну наконец-то. Я уже собирался сам тебе звонить.

– Откуда у тебя мой номер?

– На твоей работе дали.

– Где Боря?

– Приезжай – увидишь.

Андрей называет адрес, при этом доходчиво мне объясняя, что мое молчание в Борькиных интересах.

По адресу оказывается какое-то ателье, похоже давно вышедшее из бизнеса. Андрей ждет меня в машине.

Мы едем за город.

Ночь раскидывает свои крылья над горизонтом, и небо сливается с землей.

Мы молчим всю дорогу.

Старый загородный дом встречает нас темными глазницами окон и гробовым молчанием. Внутри резкий знакомый запах – формальдегид.

– Чей это дом? – спрашиваю я.

– Моих родителей, – отвечает Андрей.

Он врет. Дом его родителей сгорел много лет назад. Он сам поджег его. Теперь я это знаю точно.

Андрей достает початую бутылку коньяка. Разливает в бокалы.

– Ты их тоже коньяком поил, перед тем как?

Мне не страшно. Просто пусто и холодно. Там, в пустоте, плещется о тонкие стенки сознания мысль о том, что Борьку я уже не увижу. Никогда. Но я все равно спрашиваю:

– Где Боря?

– Юля. То, что с нами происходит, закономерно. Мы созданы друг для друга. Мы – одно целое. Я окончательно понял это тогда, когда встретил тебя в парке, хотя, конечно же, догадывался об этом раньше. Мы не такие, как все. Мы – другой, лучший тип людей, и нам нужно держаться вместе. Я пытался найти тебе замену, но не смог. Да, я поил этих девок коньяком, и что с того? Они – обычные. Серая, никчемная посредственность. Я видел их глаза. В них не было ничего, кроме комьев бесполезной плоти. Я знал, что ты позвонишь. Я многое о тебе знаю, как и то, что после меня ты так ни с кем и не сошлась. С твоей стороны глупо делать вид, что я тебе безразличен.

Он ведет меня в полуподвал дома, и я почти не удивляюсь, увидев там стеллажи с полками, уставленными колбами и пробирками. Со всех сторон на меня смотрят мертвые глаза.

– Красиво, правда? – спрашивает Андрей. – Вначале я использовал обычный фиксатор, но он изменял цвет материала, хоть и сохранял структуру ткани. Теперь я достиг идеального баланса спирта, формалина и различных кислот. Тебе нравится? Тебе ведь должно это нравиться.

– Где Боря? – повторяю я.

– Меня всегда удивляло, что ты нашла в этом недоумке, – отвечает Андрей, – но я считаюсь с твоими чувствами. У него особенные глаза, ты говорила. Я запомнил. У меня для тебя подарок.

Андрей протягивает мне колбу, и я впиваюсь в нее взглядом.

– Я постарался не повредить оболочку, когда их извлекал. Обрати внимание, цвет практически не изменен. Я очень старался. Для тебя.

Я знаю, что увижу. Я увижу, как векорасширителем раскрывается глазное яблоко, как крючок заходит в глазницу и рассекает мышцы вместе с глазным нервом, который теперь болтается тонкой бесхозной ниткой. Я увижу, как Борькино тело конвульсивно дергается в предсмертной агонии, но я не могу не смотреть. Беру прозрачную склянку и замираю, как муха на стене. Я ошибаюсь. В мертвых Борькиных глазах я вижу только море, бескрайнее синее море всепоглощающей любви. И себя. И больше ничего.

Кто-нибудь. Пожалуйста. Закройте. Мне. Глаза.

Елена Щетинина

Лягушка – прожорливое брюшко

– В тра-ве си-дел куз-не-чик, – фальшиво гнусавил четырехлетний Кирюша, подпевая песенке и постукивая голыми пятками по дивану.

Алиса уже жестоко разочаровалась в этой, когда-то казавшейся ей прекрасной, идее: подарить племяннику музыкальную книжку – с деревянными страницами, яркими картинками, крупными буквами и хитровыдуманной коробочкой на торце, откуда и доносилась уже ставшая омерзительной – еще бы, после получаса непрерывного бренчания! – песня. На обложке жирная коричнево-зеленая лягушка – хотя это скорее была жаба – тупо пучила глаза в пространство, а на травинке над ее головой сидел ядрено-салатовый кузнечик с обреченным выражением на какой-то подозрительно собачьей морде.

– Зей-е-нень-кий он был, – зевнул Кирюша.

Алиса вздохнула, подавив свой зевок, и потрепала племянника по белобрысой голове.

Сестра позвонила ей позавчера, долго извиняясь по поводу форс-мажора. Марина дохаживала последний месяц второй беременности, и несмотря на то что ее Вовка уже две недели сидел на вахте в тысячах километров от семьи, не унывала и была полна кипучей энергией. Вот и в этот раз ее голос был бодр и весел. Как-то уж даже чересчур бодр и весел.

Поболтав о том о сем, о погоде, о последних новостях, о людях, про которых Алиса и думать забыла чуть ли не сразу после того, как покинула родной городок, Марина задала сакраментальный вопрос – небрежно, словно между прочим:

– Ты бы не приехала ко мне, с Кирюхой посидеть?

– Ммм? – промычала Алиса, как раз в этот момент, зажав телефон между ухом и плечом, откидывавшая полуразварившиеся макароны в дуршлаг.

– Тут такое дело, Лис… – Марина понизила голос, кажется, даже прижалась к трубке губами, и жарко зашептала: – Ну ты же знаешь, что Вовка еще месяц не приедет?

Алиса кивнула, чуть не упустив телефон в раковину, и, спохватившись, прогудела:

– Угу.

– Вот, – Марина помялась и продолжила: – А меня тут на сохранение кладут. Ненадолго, на пару-тройку дней всего… В общем, все равно рожать скоро, вот и долежать.

– Ой, – сочувственно вздохнула Алиса, открывая кран на полную мощность и вращая уже опустевший дуршлаг, чтобы пробить струей воды забившиеся слизистым тестом отверстия.

– Ну вот… А там карантин. С Кирюшей не пускают, в общем. Приезжай, пожалуйста, а? У тебя же в универе каникулы.

– А кто-нибудь из подруг? – с усилием спросила Алиса, борясь между обреченным согласием и попыткой постоять за свой законный отпуск.

– Ой, да там такие дуры! – воскликнула Марина. – Я бы им даже кота не доверила. Если бы у меня был кот.

Алиса подумала, что и самой Марине вряд ли бы можно доверить кота, – и вяло согласилась.

Так что сейчас, протрясясь в душном плацкарте сутки, она сидела на диване у Маринки и наблюдала, как сестра, суетясь и неловко переваливаясь на отекших за беременность ногах, бегала и собирала вещи.

– А раньше ты никак не могла? – заинтересованно спросила Алиса.

– Ой, да как всегда, что, не знаешь? – Маринка протопала в комнату, бросила в спортивную сумку какую-то майку и убежала в глубь квартиры. – Собираешь-собираешь, собираешь-собираешь… – глухо донеслось оттуда. – А потом – опа! – и самое главное забыла! – Она появилась в комнате с очередной майкой в руках.

– Куда тебе их столько? – Алиса ткнула пальцем в и так уже распиравшую сумку груду однотипного белья. – Перед кем красоваться-то?

– Ой, да жарко же! – всплеснула руками Марина и снова унеслась куда-то. Вернулась она с топиком, который, пожалуй, уже не налез бы ей даже на одну грудь. – Сейчас на такси добросят, а потом…

Звонко булькнул эсэмэской телефон.

– Вот уже и такси подъехало! – радостно воскликнула Марина.

Метнулась в кухню, чем-то там шлепнула, потом снова забежала в комнату, звонко расцеловала хихикнувшего Кирюшу, взъерошив ему волосы и зардев и без того розовые мальчишеские щеки, – и бодро ушуршала в коридор, легко подхватив незакрытую сумку.

– Эй, я помогу! – Алиса подорвалась вслед за сестрой – что угодно, лишь бы хоть пять минут не слышать этого мерзкого пиликанья.

У выхода Марина, с трудом наклонившись над сумкой, пыхтя и отдуваясь, застегивала молнию.

– Ну чего же ты! – с укоризной выпалила Алиса, присев на корточки и дернув бегунок замка на себя.

Сумка показалась странно пустой и мягкой – и это после того как Марина только за последние пятнадцать минут натаскала туда целый ворох маечного барахла!

– Ну все, Лис, пока! – Марина чмокнула Алису и, быстрым движением закинув сумку на плечо, выскочила на площадку.

Алиса проводила сестру взглядом до лифта и, когда разукрашенные уродливыми надписями створки гулко закрылись, а механизм утробно заурчал, захлопнула дверь, шумно провернув ключ в замке.

Что-то тут было не то.

Маринка встретила ее радушно – даже слишком радушно. Радовалась встрече, восхищалась книжкой-подарком, заставила Кирюшу прочесть какие-то стишки-нескладушки, долго и упорно поила чаем… Болтала обо всем на свете – словно не хотела о чем-то говорить. О чем-то очень важном, что Алисе совершенно необходимо было знать…

«Да ну!» – Алиса тряхнула головой. Ну что за ерунда? Марина, конечно, не подарок и не самая лучшая из сестер, но на подлости или связи с чем-то нехорошим, а то и криминальным, была совершенно не способна. Просто волнуется перед родами, вот и все.

Взгляд скользнул по полутемному – в трехрожковом бра перегорело две лампочки – коридору и…

Алиса вздрогнула.

Около двери валялась стопка маек. Именно тех, что Марина так активно стаскивала в сумку на Алисиных глазах. Чересчур активно стаскивала. Стопка была вывалена неровно, грудой, словно кто-то выгребал ее впопыхах, совершенно не заботясь об аккуратности.

– А что потом? – Кирюша стоял в дверях комнаты и расстроенно надувал губы.

– Что – потом? – не поняла Алиса, с трудом отведя взгляд от медленно расползающейся кучи одежды.

– Ну вот же, – он ткнул пальцем в страницу наобум и по памяти пропел: – «И съе-ла куз-не-ца». Лягушка прошоливое брюско. Съела кузнечика. А что потом?

Алиса вздохнула. Кстати, да. Сюжет тоже неплохо бы помнить, прежде чем покупать подобные книжки. Она бы еще ему про медведя на липовой ноге или жуть про то, как петушок стал флюгером, притащила… От детских воспоминаний ее передернуло.

– Вытащили, – через силу улыбнувшись, потрепала она племянника по волосам.

– Как – вытащили? – округлил тот голубые – Маринкины! – глаза.

– Ну как Красную Шапочку с бабушкой, помнишь? Вот и тут так же – разрезали лягушке брюшко…

– Брюско?

– Брюш-ко, – четко проартикулировала Алиса. – Это живот, значит. Разрезали, вытащили кузнечика. Он и снова запрыгал, запел и что там еще…

– С мухами дружил.

– Во, да. И с мухами снова задружил.

– А лягушка?

Алиса постаралась скрыть улыбку. Дети, что уж. Хотят, чтобы в финале у всех все хорошо было.

– А лягушке живот зашили, пластырем заклеили, и она тоже… с мухами задружила.

Кирилл улыбнулся и утопал обратно в комнату.

Зазвонил телефон. Марина. Что-то забыла, растеряша. Неужели поняла, что где-то потеряла полсумки маек и теперь хочет, чтобы сестра их привезла? Ну-ну.

Алиса, улыбаясь, подняла трубку.

– Лис, – затараторила Марина, – послушай меня внимательно. Я не сказала тебе… ну… в общем, не сказала кое-что очень важное.

Сердце замерло. В голове пронеслись самые безумные мысли – Марина ложится на операцию, которая может оказаться фатальной? Или надумала рожать в воду, в траву, в борозду, в молоко – как там предлагают новомодные сектанты?

– Что? – хрипло спросил Алиса.

– Ну, в общем… – Марина мялась, а Алиса чувствовала, как холодеют пальцы в ужасном предчувствии.

– Ну же, – взмолилась она. – Ну!

– Лис, ты с Кирилла глаз не спускай, хорошо? Вот вообще ни на секунду. За руку держи его на улице, дома проверяй постоянно. Ладно?

– Ну конечно. Но он же… ты же сама говорила, что он послушный?

– Не в этом дело… – Марина помолчала и тяжело вздохнула в трубку. – У нас тут уже второй месяц дети пропадают. Маньяк у нас тут, Лис.

– Что? – пискнула Алиса, но сестра уже бросила трубку.

Трясущимися руками Алиса набрала номер. Гудки шли долго, мучительно долго – а она словно воочию видела, как Маринка смотрит на экран в надежде, что сестре надоест, и она отступится.

«К сожалению, абонент не может ответить на ваш звонок…» – пропел мелодичный механический голос. Алиса вырубила, не дожидаясь «Вы можете оставить сообщение после звукового сигнала», и повторила вызов.

Марина ответила только на третий раз, нехотя, угрюмо:

– Да…

– Это шутка, да? Шутка? – Алиса шипела громким шепотом – от перехода на крик ее удерживала боязнь напугать Кирюшу.

– Нет, не шутка, – тихо ответила Марина. – Такими вещами не шутят.

– Но… Марина, почему я узнаю об этом только сейчас?!

– Потому что иначе бы ты не согласилась.

Алисе было нечего ответить. Марина была права. Да, она бы не согласилась. Да и кто бы согласился взять на себя такую ответственность! Ладно посидеть с малышом – но следить за его безопасностью, зная, что где-то бродит маньяк?

– Ты бы не согласилась, – повторила Марина. – А мне деваться некуда. Лис, ну всего пара дней. Послезавтра, скорее всего, уже рожу. Просто никуда не отпускай Кирю одного, вообще глаз с него не своди. Даже дома. И всегда носи с собой его свидетельство о рождении, я его на кухне на столе оставила. Все будет нормально, Лис, я в тебе уверена. Спасибо.

Короткие гудки обозначили окончание разговора. И почему-то было понятно, что больше на том конце никто не ответит.

Алиса сдавленно взвыла и обхватила голову руками.

Это было в духе ее сестры, да. Тянуть до последнего, до момента, когда уже нельзя было не сказать – потому что она не умела объяснять. Не умела объяснять – а еще боялась. Трусила до ужаса, до оцепенения, до полуобморочного состояния, вне зависимости от степени значимости события. Марина билась в трясучке, когда нужно было тянуть билет на экзамене; заливалась валерьянкой вперемешку с какими-то таблетками перед собеседованием по работе – и даже на тест на беременность осмелилась взглянуть только после того, как хлопнула рюмашку водки. Алиса была свидетелем всех этих событий – а сколько еще прошло мимо нее?

Черт, вот зачем Марина таскала майки – тянула время! Делала вид, что занята чем-то важным, лишь бы не отводить глаза, не подбирать судорожно слова, не рассказывать то, о чем должна была сказать еще позавчера, когда звонила!

– Но-вот приш-ла ля-гуш-ка… – истерично забренькало из комнаты.

Алиса вздрогнула. Глупая механическая песенка, ввинтившись в мозг дрелью, вывела ее из оцепенения.

Ну хорошо, хорошо. Не стоит раскисать. Да, маньяк. Да, дети пропадают. Но разве мало маньяков в той же Москве? Тем более невыявленных?

Марина ей доверяет, она вызвала ее – значит, знает, что Алиса справится. В конце концов, что нужно-то? Следить за Кирюшей, не выпускать его из виду, крепко держать за руку? Ну так она бы это и без Маринкиного предупреждения делала!

Все, нечего тут ныть. Все будет хорошо.

– Кирюха! – крикнула она в комнату, пытаясь перекричать терзающую уши мелодию. – Одевайся, пойдем гулять!

* * *

Июльская жара плавила асфальт, скручивала в трубочки жухлую листву, сушила горло и губы, оседала горячей пылью на лице.

Кирюша, крепко вцепившись Алисе в руку, тащил ее за собой по аллее, что-то болтая взахлеб: то ли перечисляя все, что встречалось им на пути, то ли делясь какими-то сверхважными мальчишескими секретами; понять было сложно – в другой руке у него была крепко зажата визгливо пиликающая книжка.

Алиса косилась по сторонам, видя в каждом встречном потенциального маньяка – или целую организованную группировку. Странно, но ей казалось, что точно так же – напряженно, пристально, с подозрением – косились уже на нее сидящие на лавочках бабки с дошколятами и мамы с колясками.

Одна из бабок глянула как-то уж совсем нехорошо – исподлобья, отклячив сухую пергаментную губу, обнажив желтые зубы, одновременно дернув на себя поводок, на другом конце которого ковырялся в увядшей траве щекастый карапуз.

Сделав несколько шагов, Алиса оглянусь на бабку. Та продолжала смотреть ей вслед, то и дело закатывая глаза и шевеля губами, словно что-то вспоминая.

Через несколько секунд Алиса оглянулась снова – но уже не на бабку. Ее стало беспокоить кое-что другое.

Позади странной походкой – словно он постоянно сдерживал себя и заставлял семенить вместо размашистых шагов – шел высокий крепкий мужчина с неряшливой, клочками, стрижкой. Правая рука у него была заведена за спину. Глаза – мутно-голубые, полуприкрытые тяжелыми красноватыми веками, – сверлили Алису.

Она оглянулась уже раз десять – каждый раз выхватывая новые черты внешности своего преследователя – и тот, конечно, понял, что его заметили.

– Девушка, погодите! – прозвучал хриплый бас.

Алиса ускорила шаг. Кирюша теперь не вел ее, он семенил сзади, не поспевая, и уже она тащила его за собой. Как назло, незадолго до этого они свернули в какую-то заброшенную и безлюдную часть парка – и никто, никто не мог ей помочь. Даже музыкальная книжка заткнулась.

– Девушка! – крикнул преследователь.

Алиса резко развернулась.

– Что? – с вызовом спросила она.

– Девушка, – мужчина держал уже обе руки за спиной, – а откуда у вас этот мальчик?

– В каком смысле?

– А в том, что мне кажется, что я его раньше уже видел в этом парке. А вот вас – ни разу.

Его руки дрогнули и стали медленно появляться из-за спины.

Алиса напряглась. Нож? Пистолет? Палка? Как отбиваться? Куда бежать? И как? С Кирюшей она никуда не убежит, даже если подхватит его на руки!

Мужчина молчал.

Его левая рука – пустая! – повисла вдоль бока, а вот в правой, судя по напряжению мышц, явно что-то было…

Алиса заозиралась по сторонам. В полусотне метров, через газон и густые посадки мелькали люди, доносились негромкие голоса – может быть, заорать? Позвать на помощь?

Она открыла было рот, набирая полные легкие воздуха…

…и осеклась.

Правая рука мужчины полностью показалась из-за спины. Держась за указательный палец, снизу вверх на Алису смотрела рыжая, обсыпанная веснушками, как горчицей, девчушка. Одного возраста с Кирюшей, милая в своей детской пухлости, она теребила вымазанные шоколадом губы.

– Ыгххррр, – выдохнула Алиса.

– Девушка? – уже угрожающе, с напором, повторил мужчина. – Я никогда вас не видел с этим мальчиком.

До Алисы стал медленно доходить смысл фразы.

Она припомнила напряженные лица, провожающие ее с подозрением взгляды, бабку, которая пыталась что-то вспомнить…

– Ах, вот вы о чем… – с облегчением рассмеялась Алиса. – Вы думаете, что украла его, да?

Мужчина не улыбнулся.

– Сейчас, – забормотала она, перебирая содержимое сумки. – Это племянник мой. Марина… сестра… сказала с собой всегда свидетельство о рождении брать… Вот!

Она сунула заламинированный листок в руки мужчине. Тот покрутил его в пальцах и внимательно глянул на Кирюшу.

– Как тебя зовут? – спросил он у малыша.

– Кийий, – отчеканил тот. Свое имя у него почему-то никак не получалось.

– А это кто? – Мужчина мотнул головой в сторону Алисы.

– Это тетьлис. Моя тетя.

– А твоя мама ее знает?

– Да. Мама пошла в больницу, чтобы мне братика принести. А тетьлису попросила со мной посидеть.

– Это мама тебе сказала?

– Да.

– Ну хорошо, – кивнул мужчина. – Извините, – сказал он, протягивая Алисе свидетельство. – Сами же знаете, что у нас тут происходит. Вот своими силами каждого подозрительного проверяем. Извините. Давайте я вас провожу.

* * *

– Район же маленький, все рано или поздно примелькаются, – объяснял Олег – так представился мужчина. – Вот и Кирилла вашего я запомнил. Как и то, что с ним всегда была блондинка такая яркая… с косой. А вы на нее, – он покрутил рукой перед лицом, – ну никак не похожи.

Алиса улыбнулась. Да уж, перепутать ее – темноволосую, с короткой стрижкой и мальчишеской фигурой – и пышнотелую с роскошной блондинистой гривой Маринку невозможно. Сейчас их и сестрами-то признать весьма сложно. Странно, правда, что собеседник не упомянул самого главного их различия – беременности Марины.

Они сидели на лавочке, отхлебывая из стаканчиков стремительно тающее мороженое и наблюдая за тем, как их подопечные трудятся над рытьем туннеля к центру Земли прям посреди дорожки.

Жена Олега уехала сдавать сессию – «Проблема маленького городка, – криво усмехаясь, сказал он. – Все молодые и красивые девушки в итоге оказываются заочницами столичных вузов и два раза в год улетают из семейного гнезда» – и оставила его присматривать за четырехлетней Тасей.

– Вот, смотрите, – взъерошил Олег волосы. – Таська позавчера утром, пока я спал, обкорнала. А в парикмахерскую времени нет заскочить.

По аллее, тяжело переваливаясь с ноги на ногу – точь-в-точь как давеча беременная Маринка, – прогуливался огромный поролоновый колобок. Гигантский даже по привычным Алисе столичным меркам – за два метра в высоту и столько же в обхвате. Что же там за кукловод? Каланча-баскетболист? Как ему не жарко в этом костюме в пекле душного июльского дня?

Колобок провел рукой по макушке Кирюши, взъеро-шил ему волосы, затем повернулся в сторону Алисы – грубо намалеванное, бездумно улыбающееся лицо наводило какой-то безотчетный ужас, которого она тут же устыдилась, – и сунул ей и Олегу в руки по листовке. Потом еще раз погладил Кирюшу и отправился дальше, в свой бесконечный путь в тесной тюрьме поролонового тела.

Алиса автоматически скользнула взглядом по красочным фото сетов суши и так же автоматически скрутила глянцевый листок в трубочку и засунула в щель скамейки.

– Как им не жарко в этих костюмах? – повторила она вслух.

– Да плевать, – Олег пожал плечами и, даже не глянув, смял буклет и швырнул в урну. – Нахлебники-бездельники. Только мусор от них один.

– А почему тогда… почему вы все гуляете? – вернулась Алиса к теме разговора. – Надо же сидеть дома? Закрыться и не выпускать детей!

– В доме тоже пропадали, – тихо сказал Олег.

Это и было первым порывом – запереть детей в квартирах и сидеть рядом с ними неотлучно. Тогда это казалось наилучшим и самым верным решением: мой дом – моя крепость, ни один маньяк не сможет проникнуть в него. Да, уже четверо малышей пропали в парках, трое исчезли прямо посреди оживленной улицы, стоило родителям отвернуться лишь на минуту, – но кто осмелится покуситься на дом?

Увы.

Первый пропавший из квартиры ребенок был оставлен один буквально на пятнадцать минут – мама побежала в магазин за углом. Вернувшись, она увидела лишь приоткрытую дверь.

– Приоткрытую, – с нажимом повторил Олег. – Чуть-чуть. На ладонь. На цепочке.

Ребенка никак не могли протащить через эту маленькую щель. И тем более никто не мог проникнуть через нее внутрь.

Второй – точнее, вторая, это была девочка – исчезла ночью. Из квартиры, где кроме нее находились еще мать, отец, старший брат-студент и бабушка. Единственное, что мог вспомнить рыдающий отец, – бабушку увезли в больницу с инфарктом, а вокруг матери хлопотали сын и бригада медиков, – так это то, что вечером кто-то позвонил им в дверь. Открыв ее, они увидели на площадке лишь темноту – и списали все на хулиганов, выкрутивших лампочку и балующихся со звонками. А наутро не обнаружили в кровати трехлетней Лизы. Лишь зловонная лужица чернела на белой простыне.

– Никаких следов, – тихо покачал головой Олег. – Никаких. Вообще.

Крали только детей до пяти лет – маленьких, щуплых, похожих на взъерошенных воробушков. Их фотографии висели на каждом столбе – желтея под обжигающим солнцем, скисая и обползая под летними ливнями. Никто не звонил по указанным телефонам, никто не видел пропавших малышей. Через месяц закрылись все детские сады и опустели кружки – родители не осмеливались отпускать детей от себя даже под присмотр педагогов. Срочно были вызваны из деревень и других городов бабушки, на работах начали массово брать отпуска и отгулы. В городе воцарились страх и молчаливое, напряженное подозрение.

– Но… газеты? Телевидение? Интернет? – растерянно пробормотала Алиса.

– А вы что, читали наши газеты? Или успели посмотреть местные новости? Или посерфили по порталу?

– Нет, – стушевалась Алиса. – Я имела в виду – всероссийские…

– А зачем нам всероссийские? Зачем развлекать бездельников – любителей острых ощущений? Чтобы вы у себя в столице потом языки терли?

– Да при чем тут это… чтобы специалисты приехали, помогли…

– А почему вы решили, что не приехали? Для того чтобы их позвать, не нужно устраивать показательные пляски на костях!

Олег покраснел, на шее и висках у него вздулись вены, он уже практически орал.

– Если уж выбирать – самим справляться и чтобы было все тихо или же заняться душевным стриптизом, но заручиться поддержкой из столицы, – мы уж сами как-нибудь! Зато не подарим бесплатное развлечение!

На них стали оглядываться с соседних лавочек, Кирилл демонстративно сморщился и прикрыл ладонями уши, и только Тася, видимо привыкшая к подобным всплескам ярости у отца, продолжала невозмутимо ковыряться в песке.

– Тихо, тихо, – попросила Алиса. Ей было очень неудобно – и потому, что на них смотрели уже с каким-то брезгливым любопытством, и потому, что, собственно, она сама и спровоцировала этот всплеск.

Олег нервно улыбнулся, растерянно озираясь по сторонам.

– Извините, – смущенно сказал он. Ярость сменилась какой-то пристыженной покорностью. – У меня, бывает, накатывает. Я раньше боксом занимался… в общем, неправильно занимался, теперь клинит иногда. Но вы еще поймите… ситуация сейчас такая… Все нервные ходят. За лишний взгляд в сторону ребенка порвать готовы.

– Все нормально, – Алиса с деланой беспечностью похлопала его по плечу: – Я понимаю.

* * *

Через час, когда Тася подошла к отцу и безмолвно стала дергать его за штанину, они спохватились, что заболтались и совсем забыли о времени. Алисе нужно было еще заскочить в магазин – у Маринки не оказалось ни молока, ни свежего хлеба – так что на его пороге они с Олегом и распрощались.

– А давай сыграем? – предложила она Кирюше, когда, нагруженные покупками, они подошли к своему подъезду.

Тот удивленно глянул на нее снизу вверх. Неужели Маринка не обучила его этой простой игре?

– Ну вот смотри, – Алиса потянула на себя тяжелую дверь подъезда. Пружина натужно загудела. – Загадывай какое-нибудь желание. Загадал?

Кирюша задумался на минуту – Алиса терпеливо ждала, не желая нарушать течение нехитрых мальчишеских мыслей, – а потом кивнул.

– Только мне не говори, а то не сбудется, – предупредила она. Ритуал загадывания желания должны окружать разные мелочи – именно на них потом легко свалить вину, если действительно не сбудется. – Теперь смотри. Я сейчас держу дверь, потом мы забегаем в подъезд – и я ее отпускаю. Если мы успеем добежать до лифта, прежде чем она захлопнется, – то желание исполнится. Понял?

Кирюша снова немного подумал и кивнул.

– Так, я считаю до… погоди-погоди, – она едва успела цапнуть за рукав племянника, который уже метнулся в подъезд. Еще не хватало, чтобы он запнулся и о ступеньки голову раскроил. – Я считаю до трех – и мы бежим вместе. Ясно?

– Ясно! – весело выкрикнул Кирюша. Азарт игры уже охватил его.

Алиса тихо усмехнулась:

– И… раз!

Мальчишка напрягся.

– Два…

Кирюша неуверенно выбросил вперед ногу, но тут же вернул ее обратно.

– Три!

Кирюша ринулся в подъезд. Алиса незаметно придержала дверь на пару секунд – доводчик показался уж слишком тугим, а ей хотелось, чтобы племянник выиграл этот забег, – и, преувеличенно громко топая, бросилась следом.

Кирюша, сопя и тяжело дыша, с трудом преодолевал десятую ступеньку, поэтому Алиса, подскочив, подхватила его под мышки и с громким «Бззззжжж!» поднесла к лифту.

– Уф! – опустила его там. – Президентский вертолет доставил пассажира к месту назначения!

– А так можно? – Кирюша поднял на нее удивленный взгляд. – Это честно?

– Честно-честно, – кивнула Алиса. – Мы же вместе бежали? Вот вместе и добежали.

Мальчик улыбнулся.

И тут внизу хлопнула дверь.

Алиса напряглась: она не любила ездить в лифте с посторонними. Неловкое молчание, демонстративное изучение стен и потолка – все это навевало на нее тоску. А здесь, судя по всему, встреча с чужаком грозила еще и опасностью.

Но по лестнице никто не поднимался.

– Она только сейчас закрылась, – сказал Кирюша. – Я бы и сам успел.

Видимо, сквозняк от захлопнувшейся двери всколыхнул застоявшийся воздух подъезда – откуда-то снизу потянуло сладковатой гнилью и прогорклой влажностью. Наверное, летние дожди или весенние воды когда-то пропитали старый подвал, а может быть, и обметали ржой трубы отопления, и теперь сырость долго еще не выветрится отсюда, если только ее не прожарит какое-нибудь особо жестокое и сухое лето.

Алиса сморщилась, стараясь не дышать полной грудью, и нажала кнопку вызова.

Тишина.

Лифт не работал.

– Такое часто бывает, – пожал плечами Кирюша. – Мама говорит, зачо денгиплатим.

Алиса вздохнула. Идти на пятый этаж, да еще и с пацаном на буксире, ей не улыбалось. Ведь придется же на каждой площадке останавливаться…

– Тетьлис, – Кирюша дернул ее за рукав. – А что такое зачо? И денгиплатим?

Она ошиблась.

Останавливаться на каждой площадке им не пришлось, Кирюша бодро топал в такт вновь визгливо заоравшей песенке, весело подпевая и размахивая руками. Но на лестнице между третьим и четвертым этажом мальчик все-таки выдохся и сел прямо на ступеньки. Алиса примостилась рядом, опершись спиной на перила.

– Батон будешь? – предложила она, сунув руку в пакет с продуктами.

Кирюша с подозрением глянул на нее. Книжка заткнулась.

– Это же негигиенисьно, – пробормотал он, завороженно наблюдая за тем, как Алиса отламывает хрустящую ароматную горбушку. – Это же… – Остаток фразы он проглотил вместе с куском хлеба. Алиса протянула ему вскрытую упаковку молока.

В подъезде выше второго этажа было прохладно и даже относительно – по сравнению с другими подъездами, которые приходилось видеть Алисе, – чисто. Да, конечно, в этих шортах она уже не позволит Кирюше сидеть на диване, да и свои джинсы тоже кинет в стирку, давно пора было, – но почему бы и не устроить мини-пикник на бетонной полянке?

Что-то зашуршало у нее за спиной, за перилами, на площадке ниже. Алиса стала спешно собирать распотрошенный пакет, одновременно прислушиваясь, – не хотелось предстать перед соседями в таком несерьезном виде. Но нет, никто не шагал по лестнице, не кашлял неловко и предупредительно, чтобы прогнать рассевшуюся маленькую компанию. Лишь чуть шелестело, словно сквозняк гонял по шершавому полу скомканную бумагу.

И этот же сквозняк принес Алисе запах сгнивших цветов и затянутого ряской болота.

* * *

Молоко скисло к вечеру. Магазинное, из сухого порошка или еще какой дряни, – оно расщепилось на воду и какие-то мелкие сероватые хлопья. У Алисы мелькнула было мысль испечь оладьи, но ей хватило даже не глотнуть, а лишь коснуться на пробу губами, чтобы потом долго-долго отплевываться горьковато-тошнотворной мерзостью. Пакет полетел в мусорное ведро под раковину, горечь во рту залилась двумя чашками чая с сахаром и конфетой вприкуску – но какое-то неприятное ощущение теребило и волновало.

Через час из-под раковины стало отчетливо вонять. Несло густым, тугим, каким-то – липким? – запахом, какой бывает возле хорошо настоявшихся помоек. Насыщенный душок застаревшей, пропитавшей все вокруг, подминающей под себя гнили. Он полз по кухне, как живое существо, выбрасывая вперед все новые и новые щупальца вони, щекоча ноздри и глухо отзываясь в горле подкатывающим комком. Алиса открыла форточку, но стало только хуже. Душный июльский вечер ворвался в тесную типовую клетушку, взбаламутил в ней воздух – и вонь встрепенулась, в одно мгновение заполонив собой всю кухню.

Алису затрясло от омерзения. Сцепив зубы, чтобы ненароком не стошнило, она дернула на себя дверцу под раковиной, сгребла ручку ведра в охапку – и поспешила к выходу.

– Тетьлис, вы куда? – крикнул из комнаты Кирюша.

– Счс, – пробормотала она, не разжимая губ и стараясь дышать в плечо, отворачивая голову от ведра. – Счс прду!

На едином вдохе добежав до мусоропровода площадкой ниже и вывалив ведро в гнилой зев, Алиса облегченно вздохнула.

Даже стойкий запах тухлятины, который всегда стоит около мусоропроводов, показался ей в этот момент глотком свежего воздуха.

– Ничоси молочко, – сказала она ведру. – Химическое оружие какое-то.

Ведро, разумеется, не ответило.

Встав на цыпочки и вытянувшись во всей свой невысокий рост, Алиса распахнула пошире окно на площадке. Пусть сквозняком протянет немного. Все равно лампочка на этаже очень тусклая, а ниже вообще света нет – так что никакие комары не налетят.

Но стало только хуже. Откуда-то снизу пошла густая, знакомая волна вони. Алиса глянула в зеленовато-коричневые недра давно не мытого ведра. Ох, Маринка…

Что-то зашуршало внизу – словно по шершавому полу перекатывался комок бумаги.

Алиса подхватила ведро и приготовилась шмыгнуть наверх, в квартиру. Ей не хотелось встречаться с соседями – в домашнем виде, ненакрашенная, взъерошенная, в растянутой футболке и старых шортах, она не желала показываться ни на чьи глаза.

Однако опять, как и несколькими часами раньше, на площадке никто не появился. Не зажегся алый огонек сигареты, не прошлепали ленивые шаги к мусоропроводу. Подъезд уже спал – или готовился ко сну.

Но все-таки что-то было там, в темноте этажом ниже. Что-то шевелилось, клокотало, тяжело ворочалось – и знакомо шуршало, шуршало, шелестело.

Алиса прищурилась, напрягая глаза. Пыль? Горячий летний воздух? Игра света и тени от дрожащих в июльском ночном мареве звезд? Что это?

И вдруг темнота, вся в единый миг подобравшись, уплотнившись и вытянувшись, оформилась в высокую, тонкую человекоподобную тень. Та всплеснула длинными, гнущимися в самых неожиданных местах, словно изломанными, руками, медленно провернулась вокруг своей оси – оглядываясь? потягиваясь? выжимая из себя что-то? – и стала медленно подниматься по лестнице.

Навстречу Алисе.

Каждое ее колыхание отзывалось шуршанием и шелестом, а каждый звук доносился в скорлупке запаха. Запаха гниения, болезни и смерти.

Алиса тихо пискнула.

А потом со всего размаху, не целясь, наугад, швырнула ведро в тварь – и бросилась наверх.

Поскользнувшись на ступеньке, потянув мышцу в подвернувшейся ноге, она влетела в квартиру, хлопнув дверью так, что зазвенел сервант в гостиной, и осела, тяжело дыша.

– Тетьлис? – Кирюша стоял в коридоре, сонно моргая опухшими веками.

Алиса вздрогнула, только сейчас осознав, что чуть было не натворила.

«Дома тоже пропадали», – сказал тогда Олег.

Эти несколько – три? пять? или все десять? – минут, пока она там, внизу, разговаривала с ведром, открывала окно, прислушивалась к звукам, Кирюша был один в квартире. В квартире с широко и призывно распахнутыми дверями.

– Все нормально, – зашептала она. – Все в порядке, Кирь. Иди спать. Я просто мусор выкидывала.

– А мама никогда не выкидывала вечером… – пробормотал племянник, подталкиваемый Алисой в спину. – Говорила, деньгнебуит. Тетьлис, а что такое…

Когда Кирюша засопел, причмокивая во сне и крепко прижимая к себе уже изрядно замусоленную книжку, Алиса медленно и бесшумно подошла к входной двери. Она надеялась, что та тень ей только привиделась, оказалась дурацкой игрой света и тьмы, пыли и сквозняка, – но успокоить ее могла только пустая площадка.

Она долго стояла в шаге от двери, то наклоняясь вперед, то неуверенно отодвигаясь назад. С каждой минутой растерянного промедления эпизод у мусоропровода казался ей глупым бредом, игрой уставшего и напуганного страстями про маньяка сознания, банальной куриной слепотой и классической бабской истерикой.

– У страха глаза велики! – хмыкнула Алиса и прижалась ресницами к глазку.

Гулкий удар ее сердца, казалось, разорвал барабанные перепонки, враз онемевшие ноги подкосились – и Алиса, закусив до боли губу и взмахнув руками, чтобы удержать равновесие, отпрянула.

Тень стояла там, на площадке, в паре метров от их квартиры.

Только через минуту, с трудом сдерживая дрожь, Алиса заставила себя снова прильнуть к глазку. Она была готова поверить во что угодно – что ей пора к окулисту, к невропатологу, к психиатру, в конце концов; что нужно купить капли для глаз, таблетки от нервов и дурного мозга – во что угодно, даже в собственное сумасшествие, только не в то, что происходящее реально.

Незваный гость все еще находился там – покачивался, ссутулившись и согнувшись, вытянув вдоль тела длинные тонкие руки. Наверное, он стоял к ней боком – во всяком случае, так располагались руки и именно так изгибалась спина, – но Алиса не видела профиля. Ни выступа носа, ни провала глазниц, ни линий губ – ничего, только гладкая поверхность, словно на худой шее сидело огромное черное яйцо.

В груди жгло и пекло, в висках горячо пульсировала густая кровь – но Алиса никак не могла заставить себя глотнуть кислорода. Ей казалось, что любое движение, любой звук привлечет внимание этой твари.

Так и произошло, когда измученные легкие не выдержали и с тонким свистом порвались выдохом.

Существо, словно уловив движение воздуха, медленно стало поворачиваться.

Безволосое, безглазое, безносое, безгубое – пустое и голое – лицо оказалось прямо напротив глаз Алисы.

Еще минуту лицо маячило, заняв собой весь обзор глазка, и только по мельканию световых пятен Алиса понимала, что незваный гость чуть наклоняется то вправо, то влево. Вправо-влево, влево, влево, вправо, вправо-влево, вправо, вправо, влево… Чернота перед ее взором пульсировала и перетекала, как густое варево, – вправо-влево, влево, влево, право… Краем сознания она понимала, что существо, наверное, так гипнотизирует ее, как удав кролика в старых байках, пытается выманить из квартиры или, наоборот, уговорить впустить его в дом. Но этот край сознания был способен только на мысль, на набор слов, на описание ситуации – но ни на что больше. Остальной рассудок спал, а Алиса так и стояла, прильнув к глазку, не в силах ни пошевелиться, ни сглотнуть заполнившую рот горькую вязкую слюну страха.

Существо качнулось еще раз – уже резко, отрывисто, нетерпеливо.

А потом высунуло длинный синеватый – единственный проблеск другого цвета, кроме черноты! – язык и лизнуло глазок.

Алису словно вытолкнуло из мутного, липкого, горячечного сна. Судорожно втянув онемевшими ноздрями воздух, – а точнее, терпкую, кислящую на деснах, щекочущую легкие вонь тухлой воды, гнилой рыбы и перепревшей картошки, – она сделала шаг назад, даже не ощущая ног. И тупо воззрилась на дверь.

В ставшем теперь уже маленьким оконце глазка плескалась густая чернота. Она притягивала, манила – и даже смрад, который усиливался с каждой секундой, звал подойти поближе и окунуться в него, как когда-то детьми восторженно прыгали в самую глубокую и грязную уличную лужу.

Алиса неуверенно сделала еще шаг назад, не в силах оторвать взгляд от двери, не в состоянии развернуться и убежать.

И тут раздался звонок.

Громкий, особенно в тишине крепко спящего дома, он истошно трещал, визжал и переливался.

– Те-е-е-етьли-и-и-ис! – захныкал за спиной невесть откуда появившийся Кирюша.

Он стоял, закрыв уши руками, и раскачивался из стороны в сторону.

– Те-е-етьли-и-ис, голове бо-о-о-обольно!

– Сейчас… – растерянно забормотала Алиса, оглядываясь по сторонам. – Сейчас-сейчас…

Всю стену рядом с входной дверью закрывал самодельный шкаф-купе, сделанный, видимо, еще в нищие девяностые каким-то местным умельцем. Именно оттуда и доносилась разрывающая голову трель звонка.

Алиса притащила из кухни шаткий колченогий табурет и вскарабкалась на него. С трудом удерживая равновесие, она стала выкидывать с антресолей пустые обувные коробки, какие-то тряпки, старые резиновые перчатки – весь тот мусор, что копится годами до первого же переезда, затем любовно пакуется «на всякий случай» и в итоге остается единственным, что достигает нового места жительства без потерь.

Наконец она добралась до дребезжащей (казалось, что та даже ходит ходуном) белой коробочки и, вцепившись, рванула на себя. Трель захлебнулась, из распотрошенной дырки в стене расщеперились разноцветные проводки.

– Ну вот и все, – тяжело дыша, сказала Алиса Кирюше. Сама она не очень верила этим словам, но упорно повторила: – Ну вот и все.

Тот отнял руки от ушей и улыбнулся.

– Ура! – тоненько пропел он. – Тетьлис, вы победили его!

– Давай-давай, – она легонько подтолкнула его к комнате. – Иди ложись спать.

Обнимая мирно посапывающего Кирюшу, она прислушивалась к звукам за дверью. Что-то шуршало там, в полумраке. Шуршало негромко, отрывисто, с паузами.

Только под утро она поняла, что это было.

Кто-то упорно продолжал нажимать на кнопку теперь уже немого звонка.

* * *

Все стихло с первыми утренними лучами.

Выводя Кирилла на прогулку – уж слишком страшно было теперь оставаться в квартире, хотелось оказаться под жарким солнцем, затеряться среди людей, – Алиса долго не решалась открыть дверь.

Но когда она это сделала, то увидела на пороге мусорное ведро.

От него несло болотом и гнилью.

Когда Алиса рассказала Олегу о ночном госте, тот только пожал плечами.

– Шпана балуется, – зло ответил и сплюнул на землю. – Раньше вообще звонили в полицию и прикидывались маньяком. Но потом один папаша в парке пошел отлить под дерево и услышал этот погорелый театр.

Он хмыкнул.

– Пацану повезло, отделался парой сломанных ребер и фингалом под глазом. Ну еще и ухо надорвал, пока в отдел его волок.

– Так это вы были?

– Угу, – кивнул Олег. – Попутно пригрозил, что в следующий раз там же под деревом и закопаю. И свалю все на маньяка.

Он вздохнул, резко погрустнев.

– Конечно, мне в отделе вставили по первое число. Мол, нельзя заниматься самоуправством, могу схлопотать хулиганство, нанесение телесных и прочее. И этот же гад еще и подхихикивал! – Олег со злостью ударил кулаком по скамейке – настроение у него менялось мгновенно.

– Вы думаете, что это кто-нибудь из них?

– Ну а кто еще? – Он пожал плечами. – Старая забава. Еще звонки поджигают, да. И кнопки в лифтах. Никогда не сталкивались, что ли?

Алисе стало стыдно. За свою панику, за то, что накрутила себя и не смогла успокоить Кирюшу, за то, что оказалась истеричной подслеповатой дурой…

Колобок, уже привычно прогуливающийся по аллее, помахал им рукой и сунул Алисе листовку. Скользнув рассеянным взглядом по предложению косметики, она выбросила ее в стоящую рядом урну.

– Можете последить за Тасей? – вдруг попросил Олег, ощупывая свои карманы. – У меня сигареты кончились, а я стараюсь при ней не курить – ну и не покупать. Не учу дурному типа.

Алиса усмехнулась от этой какой-то милой наивности.

– С одним условием, – шутливо ответила она. – Перейти на «ты».

– Я женат, – неожиданно серьезно ответил он, прекратив хлопать по карманам. – Вы… ты… помните это?

Алисе опять стало стыдно.

– Все в порядке, – она постаралась скрыть неловкость. – Это просто «ты». Ну, дружеское. У меня у самой жених, – соврала она на всякий случай.

– А, ладно, – расплылся в улыбке Олег. – Просто у меня Дашка ревнивая. Не без повода – грешен, да, было дело, – картинно потупился он. – Но теперь ни-ни. Как Тася родилась – все, как отрезало.

– Типа примерный семьянин? – пошутила Алиса.

– Не, без типа, – мотнул он головой. – В общем, я сейчас вернусь. Пять минут.

Алиса с улыбкой проводила удаляющуюся спину Олега взглядом. Забавный мужик. Не без странностей, да: то милый-добрый тюфяк, то какой-то бешеный зверь, но кто нынче без странностей? Хотя жить с таким она бы не рискнула, кто знает, в какой момент его переклинит.

Но с другой стороны – жене верен, говорит о ней с нежностью и юмором, дочку тоже вон как любит, трогательно заботится о ее моральном облике…

Стоп!

А где Тася?

Сердце Алисы замерло – а потом заколотилось так, будто хотело проломить грудную клетку. Девочки нигде не было. Только Кирюша, подперев кулачками подбородок, рассматривал какого-то жука на газоне.

– Тася! – крикнула она срывающимся голосом. – Тася!

Тетка на соседней лавочке вздрогнула, подозвала к себе катающегося на трехколесном велосипеде мальчишку и быстрым шагом заторопилась прочь.

– Кирюш! – Алиса схватила племянника за плечи и затрясла его. – Где Тася? Вы же вместе были?

– Она с дядей пошла, – удивленно ответил Кирюша, с трудом отвлекаясь от жука.

– С каким дядей? С дядей Олегом?

– Нет. С незнакомым. Он сказал, что папа просит ее помочь покупки донести.

– Но как? Мы же говорили вам – ни с кем не ходить!

– Да Тася и не хотела. А дядя сказал, что тогда ему придется сказать ее папе, что ту большую куклу, которую он купил, придется обратно вернуть продавщице. Потому что Тасин папа ее один не донесет.

Алиса похолодела от этой глупой, но такой действенной лжи.

– А… ты? – хрипло спросила она.

– А меня не звали, – пожал Кирюша плечами. – Да мне все равно куклы не нравятся.

Алиса выпустила племянника и обхватила голову руками. Ей хотелось кататься по земле и выть от ужаса – не усмотрела, упустила, потеряла девочку! Милую, пухленькую, молчаливую Тасю! Господи, та даже не могла позвать на помощь!

– Олег! – завопила Алиса в отчаянном призыве. – Олег!

Она озиралась вокруг, ощупывая взглядом кусты, лавочки, людей, – ведь ребенок не может исчезнуть бесследно? Он не может просто взять и пропасть, словно его унесла какая-то птица? Она вздернула лицо к небу, точно проверяя это, – но безжалостное июльское солнце только ослепило, затянув весь мир обжигающе-белой пеленой.

– Тася! – голос сорвался на дребезжащий визг.

Алиса моргала и терла глаза, дергая головой и втягивая через сцепленные зубы сухой колючий воздух. Только через минуту зрение – слабое, неверное, мутное – вернулось к ней.

И сквозь застилающее все слезы Алиса увидела его.

Невысокий сутулый мужчина в потертых джинсах и клетчатой рубашке навыпуск куда-то спешил по соседней аллее неровным, прихрамывающим шагом. Его рука крепко сжимала тонкую кисть покорно семенящей за ним рыжей девчушки.

– Тася! – закричала Алиса, схватив Кирилла за локоть и таща за собой, как на буксире. – Тася!

Девочка остановилась и оглянулась. На пухлых губах гуляла растерянная улыбка.

– Тася, стой! – потребовала Алиса.

Мужчина оглянулся и побледнел. На его лбу блестели капельки пота, толстые стекла очков запотели. Он начал затравленно озираться, все еще не выпуская руку девочки, и медленно, маленькими шажочками продвигался куда-то к кустам.

Олег выскочил откуда-то из-за Алисиной спины и, издав дикий рев, налетел на мужика, сбив с ног ударом плеча в грудь, а потом стал остервенело пинать ногами.

Мужик булькал, пытался подняться – но Олег одним ударом снова валил его на землю и продолжал избивать, жестоко, бешено, исступленно. На его губах выступила пена, он рычал что-то неразборчивое и скрежетал зубами. Алису трясло – то ли от остаточного страха за Тасю, то ли от ужаса перед яростным существом, в которое превратился на ее глазах Олег.

Через пару минут подбежали два крепких парня в форме, оттащили Олега и брезгливо подняли мужика. Тот выплевывал сгустки крови и выбитые зубы, правая рука у него безвольно повисла, пальцы на левой скрючились в совершенно невозможных направлениях, ноги подгибались – ему крепко досталось.

Тася стояла, засунув пальчик в рот, и растерянно улыбалась.

* * *

Вечером Алиса набрала номер Олега. Ей хотелось услышать, что все – маньяк пойман и кошмар теперь прекратится. Ведь тогда Олега вместе с мужиком и Тасей отправили в полицию, а она увела так и не успевшего испугаться Кирюшу домой.

Трубку долго не брали.

– Да, – послышался наконец раздраженный голос Олега.

– Ну как? – робко спросила она. – Кто это?

– Да дрочер какой-то! – зло буркнул Олег.

– Как так… – упавшим голосом переспросила Алиса. Неужели… неужели они ошиблись?

– А вот так! У него билет на поезд с собой, он только сегодня из Москвы приехал. Он вообще не местный, понимаешь? Ему как объяснили, во что он вляпался и что ему сейчас все эти дела с детьми пришьют, он и обоссался. Натурально, в штаны напрудил. Дрочер это. Берет неделю за свой счет и едет в какое-нибудь захолустье. А там детям в кустах свой стручок показывает и полирует его от счастья.

– Фу, дрянь какая…

– Угу… Ладно, я сейчас занят. Мне еще объяснительную писать. Тьфу, тля!

Алиса сунула телефон в карман и сжала пальцами виски.

Ну как же так!

– По-том-приш-ла-ля-гу-ахх, – сонно пробормотал в соседней комнате Кирюша.

Вечером племянник все-таки домучил книжку, вырвав из нее трынделку, – и заснул, сжимая в руках пластиковую коробочку. Каждый раз, когда он дергал руками или резко переворачивался с боку на бок, та снова заводила песенку про тяжелую долю кузнечика; правда, теперь полуразряженные батарейки превратили ее в зловещие потусторонние завывания.

– Зъе-е-е-е-елаа-а-а-аагыхррр, – как бы в ответ на Алисины мысли подала голос коробочка.

Кирюша зачмокал во сне губами.

* * *

Свет вырубился внезапно – Алиса от неожиданности подскочила, чуть не сбросив с себя книгу.

Квартира погрузилась в густую, плотную темноту. И так чужой, дом враз стал враждебным и угрожающим.

Алиса зашарила рукой по тумбочке, ища телефон, поставленный на зарядку полчаса назад. Однако еще до того, как она нащупала его, тот угрожающе тренькнул, оповещая, что находится на последнем издыхании. Черт! Алиса от досады выругалась. Она же забыла отключить Интернет и браузер, и те пожирали и так полумертвую старую батарею, выводя зарядку в ноль!

Осторожно, держась за стены, шаркая ногами, как лыжник, и стараясь не споткнуться – она вдобавок привыкла к местным широким плинтусам, – Алиса прошла на кухню. Там, вытянув руку, она вслепую зашарила по столешнице. Где-то лежали спички, точнее должны были лежать – Алиса бросила коробок куда-то сюда, по привычке, как обычно бросала дома. Пальцы наткнулись на какую-то банку, потом, кажется, на разделочную доску (в памяти Алисы возникли смутные образы сегодняшнего ужина, но она не была вполне в них уверена), затем на графин с водой, а потом толкнули что-то металлическое, холодное и скользкое, секундой позже забренчавшее об пол.

Алиса замерла, прислушиваясь к звукам в квартире, – не хватало еще разбудить Кирюшу!

Через минуту рысканья коробок все-таки был найден, щелкнули выключатели конфорок – и пространство над плитой озарилось холодным синеватым светом.

Конечно, от него было мало толку – скорее, из-за него в углах словно скопилась и заклубилась мутная черная тьма, – но все равно, даже с таким призрачным светом было как-то спокойнее и теплее.

Через пятнадцать минут неподвижного ожидания на кухне Алиса осторожно приоткрыла входную дверь и выглянула на площадку.

Там царила густая, плотная, неподвижная тишина. Непроглядная тьма словно сдавила все звуки, придушила их, умертвила. Откуда-то – наверное, от мусоропровода – вязко тянуло прогорклой кашей.

Алиса нажала на кнопку звонка соседней квартиры и, только не услышав трель, сообразила, что тот, разумеется, не работает. Она постучала, потом еще и еще – не решаясь барабанить за полночь. Из-за двери не отвечали.

Алиса вздохнула и посмотрела на другой конец площадки. Где-то там, во мраке, находились еще две квартиры, в которых ей, возможно, могли ответить. Но стоят ли эти ответы путешествия на ту сторону тьмы?

Осторожно, выставляя ногу и нащупывая пол – мало ли что там могло валяться или быть разлито? – Алиса стала продвигаться вперед. Проходя мимо лестницы, она бросила взгляды вверх и вниз – туда, где должны были находиться окна, в надежде увидеть свет других подъездов или хотя бы звезды, но ничего. Там царила такая же плотная, непроницаемая тьма.

– Кто там? – настороженно спросил из-за двери сонный женский голос.

– Соседка, – ответила Алиса. – У вас тоже света нет?

– Кто? – Видимо, хозяйка квартиры пыталась разглядеть, кто стоит за дверью.

– Соседка я. Сестра Марины. Из сорок шестой.

– А, – неопределенно ответили из-за двери.

– У вас тоже света нет?

– Нет.

– И… как долго не будет?

– Откуда мне знать? Звоните в аварийку, если так волнует.

– А какой теле… – Громкое шарканье удаляющихся шагов не дало Алисе договорить.

Она вздохнула. Ну вот. А говорили, что в маленьких городках все друг другу помогают.

Вернувшись в квартиру, она с тяжелым сердцем медленно, одну за одной, потушила все конфорки. Она бы с большим удовольствием так и осталась сидеть здесь, на кухне, наблюдая за этими неверными синими огоньками – какой-никакой да свет! – но прекрасно понимала, что рано или поздно ее одолеет сон. И не дай бог, погаснет какая-нибудь из конфорок! Ее воображение слишком хорошо живописало все ужасы последствий взрыва газа или картины мирно угоревших трупов, чтобы заставить Алису согласиться на темноту.

И она согласилась.

Затем на ощупь, пару раз все-таки запнувшись о плинтус и больно приложившись локтем об угол, она добралась до своей комнаты, порадовавшись что успела расстелить диван до того, как угнездиться на нем с книгой.

И тут в дверь поскреблись. Тихо-тихо. Вкрадчиво. Просительно.

Алиса прислушалась.

Скреб повторился.

Это не было похоже на то, как пытаются подобрать ключ, вставляя болванки в замочную скважину, нет. И на то, как царапают дверь, чтобы начертить на ней что-то неприличное, – тоже нет. Это было скрежетание живого о неживое. Кто-то – кто-то! – очень хотел попасть в эту квартиру и заявлял о своем намерении.

Алиса вжалась в угол дивана, свернувшись калачиком и натянув вторую простыню, служившую одеялом, практически до глаз.

«Скреб-скреб…» – снова вкрадчиво и в то же время требовательно донеслось от двери.

Может быть, кошка? Да-да, конечно же! Кошка! Кто-то впустил ее в подъезд – или же, наоборот, она выскочила из какой-то из квартир, пока хозяйка выносила мусор, – и теперь ищет, где бы притулиться.

Алиса с облегчением вздохнула. Она бы даже рассмеялась – если бы не боялась разбудить Кирюшу.

«Скреб-скреб».

Будь свет, она бы даже и открыла дверь, приютила кошака хотя бы на ночь, но…

«Скре-е-е-еб», – на этот раз скрежет был долгим, невозможно долгим. Словно кто-то вел когтями от самого верха двери до самого низа.

И это точно была не кошка.

Алиса откинула простыню и на негнущихся, враз ставших ватными ногах проковыляла к двери. Если бы не Кирюша, она бы и шагу не сделала.

– Кто там? – спросила она неожиданно осипшим голосом.

– Соседка, – прошелестели в ответ. – У вас тоже света нет?

Алиса протянула руку, чтобы открыть задвижку: уж она-то будет повоспитаннее этой грубиянки из сорок седьмой! Ее пальцы коснулись металла – странно теплого, почти горячего.

– Соседка я… – повторили на площадке.

– Да, сейчас… – задвижка не поддавалась, и Алиса, поднатужившись, потянула дверь чуть вверх. В ноздри ударил запах мокрой бумаги, гнилой травы и скисшего борща.

– Сестра Марины…

Алиса вздрогнула. Пальцы соскользнули с задвижки.

– Из сорок шестой…

Алиса, затаив дыхание, сделала шаг назад. Сердце гулко колотилось где-то в горле, пульсировало в висках.

– У вас тоже света нет?

Она сделала еще шаг, потом еще и еще – пока не прижалась спиной к стене. А затем медленно сползла на пол, не отрывая взгляда от того места в плотной черноте, где должна была находиться дверь.

– И… как долго не будет? – То, что стояло там, старательно выговаривало фразы, подражая Алисе даже в паузах.

– А какой теле…

Алиса разрыдалась.

Она сидела на полу, обхватив плечи руками, трясясь мелкой дрожью и беззвучно – от ужаса перехватывало горло – рыдала.

А в дверь все скреблись и скреблись, повторяя по кругу одни и те же запомнившиеся фразы.

* * *

Кирюша нашел ее рано утром, свернувшуюся в клубок и тупо уставившуюся на входную дверь.

Ему пришлось долго трясти ее за плечо, дергать за нос и щипать за уши, прежде чем она стала говорить. К счастью, он был слишком мал, чтобы испугаться ее невидящего взгляда или трясущихся губ.

– Тетлис, вы плюнули, – сказал он, вытирая пальцем струйку слюны, стекающую у нее из уголка рта.

Наверное, именно это невинное и такое простое действие привело ее в чувство вернее, чем любые биения по щекам или уговоры. Алиса моргнула. Мысли, которые пребывали в мертвенном оцепенении, зашевелились – словно капля воды упала на высохшую землю.

– Да-да, Киюшь, – пробормотала она, еле двигая онемевшим языком. – Да-да, я пьесто уснула.

Как только она более-менее пришла в себя – то есть перестала заикаться, трястись и вздрагивать от каждого звука, – то позвонила Олегу.

Первые два раза она так и не дождалась ответа, а на третий звонок был сброшен.

«У меня Дашка ревнивая», – вспомнила она.

Четвертую попытку Алиса делать не стала.

– Тетьлис, – Кирюша переминался с ноги на ногу. – Тетьлис, мы когда гулять пойдем?

Алиса перевела на него невидящие глаза.

– Сейчас, – хрипло ответила она. – Пять минут. Пока собери игрушки.

Нож она выбирала тщательно, перебирая пальцами по лезвию и взвешивая на руке. Тесак не пойдет. Конечно, он удобен – наверное, удобен, ведь ей еще никогда не приходилось рубить или резать человека, – но его никак не спрятать ни в сумочке, ни тем более в кармане. Алиса уже видела воочию, как за ней по пятам идет маньяк-детоубийца, – и так же воочию представляла, как она будет наносить ему удар за ударом, удар за ударом… Нож для рыбы? Он легкий, да… Но слишком длинное и тонкое лезвие, тяжело спрятать, порвет ткань. Да и при ударе может сломаться… Ее не смущало то, что она не могла заставить себя даже бросить в кипящую воду живых раков или отчекрыжить голову свежепойманной рыбе, – этот выбор ножей был скорее ритуалом, нежели действительно подбором оружия, но она об этом не задумывалась.

Наконец, Алиса остановилась на небольшом универсальном ножике, судя по всему, самом старом из всех на этой кухне. Его потемневшая от времени и вспучившаяся от воды деревянная ручка удобно легла в ладонь, а источенное лезвие остро блеснуло – и Алиса сделала несколько колющих движений, от живота вверх.

– Тетьли-и-ис! – прокричал из коридора Кирюша.

– Ща-ас! – отозвалась она, аккуратно заворачивая лезвие в старую газету.

Одеваясь на прогулку, Кирюша что-то весело щебетал, не выпуская из рук полюбившуюся музыкальную коробочку. Алиса автоматически натянула на него джинсовые шорты и какую-то розовую майку, подозрительно похожую на одну из Маринкиных. Но племянник не возражал.

Мятая и невыспавшаяся соседка из сорок седьмой, стоя на пороге квартиры, громко ругалась на кого-то, провонявшего всю площадку прелой ветошью и гнилыми овощами.

* * *

Колобок, неловко покачиваясь и рыгая протухшим пивом, сунул ей листовку. Алиса тупо воззрилась на красочное приглашение на новогоднюю елку. Ее мысли были заняты совершенно иным. Что-то тяжело ворочалось в них, вызывая смутный страх и нехорошие подозрения.

«Олег», – вдруг всплыло на поверхности этой мысленной глины.

«Олег», – вылепился и оформился голем осознания.

Не может быть.

Алиса похолодела. По спине побежали мурашки, листовка выскользнула из вспотевших ладоней.

Олег!

Вот откуда он так хорошо знает все эти истории – вплоть до мелочей. И дело вовсе не в маленьком городке и слухах, нет… Олег! Это он – тот самый маньяк! Он втерся в доверие, заболтал, обаял – и все это время подкрадывался к ней, чтобы украсть Кирюшу!

А Тася? Кто такая Тася? Действительно ли это его дочь – или просто несчастный украденный когда-то ребенок? Девочка не разговаривает – и может быть, дело не в стеснении, а в шоке? Отрезанном языке?

Зато какая психологическая ловушка! Одинокий мужчина с ребенком! Любая дама растает от умиления и нежности, ослепленная пухлощеким карапузом… И нет никакой ревнивой Даши. Просто он не хочет привязываться к потенциальным жертвам!

Алису затрясло.

Нужно срочно бежать в полицию! Хватать Кирюшу, бежать в полицию – и просить, умолять, чтобы им дали пересидеть где-нибудь, пока Олега не поймают. Где угодно, даже в пустом кабинете, она как-нибудь заболтает и уговорит Кирюшу, что это всего лишь такая игра!

Она повернулась к племяннику, который сосредоточенно расковыривал находящуюся уже на последнем издыхании музыкальную коробочку…

…пять минут назад сосредоточенно расковыривал.

– Кирюша! – истошно завопила Алиса, тупо глядя на одиноко валявшуюся на песке палочку.

– Кирю-ю-ю-ю-ша!!

Она металась по дорожкам парка, спотыкаясь, падая, поднимаясь вновь, отплевываясь залепившим лицо и смешивающимся с кровью из расцарапанных щек песком.

Матери созывали к себе детей, хватали за руки, прижимали к груди – и провожали ее взглядами, в которых смешивался ужас и тайное облегчение: не их. Не они. В этот раз – не они. Уйди-уйди, беда, минуй нас, перейди на других.

– Кирюшагхррр! – Осипший голос срывался.

Язык онемел, прикушенный клацавшими зубами, губы еле шевелились. Она нарезала круги, снова и снова возвращаясь к тому месту, где так страшно и внезапно потеряла ребенка, – в надежде, что тот всего лишь опрометчиво отошел в кустики или погнался за голубем и вот-вот вернется, с виноватым видом и растерянный.

Но нет.

Только пустой песок, взрытый ее шагами.

– Та-та, та-та, та-та-та! – вдруг знакомо пропиликало в кустах.

Алиса, обдирая руки и не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветки, бросилась на звук. И издала вопль отчаяния и боли, когда поняла, что ошиблась.

В кустах копошился давешний колобок. Он стоял спиной к Алисе, неуклюже расставив короткие толстые ноги, суча руками где-то в районе паха. Воняло застарелой мочой, спертым потом и перегноем.

Алиса стыдливо отвела взгляд, автоматически бормоча какие-то извинения.

– Пред-ставь-те-се-бе-пред-ставь-те-се-бе, – вдруг пропиликало из-за… из?.. колобка.

Алиса застыла в ужасе, не веря своим ушам. Перед глазами пролетели самые страшные картинки – изнасилованный, изуродованный, расчлененный Кирюша – горло свело каменной судорогой, ноги подкосились, но уже через секунду она метнулась к колобку, оббежала…

…и замерла, с хрипом сглатывая вязкую, внезапно ставшей обжигающе горячей слюну.

Нарисованное лицо с круглыми глазами и бездумно осклабившимся ртом исказилось, расплылось, потекло. Огромное круглое туловище было разорвано, прорезано, взрыто чем-то раскрытым, раззявленным, напоминающим мокнущую язву или гниющую вагину. Оттуда смердело гнилью, плесенью, болезнью, смертью – всем тем, что преследовало Алису эти дни. А еще оттуда торчали дергающиеся детские ножки.

– По-то-м приш-ла ля-гу-у-у-ухрррр, – простонало из колобка.

По разрыву пробежала мелкая рябь, и с глухим чмоканьем он затянулся. Алисе снова зловеще улыбалась бесстрастная рожа.

Взвизгнув, Алиса выхватила из сумки нож, резким движением стряхнула импровизированные газетные ножны – и нанесла удар. От живота вверх.

Колобок взвыл. Визгливо, пронзительно, не по-человечески.

– Аааа! – заорала ему в ответ Алиса и снова ударила ножом.

Вой сменился на клекот.

Колобок замахал руками, и в воздух веером взлетели листовки. Разноцветные, разного размера, из разных магазинов и салонов; старые и новые, кое-где просто пустые белые листы бумаги, они осыпали Алису шуршащим, острым, болезненно царапающим дождем.

Алиса ударила еще и еще. Еще и еще. От живота вверх, вспарывая упругое нечто.

Костюм – это же костюм, да? костюм? это же не может быть не… – с хрустом разошелся. Алиса ожидала чего угодно – поролона, мятых тряпок, – но только не волны густой, комковатой слизи, которая выплеснулась из разреза и окатила ей ноги.

Лодыжки дико защипало, словно на них попала кислота. Алиса отскочила назад, держа нож в занесенной руке и не в состоянии отвести взгляд от разреза.

Где копошилось что-то розовато-синее и откуда доносилась песенка про кузнечика.

А еще через минуту она завопила и бросилась голыми руками вычерпывать, вытягивать, доставать это розовато-синее.

Ее схватили за плечи крепкие мужские руки, оттаскивая назад, а она упиралась, вырывалась, но в конце концов не удержалась на ногах и повалилась навзничь. Сразу стали выворачивать кисть, пытаясь выхватить нож, и ей показалось, что перед глазами мелькнуло искаженное ужасом и удивлением лицо Олега, но тут же затерялось среди других, чужих, но не менее напуганных.

– Там! – набрав воздух в легкие, заорала она, семеня ногами. – Там! Ки-и-ирю…

Воздуха не хватило, и она закашлялась, пытаясь всем телом – руками, ногами, подбородком – указать в сторону чудовища.

Видимо, кто-то проследил глазами или случайно бросил взгляд, а может быть, и опрометчиво кинулся помогать той твари – потому что раздался дикий, отчаянный вопль.

Руки, держащие Алису, разжались.

Она прижимала к себе всхлипывающего Кирюшу, перебирая пальцами, торопливо снимала с него едкую, жгущуюся слизь – а перед ней мужики руками, ногами и палками били, колотили, мутузили, мяли тварь, когда-то прикидывавшуюся рекламным колобком, поднимали брызги крови, слизи, раскидывали ошметки плоти.

Тело твари уже сдулось и обвисло, разверзшись, как диковинный, сочащийся вонючими соками, пульсирующий кожистый цветок. Его требуха вывернулась на траву, перемешанная с замусоленными тряпичными лохмотьями, пластмассовыми кругляшками пуговиц и молочно-белыми, словно фарфоровыми, косточками, нестерпимо маленькими и тонкими, от взгляда на которые горько щемило сердце.

Какой-то мужчина, издав истошный вопль боли, прижимал к груди что-то до невозможности изуродованное и неузнаваемое. Из его горстей свисало длинное, сизо-багровое, гибкое, как щупальце, бескостное, с изъеденным, словно кислотой, зеленым сандаликом на конце. Мужчина выл и раскачивался, целуя свою жуткую ношу, вымазывая лицо в слизи и крови.

Вдруг из смердящей кучи вырвалась черная, тонкопалая, гибкая тень.

– Соседка я!.. – раздался из ее глубин визг.

Тень металась в тесном кругу, вздымая руки вверх то ли в отчаянии, то ли в жесте поражения, то ли в последней молитве своему жуткому кровожадному богу.

Менялись голоса, утекали в небо вместе с удушающим гнилостным смрадом фразы:

– Открой… Мама пришла… Ключи забыла… Я тебе что-то дам… Когда свет будет…

Толпа мужчин – как единый организм, как многорукое, десятиглавое существо из старых мифов – молча и синхронно двигалась, поднимая руки и опуская их с утробным вздохом. Что-то хрипело и хлюпало у их ног, чавкало и хрустело, а люди убивали эти звуки, убивали то, что породило их, убивали упорно и упрямо, в тяжелом, мертвом молчании. Они вершили свой страшный суд – и никто не мог им помешать.

– А лягушке брюшко зашьют? – вдруг спросил Кирюша.

Алиса не ответила.

Анатолий Уманский

Америка

Колоши напали зимним утром, когда над стенами форта забрезжил серый рассвет, а часовые, грезившие о теплых постелях, сделались невнимательны. Бесшумно ступая по мягкому снегу, возникли из леса звероголовые тени и, крадучись, припустили к бревенчатой стене крепости.

Сонную тишину нарушил свист, и в глазу одного из часовых внезапно выросло дрожащее древко стрелы. Он рухнул со стены, однако, падая, успел нажать на спусковой крючок винтовки, и треск выстрела немедленно привел в чувство остальных. Звонко грянул набатный колокол, разразились лаем собаки, и, когда индейцы выскочили из-за деревьев и бросились к стенам форта, их встретил мощный ружейный залп со стен и блокгаузов.

Колоши, в отличие от всех прочих туземцев, обращались с ружьями ничуть не хуже русских стрелков и превосходно владели луками; воины, укрывшиеся за деревьями, обрушили на защитников форта град стрел и немало проредили их ряды. В ответ рявкнули хором пушки, и ядра с воем полетели в лес. На миг наступила оглушающая тишина, а потом раздался рев и к небу взметнулись четыре столба земли вперемешку с тающим снегом. Сосны с треском рушились наземь, некоторые занялись пламенем, но гул огня заглушили дикие вопли индейцев.

Тем временем ударный отряд уже забрасывал на частокол веревки с длинными крючьями. Индейцы с кошачьей ловкостью полезли наверх. Русские, не успевая перезаряжать винтовки, били нападающих прикладами в скрытые звериными масками лица, кололи штыками, пытаясь пробить их легкие деревянные доспехи, сбрасывали со стен и тут же валились сами, сраженные стрелами и пулями.

К тому времени, как из казарм подоспели оставшиеся офицеры, индейцы уже расправились с последним часовым. Они влезали на стены и сыпались во двор, размахивая винтовками, копьями и топорами.

Из домов, кто в чем был, уже бежали с ружьями промысловики и алеуты. По пришельцам открыли огонь, и тут уже краснокожим пришлось несладко: пули с легкостью пробивали их деревянные панцири. Индейцы падали и корчились, пятная кровью утоптанный снег, но некоторые все равно остервенело ползли вперед. Избежавшие пуль воины врезались в защитников форта, некоторые тут же с воем повисли на штыках, боевые топоры и тяжелые палицы разили направо и налево, рассекая шеи, раскраивая черепа.

А потом немногие уцелевшие индейцы обратились в бегство. С невероятным проворством добегали они до стен и, взобравшись на них, исчезали за частоколом. Однако за время, что потребовалось им на это, они успели услышать от победителей немало слов, значения которых, на свое счастье, все равно не поняли.

Это было уже второе нападение дикарей, и оно оказалось гораздо успешнее первого, когда колошам не позволили даже подойти к стенам крепости. Нынешним же утром жизнь всех ее обитателей висела на волоске. Угрюмое серое небо постепенно светлело, наливаясь нежным, стыдливым румянцем, но людям, что бродили среди раненых и умирающих, пытаясь определить, кому еще можно помочь, было не до красот. Глухо и страшно выли потерявшие мужей бабы.

Осип Уваров, помощник коменданта крепости Белкина и один из лучших охотников в поселении, вместе со всеми бродил среди распростертых тел, когда почувствовал, как его схватили за ногу. Обернувшись, увидел раненого индейца; удерживая охотника за ногу, дикарь уставился на него черными, ничего не выражающими глазами, а потом вдруг раскрыл рот и вцепился зубами ему в сапог.

Уваров на мгновение помертвел лицом, а потом перехватил ружье за ствол и со всей силы обрушил приклад на черноволосую, украшенную перьями голову. Послышался гулкий стук, и индеец захрипел. Охотник поднял ружье и ударил снова, потом еще раз, и еще… Окружающие смотрели на эту расправу мрачно, но без осуждения. Все знали, что у Уварова полгода назад умерла жена, оставив на его попечении грудного сына; знали также, что колоши, захвати они крепость, расправились бы с детьми не менее жестоко, чем со взрослыми. Все понимали ярость Уварова.

Уваров бил прикладом снова и снова. Глухой стук сменился хрустом, хруст – чавканьем. Наконец, охотник отбросил ружье и сел на землю, спрятав лицо в мозолистых ладонях.

Появился сам комендант, рослый и подтянутый, с русой бородой и мрачными голубыми глазами. Окинул взглядом побоище и распорядился коротко:

– Мертвых снести на ледник. Раненых – в лазарет. Дикарей сжечь.

После чего подошел к Уварову, положил руку ему на плечо и тихо промолвил:

– Ванятка-то твой, верно, ревет: как там батька, жив ли?

– Ревет, непременно ревет, – отозвался Уваров, поднимая голову и глядя на коменданта слезящимися глазами. – Он последнее время вообще частенько ревет: зуб у него, вишь ты, режется! – Тут охотник даже нашел в себе силы улыбнуться, но потом взглянул на распростертое у своих ног тело дикаря с обезображенной головой и вновь помрачнел: – Сниматься нам надо, Лександр Сергеевич. Нехристи эти не уймутся, пока всех нас не перережут, как курей. Вон, михайловские…

Белкин сжал пальцы в кулаки:

– За михайловских еще ответят! Говорят, Баранов карательную экспедицию снаряжает. Отгулялись колоши.

Уваров продолжал:

– Оружие, шкуры, провизию – сегодня же надобно снести на лодки…

– Как прикажешь это сделать? – спросил Белкин. – Море замерзло. Застряли мы тут, братец Осип.

Мимо прошли двое дюжих алеутов с носилками, на которых лежал неподвижно офицер с разбитым черепом. Белкин поскорее отвернулся, чтобы не видеть стеклянных глаз на свинцовом, в алых потеках лице. Уваров перекрестился.

– Упокой Господи душу раба Твоего… – сказал он. – Нет, Лександр Сергеевич, иного выхода я не вижу. Сколько у нас здоровых мужиков-то осталось? Человек пятнадцать наших да две дюжины алеутов. А этих раза в два поболе будет. Как лед тронется, так надо отчаливать.

* * *

Тела колошей свалили на кучу дров в центре двора, и угрюмый алеутский охотник подпалил их длинным факелом. Трупы вспыхнули сразу, но горели медленно, распространяя вокруг удушливый запах паленого мяса с примесью жженой охры, коей индейцы имели обыкновение натираться с головы до ног. На краю селения могильщики-добровольцы заранее рыли могилы для павших товарищей, морщась от вони и кляня мерзлую землю. Сизый дым косым столбом уходил в безоблачное голубое небо, и Белкин, наблюдавший за всем в окно своего кабинета, задавался вопросом, видят ли этот дым индейцы, и доносит ли до них ветер запах горящей плоти их погибших собратьев.

Если да, то ярость их, наверное, безгранична. Новое нападение неизбежно, и как знать, чем оно закончится? Но если и в следующий раз отразят, индейцы нападут снова… О, проклятым дикарям не занимать терпения, ненавидеть они умеют.

Он помнил разорение Михайловской крепости, помнил и страшную участь замечательного охотника Василия Кочесова, которого в свое время хорошо знал сам, – от него, живого, индейцы отрезали куски и заставляли есть их под радостный смех своих обезображенных детей и женщин. А ведь Михайловская крепость была куда больше их маленького форта!

Одно утешение – семьей за тридцать пять лет жизни комендант так и не обзавелся. За родных бояться не надо, да и вдову с сиротами, ежели что, не оставит.

Большинство же промышленников были люди простые, не обремененные излишней моралью; они вовсю сожительствовали с алеутками, иные (к великому отчаянию проводившего в крепости службы иеромонаха Анисия) располагали целым гаремом. Однако некоторые успели уже обзавестись детьми, а были и такие, кто сочетался с туземками законным браком. Не красавицы, зато верные да работящие – большего мужику и не надобно.

Кто же мог знать, что индейцы на русских войной пойдут? И нету теперь мужикам ни сна ни покоя: добро бы лишь за себя боялись…

Нет, думал он, промысел для нас и впрямь окончен, придется это признать.

Но как продержаться до того, как расколется лед? Не исключено, что к этому времени живых в крепости не останется…

Белкин заходил по кабинету, ероша обеими руками волосы.

В дверь постучали.

– Войдите! – раздраженно бросил он.

Вошел штаб-лекарь Михель – высокий худощавый мужчина средних лет, с соломенными волосами до плеч и длинным гладковыбритым лицом. Одет он был в довольно старомодный черный камзол с белоснежными манжетами, каковые в суровой обстановке форта казались совершенно неуместными. Он сцепил длинные тонкие пальцы на животе и коротко поклонился.

– Ах, это вы, Отто Францевич! – сказал Белкин. – Вы разве не должны быть сейчас в лазарете?

Михеля он не любил. Дело свое тот разумел превосходно, но отличался скверным характером; поговаривали вдобавок, что еще со студенческих лет обзавелся он привычкой глушить хандру стопкой медицинского спирта, иногда и не одной. Белкин подозревал, что именно поэтому доктор проглядел в свое время жену Уварова, однако с самим Уваровым своими догадками не делился: чего доброго, пристрелит немца, норов у него…

– В лазарете мне делать нечего, – мрачно ответил врач, расцепив пальцы и тут же заложив руки за спину. – Эти бестии знатные рубаки. Тут не я, тут отец Анисий нужен. Однако ж я к вам по делу. Полагаю, вы, как и я, раздумывали сейчас над положением, в котором мы оказались?

– Именно так, – подтвердил Белкин.

– И что же вы решили?

– Когда расколется лед, возьмем лодки, – сказал Белкин, – погрузим на них все необходимое и постараемся доплыть до крупного поселения. В случае если дикари снова нападут, оставим форт и отступим в леса, где попытаемся выживать, как сумеем. Ничего лучше придумать я не могу.

– А вы не думали с ними договориться?

– Отто Францевич, – проговорил Белкин, устало закрыв рукою лицо, – если вы думаете, что с этими…

– «Эти», – сказал Отто Францевич, – такие же люди. А с людьми, при желании, договориться можно всегда, надобно только знать их слабости. Должен отметить, что они сейчас находятся в столь же безвыходном положении, что и мы. Даже в худшем: не исключаю, что в племени начались первые смерти от голода. Зима выдалась суровой, а мы извели у этих берегов практически все живое, кроме, разве что, насекомых, да и тех зимой не сыскать. Я всегда говорил, что жадность не доведет Российско-Американскую компанию до добра. У них теперь возможен и каннибализм… Вы слышали когда-нибудь про Вендиго?

– Нет. Что это?

– Очень интересное туземное верование. Индейцы утверждают, что в лесах обитает злой дух, охочий до человеческой плоти. Когда-то Вендиго были людьми, но однажды отведали человечины и превратились в ненасытных чудовищ. Они умеют вселяться в людей и заставлять их совершать неслыханные злодеяния…

– Ближе к делу, – оборвал Белкин. – Признаться, у меня нет охоты слушать индейские сказки.

– Не торопитесь, Александр Сергеевич, – ничуть не обиделся Михель. – Сказки эти имеют самое непосредственное отношение к делу. Так вот, Вендиго может заставить человека пожирать всех и вся, включая ближнего своего. Любой, кто, не выдержав голода, стал каннибалом, считается в племени за Вендиго, и его немедленно убивают. Самое любопытное, что преступник также уверяется, что отныне он – Вендиго, нередко сам уходит в лес, где непрестанно охотится, нисходя до животного состояния. Любой индеец больше всего на свете боится зимнего голода… Впрочем, слово «Вендиго» распространено только у алгонкинских племен. На языке тлинкитов он зовется по-иному, а как – никто из белых не знает: индейцы боятся произносить его имя.

– Откуда вам все это известно? – спросил Белкин.

– Лет десять назад мы с товарищем заблудились в лесах, – сказал Михель. – Товарищ мой вскоре погиб, а меня, полуживого от голода, подобрало одно тлинкитское племя. Хотели сделать меня рабом, но я выменял свободу на рецепт приготовления древесного спирта… Не поверите, спирт творит с ними чудеса – они, когда пьяненькие, сразу ангелами становятся, а уж болтливы! Но даже зеленый змий не заставил их раскрыть мне имени своего духа-людоеда. Между собой они называют его «Бегущим Ветром». Это как у русских для обозначения бесов – нечистые, рогатые, ненаши… Хотя Вендиго скорее родня лешему.

– Интересно, – снова прервал разговорчивого медика Белкин. Помассировал виски и подумал: он, подлец, видно уже с утра «под мухой». – Из всей вашей истории я понял одно: индейцы боятся голода. И?

– И если мы предложим индейцам половину наших запасов, они, возможно, согласятся заключить хотя бы временное перемирие.

– А самим жить впроголодь.

– А самим жить впроголодь, – спокойно повторил лекарь. – Не опасаясь нападения.

– Ну! А они потом да исподтишка?

– А мы отравим отданную им снедь.

На мгновение в кабинете повисла тишина. Потом Белкин сказал:

– Но это же дикость.

– Дикость только и обеспечивает выживание человека в диких местах, – философски заметил Михель.

– Ведь они отнесут эту пищу в свое племя! Женщины, дети…

– Наши женщины, – сказал врач. – Наши дети. Никаких других женщин и детей я не знаю.

Врешь, подумал Белкин. Врешь, мерзавец. Не за женщин и детей наших – за свою шкуру боишься.

А вслух сказал:

– Но ваша клятва Гиппократа…

– Гиппократ, – торжественно поднял палец лекарь, – понятия не имел, что на свете живут индейцы, а уж тем более – тлинкиты-колоши. И, уверяю вас, если бы узнал, то помянул бы их в своей клятве, как допустимое исключение. Был я в их, с позволения сказать, домах: грязь, вонь, вши… Обезьяны и то чистоплотнее.

– Что же вы, Отто Францевич, и Бога не боитесь?

Доктор скривился и махнул рукой.

– Допустим… однако они, возможно, нас и слушать не станут. Или даже согласятся для виду, а потом нападут во время передачи пищи.

– Есть другой вариант, – не растерялся Михель. – Мы сложим пищу прямо перед фортом, и при появлении индейцев часовые просто крикнут им, чтобы забирали пищу и не трогали нас. В этом случае они не оставят своих кровожадных намерений, но это уже не будет иметь для нас никакого значения.

– Что я вас, право, слушаю! – воскликнул Белкин. – Индейцы не дураки: они снимут пробу.

– Видите, вы уже практически согласились, – усмехнулся Отто Францевич. – На этот счет не волнуйтесь: я сумею смешать такой состав, который подействует не раньше чем через сутки. Так что пускай снимают. Соглашайтесь, Александр Сергеевич. Помните: от вашего решения зависит жизнь всех нас.

– А хватит вам яду-то? – спросил Белкин.

Губы лекаря изогнулись в усмешке:

– На всех и каждого, не извольте беспокоиться. Должен заметить, что в изготовлении ядов любой умелый врач куда успешнее, нежели в спасении жизней.

– Я должен подумать, – тихо сказал Белкин, стараясь не глядеть на Михеля. Лекарь внушал ему теперь ужас, и комендант поклялся про себя, что, даже будучи при смерти, не вверит себя его заботам. Он сам успел проникнуться к дикарям лютой ненавистью, мечтал о карательной экспедиции, но одно дело – насильственное усмирение племени, и совсем другое – полное уничтожение. С другой же стороны… Что бы ни двигало лекарем – забота о товарищах или страх за себя – его план действительно давал надежду.

– Подумайте, – сказал Михель. – Однако времени на раздумья у вас в обрез.

* * *

Ночь комендант провел беспокойно. Он то задремывал, то просыпался и долго лежал в темноте, обдумывая страшное и дерзкое предложение Михеля. Однако решение принять так и не смог.

За ночь небо сплошной пеленою затянули тучи, к утру они прорвались снегом. Когда Белкин вышел на двор размяться, утоптанный грязный наст скрылся под мягким белым покрывалом, а все постройки были увенчаны белыми шапками. Белкина посетил вдруг мальчишечий порыв: нагнуться, скатать крепкий снежок, а потом залепить им в спину огромной бабище в пуховом платке, которая как раз шла от колодца, сгибаясь под тяжестью коромысла с двумя полными ведрами.

С крепостной стены спустилась закутанная в меховую шубу фигура и, тяжело ступая, направилась к Белкину. Комендант узнал Уварова. Лицо охотника было угрюмо.

– Лександр Сергеич… – начал он, – тут к нам немец наш подходил… Михель, стало быть… рассказывал про свою задумку…

– Уже разнес, плут, – с тоскою сказал Белкин. – Чертов Михель! Это он нарочно. Чтобы ходу мне назад не было. Ты-то, конечно, за?

– Был бы против, да за сынка боязно очень, – ответил Уваров. – Да товарищи тоже за малых да жен трясутся. Потолковали мы тут с ними… По всему видать – нету иного выхода, кроме как грех на душу взять.

– Уже и потолковали, значит. А как я «нет» скажу, тогда что? – Белкин с вызовом посмотрел Уварову в лицо.

Тот явно стушевался.

– Мы что… мы ничего, мы как скажете… А только Христом Богом прошу, Лександр Сергеевич: пожалейте людей.

– Ты знаешь, что слово «тлинкиты» на индейском наречии означает «люди»? – спросил вдруг Белкин.

– Оно так, но…

– Всяк себя человеком считает, вон и колоши… Не знаю, смогу ли после такого спать. Ну да воля ваша. Созови мужиков, вечером совет держать будем.

* * *

Александр Сергеевич обвел взглядом переполненный зал собраний и поморщился. Он просил собрать мужиков, но мужики привели с собой баб, а кое-где Белкин, к великой своей досаде, заметил и ребятишек. Даже Уваров, уж на что светлая голова, явился с младенцем, который сейчас мирно посапывал на руках у своей кормилицы Катерины, крещенной алеутки, не обращая внимания на стоявший в зале нестройный гул. Видно, наревелся за утро. В углу сидели уцелевшие после вчерашнего боя офицеры – они тихо переговаривались между собой, украдкой бросая взгляды на коменданта. Мужчины-алеуты на собрание не явились – Белкин оставил их стеречь крепостные стены.

«Кой смысл их приглашать? Эти-то точно будут за, – рассудил Белкин. – Натерпелся их брат от колошей – не приведи Господь. Да и зорче они нашего офицерья, дикарей еще в чаще заметят».

Комендант поднял руку и вдруг обнаружил, что ему попросту нечего сказать.

– Господа… – выдавил он и замолчал. Последовала пауза, а за ней – недовольный ропот. – Господа, вот Отто Францевичу есть, стало быть, что нам сказать. Прошу вас, Отто Францевич!

Михель вышел на середину зала. Лицо его было серьезно, но глаза блестели едва ли не озорством. Белкину вспомнилось, как в детстве он с другими мальчишками иногда поджигал муравейники: такой же блеск он видел тогда в глазах товарищей. Все взгляды обратились к лекарю. Откашлявшись, Михель потер костлявые руки и неторопливо, обстоятельно изложил свой жестокий план.

Когда он закончил, в зале на минуту воцарилась тишина. Потом снова поднялся гул, и он, как и ожидал Белкин, был, по большому счету, одобрительным.

Однако не все голоса присоединились к общему хору. Со своего места поднялась вдруг фигура в черной рясе. Отец Анисий сжал рукою тяжелый нагрудный крест.

– Что же вы, христиане? – спросил он тихо, но его голос разнесся по всему залу. – Где ж это видано, чтобы не в бою, а ядом – ядом! – да целый народ со старыми и малыми изводить?

И опять притих зал. Слышно было, как плачет за бревенчатыми стенами разгулявшийся ветер.

Наконец подала голос какая-то баба:

– Да вы бы, батюшка, о детишках хоть подумали! Нешто их жизни не стоят жизней этих зверей лютых?

– Стыдно, Марфа, – промолвил отец Анисий. – Жестокость женщину не красит. Я одно только скажу: ежели согласитесь на сию мерзость – всех предам бессрочной анафеме. Слово мое крепко.

– У вас, почтеннейший иеромонах, и полномочия есть? – осведомился Михель.

– Не сан дает полномочия, а заповеди Божии, – твердо отвечал священник.

– Но позвольте, – вмешался Белкин, сам не ожидавший, что поддержит немца, – ведь это обычная практика у многих колонистов…

– В Содоме с Гоморрой тоже имелась своя «обычная практика», – сказал отец Анисий. – Надобно ли напоминать, чем дело кончилось?

Тут поднялся такой гвалт, который больше пристал бы двум помянутым городам. Большинство встали на сторону лекаря, иные даже порывались накинуться на отца Анисия с кулаками, однако немало людей выступило в его защиту, и наконец вспыхнула драка. Напрасно кричал Белкин, пытаясь утихомирить собравшихся, – его голос заглушала гнусная брань и грохот опрокидываемых скамеек. Офицеры пытались разнимать, но не особо усердствовали. Дети плакали. Михель, скрестив руки на груди, наблюдал за побоищем и в открытую ухмылялся.

Белкин вытащил пистолет; ему очень хотелось пальнуть в самодовольную физиономию лекаря, но вместо этого он выстрелил в потолок. Крики и грохот стихли – все замерли кто где стоял. А потом зал огласился басовитым ревом – это проснулся, наконец, сынишка Уварова. Самого Уварова Белкин заметил среди горстки людей, защищавших священника, и проникся еще большим уважением к охотнику, который, несмотря на то что поддерживал идею Михеля, все же не давал батюшку в обиду. За что и пострадал – бровь его была рассечена, и тонкая струйка крови пятнала ворот рубахи.

– Слушайте все, – сказал комендант. – Если драка немедленно не прекратится, виновные отправятся под арест. Разгром немедленно убрать. Обсуждение закрыто до времени…

– Вы глупец! – бросил Михель.

Белкин скрипнул зубами и повернулся к нему:

– А вам, дорогой эскулап, я вот что скажу: ежели вы еще раз позволите себе сеять смуту и бросаться оскорблениями в адрес начальства – клянусь, я и вас засажу под арест.

Михель захохотал, показав длинные зубы:

– А что, валяйте! Болезни да раны исцелят молитвы почтенного батюшки – он у нас вон истинный праведник!

– Замолчите, Михель! – рявкнул Белкин, чувствуя, что теряет над собою власть. Все взоры обратились теперь к ним с лекарем. – Подите прочь, вы пьяны…

– А хотите дыхну? – засмеялся Михель. И, не дожидаясь ответа, широко раскрыл рот и выдохнул струю зловонного воздуха прямо Белкину в лицо.

Спиртом не пахло.

Пахло гниющим мясом и свернувшейся кровью.

Белкин отпрянул, чувствуя, как злость внезапно сменилась необъяснимым страхом.

– Взять его! – закричал он и со стыдом услышал в собственном голосе визгливые нотки. Двое офицеров тут же встали и поспешили к распоясавшемуся немцу.

И тогда началось.

Один из офицеров протянул руку, чтобы схватить лекаря за плечо. И в этот миг Михель переменился. Он будто стал выше ростом и раздался в плечах, при этом сгорбившись, словно зверь. Камзол его затрещал, несколько пуговиц отлетело. Тонкие, длинные пальцы поймали в воздухе кисть офицера, стиснули и раздавили с отвратительным влажным хрустом, раздавили с такой же легкостью, как человек давит в кулаке муху. Офицер на мгновение замер, а потом завыл. Михель тут же схватил его другой рукою за густо поросшую бородой нижнюю челюсть и одним махом выдрал ее с мясом. Офицер издал визгливое мычание, словно теленок на бойне; язык его дергался под кровавыми сосульками бороды и усов. Он грузно осел на пол и затих.

Второй офицер отпрянул, зацепился ногой за ногу, упал. Дрожащей рукой зашарил по поясу, ища пистолет.

Михель захохотал, и смех его походил на уханье филина. Взмахнув рукой, он швырнул кровоточащую челюсть в пораженную ужасом толпу. Зал огласился воплями и визгом. Потерявшие от страха голову люди гурьбой ринулись к дверям.

Белкин дрожащими руками пытался перезарядить пистолет. Пуля выскользнула у него из пальцев и запрыгала по дощатому полу. Откуда-то сбоку грянул выстрел – это пальнул второй офицер.

Но пуля зависла перед лицом немца, не причинив тому ни малейшего вреда, а потом, вращаясь, со свистом полетела назад и угодила обратно в дуло. Пистолет разлетелся вдребезги, разворотив и державшую его руку. Офицер завизжал, перекатился на живот и на локтях пополз прочь.

Михель раскинул руки, словно хотел заключить испуганных людей в объятия. И, будто повинуясь его жесту, окна вдруг взорвались, и в зал с ревом ворвался снежный вихрь. Ливень осколков ударил по толпе, стекло втыкалось в лица, в руки, рассекало глаза. Многие попадали на пол. Уцелевшие, топча их и сбивая друг друга с ног, ломились к двери. Они раздавали удары направо и налево, продираясь к выходу, не щадили даже детей, заглушая их плач криками и бранью. Обезумевшая толпа хлынула на двор. Лекарь, не обращая внимания на бегущих, подошел к пытающемуся уползти офицеру. Ударом ноги в плечо он опрокинул злосчастного стрелка на спину, ухватил за грудки, поднял на ноги… Офицер тихо всхлипнул.

Михель впился зубами ему в лицо.

Офицер по-заячьи заверещал.

Белкин оцепенело наблюдал за происходящим, чувствуя, что вот-вот сойдет с ума. А может, уже сошел? Ведь не могло такого быть, не мог желчный пьяница Михель превратиться вдруг в чудище неуязвимое…

Обмякшее тело офицера повалилось на пол. С набитым ртом Михель повернулся к Белкину. Сглотнул. Белкин готов был поклясться, что шея доктора раздулась, как у змеи, когда ком изжеванной плоти проходил через его глотку.

– Я предлагал вам потравить этих тварей, – произнес Михель неузнаваемым, рокочущим голосом. – Вы же послушали попа. Пусть теперь он попробует вас защитить!

Чья-то рука схватила коменданта за плечо и потащила в сторону.

– Бежим! – гаркнул прямо в ухо знакомый голос.

Повернув голову, Белкин увидел Уварова. Лицо охотника было искажено ужасом. Он потащил Белкина к маленькой боковой двери.

– Бегите! – проревел Михель. – Бегите!

Они вырвались за дверь и сразу угодили в воющую бледно-серую мглу. Метель секла лицо, выхлестывала глаза. Ветер пронизывал до костей, казалось, он выдувает из тела жизненное тепло. Уваров что-то прокричал, но Белкин не расслышал за ревом ветра.

– Что?! – крикнул он в ответ.

Но ответить Уваров не успел: со всех сторон грянули отчаянные, полные муки вопли, заглушившие даже свист и завывания ветра. И жалобно визжали собаки. Потом послышался глухой стук, словно что-то тяжелое упало на землю с большой высоты, и один из кричавших умолк. Еще один стук – еще один крик затих. Взвизгнула, прежде чем навсегда умолкнуть, собака…

Один за другим крики обрывались глухими ударами, и вскоре уже ничего было не слыхать, кроме завываний разбушевавшейся стихии. Как будто все обитатели форта – промысловики, алеуты, офицеры, дети и женщины – растворились в снежной круговерти.

– ЭЭЭЭЭЭЭЙ!!! – завопил Белкин, но ледяной ветер тут же заткнул ему рот.

– Ээээээй! – слабо отозвались из темноты.

– Ка-те-ри-на! – прокричал Уваров. В ответ откуда-то издалека донесся детский плач.

– Сбереги Ванятку, Катеринушка, – зашептал Уваров и потащил растерянного коменданта туда, откуда слышался плач. – Не дай упырю до него добраться!

И будто в ответ послышался звонкий отчаянный крик. Он тут же оборвался. Уваров на мгновение замер, а потом рванулся вперед.

– Осип, стой! – кричал Белкин.

Позади раздался оглушительный треск, потом грохот. Земля вздрогнула под ногами.

– Здание обрушилось, – прошептал Белкин. Из глаз текли слезы; от отчаяния или секущего ветра – того он и сам не знал. – Что же это, Осип?..

Уваров, не обращая на него внимания, пробивался дальше, сгибаясь под порывами ветра.

– Эээээй! – закричал он и вдруг, споткнувшись обо что-то в снегу, рухнул навзничь, увлекая за собой Белкина. Тот слепо вытянул руку и коснулся пальцами чего-то мягкого, теплого, мокрого. Пригляделся – и почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в живот.

На снегу, разметав руки, лежала Катерина. Парка ее была распахнута, нательная рубаха разодрана; разодрана была и сама Катерина – от горла до паха. Из вспоротого живота вывалилась розовато-сизая требуха, от нее еще тянулся пар. На месте полных грудей зияли огромные раны, тускло поблескивали в них белые дуги ребер. Снежинки таяли в широко раскрытых глазах. Ребенка при ней не было.

Уваров заревел зверем. Он оттолкнул Белкина и вскочил. Снова послышался жалобный детский плач… а потом свист. Не свист ветра – нет, этот был гораздо пронзительнее, гораздо страшнее: в нем звучала какая-то игривость, какое-то жестокое лукавство. Он вонзался в уши, леденил кровь, лишал рассудка. Свист сменился гулким смехом.

– Охотник! – прокричал Михель из-за кружащейся снежной завесы. – Это я сгубил когда-то твою бабу! Прости великодушно: напился пьяный, да закусить было нечем, ну и проморгал! Ништо, теперь у меня и закуска есть! Слышишь, как надрывается?

Уваров кинулся на голос. Напрасно пытался удержать его Белкин: страх за сына лишил охотника всякого благоразумия.

– Стой, Осип! – кричал комендант. – Стой, он в ловушку тебя заманит!

Но Уваров рвался из его рук.

– Что же ты за папаша, нейдешь сынка выручать! – глумился невидимый Михель. – Аль трусишь? Аль подстегнуть тебя?

Плач ребенка перешел в душераздирающий крик. Уваров ответил криком еще более диким и, размахнувшись, треснул Белкина кулаком по скуле. Яркая белая вспышка полыхнула перед глазами коменданта. Разжав пальцы, он без чувств свалился на снег и уже не видел, как Уваров несся во тьму, выкрикивая имя своего сына.

* * *

Коменданту чудилось, будто бежит он по лесу. Мимо с невероятной скоростью проносились стволы деревьев, и в какой-то момент возникло чувство, что не он бежит через лес, а сам лес мчится мимо него.

Внезапно он остановился: впереди открылась поляна, и на ней комендант увидел двух человек. Они лежали под высокой сосной, закутавшись в шубы, и, казалось, крепко спали. Один, бородатый и крепко сбитый, был Белкину не знаком, в другом же он не без труда признал Михеля: тот выглядел лет на десять моложе, но страшная худоба, желтое, изможденное лицо, усеянное мокнущими красными язвами, и иссеченные трещинами до мяса губы делали его похожим на ожившего мертвеца. Внезапно его запавшие глаза приоткрылись, и Белкин увидел в них голодный блеск. Очень медленно, стараясь не шуметь, доктор приподнялся на локте и свободной рукой извлек из-за пазухи длинный охотничий нож. Сел, сбросив тяжелую шубу, и на животе пополз ко второму мужчине, точно четырехлапый паук.

Белкин хотел закричать, предостеречь спящего, но не мог издать ни звука. А Михель тем временем склонился над мужчиной, помедлил, а потом обеими руками поднял нож и вогнал ему в шею.

Где-то за стеною деревьев послышался уже знакомый Белкину свист.

Глаза несчастного раскрылись, он вскинул руку, схватил Михеля за длинные волосы и притянул к себе, будто хотел шепнуть что-то на ухо своему убийце. Разинул рот, но вместо слов вырвались только брызги кровавой слюны, застряли крошечными каплями в густой бороде и оросили Михелю лицо.

– Прости, Федор… – шептал Отто Францевич, раскачивая рукоять ножа из стороны в сторону. Снова послышался свист, на сей раз он долетел с другой стороны, но Михель его словно и не услышал. – Голод не тетка… Да и цинга не сестрица… Я еще пожить хочу… – С этими словами он выдернул нож и припал ртом к кровоточащей ране.

Снова раздался резкий свист. Воздух за спиной доктора сгустился. Ровно из ниоткуда возник высокий, туманный силуэт, сверкнули огромные желтые глаза без зрачков… Он протянул к плечу лекаря огромную когтистую лапу, а Белкин, охваченный страхом, помчался дальше. У себя за спиной он услышал страшный крик Михеля:

– Ноги… Боже мой! Ноги горят! Горят!

Он бежал, а лес вокруг таял, растекался в туманное марево. И в этом мареве с визгом и гиканьем проносились странные, невиданные существа: хвостатые, со звериными головами, с длинными, извивающимися руками и ногами, иные походили на птиц, иные – на тюленей, а некоторые – на ожившие древесные пни. Все они разлетались с пути коменданта, словно боялись его – или того, что следовало за ним по пятам.

– Вот так все и произошло, – зазвучал в ушах голос Михеля. – И то же самое будет с тобой. Ты будешь бежать наперегонки с ветром на горящих ногах…

– Нет, – выдохнул Белкин. – Нет. Я не такой, как ты…

И открыл глаза.

Он лежал в тепле, но связанный по рукам и ногам. Тело его укрывала тяжелая медвежья шкура. А сверху нависло угрюмое широкоскулое лицо с раскосыми черными глазами.

Александр Сергеевич понял: он в руках колоша.

* * *

Страха не было. Одна усталость. Белкин осознавал, что это конец, и смерть будет лютой. Но жестокость индейцев больше не пугала его. Лучше умереть от рук варваров, чем снова услышать шепот твари, выдававшей себя за Михеля.

Он попытался приподняться, но по телу разливалась мертвенная слабость, а шкура, казалось, весит не меньше живого медведя. Под ней было нестерпимо жарко, Белкин чувствовал, что весь взмок, едкий пот жег глаза. Он заморгал, лицо расплылось неясным пятном. Пятно закружилось, и комендант снова лишился сознания.

На сей раз видения не преследовали его. Он смутно помнил, как чья-то рука время от времени трясла его за плечо, как сильные пальцы приподнимали голову и придерживали за затылок, пока другая рука вливала в рот мясной бульон из глиняной плошки.

Очнувшись, Белкин снова увидел над собою лицо колоша. Веревки, как ни странно, с него сняли – вероятно, индеец счел, что в таком состоянии пленник неопасен. Комендант приподнялся на локтях – на сей раз сил хватило – и стал лихорадочно озираться.

Он находился в просторном шалаше из сучьев. Стены его были обтянуты шкурами тюленей, и с них смотрели на коменданта намалеванные лица духов и звероподобных существ; он мог поклясться, что видел некоторых из них в своих грезах. Посреди шалаша в небольшом углублении потрескивал костерок.

– Не бойся, белый человек, – произнес индеец на превосходном русском языке. – Есть вещи, перед которыми забывается любая вражда. Я – Аракан, шаман рода Ворона, и ты находишься в моем шалаше. Ты можешь считать себя не пленником и рабом, но моим гостем и союзником, если только сам вероломством не дашь повода относиться к себе иначе. Назови свое имя.

– Комендант N…ского форта Александр Сергеевич Белкин. – Он пошевелил руками. – Как… как я здесь оказался? Давно я здесь?

– Четыре ночи назад мы услышали крики из форта, – ответил Аракан. – Мы сразу поняли, что с нашими врагами приключилась беда, и поначалу возрадовались, думая, что это пожар. Но радость сменилась ужасом, когда мы увидели над фортом огромный снежный вихрь, в котором кружились люди и собаки. Даже самые отважные воины обратились в позорное бегство.

– Так вот оно что… – прошептал Белкин.

– Племя было напугано. И тогда люди обратились ко мне. «О Аракан! – говорили они. – Тебе ведомы силы природы, ты легко общаешься с духами. Иди же к стану наших врагов, узнай, что с ними случилось, и не грозит ли то же и нам…» Я согласился и отправился в форт один. Там я увидел ворота, лежащие на земле, развалины домов, занесенные снегом, и тела людей и собак повсюду. Выглядели они так, словно что-то подняло их высоко в небеса, а потом со страшной силой швырнуло оземь, раздробив все кости. Лишь одно существо убивает так. Некоторые были наполовину растерзаны.

– Вендиго, – произнес Белкин.

– Мы называем его Бегущим Ветром, – сказал индеец. – Хотя слышал я и другое имя – Итхаква. Слушай же. Из всех домов уцелела лишь ваша молельня. На ее башне я увидел то, что вы называете распятием: фигуру в длинном черном одеянии, прибитую к кресту за руки и за ноги. Ветер шевелил ее бороду.

– Бедный отец Анисий, – прошептал комендант.

– Ты лежал на снегу среди мертвых, – продолжал Аракан, – и поначалу я хотел отвезти тебя в свое племя. Но я знал, что наши люди убьют тебя. Ты нужен мне живым. Ты видел лицо нашего врага. Ты расскажешь мне, как выглядит его человеческая личина, дабы никогда не смог он застать нас врасплох.

– Как же я не замерз? – спросил Белкин.

– Бегущий Ветер решил сохранить тебе жизнь, – ответил Аракан. – Он хочет сменить свое тело и для этого избрал тебя. Но до сих пор он над тобою не властен.

– Почему?

– Бегущий Ветер, – сказал индеец, – может вселяться в тела людей, только если те дадут ему такую возможность. Для этого человеку необходимо преступить людские заветы и добровольно вкусить человеческой плоти и крови. В некоторых же случаях достаточно отречься от заветов собственных, совершив то, что считаешь самым ужасным…

Белкин начал понимать. Так вот зачем Михель настаивал на идее отравить индейское племя! Прими комендант этот план, и страшный дух обрел бы над ним полную власть.

– Когда-то он вселялся только в наших людей, в индейцев; тогда его сущность проявлялась быстро, – сказал Аракан. – Но с приходом белых он научился от них притворству. Теперь он может годами дремать в человеке, не показывая своей сути. Впрочем, тебе нужно восстановить свои силы. Я дам тебе отдохнуть, но сперва скажи: как выглядел тот, кто стал вместилищем духа?

– Если я скажу, – тихо ответил Белкин, – ты убьешь меня: я больше не буду нужен.

– Нет, белый человек, я не нарушу нашего уговора.

Внезапно Белкин почувствовал, как его охватила ярость.

– Уговора! – закричал он, крик отнял у него почти все силы. Он понимал, что поступает безрассудно, но ничего не мог с собою поделать. – Уговора… Вы вероломно нарушили все уговоры, вы напали на нас и резали нас, как скот! И ты говоришь о притворстве белых…

– А ты говоришь неразумно, – отвечал Аракан. – Должно быть, ты забыл, что находишься в моей власти. Но я не дам волю гневу: дух белого человека слаб, как и его тело. Я знаю: пролилось слишком много крови, чтобы мы могли стать друзьями. Но враг у нас один, и до победы над ним мы должны стоять плечом к плечу. Скажи же, как мне его опознать?

– Это немец, штаб-лекарь Михель, – ответил Белкин, чувствуя, как навалилось на него безразличие. – Тощий, высокий, длинные волосы, рожа лошадиная…

Не договорив, провалился в сон.

На следующее утро он проснулся от острого желания справить естественные нужды. Аракан накинул ему на плечи свой плащ из меха куницы и помог выбраться из шалаша.

Они оказались на небольшой поляне. Вокруг, куда ни глянь, тянулись в небо заснеженные великаны-сосны. Некстати Белкину вспомнились леса родной Сибири, и он почувствовал, как по лицу текут непрошеные слезы. Аракан не сдержал презрительной усмешки.

Тем не менее он любезно отвернулся, когда Белкин справлял свои потребности за одной из сосен. Затем он проводил пленника обратно в шалаш. Белкин тяжело опустился на подстилку и снова заснул.

На следующее утро он уже смог сесть. У них с Араканом состоялся длинный разговор. Белкин рассказал индейцу о плане Михеля. Тот неожиданно пришел в восторг.

– Теперь я все понимаю! – с улыбкой воскликнул он. – Напрасно ты винишь наше племя, белый человек. В том, что мы напали на вас, виновен исключительно дух, владеющий телом вашего лекаря.

– Ну! – язвительно молвил Белкин.

– Ты не веришь, – произнес Аракан, – потому что недооцениваешь хитрости этого существа. Все было им подстроено – все! Дух-людоед решил обрести новое тело: для этой цели он выбрал тебя, комендант, уж не знаю, чем ты ему так приглянулся. Он не мог заставить тебя есть человеческое мясо – ему это запрещено…

– Кем?

– Духам даны свои законы, белый человек, которые им не позволено нарушать, иначе они давно покорили бы все своей воле. Человек должен сам захотеть мяса своего собрата, чтобы Бегущий Ветер мог забрать его тело. Притом можно отведать человечины нечаянно, не зная, чье это мясо, но Бегущий Ветер не вправе сам его подложить.

Он решил толкнуть тебя на преступление. Для этой цели он стравил мой народ с твоими людьми… Он изгнал всю добычу из наших лесов. До сего момента наш род не желал войны с русскими, теперь же речь шла о жизни и смерти: они или мы. Мы считали, что именно вы истребили все живое в округе и обрекли нас на голод.

Мы начали с вами войну. Он надеялся, что после этого ты согласишься погубить мой народ и этим чудовищным злодеянием позволишь ему захватить тебя; и, когда ты не пошел на это – о белый человек, теперь я искренне рад, что спас твою жизнь! – он пришел в бешенство и отомстил вам всем…

– Где ты научился так складно мыслить? – изумленно пробормотал Белкин.

Индеец горько усмехнулся:

– То, что мы не похожи на русских, еще не значит, что мы глупцы. Мы сызмальства учимся понимать связь между причиной и следствием.

– Ты и говоришь не как другие индейцы…

– Моя семья была с русскими в тесной дружбе, но те времена давно прошли, – ответил Аракан. – Мой отец учился грамоте у одного ученого монаха. Он даже был окрещен – правда, продолжал верить в духов. Он умел говорить по-русски не хуже меня.

– Вот оно что… – тихо промолвил Белкин.

Он рассказал Аракану и о виденном им сне, в котором лекарь убивал своего спутника. У индейца и тут нашелся ответ.

– Дух не оставил надежды завладеть тобой, – сказал Аракан, когда комендант закончил. – Поэтому между ним и тобой существует некая связь. Думаю, ты действительно видел прошлое вашего врачевателя. Я пойду принесу еды. Поспи еще.

* * *

В следующий раз Белкин проснулся уже ближе к вечеру, впервые чувствуя себя посвежевшим и отдохнувшим. На костре булькал котелок, источая восхитительный аромат вареного с приправами мяса.

Аракан с мрачным видом сидел у костра. В руке он держал длинный изогнутый нож. Белкину на мгновение подумалось, что индеец все же решил его зарезать. Увидев его испуганный взгляд, Аракан встал и убрал нож за пояс.

– Теперь я пойду и взгляну ему в лицо, – сказал он.

– Ты убьешь его? – спросил Белкин.

– Убить его не дано никому, – ответил индеец. – Но я владею даром заговаривать духов: я смогу успокоить это чудовище на долгое время.

– Я должен идти с тобой? – спросил Белкин.

– Нет.

– Но зачем тогда ты возился со мною…

– Потому что слово мое крепко, – ответил колош. – Ты описал мне его, а я в благодарность помог тебе. Я, наверное, уже не вернусь. Наши с тобою дела окончены.

– Что ж, прощай, – сказал Белкин.

– Похлебка твоя, – продолжал индеец. – Она должна повариться еще около часа. Когда почувствуешь себя голодным, съешь ее. Также я оставлю тебе топор, чтобы ты мог нарубить себе хворосту. Больше я ничем помочь тебе не могу: отныне мы враги.

– И все равно спасибо, – ответил Белкин.

– Прощай, – сказал Аракан, одним движением поднялся, откинул полог и бесшумно исчез в темноте.

* * *

Белкин долго сидел в шалаше, прислушиваясь к звукам ночного леса. За стенами шалаша тихонько подвывал ветер, иногда слышался шелест снега, осыпающегося с сосновых лап. Время будто застыло на месте. От голода у Белкина начало подводить живот, но он не спешил снимать котелок с огня.

Он думал о том, что случилось за последнее время. Всего за какие-то несколько дней его обычная, хоть и полная невзгод и опасностей, жизнь наполнилась страшными, противоестественными событиями. Все, во что он верил и во что не верил, оказывается, ничего не стоило.

Америка, думал он, земля бесконечного изобилия и бесконечных возможностей. Но – не наша. Америка ни за что нам не покорится. Ее можно взять только силой, только коварством, только жестокостью. Она не для прекраснодушных мечтателей. На одном лишь Баранове – человеке крутого нрава и изощренного ума – держится русская Америка. Не станет Баранова – и не станет Русской Америки. Нашим-то государям и без нее хлопотно. Как пить дать бросят эту затею.

Внезапно возникла малодушная мысль: пусть! Век бы не видеть ее, эту Америку… Здесь, вдали от отчизны, он вплотную соприкоснулся с такими силами, о которых не мог даже и помыслить. Теперь не будет ему покоя, даже если он вернется на родину. В вое зимнего ветра, в хрусте снега под ногами, в шелесте еловых ветвей на ветру будет ему чудиться голос Бегущего Ветра, владыки голодных.

Голод как раз напомнил о себе. Белкин решил, что похлебка уж наверняка готова. Подтянув рукава, он снял котелок с огня. В куче вещей, оставленных Араканом, отыскал крепкую деревянную ложку. Погрузил в густое варево и помешал, разгоняя ароматный пар. Ложка подцепила кусок мяса. Пригляделся: что-то бело-розовое – заячья ножка? Он выудил ее из бульона, дал остыть, после чего взял за голень и впился зубами в сочное бедро.

Мясо оказалось на удивление нежным. Белкин жадно обгладывал ножку, да так увлекся, что не услышал, как за стенами шалаша захрустели по снегу тяжелые шаги.

Внезапно полог резко отлетел, и в дверном проеме возник, шатаясь, ободранный силуэт: Белкин едва не подавился. На мгновение он решил, что перед ним сам дух-людоед.

Это был не дух, а Осип Уваров, однако в ту минуту он казался куда страшнее любого духа. На обмороженном почти до черноты, ободранном хвоей лице со всклокоченной бородой жутко белели вытаращенные глаза. Одежду покрывал иней, а волосы примерзли к голове коркой.

– Осип! – воскликнул Белкин, совсем не радуясь встрече: уж больно страшным взглядом смотрел на него помощник.

Дикий взгляд Уварова обвел шалаш и остановился на полусъеденной ножке, которую Белкин держал в руках. Рот растянулся в оскале.

– Так! – выдохнул он. – А я-то думал, брешет немец! Думал, душу мою погубить хочет! А он, вишь ты, все как есть сказал!

– Осип, о чем ты говоришь? – воскликнул Белкин, уронив, наконец, ножку на землю.

– Ты с ним заодно! Ты Ванятку съел! – заорал Уваров и вскинул руку.

Белкин увидел нацеленное в лицо дуло пистолета.

Какой-то древний инстинкт быстрее мысли подсказал, что нужно делать. Белкин схватил котелок и, не обращая внимания на жгучую боль в обожженных руках, с размаху влепил раскаленной похлебкой в лицо Уварову. Осип заорал еще громче. Грохнул выстрел, пуля раздробила Белкину плечо, котелок выпал из рук, а Уваров откинулся назад, схватившись за глаза.

Белкин зажал рукой рану. Взгляд его упал на котелок. Оттуда выкатился какой-то белый, с двумя черными дырами, предмет. Череп. И отнюдь не заячий.

Уваров отнял руки от глаз. На лице его вздувались огромные пузыри. Веки вспухли, глаза превратились в белесые щелочки. Он слепо зашарил рукой по поясу и вытащил огромный охотничий нож.

– Врешь, не уйдешь, людоед проклятый, – просипел он и, рассекая воздух ножом, пошел на Белкина.

И снова Белкин не думал. Когда Уваров бросился на него, он увернулся, схватил здоровой рукой прислоненный к стене топор и с размаху треснул лезвием Осипа по затылку. Ноги охотника подкосились. Он рухнул прямо в костер, загасив его своим телом. По шалашу, изгоняя аромат вареного мяса, расползлась вонь мяса горелого.

Белкин повалился на бок. Зажал пульсирующее болью плечо. Его мучительно выворачивало наизнанку, рвота хлестала из носа и рта, но горечь желчи была менее отвратительна, чем сладкий привкус детского мяса.

Потом он долго лежал в темноте. А в голове звучали слова Аракана:

«…человеку необходимо вкусить человеческой плоти и крови. В некоторых же случаях достаточно совершить то, что считаешь самым ужасным…»

Он сделал и то и другое. Он съел сына Уварова. И убил его самого.

Аракан обманул его. Вендиго не мог захватить тело Александра Сергеевича, так как тот мало что не ел человечины, еще и отказался совершить то, что в сердце считал преступлением. Аракан притворялся спасителем, союзником – а сам служил лесному чудовищу. Дух-людоед передал Аракану сына Уварова, чтобы тот накормил Белкина детским мясом; он каким-то образом сохранил жизнь самому Уварову, чтобы Белкин его убил.

Теперь оба условия выполнены.

А значит, дух-людоед может в любую минуту пожаловать за своим новым телом.

Где-то снаружи послышался залихватский пронзительный свист.

Бежать, скорее бежать!

Белкин с трудом поднялся на ноги, подковылял к выходу, сжимая рукой пульсирующее плечо, рванул полог и вывалился на поляну.

Посреди поляны стоял Михель.

* * *

Он заложил руки за спину и с мечтательной улыбкой смотрел в прозрачную темно-синюю высь. Ветерок шевелил неопрятные длинные волосы и кружил поземку вокруг длинных ног. А наверху, в бездонной пустоте, мерцали холодным светом мириады звезд да поблескивал ятаганом серебристый серп месяца.

Все так же мечтательно улыбаясь, лекарь повернулся к Белкину. Тот оцепенел, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Врач вынул из-за спины руку – в пальцах сверкнуло стальное жало скальпеля.

– Чудесная придумка человеческого разума, вы не находите? – проговорил он, вонзил скальпель себе под скулу и одним махом выкроил правую щеку.

Сочащийся кровью шмат плоти шлепнулся на снег, и врач небрежно отбросил его ногой. Белкин будто прирос ногами к земле, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Лекарь повернул к нему изувеченную сторону лица и усмехнулся. В свете месяца сверкнули обнажившиеся зубы.

– Не помешала бы симметрия, вы не находите? – спросил он и двумя взмахами отхватил себе и левую щеку.

Вслед за этим он принялся яростно кромсать нижнюю челюсть и подбородок. Полетели темные брызги. Белкин пытался закричать, но горло не слушалось, будто стянутое железной струной; хотел убежать, но ноги приросли к месту, словно в ночном кошмаре. Месяц и звезды пульсировали в небе холодным светом в такт судорожным рывкам скальпеля. Наконец Михель опустил руку. Длинные волосы трепетали на ветру, мерцали глаза… а под ними скалились голые десны. В стылом воздухе от развороченного рта поднимался пар. Михель шагнул к Белкину и нацелил на него лезвие скальпеля.

– Слышите, ветер воет? – спросил он.

Белкин смотрел, как клацают, поблескивая в кровавом месиве, белоснежные зубы, как движется за ними розовый язык.

– Скоро конец. Но не ваш, любезный Александр Сергеевич. Конец доброго доктора. До чего надоел мне пьяница Михель с его подагрой и больной печенью!

Отто Францевич вонзил себе скальпель в нижнее веко и одним движением очертил круг. Глазное яблоко вывалилось ему на щеку вместе с налипшими веками. Лекарь небрежно взял его другой рукой, оборвал нерв, растер глаз между пальцами и махнул рукой, стряхивая слизь.

– Ты меня не получишь! – с огромным трудом сумел выдавить Белкин.

– Получу, – грустно сказало чудовище. Оно воткнуло лезвие в другой глаз, а потом принялось перепиливать носовые хрящи. – Ты вкусил человеческой плоти, ты убил своего друга. Теперь ты мой.

– Нет…

Неожиданно чудовище пришло в ярость.

– Ты мне не веришь! – закричало оно. – Так убедись! Смотри, теперь маски сброшены!

Оно вцепилось себе в волосы и принялось лихорадочно сдирать с головы скальп, помогая себе лезвием.

Белкин обезумел от ужаса. Уйти, убежать, уползти – подальше от существа, кромсающего собственную голову! Но даже отвернуться от кошмарного зрелища он не мог. Существо сдернуло с себя скальп и швырнуло его на снег, точно мокрую тряпку. Затем погрузило пальцы в глазницы и с неожиданной легкостью содрало верхушку черепа, обнажив пульсирующую розово-серую массу мозга.

Только тогда Белкин понял, что происходит.

Оно разоблачалось.

Лезвие скальпеля кроило одежду, полосовало плоть. А потом лекарь начал раздуваться. Обрывки рубахи, камзола, штанов и сапог сорвались с него, а вслед за тем разлетелось на куски иссеченное тело, разметав во все стороны обломки костей, и пролилось на землю багровым дождем. Брызги оросили лицо Белкина, заляпали глаза, и потому он плохо видел создание, возникшее на месте Михеля. Все, что он различил, – это высокий, мглистый силуэт, горящие желтым огнем глаза и протянутую к нему руку-лапу с длинными корявыми когтями.

Он пах кровью и хвоей.

Дух голодного ветра.

Вендиго.

Тут оцепенение, сковывавшее его, прошло. Белкин повернулся и со звериным воем ринулся в лес.

Еще никогда в жизни он так не бежал. Промерзшая земля гудела под сапогами, сосновые лапы хватали за одежду и хлестали лицо, впереди вырастали шершавые стволы, и он врезался в них, и падал, сплевывая кровь и осколки зубов, но сразу же поднимался и бежал дальше. Ноги несли его все быстрее и быстрее.

Ноги горели…

Михель говорил правду… но не было никакого Михеля… бежать, бежать, надо бежать, никакого Михеля не было, Михель встретил ЭТО в лесу тогда, много лет назад, и ОНО завладело им, и вместо Михеля стало ЭТО, почему ЭТО – у него много имен, надо бежать, оно только прикидывалось человеком, а может, и не прикидывалось, может, оно и есть человек, может, оно таится в каждом из нас, дожидаясь своего часа, и вот пробудилось, и надо бежать, бежать, бежать – это замечательно, бежать – быстрее оленя, быстрее ветра, бегущего ветра, бежать, бежать…

Теперь он мчался со скоростью ветра, и лес больше не ставил ему преград – напротив, чаща словно бы сама расступалась на его пути.

Страх постепенно исчезал, сменяясь диким, первобытным восторгом. Проходила пульсирующая боль в плече.

Белкин летел, как на крыльях, практически не касаясь пылающими ногами земли, и вскоре его крики переросли в ликующий смех.

Он слышал шепот звезд в небесах; он внимал вою ветров; он несся над этой суровой, холодной землей и знал, что отныне он – единственный ее владыка, эти дремучие леса – его исконные охотничьи угодья, и нет такой силы, что могла бы их у него отнять. Он завыл от восторга, и ветер вторил ему.

Бегущий ветер.

Очень скоро он навестит родное племя своего старого друга Аракана.

Да, Аракан заключил с ним в лесу договор: обязался подготовить ему новое тело в обмен на безопасность своего народа. И будь дух на тот момент в истинном своем обличье, договор бы пришлось исполнять. Но он тогда был штаб-лекарем Михелем. Сейчас же он – комендант Белкин.

А Белкин ничего глупцу Аракану не обещал.

Александр Подольский

Ветки

Иван Данилович любил чистоту и порядок. Он жил многолетними привычками и верил, что у каждой вещи должно быть свое место. Если кто-то из коллег по смене забывал вернуть заварочный чайник на полку или оставлял в раковине посуду, Ивану Даниловичу кусок не лез в горло. Стол в бытовке был сколочен из деревянных поддонов, и Иван Данилович, прежде чем выложить бутерброды с сыром и докторской колбасой, всегда стелил на него разворот «Советского спорта». Ведь по столу, когда в помещении никого не оставалось, бегали крысы. На глазах у людей они не позволяли себе такого непотребства, но кубики рафинада из общей упаковки пропадали исправно. Крысы воровали вообще все, что надолго оставалось без присмотра, а будь их чуточку больше, наверное, могли унести и саму бытовку.

Иван Данилович тщательно вымывал руки до и после туалета, постоянно возвращал на место передвинутое мусорное ведро и за четыре года использования телефона так и не снял с экрана защитную пленку. Над его бзиками подшучивали, не задумываясь о том, что именно такие люди наделены обостренным чувством неправильности. Там, где какой-нибудь Даниил Иванович прошел бы мимо складского ангара и ничего не заметил, Иван Данилович сразу понял: что-то не в порядке. Не так, как всегда. Неправильно.

На территорию складов темнота спустилась вместе с дождем. Повозилась на главной площадке у гаража с погрузчиками, да и расползлась по закромам базы. Зажглись прожекторы, в бытовке желтым пятном вспыхнуло окошко. За последней фурой запечатали ворота, проводили кладовщиков и спустили собак. Ждать утра здесь остались три охранника и пять дворняжек, с которыми даже на крыс ходить было бессмысленно. Но собаки лаяли так громко и дружно, что в глазах начальства выглядели самыми настоящими сторожевыми псами и обеспечивали себе неплохое довольствие.

Одним из охранников и был Иван Данилович. Он стоял перед вытянутым ангаром, в котором поместилось сразу три склада, и осматривал крышу. Дождь шуршал в морщинах его плаща, разбивался о козырек кепки с эмблемой ЦСКА и брызгами размазывался по стеклам старых очков. Иван Данилович глядел вверх и прислушивался к чувству неправильности. Двойные прожекторы высились над каждыми воротами и бурили тьму в обоих направлениях. Конструировали ангар отъявленные садисты – летом металлический корпус нагревался и пытал внутренности смертельной духотой, а зимой промерзал так, что не спасали никакие батареи. Сейчас же с выгнутой крыши, точно с горки, по стене катилась вода. В луже под козырьком третьего склада плавали пятна света. Но не только они. Там шевелились тонкие длинные тени, словно очертания веток, сбросивших листву. Иван Данилович протер очки и присмотрелся, потому как доподлинно знал, что на обшивке ангара нет и не может быть никаких растений. Однако теперь у прожектора на ветру что-то шевелилось.

Мощная лампа слепила глаза, пряча неясные контуры за электрической завесой. Иван Данилович искал лучшую точку обзора, когда прожектор сморгнул, и на земле мелькнула паучья тень. Клубок веток, черное отражение того, что колыхалось сверху. Небо разразилось громом, и по металлической шкуре ангара с двойной силой затопали дождевые капли. Или же, подумалось Ивану Даниловичу, чьи-то маленькие ножки.

Будучи человеком въедливым и рациональным, Иван Данилович не мог просто так оставить странное происшествие. Ему требовалось объяснение. На крыше ангара частыми гостями были кошки и птицы, но ветки? Какой силы нужен ветер, чтобы закинуть туда целый куст? Иван Данилович зашел в бытовку и снял с гвоздя мощный фонарь – почти что ручной прожектор. За столом на его месте сидел Пал Палыч и с разложенной скатерти-газеты читал о подготовке ЦСКА к дерби со «Спартаком». На «Советском спорте» виднелись мокрые следы чашки, отчего Иван Данилович сжимал ручку фонаря сильнее, чем того требовала ситуация.

Пал Палыч ему не нравился не только из-за красно-белых болельщицких пристрастий. Он, Пал Палыч, работал здесь уже пятнадцать лет, и этот факт, как ему, наверное, казалось, давал право нарушать личное пространство других (в основном, конечно, Ивана Даниловича), забывать о всяческих приличиях и вообще вести себя как хозяин квартиры с нерадивыми съемщиками. В середине смены Пал Палыч добавлял в кофе коньяк, благодаря чему становился чересчур активным и веселым, поэтому от его инициатив всегда стоило держаться подальше.

Иван Данилович поправил кепку и вышел из бытовки. Он отправился к третьему складу и осветил крышу над прожекторами. Никакого облезлого куста, никаких веток там не было. Как и странных теней на земле. Иван Данилович шагал вдоль ангара и изучал крышу на предмет непонятных наростов. С плаща текло так же, как и с неба. В жирном луче фонаря капли сменяли друг друга так быстро, что казалось, будто они висели в воздухе. Всполохи молний подсвечивали ночь, вылавливая силуэты собак из темноты. У главных ворот под козырьком сторожки, покуривая сигарету, стоял Сашок.

Из-за нагромождения деревянных контейнеров залаяла Альма. Иван Данилович поспешил туда и уперся взглядом в плиту забора. Альма рычала и смотрела на самый верх, в переплетения колючей проволоки.

– Тише, девочка, тише. Не шуми.

Иван Данилович потрепал собаку по голове и поднял фонарь. В проволоке запутались ветки. Десятки тонких, с человеческий палец, но длинных, с полруки, прутиков, соединенных в одной точке. Иван Данилович вспомнил внука Олежку. Тот примерно так рисовал солнце: кружок, от которого к земле тянется много-много лучей. Вверх лучи у Олежки никогда не тянулись, все тепло он дарил людям.

Листьев на ветках не было, зато имелись почки – в одной из них, самой большой, и сходились лучи неведомого солнца. Эта штука напоминала гигантского паука, слепленного из оборванных сучков.

Иван Данилович любил засыпать под одну телепередачу по кабельному каналу. Там всклокоченный ведущий рассказывал о различных тайнах и мистификациях: рептилоиды среди нас, база НЛО на дне Бермудского треугольника, могущественные секты правят миром. В одном эпизоде речь шла о крупных свалках и их обитателях. Это целые помойные континенты, и крысы размером с собаку там дело привычное. Ивану Даниловичу запомнился одноухий бомж, который утверждал, что его цапнула метровая многоножка толщиной с батон колбасы. Якобы на отшибе большого города еще и не такие чудовища водятся. Когда ведущий с выпученными глазами начал во всем обвинять секретные эксперименты масонов, Иван Данилович отключился.

Альма продолжала лаять. Иван Данилович взял лопату и осторожно подцепил ветки. Что-то в них ему категорически не нравилось. По счастью, ничего не произошло. Иван Данилович подцепил их с другой стороны и вздрогнул. Почки открылись. Одна ветка обвилась вокруг полотна, остальные оперлись на нее и вмиг высвободились из проволоки. Иван Данилович отбросил лопату и приставшую к ней тварь. Ударил светом вниз, почки моргнули. Альма прыгнула прямо на ветки, защелкали челюсти. Существо согнулось в многочисленных суставах-узелках, выбросило вперед пару конечностей и забралось на собаку. Альма зарычала, пытаясь скинуть тварь. Ветки шевелились, дергались – они залезали под шкуру. Альма упала на землю, завыла. Раздался хруст. Ветки вползли в нее целиком, под собакой растекалось черное пятно. Альма несколько мгновений хрипела и кашляла, а потом ветки вышли из нее сквозь плоть. Прицепились к кирпичной стене котельной, в две секунды взобрались наверх и исчезли в темноте.

Когда подоспел напарник, Иван Данилович не помнил.

– Как она попала-то сюда, зверюга эта гребаная? – спрашивал Пал Палыч, пока катил тачку с разорванным трупом Альмы к воротам. – Что за порода? Мать вашу, нужно дыру искать, псина ж небось бешеная.

Иван Данилович не стал рассказывать о ветках. Просто не смог. Соврал, что услышал грызню, а потом нашел Альму у котельной.

– Не знаю я, Пал Палыч. Ничего не знаю.

– Слышь, Данилыч, а это точно не из наших кто?

– Да точно, точно. Они в другой части базы бегали.

– И что делать-то теперь?

– Да не знаю я! Для начала Альму похоронить надо.

Сашок открыл одну воротину и принял у Пал Палыча тачку. На базу он только устроился и в свои сорок шесть для коллег-пенсионеров был салабоном, поэтому без лишнего ворчания брал на себя грязную работу.

– Ептыть, ее как будто топором порубали. Мясо вон кусками, шкура… Чикатила напала?

– Собачила, – сказал Пал Палыч, – из-под заборчила.

– Так это, – заволновался Сашок, – а если она там меня и встретит? Не, я все понимаю, но когда такое дело…

Пал Палыч свистнул, и к воротам сбежались собаки.

– Вот тебе конвой, бери кого хошь.

Сашок в компании Джека и Лорда скрылся из виду, а Пал Палыч шепнул:

– Пойдем помянем, что ли.

Иван Данилович никогда не пил на работе и делать исключений не собирался. Хотя после увиденного выпить ему хотелось чрезвычайно. Не каждый день наблюдаешь смерть так близко, особенно столь страшную.

– А на воротах тогда кто? Закрывать нельзя, пока Сашок там.

– Ну не хочешь, как хочешь. Наше дело – предложить.

Пал Палыч побрел в сторону бытовки, озираясь вокруг. Дождь кончился. В густой черноте над головой возникали прорехи. Иван Данилович подошел к открытой воротине и посмотрел на разбитую дорогу. Слева – ряды полузаброшенных гаражей, пустырь и лента железной дороги, справа – склады, еще склады, замороженные стройки. Их база располагалась в промзоне неподалеку от метро «Нагорная», можно сказать, на отшибе. И что-то вроде свалки рядом имелось. Значит, масоны виноваты?..

Иван Данилович устало приземлился на лавочку и только теперь, в свете лампы под козырьком сторожки, увидел, что покрыт бурыми пятнами. Он дернулся, вспрыгнул, будто оторвался от раскаленной сковороды, и скинул плащ. Сердце ухало, давило на ребра. Пальцы дрожали, между ними подсыхала кровь. Иван Данилович стал тереть ее, скрести ногтями, выцарапывать из морщин. Он всхлипнул, во рту сделалось горько. Медленно-медленно, ворочая внутренности, подкатывала горячая тошнота.

– В-вылезло… Что… – захлебываясь воздухом, шептал Иван Данилович. Он упал на колени и опустил руки в лужу. По щекам катились слезы, рядом, виляя хвостами, кружили собаки. – Откуд-да… В-вылезло…

Он поднял голову к деревьям. Ветер перебирал ветки, шумела листва.

– Где? Где?!

Вернулся Сашок и, подхватив Ивана Даниловича под мышки, усадил на лавку. Спустя двадцать минут они пили чай за столом в бытовке и слушали сбивчивый рассказ о ветках. Ближайшая машина ожидалась через два часа, а рабочие – через час, так что о дежурстве у ворот временно позабыли. Иван Данилович привел себя в порядок в туалете и все-таки отхлебнул коньяку. К его удивлению, безумная история не вызвала смеха и подколок. Ровно наоборот.

– На той неделе перед сдачей смены убирался у котельной, – заговорил Сашок. – Гляжу, короче, у контейнеров хрень какая-то валяется. Типа как прутья из метлы вытащили и пучком бросили. Ну я струей из шланга грязь по площадке гоняю, листья, туда-сюда, оборачиваюсь, а хрени уже нету. Сдристнула, ептыть. А потом в углу нахожу разорванного вдрызг кошака. Свеженького. Вот и думайте.

Пал Палыч тоже видел ветки. Еще месяц назад.

– Когда крыс травил во втором ангаре. Разбросал эту дрянь по углам, а потом смотрю: крыса, жирная такая, прям на меня пялится с ящиков. Сидит и натурально пялится! Вот, думаю, совсем оборзели, и тут крыса эта напополам раскрывается, а из-под нее ветки во все стороны. И шмыг-шмыг по стене в дыру на потолке, помнишь, Данилыч, где в прошлом годе ласточкины гнезда разоряли? Вот там. Не то насекомое на полметра, не то растение живое, поди ты разбери, етиху мать.

Пал Палыч плеснул коньяку в крышку от термоса, жестом предложил коллегам и, когда те отказались, махнул одним глотком.

– Я потому и бухать тут начал! Когда знаешь, что где-то по территории ползает такая кракозябра, свихнуться можно. Причем я-то думал, что она по мелким гадам специалист. А тут – собаку задрала!

Иван Данилович был в полнейшей растерянности. Ветки никак не укладывались в его видение мира, сформированное годами, людьми и правилами. Их просто не могло существовать в его системе координат. Обычно Иван Данилович нехотя впускал в свою жизнь что-то новое, а тут новое влезло само. Грубо, через боль, сквозь смерть.

– Так. Если пойдем к начальству, в лучшем случае засмеют, – рассуждал он вслух. – В худшем, что скорее всего, спишут на пенсию. Этим только повод дай. Выходит, работу менять?

Пал Палыч хмыкнул.

– Нужны мы кому-то с тобой в таком возрасте.

– А вы чего, – сказал Сашок, – реально думаете, что эта хрень может и человека завалить?

Вспомнив, как ветки секунд за пять разорвали взрослую собаку, Иван Данилович кивнул. С котом и крысой было то же самое, и ведь они, в отличие от Альмы, вряд ли представляли угрозу. Эта жестокость казалась бессмысленной, неправильной. Ветки не ели – они убивали ради убийства.

Сменщикам сказали, что Альма убежала. Сашок ляпнул что-то про ветки, хотел проверить реакцию, но ребята виду не подали. Может, и не встречались они с этой напастью.

После смены Пал Палыч с Сашком потопали через железнодорожные пути в сторону Варшавского шоссе и автобусных остановок, а Иван Данилович поплелся по Электролитному проезду к «Нагорной». Он вернулся в привычный мир, в персональную зону комфорта, где все расписано по минутам и разложено по полочкам. Раннее утро, люди спешат на работу, а он идет домой. Знакомые лица, знакомые машины, знакомые запахи: газовая заправка, свежая выпечка у метро, духи толстухи-собачницы… Чувство неправильности кольнуло вновь, и Иван Данилович замер. Толстуха-собачница уже вторую неделю ходила без свиты. Обычно дворняги поджидали ее у выхода из метро и провожали до проходной офисно-складского здания, а женщина угощала их заранее приготовленными гостинцами. Если Иван Данилович встречал собачницу на полпути к метро, то переходил на противоположную сторону дороги, чтобы не пробираться через ее плешивое войско. Но в последнее время собак не было. Ни у подземки, ни в переходе у обогревателей, да и, похоже, нигде в районе. Сейчас толстуха шагала навстречу и что-то оживленно рассказывала такой же пышной брюнетке:

– …эти догхантеры, кто еще. Потравили, поубивали. Без ошейников, чтоб ты понимала, собачки бегали – вот и все, сразу виноваты…

Иван Данилович спустился в переход и купил свежий номер «Советского спорта». Он жил неподалеку, поэтому всегда ходил пешком. По пути заглянул в магазин, где взял блинчиков со сгущенкой, сока и два киндер-сюрприза. Сегодня к Ивану Даниловичу приезжал любимый внук.

Пяти часов сна хватало Ивану Даниловичу с запасом. В тринадцать ноль-ноль, одновременно с будильником, он проснулся бодрым и отдохнувшим. Ночной кошмар и последующая истерика казались какой-то нелепостью, даже теоретически невозможной в его размеренной жизни. Он принял душ, приготовил бутерброды с сыром и докторской колбасой, заварил чаю. Футбольная трансляция была намечена на половину второго. Обычно Иван Данилович смотрел игры ЦСКА, с пивом, селедочкой и чесночными сухариками, но только не в день няньки. За шустрым Олежкой нужен был глаз да глаз – разумеется, трезвый. И эти полные смеха и открытий часы наедине с внуком не способно было заменить никакое дерби.

ЦСКА проиграл 0: 3. Иван Данилович снял с плеч шарф «армейцев», вздохнул и выключил телевизор, на экране которого довольные спартаковцы поздравляли друг друга.

– Куплено все. Сдали матч, паршивцы.

Следующие полчаса Иван Данилович превращал смертельно опасную квартиру в худо-бедно пригодное для ребенка место. Проверял резиновые нашлепки на углах столов и тумбочек, запирал ящики, заново связывал ручки по обе стороны дверей, чтобы они, двери, полностью не закрывались и Олежка ничего себе не прищемил. После футбола расположение духа было прескверным, а тут еще в окно застучал дождь. Значит, на горку сходить не получится.

Иван Данилович пожарил первую партию блинчиков и достал сок из холодильника. Расставил Олежкиных динозавров на столе, снял с верхней полки книжного шкафа сказки. Но внука не привезли ни в четыре, как обещали, ни в пять.

Дождь усиливался. Квартира Ивана Даниловича располагалась на первом этаже, и росшая под окнами береза при сильном ветре скребла стекло. Скребла ветками, точно паучьими лапами.

Иван Данилович смотрел во двор и слушал шум капель, что плясали на карнизе. Под лавкой у подъезда жались друг к другу кошки. Они выглядели довольными.

Ветки. Могли ли они стать причиной исчезновения собак? Иван Данилович слышал о догхантерах, но никогда их не видел, потому не очень-то и представлял, как те работают. А вот ветки он видел.

Олежка не приехал и в шесть. Иван Данилович со стационарного телефона позвонил себе на мобильный – все работало. Звонить первым и теребить кого-то он не любил, считал, что навязывается, да и не интересно никому слушать стариковское ворчание. Иван Данилович покрутил в руках телефон и вновь подошел к окну. Зятек был парнем необязательным, всегда опаздывал, мог даже из кровати сонным голосом соврать, что уже подъезжает. Такой вот человек, ничего не попишешь. Говорят, женщины подсознательно выбирают мужчин, похожих на своих отцов. Иринка отчего-то выбрала полную противоположность Ивана Даниловича.

Ветер подул в сторону дома, и в окно уперлись ветки. Нужно спилить, подумалось Ивану Даниловичу. Они же не должны так близко к дому расти. Раньше эта неправильность его не раздражала, Иван Данилович даже подумывал примостить там кормушку для птиц. Выглянешь за окно, а на расстоянии вытянутой руки – жизнь, синички чирикают, семечки клюют. Но после ночной смены многое поменялось.

Телефон запиликал стандартной мелодией, но звонила не дочка, а один из сменщиков. Он как раз сегодня в ночь заступал, а тут вдруг попросил подойти. Иван Данилович сослался на то, что обещал посидеть с внуком, но сменщик, тоже, кстати, Олежка, не отстал. Дело касалось гаражей – начальство наконец-то дало команду на снос, поэтому нужно было что-то решать. Желательно поскорее. Иван Данилович сказал, что посмотрит по обстоятельствам, и повесил трубку.

Свет включать не хотелось. В квартире совсем потемнело, динозавры на столе перестали отбрасывать тени. Иван Данилович посмотрел на часы, секундная стрелка которых разгоняла тишину. Все правильно, раз звонил Олег, значит, он уже на базе. Начало восьмого. Иван Данилович собрал динозавров в коробку и спрятал в ящике. Снял с турника в коридоре самодельные качели, и тогда зазвонил телефон.

– Пап! Ну прости, прости, пожалуйста! Совсем из головы вылетело, хотела же позвонить!

– Да ничего, Ирин, все нормально. Как вы?

– Нас тут в гости просто пригласили, за город. Большой компанией поехали, с детьми, на трех машинах. Тут мужики стали футбол обсуждать, я сразу вспомнила, что не предупредила, блин.

– Все нормально. Жаль, конечно, но чего уж теперь.

– Как твои-то сыграли?

– Никак, дочка. Никак.

– Ну ладно, пап, я тогда тебе потом на неделе позвоню еще. А то тут шумят, сам слышишь. Пока, целую! От Олежки привет!

Дождь закончился, ветер стих, но ветки по-прежнему царапали окно.

Иван Данилович осмотрел дерево, двор. Все как обычно. Он плотно закрыл форточку, задвинул шторы, но звук не исчез. Скреб-скреб-скреб.

Он накинул плащ, надел кепку и вышел из дома. Влажные улицы блестели в огнях фонарей, грузовики, точно поливальные машины, рассыпали брызги по тротуарам. У метро играла музыка, слышались пьяные смешки, гремела ругань на ближнезарубежном наречии. В девять часов вечера в Москве все только начиналось.

Иван Данилович шагал по Электролитному проезду в сторону железной дороги и присматривался к кронам тополей, стараясь обходить их по дуге. Ветки могли забраться куда угодно, а деревья вдоль тротуара – отличное прикрытие. По левую руку за забором высился скелет недостроя, брошенный года полтора назад. Справа, за двумя стальными листами с табличкой «Территория охраняется собаками», ржавыми балками топорщился другой объект-призрак. Первый ярус давно накрыло кустами, стальные кости оплели растения. Природа пожирала промзону, перерабатывала все ненужное, и прямо сейчас Иван Данилович чувствовал себя таким же ненужным.

Возле гаражей Ивана Даниловича встречал Олег. Давно ходили разговоры, что все постройки в низине у путей будут сносить. У городского начальства были свои виды на эту территорию. А если процесс пошел, значит, через годик-другой не станет и складской базы.

– Короче, расклад такой, – говорил Олег. – Гаражей тут шестнадцать штук, как раз на четыре смены поровну. Отдельных людей для этой работы нанимать не будут, денег-то жалко. Вот, стало быть, весь хлам из них выгребать нам. Дневники прямо во время смены свою часть могут раскидать, а нам либо уже после на два-три часа задерживаться, либо кто как может. Не впотьмах же тут ползать с фонариком. Спешки нет, главное – до зимы управиться. С владельцами, где такие были, вопросы улажены.

Здешние гаражи были обычными контейнерами, чуть приличней гаражей-ракушек. Гробами из металлолома с таким же металлоломом внутри. Большая часть не использовалась уже много лет.

– А поздоровее найти они никого не могли? Вон ребята со складов за пару дней бы тут и управились.

– Господь с тобой, Иван Данилыч. Они же делом занимаются, деньги для фирмы добывают денно и нощно. Это мы, нахлебники, чаи гоняем и дрыхнем на посту.

– И то верно.

– Короче, когда вычистим все, свалку забьем, техника придет гаражи эти забирать. Ломать вроде как не планируют. Покрасят, да и поставят еще где-нибудь. Хотя это уже не наше дело.

– Вопрос-то в чем?

– А вопрос в том, как их по сменам распределить. Там ведь где пусто, где густо, а платят за каждый одинаково – аж штуку на всех. Мы с мужиками уже взяли первые четыре от ворот, они полупустые. Тут уж извиняй, повезло, что приказ пришел под нашу смену. А вот из остальных – выбирай любые. Кое-где среди хлама можно и полезного чего для себя урвать, просто покопаться надо. Погляди, короче, и мне скажи. Я вроде как главным по этой части назначен. Даже ключи от запертых выдали. – Олег протянул Ивану Даниловичу связку: – Иди ознакомься. Тебе как местному преференции, ну и ночная смена за ночную горой. А то завтра с утра набегут дневники, не до выборов будет.

Кто-то махнул бы рукой в сторону первых попавшихся гаражей, не забитых под завязку, и отправился домой отдыхать. Или просто-напросто убежал бы, памятуя о здешнем обитателе. Но только не Иван Данилович, у которого с детства чувство ответственности было сильнее чувства страха. Он попросил у Олега фонарик и перчатки, взял ключи и начал осмотр. Дело касалось не только его, но и коллег по смене. И раз уж ему выпала возможность облегчить всем работу, он должен сделать все четко и правильно. К тому же не так страшен черт…

Иван Данилович, обходя гаражи, убеждал себя, что ветки не нападут на человека. В конце концов, крысы, кошки и даже собаки – это одно, а тут совсем другой разговор. Главное, шуметь. Греметь мусором, хлопать воротами, кашлять. Чтобы ветки услышали издалека, не сунулись. Они ведь все время убегали, значит, опасались. Иван Данилович считал, что такое поведение было вызвано обычным животным страхом перед более крупным существом.

На каждый гараж он тратил не больше пары минут. Отворил дверь или воротину, прикинул фронт работ, мысленно записал результат в кондуит и двинулся дальше. Мусора хватало. Кое-что можно было сдать на цветмет, но с таким количеством больше мороки, чем прибыли.

Внутри одного из гаражей луч фонаря упал на эмблему ЦСКА. Иван Данилович улыбнулся, осветил флаг армейцев на стене и решил тут задержаться. Гараж, несмотря на захламленность, был довольно уютным. В дальнем углу пылились стол с табуреткой и креслом, а чуть правее на коротких ножках стояла «буржуйка», врастая дымоходом в крышу. К одной из стен были привинчены полки, на которых под слоями паутины хранились запчасти, консервы, аптечка и даже игрушки. Иван Данилович снял оттуда пластмассового медведя, тряхнул его, и медведь закатил глаза. Коробки с пожелтевшими фотографиями, футбольный мяч с росписями-закорючками, дипломы и благодарности в рамках – здесь уместилась чья-то жизнь.

По крыше от стены до стены что-то простучало. Пробежало. Звукопроводимость была прекрасная – все равно что выйти под град с кастрюлей на голове. Тук-тук-тук. Иван Данилович посветил наверх – дыр не обнаружилось. Он сглотнул, поправил козырек кепки и обернулся к двери. В еле заметных отсветах уличных фонарей на изгибах ворот плясали причудливые тени. По земле, точно призрачный кисель, стелился туман.

Нужно шуметь, думалось Ивану Даниловичу, пока стук приближался к воротам, а тени вырисовывались в облезлые ветки. Стены этой железной коробки тут же разнесут любой звук, нужно как следует пнуть, громыхнуть что есть силы… Но силы покинули Ивана Даниловича. Их хватало ровно на то, чтобы светить в участок над воротами, где шевелилась тьма, где ее щупальца складывались в пальцы с бесконечным числом фаланг.

Со стороны пустыря донесся кошачий визг. Следом еще один. Похоже, самцы делили территорию. Тени дрогнули, стук прошелся вниз по стене и растворился в шепоте ветра в дымоходе.

Иван Данилович выбрался наружу и закрыл гараж, попав ключом в замочную скважину лишь с третьего раза. Туман загустел и оплел землю молочной паутиной. Осматривать последний гараж совершенно не хотелось.

– Ну что, Иван Данилыч, выбрал?

Из-за громыхания поезда Иван Данилович не услышал, как подошел Олег. Сердце в груди отстукивало тот же танец, что и ветки на крыше несколько минут назад. Быстро и противно.

– Да, Олежа, можешь записывать. Этот вот только не успел проглядеть.

– Ну так давай посмотрим, какие проблемы.

Олег забрал связку ключей и ловко скинул навесной замок. Скрипнул проделанной в воротах дверцей, шагнул внутрь и тут же вылетел обратно.

– Матерь Божья, ну и вонища! Крыса, видать, сдохла. А то и не одна. – Он прикрыл дверь и состроил брезгливую гримасу. – Тьфу. Не хватало нам еще падаль разгребать.

Последний гараж оставили на откуп дневным сменам, пусть между собой делят такое богатство. Олег зафиксировал в блокнотике выбор Ивана Даниловича и ушел на территорию. Иван Данилович заговорил было о странностях на базе, о звуках и тенях, но, увидев недоумение на лице товарища, перевел все в шутку. Ветки остались проблемой только их смены.

Олег забрал и фонарь, и связку ключей, но последний гараж запирать не стал. Иван Данилович поднял с земли кусок арматуры и от души постучал по стенкам. Нужно было проверить догадку. Когда гараж перестал гудеть, он включил фонарик на телефоне и шагнул в смрадную коробку. Дышалось с трудом, но задерживаться тут Иван Данилович не собирался.

В покореженной стене на уровне потолка была дыра. Ее рваные края загибались внутрь, напоминая ржавые челюсти. Иван Данилович вспомнил, что во время урагана два года назад на один из гаражей завалился столб. Он прошел чуть дальше и обнаружил закладку. За горой старых покрышек располагалось крохотное кладбище. Тела были в разной стадии разложения, поэтому не все можно было так сразу распознать. Пара голубей, собака, то ли гигантская крыса, то ли кошка с облезлым хвостом, а еще… Иван Данилович дернулся, ударившись коленом о мотоциклетную коляску, и взвыл. На полу покоился трупик ребенка.

Когда в дыре что-то завозилось, Иван Данилович вылетел прочь. До следующей смены ему предстояло многое обдумать.

Они собрались в бытовке. Пал Палыч налегал на коньяк, Сашок курил, пуская кольца дыма под потолок.

– Падальщик, значит. Ну тогда это многое объясняет, етиху мать.

– А не должны мы полицию вызвать, не? Или МЧС? – спросил Сашок. – Ребенок же, это тебе не пес чихнул, я извиняюсь. Пускай разбираются, ищут убийцу, а там, может, наткнутся на ветки эти чертовы.

– Дело говорит Сашок. Ты, вообще, уверен, что именно ребенка видел? Вдруг кукла какая?

Иван Данилович задумался. Было темно, он нервничал, задыхался от запаха, прислушивался к каждому шороху. Мог и напутать, нафантазировать. Но трупик этот до сих пор стоял у него перед глазами. Слишком реальный, чтобы быть выдумкой. Как бы ни хотелось обратного.

Закрыв ворота и оставив собак за главных, они двинулись к гаражам. Сашок прихватил с собой алюминиевый прут, Пал Палыч обновил батарейки в фонаре-прожекторе и теперь нервно гонял электрический кружок по всей округе. По путям буквально в паре десятков шагов то и дело грохотали составы, по направлению к метро светились огоньки, но в промзону спустилась непроглядная тьма, едва разбавленная подслеповатыми уличными фонарями. Цивилизация была рядом и одновременно бесконечно далеко отсюда.

Воняло так же, но трупов не было. Ни одного. Когда фонарный луч облазил каждый закуток гаража, то уперся в лицо Ивана Даниловича.

– Перепрятал… Учуял, значит, опасность. Засуетился, паразит.

Пал Палыч опустил фонарь.

– Умная срань.

– Так делать-то чего теперь? – спросил Сашок, проводя прутом по краям дыры. По входу в нору. – Идеи есть?

Иван Данилович сжал в кармане ключ от гаража с «буржуйкой». Идея была.

Пока Пал Палыч ходил за канистрой, Иван Данилович собрал сушняка у гаража, подготовил старых газет на растопку. Тщательнейшим образом проверил печь – особенно засов на дверце и заслонку. Похоже, ветки затаскивали добычу по стене, но хватит ли им сил выбраться из «буржуйки»? Иван Данилович надеялся, что нет. Одно дело – тащить, как те же муравьи, и совсем другое – выламывать железо. Дымоход был достаточно широким, но веткам хватило бы и мелкой щели. Главное, чтобы они учуяли запах.

На вид корпус гаража был целым, без дыр и лазеек, куда можно протиснуться, – Пал Палыч прошелся с фонарем от и до. Снаружи крикнул Сашок, и ему открыли ворота. Он закатил внутрь тачку, вытер лоб и сплюнул.

– Последний раз я такой херней занимаюсь! Нашли, ептыть, разорителя могил!

Альма выглядела – и пахла – ужасно. Она больше не напоминала собаку. В тачке лежал комок из грязной шерсти, сломанных костей и мяса, в котором что-то копошилось. Останки Альмы облили бензином и уложили в печь на сушняк, газеты и обломки деревянного манежа. Пал Палыч подцепил лопатой выпавший из «буржуйки» шмат, вышел из гаража и закинул его на крышу. Поближе к трубе.

Они заперлись на все засовы и стали ждать.

Фонарем по-прежнему руководил Пал Палыч, так что луч света беспрерывно гулял по гаражу и откликался на любой шорох снаружи. Запах бил в нос, норовил свалить, но они терпели.

Через три часа они сроднились и с запахом, и с темнотой. Сашок откинулся в кресле, сжимая в руке прут и зевая, как заведенный. Пал Палыч зафиксировал фонарь на столе и направил свет на печку. Иван Данилович крутил колесико зажигалки, наблюдая за тем, как от коротких вспышек раскалывается мрак.

По корпусу с той стороны что-то царапнуло. Труба шевельнулась. Сверху понеслось знакомое «тук-тук-тук». Сашок вскочил с места, Иван Данилович поджег свернутую в трубочку газету.

– Ну, с Богом, – прошептал Пал Палыч, хватаясь за заслонку.

По дымоходу вниз заскользило, поползло, зашипело. Ветки опустились в Альму, засопели, будто внутри включился насос. Чавкнула гнилая плоть. Пал Палыч скрежетнул заслонкой, отрезая твари путь наверх. Глаза-почки раскрылись и уставились на Ивана Даниловича.

– Не спи!

Иван Данилович почувствовал жар на пальцах и пришел в себя. Он бросил горящий комок в печь, и огонь накинулся на добычу. Сашок тут же захлопнул дверцу, дернул ручку засова. В печи с жутким воем заворочалось нечто.

«Буржуйку» трясло, дым валил в гараж. На крыше загрохотал дождь. Пламя в печи пожирало ветки, но тварь ломилась наружу. Одна паучья лапа сумела пролезть под дверцу. Сашок охаживал ее прутом, когда петли не выдержали. Дверца отлетела в сторону, и из «буржуйки» в снопе искр вывалилось обугленное существо. Состоящая из одних только конечностей тварь шарахнулась в сторону и воткнулась в угол гаража. Многочисленные лапы перебирали в воздухе, цеплялись за стены и вскоре оказались на потолке.

– Ептыть, – выдохнул Сашок.

Ветки упали на него и ввинтились внутрь. Сашок рухнул на колени, изо рта брызнула кровь. Через дыру в спине торчали черные лапы. Тварь зарывалась глубже. Пал Палыч шагнул к Сашку, но тот дернулся всем телом, заорал. На руках лопалась одежда, а с ней и кожа.

– С-с-с, – прошелестел Сашок, из последних сил указывая на канистру. – С-спал-лите…

Из его горла вырвалась ветка, и Сашок повалился на спину. Он умер. У Ивана Даниловича все плыло перед глазами, но он сообразил, что ветки оказались в ловушке. Им не хватало сил, чтобы выбраться из тела.

– Срань такая, гореть тебе, сука, с потрохами!

Пал Палыч опорожнил канистру на Сашка и придавленную его телом тварь. Росшие сквозь плоть ветки шевелись все медленнее.

– Сука!

Иван Данилович нащупал зажигалку. Он посмотрел на Пал Палыча, тот кивнул. Свет сдвинутого в суматохе фонаря разрубал гаражную тьму по диагонали, отсекая фрагмент с Сашком и ветками. В печи до сих пор полыхало, крошечные островки огня были и на полу. Барабанная дробь дождя стала оглушительной.

– Неправильно это… – прошептал Иван Данилович.

– Поджигай.

Иван Данилович присел и крутанул колесико над лужей бензина. Пламя волной прошлось до Сашка и принялось жевать труп. Ветки задергались, почуяв огонь. Зашипели. Тело Сашка шевельнулось, будто пыталось подняться.

Иван Данилович сполз по стене и зажал уши, стараясь заглушить предсмертные крики твари. Ветки беспорядочно вырастали из тела Сашка и колотились об пол. Брызгами разлеталась кровь. Вокруг в каком-то нелепом танце наползали друг на друга тени.

Все это неправильно, подумалось Ивану Даниловичу. Жутко. Смрад горелой плоти подгонял тошноту. Дым заволакивал гараж, мешал дышать. Нужно было выбираться. На свежий воздух. Под дождь.

И только когда Пал Палыч освободил ворота от запоров, Иван Данилович опомнился. Чувство неправильности проснулось в последний раз. Он слышал только удары дождевых капель о крышу, но не характерный шум. Не стелящееся по земле ш-ш-ш… Это понимание пришло в долю секунды. Так же быстро, как в Пал Палыча перебралось паукообразное существо с двери. Так же быстро, как оно протянуло внутри свои ветки и вырвалось сквозь кости, мышцы и одежду. Так же быстро, как живой человек превратился в разорванный на части труп, ожидающий «дозревания».

Не было дождя.

Не было догхантеров.

Не было одной неведомой твари на отшибе города.

Иван Данилович пытался подсчитать количество вползающих в гараж существ. На своих бесконечных ножках они двигались по полу, по стенам, по потолку. Спешили к нему.

Он бросил считать, когда ветки проткнули кожу сзади. Казалось, позвоночник пробирается в глубь тела. Извивается, роет ход. Внутри лопалось и рвалось. Иван Данилович упал на колени и заметил свою тень на стене. Он напоминал динозавра с большим спинным гребнем. Олежка таких очень любил.

Вспомнить название динозавра он не успел. Ветки вошли в мозг, и Иван Данилович умер.

Денис Арсеньев, Сергей Буридамов

Красные

1 ноября 1918 года

Штабс-капитан Петр Беляев не любил убивать. Человек, который прошел две войны и принимал участие в третьей, страдал от этого «недуга». Но выбора у него не было.

Подполковник Барбович, хмурясь, медленно прошел вдоль ряда пленных красноармейцев. Затем вздохнул и приказал офицерам взвести курки винтовок. Среди тех, кто выполнил его приказ, был и Беляев. С неба моросил мерзкий холодный дождик; где-то далеко за станицей гремела канонада, а здесь, у древнего безымянного кургана, одни русские солдаты готовились расстрелять других.

От нервной скуки штабс-капитан принялся всматриваться в лица пленных. Не было ничего страстного и горящего в их глазах – того, что принято называть «жаждой жизни». Тупые и ничего не выражавшие лица. Впрочем, и сам Петр ничего не чувствовал к этим грязным и оборванным русским людям. Он слишком много повидал таких за прошедший год. А до этого – на Великой войне. Но если тогда, в Восточной Пруссии, он командовал ими в бою, то сейчас готовился в них стрелять. Словно бездушная машина, созданная руками умелого инженера, он собирался выполнить эту гадкую и подлую задачу.

Два человека выбивались из серой массы пленных. Они привлекли внимание скучающего штабс-капитана: стояли несколько в стороне от других, будто стараясь отдалиться от товарищей. Один что-то сказал другому, закуривая. Второй нервно засмеялся. Беляев поморщился. «Комиссары… Отбросы. Лучше бы боялись, – подумал он. – Тогда бы человеческое в них проявилось».

Барбович начал говорить. Его речь была наполнена громкими и звонкими словами, от которых еще недавно штабс-капитан Беляев чувствовал дрожь в груди. Теперь эти слова ему приелись и ничего, кроме досады, не вызывали. Он слушал вполуха, а про себя думал: «Скорее бы „Пли!“ Зябко… А у Ефимцева был самогон, кажется».

Мечтая о выпивке, Беляев все не сводил глаз с тех двоих. Тот, что пониже, с лицом, заляпанным грязью, кого-то ему мучительно напоминал. Возможно, они когда-то встречались – там, в прошлой жизни. Впрочем, это уже неважно. Здесь, под Екатеринодаром, все было совсем по-другому. Не так, как раньше…

Тем временем подполковник Барбович закончил речь, откашлялся и объявил, что все желающие искупить позор могут выйти из строя и присягнуть Белому делу. «Зря, – подумал Беляев. – Большевизм сродни сифилису. От него так не вылечиться. Сами сгниют и других заразят». Почти все пленные сделали шаг вперед. Два комиссара и с ними еще несколько красных остались стоять на месте. Петр усмехнулся: ничего удивительного. Амнистия на таких все равно не распространялась. Жаль, что та парочка находится с другого края строя и нельзя будет всадить пулю в того невысокого и наглого.

Раздался зычный голос подъесаула Кременкова:

– Цельсь!

Петр поднял винтовку и прицелился. Спокойно и привычно встретил тупой взгляд чумазого красноармейца, что стоял в строю напротив него. «Прямо в лицо, – подумал штабс-капитан. – В дурной и упрямый лоб. Чтобы не мучился».

– Пли!

Беляев и остальные выстрелили. Тела повалились на землю.

– Вольно!

Некоторые из расстрелянных еще дергались и стонали, однако патронов на них пожалели. Кого-то добили штыками, кого-то – так… сбросили в ров к уже мертвым.

Беляев, скрипя зубами от брезгливости, сапогом перевернул труп застреленного им красного, а затем, охнув от усилия, столкнул его в яму. А пока отряхивался, вдруг подумал о том, каково это – вот так лишиться жизни. Не раз за столько лет, проведенных в окопах под звуками разрывающихся снарядов, он возвращался к этой мысли. Больно ли? Страшно?

– Ну-с, отставить, господин штабс-капитан, – тихо сказал он себе, ища глазами поручика Ефимцева. – Об этом мы еще подумаем. Не сейчас. Не здесь…

Январь 1920 года

– Сожгут ее, ироды, – прошептал бывший штабс-капитан Беляев и перекрестился: – Прости, Господи, нас, грешных!

Заметенная снегом река была не широка, десять – двенадцать саженей. Петр стоял на самой высокой части берега и печально смотрел туда, где над густо заснеженным лесом возвышалась церковь Святого Царевича Димитрия. «Ее глазами на нас смотрит Бог, – подумал Петр, и от этих мыслей ему стало еще тоскливее. – А если смотрит, то почему не остановит зло?»

Петр представил, как языки пожара жадно облизывают древние стены, растапливая рождественский снег; как старинные купола, не выдерживая звериной злобы, с шумом обрушиваются вниз, в самый эпицентр огня. Туда, где еще не успели сгореть остатки икон с изображением царственного мученика. Живые образы предстали перед глазами Петра, и внутри его на мгновение затеплился знакомый злой азарт. «Ну нет. Охолонись, штабс-капитан, – одернул себя Беляев. – Уже полгода, как эта война идет без тебя. Хватит… Пора домой».

Вздохнув в очередной раз, он поправил вязанку хвороста, взял в руки привязанную к саням веревку и побрел обратно, вдоль берега. Тяжело ступая по заметенной снегом лесной тропке, Петр постоянно оборачивался и следил за тем, чтобы ружье, запрятанное под сучьями, не выпало в сугроб. Вскоре он вышел к деревенской дороге, утоптанной конскими копытами, и пошел по ней, осторожно оглядываясь на замершие под снегом избы.

Деревня казалось пустой, однако Беляев знал, что большая часть ее жителей все еще оставалась здесь. Испуганные и подавленные, деревенские старались лишний раз не высовывать нос на улицу. Красные из города еще не приезжали, но все местные знали, что в соседнее Полухино неделю назад наведывались чекисты. Всю ночь полыхало зарево над лесом.

Он ждал того дня, когда в двери его дома постучат и снаружи раздастся: «Откройте, это ЧК». Видит Бог, за себя он не боялся. А боялся до дрожи в коленях за несчастную и добрую жену свою Анну и двух малолетних детей – Настю и Андрюшу. Когда он, переодетый в штатское, тайком вернулся домой, к семье, – даже тогда он знал, что рано или поздно за ним придут. И уже тогда, через старые свои связи в Москве, смог заказать одному бывшему унтер-офицеру, а ныне крупному столичному бандиту напечатать фальшивые совдеповские паспорта. Только бы до Херсона добраться, а оттуда, через местных контрабандистов, – в Белый Крым, где у доверенных лиц хранились его скудные накопления. А дальше – пароход до Стамбула, волны Черного моря и крики чаек. И новая жизнь – с чистого листа.

«Дождаться бы только документов для Ани и детей и бежать… бежать отсюда со всех ног!» – думал про себя Петр, отворяя калитку и затаскивая сани во двор.

Не дойдя до дома, он резко остановился. Ему почудилось что-то… Будто кто-то шел вслед за ним. Петр, не оборачиваясь, медленно склонился над санями и вытащил ружье. Затем резко обернулся. Никого.

Взяв хворост, Петр не сделал и пары шагов, как осознал, что худшие опасения его сбылись, – около входа виднелись чьи-то следы. «Уже?.. Не может быть! Не сейчас!» Беляев усилием воли взял себя в руки, осторожно положил вязанку в сугроб, взял ружье на изготовку и двинулся вокруг дома. Еще следы… Человеческие и лошадиные. Рядом – отпечатки полозьев саней.

Звук удара о стекло заставил его вздрогнуть. Судя по всему, он доносился со стороны гостиной. Петр направился в ту сторону. «Если потребуется, буду стрелять через окно, – решил он. – Главное, детей и Аню не зацепить».

Из дома через заиндевевшее стекло на него смотрели двое. «Кто вы?» – хотел спросить Беляев, но не решился, а только зачарованно уставился на неразличимые из-за ледяного узора лица. Он никак не мог разглядеть их черты.

С террасы послышались торопливые шаги. Следом раздался крик Анны.

– Петя! – закричала она. – Иди скорее в дом! Тебя ждет сюрприз!

Беляев опустил ружье и перевел дух, заметив, какой радостной выглядит жена. Та даже не обратила внимание на оружие, что он держал в руках.

– Ну скорее! Только тебя и ждем.

Анна склонилась над вязанкой хвороста. После нескольких тщетных попыток ее поднять она сдалась и позволила мужу внести поклажу в дом.

– Аня, кто у нас в гостях?

– Лучше будет, если ты сам это увидишь, – улыбнувшись, ответила она и скрылась в сенях.

Беляев, взвалив вязанку на плечо, отправился вслед за ней. Дом встретил его шумными голосами и топотом маленьких ножек. Анна взяла из рук супруга ружье и указала ему рукой на валенки.

– Отряхни, – велела она.

Беляев послушался и отправился в гостиную. Он шел так, словно старался оставаться незамеченным как можно дольше. Ни одна половица не скрипнула под его тяжелой поступью. Какое-то странное чувство охватило его. Ощущение неминуемого и чего-то трагичного. «Не вешайте нос, штабс-капитан, – попытался успокоить себя Беляев. – Сегодня светлый праздник, и ничего плохо в Рождество случиться не может».

– О! – раздался знакомый до боли мужской голос. – Кто тут у нас пришел? А ну покажись!

– Он сейчас придет, – весело сказала Анна.

– Беляев! – услышал Петр другой женский голос.

Беляев похолодел: его он тоже узнал.

Смысла и дальше скрываться больше не было. Беляев, свалив возле печки вязанку хвороста, отряхнул ладони и вошел в гостиную.

Стол уже был накрыт. С одной его стороны, на маленькой скамье, сидели дети, о чем-то шушукаясь. Середину же занимали гости, вокруг которых хлопотала Анна.

– Ну вот, наконец ты здесь! – Вскинув руки в радостном приветствии, мужчина встал из-за стола. На нем была застиранная гимнастерка, лишенная петлиц и знаков воинского отличия.

Петр радостно уставился на гостя – коренастого и ладного мужчину.

– Петя, – засмеялся тот, – так и будешь стоять? Может, обнимешь меня, брат?

– Миша! – выдохнул Беляев.

Он обнял гостя. Да так крепко, что Михаил Беляев невольно крякнул. Петр почувствовал, как на глаза его наворачиваются слезы. С младшим братом он виделся в последний раз в тысяча девятьсот пятнадцатом – во время короткого отпуска с Великой войны. Михаил не любил писать письма, а потому ни их мать, жившая в Москве, ни Петр ничего не знали о его судьбе. Известно было, что до самой революции судьба носила поручика Михаила Беляева по всему Юго-Западному фронту в составе Четвертой армии. А потом началась Гражданская, и Петру нечасто доводилось вспоминать о брате. Но когда доводилось, то Беляев-старший был готов биться об заклад, что нашел себя Михаил если не в Дикой дивизии, то уж точно в составе лихих отрядов Шкуро. Таким он всегда был – ищущим приключений и безрассудным.

– Ну вот и наши Диоскуры! – хихикнула гостья – молодая и красивая женщина. – Встретились наконец…

– Столько лет прошло, – проговорил Петр. Голос его дрогнул. – Как же я рад тебя видеть!

– Полно тебе, братец, полно, – ответил младший брат. – Нелегко вас было найти, доложу я тебе.

Совладав с эмоциями, Петр наконец повернулся к женщине, что стояла рядом с Анной и обнимала ее за талию.

– Здравствуй, Марго, – неприветливо сказал он. – Не ожидал тебя увидеть. Что ты здесь делаешь?

Ее звали Маргарита Валецкая. Она была дочерью старого друга семьи, и братья Беляевы знали ее с детства. Когда-то она была красивым и капризным ребенком, а со временем превратилась в красивую и капризную женщину – из тех, что интуитивно чувствует, как охотиться и побеждать. И даже штабс-капитан Беляев, всегда считавший себя нежно любящим мужем, не смог сдержать напора этой чувственной и умелой красавицы. Что и говорить, Маргарита Валецкая была хороша. И сейчас, спустя четыре года после их разрыва, Петр почувствовал злость и возбуждение одновременно. «Проклятие, – подумал Петр. – Надеюсь, Анна приняла Марго за новую пассию брата. Какой дьявол принес ее сюда?»

– Как это что? – воскликнул Михаил, обхватив брата за плечи. Улыбка не сходила с его губ. – Это ей мы обязаны нашей встрече, дорогой мой! Аня, моя детская любовь Марго Валецкая всегда знала все про всех. И даже сейчас, когда знать лишнее опасно, она нашла меня в промерзлой и злой Москве и рассказала, что брат вернулся домой. И вот я здесь, «аки ангел парящий».

Петр натужно улыбнулся. Никто не знал, что он вернулся в родной дом под Угличем. А Маргарита лишь кивнула в ответ, подтверждая сказанные Михаилом слова. Заметив, что хозяин дома обратил свой взор на нее, она провела языком по верхней губе.

– Давайте уже садиться за стол! – произнесла молчавшая все это время Анна.

Она взяла в руки глиняный горшочек, обернутый полотенцем.

– А давайте! – громко сказал Михаил. Он вновь занял место во главе стола. Там, где обычно сидел Петр. – Ох и славная из Аннушки вышла жена. А дети… Марго, ты посмотри только на них – какие они милые!

Настя что-то прошептала братику. Тот вскочил со скамьи, подбежал к дяде и, хихикнув, взобрался к нему на колени. Настя обежала стол и закрыла глаза Михаила маленькими ладошками, радостно вереща:

– Дядя, угадай, кто это!

Петр сел напротив брата. Что-то в нем неожиданно насторожило его. Внутри все сжалось. «Я ведь должен наброситься на него с вопросами о том, где он был, что видел, как жил… – думал Петр. – Но почему-то не могу. Не ждал я его. Не готовился». Он вдруг почувствовал, что присутствие брата угнетает его. О бывшей любовнице он старался не думать, хотя чувствовал на себе ее горячий взгляд. Михаил в это время откинулся на спинку стула, сдерживая напор разыгравшихся не на шутку детей.

– Как у вас холодно! Я видела на вашей террасе такой милый плед, – сообщила Маргарита. – Петя, милый, проводи меня и покажи старой подруге, чем можно накрыть озябшие плечи.

Эти слова разозлили Петра, и только природная сдержанность не позволила ему выплеснуть гнев наружу. Он встал из-за стола и проследовал за гостьей.

Как только они скрылись от посторонних глаз, Маргарита неожиданно резко развернулась и приникла к Петру. Мгновение спустя ее ладонь уже хозяйничала у него под исподним.

– Как же я по тебе скучала, Петечка, – прошептала она, уткнувшись головой в его грудь.

– Мы договорились, – выдернув ее руку из своих штанов, сказал Беляев, – что ты не будешь искать встречи со мной. Все кончено.

– Ну прости, злюка. – Сказав это, Маргарита провела по его волосам. – Я все думала о тебе. О нас…

Воспоминания о минувших днях захватили Петра. Происходящее вокруг: детские крики, разговоры за столом – все это показалось ему таким далеким, нереальным. Здесь была та, с которой он провел множество ночей. И ее аромат затуманивал разум. Он потряс головой и оттолкнул Марго.

– Почему ты такой грубый? Мне было непросто бросить все и приехать сюда, в эту вонючую деревню!

– Зря приехала, – процедил он. – На днях мы уезжаем. Погостить у нас не получится.

– Неужели? И куда же ты поедешь? – усмехнулась Марго. – Веселая тебя ждет поездка. По Совдепии. С женой и маленькими детьми. С царскими документами. Или у тебя есть план?

Петр угрюмо молчал. Тогда Маргарита Валецкая медленно, словно маня, опустила руку в декольте и вытащила небольшой желтый конверт:

– Вот эти документы ты ждешь, Петя?

Глаза Беляева удивленно округлились. Ошалело смотрел он то на желтый конверт, что дразняще держала в руках Марго, то на бывшую любовницу.

– К-как они у тебя оказались? Откуда?

– Какая тебе разница? Документы у меня, а это значит… – жеманным голосом произнесла Валецкая и, опустив конверт, провела им между ног Петра.

– Что? – спросил Беляев, чувствуя себя очень глупо.

– Дурачок, мы уедем в Крым вместе. Вдвоем. Только ты и я, – сказала она, сладко потянувшись. – Знаешь как там можно славно развлечься? Это тебе не грязная Москва. Поговаривают, что даже марафет там лучше.

– Я женат. И у меня дети, – со злобой выпалил Беляев и попытался выхватить конверт. Маргарита ловко увернулась. – На что ты, вообще, надеешься?

– Вернуть тебя, Петечка. И я это сделаю, можешь не сомневаться.

– Отдай мне конверт! – потребовал Беляев. Он сделал шаг по направлению к собеседнице, но та отскочила назад, едва не ударившись спиной о стену.

– А братец-то твой – большевик. Чекист, – неожиданно серьезно заявила она. – Ты об этом знал?

– Что?! – Беляев окончательно растерялся. – Миша? – На мгновение он почувствовал, как земля ушла из-под ног. Из гостиной донесся звонкий смех Анны. – Ты лжешь!

– А ты попроси его вывернуть карманы, – процедила Марго. И, хищно улыбнувшись, добавила: – Уверена, что найдешь там партийный билет. Не представляешь, Петечка, как они кичатся своими бумажками.

Однако растерянность, что читалась по лицу Беляева, немного остудила ее пыл.

– Петя, не говори с ним о Совдепе, – проговорила она. – Молчи и слушай. Если потребуется, ври. Он ничего не знает о тебе и твоем великолепном белогвардейском анабасисе.

– Ты-то откуда об этом знаешь? – похолодел Петр. – Кто тебе про меня рассказал?

– Не скажу, Петечка, – отрезала Валецкая. – А вот Миша наивно полагает, что ты не интересуешься политикой. И о нас он ничего не знает. У него на меня планы.

– Все равно не верю… – произнес Петр. Он чувствовал страшное опустошение.

– Не веришь? – Марго приблизила свои мягкие, горячие губы к мочке его уха и прошептала: – Он сам тебе все расскажет, когда захочет. Потом. Ты не представляешь, какой он важный стал. Вот только…

– Что «только»?

– Он очень странный. – Голос женщины дрогнул. – Дело то ли в его речи, то ли в глазах… не знаю. Когда мы с ним разговаривали, он как-то странно на меня смотрел. Ты знаешь, он нагоняет на меня страх.

В дверь, ведущую на террасу, кто-то постучал. Это была дочка Петра Настя.

– Папенька, тетя Рита, вы скоро? – спросила она, смешно морща носик. – Мама и дядя вас зовут. Без вас не начнем!

– Да! – хором откликнулись Марго и Петр.

Настя посмотрелась в зеркало, что стояло при входе, показала сама себе язык, хихикнула и убежала в гостиную.

– Ну что же ты, идем, – сказала Маргарита. Желтый конверт вновь скрылся в ее декольте. – И подумай над моими словами, Петечка.

«Она – змея. Безумная, разнузданная тварь», – подумал Беляев, стискивая зубы. Ему не хотелось признаваться, но ее тело по-прежнему манило его. Он хотел эту жадную, злую и подлую женщину. В голове его пронеслись образы дореволюционной Москвы – развращенной, с ароматом опиума и духов. Однако другая мысль терзала Петра куда сильнее: «Но как же Михаил мог? К красным…»

Марго взяла его за руку и повела за собой. Петр шел за ней в столовую, а навстречу ему несся красивый и звучный голос Михаила. Брат декламировал что-то – то ли из Гиппиус, то ли из Владимировой. Звучало страшно и прекрасно:

…Невозвратимо. Непоправимо.

Не смоем водой. Огнем не выжжем.

Нас затоптал – не проехал мимо! —

Тяжелый всадник на коне рыжем.

В гуще вязнут его копыта,

В смертной вязи, неразделимой…

Смято, втоптано, смешано, сбито —

Все. Навсегда. Непоправимо…[1]

– Твой брат неисправим, Петя, – восторженно заявила Маргарита. – Я уверена, что Гиппиус представляла именно такого человека, как он, когда писала эту красивую жуть… Кстати, Мишенька, а тебе как чекисту дозволяется читать такие контрреволюционные стихи?

Михаил послал ей воздушный поцелуй.

– Что же ты видишь, Рита, в них контрреволюционного? – осклабился он. – Самая что ни на есть пролетарская поэзия. Сколько в ней жара, сколько ярости… Правда, Петя? Думали ли мы с тобой, что в такие великолепные времена будем жить?

Петр молча пожал плечами.

– Ну что же вы, господа! – воскликнула Анна. Вид у нее был растерянный, и она удивленно и жалобно смотрела на мужа. Петр опустил глаза. – Давайте сядем за стол и оставим все разговоры о политике. Миша, комиссары ведь празднуют Рождество?

– Нет, Аня, – засмеялся Михаил. Петр отметил, что реакция брата была несколько наигранной. – Не празднуют. Но мы сделаем небольшое исключение.

Семья и гости расселись за рождественским столом. По нынешним голодным меркам, угощения были богатыми. Помимо приготовленной Анной картошки и квашеной капусты, чего здесь только не было – и мясная закуска, и рыба, и икра! А еще вино. И водка. Много бутылок. Все это привез с собой Михаил.

«Будто волшебник явился, – мрачно думал Петр, глядя на брата. – Только я еще не знаю, какой – злой или просто страшный».

Михаил почувствовал взгляд брата и пристально посмотрел на него. Бывший штабс-капитан отвернулся. Признаваться не хотелось, но пришлось: Петр Беляев, прошедший фронты Русско-японской, Великой и Гражданской войн, боялся своего младшего брата. Быть может, этот страх не был бы таким ощутимым, если бы за столом не сидели его жена и дети. А может… и не в них было дело. Петр почти явственно ощущал, что перед ним не тот добродушный и вспыльчивый сумасброд, которого он знал с детства. Это был кто-то другой. Словно за спиной брата прятался зверь. Ждал своего часа, чтобы выскочить и пожрать всех вокруг.

«Ладно, – подумал Петр, – выпью и приведу мысли в порядок». Но совладать с соблазном не смог и покосился на свою шинель с оторванными галунами, что висела в прихожей. Там, в кармане, лежал небольшой браунинг. На всякий случай…

– А расскажу-ка я вам рождественскую историю, – начал Михаил. Первые тосты были произнесены, и хозяева с гостями приступили к ужину. – Страшную, – добавил он, чем привлек к себе внимание детей. – Но поучительную и с хорошим концом…

Так вот, случилась она чуть больше года назад… кхм… со мной и одним моим приятелем – бывшим поручиком. Звали его Кручинин. Служили мы вместе в Третьем красном полку имени товарища Фельдмана. И такой, знаете ли, у Кручинина характер был невоздержанный. Ну, прямо как у меня. Вечно ему от начальства доставалось за баловство с морфием. Но нравом он был веселый и заводной. Поэтому и друзей у него водилось немало. И я, грешный, тоже с ним дружил, хоть и знал, что в бою спину свою ему вовек не доверю.

Михаил сделал драматическую паузу, во время которой ловко налил водку из графина Петру, Маргарите и себе. Анна отказалась. Она с сомнением переводила взгляд с наливающегося красным лица деверя на детей, что жадно слушали дядю.

Да и сам Петр чувствовал, как внутри него начинает разгораться тревога. «Мне нужны эти документы, – думал он, искоса поглядывая на довольное лицо Марго. – Если понадобится, я убью ее. Ей-богу, не задумываясь пристрелю… Но что же делать с братом? Знает ли он обо мне?»

– В начале ноября под Екатеринодаром, – продолжил Михаил, – началось наше горе-наступление на белых. Ночью я… мы с Кручининым повели солдат через лесок, чтобы по флангу обойти дроздовцев. Но, видать, не наш это был день. Как из леса в поле выбираться стали и в цепь стягиваться, накрыли нас, проклятые, всем, что взрываться и греметь могло. Мигом половину моей цепи выбило. Делать нечего, отдал команду отступать. Решили в лесу укрыться, пока главные наши силы не подберутся к господам офицерам поближе.

И вот лежим с отделением в каком-то буераке. Рядом снаряды рвутся, деревья, словно бритвой, шрапнель режет. А с неба мерзкий такой дождик капает – склизкий и холодный. Ни звезд, ни луны. Лежим с Кручининым рядышком, будто двое мальчишек беспризорных из Диккенсовых повестей, и смотрим, как снаряды все ближе ложатся. Понимаем, что бежать надо. Надо… но нельзя. В темноте потеряемся. Запросто на вражеские позиции можем выскочить. Амба, одним словом… Решили утра дождаться. Земля от разрывов трясется. Страшно. А рядом Кручинин хихикает и что-то под нос себе бубнит, каналья. Ему-то что – укололся, и страха нет.

Стреляли недолго – беляки снаряды берегли. Но укладывали кучно, собаки, потому что уже наутро обнаружили мы с товарищем бывшим поручиком, что от отделения нашего не более двадцатки осталось. Повсюду руки да ноги оторванные лежат, кишки с тряпьем с веток свисают. Зато нам с Кручининым – хоть бы хны. Ни одной царапины. Повели остатки цепи на выход из леса. Как к позициям своим стали подходить, так и обнаружилось, что наш штаб в станице белыми занят. Попали мы в засаду и без единого выстрела в плену оказались. Как-то глупо получилось…

В тот же вечер повели нас белые расстреливать. Поставили рядочком возле ямы. Холодно, сыро, грязь под ногами хлюпает. Кручинин хладнокровный был, каналья. Закурил папироску и на меня смотрит. Говорит сквозь зубы: «Ну что, Мишаня, пришла наша пора помирать». Я у него папироску изо рта забрал, затянулся и отвечаю – мол, верно все говоришь, Паша, отбегались мы с тобой. А он помолчал-помолчал, а затем говорит: «А ты знаешь, Миша, что я с тобой еще говорить буду? После того как в расход нас беляки пустят. И кое-что важное тебе скажу». Посмеялся я над его словами. Подумал, может, успел он морфием кольнуться, пока нас в плену держали. А Кручинин все посмеивается и на меня лукаво так смотрит.

Вышел тогда вперед пузатый белый полковник и с прочувствованной такой речью к нам, пленным, обратился. Так и так, говорит, даже в годину гражданского междоусобия помним мы, офицеры-добровольцы, о христианском милосердии. Каждого, кто шаг вперед сделает, пощадим и отправим в штрафную роту, дабы могли вы за правое Белое дело свои грехи перед отчизной искупить… И тому подобную ерунду про «родину», «долг» и «служение» болтал. И, не поверите, десяток моих красноармейцев, не задумываясь, шаг вперед сделали. А мы с Кручининым на месте стоять остались. По нам и так было видно, кто мы такие, так что хоть два шага сделай, хоть три – не пощадят. Белые слишком чувствительны, чтобы бывших своих боевых товарищей, что к красным подались, в живых оставлять.

Петр достал папиросу и закурил. Пальцы его дрожали. «Забавно, – подумал он, – значит, это они тогда там стояли? Или не они? В десяти верстах от нас полковник Туркул со своим батальоном тоже красных в оборот взяли. В конце концов, мало ли кто кого тогда в тех местах расстреливал… Господи, о чем я думаю! Надо все это заканчивать…»

Михаил вновь разлил водку и, не дожидаясь тоста, жадно опрокинул рюмку. Петр уже догадывался, чем закончится история брата, а потому сказал жене:

– Аня, я думаю, что детям пора спать.

– Ну, папа, – протестующе захныкали Андрей и Настя. – Мы хотим еще посидеть.

– Спать, – скомандовала Анна.

Дети повиновались и, попрощавшись со всеми, отправились на второй этаж. Анна последовала за ними, чему Петр был несказанно рад. Весь вечер Маргарита не сводила с него глаз, и было во взгляде ее столько всякого, что укрыться от внимания жены никак не могло.

– Давай, Мишенька, пугай нас дальше, – протянула Марго, положив узкий подбородок на сведенные ладони. – Мне кажется, что твоя история приближается к развязке.

– Ты права, милая, – обронил Михаил, зачем-то подмигнув Петру. – Осталось совсем немного… Итак, произнес каналья-полковник свою сентиментальную бредятину и приказал солдатам винтовки на изготовку взять. И вот стою я, гляжу в дула, что на нас направлены, и понимаю вдруг, что ничего не чувствую. Единственное, жалею, что выпить напоследок не дали. Пустили по нам залп. Бабах! Мне в плечо и в бок прилетело. Ну все, думаю, вот и жизнь закончилось. В глазах потемнело и, чувствую, лечу куда-то вниз. Прилетел – и дух вон! Однако же не до конца, как вы видите по моей сияющей физиономии.

Очнулся среди мертвых. Дышать не могу, двигаться не могу. Кругом трупы – сверху давят, снизу подпирают. Воняет страшно. И вот тогда-то я впервые испугался. Что ж вы, думаю, ироды, даже расстрелять по-человечески не можете. В гноище уйду теперь, в общей могиле, со своими собственными бойцами.

Михаил замолк на несколько секунд. Потом весело рассмеялся. В глазах его блеснул лукавый огонек.

– Приготовился я от безнадеги волком выть, как вдруг что-то теплое да соленое в рот капнуло. Присматриваюсь – а это приятель мой Кручинин. Лежит прямо на мне, и лицо его над моим нависает. Вижу, что щеку его пуля пробила. А из дыры по капельке частенько кровушка капает. Меня такая зависть взяла, что захотелось в него зубами впиться. И я тогда шепотом ему на ухо и говорю: «Что ж ты, подлец Кручинин, раньше меня помер. Лежишь себе, отдыхаешь, а я даже руки высвободить не могу, чтобы себя порешить. А ведь ты мне, душонка морфинистская, обещал что-то важное рассказать». А Кручинин тогда взял и глаза открыл. Молчит и на меня смотрит. Клянусь я тебе, Петя, всей распроклятой своей жизнью, такого взгляда я отродясь не видел. Испугался я и обрадовался одновременно, что живой приятель мой. Говорю ему радостно: «Теперь вместе помрем. Не так мне скучно будет». А Кручинин в ответ молчит, на меня смотрит и улыбается. Что ж ты, сукин сын, говорю, улыбаешься? Что же ты смешного в нашем нелепом положении нашел? И вот тогда Кручинин заговорил…

В двери постучали. Михаил умолк. Петр почувствовал, как неприятный холодок коснулся его внутренностей.

– По законам жанра, – насмешливо проговорила Валецкая, потягиваясь, – в такие моменты нас навещают выходцы из могилы. Как думаешь, Мишенька, не твой ли Кручинин стучится в двери?

– Не смешно, Марго, – перебил ее Петр.

Он все больше чувствовал себя не в своей тарелке. И брат, и бывшая любовница вели себя так, будто бы заранее о чем-то договорились. А еще предстоял серьезный разговор с Михаилом. Петр страшился и всячески оттягивал его.

– Петя, ты откроешь? – спросил Михаил. Он рассеянно вертел в пальцах очередную папиросу. – Или мне сходить?

Петр нехотя кивнул, встал и направился к двери, чувствуя, как брат провожает его насмешливым взглядом. В дверь постучали еще раз. И даже не постучали, а забарабанили кулаками.

– Кто там? – настороженно спросил Беляев.

– Свои, – раздался из-за дверей глухой мужской голос. – Открывайте.

Петр похолодел. Взгляд его метнулся к карману шинели, где был припрятан браунинг.

– Петя, открой им, – донесся из гостиной голос его младшего брата. – Не бойся. Это ко мне.

«Вот оно», – подумал Петр. Затем он повернул защелку и открыл дверь.

С улицы пахнуло морозом, табаком и водкой. Их было трое – в кожаных крагах, с маузерами и красными звездами на кожаных же фуражках. Неподалеку от крыльца стояла телега, на облучке которой сидел еще один. Пар из жадного рта лошади вырывался подобно ядовитому дыму из вулкана. Совсем стемнело.

– Беляев? – с ходу спросил высокий и сутулый чекист.

Петр молча кивнул, неотрывно глядя в дуло наставленного на него маузера. Чекист дернул головой – мол, пройдите в дом. Так они и вошли в гостиную вчетвером: впереди – Петр, за ним – красные.

Их встретило гробовое молчание. Марго напряженно замерла на своем месте. Михаил же был спокоен. Он посмотрел на вошедших чекистов, налил себе рюмку и очередным залпом осушил ее. Только сейчас Петр заметил, что его младший брат безобразно и отчаянно пьян.

– Вот и товарищ Аронсон, – глупо ухмыляясь, проговорил Михаил. – Здравствуйте. Вы явились чуть раньше, чем мы договаривались. Я не успел рассказать страшную рождественскую сказку.

Петр почувствовал, как пол уходит из-под его ног.

– Это ты их вызвал? – еле выдавил он из себя. – Я хотел с тобой… как ты мог?

Михаил пожал плечами. Чекисты, не церемонясь, обыскали Петра. Удостоверившись, что у него нет оружия, тут же уселись за стол и жадно набросились на еду.

– Странно, что ты удивлен, братец, – сказал Михаил. Язык его заплетался, но Петру показалось, что эту речь брат заготовил заранее. – В губернском Чека о тебе уже месяц как знают. Такая птица к нам заявилась – сам штабс-капитан Беляев. Заместитель командующего штабом Деникина.

– Ты знал с самого начала?..

– Конечно, Петя. Ты мне здорово подгадил своей карьеркой у врагов трудового народа. Зря… Сидел бы здесь, в усадьбе, да не рыпался. А теперь… Словом, я лично попросил товарища Петрука из Губчека не арестовывать тебя до Рождества. Под собственную ответственность.

Пока Михаил говорил, чекисты молча ели, лишь изредка поглядывая на братьев. Петр почувствовал, как что-то подкатило к горлу. Мысли улетучились из головы, и на место их пришла большая и страшная тоска. «Как же Аня теперь? Дети? Отъезд за границу?»

И тут произошло нежданное. Доселе безмолвная Маргарита встала из-за стола. Лицо ее было бледным и злым. Чертовски злым, мельком отметил Петр. Затем она заговорила:

– Ты думал, что можно взять и уехать, не попрощавшись? Думал, что все дела твои здесь окончены? Так вот знай, Петя, что именно я донесла на тебя в Чека. Тебя видели Бахметьевы. Их Жаннет встретила меня в Москве и сказала, что ты в Угличе. А дальше было просто. Я сама пошла в Чека и заявила о тебе. Я ненавижу тебя. Ты никуда не уедешь. Сдохнешь здесь вместе с твоей разлюбезной Анной и детьми.

Она говорила и говорила, все более распаляя себя. Петру была знакома эта истерия. И этот дрожащий от ненависти голос он уже слышал. Тогда, в шестнадцатом, в их маленькой съемной квартирке на Пречистенке. Когда он сказал Марго, что более им видеться нельзя…

Размышления его прервал громкий хлопок. Из головы Маргариты рывком плеснуло темно-красное, а искривленное злобой лицо вдруг удивленно застыло. Уже мертвая женщина осела на пол. На втором этаже усадьбы испуганно заплакал ребенок, но через мгновение умолк, будто кто-то зажал ему рот. «Аня, оставайся там, милая. Не вздумай спускаться», – взмолился про себя Петр, чувствуя, как слабеют колени.

– Ой, как сразу тихо и хорошо стало, – громко проговорил старший чекист, не отрываясь от жареного картофеля. Один из его товарищей хмыкнул.

– Да, мне тоже полегчало, – сыто икнув, проговорил Михаил, укладывая револьвер прямо на стол между тарелками. Его окутал едкий пороховой дым. – Аронсон, голубчик, когда ваш начхоз начнет выдавать нормальные патроны? Посмотрите на дым… это безобразие, а не патроны. Скоро оружие начнет взрываться в руках.

Петр неотрывно смотрел на труп Валецкой. «Теперь я не хочу ее, – промелькнула в его голове дурацкая мысль. – Теперь уже все». Кровь из простреленной головы стремительно растекалась под столом. Один из чекистов, негромко матернувшись, пересел на другой стул, чтобы не запачкать начищенные до блеска хромовые сапоги.

– Так, – сказал Михаил, – пока товарищи из Чека перекусывают, можешь сходить к семье и попрощаться. Считай это моим рождественским подарком. Потом ты поедешь с товарищем Аронсоном в Углич. Я переночую здесь, а утром повезу Анну и детей в Москву, к матери. Вы ведь не против, товарищ Аронсон?

Аронсон кивнул. У него было странное лицо: левый глаз его постоянно подергивался, а уголки губ были опущены книзу, от чего вид он имел обиженный и немного капризный.

– Иди, – сказал Михаил. Он пристально смотрел на брата, и от недавней его пьяной дурашливости не осталось и следа. – Иди и попрощайся. Недолго. Я надеюсь, ты не вздумаешь сбежать или, чего хуже, начать по нам стрелять?

– Нет, – ответил Петр. В горле его пересохло, однако взять со стола стакан с водой он и не подумал. – Я попрощаюсь и вернусь.

Он поднялся по лестнице, слыша за спиной негромкий разговор чекистов. Те лениво спорили, вытаскивать ли тело Марго на улицу или оставить здесь. Петру было жалко бывшую возлюбленную – даже после ее глупого предательства. «Дура, – подумал он, – что же ты наделала?» Почему-то о себе он совсем не думал.

Поездки с чекистами всегда заканчивались одинаково. Петр хорошо помнил это по Харькову, когда в конце июня тысяча девятьсот девятнадцатого вместе с передовыми частями Добровольческой армии въехал в город. В здании местного Чека даже стены коридоров были покрыты кровавыми ошметками. Отступая из города, большевики расстреляли всех заключенных – не только «контру», но и обычных городских уголовников. И тела… Они были повсюду. Прикопанные в спешке в тюремном дворе. Более тысячи гниющих трупов. Беляев ощутил в себе страшное опустошение и усталость. Шел третий год Гражданской, и Петру подумалось, что, наверное, и дезертирство его из Добровольческой армии, и нынешняя самоубийственная идея встретить Рождество в фамильном особняке есть не что иное, как дорога к Концу. Ему вдруг стало совершенно все равно, что с ним будет дальше. Лишь бы дети и Анна остались в живых. Как они будут выживать без него, он старался не думать.

Когда Петр поднялся на второй этаж, в дверь снова постучали. Затем до него долетел недовольный голос Аронсона: «Балясинов, открой дверь. Это, кажется, Гарутис с товарищами приехали». И когда Петр подошел к детской спальне, сзади хлопнул выстрел. Беляев бросился на пол. Снова раздался выстрел. Потом еще один. На втором этаже громко вскрикнули дети. Из детской выглянула заплаканная Анна. В руках у нее был кухонный нож.

– Петя, – жалобно пролепетала она, увидев лежащего на полу мужа, – что происходит? Почему стреляют?

– Спрячься в комнате, – прошептал Беляев.

Она кивнула и послушно скрылась в комнате. Оттуда донеслись испуганные голоса детей. Петр осторожно отполз от лестницы, сел у стены и тщательно себя ощупал. Вроде не ранен. Что там происходит внизу? Они решили его застрелить? «Нет, – покачал головой Петр. – Меня еще не допросили. – Слабая надежда кольнула изнутри. – А что, если это Миша? – несмело подумал он. – Что, если он перестрелял чекистов?»

Выстрелов больше не было. Петр, вслушиваясь, подождал некоторое время. На первом этаже было тихо. За стенами усадьбы ныла вьюга. Громко тикали дедовские настенные часы. Дети уже не плакали. Из детской доносился громкий и возбужденный шепот. Анна, как могла, успокаивала Андрюшу и Настю.

– Анна, – выпалил он, врываясь в детскую, – похоже, у них что-то произошло. Они хотели меня арестовать и увезти. Но теперь уже не знаю… В любом случае, если со мной что-то случится, Михаил обещал за вами приглядеть. С тобой и с детьми все будет хорошо.

– Что же делать? – Анна подняла на мужа заплаканные глаза. – Почему Миша за тебя не вступился? Он же – красный.

– Правильно, красный, – процедил Петр. – Потому и не вступился… Сейчас я спущусь вниз и посмотрю, что там. Помолитесь! И ни в коем случае не спускайтесь.

– Но… – начала было Анна, но Петр лишь головой покачал.

Она понимала мужа с полуслова. Ждала его еще до замужества в тысяча девятьсот четвертом, с Русско-японской. Ждала в шестнадцатом, с Великой войны. И во время боев Гражданской Петр знал, что, когда он вернется, дома будет жена. Любящая, с вечно красными от слез глазами.

– Последний раз, – шепотом соврал он ей и крепко обнял. – Анечка, это в последний раз. Я что-нибудь придумаю… заберу у них наши документы, и мы уедем отсюда к черту. И никто нас не поймает. Только ты, я и дети. Больше ты не будешь плакать. Мы заслужили отдых от всего этого.

«Она будет ждать», – думал он, осторожно ступая по ступеням вниз. В руке у него был зажат кухонный нож.

Тускло освещенная гостиная была заполнена военными. Красноармейцы сидели и стояли вокруг стола большой молчаливой толпой. Как бывало при скоплении солдат, в воздухе стояла удушливая вонь пота, нечистых портянок и махорки. Чувствовался еще знакомый до боли сладковато-грязный запах, навевавший мысли о фронте. От красных разило смертью. Петр с тоской отметил, что его надежда на то, что брат вдруг одумался и застрелил Аронсона и чекистов, провалилась. Все они были здесь. Делать нечего. Он не мог рисковать женой и детьми, поэтому положил нож на пол и вошел в гостиную. Серые спины в грязных шинелях дернулись, и солдаты повернулись к нему лицом.

– Петя, – послышался тихий голос брата. – Петя, поздоровайся…

Петр остолбенел. Он с ужасом и недоверием уставился на более чем десяток обезображенных лиц. Беляеву было очень хорошо знакомо это уродство, на которое он насмотрелся за годы своей службы. Первое такое лицо он увидел еще в Маньчжурии, когда, будучи кадетом, опознал тело похищенного бандитами-хунхузами сослуживца. Такое с человеком могла сотворить только одна стихия. Смерть. «Они все мертвы, – думал Петр, глядя на неподвижных солдат. – Я сплю. Иначе и быть не может».

– Петя, – чуть громче позвал его Михаил. – Ты видишь это, брат?

– Вижу, – коротко ответил Петр, лихорадочно соображая, как поступить.

– Это он их привел.

– Кто? – спросил Петр, отмечая, что никогда в жизни не вел более глупого диалога.

– Вот он, – произнес Михаил.

Петр наконец оторвал взгляд от мертвых лиц красноармейцев и посмотрел на Михаила. Тот сидел там же, где и десять минут назад, когда отправил старшего брата прощаться с семьей. Однако теперь кое-что изменилось.

Руки Михаила Беляева были пригвождены к столу. Из ладоней торчали столовые ножи. Однако крови не было, и лицо Беляева не выражало никаких признаков боли – лишь великое волнение. Сбоку за столом по-прежнему восседали давешние чекисты во главе с Аронсоном. Они тоже были мертвы, однако, в отличие от окруживших стол солдат, выглядели так, как и положено трупам. Тела их были подобны мягким тряпичным куклам, а головы свернуты набок.

А потом Петр увидел бывшего поручика Кручинина.

Он отчего-то сразу догадался, что человек, занявший место во главе стола, именно Кручинин. И дело было не в том, что на серой щеке его зияла дыра размером с половину кулака. Просто было в лице мертвеца нечто, что сразу расставило все на свои места. «Теперь все ясно, – подумал Петр. – Жаль, что я сразу не догадался». Он придвинул к себе ближайший стул и сел, скрестив руки на груди.

На коленях у мертвеца сидела Маргарита. Продырявленная голова ее покоилась на плече Кручинина, и со стороны эта нелепая и страшная парочка выглядела приторно-сентиментальной. Половина лица Марго была перепачкана кровью и мозгом, однако глаза ее даже после смерти смотрели на Петра развратно и со злостью.

– Кручинин за мной пришел, – грустно сказал Михаил. – Я думал, что еще время есть. Ан нет… не отпускают меня старые друзья. Да, Кручинин?

Мертвец пошевелился. Голова Марго съехала с его плеча и бессильно повисла в воздухе. Рука Кручинина медленно поднялась и пристроила голову женщины обратно.

– Что же получается? – продолжил Михаил. – Сидишь, отмечаешь светлый праздник с семьей и сослуживцами. И вдруг нежданно-негаданно…

– Ты – мертв? – перебил его Петр. Страшные слова дались ему легко. – И был мертв, когда вечером пришел в этот дом?

Михаил хмыкнул.

– Это философский вопрос, Петя. Мертв, не мертв… К слову, ты застал нас в довольно щекотливый момент. Кручинин, видишь ли, хочет меня забрать. Говорит, что… Впрочем, мало ли что он говорит. Я предложил ему отличную сделку. А он думает. Правда ведь, Паша?

Труп во главе стола молчал. Так же безмолвны были и мертвые солдаты.

– Я ему тебя предложил. А также Анну и детей, – заявил Михаил. – Говорю: зачем тебе мои старые кости. Возьми брата и его отпрысков. И бабу его возьми – мягкую и живую. А то Кручинин – тот еще ловелас. Как труп Ритки увидал, так сразу его заграбастал.

– Я убью тебя, – прошептал Петр. – Из-под земли достану.

– Да, я тебя понимаю, – ответил ему Михаил. – То арестовывать тебя пришли, то трупы в гостиной, словно живые, стоят. Честно тебе скажу, Петя: шансов выбраться из этого переплета совсем мало. Еще неизвестно, что Кручинин решит.

Внезапно мертвые тела, окружившие стол, слегка качнулись и подобрались ближе. Петр почувствовал, как к его затылку прикоснулась холодная и жесткая ткань шинели одного из солдат-мертвецов. Тот стоял прямо за ним. Петру не нужно было поворачиваться и смотреть на него, чтобы узнать. Это был тот самый, чье лицо он держал на мушке тогда, в ноябре тысяча девятьсот девятнадцатого. Впрочем, это было уже неважно.

– А Кручинин-то – затейник, – подмигнул Михаил брату. – Надумал кое-что. Тебе, братец, это не понравится.

Одеревеневшая рука бывшего поручика снова медленно поднялась и провела восковой ладонью по щеке мертвой Маргариты.

– Ой, что будет, – деланно запричитал Михаил. Кажется, к нему стала возвращаться былая уверенность.

Голова Марго слегка дернулась. Мурашки поползли по телу Петра, когда увидел он, что мертвые глаза женщины вдруг ожили. Затем руки ее задвигались, и она резко и неестественно выпрямилась, по-прежнему сидя на коленях у Кручинина.

– Выбирай, родная, – нервно произнес Михаил, – кто тебе милее?

Марго оценивающе посмотрела на братьев – сначала на младшего. Потом – на старшего. Губы ее хищно изогнулись. И тогда раздался ее голос, произносящий знакомые слова. Под аккомпанемент этой страшной считалочки ее тонкий палец начал свой маленький и ужасный вальс, поочередно указывая то на Петра, то на Михаила:

…Невозвратимо. Непоправимо.

Не смоем водой. Огнем не выжжем.

Нас затоптал – не проехал мимо! —

Тяжелый всадник на коне рыжем.

В гуще вязнут его копыта,

В смертной вязи, неразделимой…

Смято,

втоптано,

смешано,

сбито —

Все.

Навсегда.

Непоправимо…,

Наталья Алферова

На Ведьминой заимке

Сумрачное утро медленно, но верно наступало на лес. Тьма уходила неохотно, цепляясь за кусты и прячась за деревьями. Стояла напряженная, словно звенящая, тишина.

Пожилая женщина в длинном платье, подвязанная темным платком, остановилась, опираясь на суковатую палку.

– Дождь, видать, будет. Ну, дай Бог, успеем добраться.

– Бога нет, – сообщил ее спутник, мальчик лет десяти, затем спросил: – Баба Катя, а мы куда идем-то?

Женщина вздохнула, подняла было руку перекреститься, да под взглядом пытливых синих глаз внука, вернее, внучатого племянника, передумала.

– К сродственнице моей, Евдокии. Погостишь у нее с недельку-другую на заимке.

– Это к той, что ты Дунька-ведьма зовешь?

Тронувшаяся с места баба Катя встала как вкопанная.

– Никак подслушивал?

– Я случайно! Честное пионерское.

– Ленька, ты ж обещал, что не будешь поминать ни пионеров, ни деда с отцом!

– Баба Катя, лес вокруг. Савка-полицай в деревне остался. А чего на недельку-другую? Наши немцев побьют, дед за мной приедет, а я в гостях. И так к школе опоздали.

– Некогда языком молоть, путь не ближний! – Баба Катя довольно шустро двинулась дальше, забыв про палку. Мальчик широко зашагал рядом, размахивая узелком с нехитрым имуществом.

Надолго женщины не хватило. Вскоре она замедлила ход, а на краю полянки и вовсе остановилась отдышаться.

Ленька пробежался вокруг и вернулся.

– Баба Катя, там дерево поваленное, пойдем, сядешь отдохнешь.

– Не хотелось бы, место тут уж больно нехорошее. Да, видать, придется, – бормотала женщина, плетясь к найденному Ленькой дереву.

Потихоньку бормотала, но мальчик услышал. После того как баба Катя, кряхтя и охая, уселась, спросил:

– А почему нехорошее?

Вместо ответа женщина показала рукой на противоположную сторону полянки.

– Холмики какие-то… это что? – спросил Ленька.

– Пристанище душ неприкаянных, – вздохнула баба Катя.

– Непонятно ты объясняешь, – Ленька, собравшийся сбегать к холмикам, обернулся.

– Самоубийц здесь хоронили со всей округи. На общем-то кладбище – грех, вот и нашли местечко. А душеньки неотпетые, неуспокоенные маются. Привидениями по лесу летают. Правда, врать не буду, вреда никому не творят, а пугать пугают. Ты лучше туда близко не подходи.

– Баба Катя, не бойся. Это суеверия. Бабкины сказки. Смотри, вон даже табличка на палке сохранилась.

– Сказано, не ходи! Могилки старые, провалишься в яму. Ладно, посидели, дальше пошли. Мне до комендантского часа обернуться надо.

Дальше двинулись уже не так торопко. Леньки ненадолго хватило так плестись. Он стал забегать вперед и сходить с тропки. Наткнулся на обложенный камнями родник и позвал спутницу. Та послушно свернула с тропы, обрадовавшись возможности отдохнуть. Не рассчитала свои силы, путь трудным оказался. Мелькнула мысль, а не Дунька-ведьма ли порчу наслала, что ноги не идут. Баба Катя потихоньку перекрестилась: «Упаси Господь от ведьминских проклятий».

– Это Змеиный родник, – пояснила Леньке. И, предваряя расспросы, добавила: – В жару на этих камнях змеи любят греться.

Мальчик, усевшийся на один из камней, соскочил, отошел на несколько шагов и сказал:

– Баба Катя, ты не подумай, я змей не боюсь, просто не люблю. Скользкие, мерзкие.

– А сейчас ты их и не увидишь. Они, как осень начинается, в норы свои уползают.

Отдохнув у родника, путники двинулись дальше. Лес поменялся. Чаще встречались ели. Некоторые были изогнутой причудливой формы. Попался участок, где ели стояли черные, обугленные. На земле даже мох и трава не росли.

– Пожар, наверное, сильный был? – предположил Ленька.

Баба Катя ответила:

– Может, и был, да вот только никто ни огня не видел, ни дыма. Говорят, черти для ада здесь дрова заготавливают. Так и зовут эту часть леса: Чертова просека. Ну, считай, половину прошли. Осталось болото обогнуть.

Остаток пути двигались молча. Ленька тоже устал. Однако, когда они вышли к бревенчатому домику на невысоких сваях, воскликнул:

– Ух ты! Избушка Бабы-яги.

– И кто из нас в сказки верит? – ехидно спросила баба Катя. – На сваях дом потому, что по весне заливает. Тут река неподалеку.

Она поднялась по деревянным ступенькам и вошла в открытую дверь, Ленька зашел следом и завертел головой, осматривая просторное светлое жилище, не похожее на пристанище ведьмы. Хозяйка домика стояла у стола спиной к вошедшим. Высокая, худая, в длинном черном платье и в черном же платке, из-под которого по спине до пояса струилась змеей коса.

– Что, Катерина, и Дунька-ведьма понадобилась? – спросила она, не оборачиваясь.

– Здравствуй, Дуня, – залебезила баба Катя.

Хозяйка издала короткий смешок и обернулась. Гости попятились под пронзительным взглядом карих глаз. Всмотревшись в Леньку, Евдокия сказала задумчиво, скорее утверждая:

– Захара внук.

– Его-его, брата моего родного внучок, Ленькой звать, – закивала баба Катя. И неожиданно бухнулась на колени: – Выручай, Евдокия! Не к кому мне больше податься.

– Поднимись, – коротко приказала Евдокия. – Вон на лавку сядь. А ты, дедов внук, – обратилась к Леньке, – иди во дворе погуляй. Нам наедине поговорить нужно.

Ленька хотел возразить, но побоялся сердитой хозяйки. Как только мальчик вышел, баба Катя всхлипнула пару раз, видимо пытаясь разжалобить собеседницу. Не получилось.

– Сопли не распускай. По делу сказывай, – хозяйка насмешливо уставилась на гостью. Баба Катя тяжко вздохнула:

– В деревне нашей часть немецкую расселять будут. До того комендант лишь был да трое полицаев. Один местный, Савка, двое пришлых. А отец Ленькин – красный командир. Да и Захар в большие начальники выбился, сама знаешь. В прошлом году мы всей семьей у него в столицах гостили, я сдуру и предложила: привози, мол, Леньку к нам на лето. Теперь все через то сгинем. – Женщина заплакала уже непритворно, но быстро взяла себя в руки и продолжила: – Вот ты быстро узнала, что Ленька Захаров, так похожи. Вдруг кто из соседей донесет? Да и мальчишка своим отцом хвастает, что скоро он всех врагов победит. Галстук красный еле уговорила в саду зарыть, спрятать. На днях Савке к двери плакат прикрепили «Смерть предателям». Тот пообещал, если найдет, кто это сделал, шкуру живьем спустит. А ведь это Ленька постарался. Я накануне видела, как он на большом листе что-то рисует, да внимания не обратила. Дуня, приюти мальчишку. За него ведь нас всех перевешают.

Евдокия подумала и сказала:

– Оставляй. – Глаза ее при этом нехорошо сверкнули, но баба Катя сделала вид, что не заметила, хоть и помнила, как подло поступил с Евдокией когда-то давно ее брат.

Но страх за свою жизнь, за жизнь собственных детей и внуков перевесил опасение за Леньку. «Не убьет же Дунька-ведьма мальчишку, а надежнее, чем у нее, нигде его не спрячешь», – успокоила женщина свою совесть.

– Зови мальца, обедать будем, – распорядилась хозяйка.

– Да я пойду, Дуня, до темна вернуться надо, – отказалась баба Катя.

– Неволить не буду. Иди.

Женщина быстро, видимо опасаясь, как бы Евдокия не передумала, выскочила наружу. Попрощалась с Ленькой, игравшим во дворе со щенками. Напоследок сказала:

– Тебя обедать зовут, – и пошла прочь.

Мальчик сполоснул руки под висевшим на улице рукомойником и легко взбежал по ступенькам.

– Садись, – кивком указала за стол хозяйка, сама же ловко вытащила из печи небольшим ухватом котелок с варевом, расставила алюминиевые миски.

– Вам помочь, бабушка Дуня? – спросил Ленька.

– Сама управлюсь. И чтоб никаких бабушек. Я тебе – Евдокия Ниловна. Запомнил?

Мальчик молчал до конца обеда. Затем поблагодарил и сказал:

– Давайте я посуду помою. Только скажите где.

Евдокия усмехнулась:

– Вежливый. Ну мой, коль охота есть. За сараюшкой бочка с водой и таз. Да заодно собакам еды вынеси. – Хозяйка протянула старую кастрюльку.

– А как у щенков клички?

– Никак. Как захочешь, так и зови.

Когда Ленька, забрав посуду и корм собакам, вышел, Евдокия открыла сундук, покопалась в вещах и достала деревянную шкатулку. Открыла, слегка помедлила и извлекла оттуда венок от фаты. Тканевые цветы, когда-то белые, пожелтели от времени.

– Ну что, Захар, – обратилась Евдокия к бросившему ее много лет назад накануне венчания жениху, – ты надо мной посмеялся, теперь мой черед. Весь в тебя внук и с лица, и нравом. Знаю, нет для тебя никого дороже – кровь от крови твоей, плоть от плоти твоей. Сердце небось заходится от неизвестности. Придет время, от радости вздрогнет: выжил малец в лихолетье. Да только недолгой радость та будет. Ох, недолгой.

Женщина зловеще засмеялась. Спрятала венок, подошла к двери. Ленька сворачивал за сарайчик, щенки дружно семенили за ним.

Евдокия вгляделась в даль, во что-то только ей видимое, и сказала уже себе:

– Тьма, тьма сгущается вокруг. Зло торжествует. Мое время. Ведьминское. Что же так нерадостно? Видать, и для ведьмы «сторонка родная» не звук пустой.

Она присела на ступеньки, сама не заметила, как по щекам потекли слезы. Зато это заметил Ленька, возвращающийся с чистой посудой.

– Евдокия Ниловна, – присел он рядом на ступеньку, – не плачьте. У всех сейчас горе. Война. Плакать не надо. Мстить надо. Врагов бить надо.

– Мстить, говоришь? – Евдокия с интересом глянула на мальчишку, слезы высохли. – Пойдем-ка, мститель, сарай дровяной в порядок приведем.

Остаток дня занимались хозяйством. А в ночь хозяйка кинула для гостя на лавку волчью шкуру, подушку и лоскутное одеяло. Ленька затих сразу, да и Евдокия, что было для нее нехарактерно, быстро уснула.

Утром встала рано. Растопила печь, поставила воду в котелке, принялась ловко чистить картошку, поглядывая на безмятежно спящего Леньку. Решила было подумать, как его извести, чтоб по Захару больней ударить, да отложила. Не к спеху. Неожиданно сердце пропустило удар и забилось, мысли заметались. Евдокия знала эти ощущения – так всегда бывало перед видениями. Приготовилась и почувствовала. Идут. Трое. За мальчишкой идут. А потом увидела. Всех троих до каждой мысли их потаенной, до каждой черточки высмотрела. Гнев заставил ноздри затрепетать, а губы сжаться. Никто не посмеет отнять у нее мальчишку. Слишком долго ждала она возможности отомстить. Никто!

Евдокия соскочила, расплела косу, скинула платье, оставшись в длинной белой рубашке.

– Ну, Катерина! Не смогла умолчать, сразу сдала Леньку. Чтоб у тебя за это язык отсох. Тьфу, напасть, чтоб тебе пропасть!

Ведьма плюнула на пол и растерла босой ногой плевок. Открыла дверь. Подхватила тряпицей котелок и принялась плескать на ступени кипяток, приговаривая:

– По земле стелись, ветром несись, пути разведи, глаза отведи. Туман, туман, навей дурман, нагони страх, оставь впотьмах.

От ступенек поднялось легкое белое облако и понеслось в сторону леса, медленно увеличиваясь в размерах, клубясь подобно дыму и приобретая зловещий кроваво-красный оттенок.

Евдокия метнулась к столу, схватила нож, отрезала прядь волос, свила в змейку, швырнула в топку печки. Туда же последовали скрученная из веревки петля и кусочек угля. Затем ведьма резанула себя по запястью и протянула руку над огнем, кровь струйкой потекла в пламя, шипя и спекаясь с брошенными раньше предметами в один красный шар.

– Прах к праху, тлен к тлену, земля к земле, из змеиных нор, из-за дальних гор, из адова пекла приди, врагов изведи, не спасет и крест, когда страх душу ест.

Шар запульсировал и лопнул тысячей брызг, поднявшихся вместе с дымом в трубу.

Ведьма затерла рану на запястье золой, кровотечение прекратилось.

Сполоснула нож, надела платье. Заплетать косу не стала, накрыла волосы платком. Прошептав: «Нет надежней колдовства, чем заряженная берданка», – достала из-под лавки холст, развернула, проверила ружье, вновь завернула, сунула обратно. Затем сама повалилась на эту же лавку без сил. Ее потряхивало – знобило. Погружаясь в короткий восстанавливающий сон, успела почувствовать, как кто-то накрывает ее одеялом. Не кто-то – мальчишка, жертвенный агнец, которого она… которому она… потом придумает что сделать. С этими мыслями ведьма и уснула…

Демьян Кривой на все лады мысленно костерил Савелия, черти понесли в лес в такую рань, все выслуживается перед комендантом и им с Остапом никакого покоя не дает. Еще туман этот. В двух шагах ничего не видать. Полицай поежился. Пахнуло в лицо сыростью, запахом только что вскопанной земли. Детство вспомнилось. Забрел как-то в тумане на кладбище. Долго плутал между могилами. Перепугался до того, что лицо перекосило. Да так и осталось. Неожиданно Демьян понял: он отстал от остальных. Позвал громко:

– Савелий! Остап!

Никто не отозвался. Стояла особенная звенящая тишина. Туман клубился как дым, словно щупальцами тянулся, постоянно меняя форму. Демьян сделал несколько неуверенных шагов. Впереди показался смутный силуэт человека в плаще с капюшоном.

– Савелий, Остап, – на этот раз Демьян позвал тихо и внезапно вспомнил: никто из дружков не носит такой плащ.

Он достал пистолет и стал осторожно приближаться к чужаку. Человек не двигался, стоял лицом к полицаю, опустив голову. Что-то странное было во всей его фигуре. Демьян сделал еще пару шагов и замер. На лбу и спине выступил ледяной пот. Человек не стоял. Он висел в петле, привязанной к толстой ветке. Откуда-то подул холодный ветер, раскачивая тело висельника. А потом повешенный начал медленно поднимать голову.

Демьян вскрикнул, развернулся и кинулся бежать, забыв про оружие. Он бежал, пока не споткнулся и не упал на землю. Рука с пистолетом угодила в невысокий холмик. Земля стала осыпаться. Демьян уперся уже обеими руками, но продолжал вперед головой съезжать в какую-то яму. Он пытался пятиться назад, но не остановился, пока не уткнулся во что-то деревянное. Туман отступил, открыв старую могилу и угол гроба. Полицай сначала оцепенел от ужаса, затем по-бабьи взвизгнул, извернулся, окончательно свалился в яму и попытался оттолкнуться от гроба уже и руками, и ногами. Ему удалось выпрямиться и ухватиться за край могилы. От этого рывка крышка гроба сдвинулась, и ноги полицая провалились внутрь. Раздался хруст костей обитателя домовины. Отчаянный страх словно подкинул вверх. Демьян выскочил из могилы и пополз на четвереньках, старательно огибая встречающиеся холмики могил. «Без крестов. Почему без крестов?» – заметалась мысль. Он остановился, тяжело дыша. Туман вновь слегка отступил. На земле лежала деревянная табличка. Можно было разобрать буквы. Демьян прочел надпись. Волосы на голове зашевелились. Его собственные имя и фамилия, дата рождения и еще одна дата – сегодняшний день. «Вот тебе и крест. Крест… крест…» – полицай лихорадочно рванул ворот рубахи и достал крестик на суровой нитке. Слова молитвы никак не вспоминались, он зашептал: «Господи, спаси, Господи, спаси», – поднялся на коленях, сложил руку в щепоть, хотел перекреститься и уперся взглядом в уже знакомый плащ.

Повешенный стоял напротив, лицо скрывал капюшон, обрывок веревки свисал на грудь. Демьян вскочил на ноги. Повешенный сделал шаг к нему. Полицай попятился. Еще шаг – Демьян снова попятился и, споткнувшись, кубарем полетел в свежевырытую могилу. Он не ударился (гроба на дне ямы не было), но остался лежать в странном оцепенении. Сверху на него упал какой-то предмет. «Мой пистолет», – сообразил полицай и взял оружие, машинально взведя курок. Стены могилы зашевелились, и из земли высунулись полуразложившиеся руки. Они не потянулись к Демьяну, а принялись соскребать и скидывать на него землю. «Живьем закопают», – пронеслось в голове полицая. Существовал лишь один способ избежать мук удушья. Демьян засунул пистолет в рот и нажал на спусковой крючок.

…Остап, самый молодой из троих, туману обрадовался. Он намеренно приотстал от дружков, достал из кармана плоскую флягу и приложился к горлышку. Сделав глоток, удовлетворенно крякнул – крепок спирт. Зря комендант ругался, не разрешал из цистерны спирт брать, врал, что яд. Все послушались, поверили, дурни, а он, Остап, исхитрился фляжечку набрать. По животу, а затем и всему телу разлилось приятное тепло. «Эх, хорошо! Еще б водицы испить», – парень с хрустом потянулся. Он прислушался, откуда-то справа донеслось журчание воды. Остап пошел на звук. Туман слегка развеялся, и среди деревьев показался обложенный гладкими камнями родник. Остап прилег на камни и долго с наслаждением пил чистую ледяную воду. А когда поднялся, увидел плавающую в прозрачной воде прядь длинных черных волос. Парень не отличался брезгливостью, но тут его передернуло от отвращения – волосы напоминали змей, а их Остап боялся, сколько себя помнил. Он, городской житель, никогда не сталкивался с ними близко, видимо, отложились в памяти побасенки приезжавшей погостить бабки. «Не спи с открытым ртом, змея заползет и нутро выест». «Волосы» зашевелились. «Змеи, водяные змеи», – пригляделся получше парень. Мелькнула совершенно безумная мысль: а вдруг он проглотил одну, когда пил воду. Словно в ответ на эту мысль, внутри что-то заворочалось, обжигая, паля нестерпимой болью. Остап согнулся, прижав руки к животу. Краем глаза он увидел подползавшую черную большую змею. Змея приподняла голову и зашипела, высовывая раздвоенный язык. Остап кинулся бежать. Придерживая живот, в котором что-то продолжало ворочаться и жечь, он плутал между деревьями в густом тумане. Неожиданно деревья кончились, и туман опал. Остап увидел, что стоит на маленьком островке суши, а кругом болото. Покрытые зеленью кочки с красневшими кое-где ягодами клюквы зашевелились. И из каждой начали выползать на поверхность змеи – тысячи, миллионы змей. В глазах потемнело. Остап попытался бежать и по пояс провалился в трясину. Он стал выбираться, но чем больше барахтался, тем глубже и вернее засасывало болото. И до самого конца Остап слышал ужасающее змеиное шипение.

…Савелий не сразу заметил отсутствие остальных. Он зло скрипнул зубами, подумав: «Вернусь – сочтемся». Один справится. Уж с бабой и пацаном справится. Жаль, нельзя сразу щенка прихлопнуть. Дед – крупный военспец, папаша – комбриг, за такую «птичку» знатно наградят. В другое время не сунулся бы в лес в такой туман. Но сейчас край как были нужны деньги, да и расположение новых властей не помешает. Савелий присмотрелся, увидев впереди обгорелые стволы елей. Все правильно – вот Чертова просека. Половина пути пройдена. Откуда-то издалека повеяло запахом гари. Как-то разом припомнились связанные с этим местом байки. Раздался звук топора: на Чертовой просеке рубили деревья. Савелий перекрестился, сплюнул и двинулся дальше.

Из тумана навстречу словно выплыла высокая красивая женщина в черном. В руках она держала древко косы. Лезвие только угадывалось, скрытое туманом.

– Здравствуй, Савка. А я уж заждалась.

– Ты… ты… кто? – попятился от неожиданности Савелий.

– Не узнаешь? – Женщина хрипло засмеялась. От смеха лицо ее затряслось и принялось сползать вниз, обнажая кости.

Савелий выхватил револьвер, выстрелил, не целясь, и закричал:

– Сгинь, нечистый дух.

Только сморгнул, а впереди никого нет. Подумал: «Не буду больше у Степанихи самогон брать, видать, не врут, что она туда мухоморы добавляет. Вон что привиделось».

Савелий решительно двинулся вперед. Шел долго. Звуки топора стихли. Проклятый туман сгустился – руку вытянешь, и не видать ее. По всем прикидкам Савелий уже должен был дойти до болота, но, когда туман рассеялся, он по-прежнему находился на Чертовой просеке. В самом ее центре. На небольшом пятачке голой земли, окруженном черными от копоти елями. Внезапно подул ветер. Словно принесенные им, из-за деревьев появлялись люди и становились плечом к плечу. Савелий знал всех. Ведь он их и убил. Партизанку Полину, раненого красноармейца, бабку, его спрятавшую, школьного комсорга, еврейского мальчишку и еще многих других. Они стояли, измученные, истерзанные, поддерживая друг друга, и молчали. Но это молчание говорило красноречивее слов. Воздух пропитался болью, отчаянием, злостью, ненавистью. А еще стойкостью и невероятным мужеством. Казалось, сама Смерть растрогалась и отпустила жертвы расправиться с палачом. Савелий понял – пришел его последний час. Полицай трясся от страха, но не собирался сдаваться. Он достал револьвер, а второй рукой взялся за висящий на шее крестик. Но люди не двигались. Они ждали. Земля под Савелием затряслась и разверзлась, открыв бездну с бушующим на дне пламенем. Палач падал в огонь, испытывая все муки, какие причинил другим. Все до одной…

Евдокия проснулась после короткого сна полной сил. Она чувствовала – врагов больше нет. На столе стоял котелок со сваренной картошкой, лежали хлеб и миски с ложками. «Мальчишка постарался», – подумала Евдокия и невольно улыбнулась. Со двора зашел Ленька, сказал хозяйке:

– Доброе утро!

Они позавтракали, и мальчик с серьезным видом произнес:

– Евдокия Ниловна!

– Зови уж бабушкой Дуней, – махнула рукой женщина.

– Бабушка Дуня, я тут подумал. С тобой поживу. У бабы Кати помощников много, а ты одна в лесу, без защитника. И мужские руки в доме нужны.

– Живи, – разрешила растерявшаяся Евдокия.

Ленька заметно обрадовался и сообщил:

– Ну я пойду, воды из реки в бочку натаскаю, а то на дне осталось.

Он подхватил пустое ведро и весело запрыгал по ступенькам. Со двора донесся его голос: «Джульбарс, Верный, за мной» и щенячий лай.

Евдокия подошла к окну. Она посмотрела вслед убегающей компании и подумала вслух:

– Как бы его извести, чтоб боли не почувствовал? Ладно, потом решу, время еще есть.

– Да ничего ты, Дуняша, Леньке не сделаешь, потому как душой к мальчишке прикипела, – раздалось за спиной.

Только один человек называл ее Дуняшей. Евдокия резко обернулась и воскликнула:

– Захар!

Он сидел на лавке. Красивый, молодой. С ясным взглядом синих, как у Леньки, глаз. Такой, как тогда, в пору их с Евдокией юности. Женщина похолодела: ведь если Захар здесь в таком виде, то…

– Да, я умер, – просто ответил Захар на незаданный вопрос.

Дикая ярость затопила ведьму, она схватила нож, по рукоять воткнула в столешницу и закричала:

– Как ты посмел умереть, пока я тебе не отомстила!!! Как ты посмел!

– Не бушуй, Дуняша. Времени у меня мало. Знаешь ведь, надолго нас не отпускают, – Захар печально улыбнулся. – Тут вот какое дело… Ленька один у нас остался. Вся семья погибла. А доверить его могу лишь тебе. Так получилось. Катерина без выгоды шагу не ступит. Одно дело – внука брата-начальника привечать, другое – сироту воспитывать. Дуняша, ты дар речи-то ей верни. Какая-никакая, сестра она мне.

– Заклятие, в сердцах сказанное, долго не держится. А Катерине пару неделек помолчать не повредит, – отмахнулась Евдокия, и тут до нее дошло. – Как это: Леньку мне? Ты это что удумал, Захар? Я же ведьма! Ведьма! Эй, ты где? Захар, вернись! Немедленно вернись!

На лавке, да и в доме никого не было. Лишь со двора доносился голос вернувшегося Леньки и звонкий лай щенков.

Олег Кожин

Человек-Крот

Два дня назад бесконечное негласное противостояние между местными и лагерными зашло на новый виток. Вечером, пока отряд отрывался на дискотеке, незнакомые мальчишки возле туалетов отоварили Леньку Попкова, подбили глаз и отобрали золотую цепочку с крестиком. Случись такое вне лагеря, все бы покивали сочувственно да забыли – сам виноват, нечего в одно жало за забором ошиваться! Но чтобы в лагере, почти у самых корпусов? Такая наглость требовала ответного визита вежливости.

Дрались шестеро против четырех, и Санька, хотя ему все это очень не нравилось, считал такой расклад справедливым. Цыганят было больше – их всегда больше, – но в карательный рейд мальчишки подобрались спортивные, рослые, широкоплечие. Белобрысому, стриженному под полубокс Михею было, как и всем, четырнадцать, но выглядел он на шестнадцать. Костыль и Марат – тоже парни не маленькие, всю смену не вылезали из качалки. Да и сам Санька за два года самбо вытянулся и окреп. На фоне любого из них цыганята с тощими немытыми шеями смотрелись заморышами.

Нападения местные не ждали, и Михей, первым влетевший в толпу, легко сшиб с ног самого рослого. Ожесточенная драка завязалась быстро и быстро закончилась. Санька только и успел двинуть в солнышко одному кучерявому с золотой серьгой в ухе, а остальные уже драпали, спотыкаясь и теряя остатки гордости. Марат улюлюкал, швыряя им в спины комья сухой земли. Костыль довольно скалился, потирая бритую макушку.

Влажный ветер тащил с моря соленый запах водорослей. Следом полз долгожданный ливень, заставляя пожухлые тополя трепетать в предвкушении, но хищные тучи, обжигаясь о раскаленное послеполуденное солнце, никак не могли собраться в стаю. От автобусной остановки на той стороне перекрестка на ребят таращился грузный усатый дядька. Смотрел внимательно, но встрять не пытался. Может, не любил цыган, но, скорее всего, просто не хотел связываться.

Сбитый Михеем цыганенок сидел в пыли, потирая грязной пятерней ушибленную скулу. Вставать не торопился, злобно зыркал черными глазищами из-под сальной челки на стоящих полукругом ребят. Смуглый, худющий, босоногий, в драных шортах и грязно-белой майке, он походил на Пятницу, верного спутника Робинзона Крузо. От этого происходящее нравилось Саньке еще меньше – только негодяй станет бить Пятницу!

– Давай, Санчес, – велел Михей. – Прописывайся.

Санька с сомнением посмотрел на товарищей. Он выходил из лагеря молодым д’Артаньяном в компании трех опытных мушкетеров, ищущих справедливой мести, а теперь на душе было противно и гадко. Но бить все равно придется… прописка дело такое – либо свяжешь себя с компанией чужой кровью, либо до конца смены проживешь с репутацией слабака и размазни.

Санька примерился и двинул цыганенку ногой в живот. Хотел не сильно, но парень запаниковал, отшатнулся неудачно, и сбитый носок кеда воткнулся ему под нижнюю челюсть. Лязгнули зубы. Цыганенок распластался в пыли и завыл. Дядька на остановке проснулся, прикрикнул неуверенно:

– Эй, шантрапа, вы охренели, что ли?!

Зажимая разбитый рот, роняя кровь сквозь грязные пальцы, цыганенок бросился наутек. Костыль придурковато заржал, наподдав ему ногой по костлявому заду.

– Блин! Санчес, да ты зверь! – уважительно присвистнул Марат.

– От-так! Наваляли чуркам! – заорал Костыль.

Рыча надсаженным двигателем, на пустынной трассе показался рейсовый «ЛиАЗ», набитый едущими со смены работягами. Дядька замахал кулаком, принялся пугать милицией. Сплюнув сквозь зубы, Михей кивнул Саньке, принимая прописку.

– Кого из ваших в лагере увидим, ноги переломаем, понял, да?! – крикнул он цыганенку.

Неторопливо, вразвалочку, Михей повел ребят вдоль бетонного забора, тянущегося до самого горизонта. Вдогонку им матерился вконец осмелевший дядька. Санька чувствовал себя препаршиво. В груди поселилось мерзкое чувство, от которого хотелось то ли совершить еще большую подлость, то ли расплакаться.

Кто-то злобно закричал на незнакомом певучем языке, и мальчишки удивленно обернулись. Цыганенок стоял, пошатываясь, и тщетно пытался стереть с подбородка кровавые слюни. Майку до пояса залило красным, длинный ноготь целился в обидчиков, но Санька понял, что указывает он на него. От этого обвиняющего жеста, от наполненных ненавистью черных глаз, от брошенных в гневе непонятных слов на спине выступили мурашки величиной с кулак. Цыганенок ударил левой рукой по сгибу правой, показав тоненькое предплечье, и бросился наутек. Застывший в предгрозовом испуге воздух сотряс раскатистый голос грома.

* * *

В лагерь возвращались бегом, со всех ног улепетывая от грянувшего ливня. Набрякшее небо лопнуло, да так, что мир на расстоянии двух шагов превращался в стену воды. В мутных потоках проносились сломанные ветром ветки и мелкий мусор, подбитыми субмаринами закручивались в водоворотах оранжевые фильтры окурков. Похожая на пароход, проплыла одинокая белая босоножка. Только у корпуса, забившись под навес на игровой площадке, Санька, отжимая футболку, спросил с деланым безразличием:

– Миха, а чего там этот индеец кричал?

Безуспешно пытаясь подкурить намокшую сигарету, Михей ожесточенно чиркал зажигалкой. Услышав вопрос, недоверчиво выгнул бровь и переглянулся с Костылем.

– А ты не знаешь?

– Я по-индейски не понимаю, – огрызнулся Санька.

– Это потому, что первый год в «Юности» отдыхаешь. Когда два-три лета здесь, начинаешь вмыкать потихоньку. Вожатые так вообще хорошо понимают, потому что цыганва им травку банчит…

– Да по фигу! Че он сказал-то?

– Он тебя проклял, типа, – ответил Костыль. – Сказал, что тебя заберет Человек-Крот.

– Че?! Кто заберет?!

– Человек-Крот, – кивнул Михей, глубоко, по-взрослому затягиваясь. – Это у них божок какой-то или типа того. Они ж долбанутые, цыгане эти.

– Вообще, конечно, зря ты его так сильно отоварил, – подключился Марат. – Они, твари, злопамятные.

– Да ну? И че они мне сделают?

– Может, и ничего. А может, реально Человека-Крота натравят. В позапрошлом году вожатый один, Димдимыч, цыганам за травку бабки зажал, так и пропал к концу смены.

Михей задумчиво выдул дым через ноздри. Под навесом повис едкий аромат дешевого табака. Будничный тон Михея заставил Санькин затылок съежиться, спина покрылась гусиной кожей.

– Нам не веришь, Вангеныча спроси, – сказал Костыль. – Ему трындеть без мазы.

– Ну цыгане и грохнули, к гадалке не ходи!

– Ага, ага, – покивал Михей, стряхивая пепел. – Тока прикинь, да? Нашли Димдимыча в здоровенной земляной норе, прямо на том перекрестке. Без башки нашли, его менты по отпечаткам пальцев опознали.

– Гонишь! – скрывая страх, презрительно бросил Санька.

– Спроси, спроси Вангеныча, – повторил Костыль.

– А еще, – добавил Михей, – завтра, когда отряд купаться поведут, посмотри там, рядом с остановкой. Если будет нора, значит, все.

– Что все? – леденея нутром, переспросил Санька.

– Кирдык тебе, Санчес.

* * *

К Вангенычу Санька зашел перед самым отбоем. Ливень поутих, но все еще моросило, и вместо ночных посиделок у костра вожатые разбрелись по личным комнатам. Санька сперва пытался читать, но стройные ряды букв рассыпались, превращая увлекательную историю о приключениях Аллана Квотермейна в запутанный шифр.

Комната Вангеныча едва уловимо пахла травкой и перегаром. Он тоже читал, раскрытая книга лежала на кровати обложкой вверх. «Хребты безумия», прочел Санька, неловко переминаясь на пороге. Вангеныч соскочил с койки, потянулся так, что лагерная футболка с дебиловатым улыбчивым солнышком затрещала на широких плечах. Двадцатилетний, мускулистый, макушкой под самый потолок – такой, наверное, и черту рога обломает, не то что Человеку-Кроту. В присутствии Вангеныча страхи сразу показались несуразными и глупыми.

– Тебе чего, Сашка?

– Иван Геннадьевич, я это… Я спросить… Правда, что вожатый в прошлом году?

– Ого! А тебе кто сказал? – нахмурился Вангеныч. – Мишка, трепло колхозное?

Отпираться было бессмысленно, и Санька кивнул, краснея. Вожатый неопределенно хмыкнул.

– Болтун – находка для шпиона, блин! Да, было такое. Только ты не трепись сильно, лады? А Мишке я сам внушение сделаю…

– Значит, правда? – Внутренности Саньки заледенели. – Человек-Крот?

– Мишка и про это рассказал? Вы чего, с цыганами порамсили?

Тон вожатого стал строгим, точно он распекал нерадивого дежурного на линейке. Санька вновь кивнул.

– Ну, елки-моталки! Да как вы умудрились-то?! Надеюсь, не это? – Вангеныч изобразил пальцами косяк.

– Нет! – резко замотал головой Санька. Непослушный язык как с цепи сорвался, слова полились неудержимым потоком: – Мы подрались. А Марат сказал, что он нас проклял. То есть меня проклял! Он в меня пальцем тыкал и на своем индейском – про Человека-Крота! Иван Геннадьевич, че делать, а? Это серьезно, да?

– Ты чего, Сашок? Что там тебе эти черти наплели?

Санька угрюмо молчал. Выругавшись вполголоса, вожатый тяжело вздохнул. Загорелая мозолистая ладонь легла Саньке на плечо:

– Ну огребет у меня Мишка по самые помидоры! Это ж старая байка, местная. Ты думаешь, Человек-Крот – он кто? Это жулик мелкий, который под слепого косит! Тут в тридцатые годы целая шайка таких была. Слепой нищий, он же безопасно выглядит, ну цыгане этим и пользовались. Наряжались слепыми и нэпманов щипали, курортников всяких. Грабили, в основном, но иногда и убить могли. Так вот, где-то они зарвались, энкавэдэшники их всех тут и положили. На том перекрестке, где у автобуса конечная. Засаду устроили и расстреляли на фиг. Я старые газеты читал, там перестрелка была – чикагские гангстеры нервно курят в сторонке! А уже потом на эту тему всякой мистики наплели.

– Какой? – жадно спросил Санька.

– Так известное дело! Цыгане любят про себя слухи распускать, чем страшнее, тем лучше. Чтобы боялись, значит, и уважали! Сделали из этих кротов защитников цыганского народа, таких, знаешь, мстительных духов. Целый ритуал придумали, приходишь в полночь на тот перекресток и ждешь, пока они к тебе выйдут. Нужно банку червей накопать, побольше, чтобы задобрить, значит. Ну а дальше по обстоятельствам: если обиженный – просишь, если обидчик – откупаешься. Цыгане, елки-моталки! У них даже злому духу можно взятку сунуть!

Вангеныч усмехнулся.

– Значит, это все фигня? – с облегчением выдохнул Санька.

– Все фигня, кроме пчел, – глубокомысленно кивнул Вангеныч. – Хотя, если подумать, пчелы тоже фигня. Но с цыганами лучше лишний раз не связываться, серьезно.

В комнату Санька вернулся, летя на крыльях. Мерзкое свербящее чувство нависшей опасности отступило, разбилось о железобетонное пацанское «фигня!». Санька с удовольствием дочитал главу, в которой Квотермейн сражался с огромной древней гориллой, и безбоязненно выключил свет, когда скомандовали отбой.

Спал он тревожно. Сквозь сон чудилось, что под толстыми досками пола ползает, ворочая пласты переплетенной корнями земли, чуждое, враждебное и шумно фыркает, выискивая нужный запах. Санька и сам беспокойно закапывался в мокрую от пота подушку, мял влажные простыни, тщетно пытаясь спрятаться от кошмара.

Он пробудился на рассвете, разбитый, невыспавшийся. Ежась от утренней свежести, сбегал до сортира. Заспанные глаза удивленно отметили, что газоны возле корпуса изуродованы широкими черными бороздами. По возвращении Санька вновь провалился в сон и безмятежно спал до самой побудки, а проснувшись, думать забыл о вчерашнем.

После обеда, когда солнце немного выдохлось, отряд повели купаться. Путь на пляж проходил через тот самый перекресток, и Санька невольно заозирался, выискивая цыганенка. Идущий рядом Михей ткнул его локтем в бок, молча указывая вперед. На противоположной стороне посреди тротуара щерился обломками асфальта глубокий провал. Не провал даже – нора. Лаз.

Сразу вспомнилось прохладное росистое утро и перепаханные газоны. Упрямо вышагивая вместе с колонной, Санька сжал кулаки, стараясь не задрожать. Он не видел отсюда, но знал точно: лаз не имеет дна, и тот, кто прорыл его, сидит глубоко-глубоко внизу, в пронизанном червями и корневищами гроте. Незрячие глаза его прикрыты заросшими веками, нос подрагивает, а широкие черные когти скребут землю от нетерпения.

Вернувшись с моря, Санька пропустил ужин. Не пошел и на вечернюю дискотеку. Вооружившись лопатой и трехлитровой банкой, он копал червей в компостной куче, на заднем дворе столовой. Санька втыкал штык в компост, выворачивал пласт, и лихорадочно выбирал оттуда извивающиеся кольчатые тела мерзкого красноватого цвета. Раз за разом. Раз за разом. Пока не стемнело. Когда перестал различать собственные руки, сходил в корпус за фонарем и продолжил.

* * *

В десять вечера горнист гнусаво протрубил отбой, заставив Саньку отложить лопату. Сработал рефлекс – не хотелось стоять в одних трусах в позорном углу коридора. Черные от грязи пальцы неловко подцепили червя, автоматически сунули в банку и утонули в скользкой шевелящейся массе. Удивленный Санька посветил слабеющим лучом фонаря. Червивый клубок бурлил под самым горлышком, жирный, розоватый, перетекал внутри самого себя. Некоторые особо предприимчивые особи уже устроили побег, вяло извиваясь в пыли перед банкой. Борясь с тошнотой, Санька наскоро засунул их обратно и прижал плотной крышкой. Обнял банку как родную и, пригибаясь, поспешил в комнату – надо было сменить батарейки.

Темнота преобразила лагерь, наполнила его мутными тенями. Подгоняемые вожатыми, недовольные подростки тянулись к корпусам, в пути перешептываясь, как заговорщики. Листва декоративных кустов шелестела тревожно, угрожающе. В ноги – Санька готов был поклясться – отдавался глухой подземный гул. Это Человек-Крот ворочался, выжидая, пока все заснут. Теперь он точно знал, где искать маленького напуганного мальчика, что обидел его человека.

Шмыгая носом от вечерней прохлады, Санька влетел в комнату, на ходу включая свет. Еще до того, как, мигая, разгорелась люминесцентная лампа, он кожей почувствовал чужое присутствие. Кто-то был здесь, прямо возле кровати, прятался в темноте, поджидая его… С громким щелчком лампа осветила все углы, изгнала все тени, все надуманные страхи. Кроме трех.

Открытое пространство так и не смогло распрямить скрюченные узкими тоннелями спины, и три существа стояли, чуть сгорбившись. Две руки, две ноги – все как у людей. Только вместо лиц – острые подрагивающие морды, заросшие лоснящимся черным мехом. Запавшие слепые глазницы сверлили Саньку безразличием, широкие ноздри шевелились, принюхиваясь. Троица синхронно шагнула вперед, руки с черными, испачканными землей когтями потянулись к Саньке.

Воздух встал поперек горла, не в силах провалиться в легкие. Свет сузился до крохотной точки, в ушах зашумела кровь, а ноги обмякли. Санька упал на пол, больно ударился головой о кровать и потерял сознание. С тихим треском раскололась оброненная банка, выплеснув наружу сотни червей, тысячи червей, мириады червей…

* * *

– Санчес? Сааан-чес! Санчес, эй?! Эй?!

Щеку обожгло. Санька сразу понял, это Человек-Крот пожирает его лицо, сдирает кожу мелкими острыми зубами! Он замахал руками, забрыкался, пытаясь отползти, с трудом сфокусировал поплывший взгляд. Из тумана выплыла озабоченная физиономия Марата. Санька прижал ладони к горящим щекам, осторожно тронул вспухшую на затылке шишку.

– Санчес, ты че, в обморок грохнулся? – донесся от коек презрительный голос Михея.

– Красна девица, просыпайся! – заржал Костыль, но быстро сдулся под гневным взглядом Марата.

– Санчес, чего случилось? Мы заходим, а ты валяешься посреди комнаты! И это на хрена сюда притащил?

Санька проследил за пальцем Марата. По полу, среди осколков стекла и комьев земли, ползали черви.

– Не строй целку, Марат, понятно зачем, – грубо встрял Михей. – Человека-Крота задобрить хочет. Вон сколько еды ему намолотил! Знатно приссал, по ходу!

– А ты бы не приссал? – огрызнулся Марат.

Подхватив Саньку под мышки, Марат помог ему встать на ноги. Санька непонимающе озирался, лица друзей казались ему покрытыми черной шерстью.

– Это все хрень, Санчес, слышишь? – Марат метнул злой взгляд на лидера. – Все эти кроты, цыгане – все это хрень, понял? Нет этого ничего!

Михей с силой топнул по вздыбленным доскам, вгоняя их в пазы.

– Что-то доски совсем повело, – невзначай обронил он. – Сегодня ночью приподняло, по ходу. А еще газон под окном кто-то перерыл… тоже хрень какая-нибудь… наверное.

На комоде пиликнул будильник «Электроника». Пол-одиннадцатого. Значит, скоро Вангеныч выйдет на финальный обход. Значит, полтора часа до полуночи. Всхлипнув, Санька оттолкнул Марата и принялся неловко сгребать червей в кучу. Он распихивал их по карманам, перекладывал из ладони в ладонь, потом наконец стянул футболку и начал ссыпать червей на нее. Друзья следили за ним в полном молчании. Связав футболку узлом, Санька оглядел их заплаканными глазами и выскочил на улицу.

– Михей, ты как хочешь, но это перебор, – помолчав, недовольно процедил Марат. – А если Санчесу реально кукушечку сорвет?

– Да насрать. Я ему мамка, что ли?

– Надо было сказать все как есть, – уперся Марат. – Что нет никакого Человека-Крота, а коллектор этот каждый год проваливается. Что Вангеныч эту брехню сочинил, чтобы школота с цыганами не путалась. Санчес и так в обморок грохнулся!

– Ну пойди ему сопли подбери и в задницу поцелуй! – Михей злобно выругался. – Я сразу сказал, что он лох! Разнылся, как баба, смотреть противно!

– Герой, блин! Сам бы такое увидел, наверное, в штаны б нагадил!

Марат сдернул покрывало с кровати, обнажив три черные морды. Маски отблескивали искусственным мехом, щерились мелкозубыми улыбками. Даже при свете они казались жутковатыми, и с трудом верилось, что Михей утащил их с детского спектакля про Дюймовочку.

– Че? – Михей шагнул вперед.

– Через плечо! Заигрался ты через край, вот че! Маски эти, доски из полу выбил, газон перекопал на какой-то хрен! Остановиться не можешь?! Хочешь, чтобы Санчес в спортзале на скакалке повесился?

Марат, хоть и был на голову ниже, не отступил. Набычился, как всегда, когда считал себя правым, упрямо стиснул кулаки. Один Костыль, казалось, не замечал сгустившегося напряжения.

– Пацаны, – хмуро выдал он, – а Санчес за забором. Один.

– Твою мать! – Марат выпучил глаза. – Местные!

Он выскочил из комнаты, хлопнув дверью. За ним, грузно топоча, метнулся Костыль. Михей постоял в нерешительности, покрутил в руках кротовью маску. Подбежал к окну, крикнул в распахнутую раму, в душную ночь, рокочущую далеким громом:

– Придурки! Обход через десять минут!

Он хотел еще крикнуть, что не трогал газон и доски не трогал, но от одной только мысли об этом вставали дыбом волосы на руках. Михей помялся еще секунду, матюгнулся в сердцах и сиганул в раскрытое окно.

* * *

На повороте к перекрестку Саньку догнал дождь. Санька не видел разбойничьих туч, что украли звезды, но чувствовал, как их косматые тела трутся друг о друга там, наверху, стряхивая вниз тяжелые латунные капли. Пока еще редкие, они с громкими шлепками расшибались об асфальт.

Боясь опоздать, Санька мчался что есть мочи. В ушах свистел ветер, и пульсировала кровь, легкие шумели, как два прохудившихся насоса. Футболка с червями неприятно липла к голой спине. Влажный аромат парящей, только что вскрытой земли настойчиво лез в ноздри, непрошено вызывая в памяти дедушкины похороны. Тогда тоже моросил дождь и свежая могила пахла так же точь-в-точь.

Санька выскочил в самый центр перекрестка, туда, где две дороги превращались в крест. Рассеянный свет стоящих на углах фонарей заливал мокрый асфальт болезненной желтизной. Мир за пределами этого крохотного пяточка утопал в бархатной южной ночи, без фар, без горящих окон и без звезд.

С отвратительным шлепком футболка упала на асфальт, размоталась скатертью-самобранкой. Санька старательно вытянул углы, очистил от земли, сгреб червей к центру. Сердце колотилось отбойным молотком, и он не сразу понял, что за спиной слышен отчетливый звук шагов. С надеждой и испугом Санька обернулся, но это оказались всего лишь они – те, кто втянул его во все это. Санька злобно, по-песьи оскалился и сжал кулаки. Первым добежал Марат.

– Санчес, Санчес, не дури! – забормотал он, отдуваясь. – Ты башкой думаешь, вообще? Один из лагеря! Ночью! Кто, блин, так делает?!

Марат настороженно стрелял глазами по сторонам. Рассекая мелкий дождик, тупой торпедой подплыл Костыль. Даже не запыхался.

– Ты чего психанул, Санчес?! Ну пошутили, че ты, шуток не понимаешь?!

– Пошутили? – зашипел Санька, пригибаясь. – Пошутили?!

– Ну да! – обрадованный его пониманием, улыбнулся Костыль. – Вангеныч эту тему три года назад придумал, а Михей тебя подколол! Расслабься уже!

В тусклом свете он не видел, как наливались бешенством Санькины глаза. Вперед, примирительно поднимая ладони, выступил Марат:

– Санчес, реально, извини. Миха иногда себя как последняя козлина ведет.

В его тихом голосе Санька услышал неподдельное сожаление. Костыль тоже волновался, хрустел пальцами, не зная, куда их пристроить. Этим двоим было по-настоящему стыдно, да, а вот третьему… третьему…

Третий ворвался на перекресток, сопя как паровоз, прижимая ладони к ноющему боку. Взмокший от дождя и пота, Михей остановился, выставив руку, будто рассекая зарождающуюся ссору.

– Стой! Погоди! Это… уффф… не я!

Кажется, он хотел сказать что-то еще, но с вытянутой руки на Саньку оскалилась черная кротовья голова. Михей сообразил, как подставился, попытался спрятать маску за спину, но сделал только хуже. С криком Санька зарядил ему кулаком в живот, а когда Михей согнулся пополам, добавил коленом в лицо. Получилось красиво, как в кино. Под коленом негромко хрустнуло, Михей упал на спину, лицом в небо. Сломанный нос хлестал кровью.

Марат и Костыль кинулись одновременно, с двух сторон. Первого Санька свалил простейшей подсечкой, а на второго уже не успел. Костыль облапил крепко, стиснул так, что хрустнули позвонки. Санька попытался ударить его головой, но попал в плечо. Руки прижаты к груди, ноги беспомощно болтаются, оставались зубы, зубы, и это не будет по-девчачьи, если зубами…

– Хватит! Успокойся! – бычьим ревом отдавался в перепонках голос Костыля. – Хорош, говорю!

– Убью… суки… – хрипел полузадушенный Санька.

Небесной артиллерией разрывались далекие громовые раскаты. Грохотала кровь в ушах, заглушая крики Костыля. Тиски на груди сжимали бешено подпрыгивающее сердце. В глазах темнело, под напором уродливых лап-ковшей перекатывались, гулко стукаясь друг о друга, тяжелые камни, обваливались пласты жирной почвы, проседал асфальт и везде, везде и всюду пахло разрытой могилой.

Давление на ребра ослабло, воздух хлынул в горящие легкие. Санька захлебнулся им, закашлялся с утробным хрипом. Темнота перед глазами рассеивалась, превращаясь в мокрый асфальт. Некоторое время Санька не слышал ничего, кроме собственного кашля и молоточков пульса в висках. Но молоточки становились все звонче, отчетливее, и Санька осознал, что этот звук рождается вне головы. Это не пульс, нет. Так стучит по асфальту палка.

Трость.

Санька огляделся. Поодаль Марат и Костыль стояли как вкопанные, будто боялись выдать свое присутствие неосторожным движением. Дождь стекал по их напряженным лицам, и они осторожно смахивали его ладонями. Санька проследил за их застывшими взглядами и оторопел. По перекрестку шел слепой.

Тонкая костяная трость хищно обшаривала дорожное полотно, забиралась в трещины, выбоины, и, повинуясь ей, ее хозяин менял направление, обходил препятствие, аккуратно ступая белыми штиблетами. Брюки тоже были белыми, парусиновыми, отглаженными по стрелочке, а вместо пиджака на узких плечах, несмотря на лето, лежала черная шуба. Лицо слепца терялось под широкими полями белой шляпы, и Санька вдруг понял, что не хочет видеть, какое оно. Он вообще не хочет, чтобы этот человек подходил к ним, потому что тогда уже не спишешь на тени, на обман зрения, на искажающий перспективу мелкий дождь. Тогда это ленивое шевеление в том месте, где у нормальных людей находится лицо, обретет жирные черные контуры и… Саньке захотелось проснуться. Проснуться прямо сейчас. Но стук-стук-стук, ритмичный стук-стук-стук, леденящий душу стук-стук-стук приближался, и с ним приближался слепец.

Костыль не выдержал первым:

– Иван Геннадьевич?! Иван Геннадьевич, это вы?!

Его грубый голос истончился, стал жалким, скулящим. Белая трость неспешно отстукивала метры, голос ее становился все четче и увереннее. Так гвозди заколачивают в деревянную крышку, обшитую изнутри красным бархатом. С таким звуком идут часы, отмеряя последние минуты жизни. Так мертвый палец стучит в окно, дожидаясь, пока ты услышишь, выглянешь – и увидишь.

От всего этого хотелось спрятать рассудок. Свернуться в позу эмбриона прямо на сыром асфальте, рядом с так и не пришедшим в себя Михеем. Главное, чтобы не видели глаза. Конечно, это не мог быть вожатый. Никто из них ни секунды не верил в это. Даже Костыль всего лишь цеплялся за последнее разумное объяснение. Единственное разумное объяснение. И он же не выдержал первым.

У Костыля были все шансы – всего и делов, обогнать слепого! С места, как заправский спринтер, он бросился обратно в лагерь. Проскочить медлительного незнакомца и умчаться, сбежать от зловещего перестука такой странно гибкой трости. На границе света Костыль вдруг нелепо взмахнул руками, словно стоя на краю пропасти, и, жалобно вскрикнув, канул во тьму. Там – теперь Санька улавливал это боковым зрением – сновали приземистые горбатые фигуры, вытянутые, непропорциональные. Нечеловеческие.

Разодрав ночной воздух чудовищным скрежетом, на тротуар рухнул фонарный столб. Первый из четырех. Еще один просто погас, лишившись питания. Темнота жадно слизнула половину света. Похожий на огненного червя, оборванный провод заплясал, рассыпая желтые искры. В их трепещущих вспышках Санька разглядел черный провал на месте опоры. За пределами крохотного светлого пятна – оттуда, где пропал Костыль, донесся треск. Словно кто-то невидимый с хрустом разгрыз громадный твердый орех.

Белая шляпа мелькала в темноте все ближе. Марат заскулил, заметался под спасительными фонарями. Еще один столб пошатнулся, частично ушел под землю. Лампа мигнула, но каким-то чудом продолжила гореть. Не обращая ни на что внимания, Санька пополз к расстеленной футболке. Он уже не понимал, слезы жгут его щеки или дождь, его это крики или Марата, Марата, Марата, господи, как же он орет, как же страшно он орет, господи… но точно знал – там, там настоящее спасение!

Взвизгнул сминаемый металл, и свет, проиграв бой, ушел с перекрестка. Искрили оборванные провода. Дождь перестал. Санька хотел посмотреть, так ли это, возможно, тучи рассеялись, и можно увидеть звезды, но боялся поднять глаза. Боялся, что вместо звезд взгляд его упрется в сросшиеся веки, вытянутое рыльце и пасть, полную мелких острых зубов.

Оборвав, наконец, свое бесконечное, до дрожи леденящее стук-стук-стук, трость уткнулась окованным наконечником в асфальт. Запах свежевыпотрошенной земли усилился многократно. Пряча лицо, Санька видел лишь белые штиблеты и отглаженные брючины. Асфальт под ногами вибрировал. Там, глубоко под ним, что-то двигалось, выискивая, вынюхивая, выслушивая…

– Т-тебе, – выдавил Санька, старательно сгребая червей в горку. – Эт-то т-т-тебе. Я п-при-нес…

Штиблеты постояли секунду и принялись неторопливо обходить скрючившегося Саньку. Притихшая было темнота вновь пришла в движение. Она копала, рыла, пробивалась, она тянулась к нему, пытаясь разглядеть незрячими глазами. От обиды защипало в носу. Санька зарыдал, всхлипывая и трясясь. Почему? Почему он не принял извинение? Почему все должно закончиться не так, как в книжках? Почему так страшно и беспросветно? Не отрывая взгляда от асфальта, он горстями черпал червей и протягивал их вверх, невидимому существу, надевшему человечье обличье.

Санька едва не закричал от радости, когда, бесшумно ступая, вернулись белые штиблеты. В поле зрения вплыла широкая лапа-лопата, с толстыми, черными от земли когтями. Скаля зубы из папье-маше, в ней лежала кротовья маска. Обратной стороной к нему.

Санька попытался отпрянуть, замотал головой, но кто-то сильный, пахнущий мокрой шерстью, надавил ему на затылок, впечатывая лицо в окаменевшую газетную бумагу, все еще хранящую на себе обрывки старых статей. Он задохнулся – от ужаса или от того, что ноздри расплющились о маску, сам не понял, – и рухнул вперед, в извивающийся червивый холм. Скользкое, противное тут же набилось в рот, в ноздри. Черви пахли землей и мясом. Санька дернулся, пытаясь встать, зубы непроизвольно сомкнулись, челюсти пришли в движение, перемалывая сочные кольчатые тела. Мир раздвинул границы вниз, в самый низ, туда, где глубоко-глубоко под землей неспешно билось сердце Седого Незрячего. Исчезло глупое, ненужное зрение, вместо него Санька слышал, чуял и осязал.

Клацая когтями по неподатливому асфальту, он неловко развернулся и пополз назад. Где-то тут, совсем рядом, шумно дышало бесчувственное теплое тело, восхитительно пахнущее свежей кровью.

Он начнет с лица.

Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич

Крапива

Сержант открыл глаза, увидел низкое, грязное, с глубокой трещиной небо, попытался вдохнуть и закашлял.

Нос был плотно забит, но не свернувшейся кровью, точнее, не только кровью – еще и темным мякишем. Сержант брезгливо выковырял его из ноздрей, краем сознания понимая, что «пробки» остановили кровотечение.

Он закрыл глаза.

Воздух пах сладко и крепко – медом и какой-то травой, знакомой, очень знакомой… но вот слово… Он постарался вспомнить. Мысль была заторможенной и болезненной. Сержант повернул голову и заскрипел зубами – в голове полыхнуло черным. Подкатила тошнота. Он судорожно дернулся – висок и щека куда-то провалились – и беспомощно булькнул горлом.

С губы свесилась кислая нить, сержант мучительно поднял веки и уткнулся взглядом в лапти: лапти стояли на дощатом настиле. Сам сержант лежал на чем-то мягком… Кровать?

К телу возвращалась покалывающая жизнь. Он поднял голову из мелкой пропасти и перевернулся на спину, ожидая новой вспышки. Головная боль не подвела. Сержант вцепился в постеленное под ним одеяло.

Треснутое небо оказалось потолком. Кровать – госпитальной койкой. Он – живым. Прошлое – осколочным.

Сержант помнил, что родом он из Рязани. Что зовут его Алексей Лим. Что был бой.

Помнил, как по малолетству любил пасти гусей с сестрами. Как боролся с махонькими прожорливыми жучками, будучи главным агрономом района. Как его призвали…

Он помнил, как перегораживал дорогу, зарывая мины и фугасы. Как в небе пронесся первый «костыль»[2], а по земле потянулась колонна солдат, ровных, одинаковых, с рукавами до локтя, будто на парад. Помнил прилипшего к биноклю комбата. Минометные хлопки позади наблюдательного пункта. Теряющую лоск колонну. Раскрытые рты фашистов. Их трупы. Еще один «костыль» и налетевших за ним бомбардировщиков. Рев гитлеровской артиллерии в траншеях. Гул танков из леса. Громоздкие черные машины, скатывающиеся лавиной, ощетинившиеся огнем. Развороченный фугасом танк. И ручные гранаты с толовыми шашками. И огонь бронебойщиков. Сержант помнил, как заряжал и стрелял, заряжал и стрелял. Помнил расколотое пулеметом лицо комбата, привалившегося к стенке окопа. И густой дым из вражеской машины. И тут же грохот, и удар… и пробуждение под треснувшим небом.

Значит, контузило. Но жив. В госпитале.

Чем его так? Гранатой? Снарядом? Сколько он провалялся?

Сержант свесил ноги с койки с твердым намерением сесть. В этот момент на его обращенное к потолку лицо опустилась темно-зеленая тень. Он бессознательно моргнул. Тень хлестнула по лбу, векам, носу, щекам и подбородку. Обожгла, будто на кожу плеснули сухим кипятком. Сержант взвыл и закрыл лицо рукой. Второй удар ошпарил кисть, предплечье; зеленый огонь изогнулся и жгуче цапнул за шею.

Веник, понял сержант, веник из крапивы.

Связка стеблей опустилась еще раз, сбоку, в обход руки – зубчатые листья ужалили волосками. Сержант что-то крикнул, но не услышал своего голоса. Он чувствовал, как на коже расцветают волдыри, ярко-розовые, чесучие.

Не понимая, что происходит, кто и зачем его бьет, – тяжелые, неповоротливые мысли окатывали тошнотой – он отмахнулся вслепую, в ту сторону, откуда уже трижды прилетал крапивный веник. Никого не задел, но и нового удара не последовало. Он повернулся вдогон за рукой и услышал удаляющийся перестук шажков.

Слева стояла пустая койка – железная рама без матраса и подушки. За ней, немного ближе к окнам, был дверной проем, тоже пустой, без полотна. Осыпавшаяся штукатурка обнажила гнилую балку перекрытия.

И ни души.

Лишь эхо шагов. По спине пополз крупчатый озноб.

Игнорируя слабость и боль, он сел и посмотрел на свою руку. Кожа бугрилась красной сыпью, зудела и покалывала. Он коснулся лица, потрогал горячие веки и губы. Ерунда, скоро пройдет. Крапивный чес даже отвлек от тошноты и головокружения.

Окна были большие, их закрывали зеленые колыхающиеся шторы. Сержант сделал два нетвердых шага и остановился.

Для начала следовало разобраться со своим телом, с этим сплошным ушибом от ступней до макушки. Он осторожно ощупал себя. Ниже правого колена, под штанами, обнаружил мокрую тканевую повязку. Закатал штанину, ожидая увидеть кровь, но ткань пропиталась чем-то другим – темной, резко пахнущей настойкой. Похоже, рана была неглубокой, она почти не откликалась на прикосновения пальцев. Но этот запах…

Только сейчас сержант осознал, что в палате висит густой аромат крапивы. Ею пахло все: воздух, повязка, его кожа и волосы. Даже одежда – не гимнастерка и брюки, а свободная рубаха и штаны, подпоясанные веревкой.

Он потянул к лицу подол рубахи. Грубое полотно пахло жгучим сорняком. Пряжа из крапивы? Госпитальная одежда?

Сержант завертел головой.

Пучки крапивы лежали на полу, порогах, тумбочках, под койками. Темно-зеленые венки висели над изголовьями кроватей. Из подушки и матраса торчали длинные листья. Он подошел к стулу и зачерпнул жменю высушенных бледно-зеленых соцветий, вдохнул медовый аромат.

Что здесь происходит? К чему все это? Где другие раненые, где палатные сестры? Кто отхлестал его крапивой? И почему на окнах…

Мысль оборвалась. Осененный дурной догадкой, он шагнул к окну, уже зная, что увидит. Высокие прямоугольники окон закрывали не шторы…

За стеклами шевелилось бескрайнее зубчато-зеленое поле.

Сержант подошел ближе и увидел нежно-голубое небо. Оно ютилось между верхним краем оконной рамы и крапивной нивой, узкое и испуганное стрекающим соседством.

– Твою бога мать… – сказал сержант, но не услышал ни звука.

Он понял, что потерял голос.

Сейчас это казалось наименьшей проблемой.

За окном раскачивались прямые стебли, листья перешептывались, сходясь рваными кромками, словно подыскивая себе пару. Растения были огромными – сержант никогда не видел такой высокой и разлапистой крапивы. Поле переливалось грязным, опасным оттенком зеленого, растекалось во всех направлениях взгляда, не оставляя место ничему – лишь голубому мазку над верхушками жигучки, – так обругивали крапиву сестры сержанта.

Сержант мотнул головой, застонал и, ковыляя и хватаясь за стены, вышел из палаты. Затемненный коридор вывел к дрожащей салатовой полосе. Через покосившуюся дверь, в которой не хватало одной доски, падал солнечный свет. Живым его делала крапива, подмешивая к желтому теплу зеленый колер. Сорняки нависали над крыльцом, будто остановленная неведомой силой волна.

Голова была тяжелой, как башня танка, и поворачивалась так же медленно, и в кабине невыносимо скрипело. Сбитым прицелом смерил он узкую прорезь между зданием и колючей враждебной стеной. Поле напирало, в нем ощущалась недобрая мощь. Листочки шевелились, шуршали, тянулись потрогать гостя.

«И кто же меня в гости-то позвал?»

Воспоминания ускользали, как лягушка из детских пальцев. Сестры, смешливые, бойкие, река, охота на жаб – лучше думать об этом, отдыхать в прошлом, как в гамаке. Пока не утихнет рев в ушах.

Госпиталь был двухэтажным, крытым бурой черепицей, – задирая подбородок, сержант едва удержался на ногах.

Боль ртутным комом стекла ото лба к затылку и повела назад. Показалось или впрямь затрепетало поле, ожидая, что тело рухнет в жгучую зелень?

Сержант отдышался и двинулся вдоль облупившегося фасада. Лицо неистово чесалось, зудела шея, и запаха стало слишком много, он проникал в освобожденные ноздри, горький, тревожный.

От госпиталя веяло запустением и болезнью, давней хворью, разъедающей не только пациентов его, невесть куда девшихся, но и само строение. И все же сержант предпочел держаться нагретого солнцем кирпичного бока. В босые ступни впивались мелкие камни. Подступившая крапива давала не больше метра прохода. Несколько раз ее волоски кололи левую кисть, обламываясь и пробираясь под кожу, обжигая человека своим соком.

До конца стены он дополз чуть живым, будто волок на себе мешок с картошкой. Торец здания смотрел в поле глазастыми своими окнами, и захотелось возвратиться в пустую палату, лечь на подушку, почувствовать щекой шершавую ткань наволочки и крапивную набивку. Спать, спать, спать…

«Не смей!» – одернул себя. Онемевший, потерявшийся. И пошел, скрипя зубами.

«Да что с ним станется, с Лёшкой нашим, – это голос деда в опаленном мозгу. – Живучий он».

Бабка слезы утирает, снует вокруг кроватки, сестры испуганные в дверях. Хочется обнять всех: не плачьте, не больно мне. Но больно, и рука мертво приросла к туловищу. Это десятилетний Леша на старую водонапорную башню полез посмотреть, правда ли под крышей знак есть, орел двуглавый, вытравленный на кирпичике. Двадцать метров вниз летел («Да не ври ты, – сестрин голос, – там и пяти не было»). Живучий.

– Знать, мама твоя, когда тебя носила, крапиву ела, – вздыхает бабка, – раз ты неугомонный такой. Ничего, крапива тебя и вылечит, вот поправишься, а бабушка розги крапивные смастерит, да так тебя, шалуна, отходит, сидеть не сможешь.

– Да он и так ни минуты не сидит, – дедово бурчание.

Слабая улыбка появилась на потрескавшихся губах сержанта. Вон что вспомнил, башню водонапорную, и царского орла под ее куполом, и бабушкины угрозы, и взволнованного, но бодрящегося деда, гладковыбритое лицо, васильковые глаза.

А что час назад было? Или сутки тому? Когда атака, свои, чужие, грохот, мертвый комбат, прыжок в пустоту? Кто подобрал, выковырял из-под трупов, заполнивших окоп? Приволок в заброшенный госпиталь, бинтовал, лечил?

Куда все подевались из этого странного места, пропахшего медовой болью, тягучим полем?

«Ау-у, ты, с веником! – закричал он мысленно. – Хоть ты вернись».

Снова угол, снова стена крапивы. Без зазоров, без тропинок и тайных ходов. Нависает над человеком и готова рухнуть в любой момент, смять зубчатыми лапами, и проглотить заживо, и переваривать вечно. Стебли, жалящие волоски, осиная злоба.

Сержант тряхнул головой и понял, что перестарался, когда голова свинцовой болванкой потянула к земле. Он упал на четвереньки, уперся костяшками в каменистую почву. Желудок вывернуло наизнанку, изо рта хлынула зеленая кашица. Взор мазнул по госпиталю. Сквозь слезы он увидел в окне второго этажа фигуру.

Женщина стояла, сложив руки на белом переднике. Глухое темно-серое платье и шапочка с красным крестом. Огромные глаза на суровом бледном лице. Плотно сжатые губы. Не молода, но еще не старуха, с пылающими, как упругие языки церковных свечей, зрачками, и сама как восковой столб в оконной раме.

Сестра! Сестричка!

Сержант сморгнул слезы, а с ними сморгнул и видение. Женщина исчезла, опустел квадрат окна.

Была ли она там вообще? Или все это – последствия контузии?

Он сплюнул зеленоватую слюну. Глотка горела огнем, исцарапанная, ужасно хотелось пить. Косясь на окно, он встал. Мешок с картошкой гнул спину.

Медсестра в старомодном платье. Почему воспаленный мозг создал именно такой образ? Почему не сестер показал ему зыбким миражом, не красавицу-комбайнершу Асю? Ни кого-то из их полковых сестричек, юных и русоволосых?

Значит, видел он ее уже где-то, жестокую линию губ, горячечный взгляд, темные круги вокруг глубоко посаженных глаз. И выбившийся из-под шапочки черный, с солью, локон, и черные туфли – откуда он знает про туфли? Капли крови на носках, низкий каблук, вонзающийся в мертвую плоть, потому что она идет прямо по трупам, по изуродованным дымящимся телам его товарищей, по их хрящам и костям.

Как по воде идет, легко, не колеблется свечное пламя ее узкой фигуры.

И окровавленный, полузакопанный в чернозем сержант видит медсестру, прямой силуэт на фоне закатного неба, и она приближается к нему. Чтобы забрать. Чтобы волочить по сотканному из трупов одеялу.

И, свернув за угол и очутившись у передней стены здания, сержант не вскрикнул лишь потому, что даже крик покинул его.

С четырех сторон госпиталь обступало бескрайнее поле, жгучие заросли, океан зеленого кипятка.

Продираться к ближайшей деревне?

Он был слишком истощен и нуждался в питье и пище. Мысль о том, чтобы свалиться без сил среди сорняка, покрыла изжаленные руки мурашками.

Пятясь, он вошел в госпиталь и захлопнул дырявую дверь. Поле наблюдало за ним через прощелину. И небо, прикушенное оконной рамой и верхушками стеблей, наливалось вечерней кровью.

Он постоял в полумраке, глядя на кусочек палаты в конце коридора. Часть сознания, истерзанная головной болью, просила поспешить в пропахшее крапивным духом помещение, лечь на койку и закрыть глаза. Спрятаться в утробе, исторгшей его в новый мир, и дождаться очередного рождения – на поле боя, в далекой деревне детства, где угодно… только не здесь.

В висках стучало и подвывало. «Надо привыкнуть к теням и исследовать дом», – решил сержант. И неожиданно понял, что привыкать необязательно. Из углубления справа от входной двери лениво вытекал голубоватый свет. Сержант шагнул к нему и увидел лестницу: на пятой от пола ступеньке стояла керосиновая лампа.

«Она оставила ее… она… женщина в белом переднике».

По венам заструился жуткий холодок, предчувствие стянуло кожу на затылке.

Он медленно – ноги болели от голода и ранения – поднялся по хрустящим сухим крапивным листом доскам и взял вазу из голубого стекла. Плафон ввинчивался в медную чашу, внутри дрожал испуганный огонек. Сколько лет этой вещице? Сержант вспомнил лампу у кровати отца, ее тусклый свет, пробивающийся сквозь шалаш газетного разворота, и снова едва не заплакал.

«Отставить! Соберись!»

С лампой в руке он продолжил путь к верхнему этажу госпиталя.

Здесь было довольно светло. На подоконниках просторного коридора горели другие светильники, некоторые имели абажуры из молодых сочных листьев. Окна покрывала корка грязи, и было непонятно, как сержант мог рассмотреть через их сальную поверхность хоть что-то. Или женщина смотрела на него из окна в противоположной стороне госпиталя?

Сержант заглянул в первую налево от лестницы комнату, во вторую, третью. Пусто – лишь груды тряпья и охапки крапивы.

Четвертое помещение он принял за перевязочную. Лампа осветила шкаф и стол, на котором лежали шины для вытягивания конечностей, темные полотенца, полосы ткани, платки, мотки веревки, валики и мочалки. В тазике под столом плавали размоченные водой крапивные лопухи, рядом стояли запечатанные крышками металлические барабаны для стерилизации. Валялись в углу резиновые сапоги, из которых торчало что-то серо-бурое по краям и белое, острое в центре.

Сержант шагнул было к шкафу, но передумал – вышел из перевязочной.

Он прислушивался и принюхивался, но здание пахло сорняком и пылью, а слух метался между голыми ступнями сержанта – от одного шага к другому, от одного к другому, от одного… к закрытой двери.

Сержант задержал сбивчивое дыхание. Ему показалось… нет, не показалось – за дверью кто-то стонал. Душа сержанта заплясала на нитях рассудка, будто хотела сбежать. Кто там, за дверью? Кто стонет?

Только сейчас сержант увидел кровавый след, тянувшийся от порога перевязочной к порогу, перед которым стоял он сам. Размышлять было поздно.

Сержант отворил дверь и ступил в чахлый свет коптилок.

На металлическом передвижном столе судорожно хрипела, постанывая, груда темно-красных лохмотьев. Он приблизился, с горестным разбухшим сердцем глядя на человеческий обрубок, на «самовар», как говорили об инвалидах без рук и ног. Культи несчастного были облеплены крапивными листами и обмазаны чем-то похожим на болотную тину; они хаотично подрагивали, словно пытались удлиниться рывком – вытолкнуть из ран новые ступни и кисти, голени и предплечья, локти и колени. Лицо увечного скрывала черная путаная борода, грязь и страдания.

В операционной пахло кровью, перед ее густым тошнотворным дурманом пасовала даже жигучка. Он исходил от толстого одеяла, бесформенно валяющегося слева от стола, там, где обрывался алый след. Сержант представил, как раненого тащат на второй этаж, тянут по ступеням в огромном шерстяном куле, – почему операционная не на первом? где фельдшер, который останавливал кровотечение? – и ему сделалось дурно. Так дурно, что он присел на корточки и застонал в такт «самовару», не замечая лужицу крови на пыльном полу и следы женских туфель с каблуком. Следы вели в глубь помещения.

«Обрубок, – вибрировала мысль, – ты тоже обрубок. Без семьи, без ребят, без войны…»

В дальнем правом углу операционной кто-то встал. Сержант скорее почувствовал это, чем услышал. Лоб и ладони мгновенно вспотели. Он поднял чугунную голову и увидел ползущую по стене тень.

Фигура сделала танцующий шажок – тень дернулась и разбежалась лоскутами по обшарпанной комнатушке – и замерла.

Длинное платье сестры было не серым, как показалось сержанту со двора, а коричневым; поверх белел передник и тонкие кисти, сложенные на животе. Волосы покрывал белый чепчик с алым крестом, а непослушная прядь – уголь и молоко – падала на левый глаз.

– Сестра… – Голос проклюнулся, вырвался подранком из раскупорившегося горла и напугал самого сержанта. Облегчения от встречи он не испытал, скорей, наоборот.

«Невесты Христовы… сестрички милосердия… нежные руки и голоса… но кто ты?»

– Идем, – сказала медсестра.

Ее голос был сухим и негромким, но в нем чувствовалась властность.

Не дожидаясь ответа, женщина прошла мимо сержанта (подол глухого платья коснулся его руки) и исчезла в дверях.

На столе заерзал калека, ржаво заскрипели колесики.

Сержант встал с колен и вывалился из смрада операционной.

Она ждала в конце коридора. Тут же исчезла, шагнув в помещение. В руке медсестры была оставленная сержантом лампа из голубого стекла.

Когда он зашел, она промолвила:

– Ешь.

Он осмотрелся, будто в бреду. Кухонный стол, дымящая в низкий потолок миска. Сержант опустился на табурет.

Его окутал знакомый запах. Густое темно-зеленое варево смотрело на него желтым зрачком половинки яйца и бельмом сметанистой горки, посыпанной мелкорубленой зеленью. Он взял ложку, сжал ее в кулаке.

Кухню тускло освещали две коптилки. Женщина задула лампу.

– Где я? – спросил сержант. – Что это за место?

– Ешь, – сказала медсестра; она стояла у засаленной печи: руки на животе, снисходительное безразличие в глазах.

– Как я сюда попал?

– Ешь, – повторила женщина, склонив подбородок на грудь. Красота ее лица казалась угрожающей.

– Кто вы? Почему на вас платье монахини?

– Ешь.

Он кинул ложку на стол, и она поскакала с оловянным трусливым протестом. Виски сержанта сдавил необъяснимый страх перед этой женщиной. Почему подле нее он превратился в мальчишку? Почему единственный демарш против кошмарной реальности – отказ от еды?

– Кто тот человек на столе? Что с ним случилось?

– С ним случился ты. Более молодой и здоровый. Полю нужен тот, кто может держать лопату.

– О чем вы говорите… полю… как это – полю?

– Ему нужно, чтобы ты копал. – Медсестра медленно подняла голову и повела взглядом по переплетению балок. – Да и мне не помешает помощь с крышей, местами она очень плоха.

Хотя дожди сторонятся этого места, – добавила она чуть позже.

Сержант хватал слова, как воздух. Их было много – больше, чем он рассчитывал после рубленых «идем» и «ешь», – но слишком мало для понимания. Он задыхался.

– Копал? Что копал? – Сержант вспомнил калеку в операционной, завернутый в крапиву обрубок. – Как мог копать тот несчастный?!

– С двумя руками это нетрудно, – холодно проговорила медсестра, – даже если на левой недостает пальца.

– Но у него нет… – Сержант запнулся.

Посмотрел на тарелку.

– О-о, – рот женщины округлился, к рдяным губам прижалась бледная кисть. Сержанту даже почудилась тень улыбки, мелькнувшая до насмешливо-удивительного «о-о». – Ты подумал?.. Нет, с тебя довольно и стрекавы.

Она убрала от лица руку и замолчала, глядя то на сержанта, то на тарелку. Словно мать, решающая докормить малыша или оставить голодным.

– Мина, – сказала она через минуту или две.

– Что?

Произнесенное медсестрой слово показалось чужим, сержант не мог найти ему место в странном разговоре.

– Прошлый копальщик. Я думаю, он ткнул в нее лопатой.

– Он подорвался на мине? – спросил сержант, желая получить кивок, подтверждение этой разумной версии, которую хотел стиснуть в объятиях. Мина, человек без рук и ног – такую правду война сделала понятной и близкой.

Медсестра кивнула.

– Ешь, – сказала она.

Сержант послушно взял ложку, точно успокоившийся малец, осознавший, что голос из подвала – лишь ветер, и погрузил ее в зеленый борщ. Желудок, наплевав на тревоги, сжался от предвкушения.

Горячее, живое растеклось по телу, обволокло. Он черпал с жадностью, глотал душистое варево, ложка звякала о дно тарелки. Ел громко, наслаждаясь, и дед, воскресни он и окажись здесь, отвесил бы оплеуху: «Не чавкать!»

Медсестра одобрительно наблюдала за процессом, и тень ее черным пламенем танцевала на стене.

Сержант забыл про калеку, про поле, про войну. В этом крапивном храме так легко забывать. И когда женщина жестом приказала следовать за ней, он пошел, не раздумывая. Веки слипались, желудок умиротворенно переваривал борщ. Крапива дышала за окнами единым гигантским легким, и занозистое дыхание усыпляло.

В коридоре он споткнулся, упал. Хихикнул виновато.

«Ты же понесешь меня, мама?»

Сестра поймала его за щиколотку и поволокла, словно он ничего не весил. Сержант расслабился, отдавшись длинным морозным пальцам, ощущению бегущих под спиной досок. Женщина повернула к нему лицо – не плечи, они были направлены вперед, а только голову. Кожа на шее собралась складками, хрустнул позвоночник. Белое лицо возникло над статной спиной. Глаза свирепо сияли.

«Она не человек», – прошмыгнула отстраненная мысль.

И сержант рухнул в сон.

Он видел палату, ту самую, в которой очнулся днем. Но теперь он был в ней не один. Десятки раненых возлегали на койках. Черты, искаженные невыразимым страданием. Мольба. Плач. Агонизирующие крики. Медный запах крови и кисломолочный – гноя.

Война, ее плоды, ее уроки. Апостолы ее и великомученики. Совсем еще дети – пацан с оголившимся мозгом под вставшей дыбом лобной костью, выдохнул, умер и опал на багровых тряпках.

Сержант искал взглядом сослуживцев, но не находил, не служил он в той армии, не воевал на тех фронтах. Форма у солдат была дореволюционная, времен империалистической войны. И доктор, ворвавшийся в палату, будто явился из прошлого. Бородка клином, пенсне, сюртук забрызган красным, и на щетинистых щеках подсыхающие разводы.

Санитары отдирали воющее мясо от коек, и внимание сержанта переключилось на женщину, медсестру, его немногословную кормилицу. Халат из бумажной ткани, глухой спереди, скрывал платье, и тот же непослушный посеребренный локон выбивался из-под шапочки.

Она помогала санитарам поднять человека с выжженным лицом, с предсмертным бульканьем из распахнутого рта. Доктор взял ее за плечо, сверкнул золотой перстень на его оттопыренном мизинце, крепкая рука доктора задержалась чуть дольше необходимого. Зрачки под пенсне сверлили медсестру. Что-то пробежало между ними, окровавленными и изнуренными, – электричество, тайна.

– Этому уже не помочь, – произнес доктор, а сестра посмотрела на его кисть, и пальцы доктора нехотя разжались. – Берите мальчика, – сказал врач.

До сержанта дошло, что мальчик – это он сам, невесть как очутившийся в чужом времени, может быть упавший с водонапорной башни. Его понесли к окну санитары со смазанными лицами, и в свете заходящего солнца он увидел поле крапивы. Но не то жгучее море, что обступило госпиталь в реальности (слово «реальность» становилось по-жабьи ловким и ускользающим). Сорняк едва достигал колен идущей по тропинке медсестры. Мимо двуколок с красными крестами, лошадок и медицинских фур петляла тропинка к серому одноэтажному зданию – еще одной больнице? И сестра ускорила шаг, оглядываясь на доктора.

«Она боится его, – подумал сержант, – этого интеллигентного врача, сошедшего с иллюстраций детской книжки».

Медсестра нырнула в серый дом, доктор поднялся за ней по ступенькам, похрустывая кулаками, – через поле, через грязное стекло, через десятилетия услышал сержант хруст пальцев, поскрипывание перстня о кожу. А потом все звуки пожрал драконий гул, и здание на той стороне поля превратилось в огненный пузырь.

А сержант проснулся.

Ему понадобилась минута, чтобы понять: боли больше нет. Головокружение, и шум в ушах, и накатывающая дурнота – все прошло, остался шрам ниже колена, тугой годовалый рубец. Не веря своим глазам, своему телу, он опустил штанину, потряс головой.

Пустая палата. Крапивные подношения по углам. Причудливые венки у изголовий коек и господствующий запах зелени. И безграничное поле за окном, это тоже осталось.

Медсестра ждала его у кромки жгучей нивы. Теплый ветерок теребил подол ее платья. Рядом, вбитая в землю, торчала лопата с насаженными на древко перчатками из грубой знакомой нити.

«Ему нужно, чтобы ты копал», – вспомнился вчерашний разговор.

Сержант вперил взор в безоблачное небо, голубой ситец со стежками птичьей стаи вдали. Его посетила уверенная мысль, что там поле заканчивается. Что птицы не стали бы летать над жигучкой.

– Как самочувствие? – спросила женщина, не удостоив своего пациента взглядом.

– Никогда не чувствовал себя лучше, – признался сержант. «И сильнее», – хотел добавить он, но не стал. Вместо этого сделал вид, что ступать ему еще больно, потянул ногу по пыли.

Покосился на окна второго этажа.

Всплыл в памяти обезображенный бедолага с листьями на культях. Предшественник.

– Он умер ночью, – прочитала медсестра мысли. И велела, отсекая расспросы: – Идем.

«Хорошо, – процедил сержант беззвучно, – я буду покладистым. Пока».

И, стиснув пальцы на древке лопаты, он шагнул за женщиной в поле.

Она шла впереди, сержант готов был поклясться, что четырехгранные стебли крапивы расступались перед ней, расступались, чтобы тут же сомкнуться, обжечь его, обвинить в неосторожности и наглости. «Ты здесь чужой!» – хлестко кричали растения.

Он морщился, но продирался вперед, не сводя глаз с коричневого платья.

«Кто же ты такая, если даже оно избегает тебя?»

В зарослях показалось что-то темное, большое.

«Серый дом!» – догадался сержант. Тот факт, что о месторасположении второго здания он знает из сна, уже не смущал привыкающий к безумию мозг. За стеблями вырисовывались руины, огрызки перекрытий, развороченные взрывом авиабомбы балки.

– Здесь были казармы для команды лазарета, – сказала женщина, не оборачиваясь, – для врачей и сестер милосердия.

Зашелестела молодая поросль над сгнившими досками, ветер зашептал в недрах развалин.

Сержант сплюнул коротким ругательством. Адресовано оно было равнодушному небу, и жалящим джунглям, и воронке в земле, свежей, но уже наполняющейся зеленым ядом, как чаша.

Мина, лишившая прежнего копальщика работы и создавшая вакансию для сержанта. Сколько тут еще мин? Сколько людей было до него и будет после? Он замешкался. Напоролся на крест, нимало не удивившись. Кладбищенская атмосфера госпиталя предполагала наличие погоста. Прямо в поле – в поле, растущем из могил.

Кресты были каменными, приземистыми, надписи на них давно стерлись. Под каждым крестом зияла яма. Количество ям превышало количество крестов: вся прогалина на пути сержанта была изъедена копальщиками, пленниками медсестры. Копья крапивы выстреливали из дыр, сержант представил мертвецов до того, как покой их был потревожен: сорняк, пронзающий скелеты, прорастающий из грудных клеток и глазниц.

Солнце заливало полуденным светом широкую поляну и метровой глубины кратер, на краю которого остановилась медсестра. В червивой сочной почве виднелись лоскуты истлевшей ткани и деревянный мусор. «Братское захоронение, – догадался сержант. – Саван и гробы. Незавершенная работа предыдущего копателя».

Он утер рубахой пот со лба. Солнечные лучи будто бы не задевали восковое лицо медсестры.

«Мертва, – подумал сержант, приняв эту мысль как должное. – Мертвое тело под глухими одеждами».

– Копай, – увенчанный острым ногтем палец шевельнулся на переднике. – Полю нужна еда.

Сержант представил, как здорово было бы пырнуть черенком лопаты бестию, разрубить пополам мыло ее плоти. Усмехнулся и хромоного спрыгнул в яму. Смачно пропорол землю железом. Ему понравилось ощущение пульсирующего в руках древка, работы собственных напружинившихся мышц.

Существо стояло в крапивной тени и наблюдало за ним.

И тогда сержант запел. Засвистел, замурлыкал под нос. Песни, которые пели ему сестры, с которыми шел он на уборку урожая, которые пел перед боем вместо молитвы. Привычный к сельскому труду, шуровал он лопатой – раз-два, и как один умрем, три-четыре, в борьбе за это…

Извлек берцовую кость в сухой паутине тлена. Под пристальным взором женщины положил ее на край ямы. Еще кость, еще. Череп с пулевым отверстием в затылке. Нижняя челюсть. Росла костяная коллекция, и медсестра щупала жадными пылающими глазами каждую находку, точно пыталась заглянуть в глубину.

Сержанта осенило:

– Это ведь не крапиве нужно, да? Это тебе нужно.

– Копай, – прошипели в ответ бескровные губы.

И он пел и копал, и небосвод темнел над поляной. С последним куплетом «Черного ворона» привалился к земляной стене. Рубаха вымокла. Ладони саднило.

– Довольно, – сказала женщина.

Он выбрался из кратера, ужаснувшись тому, как много костей нарыл. И как много осталось в земле. Хромая, пошел за хозяйкой. Усталое тело не реагировало на злобные укусы крапивы. Мысли об ужине отзывались урчанием в животе. Но ужин был забыт, когда блуждающий взгляд сержанта споткнулся обо что-то выпуклое, присыпанное землей. Он сверился с фигурой впереди и шагнул к крестам, к холмику в зарослях.

Убедился, что зрение не сыграло с ним шутку. И, прежде чем, старательно хромая, догнать сестру, прочитал полустертые цифры, высеченные на ближайшем кресте: «18… – 1…15».

Курей, судя по доносившемуся кудахтанью, медсестра держала в северной части госпиталя. Оттуда же принесла она терпкий, с травами, кипяток в ржавом чайнике. Пока сержант ел борщ, алчно глядела в окно. Так влюбленные девушки глядят со скалы на клинышек паруса: корабль ли суженого входит в порт?

«Нужно притвориться спящим, – подумал сержант, опуская голову на подушку. – Подсмотреть, чем она за…»

Дальше были сны. И поле смотрело в окна, как мечется по койке пленник.

Проснулся он с тяжелым колким сердцем. Такие красочные кошмары были для него в новинку. Лицо и руки покрывала холодная пленка пота.

Он содрогнулся в темноте, когда память вернула ошметки прерванного сна. Черную изломанную фигуру, зарывающуюся, точно червь, в разбухшую от дождя почву, и руки-клешни, взлетающие в серебре луны, и дикий истеричный вой: «Я найду тебя, даже не думай спрятаться в смерти!»

В кошмаре он кружил вороном над обгоревшей тварью, а она продолжала ввинчиваться в земную хлябь, крушить доски, раскусывать острыми зубами кости и пить костный мозг. «Не ты, не ты», – шипело существо, сплевывая серые обломки, кашицу из губчатых волокон, и изуродованное взрывом лицо медленно обретало плоть, мертвую, белую, злую. Сержант узнал медсестру. Его сердце – крошечное сердце птицы – стиснули зябкие пальцы ужаса, и тогда зловещее сновидение вытолкнуло его в затопленную ночью палату.

Но его разбудил не кошмар.

Крадущиеся шаги. Они звучали во мраке, едва различимые, частые, но настойчивые. Руки сержанта дрожали. Он сел на койке и подтянул к груди будто полые от бессилия колени. Пружины визгливо скрипнули, и на мгновение его желудок сжался, а дыхание застряло в горле.

Кто-то сновал по полу. Воображение выписывало жуткие фигуры, черные в черном воздухе, колышущиеся от гуляющего по палате сквозняка, – дверь, которая вела в коридор, прикрывала лишь простыня из крапивы. Все это время крошечный гость продолжал шнырять вокруг его койки.

«Крыса», – с вязким облегчением понял сержант, но когда грызун тонко закричал, – именно закричал, а не запищал или зашипел, – сердце копальщика ушло в пятки.

– Черт, – выругался он вслух. – Что тебе надо?

Глаза привыкали к темноте. Сержант уже видел более темный комок на фоне сереющего мрака и нить длинного хвоста. Крыса с легким топотом забежала под соседнюю койку, но тут же шмыгнула обратно, к спущенным на пол ногам.

Грызун поднял на человека мордочку и пискляво вскрикнул.

– Ты хочешь мне что-то показать? – невесело хихикнул сержант.

Крыса снова издала жутковатый звук и понеслась прочь. Она замерла у коридорной занавески и закрутилась на месте, резво постукивая коготками по доскам. Ожидая, но без крика, словно боялась разбудить хозяйку госпиталя.

Медсестру.

Сержант пошел за грызуном. Он крался вдоль железных спинок кроватей, касаясь их липкой ладонью. За нечеткими прямоугольниками окон покачивалось крапивное поле – опасные тени со своими кошмарными планами.

Он убрал ткань в сторону, освобождая дверной проем.

Проклятая крыса бросилась к лестнице, закрутилась волчком, ожидая, пока бесшумно двигающийся сержант достигнет ступеней. Сердце громко тикало, будто старые часы. Где сейчас медсестра? Где ее комната и спит ли она вообще? Зачем послала за мной хвостатого гонца?

Напряжение казалось невыносимым.

Крыса вертелась у первой ступени и попискивала, как и подобает животному: пищать, а не кричать, подражая человеку. Сержант догадался, что грызун просит взять его на руки. Крохи лунного света падали через выломанную панель входной двери, и глаза зверька маслянисто блестели.

– Ленивая гадина, – сказал сержант, он наклонился и схватил крысу за теплый, покрытый волосками хвост.

Раздался благодарный писк.

– Ну веди к мамочке.

Сержант поднялся наверх, испытывая странное чувство искаженного повтора. Снова лестница, снова тайна, снова вытянутая перед лицом рука – правда, сжимающая не лампу, а крысу.

– Куда? – спросил он на площадке второго этажа.

Повел грызуном направо. Ничего.

Налево. Крыса заверещала.

– Понял. Скажешь, возле какой двери остановиться.

Красные глазки согласно моргнули.

У двери в операционную – пи! – сержант понял, что ошибся. Крысу послал не призрак женщины.

Его позвал прошлый копальщик: калека, обрубок, кусок мяса на железном столе.

Разум сержанта залихорадило. Что, во имя Господа, хочет от него этот бедолага? Почему он еще жив? Жив ли? Или крыса – хитрый посланник десятка, сотни таких же тварей, желающих показать ему свое обглоданное лакомство, к которому они взбирались по ножкам с колесиками?

«Лампа, зажечь лампу…» Он похлопал по двери, по шершавой стене, будто надеялся найти там крючок с коптилкой.

– Заходи, – позвал «самовар» из операционной, – ну же.

Сержант сдавленно застонал. «Жив, жив… соврала мертвая тварь». Он боднул дверь, шагнул в непроницаемый мрак.

– Закрой, – просипел калека из темноты.

Сержант закрыл дверь, хотя не видел в этом смысла. Он ничего не мог рассмотреть и при лунном свете, продавливающемся через грязь коридорных окон.

Он бросил крысу на пол, отер ладонь о рубаху и стал шарить в темноте. Неожиданно вскрикнул. Комната поглотила его шокированный возглас, не вернула и чахлого эха. Во тьме он прикоснулся к жестким волосам на человеческом лице.

– Это моя борода, – хрипло сообщил обрубок.

Передвинутый стол стоял прямо напротив входа, в каких-то двух шагах. И пахло сейчас иначе: крысиный помет и крапива. Никакой крови.

– Тебе снятся сны, – сказал – не спросил голос, – ты слышишь прошлое поля.

Сощуренные глаза сержанта пытались сосредоточиться на проступающих контурах стола и ущербной фигуре на нем. В голове выли алые вихри.

– Это оно… – калека закашлял, – оно говорит… не с нами, но мы можем видеть, оно так живет.

– Оно?

– Поле. Крапива. Оно живет воспоминаниями… делится ими с кем-то…

– Я видел госпиталь, – сказал сержант, – как на него упала бомба.

– Да, так и было… Они все погибли. Но она не успокоилась и после смерти… смекаешь, она ищет его?

– Медсестра?

«Самовар» утвердительно прохрипел, харкнул.

– Кого она ищет?

– Врача, доктора в пенсне… у нее на него большие планы.

– Почему? Что он?.. – Сержант осекся, понял, вспомнил сон.

– То-то же… когда мужик делает бабе больно, не каждая упирается… нет…

– Она ищет его тело? Его кости?

– Да… но, боюсь, ей, то есть тебе и другим, кого она приведет после тебя, еще долго копать… поле постаралось, ему нужна эта мертвая женщина, которой нужен мужчина с лопатой… смекаешь?.. Поле использует медсестру, она тебя… боюсь, никто не счастлив, разве что поле, его копошащиеся в костях корни, но…

– Я не понимаю… что сделало поле?

Обрубок засмеялся. Это был безумный смех, который оборвался, словно задули свечное пламя, словно бывший копальщик устыдился своей бессвязной души.

– Оно разобрало доктора… растащило его по косточкам… спрятало, как подкидышей, в чужих могилах… в чужих скелетах. Каждый зуб отдельно, каждый сустав, каждое ребро. Поле знает, что сестра уйдет, когда закончит, и поле не хочет отпускать ее. Оно привыкло. Я видел это во сне, и ты увидишь, ты… она никогда не найдет своего мучителя…

Сержант отшатнулся от голоса, от посторонних воспоминаний. Его затошнило.

– Но у меня есть кое-что… есть… ближе, подойди ближе… я скажу тебе… скажу… мне уже ни к чему… ну же!

Сержант заставил себя приблизиться, наклониться к подергивающемуся сгустку. От калеки пахло мочой и гнилыми зубами.

– Перстень, я откопал его перстень… она не видела… я спрятал палец с перстнем в палате… под третьей койкой… ты найдешь… под ножкой… я…

За дверью заскрипели половицы.

Сержант до крови закусил губу и отступил к левой стене, хоронясь из мрака в еще больший мрак. Практически сразу дверь шумно отворилась от рассерженного сильного толчка. Это заглушило шаги сержанта.

В дверях стояла медсестра. Существо. Мертвец. Фигуру словно вырезали в грязном серебре коридора.

– Мои руки… – хрипел обрубок, – мои ноги… они чешутся… там черви, черви, черви!..

Сержант старался не дышать. Душу полосовали холодные когти страха. Медсестра шагнула в операционную.

– Достань их! Слышишь меня, дрянь, достань! Вырежи их, они едят мои ноги! Они плодятся в моих руках!.. Сука! Сука! Это все из-за тебя!

«Бедняга отвлекает ее, – понял сержант, – отвлекает, чтобы она не заметила меня и ничего не заподозрила».

По груди струился ледяной пот. Пальцы вцепились в штанины, вмяли ткань в линии жизни и судьбы.

Женщина смотрела на каталку, на увечного. От ее лица – сержант уже различал его черты – исходил неправильный, необъяснимый шорох.

В темноте раздались крысиные шажки. Верный хвостатый друг калеки семенил лапками – удирал из помещения. Не успел.

Существо бросилось на грызуна, упало всем телом на пол, и тогда шорох вырвался наружу. Его издавали зубы – обломки зубов, домыслил сержант, – во рту призрака. Они шевелились, терлись друг о друга, они разорвали зверька на части и окрасились его кровью.

«Боже…» – простонал сержант, надеясь, что имя Господа прозвучало лишь в его голове.

Отвращение помогло справиться с параличом.

Вдавив себя в стену, он стал медленно красться за спиной медсестры. Под вопли калеки вывалился в коридор. Лунное молоко скисало, окна подернулись серой предрассветной пленкой.

Сержант сбежал по предательски скрипящим ступеням. В палату, скорее! Третья койка. Он рухнул на живот. Померещилось, что она лежит там, во мраке, готовая растерзать пленника. Он зажмурился, а когда открыл глаза, чудище под койкой обратилось в ворох зеленых листьев. Перстень тускло мерцал: золото с желтоватой начинкой фаланги. Мысленно поблагодарив копальщика, сержант схватил украшение и вышел из палаты.

Медсестра стояла на лестнице. Тени щупальцами извивались вокруг ее узкого силуэта. На переднике алели свежие капли крови.

– Иди спать! – не терпящим возражения тоном сказала она.

– Прости, я хочу прогуляться, – ответил, поражаясь собственной наглости, сержант. То ли рассвет, то ли перстень в кулаке придали уверенности. Он хлопнул дверью, покидая госпиталь, и попятился к ниве.

Белое лицо всплыло в щели дверного полотна. Медсестра оскалилась. Между зубов застряли клочья крысиной шерсти.

– Пройдем, – прошептал сержант твари и окунулся в жигучку.

Добравшись до руин казармы, он понял, что листья не жалят его, а расступаются, позволяя идти. Создают тропку от госпиталя, от неукротимо настигающих шажков, к розовому ореолу на востоке.

– Тебе любопытно, – разгадал сержант настроение крапивы. – Я заинтересовал тебя.

У крестов он остановился. Пан или пропал.

– Эй, ты!

– Хватит, – рявкнула сестра, формируясь из серой мглы. Она смотрела на беглеца, как смотрят на нашкодившего щенка, и презрение ее пробудило в сержанте ярость, а ярость подавила страх.

– Есть части тела, – терпеливо произнесла медсестра, – которые не нужны, чтобы копать. Палец. Язык.

– Кстати, о пальце, – сержант выпростал к женщине руку. – Узнаешь? Эта цацка твоего жениха?

Она узнала. И закричала раненым зверем. Сержанта обдало смрадом ее пасти. Под порывом налетевшего ветра пригнулись к земле стебли крапивы.

– Лови! – Сержант швырнул перстень в сторону разрытых могил. Женщина бросилась за ним, мимо креста с обмылками дат «18… – 1…15».

«Ну же, – взмолился сержант, – пожалуйста!»

Ответом ему был оглушающий грохот. Мина, годами ржавевшая в своем гнезде, радостно взорвалась. Фигура сестры раскололась огнем и потонула в фонтане брызнувшей почвы. Выкорчеванные с корнем сорняки плеснули под ноги сержанта. И он побежал, тараня крапиву, принимая секущие плети. Боль подгоняла. Боль вела на восток, где вчера приметил он птичью стаю.

Обернулся возле братской могилы. Сердце ушло в пятки от увиденного. Медсестра преследовала его по пятам. Взрыв не убил ее – мертвые не умирают, мертвые ползут за живыми.

Она передвигалась на четвереньках, и раздробленные кости выпирали под черной кожей. Одежда свисала лоскутьями, вплавленная в горелую плоть. В ней не осталось ничего человеческого. Головешка, порождение ночного кошмара. Бесформенный оскальпированный череп зиял дырами глазниц. В них тлели раскаленные добела угли ненависти. И рот твари кривился, обнажая осколки зубов, которые непрестанно шевелились в гнилых деснах.

Сержант кинулся вперед, крича. Тварь приближалась, она дышала в затылок могильным ужасом. Зубы скрипели, а поле не кончалось, поле никогда не кончалось и…

…закончилось, вытолкнув беглеца. Простор обрушился на него, но проблеск надежды затмила паническая мысль: здесь, на лугу, ему негде спрятаться. Это конец.

Обреченный, он смотрел, как растет за стеблями изломанная тень.

«Зато умру не в чертовой крапиве», – подумал сержант и сжал кулаки, когда чудовище прыгнуло. На долю секунды оно зависло в воздухе, а потом сорняк потянулся к нему и схватил его за щиколотки. Сдернул обратно в темно-зеленый мир. И потащил. Медсестра противилась, выла, но четырехгранные листья облепили ее нежно, будто говорили: «Не сегодня».

«Ты найдешь себе нового копальщика, – говорили они, – мы готовы на что угодно, лишь бы ты осталась с нами, безумная, одержимая, мертвая. Сегодня мы не выпустим тебя, девочка, о нет, мы не позволим рисковать».

Поле волокло медсестру к госпиталю, передавая бережно от сорняка к сорняку. Исчезла ее рвущаяся фигура, а затем затих вой.

Сержант опустился на колени и простоял так минут пять, растирая по лицу зуд, улыбку по обветренным губам.

Встал, пошатываясь. Увидел дорогу и деревню вдали. Увидел, оглянувшись в последний раз, поле. Там, в спрятанном от посторонних глаз царском госпитале, несчастный калека ждал возвращения хозяйки, и самым жутким было то, что он, похоже, шел на поправку. А это значит, что и без рук и ног он будет копать могилы – зубами, если из обрубков не вырастут новые конечности, пучки крапивы для бессмысленной работы.

– Прости, – сказал сержант тихо и зашагал вдоль асфальтированной дороги. Прочитал надпись на придорожном щите. Слова были написаны на русском, но их значение ускользало: не знал сержант таких слов.

Он брел по обочине, свесив голову на грудь, а в окнах деревенских домов зажигался яркий, хранящий от чудовищ электрический свет.

Александр Матюхин

Дальние родственники

В то утро из кухни непривычно лился свет: желтые блики размазались по коридору и отражались от зеркала у входной двери.

Настя обычно просыпалась раньше родителей и первой нарушала ночную предрассветную тишину квартиры. Ей нравилось идти по темному коридору, будто сквозь остатки растворяющегося сна, и представлять себя персонажем книги вроде вампира из «Сумерек».

Она чистила зубы, когда услышала, как кто-то прошел мимо ванной, шаркая тапочками. Звуки были чужими. В семье никто не шаркал. Затем раздался слабый скрип, словно решили достать с балкона старый велосипед. До Насти донесся женский шепот:

– Эдик, ну я тебя умоляю!

Кто-то кашлянул.

Настя умылась и прошла на кухню, заранее приветливо улыбаясь.

Ночью должны были приехать какие-то дальние родственники. Папа нашел их через Интернет, когда полгода назад увлекся идеей собрать генеалогическое древо Пыревых. Родственники были то ли через бабушку мамы, то ли через племянника дедушки. Настя не сильно разбиралась. Папа с ними долго и радостно переписывался в социальной сети, а затем пригласил в гости на недельку.

– Вы с Сонечкой, кстати, ровесницы! – воодушевленно говорил он Насте. – Тебе тринадцать, и ей около того. Найдете общий язык. В парк Горького смотаетесь, Москву-реку покажешь, Кремль. Что там у нас еще есть интересного? Здорово же, правда? Вот так живем-живем и не знаем, что у нас родня по всему свету раскидана!

Настя не то чтобы сильно воодушевилась, но ей стало любопытно. В Москве они жили одни. Недавно умерла бабушка, больше никого не осталось, а тут вдруг новые родственники появились, как в сказке. Вдруг и вправду похожи? У Насти вон нос с горбинкой, а в светлых голубых глазах черные точки. Говорят, это генетическое, передается всем, с кем имеешь родство.

…На диване между холодильником и окном сидел, развалившись, пузатый коротконогий мужчина. У него были седые усы, свисающие вниз, как у казаков в фильмах, и короткие редкие волосы, тоже седые. Он закинул ногу на ногу (на левой ступне болталась тапка, а правая была вовсе без тапки) и поглаживал обнаженный живот. К слову, одет он был только в короткие шорты.

Настя сразу заметила, что правого глаза у мужчины попросту нет, – затянутая кожей глазница, испещренная тонкими белыми шрамами, пустовала. А левый глаз как-то странно закатился под припухшими веками и зрачком смотрел вправо и вверх. Разглядеть, есть ли в зрачке черные пятнышки, было невозможно. Настя бы и не решилась. Мужчина сразу ей не понравился. Было в нем что-то отталкивающее, как будто в чистую и уютную кухню забрался вдруг большущий таракан и развалился на диване, одним своим присутствием вызывая желание быстрее отсюда уйти.

Чуть поодаль, у стола, сидела в инвалидном кресле женщина – большая, бесформенная и рыхлая. Одета она была в потрепанный халат, который, казалось, готов был разойтись по швам от неосторожного движения. Настя несколько секунд не могла отвести взгляда от растекающихся по обнаженным рукам женщины выпуклых, набухших, вен темно-синего цвета. Инвалидное кресло у нее было такое же – большое, старое, разбухшее, покрытое то тут, то там кляксами шелушащейся ржавчины, с кривыми колесами.

Вроде бы должна еще быть Соня? Спит, наверное.

– Доченька! – с присвистом шепнула женщина, заметив Настю на пороге. – Зайка, ты, должно быть, Настенька, да? На папу-то как похожа!

– Вылитая, – равнодушным голосом произнес с дивана мужчина и почесал живот. – Красавица растет.

Настя поняла, что больше не улыбается. В ее представлении дальние родственники выглядели… немного по-другому.

– Заинька, родимая, помоги, пожалуйста, а? – продолжала женщина. – Тетя Маша хотела завтрак приготовить, а не получается. Дотянуться не могу. Высоко тут у вас. Где крупа гречневая, не знаешь?

Настя заметила, что на коленях у женщины лежит маленькая алюминиевая кастрюлька, в которой мама обычно варила крупу.

– Я уже все перерыл, – добавил мужчина. – У вас тут как это самое. Ничего не найти.

Гречка вообще-то стояла на видном месте на полке над плитой. Настя обогнула тетю Машу, достала банку, поставила на стол. От кресла или от самой женщины пахло старостью, пылью, влагой. Знакомый был запах. Год назад он просачивался под дверью бабушкиной комнаты и впитывался в стены квартиры, пока бабушка умирала. После ее смерти папа открыл все окна и вывез семью на дачу на два дня. Но, даже когда вернулись, Насте казалось, что в особо укромных уголках запах старости обитал и расползался. Его так просто не изжить. Раз поселился – то надолго.

Тем временем тетя Маша ухватилась за колеса кресла, напряглась так, что задрожали складки на руках и под подбородком, и с силой толкнула кресло вперед. Колеса заскрипели, зацепились за край половика и замерли. Тетя Маша напряглась снова – Настя разглядела взбухшие синие жилки на висках, – но коляска больше не двигалась.

– Ничего сделать не могу, проклятая инвалидность! – Голос тети Маши задрожал. – Ну кто же знал, что так все обернется, а? Ступай, доченька. Нечего на калек разных смотреть. Я тут как-нибудь сама разберусь. Дядя Эдик поможет. Он хоть и слепой, но кое-что видит. Не все у него трагедия забрала. Скажи только, где масло взять и спички. А дальше мы уж сами, привыкшие. Я ему, значит, говорю, а он делает. Так и живем. Одна без ног, второй без глаз. Ребенка еще растим хорошим человеком, стараемся.

– Давайте помогу… – пробормотала Настя.

Эти люди, казавшиеся минуту назад некрасивыми и неуместными на кухне, сделались вдруг совсем другими – несчастными, потрепанными жизнью, как халат на тете Маше. Даже стыдно стало. Вот так, не разобравшись, причесала всех под одну гребенку.

– Я сама, заинька, спасибо… – В голосе тети Маши чувствовались нотки робкого самоуважения, словно она хотела доказать, что справится, что не такая уж развалюха, как может показаться.

Она переложила кастрюльку с колен на стол, впилась пальцами в колеса, напряглась, толкнула и медленно подкатила к плите. Лицо ее раскраснелось и вспотело. Настя представила, как эта несчастная женщина будет сейчас возиться с готовкой.

– Все же давайте я, – она взяла банку. – Знаете, мне еще сорок минут до школы, быстро управлюсь.

Она действительно управилась быстро, приготовила гречку, заварила чай, намазала несколько бутербродов. Тетя Маша откатилась к дивану (вместе с ней исчез и запах, который тревожно лез в нос и постоянно возвращал Настины мысли к умершей бабушке), и они с дядей Эдиком смотрели на нее с благоговейным трепетом (вернее, непонятно было, куда смотрит дядя Эдик, потому что глаз его словно ощупывал потолок).

– Прелестница! – время от времени восклицала тетя Маша.

– Завидую, – говорил дядя Эдик безо всяких интонаций. – Когда-то и мы были молодыми, кровь с молоком.

По кухне разнесся аромат свежего чая, напомнивший, что уже все-таки утро, пусть и темное, зимнее, а за окном мороз, а в школе первые два урока – физкультура, которую Настя недолюбливала, потому что надо было прыгать через «козла» перед всем классом. Мысли о школе словно выдернули Настю из полудремы, она посмотрела на настенные часы и обнаружила, что выходить уже через десять минут.

– Мне надо бежать, – сказала она извиняющимся тоном. – Вроде завтрак готов.

– Спасибо, золотце. Радость мамина и папина! Совсем уже большая выросла, самостоятельная! – запричитала тетя Маша, елозя в скрипучем кресле. От каждого ее движения с кресла сыпалась на линолеум мелкая рыжая крошка ржавчины. – Я вот тоже так хотела, чтобы помощница в доме была. Как там говорят? «Сначала нянька, потом лялька». Да вот не дал Бог второго ребеночка. Да и первый… что я тебе рассказываю, солнышко. Беги в школу скорее, а то опоздаешь…

Ее причитания внезапно прервал дядя Эдик. Он будто бы что-то вспомнил и, поглядывая чуть вбок, на темное окно, где блестел размытый желток отражения лампы, сказал:

– А не принесешь ли дяде вторую тапку, а? В комнате забыл, теперь же не найду совсем. У вас не квартира, а лабиринт.

– Принесу, – кивнула Настя, подумав.

В бывшую бабушкину комнату она заходила нечасто. Вот уж где неприятному запаху было раздолье, и его оттуда никак не выветрить. Еще год назад все знали, что бабушка скоро умрет, и просто ждали, когда же это случится. Большую часть времени бабушка лежала на кровати, сложив руки на груди, смотрела в потолок обесцветившимися до бледно-розового цвета зрачками. Настя боялась подходить, потому что где-то в глубине души подозревала, что бабушка превратилась в вампира и набросится на нее, как только сможет дотянуться. Иногда, правда, приходилось помогать маме, и это были самые длинные минуты в Настиной жизни. Она старалась задерживать дыхание и не разглядывать умирающую бабушку, но все равно видела больше, чем хотела. Ей потом иногда снилось бабушкино лицо – худое, с выпирающими скулами и блестящим морщинистым лбом, с кожей цвета лимона, в синих пятнах. После бабушкиной смерти Настя долго боялась заходить в комнату, но постепенно страх сошел на нет, а вместо него осталось неприятное ощущение чужеродности, будто эту комнату отделили от остальной квартиры, изолировали, опечатали, оставив внутри запах смерти и старости, холодный ветер, сохнущие в вазе цветы и старые книги с обтрепавшимися корешками. Кажется, даже мама нечасто туда заглядывала, быстро смахивала пыль и плотно закрывала за собой дверь.

Сейчас комнату освещал слабый свет настольной лампы. Он очерчивал круг возле кровати, выхватывал краешек старого стола и обои в синюю полоску, а остальную комнату погружал в еще более густую темноту. На краю кровати сидела девочка примерно одного с Настей возраста. Одета она была в какую-то растянутую застиранную майку непонятного цвета и в трико с пузырями на коленках. Длинные волосы небрежно заплетены в две косы. Девочка, не замечая Настю, разглядывала деревянные квадратики многочисленных иконок, которыми была обклеена стена над столом.

Бабушка, будто заядлый коллекционер, покупала иконки каждую воскресную службу и приклеивала их одну к другой, в несколько рядов. Может быть, надеялась собрать из них общую картинку, как мозаику, или вкладывала в этот процесс какой-то только ей ведомый смысл. В любом случае, процесс был не закончен. Когда бабушка слегла, иконки больше никто не покупал и не клеил. На стене висело четыре ряда по десять иконок и еще один ряд с тремя. Настя часто смотрела на них, пока мама меняла бабушке «утку».

– Привет, – поздоровалась Настя.

Девочка повернулась, настороженно сверкнула взглядом. У нее было красивое лицо: тонкий подбородок, аккуратный носик и щеки в веснушках.

– Меня Настя зовут. Я так понимаю, мы родственники. Ты ведь Соня? Меня твой папа попросил тапку ему принести. Потерял где-то…

Соня спрыгнула с кровати, выудила из-под стола тапку и ловко бросила ее в сторону Насти. После этого вернулась к разглядываю иконок, не проявляя больше интереса.

Настя потопталась на пороге, испытывая неловкость, потом вернулась на кухню, отдала тапку и пошла собираться в школу.

Ее не оставляло ощущение странности и нелогичности происходящего. Словно что-то с утра пошло не так, как должно. Что-то изменилось.

Вернувшись в обед, Настя застала папу за уборкой.

Папа выглядел необычно. Он был одет в костюм, в котором ездил на работу, вот только брюки закатал до колена, а рукава рубашки – до локтя, надел тапки поверх носков, хвост галстука же закинул за спину. Пиджак его висел на двери в туалет, там же лежала сумка с ноутбуком, словно папа собирался уходить, но внезапно передумал и решил прямо сейчас, не откладывая, прибраться.

Папа тщательнейшим образом вымахивал щеткой из щелей и углов грязь и даже вроде что-то подпевал себе под нос. В воздухе резко пахло чистящими средствами, в лучах солнца метались встревоженные пылинки.

– Дочурка, ты вовремя! – протрубил папа. – Выкинь мусор, пока не разулась!

У двери стояло три пакета, набитых под завязку разным хламом. Настя разглядела старый фарфоровый чайничек с отбитым носиком, который пылился в шкафу лет, наверное, пять. Там же лежали какие-то папины книги, журналы, тряпки.

Из кухни дыхнуло жареным – отворилась дверь, выглянула мама. Она тоже была одета в костюм. В правой руке держала лопаточку для перемешивания, а в левой солонку.

– Зайка, купи хлеба заодно, – попросила она. – Хлеб закончился, представляешь? Гостей накормить нечем.

Мама выглядела растрепанной и взъерошенной. Взгляд ее блуждал по коридору, ни за что не цепляясь. И вообще, то, что мама взялась готовить, было еще более странно, чем папина уборка, потому что она давно этим не занималась, предпочитала заказывать еду через Интернет. Хлеб потому и закончился, что его никто не покупал.

– Вы почему не на работе? – спросила Настя, топчась на пороге.

– У нас же гости, – ответил папа и провел щеткой по потолочному плинтусу. – А тут грязища какая, посмотри! Стыдно же!

– У тети Маши аллергия на пыль, – пояснила мама, разглядывая солонку в руке, словно только что ее увидела. – А у нас, если честно, давно генеральной уборки не было. Запах этот, гнилой, снова появился. Ну и решили заодно…

– Чего стоишь? Мусор сам собой не выкинется, – перебил папа, елозя щеткой под потолком, как заведенный.

– Сейчас час дня и вторник, – буркнула Настя. – Какая уборка? Мне уроки делать надо.

– Тетя Маша чихает, – ответила мама растерянно. – Аллергия разовьется, совсем тяжело станет. И потом, ты принюхайся. Как будто бабушка, прости господи, объявилась.

Мама исчезла за дверью в кухню, оставив шлейф разнообразных сочных запахов вперемешку с поднятой кругом пылью. А затем Насте действительно показалось, что сквозь этот круговорот пробивался и старый бабушкин запах. Тот самый.

Когда мама позвала обедать, Настя сидела в своей комнате и прислушивалась к новым звукам, наполнившим квартиру. Из-за стены как будто постоянно кто-то мычал. По полу в коридоре скрипели колеса инвалидного кресла. Шаркали тапочками. Кашляли. Дядя Эдик о чем-то разговаривал с папой. Были слышны фразы вроде: «В „Одноклассниках“ полно родственников, я тебе пачками их найду!» или «Мне, знаешь, тоже свой бизнес хотелось. Вот если бы не глаза проклятые…» и еще «Стеснять, конечно, не будем. Мы как мышки…»

Однако же, как мышки, они себя не вели. По квартире разнеслось хрипловатое тети-Машино:

– Эди-и-ик! Отстань от человека! Видишь же, уборкой занят!

Мама заглянула в комнату, Настя заметила, что ее красивый костюм серого цвета помялся, на вороте расцвели капельки жира, пуговка под горлом оторвалась. Мама выглядела уставшей и растерянной.

– Как ты? – спросила она.

– Странные они, – кивнула Настя. – И вы тоже.

– Это потому, что гости, с непривычки. Потерпи пару дней, проводим – отдохнем. Так всегда бывает.

Вообще-то, когда приезжал папин двоюродный брат из Владимира, родители так себя не вели. Об уборке речи не шло, еду все равно заказывали в Интернете.

– В общем, приходи кушать, я уже накрываю. – Мама поправила воротничок и исчезла за дверью.

Настя вышла через несколько минут и тут же увидела в коридоре Соню. В руке она сжимала квадратик иконки. Отодрала от стены, что ли?

– Ты зачем это сделала? – спросила Настя, подходя ближе. – Нельзя так! Это же не твое!

В порыве вспыхнувшей злости она подхватила Соню под локоть и завела в комнату. Пахло тут неприятно, даже несмотря на открытое окно. Занавески елозили по полу и вздувались от порывов ветра. По полу гулял сквозняк.

На месте отодранной иконы в выцветшем квадратике обоев блестели капельки рыжего высохшего клея. Еще одна иконка лежала на столе, а вокруг нее были расставлены игрушки. Но что это были за игрушки? Настя таких никогда не видела. Какие-то резиновые животные, все старые, грязные, с облезшей краской – кто без глаз, кто без носа. У медведя были оторваны или даже отгрызены уши. У лисы вместо глаз – две дыры с черными кляксами, будто от ожогов. Сидела еще кукла-девочка в блеклом платьице с обтрепанными краями. Редкие каштановые волосы у куклы лезли пучками, правой руки не было вовсе, а рот оказался нарисован красным фломастером.

Злость как-то сразу пропала. Настя посмотрела на Соню и увидела, что та прижимает иконку к груди. В глазах блестели слезы. Перед Настей стояла маленькая бедная девочка, одетая в грязные и мятые шмотки, как будто с цыганского рынка. Ногти вон нестриженые, подбородок в прыщиках, косички лохматые, заплетены кое-как. Никто ею не занимается. Да и кто смог бы? Тетя Маша из кресла, наверное, лет десять уже не вставала.

– Это твои игрушки? – спросила Настя, испытывая внезапно нахлынувшую жалость.

Соня кивнула, осторожно подошла к столу, взяла куклу. На Настю таращилось пластмассовое лицо с трещиной по диагонали от лба до подбородка. Нарисованные губы растянулись в улыбке, но это была совсем не радостная улыбка.

– И у тебя других нет?

Соня покачала головой, вернула куклу на место и рядом положила иконку. Насте стало совсем неловко.

– Давай покушаем быстро, и я тебе нормальные косички заплету? – предложила она, подумав. – Сделаем из тебя принцессу, идет?

Соня оживилась и торопливо закивала, наверное, чтобы Настя не успела передумать.

Вдвоем прошли на кухню, где за столом их уже ждали.

Во главе стола, где обычно сидел папа, развалился почему-то дядя Эдик. Тетя Маша откатилась к окну и поглядывала на улицу, будто кого-то высматривала. Мама переоделась в домашнее. Папа все еще сидел в рубашке с закатанными рукавами.

Столько домашней еды Настя не видела давно. На тарелке дымилась вареная картошка с маслом, лежали куски жареного мяса, в плошках были выставлены салаты (оливье и еще какой-то, тоже с майонезом и вареной морковкой).

– А это мы холодец из дома привезли! Неделю в поезде катили! – Дядя Эдик кивнул куда-то в сторону. Холодец лежал большими влажными ломтями в стеклянной миске в центре стола. – И еще коньяк наш, дальневосточный! Первый сорт! Слышал, бабушка ваша коньяк любила, да? Я, стало быть, в нее пошел!

В подтверждение слов от потряс над головой бутылкой коньяка, хрустнул отворачиваемой крышечкой, налил себе в рюмку, потом жене и вопросительно мотнул головой в сторону Настиных родителей.

– Мы не пьем, – робко улыбнулся папа.

– В наше-то время? Даже за родственников?

– Оставь их, Эдик, – буркнула тетя Маша. – Чего пристал к людям? Они тебя кормят, поют, а ты лезешь. Хочешь пить – пей. Подай лучше салата вон того, с креветками.

Дядя Эдик вздохнул, пробормотал:

– А ведь из самого Владивостока тащили… – и опустошил рюмку в два глотка. Кадык его заходил ходуном, щеки покрылись красными пятнами.

– Эх, где же моя молодость? – произнес он осипшим голосом. – Думал, как-нибудь приеду в Москву, прогуляюсь по Красной площади, в метро спущусь, на Ленина посмотрю. Все эти мечты, знаете? Когда здоров и молод, кажется, что столько всего можно успеть. Но человеческая жизнь хрупка. Один неосторожный шаг – и все к черту, все к черту.

Он налил себе снова полную рюмку. Спохватился, подал тете Маше тарелку с салатом и тоже рюмку с коньяком. Настя с интересом наблюдала, как тетя Маша ловко пристраивает все это у себя на коленях.

– Спасибо дорогим хозяевам за гостеприимство! – сказала она приглушенным, торжественным тоном, от которого сразу захотелось встать. – Мы это, конечно же, ценим и любим. Как хорошо, когда находятся такие вот замечательные родственники! Жить сразу становится лучше, знаете, радостнее. Вот бы еще Мариночку из Сыктывкара найти, тетю твою родную. И Толика из этого, как его, Новороссийска. Умер уже, наверное, так и не узнал, какие хорошие люди живут в Москве…

Кажется, тетя Маша всплакнула. Настины же родители, смущенно улыбаясь, принялись заверять, что они тоже очень рады, что в современном мире давно забыли про сплоченность семьи, про традиции, что страшно же жить вот так, разобщенно, на белом свете.

– Обязательно найдем Мариночку. И Толика найдем, который умер, – бормотал папа, то и дело стирая пальцами пот со лба. В кухне было жарко от такого внезапного многолюдья.

– Вот за это и выпьем! За воссоединение! – Дядя Эдик опустошил третью, несмотря на то что до вечера было еще далеко.

Под звон вилок и ложек завязался разговор.

– Семья! – говорил дядя Эдик, выуживая из миски пальцами скользкую оливку. – Это важное, это первое, значит, чего надо беречь! Я Маше всегда говорю, что хоть в лепешку расшибусь, а семью сохраню. Я ведь какой был? Маш, какой я был в молодости, а?

– Кобель, – хохотнула тетя Маша.

– Неправильную, значит, жизнь вел. Выпивал много, да. А кто не выпивал в те времена? Женщинам нравился. Это у меня сейчас проплешина и глаз нет, а лет двадцать назад я – ух! – я знаете как всем нравился? А потом решил – семья, и ничего нет важнее… Пришел как-то домой и говорю, мол, Маш, я с тобой навеки!

– Я же, дура старая, и поверила, – снова хохотнула тетя Маша. – Из кресла встать не могу, а доверчивая до безобразия! Такая вот на всю головушку… поэтому плохо и живем, – добавила она. – Всякий нас хочет обмануть, со света сжить. Никто слова доброго не скажет. Все время обман и злость. Эдичка работника нанял, чтобы плитку в доме положить, а тот ему в глаз вилкой. Вы представляете? Прямо в глаз!

Насте хотелось послушать историю про вилку и работника, а еще в тарелке оставалась вкусная котлета, но тут кто-то подергал ее за рукав. Рядом стояла Соня и смущенно улыбалась.

– Косички? – вспомнила Настя.

Соня кивнула.

– И вот, значит, я ему говорю, ты что это делаешь с плиткой? Кто же ее так кладет?.. – распалялся дядя Эдик. Красные пятна расползлись у него по лицу и шее.

– Ладно, пойдем. Обещала ведь.

Они вышли из кухни в прохладу коридора. Линолеум все еще был влажный после папиной уборки. Вяло кружилась пыль.

На пороге детской комнаты Соня остановилась, заглядывая внутрь, словно не решалась войти. Настя никогда не думала, что кого-то ее комната может удивить или испугать.

Комната как комната, ничего особенного. У стены кровать, рядом зеркало со столиком, с противоположной стороны шкаф, полки с игрушками и книгами. Стол с компьютером. Ковер мягкий, на нем удобно лежать, когда ничего не хочется делать. Мягкий свет скользит сквозь занавески, оставляя на ковре пятнышки непрозрачных узоров.

– Ты чего? Вон стул, садись перед зеркалом. Сейчас я расческу найду…

Соня робко зашла, но направилась не к столу, а к полкам с игрушками. На самом видном месте стояла кукла Белла из «Сумерек», рядом несколько кукол из коллекции «Барби», там же лежал старый плюшевый мишка с потрепанной мордой и одним глазом. Насте было жалко его выкидывать.

Соня протянула руку к мишке, повернулась и вопросительно посмотрела на Настю. В Сонином взгляде было столько робости, что Настя почувствовала, как снова разрастается в душе тугой комок жалости. Разве может быть в жизни так, чтобы дети не могли себе позволить поиграть в игрушки? Она вспомнила те подобия кукол, что стояли на бабушкином столе вокруг иконки. Ужасное зрелище.

– Конечно, бери.

Соня взяла медведя, прижала крепко к груди, уткнувшись подбородком в мягкую плюшевую голову, а затем улыбнулась, широко, радостно. Губы ее разошлись, обнажая редкозубый рот без языка.

Сначала Настя решила, что ей показалось, но Соня продолжала улыбаться, и было видно, что языка у нее действительно нет. То есть совсем, как будто и не было.

А потом Настя вспомнила, что до сих пор не услышала от Сони ни одного слова.

– Ты… немая? – спросила она.

Соня кивнула, продолжая прижимать медведя к груди, как самое ценное сокровище в жизни.

Жалость растеклась по телу подобно киселю, делая сознание мягким и податливым.

– Знаешь что? Забирай его себе насовсем. Я тебе сейчас еще кое-кого найду. Тоже хорошего. У меня много – хватит. Выкинешь этих своих резиновых животных и ту дрянную куклу с трещиной.

Настя заторопилась, полезла в шкаф, перерыла старые коробки с игрушками, выудила трех кукол Winx, которыми давно не играла, и протянула Соне.

– Забирай. Твои. Подарок.

А когда Соня непонимающе вылупилась большими голубыми глазами, Настя взяла ее за плечи и повела к стулу.

– И еще косы сейчас заплетем. Будешь первой принцессой в городе, обещаю!

В конце концов она действительно почти сделала из Сони принцессу: заплела косы, нашла что-то их своих старых вещей, переодела. Настя чувствовала, как становится легче и приятнее на душе. Помогать другим – это ведь всегда хорошо.

Соня была щупленькой девочкой, ей подошло платье, из которого Настя выросла год назад. На ноги надела белые носочки и сандалии. В таком виде провела Соню на кухню, где продолжался затянувшийся обед.

Дядя Эдик, подсев к папе и панибратски приобняв его за плечо, говорил:

– Ты подумай, брат, какие перспективы! Сейчас вас двое на всю фирму, а тут третий, да еще родственник. Ну кому доверять, как не близкому человеку? Я же много чего умею, я до того, как зрение потерял, шабашил по области. Тарелки спутниковые могу ставить, батареи менять, кирпич класть. Ты же принтеры эти, новые, продаешь, да? Так вот я научусь настраивать! Свои всегда в приоритете, знаешь?..

Папа кивал с виноватым видом, втянув голову в плечи, и торопливо жевал бутерброд с колбасой и сыром, словно это был последний бутерброд в его жизни.

Когда девочки появились на пороге, разговор прервался.

– Какая красота! – Тетя Маша тут же расправила большой потрепанный платок в цветочек, будто это был лоскут от ее халата, и стала в него рыдать.

Дядя Эдик вскочил и предложил поднять тост за прекрасную семью и душевных родственников.

– Кто бы нас еще в гости позвал? Правда, Маша? – говорил Эдик, разливая остатки коньяка по рюмкам. – Вот думаю плюнуть на все и начать с чистого листа. А что? Устроюсь на работу, комнатушку сниму где-нибудь в Подмосковье, заживем хотя бы перед смертью как нормальные люди. Что, Машенька, думаешь? Сможем? Добрые люди помогут – тогда и мы справимся!

Тетя Маша отмахивалась и рыдала. На ее коленях тряслась тарелка с холодцом.

Дядя Эдик выпил, достал из нагрудного кармана сигарету, ковырнул пальцами форточку, закурил и пустил струйку дыма в морозную синь.

– Если у нас каждый родственник такой, то остается только радоваться. Ну ничего. Мы всех пригласим, всех соберем. Устроим пир на весь мир! А? Хорошо же будет! Все это ваше генеалогическое древо в одной квартире! Компьютер дадите человеку? Я вам мигом найду кого надо. Серьезно говорю. Это как два пальца…

Видимо, когда дядя Эдик выпивал, он становился чрезвычайно болтлив. Слова лились из него, как вода из крана.

– А вы надолго к нам? – спросил папа, перебивая.

Дядя Эдик склонил голову так, чтобы молочный белок единственного глаза уставился точно на папу. Затянулся, выпустил дым двумя струйками через нос, потом затушил сигарету о ладонь и выбросил бычок в форточку.

– Мы, если напрягаем, можем хоть сейчас уехать, – пробормотал он тихим и извиняющимся тоном. – Дело ведь не во времени, а в отношении. Так бы и сказали прямо. Не вселяли надежду.

– Эдик, прекращай, – буркнула тетя Маша.

– Обед затянулся, – продолжил он. – Пора и делами заняться. Пойдем, Машенька. Надо билеты на обратную дорогу забронировать. Если, конечно, добрые люди поделятся компьютером.

Он вышел первым, за ним, натужно скрипя колесами и оставляя шлейф мелкой ржавчины и неприятного запаха, выкатилась тетя Маша. Соня же сгребла в охапку подаренные игрушки и попятилась к дверям спиной, поглядывая с опаской то на папу, то на маму с Настей.

В кухне какое-то время все молчали. Было слышно, как по коридору кто-то ходит, скрипят колеса, шумит в ванной вода.

– Извинись, – внезапно бросила мама, и лицо ее налилось красным. – Ляпнул глупость – сходи и извинись. Люди к нам в гости приехали бог знает откуда, а ты такое городишь. Сколько хотят – пусть столько и живут. Родственники же.

Папа шумно выдохнул, поднялся и скрылся за дверью. Что-то он там бубнил – не разобрать. Потом раздался скрипучий, каркающий смех тети Маши, а дядя Эдик звонко и отчетливо сказал:

– Холодец завтра чтобы обязательно…

– Мам, – шепнула Настя (почему-то ей показалось, что лучше прошептать). – Мам, все же они какие-то странные, да?

– Жизнь потрепала, – ответила мама. – Жалко мне их. Хорошего в жизни, наверное, и не видели.

Настя вспомнила Сонины игрушки и согласилась. Все люди разные. И у всех по-разному складываются судьбы.

На следующее утро началась какая-то суета.

Настя проснулась от громкого шепота тети Маши, доносившегося из коридора:

– У вас из-под подоконника дует. Соня, доча, лежит головой к окну. У нее же будет менингит! А матрас? Вы видели этот матрас? Я на нем вторую ночь ворочаюсь, места себе не нахожу. Пружины в бок, все эти ямки, бугорки, вата лезет… представляете, как мне нелегко с моим-то радикулитом? А еще у меня же щитовидка! Кости ломит, значит, одышка, сердце стучит бешено! Эдичка меня с одного бока на другой перекладывает, чтобы я не задохнулась, а я ведь из-за этого и уснуть не могу. Два часа ночи – не сплю! Три часа – не сплю. И пружина какая-то надоедливая прямо в бок!

Ее шепот перебивал голос мамы, извиняющийся и пристыженный:

– Вы, главное, не переживайте. Бывает. Давайте мы вас на пару денечков к нам переложим, а сами в бабушкиной комнате ночевать будем. Это несложно.

– Я и не переживаю. Просто спала плохо. У меня же йода не хватает. Вот так лежу ночью, все свои болячки вспоминаю и за голову хватаюсь. Как я еще живу-то на этом свете? Не хочется вас беспокоить, но этот матрас и эти щели в окнах меня убьют. Как бабушка тут жила? Не понимаю. Стеснялась, наверное, сказать.

Насте не хотелось вставать, тем более до звонка будильника оставалось полчаса. Она прислушивалась к суете за дверью и пыталась представить, что там происходит.

Вот чьи-то шаги. Это наверняка папа переносит белье из одной комнаты в другую.

Вот скрип колес, напряженное тети-Машино: «Ой, прости, не заметила. Я такая неловкая в этой коляске».

Тяжелая поступь. Что-то несут. Дядя Эдик сонно бормочет: «Ты, это, про работу подумал? Я не настаиваю, но пока фитиль не перегорел… сечешь?»

Тетя Маша продолжала жаловаться на сквозняк и матрас, но уже не шепотом, а в голос, с всхлипываниями. Мама что-то бормотала, оправдываясь.

Приоткрылась дверь в детскую, хлынул яркий коридорный свет, резко очерчивая тени. На пороге стояла Соня, прижимающая к груди медведя. Позади нее Настя разглядела грузный силуэт тети Маши в коляске.

– Заходи, деточка, не стесняйся. Поспишь пока здесь. Настенька же не против, да? Настенька хорошая девочка у нас.

– Это на пару дней, – донесся из коридора уставший мамин голос. – Матрас надуем. Папа с балкона уже принес!

Настя села на кровати, поджав колени, разглядела испуганное Сонино лицо, словно та не ожидала оказаться вдруг с утра в чужой комнате. Дверь за спиной Сони закрылась, голоса удалились. Кажется, тетя Маша обсуждала с мамой, что надо приготовить на завтрак («У Эдика изжога, ему мясо, знаешь ли, нельзя. Я ему обычно индюшатину отвариваю. Бульон посолить, поперчить – вот тебе и ужин…»).

Соня испуганно поглядывала на Настю. На ней были розовые потрепанные штанишки и маечка, заплетенные вчера косички растрепались после сна. В общем, она снова не слишком-то была похожа на принцессу.

– Проходи, – кивнула Настя сонно. – Я сейчас в школу, так что можешь на моей кровати поспать. Компьютер не включай, а игрушки бери какие хочешь. Только на место ставь, хорошо?

Соня серой мышкой проскользнула к столу и там и затихла, поглядывая на Настю.

Из-за двери загремело раскатистое:

– Ох-ох! Картошка-то вчера на растительном масле была, да? Желудок, думаю, чего так закрутился? Предупреждать же надо, хозяева дорогие!

– Это у него проблемы, я же говорила, – донесся голос тети Маши. – Жареное нельзя, масло тоже. Я ему котлеты на пару делаю. И молоко ваше пастеризованное не пьет, не переносит. Надо натуральное найти. Есть у вас тут поблизости фермерские магазины? В Москве же не все продукты еще генно-модифицированные?..

– У вас всегда в семье так шумно? – спросила Настя.

Соня кивнула. Настя заметила, что в кулачке у нее зажата еще одна иконка.

Наверное, просто надо привыкнуть, подумала Настя и отправилась умываться.

Никуда родственники через два дня не уехали.

Выяснилось, что у дяди Эдика открылась какая-то старая язва, а с такой болячкой лучше даже из квартиры не выходить.

Родители накупили лекарств, потому что чувствовали вину за произошедшее. Мама теперь готовила исключительно диетическую еду, холодильник наполнился индюшатиной, рыбой, киселем, а на кухне возле микроволновой печи появилась новенькая мультиварка.

Дядя Эдик целыми днями лежал на диване в зале, пил кисель и обезжиренные йогурты и копошился в Интернете через мамин ноутбук. Тетя Маша же, скрипя колесами, ездила по квартире и просила вывезти ее на прогулки, подышать свежим воздухом.

– Душно у вас, – говорила она. – Топят так, что кислорода не остается. У меня спина потеть начинает.

С утра родители на несколько часов убегали на работу и быстро возвращались обратно, потому что надо было готовить, прибирать, вывозить на прогулки тетю Машу и искать новых дальних родственников, которых с легкой руки дяди Эдика оказалось как-то слишком много.

Когда папа появлялся на пороге зала, дядя Эдик спрашивал:

– Ну что, вакансии для рукастых подвезли? – и хохотал с присвистом, будто не было на свете смешнее шутки.

Настя же занималась Соней. Девочку было искренне жаль. Мало того что немая, так еще и без игрушек и нормальной одежды. Бродит по комнатам, будто призрак, с иконками в руке и с мишкой под мышкой. Худющая, бледная, с острым носиком.

Настя после школы водила Соню на Красную площадь, в ГУМ и в парк Горького. Потом катала на каруселях и угощала медовыми пряниками. Во взгляде Сони зарождалась такая искренняя теплота, что Настя радовалась не меньше и забывала обо всех неудобствах, которые поджидали в квартире.

– Еще я тебя в метро покатаю, по Кольцевой! – говорила она. – Там станции объявляют разные знаменитые актеры. Будем их угадывать, ладно?

Соня кивала, а потом нежно дотрагивалась до Настиной руки, будто в знак благодарности.

Об этом прикосновении Настя начисто забывала в школе. За пределами квартиры вся ее жалость куда-то пропадала. Сидя на уроках, Настя отстраненно думала о дальних родственниках, представляя их выдуманными второстепенными персонажами, которые появились в ее жизни на короткое время и скоро исчезнут, стоит перелистнуть несколько глав. В Настиных фантазиях почему-то эти персонажи были отрицательными. От них воняло смертью, они причиняли неудобства, а помыслы их были черными и гнилыми… вот только Настя никак не могла понять, почему она так думает. Не хватало какой-то детали, мелочи.

Потом она шла домой и с каждым шагом чувствовала, как возвращается жалость. Будто окутывало тонкими нитями, заворачивало в кокон заботой о бедной Соне, слепом дяде Эдике и неповоротливой тете Маше.

Шаг: Настя думала о том, что надо бы научить Соню играть в «Миньонов».

Еще шаг: а ведь дядя Эдик был мастер на все руки. И за что его вилкой-то?

Еще шаг: тете Маше надо смазать колеса, а то ведь тяжело ездить. И почему папа не догадается?

Заходя в подъезд, Настя полностью отстранялась от своих школьных мыслей. Кто-то набрасывал вуаль на ее сознание. Родственники снова становились выпуклыми, настоящими. Их было жалко, им требовалась помощь.

Только где-то в глубине подсознания Настя надеялась, что скоро глава закончится и эти персонажи исчезнут.

Прошла уже неделя, как родственники обосновались в их квартире. Соня осталась ночевать в детской, спала с медвежонком в обнимку. Каждый вечер у нее в руке появлялась новая иконка, будто это были самые ценные игрушки в ее жизни. Насте достался старый надувной матрас, от которого пахло резиной и почему-то крысами.

Дядя Эдик вроде бы выздоровел, но на улицу не выходил, а так и лежал на диване в зале. Целыми днями он смотрел телевизор, ел и пользовался ноутбуком. Тетя Маша же колесила по квартире из комнаты в комнату, совершала вечерние прогулки с папой и постоянно жаловалась на щитовидку.

По квартире гуляли туманные разговоры о том, что скоро приедут еще родственники, и вот тогда можно будет устроить пир на весь мир. Но Насте было все равно. Вуаль равнодушия вперемешку с жалостью окутывала ее все больше.

Иногда в школе она гадала, что же это за родственники такие. Странные. Может, вампиры, как в книжке? Пришли и сосут по ночам кровь, а потом заставляют родителей делать всякие непонятные вещи. Настя, правда, не особо верила в вампиров. На оборотней они тоже не походили. Кто там был еще в фильмах ужасов?

Она замечала, что невольно проводит пальцами по коже, будто что-то стряхивает, и старается как можно чаще умываться в школьном туалете. За пределами квартиры не проходило ощущение, будто на кожу что-то налипло. Так бывает, когда случайно цепляешь невидимую паутинку в лесу.

А еще не хотелось возвращаться из школы, но разве у нее был выбор? После уроков Настя плелась домой, прокручивая в голове одну мысль: скоро они уедут, скоро уедут, и все будет как раньше… а возле подъезда, как правило, встречали папа с тетей Машей.

– Красавица идет! – причитала тетя Маша. – Посмотрите на нее! Одни пятерки получила, да? Гордость родителей! Умница! Далеко пойдешь!

От этих слов весь негатив стремительно выветривался. Ну разве можно злиться на тетю Машу? Какой же из нее вампир? Она – обычная пожилая женщина с непростой судьбой. Таких по телевизору каждый день показывают. Пусть живут, сколько захотят!.. Может быть, это их последний шанс нормально, по-человечески, пожить.

Вот только все равно хотелось стряхнуть с рук, с лица, с плеч невидимую липкую паутинку, будь она неладна.

…С утра отменили два урока физкультуры из-за болезни учителя, и Настя решила вернуться домой, переодеться.

От школы до дома она дошла за десять минут. Маминой машины возле подъезда не было – родители, пока было время, уехали с утра в офис.

Снова подступило заторможенное состояние, когда мысли о странности и неправильности происходящего растворились, словно их не было.

Настя поднялась на этаж, пару секунд возилась с ключами и вдруг поняла, что чувствует тот самый запах – въедливый, скользкий, страшный, – который из бабушкиной комнаты… который должен был давно и бесповоротно выветриться, да никак не выветривался. Он, как сквозняк, проникал сквозь микроскопические щелочки, сквозь дверь и заполнял собой лестничный пролет.

От этого запаха Насте сделалось дурно, закружилась голова, а потом вдруг сознание прояснилось, словно резко сорвали вуаль, разорвали пресловутый кокон. Скопившиеся мысли рванули в голову. То, о чем она размышляла в школе, вернулось.

Все это неправильно!

Дядя Эдик какой-то паразит! Ничего не делает, а только ест и валяется на диване!

Соня сдирает со стены бабушкины иконки! Куда она их девает? Выбрасывает?

Почему тетя Маша заставляет маму готовить постную еду и постоянно убираться?.. Но еще хуже – почему мама соглашается?

Кто эти люди, проникшие к ним в квартиру? Люди ли они вообще?

Кого же родители впустили в дом? Кого нашли в Интернете?

Почему-то сразу расхотелось заходить внутрь. Настя представила, как откроет дверь и запах набросится с удушающей силой, потому что квартира наполнена им до краев… Но она все же провернула ключ, будто против своей воли, вошла.

Запах действительно был, хоть и не такой сильный. Показалось, что коридор залит темнотой. Стоило закрыть дверь, как Настя разглядела дрожащую серость из кухонных окон и белую полоску света под дверью бабушкиной комнаты.

Странно, родителей ведь не было дома, а родственники ночевали в их спальне.

Тишину квартиры нарушил сухой резкий треск. Кто-то хихикнул. Скрипнули колеса – Настя уже запомнила этот скрип тети-Машиного кресла. Значит, не спят.

– Отдирай, не ленись! – Это дядя Эдик. Голос у него дребезжащий, булькающий. – Семь штук осталось! Давай по одной, ну!

Квартира вдруг перестала казаться родной. Будто кто-то изменил реальность и засунул Настю в чужой мир, где было темно и страшно. Дрожали тени, как в фильмах ужасов, а рассвет не наступал, хотя на улице уже час как было светло.

«Все дело в уборке, – подумала Настя, – папа переставил вещи. Я еще не привыкла. Поэтому кажется, что чужое и неправильное».

Снова треск. Кто-то захихикал, казалось, у самого уха, Настя вздрогнула и чуть было не выскочила обратно на лестничную площадку.

Нельзя так бояться. Не маленькая ведь. Начиталась ужастиков разных, вот теперь и думаешь всякое…

Она пошла по коридору, сконцентрировавшись на полоске света из бабушкиной комнаты. Не разулась, не сняла рюкзак.

Из-за двери взвился дружный разноголосый смех. Настя для приличия постучала согнутым пальцем и толкнула дверь плечом.

Горела настольная лампа. Настя сразу увидела тетю Машу, сидящую на бабушкиной кровати. Одета она была в черное платье, плотно облегающее каждую рыхлую складку на ее огромном теле. Обнаженные до колена ноги покрыты густой сетью синих вздувшихся вен, а вместо стоп, где должны были быть пальцы, Настя различила желтоватые вздутые отростки вроде щупалец, с коготками на концах. С лицом у тети Маши тоже было что-то не так… сквозь морщинистую кожу проступали угловатые черные контуры, переплетение линий, словно под одним лицом было другое – чужое, не человеческое.

Перед Настей возник словно из воздуха дядя Эдик. Залысина его блестела от пота, усы встали торчком. А еще что-то страшное происходило с его глазами. В правой глазнице, заросшей кожей с беспорядочными штрихами белых шрамов, в бешеном ритме пульсировал тугой комок. Левый же глаз шевельнулся, зрачок его, бледно-розовый с рассыпанными черными точками, с чавкающим звуком перетек сверху вниз и уставился аккурат на Настю. Зрачок был не круглый, а овальный, почти как у кошек, в обрамлении зеленовато-красных мелких вен.

– Ну как же так, без предупреждения! – ухмыльнулся дядя Эдик, и из рта его дыхнуло влажным запахом гнили. Настя разглядела острые клыки под уголками губ. – Стучаться же надо, солнышко! А если бы мы тут, например, голые бегали? Только по приглашению, дорогая. Вы вот пригласили, мы и пришли. Законов не нарушаем, знаешь ли.

– Ага. Невежливая девочка, я сразу сказала! – вставила тетя Маша.

Она скребла пальцами кожу на ногах, оставляя глубокие темно-фиолетовые бороздки, похожие на те самые вздувшиеся вены. Вместе со словами, показалось Насте, изо рта тети Маши выплывали тонкие белые нити и, искрясь, кружились по комнате.

В этот момент Настя разглядела наконец Соню. Девочка словно пряталась от тусклого света у стола и, вытянувшись, подковыривала пальчиками иконки, срывала их, ломала, бросала на стол, в общую кучу. Ее старые резиновые игрушки – те самые, искалеченные, потрепанные – сидели полукругом на столе. А новые – подаренные – валялись среди щепок и осколков изломанных икон.

Дядя Эдик положил руку Насте на плечо. Настя вздрогнула от наполнившего ее испуга. В ноздри проник резкий запах гнили, старости, разложения.

– Ты почему не в школе, дорогая? – Из его рта тоже выпорхнули нити – почти прозрачные, едва уловимые взглядом. Кончики их, дрожа, потянулись к лицу Насти.

…чтобы окутать, замотать в кокон безразличия…

– Она прогуливает! – выкрикнула тетя Маша, с особой яростью расчесывая ноги, так что кожа в некоторых местах лопнула, выпуская зеленовато-красную сукровицу. – Нехорошая девочка! Нельзя так! Мы тут стараемся, гостей ждем, а она? Подглядывает!

В пальцах Сони треснула иконка. Щепки полетели под ноги. Соня повернула голову, открыла редкозубый рот и вдруг показала Насте язык. Длинный и раздвоенный, как у змей.

– Вы зачем так делаете? – вскричала Настя, срывая голос от испуга. – Это бабушкины! Нельзя так! Я маме скажу! Вы все ломаете! Всю квартиру испортили!

Серебристые нити почти коснулись ее лица. Настя отпрянула, стряхнула руку дяди Эдика с плеча и бросилась в коридор. За спиной захохотали – пронзительно и страшно – раздался цокот, мелькнула перед глазами непроглядная чернота, и показалось вдруг, что перед входной дверью стоит тетя Маша. Только она была раза в два выше и толще. Огромная растекающаяся масса, покрытая сплошь сетью вздутых вен. Кожа на ее теле взбухла и полопалась. Сквозь рваные черные лоскуты на теле выползали пучки серебристых нитей. Дрожа и переливаясь, они запутывались в клубки и свободными кончиками словно ощупывали пространство. Искали, к кому бы присосаться. Коридор наполнился запахом гнили и старости, до тошноты, до боли в висках.

– Нельзя же, золотко, никого не жалеть, – проворковала тетя Маша глухим булькающим голосом. – Мы к тебе со всей душой, а ты? Я сразу поняла, что никого ты не жалеешь. Эх, молодое поколение. А еще родственница!

– Никакие вы мне не родственники. – Настя остановилась, не зная, куда бежать, что делать дальше. Почувствовала, что за спиной кто-то есть. Совсем близко. И запах этот…

Обернулась. Дверь в бабушкину комнату была закрыта, а коридор стремительно наполняла густая непроглядная чернота, будто кто-то заливал ее, как кисель, как нефть.

Среди этой черноты Настя увидела Соню. Та стояла, виновато улыбаясь, протягивала руку. Одета в Настино платьице, ее же белые гольфы. Глаза светятся в темноте и взгляд… несчастный, ласковый. Насте сразу сделалось тоскливо на душе, будто только она могла сделать Соне хорошо. Как-то сразу забылись содранные со стены иконки и тетя Маша, похожая на раздувшуюся свинью. Настя видела только Сонины глаза. Они становились больше и ярче, заполняли собой пространство вокруг. Кто-то хихикал, но звуки были приглушенными и тихими. Серебристые нити коснулись ее плеч, запястий. Чей-то шепот: «Куклы, куклы замечательные, но наши, резиновые, лучше. Роднее, что ли. Качественнее».

Вуаль начала накрывать сознание, нежно так окутывать…

В этот момент оглушительно звонко щелкнул замок, срывая наваждение. Открылась дверь, коридор осветился подмигивающим светом из лестничного пролета. Темнота размазалась по углам, а вместе с ней растворились Соня со своими глазами и тетя Маша, будто это были сны.

В квартиру вошли родители. Папа щелкнул выключателем – бесполезно. Настя в два шага оказалась рядом, нащупала мамину ладонь, сжала.

– Пойдемте. Надо уйти отсюда, быстрее! – Она почти кричала.

– Ты почему не в школе?

– Я… потом объясню. По дороге. Надо уходить.

Она думала, что квартира ее не выпустит, что в плечо сейчас вцепится кто-то… или что-то… утащит обратно, в бабушкину комнату, но сделала шаг, потом второй, потянула за собой маму и поняла, что стоит в прохладе лестничного пролета, почти у лифта.

– Что происходит, солнце? – Настя увидела, как папа закрывает входную дверь. Никто его не сожрал, никто не попытался остановить.

– Надо уходить! Давайте куда-нибудь сходим. В «Макдоналдс», в офис к вам, куда-нибудь! Я расскажу, честное слово. Но не здесь. Пожалуйста!

Она подтащила маму к лифту, вдавила кнопку. Где-то задребезжало и загудело. Папа все еще стоял у двери, и Насте с нарастающим ужасом казалось, что сейчас из щелей, из дверного глазка и сквозь дверные петли просочится вонючая чернота и сожрет папу в один миг.

Дребезжа, раздвинулись створки лифта, оттуда вдруг вывалился какой-то большой человек в шубе, с красным от жара лицом. Кабина лифта оказалась завалена множеством вещей. Стояли чемоданы, сумки, велосипедные колеса и даже гитара в чехле.

– Простите великодушно! – суетливо пыхтел человек. – Я не местный, переезжаю… Шестой этаж? Соседями будем!.. Очень приятно… не поможете? Сам не справлюсь… у меня вот…

Он махнул пустым рукавом шубы, показывая, что у него нет правой руки. А Настя видела, что и человека-то как такового нет: вместо лица у него густые вздувшиеся вены, выпученные глаза с вертикальными зрачками, рваная бугристая кожа, вместо рта – трубка, усеянная мелкими острыми зубками, и сквозь эту трубку с каждым словом взмывают в воздух серебристые нити, ложатся на кожу родителей, окутывают их ладони, прилипают к губам, векам, шее…

Папа заторопился:

– Конечно, поможем!

Но Настя перегородила путь, схватила папу за руку и потащила обоих родителей прочь от лифта, к лестнице. Ей показалось, что слышится сзади скрип и цокот когтей по бетонному полу, волосы на голове встали дыбом.

– Куда же вы, родненькие! – кричали в спину. – Сами же пригласили!

Родители не сопротивлялись, только мама каким-то уставшим, отстраненным голосом попыталась выяснить, что происходит.

– На улице расскажу! – повторяла Настя, словно молитву. – Давайте уже, торопитесь, ну!

Она срывала нити с папиных рук, с маминого лица – и те лохмотьями разлетались в воздухе.

Спуститься удалось всего на два этажа. А затем дорогу перегородили двое – мужчина и женщина. Он на костылях, она с множеством пакетов в руках.

Не люди. Рваная кожа на лицах, клыки, вокруг глаз – переплетение темно-синих вен.

– Простите, не обойти! – жалостливо щебетала женщина, хрустя пакетами, забитыми непонятно чем. – Вы же видите, мы тут сами кое-как справляемся. Лифт занят, приходится своими ногами. Вы не обессудьте, конечно, нам так неловко… Если бы вы помогли, мы бы с радостью вам уступили…

В этот момент Настя поняла, что папина рука выскальзывает из ее ладони. Папа бросился помогать, бормоча что-то. Мама же, потирая виски, спустилась на несколько ступенек вниз, и ей всучили, с извинениями, несколько пакетов. Родители не видели, что происходит. Перед ними стояли несчастные люди, которым во что бы то ни стало надо помочь.

– Мы вам так благодарны, так благодарны!.. Нам на шестой!.. Гости, знаете ли… родственники, сюрприз хотим сделать… нас пригласили… всех приглашают. Но не подумайте чего, нас жалеть не надо…

Нити обволакивали родителей, липли к коже все гуще и гуще.

В затылок дыхнуло влажной теплотой и гнилью.

Настя устало повернула голову. Она уже знала, кого там увидит. Соня стояла на несколько ступенек выше и улыбалась, не разлепляя губ. Белые гольфы. Платьице красивое. Левая косичка растрепалась, резинка сползла, едва сдерживая непослушные каштановые волосы. Надо бы заплести как следует, а то не похожа на принцессу.

За спиной шуршали пакетами, извинялись и цокали будто бы коготками по бетонному полу. Хотя это могли быть мамины каблуки.

Настя поняла, что не может оторвать взгляда от Сониных глаз. В глазах шевелились черные точки, будто живые. Соня протянула руку ладошкой вверх. Это был робкий, скромный жест, от которого внутри Насти что-то болезненно надломилось. Боль прошла по позвоночнику до затылка и растворилась. На душе стало тепло.

– Я тебе сейчас такие косички заплету, что все-все завидовать будут! – сказала Настя. – А потом мы съездим в цирк. Ты когда-нибудь была в цирке?

Соня покачала головой. Приятно было видеть, как во взгляде ее зарождается радостное любопытство.

– Там есть медведи, которые катаются на велосипедах! – продолжила Настя с внезапным энтузиазмом. – Их очень долго воспитывают, чтобы они делали то, что скажет дрессировщик. Пойдем!

Теперь уже она сама побежала по ступенькам наверх, забыв про родителей. Потянула за собой улыбающуюся Соню. Взмахов руки разогнала густую бахрому серебристых нитей.

Дверь в квартиру была приоткрыта. У стены неподалеку валялись вещи: чемоданы, сумки, колеса от велосипеда, гитара в чехле.

Под ногами что-то похрустывало, и, опустив голову, Настя сообразила, что пол густо усыпан мелкими щепками от разломанных иконок, вперемешку с лохмотьями ржавчины.

Соня проворно юркнула в черноту.

– Деточка, не бойся, – раздался голос тети Маши, ласковый, дружелюбный, такой теплый и родной. – Сегодня будет много родственников. Все-все приедут. Тебе понравится.

В нос ударил неожиданно резкий запах гнили, от которого сделалось дурно. Настю дернули за руку так, что больно хрустнуло в плече, и затащили внутрь. Она запнулась о порог, начала падать и успела лишь коротко вскрикнуть, прежде чем темнота залилась в рот, в глаза, в уши. Вспыхнули ворохом звуков цоканье когтей по полу, скрежет зубов, скрип колес и что-то чавкающее, стонущее, рвущееся.

Дверь захлопнулась, но через пару минут приоткрылась вновь.

В темноте квартиры с нетерпением ждали поднимающихся по лестнице гостей.

Дарья Бобылёва

Баба огненная

Про село Стояново разное рассказывали. И люди здесь пропадали, как местные, так и приезжие, и помирали непонятно от чего, и видели всякое – и, что характерно, не только пьяницы сельские, но и агрономы, и заслуженные учительницы. А в советские годы кристальной ясности и понятности всего на свете, когда человека только что в космос запустили, шепотки вокруг Стоянова особенно тревожили. И ведь не стихали они, сколько мер ни предпринимали, – все равно змейками ползли во все стороны эти пересуды, причем обсуждали в том числе и вещи совершенно возмутительные. Например, будто местный скульптор, изготовивший памятник Ленину для установки перед стояновским сельсоветом к годовщине Октября, рассказывал, напившись, что сам Ленин трижды являлся ему во сне. И просил в Стояново его не везти, не отдавать тварям тамошним на растерзание. Все это звучало бы как кухонный анекдот, да только скульптор, рассказывая, трясся и чуть не плакал. Вскоре после этого Ленин отправился в Стояново, а скульптор – в психиатрическую лечебницу, что никого уже не удивило. Люди образованные, в темные бабьи глупости не верящие, давно сошлись во мнении, что в Стоянове находится некий очаг безумия, передающегося от человека к человеку неизвестным медицине способом.

А еще многие помнили историю о том, как немцы шли в Стояново, да так и не дошли.

Это было зимой. Небольшой немецкий отряд – то ли разведывательный, то ли просто от своих отбившийся – шел за непонятной иностранной надобностью в спрятавшееся за лесами, никому в общем-то не нужное село. Началась вьюга, и немцы укрылись в охотничьем домике, который возник у них на пути, точно по волшебству. В домике и припасы кое-какие нашлись, и одеяла теплые – будто ко встрече дорогих гостей подготовились.

А нашел немцев через пару дней древний дед-охотник из Стоянова – собака его все сворачивала к домику, возилась вокруг и дверь скребла. Охотник, как и все в Стоянове, знал, что в дом этот соваться нельзя ни в коем случае, там не то кикимора обжилась, не то шуликуны, не то медвежий царь. Поэтому сначала он сбегал в село, собрал самых смелых и любопытных, а потом они вместе открыли дверь со всеми предосторожностями.

Немцы валялись внутри кто на полу, кто на лавке. С синими лицами, выпученными глазами и разинутыми ртами – так широко разинутыми, что губы в уголках надорвались. Стояновские смельчаки оторопели – они и подумать не могли, что при первой встрече с врагом им этого врага так жалко станет, по причине мученической его смерти. Только один немчик выжил – молоденький, беленький, нос картошкой. Выполз из-под мертвых тел и ревет. Бабы стояновские смотрели-смотрели и тоже реветь начали. У кого сын на фронте, у кого муж, и этот вроде как убивать их пришел, нелюдь фашистская, а жалко мальчишку – сил нет. Так и не выдали они его, спрятали у кого-то, травами отпаивали, да не отпоили, умер немчик через пару дней. Спать он не мог совсем – всю ночь сидел, пальцем в углы темные тыкал и орал как резаный, по-своему.

Представили все потом как положено: героические, мол, партизаны уничтожили целую роту немцев на подходе к селу Стояново. Вот только партизан в здешних лесах отродясь не водилось.

Ничем не примечательная девочка Серафима родилась в Стоянове на самом излете войны. Отца своего она помнить не могла, хоть и вернулся он с фронта благополучно. Только без ноги, и щека одна точно сжеванная, в черной въевшейся грязи. Но соседки зря Серафиминой матери завидовали – сломался он где-то внутри. Пил, ревел, на дочку Таньку и на жену, забрюхатевшую на радостях, кидался. И шептал, косясь куда-то вниз, что в полевом госпитале к нему, когда ногу оперировали, фрица мертвого случайно пришили. И куда он ни пойдет, фриц за ним тащится, зубы скалит – губы-то ему пожгло, все лицо пожгло, только зубы остались и глаза – светлые-светлые, наглые. Ночами безногий мутузил кулаками воздух, кидался всем, что подвернется, в натопленную жилую тьму:

– Сгинь, белоглазый!

И только дед Митрий умел сына озверевшего кое-как успокоить. Говорил, что фриц-то не страшный, безобидный, в общем, фриц сопляк совсем, и не будет же он вечно за солдатом Красной армии таскаться – не выдержит, да и отвалится.

Не выдержал сам Серафимин отец. Приковылял однажды в дровяной сарай да и отрубил себе культю, к которой, как ему чудилось, мертвый немец пришит был. Повредил в ноге какой-то важный сосуд и истек кровью. Но умер радостно, улыбался с таким облегчением, точно наконец победил, и муки его кончились, и твердил:

– Ушел, ушел белоглазый…

А на следующий день после смерти отца Серафима на свет пожаловала, раньше срока. Мать ее в бане родила – как прихватило, так и ушла туда тихонько, подальше от покойника и хлопот вокруг него. И не позвала с собой никого, как положено, чтобы банница ребенка не подменила.

Нехорошо все это было. Приходили стояновские бабки-шептуньи посмотреть на девочку, беспокоились – мало ли кто мог через отцовскую кровь да без пригляда явиться. И так обезлюдело Стояново, плохо жило, голодно и совсем беззащитным стало перед теми, кто вокруг обитал. Бабки говорили, что и в лесу, и в реке, и в поле, и в домах даже – везде кто-то живет, и никак с этими жителями не сладить, только соседствовать можно, и то по правилам определенным, и не человек эти правила назначает. Не были странные соседи ни добрыми, ни злыми, потому что сердца не имели, души человечьей. От таких всего можно ждать.

И в глаза младенцу заглядывали – искали, есть ли «мясо» в уголках, и пальчик кололи, а дед Митрий лично топором замахивался, будто ударит вот-вот – этого подменыши больше всего боялись, превращались сразу обратно кто в полено, кто в веник. Девочка исправно, звонко вопила, мать рыдала и просилась покормить ребеночка, даже молчаливая обычно Танька присоединилась к общему реву. Никаких плохих знаков не обнаружили. Окрестили девочку Серафимой, чтобы чистая сила вместе с ней на имя откликалась, и успокоились.

Между селом и рекой было в те годы большое поле. Засевали его рожью, и поле спасало Стояново в голодные времена. И в засуху, и в войну, когда пахали кое-как оставшиеся в селе бабы с детьми, и в злые високосные годы, когда то заморозками било, то градом, поле все равно приносило урожай. Поговаривали, конечно, что есть на то своя причина, и лучше простому человеку ее не знать. У поля даже свой зарок был – не показываться там в полдень. Успели не успели до полудня работу закончить – уходите, не оглядывайтесь, потом вернетесь, когда солнце чуть спадет. А детям на поле соваться и вовсе было запрещено. Их пугали старинной, но безотказной историей про Назарку с Макаркой, которые в полдень пошли в рожь играть и сгинули, ни косточки от них не нашли, а только праха горстку, дунули – рассыпалась.

Вот только Серафима, которой к тому времени десять лет исполнилось, была боевая и в сказки не верила. И завела себе во ржи тайное гнездо, куда при первой возможности сбегала – от матери с Танькой, от бесчисленных дел, которые для Серафимы в любое время находились, от деда, который уже два года как помирал в углу за занавеской, ругался и пах плохо. Тут у Серафимы хранились под камушком сокровища: ленточки, обертки, курий бог и самое ценное – Танькино битое зеркальце в красивой оправе. Танька его случайно грохнула, а мать велела унести подальше и закопать. Серафима унести-то унесла, но закапывать не стала – как же такую прекрасную вещь и в землю. Ведь и посмотреться можно в зеркальце, хоть и треснутое, и «зайчики» попускать, и погадать на Крещение, как взрослые.

Гнездо у Серафимы было на дальнем краю поля, поближе к речной прохладе. На реку Серафима и уходила в полдень, когда солнце начинало особенно сильно печь голову. Совсем уж нарушать зарок, про который все Стояново знало, было боязно. И все-таки пекло Серафиму вместе с солнцем любопытство – что же такое творится на полуденном поле, почему даже суровая Танька, которая ни в Бога, ни в черта не верит, да что там Танька – даже председатель там показываться не смеет?

И вот однажды осталась Серафима на поле в полдень – то ли из-за этих мыслей, то ли просто заигралась. А вернее всего – за солнцем не уследила, облака мешали. Что пора убегать, она поняла поздно – когда порыв странного горячего ветра, неизвестно откуда взявшегося, пронесся по полю, пригибая колосья к земле. А вокруг ветра не было, на чутких ивах у реки не дрогнула ни единая веточка.

Серафима вскочила, чтобы юркнуть поскорее в ивняк, и тут же спряталась в свое гнездо обратно, пригнулась вместе с рожью. Потому что успела увидеть парящую над полем высоченную фигуру в чем-то нестерпимо белом, ярком, раздувающемся книзу колоколом. И из белого в тех местах, где у человека руки-ноги находятся, вырывались лучи слепящего света. А самый яркий луч бледного огня бил оттуда, где должно было быть лицо. Фигура плыла над волнующейся рожью и вертела по сторонам головой, точно прожектором. Как-то Серафима фильм в клубе про войну видела – вот точно такими прожекторами там шарили по небу, выискивая фашистские самолеты.

От фигуры шел сухой жар, и его раскаленные волны чувствовались на расстоянии. Страшно было, конечно, очень – но и любопытно до ужаса. Ведь все-таки белый день стоял вокруг. Ночью от такого огненного чучела Серафима сломя голову бы бежала, а сейчас любопытство так и грызло ее изнутри, подзуживало хоть разглядеть сначала получше, что же это летает над полем, а потом уже убегать. И Серафима, прижавшись к земле и мелко дрожа, нацелила на непонятное чучело свое битое зеркальце.

В зеркальце она увидела, как плывет в воздухе горящая ровным белым огнем фигура высотой с целое дерево, вертя головой, поводя руками, – и от каждого ее движения прокатывается по ржи волна горячего ветра. Даже отраженный свет из зеркальца был таким ярким и жгучим, что Серафима жмурилась, слезы щекотали в носу. А потом…

Луч, бивший, как из прожектора, из-под белого куколя у фигуры на голове, попал в не вовремя поднятое Серафимой зеркальце и вернулся прямо огненному чучелу в лицо. И Серафима это лицо в отражении явственно увидела: безносое, белоглазое, с трещиной рта от уха до уха – это если представить, что уши под куколем все-таки есть. Лицо было бабье, точно у оставленной надолго под палящим солнцем, иссохшей покойницы. И, видно, ослепил белую бабу собственный отраженный свет, обжег: она издала пронзительный крик и закрылась рукой. Удушающий жар разлился над полем, Серафима упала ниц, вжалась лицом в землю. Воздух стал нестерпимо горячим, слышно было, как что-то уже начинает потрескивать. И все звенел в ушах долгий обиженный крик, не людской совсем, птичий. Серафима чуяла запах паленого волоса и в ужасе думала, что это она, сама она горит… Потом как будто полегче стало, прохладнее. Серафима подняла наконец голову, жадно глотая воздух, – никого ни в поле, ни в небе над ним не было, только рожь все еще волновалась.

Домой Серафима прибежала вся в волдырях от ожогов, с закрутившимися в мелкие колечки опаленными волосами. Дед, как увидел, чуть с кровати не свалился. А Серафима, рыдая и воя от того, что соленые слезы еще больнее делают, рассказала, что над полем баба огненная летает и ее чуть живьем не спалила. А дед, вместо того чтобы пожалеть, разорался, запустил в Серафиму стаканом и начал крыть такими словами, что внучка забилась в дальний угол и голосила там от боли и обиды.

Потом вернулась наконец мать, но, прежде чем Серафима успела кинуться к ней за спасением, дед прорычал:

– Дура твоя Полудницу обидела! Беги задабривай!

Мать растерянно застыла на пороге. Она, как и все в Стоянове, всю жизнь прожила, и веря в потусторонних соседей, и не веря, и больше всего на свете боялась, что когда-нибудь придется эту грань пересечь – хоть в какую сторону. Но дед буйствовал, Серафима – настоящими, неоспоримыми ожогами покрытая – с плачем все подтверждала, и мать засуетилась, собирая в узелок то, что перечислял дед: кусок хлеба, яйца, соль четверговую…

Мать убежала с дарами в поле, пришла сестра Танька, выслушала всех и наорала уже на деда: что он суевериями своими людей изводит, а суеверия, между прочим, давно запрещены со всех сторон, хоть в партии, хоть в церкви. Серафиму Танька успокоила, ледяной водой облила, смазала яичными желтками. Ожоги у нее оказались несильные, только вот брови совсем спалило. Это ребята, хулиганы, подшутили над глупой девочкой, в простыню замотались, зеркальцами подсвечивали, а под конец еще и головешками закидали, говорила Танька, и Серафима, хоть и помнила прекрасно, как оно на самом деле было, а все-таки успокаивалась. Вон в прошлом году шпана здешняя соседку чуть не извела. К пугалу у нее за домом целую систему веревок протянули и начали представления устраивать – вроде как оживает пугало по ночам. И огоньки пускали какие-то, бабку едва удар не хватил, зато потом она шутников ухватом по всему селу гоняла. А дед, слушая Таньку, бушевал за занавеской, говорил, что и правильно, нечего пугала ставить и прочих истуканов, в них залезают всякие, у кого своего тела нет. Они такого натворить могут, что это бабке еще повезло – подумаешь, веревками напугали. Сказано же, кумира не сотвори, а кумир – он и есть истукан. Вон Ленина возле сельсовета поставили, хоть и говорили им сколько раз, что нельзя так, что поселится кто-нибудь в этом Ильиче, белом, с раздутой башкой – чистом утопленнике. И нет с тех пор жизни человеческой в Стоянове, потому что это разве жизнь? А Ленин ходит по ночам, белый, страшный, у деда бессонница, и он его пару раз из окна видел и слышал своими ушами, как вздрагивает земля под ногами у истукана: бум, бум.

Танька поднесла деду выпить для успокоения, и он затих. А Серафиму уложила на лавку, на живот – спина в волдырях была. Серафима слушала взрослую, умную Таньку и начинала верить, что не было никакой бабы огненной, а были обыкновенные стояновские дураки, вставшие один другому на плечи, накинувшие сверху простыню и швырнувшие в Серафиму пылающей головней. А все остальное она сама выдумала, с перепугу.

Утром проверили приношение, которое мать оставила во ржи, – нетронутое оказалось, только сам узелок чуть-чуть мышами погрызен. То ли и не было никакой обиженной Полудницы, хлебов хранительницы, то ли побрезговала она дарами. Дед велел Серафиме и остальным молчать, никому не рассказывать о том, что случилось, – а то все сразу поймут, кто урожай загубил. В том, что поле в этом году не родит, дед не сомневался: оно раньше зерно приносило, по его мнению, только из-за облюбовавшей эти места Полудницы, особой твари, которая и за погодой, и за рожью следила. Серафиме к полю даже близко подходить запретили, да она теперь и сама бы туда ни за какие коврижки не сунулась. Была б ее воля, вообще никуда бы не выходила – безбровая, в волдырях вся, чучело. Но заживали ожоги быстро.

– Как на собаке, – говорил дед, глядя на прежнюю свою любимицу так, будто хотел ударить.

Жили вроде и жили потихоньку, как все. Только сны Серафиме снились плохие, страшные: приходила баба огненная, склонялась над ней, дыша сухим жаром. И Серафима видела, как из глаз ее, затянутых раскаленными бельмами, текут горячие слезы, свечным нагаром застывают на щеках. Обидела, обидела Серафима особую тварь, Полудницу, ослепила ее же светом, и обида эта была тяжела, как жар полуденный. Серафима металась во сне, кричала, просыпалась вся мокрая. А Танька, не разлепляя век, ворковала, успокаивала, и так у нее получалось, что это Серафиму обидели, напугали девчонку, и ух задаст Танька этим шутникам, только выяснит, кто это, – и задаст, и в милицию заявление напишет даже.

А потом сгорела банька. Ну то есть как сгорела – утром на том месте, где она стояла, только угли и пепел обнаружились. Ни огня никто не заметил, ни дыма, ни запаха гари. Соседи тоже утверждали, что ничего не видели. Поэтому на них и подумали – с ними давняя тяжба была, как раз из-за пустыря, на котором банька стояла. Значит, либо соседи, либо молния – ночью гроза ворчала, хоть так и не пролилась. Дед опять на Серафиму напустился, а Танька ее молча в лес увела, черники набрать. Малину и прочую красную ягоду в стояновском лесу собирать нельзя было, зарок такой дали лесному хозяину, а еще малина с земляникой в здешних местах ядовитые вещества из почвы тянули – это для особо ученых.

Потом пострашнее случилось. Ранним утром прибежала зареванная мать и крикнула:

– Ночка истлела!

Сначала не поняли, о чем речь, подумали даже, что все, спятила. А мать, причитая, утянула Серафиму и Таньку за собой – показывать.

В хлеву на соломе вместо коровы Ночки лежала груда пепла. Груда пепла, точнехонько воспроизводящая коровьи очертания. И бочкообразное тело с выпирающим крестцом, и завернутая набок морда, и даже хвост – все это было словно изваяно из серого пепла. Изумленная Танька, которая все знала, все загадки щелкала как орешки, опустилась на колени, ткнула корову пальцем в бок – и целый кусок отвалился, рассыпался невесомым прахом. Не сгорела Ночка – да и с чего ей было сгореть: хлев стоял целый, даже солома на полу не потемнела, – а именно истлела, как сырое полено в печи, сохраняющее форму, пока жар ест его изнутри.

Мать рыдала, а Серафима думала вовсе не о том, что пропала ласковая кормилица Ночка. Это ведь Полудница раскаленным своим дыханием обратила корову в пепел – тут другого объяснения даже Танька не придумает. И баньку она тогда спалила. Ходит кругами, все ближе подбирается, отомстить хочет. И никак не закрыться, не спастись от ее бледного пламени.

– В поле иди прощения просить, – сказал Серафиме дед. – Пока все за глупость твою не сгинули.

Это поле Серафиме во всех ее кошмарах снилось. И как она его вспомнила хорошенько, вспомнила, как колышутся от горячего ветра колосья и плывет над ними белая фигура с дерево ростом, – закатилась в такой истерике, что еле водой отлили.

Еще несколько дней прошло. В доме тихо было, мрачно, будто покойник лежал. Серафима боялась всего: деда, шума за окнами, берез, в каждой из которых ей чудилась белая баба, столбов пыли, которые закручивал над дорогой ветер. А погода стояла, как назло, жаркая, свинцовая, так и клонило в сон. Но спать Серафима не могла – во сне ждало нечеловечье лицо, плачущее огненными слезами. Только когда совсем невмоготу становилось, сваливалась на пару часов – так сил на то, чтобы видеть сны, не оставалось, или она просто ничего не запоминала.

Несколько раз Серафима выходила за околицу, спускалась на тропинку, которая вела к ржаному полю, пыталась идти по ней, пересиливая себя, уставившись в землю. Но страх давил, подкатывал к горлу, становилось нечем дышать – и Серафима, обо всем забыв, разворачивалась и мчалась обратно к селу.

А дед правду говорил, что все от ее глупости сгинуть могут. Неделя прошла в молчаливом ужасе – и заболела Танька. Проснулась утром горячая, взмокшая, сначала жаловалась, что все тело ломит, голова трещит, а потом и отвечать почти перестала. Серафима меняла у Таньки на лбу мокрые полотенца, за пару минут набиравшие столько жара, будто их в ведро с кипятком окунали. Танька дышала часто и хрипло, глаза у нее запали под тоненькими потемневшими веками, губы обметало. И без обличающего дедова рычания из-за занавески Серафима знала, что с Танькой творится: жжет ее изнутри белый огонь за сестрину глупость. Несколько раз Серафима порывалась бежать на поле, вину свою дурацкую замаливать, но Танька, державшая ее сухими горячими пальцами за руку, точно чуяла каждый раз. И цедила, дрожа ресницами:

– Не смей… Басни дедовы… А я комсомолка! Не смей…

– Думаешь, Ленин тебя спасет? – кричал из своего тряпичного гнезда дед. – А Ленин твой по улице ходит по ночам, белый, и дырки вместо глаз!

Серафима зажимала уши, чтобы не тек в них горячечный бред сразу с двух сторон. Больные, оба больные, и дух от них тяжелый идет. А куда бежать, что делать – Серафима не знала. Мать пошла за Любанькой, бабкой-шептуньей, на все Стояново известной тем, что лечила и вообще делала всякое. Так и говорили – «всякое», не уточняли. Врачей никаких в Стоянове не водилось, а Танька, приходя в себя, твердила: воды вчера ледяной выпила, простыла, отлежусь, не надо ваших бабок-шарлатанок, толку не будет, а денег небось попросит.

Время ползло и ползло, мать не возвращалась, дед храпел за занавеской грозно и сердито. Серафима тоже клевала носом под жужжание одинокой мухи на окне. И вдруг сжались Танькины пальцы, державшие ее за запястье. Серафима встрепенулась, посмотрела на сестру. И Танька тоже на нее смотрела. Глаза у нее были слепые, белые, раскаленные, а под кожей, под сетью сосудов тлел тот самый бледный огонь, переливался, как бездымный жар на углях. Только теперь Серафима почувствовала, как прожигают кожу у нее на руке Танькины пальцы, но сестра держала крепко, попробуй скинь этот раскаленный браслет.

Танька приоткрыла рот и издала такой звук, будто у нее железо в груди скрежетало.

– Деда! – вскрикнула Серафима.

А скрежет начал складываться в слова. Голос был не Танькин, да и вообще не может, не должно у человека быть такого голоса.

– Не вижу… Не вижу… – повторяло то, что засело у Таньки в груди. – Твоими… смотреть… хочу…

Вопя так, будто это она сама белым пламенем полыхала, Серафима вырвалась, вскочила и бросилась во двор. А потом побежала, падая, обдирая локти с коленками и снова поднимаясь, на поле.

После многодневного душного зноя на Стояново наконец-то ползла гроза. Со всех сторон набухали черные тучи, посверкивали молчаливые пока молнии, точно глаза Полудницы, ветер трепал ивы у реки. Серафима, не видя ничего за рассыпавшимися волосами, пробралась в рожь, упала на разбитые колени, закрыла руками голову и принялась, глотая слезы, бормотать:

– Полудница, прости меня, если ты вправду есть, я случайно, честное пионерское, только Таньку не трожь. Полудница, особая тварь, прости меня, что угодно отдам, прости, прости…

Белая вспышка полыхнула совсем рядом, будто молния в поле ударила, и раздался такой грохот, что у Серафимы все косточки в теле задрожали, в голове поплыло, и она ухнула куда-то в грозовую тьму…

Когда Серафима очнулась, дождь уже лил вовсю, прибивая ее к земле вместе с рожью. А в гудящей голове все еще перекатывался громовой голос бабы огненной:

– Твоими смотреть хочу!

Никто не видел, как Серафима под ливнем с поля вернулась и пошла в дровяной сарай, в тот самый, где ее отец от фрица пришитого себя избавил. Там сундук в углу стоял, старый, на дрова предназначенный. В этом сундуке Серафима много раз от Танькиного и материного гнева пряталась, а потому знала, что валяются там старые бабкины иглы для вязания. Серафима открыла сундук, вытащила большую костяную иглу, смотрела на нее долго, пока ужас в груди не сменился отчаянной решительностью: пусть себе берет, не хочу смотреть, как истлевает все вокруг, не хочу сама белым пламенем гореть!.. Боевая была Серафима, это правда.

Большая старуха с красивым цыганистым лицом суетилась в избе – Любанька-шептунья. Она пыталась влить травяной отвар в рот сидевшей на подушках Таньке, а та плевалась – бледная, вся в багровых пятнах, словно от ожогов, с запухшим до слепой щели глазом, но живая. Живая Танька. Мать плакала, целовала Таньку, а суровая Танька еще пуще плевалась. Требовала, чтобы шли Серафиму искать, как сквозь землю девчонка провалилась, а темнеет уже.

Тут стукнула дверь. Серафима на пороге возникла – мокрая, дрожащая, безмолвная, с напряженно вытянутыми вперед руками.

– Симушка, слава Богу! – крикнула ей мать, не оборачиваясь и не видя ни этих шарящих во тьме рук, ни крови, застывающей у Серафимы на щеках, как свечной нагар. – Вылечила баба Люба Таню!

Любанька-шептунья подняла голову – и замерла, глядя на Серафиму.

– Ой, не вылечила… – горестно качнула она головой.

Бросила кружку с отваром Таньке прямо на одеяло, кинулась к девчонке и успела-таки поймать оседающую на пол Серафиму, легонькую и костлявую, как птичка.

Ольга Рэйн, Майк Гелприн

Приманка, или Арктическая история

1906

Пожелать удачи экспедиции явился, казалось, весь Петербург, пристань была забита народом.

Всем миром деньги по подписке собирали – кто десять тысяч, кто рубль; всем миром и проводить пришли – дамы в шелках и домработницы, офицеры в мундирах и приказчики, разнорабочие и гимназисты. Все были веселые, возбужденные, студенты держали большой плакат «Вперед, к Северному полюсу», детишки сидели у отцов на плечах и вовсю махали руками.

Саша постояла-постояла у борта, наполняясь тяжелым, холодным, как невская вода, недовольством. Убила на руке наглого комара. Поправила шляпку. И повернулась идти в каюту – чествовали-то совсем не ее, она-то на Северный полюс не отправлялась, она-то обычной пассажиркой плыла до Архангельска. В постылое женское рабство в холодном краю.

– Сплавляете замуж в буквальном смысле, папенька, – говорила Саша отцу. – Приносите в жертву семейным интересам.

Папа кивал, не отрываясь от газеты, слушал плохо. Потом близоруко щурился на Сашу.

– Дочь, ты чего? Вы же с Колей выросли вместе!

– Как брат и сестра, – парировала Саша. – Не считается!

– А кто с ним целовался в саду в пятнадцать лет? Бедного мальчика со скандалом из деревни отправляли!

Саша покраснела. Мама же тогда обещала не рассказывать отцу.

Никому нельзя верить!

– Это было давно, – сказала она. – Я была еще дитя. А теперь я взрослая женщина. У меня квалификация сестры милосердия. Двадцатый век на дворе, а вы меня в девятнадцать лет замуж за троюродного брата выдаете, как в крепостные времена!

Папа, не отвечая, улыбнулся, поправил усы, подлил себе чаю и снова уткнулся в газету. Саша фыркнула и пошла колдовать над списком «купить к свадьбе». По Коле-то она сильно скучала, и в письмах его бывали такие слова, от которых часто билось сердце и горячо ломило в груди.

Но это было давно, в прошлой жизни, до знакомства с капитаном Богдановым.

Папенька знал его давно, восхищался, дал на экспедицию полторы тысячи рублей и представил капитану свою дочь, девицу Александру, с просьбой взять ее с собою до Архангельска, где ждет жених.

Саша посмотрела в холодные голубые глаза отважного исследователя и сразу растаяла. Богданов был – мечта, сказочный витязь в белых доспехах, любимец народа и государя, Ледяное Копье России, летящее в полярные широты, чтоб утвердить там русские владения!

Ледяное Копье в небрежной позе стоял у борта, помахивал провожающим затянутой в белую перчатку рукой. А рядом с ним – носатая ведьмочка, француженка Жюльетта, противная, чернявая, фу.

Саша нахмурилась. Невеста, говорят. Медицинский факультет Сорбонны, говорят. А у нее самой – самаритянские курсы и Коленька, который звезд с неба особенных никогда не ухватит…

В коридоре прижались к стене, пропуская ее, двое матросов из ненцев-самоедов, обучившихся мореходному делу и ходивших в северные рейсы.

– Не укачает тебя, барышня? – спросил немолодой плосколицый Ваня Тайбарей, с которым у Саши уже установились дружески-покровительственные отношения.

– Вот-вот узнаем, Иван Енсугович, – улыбнулась Саша.

В своей крохотной каюте она села было писать в дневник, но слова не шли, получался пафосный детский лепет. Открыла коробку с грампластинками, полюбовалась на любимые записи, которые станет с Колей слушать долгими архангельскими вечерами.

Исполнительница цыганских романсов и любовных баллад Варя Панина смотрела на нее с обложки мудрым, очень искушенным взглядом с поволокой.

– Отдать швартовы! – прозвучало с палубы, толпа на пристани загудела, взорвалась криками. В Сашину дверь постучали.

Жюльетта заходить не стала, от двери кивнула, заговорила так быстро, что Саша со своим гимназическим французским четверти слов не разбирала.

– Я рада, что ты с нами, пусть даже на пару недель, – среди непонятного прочего говорила Жюльетта. – Женщины должны дружить, а у нас много общего. Интерес к медицине, например, и независимость, и шляпка мне твоя очень понравилась. У меня граммофон есть, мы его в кают-компании поставим. Можем вечерами пластинки слушать.

И руку протянула. Делать нечего – пришлось поручкаться и задружиться.

Много было хорошего сначала.

Хорошее раз – погода. Богданов задержался с началом экспедиции, выходить надо было раньше, в июне, а не в конце августа, но сбор денег и закупка продовольствия затянулись. Жара стояла совершенно летняя, ветерок был легкий, попутный, нежно гладил синюю балтийскую воду, не штормил, а ласкал. Шли под парусами, двигатель берегли.

Хорошее два – дружба с Жюльеттой. Хоть Саша и ревновала, называла для себя ее неласково «Жулькой», но француженка была веселой, храброй и прогрессивной. Научила Сашу курить папиросы – сначала было ужас как противно, а на третий раз вроде как даже и понравилось. Показывала движения модного танца падекатр с озорными подскоками под граммофонную музыку. Саша тоже попробовала, они с Жулькой, смеясь, кружили по крошечной кают-компании, и тогда-то сквозь клубы папиросного дыма на нее впервые со странным острым любопытством посмотрел Богданов. Так посмотрел, что Саша споткнулась и влетела в палубную подпорку, бровь разбила и смутилась ужасно.

Хорошее три – Сашу не укачивало. Чувствовала она себя прекрасно и время проводила с большой пользой. Читала Жулькины медицинские книги, подтягивала французский, Ваня Тайбарей ее учил рыбачить на блесну. А на шестой день плавания, когда пристали к берегу воды набрать и поохотиться, Богданов устроил стрельбище для матросов, и девушкам дал пострелять. Не из тяжелых винтовок, конечно, а из его прекрасного наградного нагана.

– Вот так держите, Саша, – сказал Богданов, поддерживая ее руку своей. – И цельтесь… цельтесь…

Его щека была совсем близко. От него пахло морем, одеколоном, льдом, опасностью. Саша почти не услышала грохота выстрела за шумом своего сердца. Бутылка на поваленном дереве разлетелась вдребезги.

– Молодец, девочка, – тихо сказал Богданов и как бы нехотя убрал руку с Сашиной талии. Жулька смеялась со штурманом, Максимом Соленым, и ничего не заметила.

С того дня и началось Хорошее Четыре, переполнявшее Сашу восторгом и ужасом. Пик чувств был достигнут перед самым Архангельском.

– Георгий Иванович, прекратите, – расплакалась Саша, радуясь, что в темноте не видно, как покраснел нос. – Меня ждет жених… Свадьба… У вас Жюльетта…

– Между нами нет окончательного слова, – сказал Богданов и сжал Сашину руку, вцепившуюся в борт.

– Пойдем с нами к полюсу, Сандра, – сказала Жюльетта на следующий день. Она слегла с сильной простудой, не выходила из своей каюты и надсадно кашляла. Саша развела ей микстуру и поила из ложки по часам, чувствуя себя виноватой предательницей. – Видишь, как опасно экспедиции быть с одним медиком? Что тебя ждет в Архангельске? Провинциальные сплетни и тоска. Жених твой с юной страстью тут же сделает тебе бебе, потом второго, и через три-четыре года ты себя не узнаешь. Обернешься – и нету.

Саша не разревелась только потому, что Жулька раскашлялась, и пришлось ее отпаивать теплой водой.

В Архангельске «Персей» остановился на шесть дней.

Богданов закупил топлива, консервов, круп, жира, солонины. Ездовых собак ему продали «выносливых и обученных», но Ваня Тайбарей цокал языком и качал головой.

– Плохо, – говорил он. – На улицах дворняжек наловили. Плохие собаки. Плохой еды купил, начальник, – солонину плохо в холод кушать! Плохие купцы в Архангельске, закрой уши, барышня, – и добавлял слова, и Саша краснела, потому что прекрасно слышала и сквозь ладони.

Она тоже многое успела за эти шесть дней. Разбила сердце Коленьке, расторгнув помолвку. Сказала, что сама себя еще плохо знает и не может на такого хорошего человека вешать вечную обузу.

– Я тебя знаю, – мрачно сказал Коля. – Всегда знал. Всегда любил.

И ушел, неровно ступая от горя. Саша кусала руку и много курила в тот день. Отправила телеграмму в Петербург: «Иду медиком экспедицией тчк вернусь через год тчк люблю Саша».

Она силой заставила Жюльетту поехать в больницу. Ваню попросила вынести больную и усадить в бричку – сама та не шла то ли от упрямства, то ли от жара.

– Остаетесь, – сказал Жюльетте врач. – Иначе через десять дней максимум ваше прекрасное окоченевшее тело опустят в Белое море. Двусторонняя пневмония, мадемуазель.

– Нет, – кричала Жюльетта и грязно ругалась на двух языках. – Нет, нет!

На следующий день успокоилась.

– Забирай, Сандра, – сказала. – Все, что моим было, – отдаю тебе, пользуйся. И подвиг, и приключение, и Жоржа. Я же видела, как он на тебя смотрит. У меня потом еще будут приключения… и остальное.

Вытянулась под одеялом – строгая, красивая. Но тут же кашлять начала, все настроение сцены испортилось.

– Мерде, – прохрипела Жюльетта. – Подай же микстуру, идиотка!

Саша утерла слезы и стала ее поить с ложки.

Богданов вернулся из больницы бледный и взволнованный.

– Спасибо, Саша, – сказал он и поцеловал ей руку. – Ты – верный товарищ. Я оказался бы в трудном положении, если бы не твоя самоотверженность. Без судового медика нам никак нельзя.

– Георгий… Иванович, – робко спросила Саша. – А вот коренные северяне говорят, что слишком много солонины. Что как основной продукт питания для северных широт она плохо подходит.

– Глупости, – отмахнулся Богданов, темнея лицом. – Всегда в военном флоте и в гидрографических экспедициях солонину употребляли. Что ты слушаешь ерунду всякую? Ты, Саша, не вздумай со мною спорить по важным вопросам.

– Я не думала, – тихо сказала Саша.

– И хорошо! Я с тобой по медицине тоже не стану – какую микстуру дашь, ту и проглочу, даже горькую. Договорились?

Глаза у него были голубые-голубые, и губы такие красивые под ровной соломенной щеточкой усов… Саша кивнула, как завороженная.

Из Архангельска выходили в воскресенье, отстояв обедню в портовом храме. На пристани собралась толпа провожающих – не яркая, как в Петербурге, а однотонная: мужчины в темных сюртуках, дамы в темных платьях. Золотые ризы священников казались особенно яркими.

Саша вздрогнула, увидев Колю. Он стоял, понурившись, со свертком в руках. Саша подошла к нему, взяла за руки.

– Я вернусь, Коленька, – сказала она и сама поверила.

Он сунул ей в руку сверток:

– Тут шубка… я заказывал к твоему приезду. Тебе пойдет. И…

Он посмотрел Саше в глаза своим до боли знакомым прозрачным взглядом, как в детстве.

– Не умри, – сказал он. – Пожалуйста.

Ей выделили новую сдвоенную каюту с переборкой и двумя койками для больных, с письменным столом, массивным аптечным шкафом и зеркалом в полный рост. Саша долго смотрела на невысокую девушку в зеркале, не узнавая ее. Светло-ореховые глаза, брови вразлет, по-детски округлые щеки. Но она была теперь совсем иной, чем месяц назад, – взрослой, ответственной, влюбленной в отважного героя.

Саша вышла на палубу, по-прежнему в возвышенных мыслях. Было тепло, море пахло августом. Кричали чайки. Саша смотрела на море, на сопки за Архангельском, на морские утесы, и ее охватило унылое и большое чувство вечности – что вот сто лет назад эти земля и море выглядели точно так же, и висело над ними холодное, как глаза Богданова, голубое небо. И лет сто спустя, когда их экспедиция станет яркой главой в книгах про Арктику, – кто-то так же посмотрит с борта корабля на город и холмы, вдохнет морской ветер и зажмурится…

1988

Андрей окинул взглядом остающийся за бортом Архангельск, зеленые по летнему времени холмы, прищурился, подождал, пока в кадр залетит несколько чаек. Фотоаппарат щелкнул, навсегда впечатывая в пленку эту секунду, это небо, этот город и море, вечно бьющее в утесы.

В кадр ступила женщина в узких джинсах и белой футболке, обрисовывающей щедрую грудь.

– А меня? – сказала она глубоким голосом, даже не стараясь убрать из него игривый второй тон.

Андрей вздохнул, пару раз сфотографировал, как она призывно опирается на борт, выгибая талию.

– Вы сегодня хорошо выглядите, Ингрид.

Ингрид Хансен ухватила Андрея под локоть, на мгновение тесно прижавшись грудью, зашептала в ухо:

– Господин Гаевский, а что вы сделаете, если я сейчас возьму и свалюсь за борт? А если отдамся матросу в машинном отделении?

Английский у независимой журналистки из Копенгагена был безукоризненный, в отличие от воспитания и манер, сильно Андрея раздражавших. В судовом ресторане они с самого выхода из Ленинграда сидели за одним столиком на шесть персон. Пятеро из этих персон в основном молчали, шестая – Ингрид – разглагольствовала. Автобиографию она излагала в мельчайших подробностях – и недели не прошло, как добралась до завершающей главы: «Мое четвертое замужество и адюльтер, с ним покончивший».

– Не надо за борт, – буркнул Андрей. – Я напьюсь… с горя.

– Вы, русские, все сводите к алкоголю, – фыркнула Ингрид. – Послушайте, Андреас, довольно ходить вокруг да около. Мне двадцать девять, я хороша собой и в постели, со мной легко. Вы мне нравитесь, а впереди месяцы и месяцы безделья. Неужели нужно, чтобы дама унижалась перед вами, предлагая себя? Вас что-то сдерживает? Верная любовь? Здоровье? Заветы Ленина?

Андрей обреченно вздохнул.

Что сказать? «Нет, потому что у меня была Таня»? Но Таня в земле, да и, пока была жива, никак его не связывала. В резко очерченном, высоколобом лице Андрея, в его широко посаженных карих глазах женщинам виделся скрытый надлом, на который многие делали охотничью стойку. Датчанка слишком напориста, но, по сути, мало чем отличается от предшественниц. Только вот… Только…

– Не обижайтесь, Ингрид, – попросил Андрей. – Я попросту не готов. Давайте мы этот разговор отложим на пару дней…

Он пока не знал, как объяснить, что в нем порвалось что-то, а скорее, оторвалось, утянулось вслед за Таней под мерзлую землю подмосковного кладбища и осталось там. Что-то, без чего стало не слишком интересно, не слишком азартно, да и не слишком необходимо жить. Исчезло, мазнув на прощание серебром по вискам и вычертив гидрографическую карту на лбу. И Андрей Гаевский, полный сил и энергии крепкий сорокалетний мужик, перспективный ученый и ходок не из последних, постепенно превратился в апатичного угрюмого нелюдима.

На участие в международной арктической экспедиции он согласился без долгих раздумий и, в основном, из безразличия. Никаких особых приключений на борту атомного ледокола «Георгий Богданов» не ожидалось. Предстояла рутинная гидрографическая работа, батискафные погружения, отличающиеся от десятков предшествующих только температурой воды за бортом. А еще – вынужденное безделье и тоска в свободное от погружений время. Такую тоску походный роман не развеет – усугубит.

– Свьято место пуста не быват, – доверительно сообщила Ингрид по-русски, положив руку на то самое место. – Могу от скуки заглянуть в каюту к вашему другу с дурацкой кличкой…

Андрей пожал плечами и побрел по палубе на корму. Поджарый, прилизанный, с нехорошим колючим взглядом, Витек Шерстобитов по прозвищу Шесть Убитых другом ему не был. Да и коллегой не был, хотя трудились оба в основанном еще Елизаветой Институте геодезии и картографии. На кафедре геоинформатики Шесть Убитых подвизался не пойми кем – пятой козы барабанщиком.

О сущности козы, для которой барабанил Витек, Андрей, впрочем, догадывался. А за пару недель до отплытия и уверился – когда получал инструктаж от пары здоровяков с одинаковыми прическами, выражениями на лицах и в одинаковых же казенных костюмах. Друг от друга инструктора отличались, в основном, цветом галстуков.

– Для нашей страны экспедиция имеет значение первостепенной важности, – поведал здоровяк с галстуком цвета хаки. – Сейчас закладываются основы геополитики в Арктическом регионе на ближайшие лет пятьдесят. Недавно была принята Конвенция о морском праве. СССР ее не ратифицировал – усекать полтора миллиона километров от своих морских владений мы не собираемся. Шельф в зоне хребтов Ломоносова и Менделеева принадлежит Советскому Союзу, поскольку оба являются естественными продолжениями континента. Это вам, Андрей Юрьевич, в ходе изыскательных работ предстоит неопровержимо доказать… Вы следите?

Андрей подтвердил, что следит и что доказывать будет неопровержимо.

– Возможны провокации, – озабоченно заявил здоровяк в галстуке цвета беж. – Утечка материалов и саботаж. Публика на борту соберется разномастная, потребуется быть бдительным. В случае любых, даже самых ничтожных проблем вам надлежит немедленно обратиться к товарищу Шерстобитову. Его следует держать в курсе всех дел, вы понимаете?

Андрей обещал держать Шесть Убитых в курсе, ухо востро, голову в холоде, ноги в тепле, информацию в сейфе. На том и распрощались.

На сто двадцать членов команды пришлось полтораста пассажиров из десятка стран. «Горячая международная дружба в холодной Арктике, – писала об экспедиции „Комсомольская правда“, – на борту новейшего атомохода „Георгий Богданов“!»

Помимо Андрея и датской журналистки, за ресторанным столиком собирались канадский гидробиолог, норвежский спортсмен-сюрвайвер, японский океанограф и гренландский каякер-промысловик. Японец с эскимосом косились друг на друга со странной неприязнью, словно оба разглядывали собственные отражения в кривоватых зеркалах.

Гренландца звали Дйныгхак – имя это или фамилия, Андрею понять не удалось, а произнести без запинки получилось попытки с двадцатой. Отличался Дйныгхак большой прожорливостью, косноязычием на трех языках, включая русский, и полным отсутствием деликатности.

– Когда мужчина брать женщина, – заявил он Андрею, завороженно глядя на высокую грудь Ингрид, – бывать шибко хорошо, шибко сладко. Когда женщина брать мужчина, бывать шибко дерьмо.

На корме, под защитой корабельной надстройки, было безветренно и спокойно. Июльское солнце подбиралось к зениту, слепило глаза, сияло, словно надраенная солдатская пуговица на мундире, пошитом из сукна цвета медного купороса.

«Георгий Богданов», гордый двухсотметровый красавец-атомоход, напополам резал корпусом Белое море и, глотая по двадцать узлов в час, стремительно шел на северо-восток, туда, где к западу от Новосибирских островов, в тысяче метров под ледяной коркой дыбились из океанского дна первые кряжи хребта Ломоносова.

Рассеянно глядя, как лазурное небо на горизонте плашмя падает в темно-серую воду, Андрей думал о том, что нужно собраться и взять себя в руки – раз и навсегда. О том, что он расклеился, распустился, и если не положить этому конец, то до встречи с Таней останется не так уж много времени. Надо влюбиться, заставить себя влюбиться – недаром говорят, что клин вышибают клином. И не в доступную смазливую куклу, а найти кого-нибудь, о ком можно и нужно заботиться. Как о Тане.

Андрея передернуло. Заботиться… Вот в чем дело, внезапно понял он, именно в этом. За двадцать лет он привык к тому, что рядом человек, о котором нужно заботиться.

Что рядом Таня.

Танюшка – соседская девчонка этажом ниже, одногодка, с которой он вместе ходил в детсад, сидел за одной партой, которую в восьмом классе впервые поцеловал, а в десятом впервые раздел донага и повалил навзничь.

Танечка, самая красивая девочка в школе. И спортсменка от Бога. Победа на городском чемпионате по прыжкам в воду, бронза на всесоюзном. Шансы на включение в олимпийскую сборную.

Они поженились, едва обоим стукнуло по восемнадцать. Звезды сверкали в глазах, от страсти перехватывало дыхание, будущее стелилось впереди красной ковровой дорожкой.

А полгода спустя Таня поскользнулась на вышечном помосте, сорвалась и, не успев сгруппироваться, разбилась о воду…

Реанимация. Операции. Консультации со светилами хирургии. Операции. И снова. И опять. А потом – два десятка лет, полных боли, бессилия и безнадеги. Паралич прогрессировал. Дозы болеутоляющих росли.

– Наконец-то, – сказала Андрею жалостливая и чувственная аспирантка Лиза, напросившаяся прибраться в квартире на третий день после похорон. – Поживем как люди, милый. Не надо шастать по чужим постелям, не надо расставаться вечерами, потому что тебе пора. Я уж молилась, чтоб прибрал.

– Что прибрал? – механически переспросил ссутулившийся на кухонном табурете, ошалевший от горя Андрей.

– Ну Татьяну твою. И она теперь отмучилась, и ты свободен…

Андрей оторопело сморгнул. Лизины слова еще не дошли до него, еще только пробивались в сознание, проталкивались сквозь не желающие пропускать их барабанные перепонки.

Таня просила оставить ее чуть ли не каждый день. Умоляла, рыдала, билась в истериках. Приходили ее родители, смотрели в сторону виновато и уговаривали отдать дочь. А потом уговаривать перестали, и однажды теща вдруг грохнулась перед Андреем на колени и подалась было целовать сапоги.

– Ты что сказала? – Слова наконец дошли по адресу и плетьми стеганули по сердцу. – Ты что сказала сейчас?

– Андрюшенька, ничего, я так, – испуганно залепетала Лиза. – Я же ради тебя. Ты же годами кормил ее, мыл, обстирывал, ухаживал. Будто сиделка больничная, будто нянька. Я…

Андрей поднялся. Его хлестануло, шарахнуло болью.

– Пошла вон, – выдохнул он. – Вон отсюда! Пошла на хрен, сука!

1906

Саша проснулась и долго лежала в темноте, бессмысленно глядя в потолочную переборку, над которой была палуба, над палубой – замерзшие свернутые паруса и обледенелые мачты, над ними – черное ноябрьское небо, полное крупных звезд.

Первые пару месяцев ночи часто озарялись буйными переливами северного сияния – Саша дышать не могла от восторга, стояла на палубе рядом с Богдановым под зелено-радужным чудом во все небо, молилась шепотом, благодарила Господа, что довелось сюда прийти и увидеть.

Даже когда большая часть солонины оказалась гнилой, думалось – это ничего, можно же рыбачить, охотиться на моржей. Кашу можно кушать с подсолнечным маслом; очень даже вкусно, если соли побольше насыпать.

Даже когда «Персей» затерло льдами в створе Карских ворот и пришлось вставать на зимовку на полтора месяца раньше, чем планировалось, – это тоже было ничего. Можно же отмечать на карте дрейф льдов, они тянули корабль к северу, к заветному полюсу. Жорж бодрился, говорил, что сэкономят много топлива, а весной они будут так близко к цели, что запрягут собак – и в июне уже будут ставить флаг-триколор на самой маковке мира. Флаг стоял в кают-компании, в углу, терпеливо ждал обещанного.

Даже когда от дурной еды экипаж стал болеть, когда начались поносы, а у многих закровоточили десны и Саше пришлось писать в медицинском бортжурнале страшное слово «цинга» – и это казалось преодолимым. Достали мешки с картошкой, съедали по половинке сырой в день, и болезнь отступила. Но ненадолго – картошку плохо укутали, ночью было минус тридцать пять, она перемерзла и помогать перестала. Иван Тайбарей и другие матросы притащили к кораблю оглушенного моржа, вскрыли ему жилы прямо на льду, подставили кружки и пили, как чай, теплую дымящуюся кровь.

– Если кровь раз в неделю пить, не заболеешь, – сказал Тайбарей. – Попробуй, барышня! Оно лучше, чем своей кровью харкать и зубы терять.

Богданов смотрел на них с таким ужасом и отвращением, что Саша даже думать не стала, помотала головой и ушла жевать бесполезную сладкую картофелину. Все, кто пил моржовую и тюленью кровь, оставались здоровы. У тех, кто отказывался, симптомы цинги усиливались. На правой груди, под соском, у Саши появился кровавый синяк, а по утрам, когда чистила зубы, она сплевывала воду с кровью.

Светало все позднее, приближалась полярная ночь.

– Совсем темно не будет, – объяснял Максим Соленый, штурман. – Полумрак, как в сумерках. В полдень почти светло. Ну а если зажечь лампы… Да поставить хорошую пластинку…

Он подмигивал Саше, заводил граммофон и приглашал ее танцевать.

Саша смеялась, Жорж откидывался в кресле и закуривал трубку, хмурясь в притворной ревности, а над затертым в ледяной пустыне кораблем – крохотной теплой точкой в огромном застывшем пространстве – полыхало северное сияние, переливаясь и клубясь, словно светящийся пар божественного дыхания.

Теперь его больше не было, их отнесло слишком далеко на север, за семьдесят шестую параллель. Теперь было просто темно.

Саша поднялась с трудом, будто за месяц состарилась лет на пятьдесят. Она засветила лампу, посмотрела на спящих на больничных койках. Норвежец Ивар выздоравливал после тяжелого бронхита. Молоденький механик Яков сильно страдал от цинги, потерял уже два зуба, был очень истощен. Саша с ужасом смотрела, как разрушалось его молодое тело, расходовалась жизнь. Она потрогала кровоподтек на своей груди и ощупала зубы языком.

Потихоньку, чтобы не разбудить спящих, Саша открыла шкаф, накапала в графин с водой настойки лауданума – опия на спирту. Вздохнула и отпила пару глотков прямо из горлышка. Тут же по душе разлилось блаженное онемение и спокойствие, мышцы расслабились. Привычка была пагубная, хуже курения. Но от нее становилось легче, ненадолго легче.

Саша откинула меховой полог, вышла на палубу. Звезды были такими яркими, что их свет, отражаясь от снега, освещал борта, мачты, матросов-самоедов, стоящих у планшира. Их почти одинаковые плосковатые лица казались очень древними, вырезанными из темного дерева.

– Девять утра почти, а еще совсем ночь, – сказала Саша. – А на что вы смотрите?

И тут корабль, вмерзший в лед, содрогнулся, будто снизу, из-под воды, его коснулось что-то огромное. Саша вскрикнула от страха.

– Опять лед смещается, да? – спросила она. – Или вот Иван мне рассказывал, что полярные акулы вырастают по четыре-пять саженей… Да же, Иван Енсугович?

– Один охотник-каякер как-то заметил под собой морское дно, – сказал Тайбарей негромко. – В таком месте, где не было мелей. В этот миг он припомнил рассказы стариков об океанском пауке. Пригляделся и заметил чудовищный глаз, злой и разумный, а на расстоянии длины весла от него – второй; а между ними вдруг открылся жуткий провал…

– Это легенда, да? – спросила Саша жалобно. – Самоедская сказка?

Ненец кивнул. Саша вцепилась в борт, и тут лед саженях в двадцати от корабля затрещал и вздыбился, будто взломанный изнутри чудовищным ударом, куски разлетелись от полыньи. И все опять замерло в призрачном сиянии звезд. Саша не могла выдавить из себя ни слова, стояла будто примерзшая к палубе.

– Что ж, – наконец сказал Тайбарей, – сегодня день будет теплый, вода не замерзнет, можно на тюленя хорошо охотиться прямо здесь. И рыбы наловим.

Саша ушла в каюту. Ее зубы стучали о край стакана с лауданумом.

Жорж был бледен и раздражителен, он не вставал с постели уже больше недели. Кровоточащие десны и боль в мышцах причиняли ему сильные страдания.

– Ну бывает, что давление льда распределяется неравномерно и какой-то участок его взрывается! Ты же взрослая, образованная женщина, Саша. Вроде не дура. Еще настойки!

Саша поила его, приподняв ему голову, и думала – неужели она здесь ради этого желчного, самовлюбленного человека с большим носом и плохими манерами? Да и здесь ли она в самом деле или снится ей предостерегающий сон?

Вот что будет, если уйдешь из Архангельска. Вот как просто и глупо и без предупреждения жизнь превращается в смерть, подвиг – в болезненное выживание, влюбленность – в разочарование. Сейчас она проснется, а рядом будет спать Коля, с чуть приоткрытым ртом, уронив книжку на грудь и не погасив свечи. Она наклонится свечу задуть, а он сквозь сон скажет…

– Ты мне всю грудь залила! – резко сказал Богданов. – Смотри, что делаешь! Ты на сестру милосердия училась или на коновала?

Саша извинилась, поднялась уходить.

– Пусть повар мне рыбы сварит, – сказал ей вслед Жорж. – Только нормальной, а не говна этого толченого.

Повар, норвежец, готовил для экипажа «лабкаус», мешая мелкорезаную вареную солонину с толченой сельдью, – такую легко было есть даже с расшатанными зубами и распухшими деснами.

Саша с трудом удержалась, чтобы не хлопнуть дверью.

День и вправду выдался не холодным. Саша надела подаренную Колей белую шубку, теплую и красивую, спустилась на лед, пошла к страшной утренней проруби.

Ненцы манили трещоткой моржа или нерпу. Трещотка звучала пронзительно и тоскливо.

Полынья была широкая – сажени четыре в ширину. Саша обошла ее, подозрительно рассматривая куски льда. Подобралась к самому краю, заглянула в темную воду. И замерла, застыла от ужасного ощущения, что кто-то на нее оттуда снизу смотрит – взглядом ледяным, обволакивающим, лишающим воли.

– Осторожно, барышня! – крикнул с другой стороны, из другого мира, кто-то из матросов, но Саша уже клонилась к воде, уже не могла остановить падения, уже летела в ледяную бездну…

Она висела, не дыша и не двигаясь, в прозрачной серой воде – в белой шубке, с золотисто-русыми волосами, окружившими голову блестящим ореолом. Время остановилось, ее сердце не билось, но она все видела и понимала. Из черной глубины на нее кто-то смотрел. Кто-то огромный и безмерно чужой.

По льду наверху метались тени: матросы не могли решить, что делать, но прыгать за «барышней» никто не станет – верная смерть.

Внизу прошла исполинская акула, одна из гренландских, про которых Иван говорил, что их мясо воняет мочой, но если его сгноить особым способом, то вкуснее лакомства нет. Акула проплыла в сторону взгляда и забилась, будто ее кто-то схватил и поволок. Раздвоенный хвост мелькнул на периферии Сашиного зрения.

Время снова пошло, сердце стукнуло гулко, легкие загорелись, голову стиснуло ледяным обручем. Саша замычала, изогнувшись, горло свело спазмом. И тут со стороны существа нахлынула черная волна, будто бутыль чернил вылилась в воду. Саша глотнула этой воды – горькой и обжигающей, и ее сильно толкнуло под ноги вверх. Мгновение – и она уже вынырнула, хрипя, цепляясь сведенной рукой за край полыньи.

Ее тут же потащили из воды, подняли, понесли. Все кричали, беспокоились, а Саша лежала на их руках, спокойная, будто она и не собою уже была, а кем-то совсем другим. Ее раздевали, растирали, пытались поить водкой. Потом уложили, накрыли одеялами. Иван Тайбарей вызвался за нею смотреть, сел рядом, долго молчал, потом тихо запел протяжную, бесконечную, как полярная ночь, ненецкую песню.

Саша слушала, и то, что было в глубине, слушало вместе с нею.

На следующий день она встала как ни в чем не бывало.

Уже умывшись и сделав запись о своем вчерашнем падении в меджурнал, Саша вдруг поняла, что не зажигала лампы, потому что отлично видела в полумраке и так.

Каюта была пуста, больные выписались, пока она спала. Саша подержала в руках графин с лауданумом, но его совсем не хотелось, в голове было ясно и спокойно.

Она проведала Жоржа, и тот спросил, как она умудрилась чуть не погибнуть. Недослушав, перебил и стал рассказывать, как его не ценили, но, когда он вернется героем, все изменится.

– Все уже изменилось, – сказала Саша.

– Что-что? Слушай, что-то в твоем лице иначе стало, я не могу понять что…

Саша пожала плечами. Сняла его руки со своих плеч, когда он потянулся целоваться. Поднялась и ушла.

Команда разбила наросший за ночь в полынье лед, и днем охотникам повезло: на трещотку откликнулась молодая моржиха, толстая, цвета чая с молоком. Ненцы зацепили ее гарпунами, а штурман расстрелял из винтовки. Моржиха умирала, ужасно хрюкая. Саша смотрела с палубы. Потом потрогала языком зубы – два верхних шатались, десна сильно распухла.

Саша обернулась одеялом – шубка сохла, – взяла со стола стакан, спустилась к охотникам, которые уже резали среди складок кожи на шее моржихи яремную жилу, чтобы пустить кровь. Моржиха вдруг еще раз дернулась и захрипела. Саша подставила стакан под темно-красную хлынувшую струю. Поднесла к губам, отхлебнула. Было ужасно невкусно, но она сказала себе, что хочет жить.

Тайбарей вдруг взял Сашу за подбородок, поднял и заглянул ей в лицо. Отшатнулся, качая головой.

– Что? – спросила она с испугом. – Что, Иван Енсугович?

– Глаза. Глаза, барышня…

Саша вернулась в каюту, подошла к зеркалу с лампой и чуть ее не уронила.

Ее прозрачные светло-ореховые глаза стали абсолютно черными.

На следующее утро поднялась паника – пропал один из механиков, тот самый молоденький Яков, которого Саше было так жалко. Спать он ложился, как обычно, в каюте с пятью товарищами, кто-то сквозь сон слышал, как Яков выходил до ветру, но поутру кровать оказалась пуста. Искали весь день, даже когда начался буран. Следов не было: ни отпечатка ноги, ни капли крови – ничего. А ночью выли собаки и что-то большое снова прикасалось к кораблю снизу.

Саша проснулась, выглянула в коридор. Там стоял Ваня Тайбарей с керосиновой лампой в руках и пристально смотрел на ее дверь.

– Что, Иван Енсугович? – спросила Саша, дрожа.

Ненец поднял лампу, чтобы заглянуть в ее изменившиеся глаза.

– Плохо, барышня, – тихо и мрачно сказал он. – Но ты спи.

– Нет! – говорил Богданов, который наконец стал подниматься и потихоньку выходить из каюты. – Это трусость и мятеж, матрос Тайбарей! Еще раз услышу, что кто-то хотя бы заговаривает о возвращении, – приму дисциплинарные меры.

Он вышел с Сашей на палубу, долго говорил о том, что Арктика любит только смельчаков. Часть из них убивает, да. Но тем сильнее любит остальных. А механик – ну не выдержал мальчишка. Забрел ночью далеко, да и свалился, вмерз в лед.

Ночью ненцы ушли, взяв нарты, упряжку собак и самый минимум припасов. След был хорошо виден и вел на юг.

Богданов от безвыходной ярости снова слег. Саша напоила его лауданумом, чтоб поспал, а то еще удар хватит.

Под дверью утром она нашла записку от Тайбарея.

«Ухади, баршня, – было написано большими корявыми буквами, карандашом. – А то все умрт от тбя».

На следующий день двое матросов зарезали Максима Соленого и пили его кровь из чайных чашек. После этого один удавился на простыне, второй нырнул в полынью, снова возникшую у корабля. Саша смотрела на окровавленный снег, на красный лед на палубе, на сложенные у борта тела, прикрытые одеялами.

Она чувствовала, как что-то смотрит из ее глаз с холодным и злым любопытством.

«Все умрут от меня», – подумала она.

Саша надела шубку. Зачем-то очень тщательно закрыла за собой дверь.

«Ночь, – думала Саша, скользя по льду. – Вечная ночь. Лед. Нет жизни. Зачем я здесь?»

Она чувствовала существо внизу, ощущала его взгляд сквозь двухметровый слой льда.

– Саша! – крикнул с палубы Богданов. – Ты куда собралась?

Она обернулась – ее изменившиеся глаза видели в сумерках, какой он бледный, растерянный, как ему страшно сквозь всю его целеустремленность и браваду. Она пожалела его.

И прыгнула в воду.

1988

Льдов достигли на изломе июля, в три пополудни, под шквальным дождем, обрушившимся на атомоход с забитого сизым мазутом неба. На подходе к ледяной кромке дождь обернулся градом, дробью расстреливал каютный иллюминатор.

Ингрид Хансен перелезла через Андрея и в чем мать родила двинулась к душевой. На пороге обернулась, смахнула со лба прядь взмокших льняных волос:

– Что не так, милый?

Не так было все. Андрей чувствовал себя отставным фигуристом, которого заставили-таки откатать обязательную программу с незнакомой партнершей. Они откатали: она – умело, он – старательно. Оценка за технику высока, за артистичность никуда не годится.

– Все хорошо, – выдавил Андрей. – Прекрасно и удивительно.

Он наскоро оделся, под звуки душа выбрался из каюты и побрел по корабельному коридору. Согласно инструкции, об инциденте следует доложить товарищу Шерстобитову, саркастически думал Андрей. Пускай расследует, не провокация ли это датской разведки… И вздрогнул от неожиданности, когда Шесть Убитых выскочил из-за коридорного поворота и ухватил за рукав.

– Началось, – зловеще процедил пятой козы барабанщик. – Ты уже в курсе?

– Нет. Что началось-то?

– Баба, – сообщил Шесть Убитых, сощурившись. – Голая.

Андрей удивился – неужели Ингрид выбралась из душа и пошлепала к себе голышом?

– Там, – махнул Витек в сторону верхней палубы. – На льду, раненая, но вроде живая. Взяться ей неоткуда. Не из воды же.

Пару минут спустя Андрей, укрываясь от града пологом ветровки, оторопело смотрел, как полдюжины матросов спускают на воду спасательную шлюпку, а второй помощник пытается отогнать от планшира публику, распаленную немыслимым происшествием. Пассажиры шептались и переговаривались на добром десятке языков.

Андрей не смог протиснуться вперед, ждал на палубе. Таинственную находку подняли на борт, уложили на носилки. Спасенная лежала недвижно, укрытая одеялом, а сверху – матросским бушлатом. Андрей разглядел смерзшиеся пряди длинных волос, кожу цвета нетронутого снега и огромные черные глаза вполлица.

– Посторонитесь! – зычно каркал второй помощник. – Ну же, товарищи! Леди, мистеры, херры! Телеграфируем, начнем расследование, разберемся, оповестим, а сейчас по каютам, пострадавшей нужна медицинская помощь!

– С дороги, молодой человек, – просипел милейший Петр Маркович, главврач судовой больницы, едва поспевающий вслед за носилками.

Андрей механически шагнул назад, и в этот момент безучастный взгляд огромных глаз уперся в него. И тут же изменился, что-то мелькнуло в черной глубине.

Девушка на носилках резко села, так что одеяло упало, обнажив небольшую белоснежную грудь с темными сосками и глубокую круглую рану под ключицей. Губы спасенной дрогнули, округлились, будто она пыталась что-то сказать, позвать Андрея по имени, но звук не шел, и, рванувшись, она бессильно повалилась навзничь.

– Знать ее вы, да? – ошеломленно спросил японский океанограф Амида Куроки, когда процессия с носилками исчезла из виду.

– Впервые вижу, – ответил Андрей ему в тон. – Я.

Следующие сутки «Георгий Богданов» трудолюбиво вспахивал ледяное поле, оставляя за кормой узкую черную борозду.

Откуда взялась обнаженная девушка, выяснить не удалось. Льдина, с которой ее сняли, откололась и перевернулась, скрыв следы, если они там и были. Сообщений о терпящих бедствие судах, экспедициях или самолетах не поступало. Никакого логического объяснения появлению измученной (шептались, что у нее еще и на спине две рваные раны) и раздетой девушки у кромки льда предложить никто не мог.

– Инопланетяне, – предположил канадец. – У нас в Ванкувере в прошлом году троих похитили, огни были в небе. Потом вернули. Без памяти.

– Вряд ли, – протянула Ингрид. Она была за ужином непривычно задумчива, куталась в свитер. – Скорее всего, девушка – жертва мужского насилия и жестокости.

И посмотрела на Андрея так, что он поперхнулся кофе.

Капитан передал обращение по громкой связи – уверял, что все меры приняты, расследование проводится, медицинский уход новой пассажирке обеспечен.

До вечера Андрей промаялся, не находя себе места из-за тревожного, гнетущего чувства. Потом решительно зашагал к судовой больнице на третьей палубе.

– Хоть караул выставляй, – сказал, утирая взмокший лоб, Петр Маркович. – Идете и идете. Всем любопытно. Но вас пущу ненадолго, – я же видел, как она на вас на палубе отреагировала. Девушка не в себе, реакции заторможены, а процесс заживления ран идет с необыкновенной скоростью, никогда такого не видел. С утра были свежие, а сейчас в нижних слоях уже рубцуется…

Андрей шел за ним, пытаясь улучить секунду и спросить…

– Заговорила, да очень хрипло и медленно. Имя вроде бы свое вспомнила – Саша, говорит. Александра. Русская.

Александра, русская, лежала на больничной койке, отвернувшись к стене. Андрей в нерешительности потоптался на пороге узкой полутемной палаты, затем несмело шагнул внутрь. Внезапно стало неуютно и тягостно, кожу продрало ознобом, будто что-то холодное, враждебное, угрожающее исходило от скорчившейся под казенным одеялом фигурки.

– Поосторожнее с нею, – донесся из-за спины голос главврача. – И свет включите.

Андрей щелкнул выключателем. Саша дернулась на койке, вскинулась и застыла. Огромные черные глаза стали, казалось, еще больше.

– Не Коля, – прошептала девушка хрипло. – Вы старше… Другой… Кто вы?

Усилием воли Андрей взял себя в руки, подавил навязчивое ощущение исходящей от тоненькой девчонки угрозы.

– Андрей Гаевский, – выдохнул он, – гидрограф. Я вам кого-то напоминаю?

Она кивнула, осмотрела больничную каюту как-то затравленно.

Андрей ободряюще улыбнулся.

– Вы в безопасности, – сказал он мягко. – Петр Маркович говорит – раны быстро затягиваются. Вы на борту нашего советского атомохода «Георгий Богданов»… Мы…

– На борту чего? Кого?! – с ужасом вскрикнула Саша.

Ни враждебности, ни опасности в ней больше не было. Андрея окатило жалостью. Девушка напугана, понял он. Ей страшно, смертельно страшно. Он шагнул вперед и присел на корточки, глядя на нее снизу вверх.

– «Богданова», – мягко сказал он. – Судно названо в честь знаменитого полярника.

– Знаменитого… – эхом повторила Саша.

– Ну да. Загадочно пропавшая восемьдесят лет назад экспедиция к Северному полюсу. Считается, что весь экипаж «Персея» погиб во льдах. Их чтут, как смельчаков и первопроходцев…

– Боже мой, – пролепетала Саша, поднимая руку ко рту. – Боже…

Она закусила ладонь, из уголков глаз стрельнули слезы, набухли, покатились по щекам. Андрея проняло, пробило этими слезами, прожгло, он сам едва не заплакал от сострадания и жалости.

– Ну что ты, девочка, что ты, милая, – несвязно забормотал он, не заметив, что перешел на «ты». – Все обойдется, все будет хорошо, вот увидишь, – он нашел Сашины ладони, обхватил их пальцами – холодные как лед, нет, еще холоднее. – Я здесь, моя хорошая, я с тобой. Все будет…

Саша вырвала руки, отчаянно замотала головой.

– Вы должны меня убить, – сказала она, легла, отвернулась к стене и накрылась одеялом с головой.

– Что?! Что я должен?

Саша не ответила, только поглубже спряталась в одеяло.

– Счастливо оставать себя, – Амида Куроки помахал рукой и ловко скользнул через люк в гондолу.

В первое батискафное погружение вместе с японцем отправлялись канадский гидробиолог Джеффри и германский подводник Карл. Тощий нескладный канадец, сосед Андрея в ресторане, был общителен и улыбчив. Немец, круглолицый курносый атлет, напротив – мрачен и немногословен. Поговаривали, что за плечами у него не один десяток погружений к затонувшим судам и не одна дюжина покойников, вытащенных из затопленных трюмов.

Под водой батискафу предстояло провести семь часов. Высыпавшие на лед пассажиры, отчаянно бравируя, прохаживались по самому краю прорубленной во льду полыньи.

Андрей угрюмо стоял в стороне – ночью он не сомкнул глаз, думая о девочке, которая просила себя убить. Под утро, осатанев от одиночества, постучался в каюту Игнрид.

– Нежданный гость, – датчанка приоткрыла запертую на цепочку дверь. – И незваный. Дорога лошка к обеду, так, кажьется? Извини, свьято место заньято.

Дверь захлопнулась.

Андрей отправился восвояси. Всякий раз, как он вспоминал Сашу – испуганную, плачущую, с холодными, будто мертвыми, руками, – на него накатывало жалостливое, щемящее и остро влекущее чувство. Мужским желанием его было не назвать – Андрей краснел и смущался, едва представив Сашу на месте Ингрид.

Корпус батискафа скрылся под водой. Андрей побрел к сброшенному на лед трапу. До обеда он прослонялся по судовым отсекам в поисках чем бы себя занять. К больнице на третьей палубе ноги, казалось, вынесли его сами.

– Нет, – Петр Маркович покачал головой. – Никаких больше свиданий. Девчонка всю ночь плакала, вообще не спала. И потом…

Доктор замялся.

– Что «потом»?

Петр Маркович достал пачку сигарет, выбил одну, оторвал фильтр и закурил.

– Раны затянулись, – сказал он. – И на груди, и на спине. За неполные сутки. Без воспалительных процессов. Я кровь взял. Лаборатория тут – говно, препаратов мало. Но такой аномальной крови я вообще никогда не видел. Будто и не человеческая вовсе…

– А чья? – спросил Андрей. – Чья кровь?

Ответить доктору помешал истошный и пронзительный вой пожарной сирены.

– Внимание! – перекрыл сирену многократно усиленный голос капитана. – Всем оставаться на местах. Бригада спасателей – немедленно на выход! Повторяю: все остаются на местах, спасатели – на лед!

Двумя часами позже в кают-компании бледный, разом осунувшийся Амида Куроки бесстрастно докладывал по-английски:

– На трехстах метрах камеры зафиксировали странное образование, поднимающееся из глубины встречным курсом. Минуту спустя мы его увидели…

Японец закрыл лицо ладонями, несколько раз глубоко вдохнул, восстанавливая самоконтроль, потом протянул дрожащую руку за стаканом воды.

– Прошу простить. То, что мы увидели, было ужасней и отвратительней всего, что я мог когда-либо представить. Джефф умер на месте. Сердечный приступ, судя по всему.

С минуту океанограф молчал.

– Карл сбросил балласт, весь, без остатка. Думаю, аварийное всплытие нас спасло. Правда, у Карла помрачнение рассудка, возможно, от сильной декомпрессии при подъеме. Когда всплыли, он хотел меня убить.

– Что? – спросил капитан, стискивая зубы. – Что это было?

– Камеры засняли. – Лицо японца казалось каменным. – Но их угол обзора узок. Я видел существо целиком. Оно огромно. От сорока до сорока пяти метров в диаметре. И оно состоит из… – Куроки осекся, его голос дрогнул: – Оно похоже на гигантскую запеканку. Скальные сколы, корабельные обломки, водоросли, членистоногие, рыбы, китообразные. И люди. Будто запеченные, замешанные в бетон. Десятки людей.

– В каких стадиях разложения? – спросил капитан, исказившись лицом.

– Они смотрели на нас. Смотрели и кричали сквозь воду. Они все живые…

Час спустя «Георгий Богданов» прорезал в ледяном поле дугу и встал на обратный курс. Продвинуться по которому удалось лишь на полкилометра – внезапно, без видимой причины, оба ядерных реактора вышли из строя. Электрические двигатели отказали за ними вслед. Лед подступил к кораблю, ужалил в борта, обнял за корпус и взял в захват.

Потом был капитанский приказ не поддаваться панике и ждать ледокол «Ленин». А потом… Потом в течение часа погибли трое.

Запершись в каюте, вскрыл себе вены Амида Куроки. В больнице, страшно крича и разбивая руки в кровь о толстые стеклянные перегородки, умер Карл. Бросившись с борта на лед, убился второй помощник Семенов.

– Андреас, мне страшно, – причитала в опустевшем ресторане перепуганная Ингрид. – Давай проведем эту ночь вместе? Пожалуйста! Я солгала, никого у меня нет. Ты не представляешь, как я боюсь…

– Мой народ иметь история, – встрял невозмутимый Дйныгхак. – Мир бывать совсем молодой, предок мой предок ставить первый иглу. С небо падать паук, откладывать в вода яйцо. Новый паук вырастать. Ловить акула, кит, морж. Человек тоже ловить. Иногда – приманка. Брать один человек, на него приманивать много. Тогда бывать шибко дерьмо.

– Девка, – ахнула Ингрид, – девка на льду! Это она! Немец от нее через стенку был. Японец к нему заходил, ее видел. Этот, который на лед бросился, – он с ней сегодня утром разговаривал почти час. Все сходится! Чудовище через нее нас всех угробит!

Андрей поднялся из-за стола.

– Кажется, в здравом уме тут я один, – бросил он с досадой.

По служебной лестнице он взбежал на третью палубу, на секунду остановился, оглянулся по сторонам. И рванул по корабельному коридору, проносясь мимо запертых каютных дверей, словно между акульих зубов, щерящихся со стен в два ряда.

На больничном пороге лежал навзничь Петр Маркович с перерезанным горлом и хирургическим ланцетом, зажатым в откинутой руке. Кровь уже перестала течь, стыла лужей под его головой.

Андрей, собравшись с духом, переступил через мертвеца, заозирался.

– Саша! – закричал он.

Она вышла из своей палаты, опустив голову, – тоненькая, слабая, еле брела. Золотистые волосы падали на больничный халат.

Андрей бросился к ней, подхватил ее, легкую, податливую. Прижал к себе крепко, как только мог.

– Саша, – с горечью выдохнул он, – хорошая, родная моя, что же они с тобой сделали?

Она забилась в его руках. Словно выброшенная на лед рыба. Словно… словно приманка.

– Убейте меня, – попросила она опять. – Он смотрит. Через меня смотрит. Никто не может вынести его взгляда. Я всех погублю…

– Перестань же! – взмолился Андрей. – Прекрати немедленно. Пойдем. Здесь тебе оставаться нельзя – паника начинается, и вправду убьют.

Он за руку потянул ее за собой. Струйка засохшей крови причудливой змейкой извивалась между перерезанным горлом Петра Марковича и распахнутой дверью приемной.

– Закрой глаза, милая. Не смотри.

Андрей повлек девушку за собой. На ходу нагнулся, выдернул из руки покойного доктора ланцет, упрятал за пазуху.

– Сюда, милая. Скорее. Нет, стой!

За коридорным поворотом у стены скорчился молоденький матрос, обеими руками пытаясь удержать внутренности, вывалившиеся из распоротого живота.

Саша всхлипнула:

– Он мне обед сегодня приносил…

Андрей потянул ее прочь.

До каюты добрались, миновав приколотую пожарным багром к переборке ресторанную официантку.

– Он поет вам песню смерти из-под воды, – хрипло сказала Саша. – От нее ум вибрирует. Есть ли у вас тут батюшка? Мне бы исповедоваться, причаститься…

Андрей втолкнул ее в свою каюту:

– Нет здесь священников, Саша. Жди. Я мигом.

Метнулся по коридору к каюте Ингрид, забил кулаками в дверь.

– Андреас, дорогой, – запричитала насмерть перепуганная журналистка. – Спасибо, что пришел. Господи, что творится!

Андрей схватил ее за плечи, встряхнул.

– Где твое барахло? Ну?! Шмотки где? Шуба, комбинезон, унты.

Ингрид в страхе попятилась, губы у нее задрожали.

Андрей вернулся в каюту бегом, с охапкой женской одежды в руках.

– Саша, одевайся. Скорее!

Он помог девушке стянуть больничный халат, белья на ней не было. Наготой ломануло по глазам, от нахлынувшего желания Андрей скрежетнул зубами, и в этот миг снаружи заколотили в дверь.

– Гаевский, открывай. Открывай, слышишь? Свои.

Ощерившись, Андрей метнулся к дверям, рванул на себя ручку. В проеме с «макаровым» в руке стоял Шерстобитов.

– Тварь у тебя?

Андрей подобрался.

– Один я.

Шесть Убитых криво, нехорошо ухмыльнулся:

– Знаешь откуда у меня кличка, Гаевский? Не от фамилии, нет. У меня за горбом Кабул и Кандагар. Седьмым быть хочешь? Отойди в сторону. Чурка видел, что эта тварь здесь.

Андрей шагнул назад. Пропустил гостя. И наотмашь рубанул его ланцетом по горлу. Подхватил падающее тело, втащил внутрь, вырвал «макаров» из ослабевшей ладони.

Девушка сидела на кровати, обняв колени, будто не видя ничего вокруг.

– Саша, уходим!

Взявшись за руки, они бежали к сброшенному на лед забортному трапу, кто-то страшный надсадным голосом орал: «С дороги, с дороги, гады, убью!» – и, лишь когда скатились по сходням, Андрей понял, что кричал он сам.

Они спешили – не разнимая рук, бежали от атомохода прочь, и в полусотне шагов Андрей обернулся на бегу. Грудью пав на планшир, Дйныгхак наводил ствол. Андрей выдернул из кармана ветровки «макаров» и не успел, и Саша, споткнувшись, повалилась лицом вниз.

Он расстрелял обойму навскидку, не целясь, отбросил пистолет, подхватил Сашу на руки, холодная кровь из ее простреленного плеча марала ему ладони. Спотыкаясь, оскальзываясь, Андрей уносил от смерти свою женщину, свою приманку.

– Таня, – шептал он ей куда-то поверх волос. – Танечка, умоляю, не умирай! Не оставляй меня одного!

Лед перед ними треснул, разверзся рваной полыньей. Оттуда, из черной глубины в глаза Андрею глянула чужая неодолимая воля.

Он шарахнулся. Поскользнувшись, упал, но так и не выпустил Сашу из рук. Из последних сил рывком поднялся.

– Не отдам, – истово шептал он подбирающейся к ним, трещинами окружающей их полынье. – Не возьмешь, гадина… Не отдам…

Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич

Морой

Июнь выдался прохладным, с грозами. Холодное лето две тысячи третьего – шутили телеведущие, передавая прогноз погоды.

Эмиль Косма ворочался в кровати, слушая громовые залпы, дребезжание стекол в рамах и причитание бабушки за стеной. Он еще помнил времена, когда соседи бегали к bunică[3] Луминице за советом, просили раскинуть замасленные карты или полечить от мелкой хвори сырым яйцом. Старушка давно не гадала и не врачевала, замкнулась в себе: ночами повторяла имена покойных сыновей и внука окликала то Михаем, то Драгошем. Вот и грозовой ночью она просила старшего сыночка усмирить брата, поговорить с ним, наставить. То по-русски, то на валашском диалекте умоляла и угрожала кому-то артритным кулачком.

За окнами драконом ревел ураган, стегал хвостом панельные девятиэтажки поселка Степной. Бабушка называла драконов балаурами.

С первыми солнечными лучами Эмиль встал, чтобы приготовить завтрак и дождаться мать. Мама работала на комбинате, куда и сам Эмиль собирался пойти после техникума. Он, пожалуй, был единственным подростком Степного, который не рвался в город.

Матери приходилось туго с бабулей: чужая кровь, многолетнее бремя. Восьмой год как овдовела, а свекровь, будто вдовий жернов, тянет к минувшему горю. Крест на личной жизни. Тайно мама встречалась с коллегой: Эмиль не винил ее. Он любил обеих своих женщин и свое захолустье любил. Он и бывал-то за семнадцать лет лишь в соседнем городке да областном центре, где учился. Ну и в Крайове, но оттуда семья переехала, когда он был дошкольником.

Эмиль оперся о подоконник. Дождь затих. В окно он видел придорожный рынок, ресторан, заправку и автомойку. «Уазик», выгружающий рабочих. Маму в толпе. Этот же «уазик» отвозил на учебу поселковых детей – своей школы в Степном не было. Но сейчас немногочисленная детвора наслаждалась каникулами. Наверное, и Дина уже вернулась.

– Все буянит? – с порога спросила мама, раздраженно кивая на дверь спальни. За дверью бабушка отчитывала мертвого сына.

– Только начала, – соврал Эмиль.

Мама устало вздохнула и поплелась в душ.

В конце восьмидесятых Михай Косма и другие специалисты приехали сюда строить комбинат. Заодно и поселок возвели: девятнадцать панельных зданий посреди степи. Нераспустившаяся почка дорожной ветки. Многие семьи вернулись на родину после развала Союза, но румынская община в Степном сохранилась: Михалеску, Баланы, Сербаны.

А папа Эмиля исчез. Подался в голодные девяностые перегонять «икарусы» из Венгрии и пропал без вести на заледеневшем шоссе. Так его напарник и сказал: «Как сквозь землю провалился, вышел колесо проверить, и с концами».

Порой Эмилю снилась зимняя трасса, зауженная снегом, как пересохшее русло реки, крутые берега сугробов, вереница белых с зелеными полосами автобусов. Вьюга, шарфом намотавшаяся на черные пики сосен. И человек, вглядывающийся в метель, кричащий хрипло: «Мишка! Мишка, ты где?..»

Ночной ураган хорошенечко потрепал Степной, протопал от рынка к кладбищу.

Утром жители обнаружили, что метла смерча смела в их дворы груды степного мусора и поломала деревья. Сильнее всего пострадал детский садик. Стихия выкорчевала скульптуры сказочных персонажей, а Чебурашка лишился знаменитых ушей.

Запах грозы витал в воздухе, но черные тучи ушли на запад. Лужи отражали небесную синь и кремовые фасады домов.

Эмиль помогал соседям убрать поваленный тополь. Оседлал ствол и орудовал топориком, подрубая крупные ветки.

На Рудничной, условно главной улице поселка, жужжали бензопилы, бесплатно предоставленные строительным магазином.

– Привет, Косматый!

Лёшка Балан, долговязый, не по возрасту золотозубый, припарковал возле Эмиля велосипед. Неизменные кеды с черной от грязи резиной и потасканная клетчатая рубаха. Выпив вина, Лёшка заводил одну и ту же песню – про столицу, куда умчится со дня на день.

– Здоров, – сказал Эмиль. – Клево нас трухнуло, да?

– Ага. На Бухе стекла повыбивало.

Буха – улица из шести пустых домов с сеткой колючей проволоки вдоль первых этажей. Ее так прозвали в честь Бухареста, ну и потому, что молодежь ходила туда выпивать, пока подъезды не замуровали и не натянули колючку. Формально здания Бухи принадлежали Румынии: страна-правопреемник СССР так и не расплатилась за их стройку. Сердитые румыны решили по-островски: «Не доставайся же ты никому».

Народная молва населила Буху привидениями, но Эмиль смеялся над глупыми байками даже в детстве: откуда взяться привидениям в домах, где никто никогда не жил и не умирал? Впрочем, bunică утверждала, что стригои, кровожадные упыри, предпочитают места потемнее и побезлюднее.

– Погнали, на Зверюгу посмотрим, – предложил Лёшка.

– Чего на нее смотреть? – удивился Эмиль. – Железяка как железяка.

Батя сказал, в нее ночью молния шибанула.

Эмиль скептически фыркнул и взялся за топор.

– Динка Брэнеску с нами идет, – многозначительно добавил Лёшка.

Топор воткнулся в ствол. Эмиль отряхнул руки.

– Молния, говоришь?

Дина присоединилась к ним на Индустриальной. В джинсовой курточке и шортах, ноги стройные и восхитительно длинные – и когда только успела отрастить такие, вроде вчера карабкались по чердакам, улепетывали от тетки Нади с полными карманами кислых яблок. Теперь она выше Эмиля на полголовы, дружит с городскими умниками. Да и ее папаша, предприниматель, хозяин ресторанчика «Степь» и заодно того магазина, что расщедрился пилами, не позволил бы дочурке якшаться с нищетой.

– Сегодня приехала? – спросил Эмиль, поздоровавшись.

– Позавчера, – она наморщила носик. – А будто год здесь торчу. Папа достал советами. Ой, Косма, ты что, бреешься?

– Год как, – смутился парень и почесал подбородок.

Буха, неприветливая и сумрачная, бросила к ногам ребят угольные тени. Зарешеченные двери подъездов, железная паутина на балконах. Жильцы – может быть, и не стригои, но наверняка огромные крысы, шуршащие лапками в темноте.

Ускорили шаг, не сговариваясь.

– Мне здесь месяц торчать, – пожаловалась Дина. – Свихнусь.

«Целый месяц…» – обрадовался Эмиль.

Поселок заканчивался недостроенным супермаркетом. Бетонные ребра, замшелый фундамент. Словно скелет мастодонта, сдохшего от скуки. То ли проблемы с финансированием, то ли в процессе строительства обнаружили тектонический разлом, но проект заморозили, едва начав. Ветерок играл с растяжкой, обещавшей открытие супермаркета к маю две тысячи первого.

Дальше лишь степь, сочная травка, колышущаяся как морская гладь, пологие холмы.

И на зеленом, омытом дождями фоне – бурое пятно. Фургон по кличке Зверюга.

Прозвище закрепилось с легкой руки Лёшки: «Зверь, а не машина, – сказал он как-то. – Куда хошь отвезет».

Вставший на вечный якорь фургон был такой же неотъемлемой частью Степного, как пустынная Буха или девяностолетняя бабушка Луминица. Но Эмилю он всегда внушал смутное беспокойство, и сейчас, спускаясь по склону, поддерживая Дину под локоть, он вспомнил день, когда в первый и последний раз видел фургон в рабочем состоянии. Когда в последний раз видел его владельца живым.

Весной девяносто седьмого Эмиль часто навещал кладбище и пустую могилу отца. Ее сделали ко второй годовщине папиного исчезновения. Настоящим памятником Михаю Косме была потемневшая от горя бабушка. Но Эмиль любил сидеть под простеньким надгробием, фантазируя о том, что случилось на венгерском шоссе, что поманило отца из метельной мглы.

Полукапотный фургон припарковался у обочины. Много позже Эмиль узнал, что такие лобастые и круглофарые автомобили выпускал в семидесятом году ереванский завод. Тогда для него это был просто серый и пыльный малотоннажник. От кладбищенских ворот к фургону шагал высокий мужчина. Узкое худое лицо, презрительный рот, волосы цвета вороньего крыла зачесаны за уши. Весь как на шарнирах, напружинен и резок, будто выскочил перекурить из казино или ипподрома.

От брюнета веяло скрытой угрозой, и богатое воображение мальчика нарисовало нож в кармане старой армейской куртки и полиэтиленовые мешки в фургоне, мешки с трупами, цельными или расчлененными, и химчистки на заброшенных отрезках трасс, которые отмоют что угодно.

Он вдруг понял: никого, кроме них, нет на пятачке перед кладбищем, будка сторожа заперта, и ветер гонит вдоль дороги свой скарб, обрывки газет и фантики от жвачки, холодный ветер, способный занести в поселок что-то плохое из степи. Он понял, что брюнет смотрит на него в упор и задает ему вопрос…

– Что, простите? – стряхнул с себя мальчик минутное наваждение.

– Я спрашиваю, твоя фамилия Косма?

– Да, – изумленно подтвердил Эмиль.

– К бате пришел?

Снова оторопелый кивок.

– И я к нему наведывался.

Брюнет прикурил сигарету. На костяшках его пальцев синели блеклые татуировки, но криминальное прошлое выдавали не только они: тюрьма сквозила в повадках, в жестах, в походке мужчины.

«Убийца», – подумал Эмиль.

– Откуда вы…

– Я дядька твой, – сказал брюнет и оскалил гнилые зубы.

* * *

Молния угодила Зверюге в бок. Посреди серо-рыжего, в чешуйках отслоившейся краски корпуса зияла серебристая вмятина с дымчатой подпалиной. От нее змеились трещины – будто ядром зарядили. Пару лет назад какой-то доброхот заварил кузов, но от электрической встряски сварочный шов разошелся, и створка болталась свободно. За ней чернело нутро фургона.

– Ни фига себе, – присвистнул Лёшка. – Человека бы прожарило до корочки.

– Мы с папой в Турции отдыхали, – сказала Дина. – Там молния в море ударила и двоих отдыхающих убила.

Эмиль молча изучал фургон. Колеса, двигатель и прочую начинку давно растащили, от стекол остались зазубренные обломки в окнах кабины. Растерзанные кресла ощетинились пружинами. Под ними набилась земля и прелая листва.

– Слышали про оргазм висельника? – спросил Лёшка, распахивая заднюю дверцу. – Из повешенного в момент смерти выходит вся жидкость, и сперма тоже. Считается, что это самый сильный оргазм. У тебя, Динка, уже был оргазм?

Эмиль быстро посмотрел на Дину. Та улыбалась, ничуть не смутившись, но в глазах – или мальчику померещилось? – промелькнуло любопытство, замерцали отсветы пламени, требующего топлива.

– Не твое собачье, малыш.

Лёшка поставил ногу на край бортика, и Зверюга застонала – нет, зарычала предупреждающе.

В памяти Эмиля всплыла наглая усмешка брюнета, колючий прищур. Разговор у кладбищенской ограды:

– Бабка-то живая?

– Живая…

Эмиль знал, что bunică каждый вечер молится за спасение души раба Божьего Драгоша. Знал от матери, что дядя непутевый человек и мотает очередной срок. «Если не сдох», – уточняла мама зло. А он не сдох и не в тюрьме – сутулится над племянником, пыхает табачком.

– Нужно навестить. Она мне, ведьма старая, наворожила гроб стальной в тридцать пять. Тридцать шесть на носу, где же гроб мой?

Он хлопнул по капоту фургона и расхохотался.

– Ладно, – он сплюнул, растер плевок ботинком. – Дела у меня горят. Свидимся еще, малой, я ведь к вам переехал.

– К нам домой? – промолвил – нет, промямлил Эмиль.

– К вам в город, – утешил дядя Драгош. – У Алины, как ее, Букреевой кости кинул пока, а там – как карта ляжет.

«И зачем она его к себе пустила?» – поразился Эмиль. Ему нравилась тетя Алина, стричься к ней в парикмахерскую он ходил как на праздник.

Много позже Эмиль осознал, что дядя был привлекательным внешне мужчиной, если не брать в расчет гнилые зубы. Красивым, как хищник, вальяжно терзающий добычу.

– Ну, бывай, малой. Бабке привет.

– До… до свидания.

Малотоннажка затарахтела к поселку. На ее пыльной задней дверце детвора намалевала виселицу.

Под отцовской могильной плитой Эмиль нашел бутон розы. Без стебля, похожий на вынутое из груди сердце.

А фургон обнаружили рабочие со стройплощадки.

И Драгоша Косму в кузове – он повесился, хитроумно приладив удавку к рулевому колесу. Или повесили его – судачили, что Драгош требовал процент с бизнеса Мирчи Брэнеску, и предприниматель не потерпел наездов.

Правду зарыли в жирную майскую почву. Никому не нужна была ни правда, ни бродяга Драгош, ни драндулет его. Опомнились отогнать, а колеса уже позаимствовал кто-то, так фургон и стоит где стоял.

Бабушка на похоронах не проронила ни слезинки.

– Так будет лучше, – сказала. – Спи и не возвращайся.

Семнадцатилетний Эмиль дотронулся пальцем до свежей вмятины. Почувствовал странное, не охлажденное дождем тепло, и отдернул руку.

– Эй, что с тобой? – окликнула Дина. – Привидение увидел?

– Я… – Эмиль замолчал, поняв, что фраза адресована Лёшке.

Его приятель улыбнулся криво и захлопнул дверцу.

– Ага. Удавленника со стояком. Ну что, айда к комбинату прошвырнемся?

Эмиль бросил прощальный взгляд на Зверюгу.

«Плохой», – подумал он. Словно кто-то произнес это слово в его голове, голос, что издревле остерегал наших предков от случайных встреч на ночных тропах, от попутчиков на древних караванных путях, от цокота копыт в темноте. «Затаись, – увещевал голос. – Пусть проскачут мимо, пусть маршруты их не пересекаются с твоими».

Плохой фургон.

Не в смысле к черту сломанный. Не в смысле старый (а он был стар). Злой. Злее самого грозного хищника из тех времен, когда круг костра был единственной защитой первопроходцев каменистой земли.

Автомобиль был врагом – вот какая нелепая догадка посетила семнадцатилетнего парня. Растолкала обычные мысли и взвыла предупредительной сиреной.

– Что ты возишься, космонавт? – потормошил его Лёшка.

– Иду, – буркнул Эмиль, смущенный собственным страхом перед заурядной грудой металлолома.

Они поднялись на склон и побрели, лениво болтая, а в овраге заскрежетал ржавой утробой фургон, и дверцы его медленно, со скрипом, приоткрылись.

* * *

«Даже если он пустой, не беда, – подумал Лёха, зашвыривая бутылку в бездонную темень проносящегося мимо двора. – Вещица отличная, алюминий. Да и не пустой, зуб ставлю! Кто такой выкинет? А вот припрятать…»

Чемодан с инструментами – они там, там! – он приметил днем, заглянув в грузовое чрево Зверюги. Ящик лежал у водительской перегородки, выставив из мусора новенький металлический, с ручкой бок – видимо, тряханула молния, вскрыла заначку. Сразу не взял, увел Эмиля и Дину к комбинату.

А теперь возвращался.

Сколько в наборе предметов? Пятьдесят? А может, сто? Или как в той рекламе – сто восемьдесят шесть? Размер-то не маленький.

Фонари горели через три-четыре и едва подсвечивали собственную никчемность – вокруг бетонных опор дрожали прозрачно-желтые головки одуванчиков. Лёха включил велосипедный фонарик.

«Карданный шарнир, крепеж, дрель, реверсивная отвертка, – предвкушал он, приближаясь к супермаркету, – все по секциям: столярная, автомобильная, электрика…»

«Аист» затрещал на повороте. Чего Лёха только не делал: и спицы подтягивал, и втулку перебирал, и подшипники смазывал. Все попусту. Двухколесный упрямо держался за свою необъяснимую трескучесть, словно она и не изъян вовсе, а уникальная черта, заложенная при рождении на заводском конвейере.

Лёха приподнялся над седлом и, стоя на педалях, поднажал. В горле терпко звучало винное послевкусие, дешевое, но теплое и спелое. Он еще не придумал, как поступит с добычей, – толкнет или оставит себе. И какой умник догадался схоронить чемодан в фургоне? Лёха решил: плевать.

Недостроенная туша подалась из мрака бетонными сотами, луч света чиркнул по жестяному листу, погнутому, исписанному названиями музыкальных групп и именами легкодоступных подруг. Леша сбавил скорость, возле забора спешился и завел велосипед в прореху.

Зверюга ждала в ущербном лунном мерцании.

Лёха поставил «Аист» на подножку, подперев заднюю дверцу фургона лучом электрического света. Выпуклые полосы и штампованные фальшь-окна кузова казались свежими ранами.

Он зашел Зверюге с правого борта и дотронулся до вмятины. Глубокая, шершавая и… теплая. Лёха отнял руку и глянул на чешуйки ржавчины, оставшиеся на пальцах. Отошел на шаг, задрал голову к звездной изнанке неба.

Он попробовал представить – как это выглядело? Наверняка знатно шарахнуло. Голубой шар Тесла? Или яркий пшик, плевок, который встряхнул жестянку? Как наступить на жука, но тут же отдернуть ногу. Что стало бы с человеком, окажись он внутри?

Сукровица луны сочилась на степь. Лёха заметил падающую звезду – старики наверняка нашли бы в этом очередное знамение – и стал обходить развозной фургон. Редкостный зверь, карбюраторный, бензиновый, такие скоро в музеях начнут выставлять. Но не их Зверюгу, от которой после смерти дяди Эмиля остался обтянутый истлевшей кожей скелет. Лёхе почти было жаль умерший вместе с хозяином автомобиль.

Неожиданно фургон задребезжал, просел на кирпичах, из глазницы фары вывалился осколок стекла.

Лёха вздрогнул.

– Ты гонишь, – сказал он фургону и рассмеялся, осуждая краткий приступ паники.

«А может, там не инструменты, а… бабло?» От внезапной мысли у Лёхи вспотели ладони. Конечно, даже наверняка. И почему он, идиот, не подумал об этом раньше. На кой ляд кому-то прятать инструменты, а вот деньги…

«Точно свалю из этой дыры, хватит уже Эмиля обещаниями смешить. Рвану при капусте, не попрощавшись. Пускай потом завидуют, когда маякну из столицы».

Он не спешил.

Чем дольше ожидание, тем ценнее добыча. А уж если приправить ее опасностью, пускай и вымышленной… Лёха представил, что в кузове Зверюги прячется безногий мертвец: затаился в металлическом гробу, ждет, когда человек – еда – заглянет внутрь. Или в фургоне голодная крыса, которую от удара молнии раздуло до размера собаки. Или…

Воображение затрещало, точно старенький «Аист» на повороте. Ладно, достаточно с него и мертвяка с гигантской крысой.

А запах? Как же здесь воняло! Словно в кузове расчленили парочку бездомных, расчленили и дали фургону пропитаться ароматами разложения. Лёха показательно заслонился от надуманной ужасной вони рукавом рубашки.

Он обошел Зверюгу по кругу и теперь стоял у задней дверцы.

Коснулся пальцами почерневшей ручки.

Кульминация, предчувствие резкого звука, крика, голодного рыка…

Лёха убрал руку, не открыв. В нем росло напряжение. Если внутри фургона не окажется чемодана, если его уже опередили… В венах горел адреналин: забористая смесь предвкушения и разочарования. А еще – страха.

От последнего он заслонился усмешкой. «Хватит глупостей, – сказал сам себе, – накликаешь. Вот откроешь – и прыгнет на тебя uniilă [4]. А что, не все ж время рогатому рядом с бабкой Эмиля сидеть».

За дверцей раздался шорох, неприятный, резкий, вызревший, словно гнойник. «Ну вот, допугался – уже в мозгах шуршит».

Лёха мотнул головой, стянул через плечо рюкзак, выудил новую бутылку и хлебнул. Вино взбодрило. Он сделал еще глоток, переложил стекляшку в левую руку, потянулся и распахнул дверцу Зверюги.

На него прыгнула тощая высокая тень.

Закончив, существо отбросило тело и уселось у водительской перегородки, в том месте, где Лёха увидел днем чемодан. Оно не знало, что именно искал парень в фургоне: насланный морок работал, как и любой хитроумный прибор, – давал результат, и плевать на внутренние процессы. Приманивал жертву.

Существо не насытилось – и подозревало, что не насытится никогда, – но кровь дала силы и приглушила зов. Оно открыло пасть и утробно зарычало; угловатое длинное лицо светилось, с клыков текла слюна, с острого подбородка капала кровь.

Шею жгла петля. Из-за проклятой удавки и собственной нетерпеливости оно едва не упустило мальчишку. Сколько оно ни трудилось над шнурком, ни старалось его растянуть – выиграло лишь несколько сантиметров свободы. Веревка превратила прыжок в конвульсию марионетки, одернула, точно цепь лающего пса, и если бы не удалось ухватить человека за плечо, вцепиться когтями и затащить в кузов…

Существо облизнулось, как зверь, и снова зарычало. Не время для истлевших вероятностей. Оно выпило мальчишку до последней капли: перегрызло горло, разорвало артерии на запястьях, прокусило грудь и живот, пило, пило, пило. Высосало кровь из каждой раны и царапины.

Кровь была неважна – существу требовалась заключенная в ней энергия. А чертов фургон – он только забирал, держал на привязи. Возможно, теперь у него хватит сил.

Оно представило замок зажигания, ручку переключения передач, просыпающийся двигатель, формирующиеся вокруг ступицы колеса, руль… попыталось пробудить фургон.

Его вырвало высосанной из парня кровью, но вместе с этим раздался надрывный, пробуждающийся звук. Сквозь металл перегородки оно видело заброшенную стройку, освещенную нервным миганием. Потом фары перестали моргать и ярко прочертили спуск с холма.

Мотор заурчал, заглох, снова ожил. Машина сдала назад. Под днищем жалобно хрустнул велосипед, фургон ответил утробным рыком, остановился – существо все больше осваивалось с новой возможностью – и покатил вперед.

* * *

Они сидели под бетонным уродцем – пешеходным мостом через высохшее речное русло. Канава поросла травой, кустарником и чахлыми деревцами, до которых не добрался ураган. Эмиль постелил на подошву опоры пакет – не хотел, чтобы она испачкала шорты.

Дина плакала.

– Отец не говорит… но я подслушала… это какое-то безумие… кто мог сделать такое…

Лёшку нашли утром возле подъезда, в котором жила Дина. На тело наткнулся Мирча Брэнеску. Взрослые постарались оградить от этого детей, но по поселку уже ползли слухи, дикие и нереальные, даже с учетом все новых и новых подробностей, рожденных на кончиках испуганных языков.

– Отец сказал маме, что Лёшка… он… был как мумия…

– Не плачь. Дин…

Эмиль хотел обнять ее, но не решался. Вместе с грузом ужасной новости, которую он не мог уместить в себе, осмыслить, принять, он чувствовал горечь разочарования от проведенного с Диной вечера. Она просто взяла его с собой, как носовой платок. Он идеально годился для этого, а для других целей имелись парни постарше.

– Мне вчера приснилось… – сказал он и замолчал.

Дина уже думала о чем-то другом, ее заплаканное, подсыхающее личико лежало на коленях и смотрело на поросшую сорняком опору, костыль бетонного великана.

– Ты как? – спросил Эмиль.

– А как я… – тихо ответила она, прикрыв глаза и обхватив тонкие, длинные ноги руками. – Что тебе приснилось?

Вяло. Без интереса. Он пожалел, что начал.

– Что Лёшка умер.

Дина вздрогнула, но не открыла глаза.

– Правда?

Эмиль не знал, почему соврал. Ему приснилось вовсе не это. Прошлой ночью поселок Степной терзало землетрясение. Тряслись и лопались стекла в рамах, дрожали панельные остовы, выплевывая из стыков раствор, по стенам змеились щупальца гнили и трещин, из темноты доносился голос бабушки: «Это дьяволы грызут мировые столбы, что держат землю». А потом он проснулся, и ничего не билось, не дрожало и не трескалось.

На углу кровати сидела bunică – это ему не привиделось. Сначала он почувствовал чье-то прерывистое дыхание, потом тяжесть присутствия и наконец увидел сутулый силуэт. На улице свистел ветер.

Бабушка показалась Эмилю необычайно старой, мумифицированной. Он включил светильник, но морщины и морщинки никуда не делись. Луминица скривилась, словно ей неожиданно стало больно.

– Эмиль, ты ведь знаешь, кто это был… – сказала она с шипящим валашским акцентом.

Ни Михай, ни Драгош. Собственное имя из уст бабушки испугало Эмиля больше ее ночного визита.

– Что случилось? – тихо спросил он.

В комнате звучало скрипучее дыхание бабушки, сливающееся с завываниями ветра за стеклом. На голове Луминицы была повязана косынка basma. Из-под подола белой рубахи camasa торчали желтоватые отекшие ноги, по которым бегали узловатые пальцы.

– Не улежал мирно, – сказала старушка: от нее остро пахло ладаном и шиповником.

Эмиль открыл и закрыл рот. Он понял, что бабушка говорит не о нем.

– Теперь rău[5]. Голодный. К тем, кого знает, явится.

– Кто?

– С копытом родился, только не каждый видел. Я его грудью до пяти лет кормила, не прекращала, чтобы беду вывести. Не помогло. И в гробу с копытом лежал.

Бабушка смотрела сквозь него. Правое веко дергалось.

– Мороем стал! – неожиданно крикнула она, и, словно вторя ее отчаянию, в окна громыхнул ветер.

– Господи, – вырвалось у Эмиля.

Бабушка заклеймила его своими водянистыми глазами.

– Пока доберешься до Бога, – фыркнула она, – тобой полакомятся святые. Надейся на себя, Эмиль, только на себя.

Встала и ушла, не затворив дверь, оставив на кровати ветку шиповника.

«…приснилось, что Лёшка умер».

Нет, он знал, почему соврал. Дина сидела так близко, оглушительно близко, и никого больше – только он и она, податливая от печали и страха. На ее коленку налип стебель травы.

Эмиль отвернулся.

– Сны должны сбываться наоборот, – сказала Дина и положила голову ему на плечо.

Она больше не заплачет, понял Эмиль. А он не пожалеет о смерти Лёшки – не в эти мгновения, и будет ненавидеть себя после. А может, и нет.

– Что это? – Приятное тепло и давление ее головы исчезли. – Косма… ты слышишь?

Он нехотя встал и взобрался по откосу канавы. Солнце почти завалилось за убогую пустоту горизонта.

Шум доносился из-за крайней девятиэтажки, которой заканчивалась Буха. Звук мотора… с ним что-то было не так. Эмиль не сразу понял, что именно.

Имитация. Словно звук хотели выдать за шум работающего двигателя. Да, имитация. Фальшивка. Как воображаемый поцелуй.

Он всмотрелся.

– Что там? – позвала Дина снизу.

Обернувшись, Эмиль едва различил ее в сгустившейся темноте.

– Там Зверюга, – сказал он осипшим голосом.

* * *

На тесной крайовской кухоньке в окружении чемоданов Михай допоздна спорил с женой, приводил доводы, говорил, что и сыну так будет лучше, и брат остепенится без дружков своих. Молодая жена плакала: страшно, чужая страна. А бабушка ушла укладывать внука и сама уснула подле него, и приснилась ей степь зимой, лютая, окуренная белым колючим дымом, и черные фигуры в завывающей вьюге. Они стоят там, закоченевшие, потому что велено им стоять, и лица их в наледи, но голодные глаза смотрят пристально туда, где будет город, и ветер однажды выкорчует дурную душу из гнездилища мерзлой плоти, понесет ее, похожую на степной мусор, лишь совпадут обстоятельства, мелочи, степные былинки.

Мусор шуршит по тротуару, льнет к фонарям. Ветер толкает в спины подростков.

Эмиль – ночью перед отъездом из Румынии ему приснился тот же сон, что и бабушке, но он был мал и забыл – ловит холодную руку Дины. Крысы и стригои притихли, Буха наблюдает окнами, умело притворяясь слепой. И фары целят в темноту.

Кто-то починил фургон.

Как бы нелепо это не звучало. Реальный мир шелушился ржавчиной на промозглом, свистящем в прорехи ветру. Эмиль украдкой ущипнул себя, но галлюцинация не растаяла.

Зверюга двигалась по дороге, фыркая и скрипя. В сторону степи, очень медленно, поминутно останавливаясь, чтобы Динка и Эмиль не отставали. И они семенили за фургоном, будто псы на привязи, а девушка даже улыбалась.

– Живой! – взволнованно сказала она.

– Вижу, – буркнул Эмиль.

Да, Лёшка был жив (кто-то починил Лёшку!). Ветер, дуй он и дальше с такой же силой, грозился развалить реальность до основания.

Фургон полз, задняя дверца болталась, как железная ладонь в пригласительном жесте. Лёшка сидел в кузове, свесив наружу ноги. Грязные подошвы кедов волочились по асфальту. И какого черта он забрался в махину и звал их дурным голосом, что за игры затеял? На смену облегчению, радости от встречи с другом пришло раздражение.

– Ты дурак, что ли? – насупился Эмиль. – Ты в курсе, что мы тут хороним тебя? Дина плачет. А мама твоя…

Лёшка беззаботно ухмыльнулся из полумрака. Золотые пломбы хищно блеснули во рту.

– Как я вас развел, а? С куклой этой у подъезда. Повелись, лохи?

– Ты нормальный? – спросила Дина, продолжая улыбаться.

Фургон ехал, разгребая сумерки фарами. Ребята ускорили шаг. Прочь от Степного.

– Слезай давай.

– Не, – капризно сказал Лёшка. – Не слезу. Уезжаю я.

– Куда? – Голос Эмиля дрогнул. Он смотрел, хмурясь, на колеса Зверюги. Какие шины диковинные, черные и словно бы клубятся или коптятся чернотой. Не покрышки, а клубы паутины.

– Дина, – шикнул он тихо, – Дин, подожди.

Но девушка, напротив, побежала рысцой, и ухмылка Лёшки стала шире. Знакомая ухмылка, Эмиль уже видел ее, но не на этих губах.

– В столицу, куда же еще? Айда со мной. Я тут баблом обзавелся, всем хватит. Заживем по-царски. А, Брэнеску? Сгниешь же в дыре этой. С мордашкой своей смазливой сгниешь.

Он зацепился левой рукой за стенку кузова, правую протянул Динке. Девушка недоверчиво изучала его кисть, а Эмиль изучал Лёшкин рукав. Красные клеточки поношенной рубашки плавно перетекали с ткани на ржавый металл Зверюги.

Вчера Эмиль маялся над кроссвордом: «подражательное и защитное сходство некоторых животных с другими видами». Слово вылетело из головы. «Мимикрия», – вспомнил он, торопясь за Диной.

Лёшка не был Лёшкой. Колеса не были колесами.

– Дина, нет!

– Че орешь, Косматый? – зыркнул на него поддельный Лёшка.

Фургон притормозил, и Дина сгруппировалась, чтобы не стукнуться об дверцу. Встала, уперев руки в бедра, задышала тяжело.

– Ну ты и придурок.

– Дин, отойди от него!

Девушка оглянулась, убрала изо рта прядь волос. Приподняла вопросительно бровь.

– Кто за рулем? – спросил Эмиль, вперив взгляд в существо.

– Я, – сказало оно, скалясь, и вязкая слюна капнула на темечко девушки.

Спустя секунду туда же опустились длинные лапы в переплетении жил, схватили за волосы и оторвали визжащую Динку от земли. Крик застрял в горле ошарашенного Эмиля. Ужас пригвоздил к трассе. Он должен был кинуться вперед, попытаться спасти подружку, но мышцы отказались служить ему.

Задняя дверца захлопнулась, и последнее, что он разглядел, – сгорбившееся чудовище: тощее тело, деформированная морда с огромной пастью. Петля на шее. И бьющаяся в жутких тисках Дина.

Зверюга заревела, сдала назад.

Эмиль отпрыгнул: спасая собственную шкуру, он смог пошевелиться.

«Трус, трус, трус», – будет повторять он по дороге к Степному.

Фургон сбавил скорость. Бесформенные шины, перекати-поле из мрака, стелили по асфальту дымчатый след.

Кабина была пуста. Рулевое колесо вращалось само по себе.

– Малой! – Требовательный голос звучал одновременно из Зверюги и в черепной коробке Эмиля. Эхо, принесенное враждебным ветром. – Скажи Мирче, его дочь у меня. Скажи, дядя Драгош ждет.

«Морой», – подумал мальчик, провожая фургон слезящимися глазами. Монстр из бабушкиных баек, из степи. К тем, кого знает, явится.

Эмиль смахнул слезы. Все исправить. Вызволить Дину. Или просто проснуться дома, в поту. Не теряя драгоценных минут на бесполезную молитву, он побежал по трассе.

* * *

Мирчу Брэнеску он застал в ресторанчике около заправки. Продумал по дороге речь: «Дину похитил мужчина, представился Драгошем, лица я не рассмотрел». Как бы ни был затуманен мозг, мальчик понимал, что, вдаваясь в подробности, только все усложнит. Обнаженное двухметровое существо с клыками? А было ли оно в действительности, не пригрезилось ли? Призраки – это по части бабули, но даже она не говорила о привидении ржавого фургона. И если осмыслить происшедшее трезво, в свете ресторанных ламп… Россказни bunică, полутьма, стресс… И в сухом остатке – Лёшка, заделавшийся автомехаником, Лёшка, напяливший резиновый костюм…

Голова кружилась. Он залпом проглотил стакан апельсинного сока, поданного официанткой, и топтался в ожидании Мирчи.

Отец Дины, крупный короткостриженый мужчина с солидным животом, отлучился позвонить. Новость он воспринял на удивление сдержанно, лишь при упоминании Драгоша маленькие глазки его замерцали.

Эмилю Мирча никогда не нравился. Дина, слава Богу, пошла в мать – такая же высокая, с тонкими чертами. Хотя порой проскальзывали отцовские нотки, и чем дольше жила она в городе, тем чаще: презрение, высокомерие, холодность.

– А он правда бандит? – как-то спросил юный Эмиль.

Дина пожала плечами:

– Наверное. Его друзья – точно.

«Ну чего он возится? – кусал ногти Эмиль. – Динка с этим дураком… с Лёшкой…»

– За мной, пацан.

Мирча шел, застегивая куртку. Показалось или под ней и впрямь кобура?

У ресторана урчал двигателем громадный внедорожник. Средних лет мужик с гробовой физиономией поприветствовал бизнесмена, но не Эмиля. Мирча распахнул дверцы:

– Залезай.

Мальчик покосился в комфортабельный салон.

– Вы милицию вызвали?

– Залезай, – повторил бизнесмен мрачно.

Эмиль подумал о Дине и обреченно полез в джип. За ним втиснулся Мирча.

– К супермаркету, – приказал он водителю.

Автомобиль тронулся – от сравнительно оживленной развязки между рестораном и заправкой к пустой Рудничной улице и дальше, дальше.

Водитель поигрывал желваками, под зеркалом раскачивалась флуоресцентная голова Иисуса.

– Ну вот что, сученыш, – сказал Мирча вкрадчиво. От него пахло дорогим одеколоном. Эмиль сжался, ощущая себя маленьким мальчиком в преддверии порки. – Если вы с Диной решили пошутить – без проблем. Дочка моя, конечно, месяц на жопе сидеть не сможет, но ты пойдешь себе домой, в свою вшивую халупу, к сумасшедшей бабке.

Эмиль залился краской, напрягшиеся кулаки побелели. Ярость, обида выветрили страх:

– Мы не…

– Но если с Диной что-то случилось, – продолжал Мирча, – если хоть волосок…

Джип проехал Буху и остановился на краю обрыва. Мальчику померещились уродливые истощенные силуэты, бродящие за остовом супермаркета.

Когда он вылезал из джипа, Мирча положил тяжелую пятерню ему на плечо:

– Косма, – сказал бизнесмен. – Семейка дегенератов.

Эмиль проглотил обиду. Он смотрел вниз, на Зверюгу. Груда металлолома, вмятина в боку. Кирпичи вместо колес. И фары наверняка разбиты… Заставить этот хлам ездить не сумел бы и гений.

Мирча пихнул Эмиля, и мальчик пошел к фургону.

– Побежит – шмаляй по ногам, – сухо сказал бизнесмен мордовороту-водителю.

С замиранием сердца увидел Эмиль в руке мужика пистолет.

– Дина! – приглушенно крикнул Мирча. – Доченька, ты здесь?

Угрюмые мужчины обогнули фургон. Так охотники крадутся к спящему тигру. Только вот Зверюга не спала.

Громила шел вдоль правого борта. Мирча – он тоже извлек оружие, тускло сверкающее вороненым стволом, – отворил ржавую створку.

Эмиль заметил бечевку, натянутую через бортик, уходящую под днище.

Услышал стон, едва различимый. Звук доносился из кабины.

Он сделал пару шагов, и громила преградил дорогу:

– Ну, ты!

– Отойдите! – потребовал мальчик, осмелев.

И тут Мирча завопил. Крик, полный скорби и отчаяния, взлетел к луне, к клочковатым тучам.

Они опоздали. Он, Эмиль, опоздал, кривоногий идиот, вонючий трус.

Мирча, по пояс забравшись в кузов, прижимал к себе тело дочери. Безвольно моталась откинутая назад голова. Пряди липли к обескровленному лицу, ужасная рваная рана зияла на девичьей шее. Морой, да, морой выгрыз мясо до позвонков, и запястья изгрыз острыми клыками, и груди исполосовал.

– Кто это сделал, доченька, кто?

Безутешный отец тряс мертвое тело, голова болталась из стороны в сторону, черты смазались…

Но почему на Дине спортивный костюм?

Эмиль зажмурился. Открыл глаза. Не шестнадцатилетняя девушка лежала в объятиях Мирчи Брэнеску, а взрослая женщина с выжженными перекисью локонами.

И это горькое «доченька» Мирча шептал, целуя холодные щеки тети Алины Букреевой, парикмахерши.

Обман, иллюзия, как с Лёшкой…

Что-то шевельнулось под фургоном, серая клешня высунулась из темноты.

Стон. Снова.

Эмиль метнулся к кабине. В тот же миг удивленно ойкнул мордоворот. Громыхнул выстрел – Эмиль не обернулся. Не помощь он привел, а мясо для чудовища, но Динку еще можно вызволить.

Она сидела за рулем. Руки связаны (Эмиль узнал Лёшкин кожаный ремень), во рту кляп. В выпученных глазах мольба.

Очередная галлюцинация? Или живая? Начхать. Больше он не струсит.

Мальчик дернул ручку, и под капотом заработал двигатель, которого там быть не могло, и черная копоть повалила из щелей. Расшвыряли кирпичи и врылись в почву дымные колеса.

Но что-то подсказало Эмилю, прошептало: морой сейчас занят мужчинами, и шанс есть, поскольку морой и фургон сосуществуют как один организм.

Он нашарил треугольник в траве: велосипедное сиденье. Расчистил им окно от осколков. Зверюга недовольно рычала.

Через минуту задыхающаяся Дина прижималась к груди Эмиля.

– Это монстр, – всхлипнула она. – Эмиль, это настоящий монстр!

– Пойдем, – он потащил ее по склону.

Позади чавкало, дребезжало, хрипело.

– Доченька!

Дина замерла.

Мирча Брэнеску взгромоздился на труп громилы в метре от разверзшейся пасти кузова. Рубашка запятнана, руки по локоть в крови, и с подбородка течет красный сироп.

– Доченька, куда ты?

– Идем, – взмолился Эмиль.

Из-под ворота испачканной рубашки Мирчи тянулась к фургону пуповина веревки. Дина попятилась.

– У тебя уже был оргазм? – спросило чудовище теперь голосом Лёшки.

Эмиль смотрел, ошеломленный, как сквозь маску Мирчи проступает истинный лик мороя. Он соединял в себе все, чего Эмиль боялся когда-либо. Куски самых неприятных воспоминаний, сшитые нитями страха.

Морой был стаей собак, едва не разорвавших первоклассника Косму.

И сумасшедшим попрошайкой, приставшим к его матери в электричке.

И дурными снами, и шорохами Бухи, и заледеневшей венгерской трассой.

Стригоями и крысами, керамической головой из заставки телестудии «Вид», и пластилиновым мультфильмом, однажды напугавшим Эмиля до смерти, мультфильмом, о котором никто не слышал, и который никогда больше не повторяли.

И дядей Драгошем тоже.

– Бежим! – закричал Эмиль.

Они побежали.

* * *

– Не будет с твоего дядьки проку, бандит есть бандит, – заводила пластинку мама, тяжело вздыхая и виновато улыбаясь, если на кухне появлялся отец. Но резко менять тему не умела (это всегда забавляло Эмиля), поэтому продолжала: – Вот спроси у отца, почему брата в напарники не взял, когда тот вышел…

– Хватит, – глухо урезонивал жену Михай Косма.

– Пап, почему? – спрашивал Эмиль.

Отец, не глядя, качал головой:

– В дороге оно как? Пропадешь с тем, кому не доверяешь.

В дороге…

«Мы идем выкапывать дядю Драгоша», – подумал Эмиль, сворачивая на Буху. Мысль была неуютной, острой, как кромка лопаты, которую он отыскал в сырости подвального склада.

– Это поможет? – тихо спросила шагающая рядом Дина; кажется, успокоилась, бабуля умеет успокаивать… а потом пугать пуще прежнего. Вон сколько советов надавала – один другого кошмарней.

– Что?

– Если мы что-то сделаем… с его телом…

– Поможет, – заверил Эмиль.

Мужчина не должен показывать сомнений. Но на языке вертелось: «Мы же не хотим идти к фургону, снова встречаться с этой тварью? Значит – на кладбище. Бабуля сказала…»

Bunică проговорила весь остаток минувшей ночи.

– Зло творит его черная душа – не тело, – твердила она, – хотя и в нем было мало правильного: болел часто, а как подрос, ядом стал жидким себя гробить, исколол, синим изрисовал. Но он не встает из гроба…

– А кто тогда встает? – спрашивала Дина.

– Никто, – фыркала старушка, – призраку не надо вставать. Но дух по-прежнему связан с мертвой плотью, чувствует ее. И если…

Эмиль переложил черенок лопаты на другое плечо.

Сможет ли он раскопать могилу дяди, чтобы попробовать остановить пожирающий Степное кошмар? Технически – наверное: лопата есть, руки есть, что он, яму не выкопает? Худющие евреи рыли под пистолетными дулами нацистов, он и подавно сможет. Дел-то: выкинул землю, расчистил крышку, вскрыл гроб…

Эмиль поежился. Вечер будто выдавливал из воздуха прохладу, накрапывал из невидимых пор.

Даже если все пройдет так, как он себе представляет… готов ли он к тому, что надо сделать дальше?

– На, жуй, – Дина приблизилась и, как жвачку, запихнула ему в рот зубчик чеснока; ее пальцы коснулись его губ, Эмиль на секунду запаниковал. – А вдруг.

– Спасибо, – пробормотал он.

Она взяла его под руку. Дрожит. Ищет опоры, крошечного обмана – ничего не случилось, они просто прогуливаются по темнеющему поселку.

Буха щерилась выбитыми бурей окнами.

– Значит, твой дядя стал вампиром, – сказала Дина, – как Дракула?

– В румынской мифологии нет такого демона. Дракулу придумал Брэм Стокер, с его подачи Vlad Цепеш превратился в кровопийцу.

– Не умничай, – отмахнулась Дина, почти шутливо, почти обычно: она отмахивалась не от него, а от событий этих дней. Не удалось – опустила голову, хлюпнула носом.

– Мой дядя стал мороем, – напомнил Эмиль. – Ты же слушала бабушку, она…

Он осекся, сделал шаг и остановился, глядя на дом. Дина по инерции дернула его за собой, лопата соскочила с плеча, вывернула запястье и звякнула полотном об асфальт. Эмиль словно и не заметил.

Дина проследила глазами за его взглядом, вскрикнула и зажала ладонью рот:

– Папа…

– Отвернись! – опомнился Эмиль.

Мертвецы смотрели на них с балкона первого этажа. Навалившись на проволоку, вдавив свои тела в шипы. Мирча, мордоворот-водитель, Алина Букреева. От них мало что осталось – высушенные мумии с руками-рукавами и сморщенными детскими головами. Будто костюмы на бельевой веревке.

– Идем…

Дина безвольно повиновалась. Лопата жутковато заскребла по подъездной дорожке, и Эмиль поспешил взвалить ее на плечо.

Буха не хотела заканчиваться – шесть пустых бесконечных зданий, а высосанные до последней капли тела провожали их растрескавшимися глазами.

Эмиль выругал себя за то, что не разбудил Дину раньше, что скоро начнет смеркаться, что лопата на плече и нож за поясом не кажутся серьезными аргументами против мороя. С другой стороны – не днем же копать…

Копать. Копать. Слово хрустело на зубах. Чем больше он его повторял, тем больше во рту скапливалось песка.

– Кто-то должен их снять, – всхлипнула Дина.

– Обязательно. Мы всем расскажем, как только убьем чудище.

– Если убьем…

– Не если, а когда.

Похоже, он убеждал самого себя.

Под ногами шуршал степной мусор. Они свернули направо. Сверни еще раз – на развилке перед комбинатом, где лежали на боку металлоконструкции пропускного пункта, – и топай прочь из Степного, хоть с лопатой, хоть с песней. Хоть с Диной. Эмиль знал, что у них ничего не выйдет, даже если они сбегут вдвоем. Может, и будет что-то, краткое, несерьезное для нее, в благодарность за спасение, прощальное, а потом их дороги разойдутся навсегда.

Возможно, не самая плохая перспектива.

Они пошли прямо. Через пустырь к кладбищу.

На деревянном заборе и уродливых деревцах хозяйничал желто-зеленый мох. Мимо проплыл кенотаф «Михай Ермолаевич Косма»; Эмиль не остановился: боялся, что воспоминания об отце лишат сил, не пустят дальше.

«Если несколько раз перевернуть тело висельника в могиле, то пуповина удавки затянется до конца». Так сказала бабушка. А еще: «У мороя два сердца, и он принимает любые обличья».

Эмиль чувствовал напряжение Дины. Включил и передал ей фонарик. В сгущающемся сумраке проступали надгробия.

– Далеко? – спросила девушка.

– Почти в самый конец. Бабушка не хотела, чтобы ее сыновья лежали рядом… да и места, кажется, не было.

Эмиль остановился у могилы без надгробия. Деревянный крест с потемневшей табличкой. Оградка из ряда силикатных кирпичей.

Ну вот и все.

«А лучше обезглавить тело или воткнуть в грудь каленое железо».

Эмиль почувствовал раздражение – советовать легко, бабуль. Сердце билось в груди, запястьях, горле – везде. Пространство между могилами сужалось. Глаза пульсировали, точно генерировали темные вспышки. Каждый шорох и запах таил угрозу.

Что-то происходило с пейзажем, с восприятием реальности. Эмиль смотрел на могилу дяди Драгоша. Она менялась, словно перед глазами была книжка с бегущими картинками. Блокнот, который перелистывала невидимая рука, – они мастерили такие с Динкой в детстве: человечек из карандашных линий, двигающийся от кадра к кадру.

Здесь и сейчас изменения состояли лишь из нескольких жутких наложений. Холмик над могилой Драгоша то исчезал, то появлялся. На нечетных – или четных – кадрах его не было, зато был – открытый гроб на дне ямы. Холмик с крестом, яма с гробом, холмик, яма…

Но и это не все. Словно матрешка в матрешке, кадры с вырытой могилой тоже имели два варианта. Эмиль видел затылок дяди, потом лицо, затылок, лицо; голова мертвеца проворачивалась, глаза были распахнуты.

«Морой умеет насылать кошмары». Разумеется, всего этого не было. Как и ползущего по Дине свечения. Она стояла возле самой оградки, спиной к Эмилю, и словно дремала, глядя куда-то поверх крестов и приземистых рябин. На изящной фигуре сменялись цветные картинки, будто на Дину навели луч проектора.

В городе с ней случилось что-то личное, женское, болезненно-сладкое. Эмиль догадывался об этом и без пестрых подсказок, размазанных по ее спине, бедрам, стройным ногам… смотреть было невыносимо: Дина стала взрослой без него, через новую кровь, желанную, теплую, откровенную…

Эмиль положил лопату на землю и шагнул к девушке.

Они стояли без смысла у могильной насыпи. Дина – впереди, Эмиль за ее плечом, почти касаясь ее теплых волос, горячего тела, ощущая, какая она другая, далекая, пылающая…

Внезапно в их разрозненное уединение вкрался едва уловимый скрежет, картинки потеряли четкость, сделались белыми, и Эмиль понял, что нет никакого проектора – не могло быть, – а Дину освещает свет фар.

За их спинами, на кладбищенской дорожке тарахтела Зверюга.

Эмиль обернулся. Из боковой дверцы кузова высунулась высокая тварь с бугристыми лапами и деформированной пастью. Существо отклонилось от фургона, бечевка натянулась, как страховочный трос.

– Решил дядьку проведать, да, малой? – спросил Драгош.

Дина резко обернулась, задев плечом Эмиля.

Черный огонь глазниц впился в девушку.

Эмиль нащупал рукоятку ножа.

– Ну что, понравилось трахаться? – произнесло существо голосом Мирчи Брэнеску. – Что такое? Думала, не узнаю? В город махнула, и все, за моря-океаны?

– Заткнись! – заорала Дина.

– Да трахайся сколько влезет, играй во взрослую. Только знай, доча: свадьбу батя состряпает, за мертвеца пойдешь.

– Заткнись! Заткнись!..

– Дин, – Эмиль потянул ее за рукав.

Морой сменил личину – теперь из фургона выглядывала золотозубая тень – и указал на подростков длинным когтистым пальцем.

– Оргазм висельника! – гоготнуло существо, имитируя Лёшку.

Мотор Зверюги зарычал.

– За мной, – прикрикнул Эмиль.

Они побежали между могилами. Не по центральной дорожке, а по узким тропкам, вглубь – к кладбищенскому забору, за которым порастал травой и битым стеклом заброшенный стадион. Эмиль наступил на чью-то могильную плиту. В голове стучали слова чудовища: Дина уже женщина, она…

Он перевалился через ограду и припустил дальше, злой на себя, на Динку: «Пускай сама выбирается… взрослая уже».

– Косма, постой!

Он вернулся и помог ей спрыгнуть.

Шум двигателя доносился слева, с восточной стороны кладбища, приближался.

Они пересекли грунтовку и стали взбираться по склону.

Стадион – одно название. Земляная миска с футбольным полем на дне, со ржавыми трубами самодельных опор по внутренним стенкам – все, что осталось от лавочек для зрителей.

Эмиль застыл в центре поля, словно игрок, забывший, где ворота его команды, хотя никаких ворот не было – лишь поросший сорняком прямоугольник земли.

Он обернулся – Дина спускалась по откосу.

Эмиль подождал, и они снова побежали.

В растрескавшийся асфальт, там, где прерывалось кольцо насыпи, вгрызлись фары Зверюги. Эмиль понял, что совершил ошибку – вывел их прямо в лапы мороя, к единственному въезду на стадион.

Они бросились в сторону, на этот раз удачно, к самому крутому склону, который был не по силам даже фургону с колесами из черного тумана, и стали карабкаться. Ноги скользили по мягкой, напоминающей гнилую плоть земле. Руки искали крепкий сорняк, трубу, но не находили.

– Ай, – нехорошо вскрикнула за спиной Дина.

Эмиль вцепился в лезущую из склона траву, озираясь.

– Нога… – Дина заплакала.

«Интересно, а как выглядело ее лицо, когда сверху лежал голозадый выродок?»

– Помоги мне.

Зверюга резко развернулась на беговой дорожке и сдала к склону задом. Дверца распахнулась, будто пасть огромной рыбины.

Дина лежала на скользкой траве и протягивала к Эмилю руку. Она понемногу соскальзывала вниз.

– Малой, оставь эту шалаву мне, – приказал Драгош, – найдешь себе более сговорчивую давалку.

Удавка впилась в шею чудовища. С клыков капала подсвеченная усердной луной слюна.

– Косма… – взмолилась Дина.

Эмиль ухватился за острые стебли, поставил ногу поудобней и подался вниз. Замер.

«…Зачем помогать ей? Она все равно уйдет, к другому, к другим, исчезнет, как солдат в воронке взрыва, как солнечный свет за клювастой маской чумного доктора, как улыбка, как грязь, как…»

«Довольно!»

На секунду ему удалось скинуть наваждение, голова очистилась. Эмиль понял, что это не его мысли или его, но ужасно исковерканные, испачканные, умерщвленные. Он попытался окончательно пробудиться от кошмара, но миг очищения был краток.

Он протянул руку.

Дина поняла, что он собирается сделать, и симпатичное личико исказил ужас. Глаза распахнулись, а потом их накрыла ладонь Эмиля и опрокинула в пустоту за спиной. В объятия мороя.

– Его можно убить, – сказала прошлой ночью бабушка, – когда он пьет кровь.

По стадиону прокатился надрывный вопль.

Существо одобрительно зарычало, прыгнуло, схватило девушку за волосы, бросило на живот в открытый кузов, рухнуло сверху и впилось в шею под основанием черепа.

Оно жадно, с чавканьем пило, луна раскачивалась на ненадежных качелях неба, а Эмиль – перепуганный насмерть Эмиль – кубарем скатился с холма, едва не проткнув себя острой кухонной сталью, и вбил нож в лопатку вампира.

Вырвал, ударил – «два сердца» – снова, правее. И отпрыгнул в сторону, оставив нож в уродливом теле.

Существо закричало, пронзительно, тошнотворно, но главное, безысходно – так кричат, когда все кончено. Продолжая верещать, чудовище выгнулось дугой, и Эмиль увидел кипящую в ранах кровь – вокруг ножа и там, где сталь оставила глубокий след. Кровь Дины.

Драгош упал, повис на веревке. Тело твари вздулось десятками нарывов, лицо превратилось в огромный багровый пузырь, а затем взорвалось.

Существо разлеталось на куски, как осколочная граната с начинкой из дымящейся плоти и горячей крови. Зверюга упала на проржавелую раму, дверца ударила по ногам Дины и беззубо застонала.

Вздрогнула, стиснула кулачки bunică Луминица, незримая петля отпустила морщинистую шею, и она вдохнула: полные легкие близкой и долгожданной смерти, уже можно, все вышептано, все сделано.

В степи сверкнули огоньки – пара десятков злых искр, которые водитель проезжающей фуры принял за сигаретные точки и удивился еще, что там за люди ночью стоят и курят. Странные люди встречаются в этих краях, подумал он.

Эмиль лежал на спине. На небе загорались звезды. Стадион молчал.

Младший Косма поднял к лицу руки. В мерцающей тьме они казались черными. Он хорошо знал, что блестит на его ладонях. Кровь мороя, кровь Дины, его новая кровь. Важная и безысходная, как кровь закончившегося детства, испачкавшая джинсы Дины, мертвой Дины, не его Дины, как кровь Лёшки, пробудившая старый фургон, как алый, спелый рассвет, как завтрашний день, в котором может быть что угодно – все или ничего.

«Я истребитель мороев», – пришла в голову мысль, и он засмеялся.

Может, теперь вернется папка? Он отдал тьме над степью Драгоша, и она не останется в долгу… может…

Эмиль опустил ладони на лицо, почувствовал слезы и робкую улыбку, осторожно расщепил языком пересохшие губы и коснулся липкой, живой пленки на собственной коже.

Елена Щетинина

Только маме не говорим…

– Папа, посмотри, я правильно? – Мишка осторожно держал в сложенных щепоткой пальцах крючок, на который был насажен дождевой червяк.

– Да, – кивнул Олег. – А теперь плюй.

Мишка старательно сложил в трубочку губы и плюнул на червяка. Густая слюна, так и не оторвавшись от губ, вытянулась в ниточку и капнула на футболку сыну. Мишка, расстроенно засопев, стал грязной пятерней оттирать слюну – и в итоге намалевал на желтой футболке серо-коричневое пятно.

– Ну вот… – Он растерянно поднял глаза на отца.

– Только маме не говорим, – заговорщицки шепнул ему Олег. – Приедем домой, быстро застираем, она и не заметит. А на тебя свою рубашку накину, скажем, что типа большой рыбак уже.

– Хорошо, – заулыбавшись, закивал Мишка. – Не скажем.

Олег рукой взъерошил сыну волосы. Магическая фраза «Только маме не говорим» объединяла их вот уже лет пять – с того самого момента, как Мишка научился произносить что-то сложнее, чем «папа», «мама» и «нет». Маринка была скора на расправу и имела острый язык и тяжелую руку. Сгоряча прилетало всем: и сыну, и отцу. Олег вздохнул – а ведь когда-то ему это нравилось. Боевая девка, не дававшая спуску никому, которой палец в рот не клади, – это сразу очаровало его в ней, в общем-то не очень красивой девчонке. Крупноватая, с резкими чертами лица – в ней все преображалось, когда она впадала в ярость. Ее облик начинал дышать какой-то первобытной энергией, и крупная фигура вдруг становилась монументальной, а резкие черты – словно выточенными из камня резцом умелого скульптора. Ну, во всяком случае, так казалось влюбленному Олегу. «Валькирия моя», – нежно звал он Марину, а та, польщенная, смущалась и что-то нежно и неуклюже бормотала в ответ.

Но то, что будоражило и возбуждало в юности, во время любовных встреч, со временем перестало быть таким милым и интригующим, особенно когда перешло в область совместной жизни. Поначалу Олег списывал мгновенные перепады настроения и ярость по малейшим пустякам на беременность Маринки, потом – на постродовую депрессию, потом – на кризис трех лет совместной жизни… А потом понял: она всегда была такой. Просто он то ли не видел, то ли не хотел видеть, что его идеал – обычный человек, да еще и со своими весьма крупными тараканами в голове.

Разводиться он не собирался. Маринкины плюсы перевешивали минус ее склочного характера – да и, кроме того, все, что требовалось, это не злить ее по пустякам. Олег быстро научился скрывать свои косяки и промахи, а вскоре перетянул на свою сторону и Мишку. Они вдвоем тайком стирали испачканные вещи, покупали новые цветы вместо засохших от недолива или сгнивших от перелива, затирали тоналкой (да, приходилось идти и на такое!) синяки и ссадины – и молчали как партизаны, когда Марина начинала что-то подозревать. Страх перед женой и мамой был сильнее здравого смысла и совести.

– Папа, а где еще червяки?

– А что, все уже? – Олег заглянул в жестянку из-под собачьего корма. – А куда все подевались-то?

– Не знаю, – пожал плечами Мишка.

– У тебя же и не клевало ничего, где черви все?

– Не знаю, – Мишка обиженно насупился.

А, все понятно. Сыну не хватало силенок насадить плотнее или он, наоборот, перестаравшись, рвал упругие тельца – и червяки после каждой закидки падали на дно.

– Ну все, – Олег развел руками. – Больше нет.

– Ну а как же… – Мишка был готов совсем расстроиться.

– Давай на хлеб попробуем.

С хлебом дело совсем не пошло. Если на червяков хоть как-то клевало (или хотя бы были шансы на этот самый клев), хлеб моментально размокал, с каким бы остервенением ни катал Олег из него шарики.

Мишка совсем раскуксился.

– Ладно, не расстраивайся, – Олег потрепал его по голове. – Сейчас папа найдет тебе червяков. Сиди тут, скоро буду.

Искать дождевых червей Олег не умел, как говорится, от слова «совсем». Он и этих-то купил на птичьем рынке, полтинник за жестянку. Но перед сыном нельзя было ударить в грязь лицом. Тем более когда в кои-то веки удалось уговорить занятую над очередным фрилансерским проектом Маринку отпустить их вдвоем на рыбалку.

Этот старый и покосившийся дачный домик они с Мариной купили в прошлом году по объявлению на местном форуме. Продавец объяснил, что дом достался по наследству от деда, ковыряние в земле его не вдохновляет, да и находится участок слишком далеко от города – бензина нажжешь больше, чем эти же самые помидоры-огурцы на рынке стоят. Да и, признался он, заброшено все давно, лет десять уже, с тех пор как дед в город переехал, никто там и не бывал. Олега с Мариной устроила прежде всего цена – сущие гроши за нехилый клок земли и какой-никакой да дом. Дом, к слову, оказался весьма крепким, и потребовались всего лишь генеральная уборка и заделка кое-каких щелей. Зимовать в нем никто не собирался, а для летних вылазок к протекающей рядом речке и такой сгодится.

Марина отпустила их сюда на три дня, строго-настрого наказав вести себя хорошо и быть аккуратными. Конечно, они ей скажут, что именно так все и было. Незачем ей знать, как их грубо подрезал на дороге какой-то джип, как у них лопнуло колесо и их чуть не уволокло на обочину, как Мишка жестоко подавился куском шашлыка, купленного в придорожной забегаловке… Незачем. Только ор будет стоять.

Олег рассеянно потыкал лопаткой в землю. Эдак можно ковыряться до бесконечности. Он и так уже перебрался от речки к рощице, раздолбав по пути пару трухлявых пней и разворошив муравейник. Ни дождевых, ни каких-либо других червей не было. Да и откуда им взяться-то в каменистой почве, то тут, то там светящейся песчаными проплешинами?

Он вздохнул и, решив, что еще пара сотен метров – и все, возвращается обратно, продрался, размахивая лопаткой, как мачете, через сухой кустарник.

И остановился, брезгливо сморщившись.

Судя по клокам грязно-рыжей свалявшейся шерсти, это была лиса. Когда-то была лиса. Сейчас она превратилась в кучу дурно пахнущей массы, которая шевелилась и приподнималась, словно кто-то небольшой, но очень деловитый пытался выбраться наружу. Вдруг вспомнилось, как в детстве дворовыми пацанами они бегали на трассу смотреть на раздавленную фурой кошку. Тогда подобная смерть завораживала и притягивала какой-то своей, работающей только в детстве, магией. Сейчас же это было мерзко, противно – и чуть-чуть печально. Не от того, что сдохла и сгнила какая-то незнакомая лиса, а от того, что примерно такая же участь ожидает и его, такого молодого, полного сил и надежд… В общем, обычные сопли банального кризиса среднего возраста, что уж там?

Олег пошарил взглядом вокруг и не нашел ничего лучшего, как подобрать камень и кинуть его в труп лисицы. А вот так, получай, кризис среднего возраста! Я сам с усам! И вот еще один камень – не возьмешь ты меня! И вот еще! Еще!

Он закидывал падаль камнями, как малолетний идиот, – но ему и хотелось побыть таким малолетним идиотом, сражающимся с врагом, который существовал лишь в его воображении. Кризис? Ха! Получай, получай!

Ну и, конечно, Маринке об этом он никогда не расскажет!

И тут труп лопнул.

Раскрылся, как переспевший плод.

Развернулся диковинным багровым цветком.

И исторг из себя молочно-белую шевелящуюся массу.

Олег отскочил, сжимая в руке лопатку. В первую секунду ему показалось, что он ошибся, что лиса на самом деле была жива и теперь собирается напасть на него. Но уже в следующий момент он понял – черви.

Это были всего лишь черви-падальщики. Очередное звено в гребаной пищевой цепочке. Опарыши, или как они там называются? Или опарыши покороче и потолще? Да какая разница, в сортах говна он не разбирается и не будет разбираться.

Черви копошились вокруг лопнувшей лисицы, свиваясь в сочащиеся слизью комки, разжимаясь обратно, тыкаясь слепыми головками – или жопками? – в землю. Вай-вай-вай, бедненькие, кушали тут, кушали, а потом пришел нехороший дядя Олег и ваш столик весь да поразметал, мысленно хмыкнул Олег. Каша из червей была настолько омерзительна, что ее было сложно воспринимать серьезно. Все смахивало на картинку из какого-то трешевого ужастика за три копейки, где за кровь выдают потеки засохшего кетчупа, а за гной – сгущенку.

Тем более что особой брезгливостью Олег никогда не страдал, да и…

Ну, собственно, это же тоже черви, да?

Пусть и не дождевые, да и не опарыши – какие-то лисьи глисты, но ведь черви?

Рыбам-то какая разница, правда?

Ну вот и все.

И он запустил лопатку в самую середину пульсирующей кучи.

* * *

– Ой, а это кто? – Мишка задумчиво разглядывал содержимое жестянки.

– Это личинки мух, – благоразумно соврал Олег. Не стоит сыну знать, откуда именно он выковырял этих тварей.

– Муууух? – недоверчиво протянул Мишка. – Такие большие?

– Ага, – кивнул Олег. – А потом эти мухи грязными лапами бегают по столу и еде. Понял теперь, почему нельзя еду оставлять?

Мишка кивнул, с опаской покосившись на червей. Олег был горд своим педагогическим приемом.

– Ну давай, – щедрым жестом протянул он банку сыну. – Насаживай и плюй, как я тебя учил.

Сын запустил пальцы в жестянку.

– Извиваются, – прокомментировал он. – Не поймать.

– Хватай сильнее, не бойся, – махнул Олег. – Рыбе все равно – помнешь не помнешь.

Мишка нахмурился и зашурудил в банке.

Олег довольно хмыкнул и потянулся. Папа – он такой, папа все может. Вот об этом как раз Маринке и нужно рассказать…

– Ой! – вдруг вскрикнул сын.

Червь все-таки выскользнул из маленьких пальчиков и сейчас извивался у него на животе, сползая вниз, к шортам.

– Фу! – Мишка вскочил, пытаясь стряхнуть с себя мерзкую тварь, но та, дернувшись, вдруг исчезла где-то под поясом. – Аааа! – Мишка, путаясь в штанинах, начал стягивать с себя шорты, не удержался, упал и барахтался на спине, суча ногами.

– Да что ж ты такой неуклюжий, – Олег, стараясь скрыть улыбку, пришел сыну на помощь. – Ну и где этот преступник, что напал на тебя?

– Не знаю… – шмыгнул носом Мишка.

Червяка действительно было нигде не видать.

– Ну сбежал, значит, пока ты на земле валялся. А вот шорты-то извазюкал, что мама скажет?

– Мы ей не будем говорить… – Мишка расстроенно рассматривал вымазанные землей и травой шорты. – Я твоей рубашкой прикроюсь.

* * *

– Папа… У меня живот болит… – Мишка растерянно переминался с ноги на ногу. Олег припомнил, что за последние пару часов сын раз пять отбегал в кустики.

– Что такое? Ты что-то съел?

– Ну вон только те ягоды на кусте… Пока ты за червяками ходил.

– На каком, покажи?

Олег совершенно не разбирался в ботанике – и уж тем более ничего не мог сказать по поводу полусухого объеденного куста.

– Много съел?

– Вот, – Мишка выставил вперед растопыренную пятерню.

– А не вот? – Олег поднял вверх вторую руку сына.

– Неее, – замотал головой тот. – Неее, там совсем чуть-чуть было.

– Ну тогда они тут ни при чем, – с преувеличенной уверенностью заявил Олег. – Только маме не говорим, ладно?

Мишка послушно кивнул.

– Ты просто съел что-то не то, вот живот у тебя и прихватило.

– Кто схватил мой живот?

– Болячка. Болячка схватила твой живот. Пошли в домик, уже вечер.

Наутро лучше Мишке не стало. Его поносило и знобило, на лбу выступили капельки пота, а челюсти сводило судорогой.

От мысли, что нужно звонить врачу, а тот потом все расскажет Маринке, Олегу становилось дурно.

– Папа, – хныкал Мишка, – а где врач?

– Да я ему звонил. Он сказал, что просто немытые руки были, вот и все. Поболит и перестанет. – В этот момент он сам в это верил. – Вот тебе крепкий чай.

Густой, вонючий, терпкий – почти что чифирь, – Олег вливал чай в рот сыну кружками. Мишка отплевывался, его рвало вязкой, практически черной жижей, а Олега колотило от ужаса, что Марина будет на него орать.

– Пей-пей-пей, – бормотал он, упирая очередную кружку в зубы уворачивающегося сына. – Пей-пей-пей, врач сказал, что это лучшее лекарство.

Мишка затихал и начинал покорно глотать – а потом его снова рвало в эту же кружку.

* * *

То ли деланая уверенность Олега возымела действие, то ли это действительно было банальное расстройство желудка, но к вечеру Мишка взбодрился.

И даже попросил есть.

Олегу стоило огромных усилий отказать ему. Он слышал, что при отравлениях ничего нельзя есть – только пить и пить. Еще пара-тройка литров наикрепчайшего чая (за эти сутки Олег опустошил все запасы заварки в домике) отправилась в рот сыну. Тот уже даже не сопротивлялся, только послушно глотал, глядя на отца воспаленными и слезящимися глазами.

Наутро Мишка снова попросил есть. Как бы в подтверждение этих слов из его живота доносилось громкое бурчание.

– Ты уверен, что ничего не болит? – обеспокоенно спросил Олег, вглядываясь в лицо сына.

Что-то ему не нравилось. То ли то, что Мишка как-то странно кривил рот при разговоре; то ли слюна, что скапливалась в уголках губ; то ли нога, которой тот странно притоптывал, – что-то было не то.

Мишка кивнул и, резко высунув язык, быстро слизнул слюну.

Олег пожал плечами – в конце концов, может быть, это всего лишь обычные последствия пищевого расстройства. Тут после похмелья еще полдня чувствуешь себя как полудохлый зомби, так с чего это после отравления бегать огурчиком?

Мишка начал икать. Икать густо, глубоко, утробно, содрогаясь всем своим худеньким тельцем.

– Ну хорошо, хорошо, – сжалился Олег. – Сейчас.

Он быстро настругал в миску тушенки, нарубил толстых ломтей хлеба, бросил туда же горсть помидоров черри и поставил на стол.

– Садись, – сделал он приглашающий жест. – Кушать подано, идите жрать пожа… Только маме не говори, – осекся он, сообразив, что произнес «не то» слово.

Мишка – как-то странно, боком, подволакивая левую ногу – подошел и забрался на табурет. Икота усилилась.

– Может, тебе воды?

Сын снова икнул.

– На, – Олег плеснул в коричневую от чая кружку воды и повернулся к Мишке. – То… – и замер на полуслове.

Мишка сидел, сгорбившись над тарелкой с тушенкой, и открывал рот. Открывал медленно, как будто время вокруг него застыло. Открывал – и так же медленно, словно пробираясь через что-то вязкое, наклонялся вперед. Открывал и открывал, открывал и открывал… разве человеческая челюсть способна расходиться так широко?

И тут Мишка исторг из себя молочно-белую шевелящуюся массу.

Олег взвизгнул и отшатнулся, расплескав всю воду – а потом и вовсе выронив из рук кружку.

Обмякшее тело мальчика – как оболочка, из которой выпустили воздух, – повалилось на стол.

А черви все шли и шли из него, шли и шли, настойчиво и целенаправленно – в миску с едой. Тушенка с помидорами и хлеб уже скрылись под слизистой пульсирующей кучей, а те черви, которые уже не помещались в миске, ползали по столу, жадно пожирая крошки. Они облепили банку из-под тушенки, нож, которым Олег резал хлеб, – все, что когда-либо касалось еды. В воздухе нарастал едва заметный, но уже ощутимый густой и липкий звук чавканья, всасывания и втягивания в себя.

Черви жрали.

А те, что нажрались, так же настойчиво и целенаправленно возвращались обратно. В застывший широко раззявленным рот Мишки.

Олег заорал.

* * *

– Только маме не говорим, – бормотал Олег, ведя машину. – Только маме не говорим, только маме не говорим…

Мишка на заднем сиденье начал икать.

Олег, не оборачиваясь, сунул ему заранее приготовленную шоколадку.

Икота прекратилась.

– Только маме не говорим, – Олег бросил взгляд в зеркало заднего вида. – Только маме не говорим.

Мышцы еще плохо слушались Мишку – он жевал, преувеличенно широко раскрывая рот и кривясь всей левой половиной лица.

– Не так, – сказал Олег и зажевал в зеркало. – Вот так. Вот.

Мишка внимательно проследил за примером и повторил за отцом. Гримаса стала значительно меньше, и куски шоколада перестали выпадать изо рта.

– Да, молодец, – кивнул Олег. – Молодец.

Мишка попытался улыбнуться, продолжая жевать, – и еще один кусок шоколада упал ему на колени. Вслед за ним изо рта скользнул белый гибкий червь.

– Нет! – выкрикнул Олег. – Нет! Не надо! Так не надо!

Червь замер.

– Обратно, – замахал рукой Олег. – Обратно! Не надо так!

Червь, как короткая холодная макаронина, втянулся обратно.

– Не надо, – повторил Олег. – Еды много. Еды очень много. Еда будет всегда. Так не надо. Никогда не надо. Не выходите. Сидите. Так не надо.

Мишка – или черви в мертвом теле Мишки? – послушно кивнули.

– Только маме не говорим, – снова забормотал Олег свою мантру. – Только маме не говорим. Только. Маме. Не. Говорим.

Ольга Рэйн

Синего озера хозяйка

Я просыпаюсь с первыми лучами солнца, но встать сразу нет сил, я долго лежу, смотрю, как комната наполняется светом.

Солнце проходит сквозь цветастый ситец занавесок, как сыворотка сквозь сито, когда творог откидываешь, – в комнате одна лишь водянистая муть, а все остальное солнечное: запах реки, радость цветов и листьев, бриллиантовый блеск бесчисленных капель росы – все остается снаружи, не доходит до меня.

Я поднимаюсь, ковыляю по крохотной комнатке полусогнутая, пытаюсь размять поясницу. Дом спит, я слышу храп мужчин, да и невестка, Параша, последние пару лет не хуже заливается. Стареет красавица, раздалась сильно, характер у нее испортился, уж как Петеньке нашему с женой повезло, а все Параше не по нраву. Аглая старается-старается, а никак свекрови не угодит.

Маленькие спят на чердаке, прямо над моей каморкой, я слышу, как они начинают вертеться на своих лежанках, еще крепко спящие, но уже плывущие к поверхности сна. Свет солнечный ведь первыми будит старых да малых, тянет из сна золотым неводом, зовет: «Открой глаза, посмотри на меня, впусти меня в себя». Старым добавляет: «Сколько уж их осталось-то тебе, этих рассветов, вставай, не пропускай, скоро отоспишься». Малый смеется: «Сколько их у тебя ни будет, а и меня не пропусти, торопись, беги, все впитывай, ничего не отпускай».

Я открываю деревянную дверь, стараясь, чтобы не скрипнула, иду мимо кухни, где Параша вчера с вечера ставила сдобное, пряно и широко пахнущее тесто, мимо стола, сколоченного еще моим Семеном, выглаженного до блеска за долгие годы телами всех, кто за ним ел и пил. Бывало, что скудно, одну кашу неделями да щи пустые, а бывало и сытно, с курицей, маслом да салом. От работы мы никогда не бегали, а уж даст ли Бог урожай, на то Его воля – не наша.

Старое потемневшее зеркало отражает меня – тоже старую, потемневшую, с трудом ковыляющую там, где раньше проходила быстро, красиво, заглядывая в блестящее серебро на миг, – косу поправить или хитро подмигнуть сама себе. Веселая я была, радостная, очень счастливая почти всегда.

В сенях ждет кошка, маленькие подобрали, выкормили, хорошая выросла, ласковая. Работы ей у нас немного – в дому ни мышей, ни крыс никогда не водилось из-за меня. Кошка мяукает приветственно, хвост трубой, но близко не подходит, тоже не любит. Мы ведь с Семеном моим даже коровы не держали, пока Василек не женился и не привел в дом Парашу. Семену когда было заниматься, и так все хозяйство на нем, а от меня вся скотина всегда шарахалась. Зато Параша сразу хлев собрала: свиней, двух телок, овечек с десяток, работящая она была молодуха, а уж красавица – мне молодой ровня.

– Не ровня, – говорил Семен, опрокидывая меня на перину и щекоча своими усами, длинными и пушистыми, как у бравого кавалериста, хотя и почти уже седыми. – Не было тебе ровни ни тогда, ни сейчас.

Я запрокидывала голову, смеялась, а сама вспоминала, каким его впервые увидела у озера – худеньким и хрупким черноволосым мальчиком с дудочкой. Как полюбила его с первого взгляда, как будто расцвела душа в одно мгновение. Вот еще только что не было ничего, а один взгляд в его лицо – и я совсем иная, и мир иной, и обратно не повернуть.

Мой Семен целовал меня, я летела в небесах, счастливая, и все мне казалось, будто я…

«…бессмертна, во веки веков», – говорит отец Григорий. Я чуть качаюсь от усталости – давно не была у заутрени, забыла, как ее тяжело выстаивать, да после долгой дороги, да после девяноста семи лет.

Церквей много позакрывала советская власть, приходится теперь добираться за тридевять земель. Я давно не была, меня не сильно и тянет, да сегодня Василек настоял, езжай, говорит, мама, постой службу, вот Аглаю с собой возьми и девочек, я телегу заложу.

Лошадь была новая, норовистая, Аглая едва справлялась, пока доехали, я видела, у нее уже руки тряслись. А может, тоже чувствовала, что неспроста нас сегодня со двора сбагрили, что затеяли что-то делать без наших лишних глаз. Опасное, наверное. Время сейчас такое – много опасного, чуть не так ступил – и провалишься в беду, как в болото.

Девочки сидели, хихикали, им-то, маленьким, что – солома на телеге щекочется, да букашка проползла, да мама сказала, что пряник заветный уже можно разворачивать и ломать. Славные удались маленькие, умные да ловкие, любопытные, резвые, а уж хорошенькие – как с открытки. Аглая-то мне мила, но далеко она не красавица – бесцветная, тонкая, конопатая, да и Петенька, мой внучок любимый, тоже собой нехорош. Степа вот был лицом и статью весь в Семена моего, красавец писаный.

Девочкам скучна длинная служба, они толкают друг друга локтями, показывают на попа, на строгие темные лица святых мучеников, на блюдечко с молоком для кошки на полу у амвона. Глядя на них, и я блуждаю мыслями, пока кланяюсь и крещусь, не думая, на каждом «Господи, помилуй».

Думаю – что же там Василек с Парашей затеяли сегодня, уж не собрались ли зерно прятать от продразверстки, а если собрались, то куда. Опасно, но если Параша решила, то сделает.

Четыре раза рожала моя невестка – все мальчиков. Первенец родами умер, второй маленький от скарлатины за ночь сгорел, года два ему было. Параша потом долго не рожала, потемнела вся, красоту растеряла. А потом двоих, одного за другим, Степан да Петя, и все легко, без единого крика, здоровеньких, расцвела краше прежнего, а потом больше и не тяжелела. Вышло ей за страдания такое женское послабление.

Аглая вот девочек трудно рожала, мучилась, смерть звала. Разрешилась к утру, а на следующий день война началась. Двое у нас в призывном возрасте были – Степан да Петя. Петя прихрамывал с детства, его не тронули, а Степана сразу забрали, да и убили почти сразу. Вот он прыгает на телегу ехать на станцию, в глазах веселье над страхом плещется, а усы бравые топорщатся, как у Семена моего. А вот уже и похоронку несут, и Параша воет, и Василек темнеет лицом, а я оседаю на кровать, рук поднять не могу, смотрю на липу за окном и не вижу ни липы, ни света белого – только пелену слез.

Таким, как я, плакать очень больно – слезы льются горячие, едкие, глаза разъедают, потом долго взгляд не свести. Всего трижды я и плакала за эту свою долгую-долгую жизнь. Раз – после той скарлатины, забравшей внучка моего маленького, имени уже не упомню. Когда Семена моего схоронила, неделю слезы сами текли, все глаза выжгли, почти год потом читать не могла. Парашенька мне читала, хорошо я ее выучила. И вот тогда, в пятнадцатом году, когда Степин полк бросили через заснеженное поле на немецкие пулеметы.

Служба кончается, народ начинает расходиться. Аглая подходит ко мне, поддерживает за локоть:

– Устали вы, бабушка. Присядьте на лавку тут, отдохните. Маша, Варя, посидите с бабушкой. Я пойду свечки поставлю – маме с папой, дедушке Семену, дяде Степану.

Маленькие садятся рядом, крутятся беспокойно, вот уже тянут меня за рукав:

– Бабушка, бабушка, а сколько тебе лет? А ты правда Пушкина видела? А правда у него была нянька, а у няньки – ученая белка с хвостом, как у черта? А кто такой был дядя Степан? А еще ты кого видела? А царя? А Ленина? А жирафу?

– Отстаньте от бабушки, – говорит Аглая, но улыбается.

Любит она сильно маленьких, потакает им, да и Петя их баловать горазд. Светлые они девочки, как удержаться, даже строгая Параша нет-нет да и порадует внучек лакомством или сказкой.

– Пора домой возвращаться, – говорит Аглая, а у самой беспокойство в глазах плещется. – Чую беду, бабушка, неспокойно на сердце. Думала – помолюсь, развеется, но не уходит, не отпускает.

Она кусает губы, очень бледная, конопушки кажутся темнее, чем обычно. Придерживает маленьких за плечи, сжимает пальцы, никак не справится с волнением.

– Лишь бы все обошлось, зачем они все это задумали, господи, с голоду бы чай не померли, да пропади бы оно пропадом это…

«…зерно!» – крики и ругань такие громкие, что мы их слышим, еще не доехав до двора. Потом выстрелы – раз, другой, третий. Крик Параши – дикий, нутряной. Кровь стынет в жилах, сердце подступает к горлу. Аглая что-то кричит маленьким, прыгает с телеги, мчится к дому. Я слезаю неловко, трудно, долго, слишком долго. Падаю, с трудом поднимаюсь, ковыляю быстро, как могу, – сквозь боль в коленях, негнущуюся спину, слабость в ногах и страх, черный страх.

Звук удара, крик Аглаи. Корявым колобком вкатываюсь в ворота, в свой двор, знакомый до кочки, до листочка. У хлева кучей свалены мешки с зерном – собирались, видно, под соломой прятать. Посреди двора лежит сынок мой Василек с дырой во лбу, возле мертвой руки выпавший топор. Он на спине, совсем седой, совсем уже старый. Рядом еще мертвец, этот лежит лицом вниз, на нем серая рубаха, по спине расплывается бурое пятно. Нет, не Петенька, не может быть Петенька, так почему же Аглая смотрит на него, закусив руку, и глаза у нее черные от страха и горя?

– О, вот и бабка Черногорова подоспела!

Красноармейцев пятеро, двое стоят с оружием на изготовку, один с винтовкой, другой с наганом. Еще один, помоложе, держит за плечо Аглаю, очень крепко, ей должно быть больно.

Она поворачивается к нему, говорит, как во сне: «Федя, это ты, что ли?»

Он резко дергает ее за руку.

– Нету тут для тебя Феди. Есть товарищ Кренов. Ты знала, что они собираются зерно прятать? Отвечай, знала?

Аглая молчит.

– Ууу, контра! – цедит красномордый толстяк, здоровый как бык. – Знала она, как не знать. Не понимают, твари жадные, что для них же стараемся, себя не жалеем, новое общество строим.

Он машет наганом. Он пьян. Я верчу головой. Парашенька, где девочка моя? Федор, товарищ Кренов, опять дергает Аглаю:

– Очень ты мне девкой нравилась, помнишь? Не сговорили бы тебя за Черногорова, я б тебя взял. Ждала б меня сейчас дома, была бы женой, а не врагом республики. Пойдем-ка, – он тянет ее к двери.

Она внезапно понимает, вырывается, кричит. Он бьет ее по лицу, хватает косу из-под платка, наматывает на кулак:

– Пойдем, говорю!

Рысью из-за угла на него бросается Параша, седые волосы растрепаны, рот перекошен:

– Оставь дочку, гад!

Она в ярости, она пытается вцепиться ему в лицо, но он слишком высок и силен, он легко уворачивается от нее, толкает ее с крыльца.

– Вот она где, – смеются остальные бойцы. – Ух и боевитая баба!

Тот, что с винтовкой, подходит и бьет Парашу прикладом по голове раз, другой, третий. Она издает какой-то странный хрюкающий звук, простирается в пыли.

Красномордый оборачивается ко мне:

– Ну вот, бабка, и разобрались мы с вашим гнездом аспидов. И молву разнесем, чтоб больше никому неповадно было. Тебя не тронем, не бойся. Ты тут начинай прибираться, сколько силенок хватит. У нас в избе дело есть, важное.

Он хохочет, все они идут вслед за Федором, уже уволокшим Аглаю внутрь. Дверь захлопывается. Изнутри слышен надсадный крик Аглаи, гогот, удар, треск рвущейся ткани.

Я дохожу до Параши, падаю на колени рядом. Она еще жива, еще дышит, хотя глаза уже закатываются.

– Мама, – шепчет она хрипло. – Простите, мама. Я как лучше хотела.

– Ничего, доченька, – говорю я медленно. – Ничего. Все уже случилось. Отпускай. Отдыхай, Парашенька, девочка моя любимая, спасибо тебе за все.

– Вася… – говорит она, трясется мелко, выгибается дугой, потом тело расслабляется, мертвеет.

Я закрываю ей глаза. Смотрю вокруг, медленно переводя взгляд с одного на другое. Один мешок зерна лопнул, пшеница подсыпается в пыль, желтая в серое. На лицо моего мертвого сына садится муха, начинает умывать лапки. Из головы Параши подтекает липкая черная кровь. Красное пятно на спине Петеньки расползлось до подмышек.

Я стою на коленях в пыли среди мертвецов, которых так любила, – старая, дряхлая, немощная, слишком ничтожная, чтобы меня убивать или принимать во внимание. Слез нет, ничто не печет огнем моих сухих глаз.

Я жду, не шевелясь и даже не моргая.

Ненависть раскаляется сначала докрасна, потом добела. Она поднимается из древнего устья мощным потоком, сметающим все на своем пути, она выжигает мою изношенную, морщинистую, слабую плоть, взятую восемьдесят лет назад. Больше нет тела, которое так любил мой Семен, которое родило и вскормило Василька. Нет рук с ловкими пальцами, нет быстрых ног, полных грудей, густых волос.

Да и давно их нет, давно надо было плоть сбросить, вернуться к себе в бездонную синеву, уснуть в студеной тиши, глубоко, глубже корней земли, у жерла древнего вулкана. Да все было, ради кого оставаться, кому каждый день радоваться, за кем смотреть, кого любить из этого стареющего тела.

Я ставлю в пыль тяжелую чешуйчатую лапу. Солнце блестит на металле когтей. Скотина в хлеву ревет, ополоумев от страха, – теперь они чувствуют меня всю, не скрытую слоями человеческой плоти. Сильный хвост расправляется по земле, бьет из стороны в сторону резко, почти весело. Я поднимаюсь на крыльцо, доски прогибаются под моим весом. Я слышу в доме, в котором прожила столько счастливых лет, тяжелый, пьяный хохот незнакомцев, только что убивших мою семью. Я толкаю дверь, ощериваясь. Сейчас я буду убив…

«…ать твою, стреляй, Васька, стреляй же!»

Двоих в сенях я убиваю слишком быстро – быстрее, чем мне хотелось бы. Но я тороплюсь найти Аглаю, мне не до них, вот так им повезло.

Серая кошка, отчаянно мяукнув, перепрыгивает через лужу крови, исчезает в дверях. Я скольжу дальше, черной тенью, сырой мощью, чистой ненавистью. Зеркало даже не успевает толком поймать моего отражения – лишь свирепую, стремительную темноту.

Они насилуют ее на столе в кухне, в лице Аглаи – ни кровинки, голова запрокинута, она выглядит неживой. Двое смотрят от печки, а над нею пыхтит тот самый, красномордый.

Я бью его лапой с выпущенными когтями, полосуя ему спину. Он ревет, как раненый хряк, отлетает к окну, глаза выпучены, рот раззявлен, как у лягушки, штаны спущены, мокрый срам свисает между ног. Я отрываю его первым, потом голову, кровь ударяет в потолок. Эти, у печки, выдернули свои наганы и палят, я поворачиваюсь к ним, пули скользят по моей чешуйчатой броне, высекая искры. Еще несколько ударов когтистых лап и мощных челюстей – и все стихает.

Я пожираю свою добычу – высоко поднимая узкую голову и вытягивая длинную шею, чтобы легче проглатывалось. Ибо испокон веку такие, как я, пожирают сердца злодеев, поглощая их силу и стирая из бытия их души.

Позади меня вздыхает Аглая. Я оборачиваюсь к ней – она лежит на столе, нарядное церковное платье задрано до пупа, на губах надуваются и лопаются красные пузыри, в груди красная дыра. Одна из пуль срикошетила от меня или от печки, вошла ей в бок, из груди вышла.

Я наклоняюсь над ней, змеиная голова покачивается на длинной шее, с клыков капает кровь, глаза жжет горячими, ядовитыми слезами виверны – не смогла, не успела, не уберегла.

Аглая смотрит мне в рыжие глаза своими серыми, смотрит без страха, с предсмертным принятием, – и вдруг узнает, вопреки разуму и здравому смыслу, узнает меня в кровавом чудовище. Рот у нее распух, пара зубов выбита, да и дышать ей тяжело, трудно говорить.

– Аушка, – говорит она разбитым ртом. – Аушка, ети. Ети, леге. Паси ашу, аю. Паси.

Дыхание все труднее:

– Аушка. Жаста. Паси ачек. Мих ачек. Жаста.

Я киваю, что поняла. Наклоняю длинную шею, шиплю, она уже не слышит. Челюсть у Аглаи отваливается, изо рта подтекает кровь со слизью.

Дети в телеге. Спаси Машу и Варю, бабушка. Пожалуйста, спаси моих девочек.

Всей своей сутью я хочу одного – выскользнуть отсюда, из этого дома, полного смерти, из моей ненависти, оставить их позади, сбросить, как сбросила плоть.

Мой древний разум кричит мне, что я уже заплатила полной мерой за свою любовь к мальчику с дудочкой, что восемьдесят лет человеческой жизни и человеческой плоти – этого хватит, что моя Синяя Бездонка, мое ледяное озеро, ждет меня, и сладок будет сон в его глубинах.

Но человеческая жизнь зацепила меня глубоко, замотала тонкими шелковыми путами любви, чуть из них дернешься – режут на живую.

Я помню, как впервые легла с моим Семеном, как мне на живот положили Василька, красного, сморщенного, смешного, как учила его плавать и читать, как плясали с Семеном на его свадьбе. Помню первые роды Парашеньки и первые шаги моего первого внука: Ваня – вот как его звали, маленького моего, Ванечка! Кровь и любовь держат меня крепко, не убежать, не раствориться в синей воде, не уснуть, как бы ни хотелось.

Виверна вздыхает, тяжелые чешуйчатые веки опускаются на рыжие глаза с вертикальными зрачками.

Я смиряюсь. Надо остаться. Надо спасти. Надо снова взять плоть.

Стол, впитывающий кровь Аглаи, помнит руки и пот моего Семена, срубившего дерево, располосовавшего его на доски, сбившего их в эту форму. На этом столе я годами месила тесто, рубила капусту, разделывала мясо. Я прижимаюсь к Аглаиной стынущей щеке своей холодной, ложусь с ней прямо на столе, как с возлюбленной, обвиваю ее тугими кольцами, забираю, перетягиваю на себя.

Так я брала плоть восемьдесят лет назад, когда в моем озере утопилась молоденькая крестьянка, жестоко обманутая заезжим студентом, так обвивала ее холодное тело в синей воде, чтобы выйти летней ночью к моему Семену, качнуть крутым бедром, рассмеяться звонким смехом. Чтобы дотронуться, познать, полюбить.

Если бы в доме билось хоть одно сердце, оно бы успело ударить пару сотен раз. Потом оно начинает биться – мое, новое. Я встаю со стола Аглаей – молодой, крепкой, простоволосой, голой. Прохожу по дому, стараясь не наступать в кровь.

Серебряное поведенное зеркало опять отражает меня уже в третьей личине, с тех пор как взошло солнце. Светлые волосы, белая кожа в крапинку, высокие острые груди, серые глаза в белесых ресницах. Я иду в комнату Аглаи, переворачиваю сундук, выбираю теплое и немаркое. Отрываю половицу – вот кубышка с золотыми десятками, надо еще Парашину не забыть. Выкидываю белье из двух плетеных ларей, небольших, но глубоких. Сила пяти здоровых мужиков бьется в моей груди, я пальцами рву крепкие веревки, обвязываю лари, сплетаю петли.

Лесами пойдем, болотами, дорогами нехожеными – что же маленьким мучиться, ноги сбивать, когда у матери силы немерено. В кладовой насыпаю сумку сушеными яблоками, солеными баранками Парашиными, беру головку овечьего сыра, нож, бутыль молока, крепкой бечевы силки ставить.

На лавке в кухне стоит бутыль самогона ржаного, Петенька его любил иногда с устатку. Красноармейцы-то его первым делом разыскали и в дело пустили. Я разбиваю бутыль о стол, лью на пол, на скамьи, на стены. Пусть тут начнется.

Затаскиваю со двора и усаживаю рядком в коридоре сына своего, Василька, любимого седого мальчика, всегда серьезного, всегда в раздумьях. Рядом – Парашу, доченьку мою золотую, свекровь мою суровую. Последним – Петеньку, внучка моего последнего, мужа моего любимого. Прощайте, дважды любимые, я чиркаю спичкой, роняю огонек, белое пламя спешит по луже самогона, мчится безудержное, дикое, как виверна сквозь воду.

На крыльце я прикрываю дверь осторожно, медленно, тихо, как будто боюсь разбудить тех, кто спит в доме. Снимаю со стены короткое крепкое коромысло, подвешиваю лари. Ухожу со двора, не оглядываясь.

Тяжело будет девочкам, не объяснить ведь, но главное, что есть у них…

«…мама, мамочка моя!» – маленькие кидаются ко мне из телеги, едва завидев.

Рты перекошены, мордочки распухли от слез, в волосах солома – Аглая им велела под рогожей укрыться, они и сидели, тряслись.

Варя сразу на шею кидается, прижимается горячим тельцем, плачет от облегчения. А Маша смотрит строго, будто чувствует что-то чужое, неправильное. Они совсем одинаковые, худенькие, светловолосые, сероглазые. Только если на Машу долго смотреть пристально, начинает казаться, будто левый глаз у нее рыжиной отливает. Я смотрю прямо, не моргаю. Наконец она решается, подходит, тоже обнимает.

– А нам можно уже домой идти? – говорит она.

Я мотаю головой. Мы уйдем далеко, туда, где безопасно, там будет нам новый дом. Сажаю их в лари, там на дне одежда, постель, куклы, что Параша им шила, – у Вари царевна, у Маши зайчиха.

Маленькие плачут, сердятся, не понимают. А папа, бабушка с дедушкой, прабабушка? А лежанки на чердаке, цветное стеклышко, зарытое под смородиной, бусики в шкатулке, потрепанные сказки Пушкина, кошка Мурка?

Кошка выходит из-за телеги, мяучит пронзительно, смотрит на меня вызывающе, потом прыгает в ларь к Варе, поди-ка выброси.

– Книжка у тебя в корзине, под одеждой, – говорю Маше. – Вечером остановимся, костер разведем, орехов накалим, почитаю вам про Петушка Золотого.

– А ты разве умеешь? – удивляется Маша, опять смотрит с сомнением.

– Бабушка научила, – киваю я важно.

Оглядываюсь на дом за деревьями – над крышей начинает собираться черный дым. Лошадь беспокоится в упряжи телеги, прядет ушами. Я рву на ней уздечку, разрываю вожжи, ломаю упряжь – беги. Шлепок по крупу – только ее и видели.

Поднимаю коромысло, корзины качаются, маленькие хохочут, визжат, потом успокаиваются.

– Спой нам, мамочка, – просит Варя. Я запеваю, отчего бы не спеть? У Аглаи приятный голос:

Ивушки вы, ивушки,

Деревца зеленые,

Что же вы наделали,

На любовь ответили.

Без дороги пересекаю поле, без тропинки вхожу в лес. Такие, как я, всегда путь чувствуют, не заблудимся. Далеко уйдем, но сперва пройдем мимо моего озера, пусть Маша с Варей посмотрят в бездонную синеву да воды напьются.

Силы мне хватит надолго, еще лет на пятьдесят. Унесу, охраню, сберегу, костьми лягу, а не дам беде к маленьким моим подступиться.

Над деревьями парит небольшой ястреб, где-то кричит кукушка, пахнет мхом, грибами, зверобоем.

Я иду, смотрю прямо на солнце, не щурясь, и пою:

У крыльца высокого

Встретила я сокола,

Встретила, поверила,

На любовь ответила.

Майк Гелприн

Все остальное до фонаря

Вадим Карлович заходит в медизолятор бочком, раскланивается с медсестрой. Несмело, неуверенно улыбается. Вадим Карлович – старший воспитатель, он похож на кардинала, и кличка у него Ришелье. Вслед за воспитателем появляется усатый мужик, приземистый, в галстуке с квадратным узлом. Он ни на кого не похож, Портос его впервые видит.

– Сюда, пожалуйста, – голос у Ришелье звучный, располагающий. – Вот он, наш Потап. Он, гражданин следователь, называет себя Портосом. Они взяли себе прозвища, как у мушкетеров. Все четверо. Они… Извините.

Портос помнит, что значит «следователь». Он вообще многое помнит, что бы там ни говорил Ришелье. И другие.

– Здравствуй, Потап, – присаживается на табурет следователь. – Доктор сказал, мы можем поговорить. Я задам тебе несколько вопросов. Не возражаешь?

Портос не возражает. Он не возражал, даже когда Людовик велел упечь его сюда, в Бастилию. Людовик – это директор, мрачный тип с растрепанными сивыми лохмами. Анной Австрийской зовут жирную завучиху. Эти двое частенько запираются в директорском кабинете и делают нового Людовика. Портос сам это видел, когда подглядывал в замочную скважину.

Клички в интернате есть почти у всех. Хитрого прижимистого завхоза зовут Мазарини. Здоровенного физрука – Мордаунтом. Вечно нетрезвого трудовика – де Тревилем, де Трезвилем и Нетрезвилем – тот откликается на все три. Смазливую библиотекаршу – Констанцией Бонасье. Для комплекта не хватает разве что миледи. Арамис предлагал произвести в миледи шеф-повариху Помпадуру. Рябую, крикливую отравительницу, от стряпни которой то рвота бывает, то понос. Но новая кличка к шефине почему-то не притёрлась.

Прозвищ нет лишь у самых задрипанных, никчемных пацанов, которых любым именем назови – все без разницы. Да еще у сменного воспитателя, являющегося в классы, когда кто-то из основных в отпуске или болен. Редкостный зануда с непроизносимым именем и невзрачным, словно помятым, лицом прозвища не заслужил.

– Расскажи мне о них, – мягко просит следователь. – О ребятах. Какие они, что хотят, о чем думают, мечтают? Вы ведь делились друг с другом желаниями и мечтами, не так ли?

Портос не отвечает. Он может сказать слова – много разных слов. Но следователь не поймет. Никто не понимает.

– Хорошо, давай по порядку, – настаивает собеседник. – Арам Мкртчян, что он собой представляет?

Портос молчит. Он не знает, как ответить на нелепый, идиотский вопрос. Почему бы следователю не перечитать «Трех мушкетеров»? Там написано, что представляет собой Арамис. И остальные.

– Один за всех, – с трудом, нехотя выдавливает Портос. – И все за одного. Остальное до фонаря.

– Ты хочешь сказать, что вы крепко дружили?

Портос ничего не хочет сказать. Он мог бы, конечно, объяснить, что однажды д’Артаньян поломал ногу и на три месяца угодил в Бастилию. А остальные трое эти месяцы прохромали. Не из упрямства и выпендрежа, как уверяла герцогиня де Шеврез, врачиха-дефектологиня, похожая на облепленный седыми буклями колобок. А оттого, что… Портос сам не знает отчего. Или взять, например, Атоса, который обварил как-то кипятком руку. Пока ожоги не зажили, писать в тетрадки отказались все четверо. И глупое мальчишеское фанфаронство, на которое напирал Людовик, тут ни при чем. Просто было не удержать в пальцах ручку.

– Ладно, – не сдается следователь. – Не хочешь отвечать на общие вопросы – твое право. Я задам конкретные. Чем вы занимались пятого августа?

Портос пожимает плечами. Пятое августа ни о чем ему не говорит. Счет времени он потерял. Давно, с тех пор как угодил в изолятор. В Бастилию.

– Я имею в виду за день до случившегося, – уточняет визитер. – Чем вы тогда занимались?

– Ничем.

– Очень информативно, – с досадой роняет следователь. – Хорошо, чья это идея была покинуть лагерь?

Портос молчит. Как объяснить, что идея была ничья, он не знает. У них все было ничье, ну или почти. У д’Артаньяна была своя обувь, потому что остальным не подходила по размеру. У Атоса свои очки, поскольку он был близорук. А остальное было ничьим – общим.

– Идея наша, – наконец честно признается Портос. – Мы решили сходить за грибами. Выйти рано утром, пока темно. И к линейке вернуться.

– Что ж, уже неплохо. Почему ты не пошел с остальными?

– Меня Кольбер наказал. На кухню послал, к Помпадуре, картошку чистить.

Кольбером звали вездесущего вожатого Колю, самовлюбленного красавчика. Придурка, сующего длинное нюхало куда ни попадя и раздающего наряды почем зря. Портоса Кольбер поймал на подступах к подсобке, откуда тот собирался потырить корзину, чтобы складывать в нее грибы.

– Ясно. Когда ты узнал, что друзья сбежали?

Портос смотрит этому горе-следователю в глаза. «Когда узнал?» Дурацкий вопрос, поганый такой, сволочной вопрос, сучий. Портос чувствует, как в глазах у него набухают слезы. Он отворачивается к стене, натягивает на голову одеяло.

– Они не сбежали, – доносится из-под одеяла. – Их убили. Зарезали, ясно тебе? Пошел отсюда. Пошел на хрен! Сука, урод.

* * *

– Они всегда были вместе, – объясняет следователю Вадим Карлович. – Поступили к нам практически одновременно. Давно, десять лет назад, им тогда было по четыре. С тех пор не разлей вода. «Трех мушкетеров» им читал я, собственно, не только им – всей группе. А потом Антоша Кричевский в библиотеке взял продолжение, все четыре тома. Антошу они звали Атосом. Очень способный мальчик. Можно сказать, талантливый. В семь лет уже бегло читал. Учился на одни пятерки по всем предметам. Понимаете, у большинства из них проблемы – дурная наследственность. Но не у Кричевского, он…

– А у Потапа Белых? – перебивает следователь. – Тоже дурная?

Вадим Карлович в нерешительности скребет подбородок.

– У него в особенности. Но дело не только в наследственности. Понимаете, они вчетвером как бы вошли в образы. Помните, что Портос был невероятно силен, но туповат? Вот и Потап… физрук на него не нарадуется. А остальные преподаватели… Иногда мне кажется, что Потап нарочно старается выглядеть глупее, что ли, ограниченнее, чем на самом деле.

Воспитатель рассказывает о проблемах, о недостатке средств, о человеческом равнодушии. О спонсорах, благослови их Господь, которые оплатили детскому дому два месяца в летнем лагере на территории бывшего санатория. О распорядке, дисциплине, занятиях.

– У детдомовских это бывает, – говорит в заключение Вадим Карлович. – Склонность к побегам, романтика, жажда странствий.

– Когда вы их хватились?

– Собственно, на утренней линейке. Недосчитались на построении. Директор сразу же организовал поисковые группы. Но поиски ничего не дали. Полиция… Впрочем, вы знаете.

Следователь знает. В полицию из лагеря позвонили лишь к вечеру, когда поняли, что дело серьезное. Участковый приехал на мотоцикле уже за полночь. Оперативники с собаками – сутки спустя, после ливня, что хлестал весь день напролет. Псы след не взяли. Трое мальчишек пропали, неведомо где и как.

– Меня интересует вот какой вопрос, – цедит следователь. – Доктор говорит, что буйный припадок у Потапа Белых случился ранним утром, еще до линейки. И что раньше такого с ним не бывало. Это вы как-нибудь можете объяснить?

Воспитатель разводит руками.

– Я педагог с большим стажем, – отвечает он. – Но не психолог. Побеги из детских домов время от времени случаются. И нервные срывы у воспитанников тоже. К сожалению, Потап – трудный подросток. Брутальный, жестокий, склонный к насилию.

* * *

Брутальный, жестокий, склонный к насилию подросток Портос помнит многое. Очень многое. Например, он помнит Атоса. Горло у Атоса перерезано, так что голова вывернута на сторону и лежит почти отдельно. Еще у Атоса вспорот живот, от пупка до паха. То, что было между ног, отсечено. Д’Артаньян в пяти шагах, у него раскроен череп, так что виден бледно-розовый пузырчатый мозг. Лицо д’Артаньяна искажено, перекошено, на нем больше нет носа, а левый глаз вылез из глазницы и уполз из нее на скрученном кровавом жгуте.

Портос помнит смятую, измаранную алым августовскую траву. Растоптанный полиэтиленовый пакет с десятком сыроежек. Палую сосну с облупившейся и выцветшей, словно проржавевшей, корой. Он видел это, видел это все. Выколотыми глазами распятого на земле, растерзанного, изнасилованного, умирающего Арамиса.

Арамис жил еще добрых четверть часа. Жил, даже когда его уже оттаскивали к сохранившейся с войны снарядной воронке. Он жил, пока Портоса, орущего, скрученного, рвущегося из держащих его рук волокли в Бастилию. Когда Портоса швырнули на койку, Арамис умер.

Еще Портос помнит тень. Он не знает, как получилось, что помнит, потому что у Арамиса не было глаз, и увидеть тень тот не мог. Но она была. Портос знает это, знает точно, наверняка. Косая мятущаяся тень человека с тесаком в руке.

И наконец, Портос помнит слова. Слова тоже пришли от Арамиса, хотя произнести их с отрезанным языком тот не мог. Но слова были: угасающий, брошенный на дно снарядной воронки, агонизирующий Арамис сумел их передать. И Портос принял.

«Волга впадает… – успел выстонать, вытолкать из себя Арамис. – Из города А и города Б навстречу… Князь Андрей…»

Больше Арамис не успел ничего. Он умер. Но Портос знает: эти слова – ключ. Ключ от двери, за которой скрывается человек с тесаком. Предсмертные слова Арамиса – завещание, оно послано ему, Портосу, единственному живому наследнику.

Портос знает, что туповат. Что нерадив в учебе. Быть ему вечным второгодником, если бы не друзья. Портос понятия не имеет, куда впадает Волга. Он не умеет решать арифметические задачки. И не помнит, кто такой князь Андрей. Но Портос сильный. Очень сильный. И у него есть ключ. Он найдет человека с тесаком. Найдет, чего бы ему это ни стоило.

– Ты, урод, – говорит Портос вслух. – Клянусь, я найду тебя. Ты понял, сука? Знаешь, что я с тобой сделаю?

* * *

Через неделю Портоса выписывают. Он в порядке. Он заставляет себя быть в порядке. Никаких срывов. Никаких истерик и буйных припадков. Портос тихий. Безобидный. Ничего не помнит. Никому не желает зла.

У Портоса есть фотография. По просьбе Атоса ее сделал журналист, который приехал в лагерь, чтобы написать в газету о щедрых спонсорах. Портос не знает, кто такие спонсоры. Он смотрит на фотографию: на ней они вчетвером, в два ряда. В заднем – круглолицый, белобрысый, курносый, с выцветшими бровями Атос. Он слева. Справа – скуластый, сосредоточенный, со ссадиной на щеке д’Артаньян. Смуглый, буйно кучерявый, похожий на девчонку Арамис по центру. И еще он, Портос, на корточках в переднем ряду. Он выше друзей на голову, иначе бы в кадр не влез.

У него скошенный назад низкий лоб, глубоко запавшие глаза, костистое лицо. Портос однажды подслушал, как де Шеврез сказала – со следами вырождения. Что это за следы, Портос не знает, ему до фонаря. Он смотрит на фотографию. Он должен что-то сказать друзьям, что-то важное, очень важное, очень. Но он молчит: слова не идут к нему, а может, их душат в глотке рвущиеся к глазам слезы.

Портос отправляется в библиотеку. Здесь он никогда не был. В библиотеке пропадал Атос, цапал со стеллажей книжки одну за другой и читал друзьям на ночь вслух. «Двадцать лет спустя» и «Виконта де Бражелона» Атос прочел от корки до корки шестнадцать раз.

Еще в библиотеке зависал д’Артаньян, который к книгам был равнодушен, но заглядывался на симпатяшку-мамзель. Он просиживал в кресле с прохудившейся обивкой часами под сплетни и смешки за спиной. Д’Артаньяну это было до фонаря, потому что к сплетникам и насмешникам с визитом неминуемо являлся Портос, и рты вмиг затыкались.

– Слышь, Бонасье, – говорит Портос библиотекарше. – Кто такой князь Андрей?

Библиотекарша сердится и называет посетителя необразованным скобарем. Ей не нравится кличка. Сам Портос ей тоже не нравится.

– Вы же проходили «Войну и мир»? – брезгливо поджав губы, спрашивает Бонасье. – Неужели ты умудрился все пропустить мимо ушей?

Портос признается, что умудрился. Он согласен на скобаря. Он вообще на все согласен. Он хочет знать, кто такой князь Андрей. Только это, все остальное до фонаря.

– Андрей Болконский – один из главных героев «Войны и мира», – меняет, наконец, гнев на милость библиотекарша. – Он был тяжело ранен под Аустерлицем. Уж это-то можно было запомнить.

Портос говорит, что запомнит на всю жизнь. Он не врет. Князя Андрея из него теперь клещами не вытянуть.

Следователь приходит опять. Он отлавливает Портоса в спортзале и тащит за собой в классную комнату. Дверь запирает на ключ. Следователь говорит, что не обиделся на урода и суку. Не обиделся даже, что послан на хрен. Говорит, что понимает. Что входит в положение. И просит помочь. Прошло уже полтора месяца, а пропавших так и не обнаружили, сообщает следователь. Версия убийства несостоятельна, говорит он. Оперативники, которые прочесали лес большим радиусом, не нашли ничего. Никаких следов.

– Ты сказал, что их убили, – подается к Портосу следователь. – Зарезали. Так?

Портос долго не отвечает. Сидит, уставившись себе под ноги.

– Куда впадает Волга? – спрашивает он наконец.

– При чем тут это? – В голосе следователя досада и злость. – Ну, в Каспийское море впадает. Я спросил тебя…

– Откуда ты это знаешь? – перебивает Портос.

Следователь откашливается:

– Да это все знают. Из курса географии в школе. Ты, между прочим, его наверняка проходил. Неважно – ты сказал, что ребят убили. На каком основании ты утверждаешь это?

Портос медлит. Он думает. Он не умеет хорошо думать, мысли ускользают из его головы, уворачиваются, ему никак не собрать их вместе. Андрей и Волга. Что-то общее есть между ними, что-то, связывающее раненного в бою князя и впадающую в море реку.

– Что общего? – бормочет Портос. – Между князем Андреем и Волгой? Общего у них что?

Следователь встает, поправляет галстук. Он зол и разочарован.

– Я думал, ты мне поможешь, – говорит следователь. – А ты… Это же твои друзья. Если их убили, то убийца их знал, понимаешь? Они бы не подпустили чужого. Понятно тебе? Убийца, может быть, среди вас. Его надо найти и посадить в тюрьму. А он на свободе.

Портос вскидывает голову. До него только сейчас доходит очень важная вещь, он не думал о ней раньше. Если следователь найдет убийцу, тот сядет в тюрьму. А значит, до него будет не добраться.

– У Арамиса есть родственник, – бурчит Портос. – Какой-то Сурен. Он прислал письмо.

Сурен и вправду однажды прислал письмо. А вместе с ним и посылку с десятком яблок и коробкой невкусных конфет. Яблоки они вчетвером слопали, а конфеты забрал Нетрезвиль – на закусь.

– И что? – нависает над Портосом следователь.

– Они рванули к нему. К Сурену к этому, в Ереван. Тот обещал устроить так, что ребят заберут в эту, как ее. В Турцию. Там в детдомах не жизнь, а лафа. Меня они звали с собой. Но я отказался.

– Зачем же тогда, – лицо у следователя багровеет, лоб пробивает потом, – зачем же ты мне врал?

– А я пошутил, – Портос скалится во весь рот. – Это была шутка. Тебе ясно, да? Смешно? Смешно, да? Гы-гы-гы!

Он хохочет, надрывается от хохота, исходит им.

Убийца не будет сидеть в тюрьме. Портос найдет его. Первым делом отрежет ему язык. Выколет глаза, вырвет ноздри. Оскопит. Перевернет и проделает то же, что эта сука с Арамисом. Порвет уроду жопу. И только потом вспорет живот, проломит череп и перережет горло.

Портос сделает это. Он знает, что будет потом. Его забьют в зону, на малолетку. Портос на это согласен. Он поквитается. Он клятву давал, что поквитается. Все остальное – до фонаря.

* * *

Физрук Мордаунт сидит на матах. Он часто на них сидит, говорит, чтоб не нажить геморрой. С Портосом они приятели. Мордаунт считает, что Портос может стать известным штангистом. Или даже знаменитым, если будет серьезно заниматься.

Портос не хочет серьезно заниматься. Это ему теперь ни к чему, до фонаря. У него цель другая.

– Из города А и города Б навстречу, – говорит Портос. – Что это может быть?

Мордаунт скребет пятерней круглый, наголо бритый череп.

– Ну поезда, – с удивлением отвечает он. – Задачка про поезда. Типа вышли навстречу друг другу. Что-то там со скоростью. Зачем тебе?

– А ты откуда про них знаешь?

Мордаунт в недоумении:

– Да чего тут знать-то. Это в школе проходят. Я уже не помню, в чем там закавыка. Да ты воспитателя спроси, вы тоже это наверняка проходили. Вадим Карлович тебе напомнит.

– Спрошу, – обещает Портос. – Мордаунт, у тебя деньги есть?

Недоумение перерастает в изумление:

– Ну есть немного. Тебе-то они зачем? Вы же на полном иждивении.

– На бутылку хватит?

– Да ты чего, парень? Недоставало только, я буду покупать тебе выпивку.

Портос медленно качает головой.

– Мордаунт, – говорит он. – Мне очень нужно. Позарез. Не для себя, ты поверь. Хочешь, я на суку последнюю забожусь? Хочешь, на колени перед тобой встану?

* * *

Князь Андрей, Волга и города, в который раз твердит про себя Портос, пока шагает по интернатскому коридору. Пузатая бутылка водки надежно укутана в старую рубаху, замотана изолентой и припрятана за пазухой.

Все это мы проходили в школе, навязчиво думает Портос. Это и есть общее между всеми тремя. Проходили в школе. Ну и что? Они много чего проходили, ерунды всякой. Портос клянет себя за тупость. Надо сделать следующий шаг, обязательно надо. А он не может понять какой.

Де Тревиль смахивает с верстака стружку. Он трезв и печален – до зарплаты еще неделя.

Портос озирается. В мастерской они одни.

– Нетрезвиль, – заговорщицки шепчет Портос, – выпить хочешь?

– А что? – теперь озирается трудовик. – У тебя есть?

– Ну. Бутылка водяры.

Де Тревиль счастливо охает, потирает ладони.

– Спасибо, Потап, – растроганно благодарит он. – Вот так выручил. Подожди, сейчас закусь соображу, и вмажем.

Портос подходит ближе. Теперь он от трудовика в двух шагах.

– Не надо закуси. Вся бутылка тебе. Мне нужен нож. Стальной, хорошо заточенный.

Нетрезвиль на секунду цепенеет, затем отрицательно мотает плешивой башкой.

– Нет, – отказывает он. – Ты чего, парень? Натворишь дел, а спросят с меня.

– Не спросят, – Портос отдирает изоленту, разматывает старую рубаху. – Литровая, – украдкой предъявляет он обнажившееся горлышко. – Если что, скажешь, знать ничего не знаю.

Де Тревиль сглатывает слюну.

– Ладно, – соглашается он. – Рукоятку наборную делать?

– Давай наборную.

* * *

Тощий веснушчатый Гримо – староста группы. Раньше старостой был Атос. Гримо тоже умный, хотя до Атоса, конечно, ему далеко.

– Как-как, говоришь? – морщит лоб староста. – Князь Андрей, Волга и города? Чушь какая-то. Не вижу сходства. Откуда ты это взял?

Портос не может сказать откуда. Не имеет права.

– Что, вообще ничего общего? – уныло переспрашивает он.

– Постой, – Гримо сосредоточенно думает. – Что-то вертится в башке. Не ухватить никак.

Портосу это знакомо. У него тоже вертится. И тоже не ухватить.

– Ну, ты думай, – подбадривает Портос. – Как следует думай, ты же умный.

Он поворачивается к старосте спиной и бредет прочь.

– Подожди! – догоняет Портоса голос Гримо. – Я, кажется, понял. Ну конечно! Нам это все на раз задали. В один день. Одновременно, понимаешь? Я еще с этими поездами провозился, а тут две главы Толстого читать, про князя. И заучивать географию Поволжья. В общем, до полуночи просидел. А ты что, совсем не помнишь?

Портос не помнит. Он не просиживал до полуночи – на то у него были друзья. Они не давали его в обиду воспитателям и учителям. А он не давал их в обиду никому. Он защищал их. Кулаками. В интернате любой знал: с Потапкой Белых лучше не связываться – покалечит. Портос защищал. И однажды защитить не сумел.

* * *

Наборная рукоятка намертво зажата в ладони. Портос стоит у дверей кабинета старшего воспитателя. Он не верит. Не может поверить. Заботливый, участливый, по-настоящему пекущийся о воспитанниках Ришелье. Задания дает он. Портос не верит. Но больше некому.

Постучать. Войти в кабинет. Рукояткой слева в висок. Запереть дверь на ключ изнутри. И…

Что-то не сходится. Не сходится, мучительно соображает Портос. Он допирает, что именно не сходится, когда кулак уже занесен, чтобы постучать в дверь.

Умирающий Арамис не стал бы передавать всю эту галиматью. Он послал бы одно слово, всего одно. Имя убийцы. Вот оно! Вот в чем дело: имени Арамис не знал. Или не помнил.

Портоса прошибает холодным потом, рукоятка в ладони становится скользкой. Он пятится от дверей Ришелье, затем бежит по узкому коридору с обшарпанными стенами.

Кольбер у себя. Прихорашивается перед зеркалом. Портос хватает его за грудки.

– Ты чего? – ошарашенно моргает Кольбер. – Ты чего, парень?

– Помнишь, как поймал меня летом в лагере? Я хотел упереть корзину у Мазарини, а ты меня подстерег и влепил наряд. Помнишь?

Кольбер делает резкое движение и освобождается от захвата:

– Сейчас я влеплю тебе пять нарядов.

Портос не обращает внимания. Наряды ему до фонаря.

– Кому ты сказал, что мы собираемся в лес? Кому?! Ну!

Кольбер отступает на шаг. Портос сильный. Но с вожатым ему не справиться. Кольбер это знает.

– Вот что, парень. Я перед тобой отчитываться не намерен. Ты сейчас…

Портос выдергивает из рукава нож:

– Говори, сука, урод. Зарежу!

От неожиданности Кольбер икает. У него трясутся руки. Он неотрывно смотрит на лезвие.

– Эт-тому, – запинаясь, выдавливает Кольбер. – Успокойся, ты ч-чего? Я ему смену с-сдал. Ну как его. Арсений Аксентьевич. Или Аксентий Арсеньевич. Пропади он. Не помню, ну!

* * *

Сменный воспитатель. Являющийся когда основной в отпуске или болен. Невзрачный человечишка с блеклым, словно помятым лицом. Без прозвища и с именем, которое не запомнить. Это он давал задания в тот день и назадавал столько, что Гримо едва справился.

Портос стучит кулаком в дверь. Переступает порог.

– Что тебе, мальчик?

У него и голос такой же блеклый, невзрачный, как все остальное.

– Мне-то? – переспрашивает Портос. – Мне тебя.

Он бьет с размаху наборной рукояткой слева в висок. Затем аккуратно запирает за собой дверь.

Арсений как его там лежит на полу навзничь. Он шумно, с натугой дышит. Струйка крови рождается в углу рта, спешит по щеке.

Портос примеривается. Он мысленно проделывал это сотню раз. Разжать лезвием зубы и отхватить язык. Залепить рот изолентой. Затем глаза: один выколоть, другой выдрать, чтобы болтался на жгуте. Потом ноздри.

Портос вскидывает руку с ножом. Глубоко вдыхает. Ну же. Ну!

Рука безвольно падает. Портос отступает на шаг. Его колотит. Он не в силах. Не в силах начать.

– Сука, – стонет Портос. – Сука я, урод. Не могу…

Кадык сменного воспитателя судорожно дергается. Портос подскакивает, замахивается вновь. Человек без прозвища кряхтит. Струйка крови теперь бьет изо рта толчками.

Портос хватает рукоятку обеими ладонями, заносит нож над головой. Зажмуривается. И…

Рвотный спазм подкатывает к горлу. Портос сгибается пополам, падает на колени. Его выворачивает. Он блюет на этого урода, на эту суку, на блеклое, словно помятое окровавленное лицо. Затем рывком переворачивает лежащего на живот. Ножом вспарывает по шву потертые, в жирных пятнах брюки. Сдергивает с тощего зада зеленые трусы в белый горошек.

Портос видал виды. Он дрочил. Подсматривал в замочную скважину, как директор дерет завучиху, и бежал в туалет дрочить. И на картинки с голыми шлюхами, которые где-то добыл д’Артаньян. У Портоса большой, твердый елдак. Он…

Вид сморщенной черной дырки между дряблыми ягодицами вызывает лишь отвращение. Портосу нечем больше блевать, но он блюет – еще и еще – вместе с желудочным соком выблевывает свою никчемность, свое бессилие.

Портос поднимается. Разжимает ладонь, нож звенит по полу. Может быть, он и меня тогда убил, пятясь к двери, думает Портос. Может быть, я тоже умер, только не заметил, что мертв. Надо зарезать гада, выдрать ему глаза. А я не могу. Портос тщетно пытается повернуть ключ непослушными, ходуном ходящими руками. Вышибает дверь ногой и вываливается в коридор.

– Кто-нибудь! – надрывается, надсаживается, заходится криком Портос. – Кто-нибудь, помогите!

Ярослав Землянухин

Перегуды

Еще одна пуля с треском срывает кору с кедра, за которым я лежу. Выстрел заставляет вжаться в землю. На мгновение выглядываю из-за ствола и снова прячусь.

Теперь понятно, где засели стрелки, – на пригорке в деревянной часовенке, окруженной сухим бурьяном. Много таких часовен разбросано по Сибири. Эта совсем старая: крыша над входом сгнила, маковка без креста, глядишь, вот-вот сама отвалится, стены, сложенные встык из круглых бревен, немного покосились от времени, но еще держатся. А дальше, в чаще, выросли меж деревьев бугры на коже леса – поросший мхом валежник. Как могилы без крестов на церковном кладбище.

Единственное окно часовни, как бойница: что внутри происходит – не видно, зато мы с Мелким как на ладони. И ведь черт знает сколько их там.

Мелкий боится, он прижался к земле щекой и умоляюще смотрит на меня. Показываю жестами, чтобы отползал к Хлюсту. Мелкий медленно кивает и приподнимается. Чуть больше, чем нужно.

Снова гремит выстрел, и Мелкий вскрикивает в ответ. Утыкается лицом в землю. Его бьет судорога так, что фуражка сползает в желтую осеннюю листву. На гимнастерке расползается багровое пятно.

– Готов, – сипит из кустов Хлюст. Он занял самую выгодную позицию в зарослях шиповника.

Надо как-то отвлечь стрелков в часовне и посмотреть, что с Мелким, если он еще жив, то оставлять его тут нельзя, но это не так просто.

Снимаю фуражку и на стволе винтовки медленно показываю из-за дерева. Эмалированная звезда над козырьком похожа на каплю крови. Следующий выстрел разлетается эхом над окрестными болотами, фуражка остается неподвижной. Значит, не такой уж меткий этот стрелок.

Крепче сжимаю трехлинейку, как только ухает выстрел, отбрасываю фуражку в другую сторону и опрометью бросаюсь к Мелкому. Падаю рядом, запускаю руку в густую шевелюру мальчишки и прижимаюсь к его взмокшему лбу. Мелкий прерывисто дышит.

– Можете миловаться сколько влезет, голубки, – шепелявит за спиной Хлюст. – Я убираюсь отсюда.

Кусты шевелятся, видимо, Хлюст пытается отползти.

Пытаюсь крикнуть: «Стой!», но изо рта вырывается только надрывное мычание: „Ыой! Ыо-о-ой!“

– Че бухтишь?! Мелкий все равно не жилец! – шевелятся кусты.

– Ы-ы-ы! – яростно мычу я, откидываюсь на спину и навожу дуло винтовки туда, где должен быть Хлюст.

Движение в кустах затихает: секунды ползут медленно. Я напрягаюсь, капля пота сбегает за ворот гимнастерки.

– Лады, прикрою тебя, – наконец решает Хлюст.

Я знал, что так и будет, но все равно облегченно выдыхаю. У меня не дрогнет рука застрелить старика. И Хлюст это знает. Он тоже меня легко застрелит, но не сейчас. Один он отсюда не выберется – сгинет в топях.

Из шиповника высовывается рука с наганом, палец взводит курок, Хлюст водит стволом, прицеливаясь.

– Держите, с-суки! – орет он и стреляет в окно-бойницу, за которым прячутся нападавшие.

С Мелким на плечах бегу прочь. Голова мальчишки болтается и глухо бьется о ствол трехлинейки. За это время из часовни не раздается ни единого выстрела. Валежник цепляется за форму, ветки норовят попасть в глаза, под ногами хлюпает. Внезапно лес расступается, и я еле успеваю сбавить шаг, чтобы не скатиться с пригорка.

Сзади дважды грохочет винтовка, напоминая о том, что Хлюст только попридержал, но никак не убил засевших внутри.

Перед нами – болота, настолько затянутые беспросветной дымкой, что не разглядеть горизонта. Над ними свинцовые тучи, рассеченные похожим на рану просветом, сквозь который, как кровь, пробиваются яркие красные лучи заходящего солнца.

Я сбрасываю хрипящего парня на склон и, тяжело дыша, валюсь рядом. Руки в крови Мелкого. Зачем-то пытаюсь ее оттереть, но она лишь размазывается и быстро высыхает.

Мелкий совсем плох. Покрытое веснушками лицо побледнело. Надо срочно перевязать рану и найти доктора, иначе мальчишка долго не протянет.

Стягиваю с него гимнастерку, от чего он стонет сквозь сжатые зубы. Скручиваю ее и заматываю тощее плечо, концы стягиваю узлом, Мелкий вскрикивает. Больно ему, значит, чувствует что-то и, может, еще выживет. Если бы я мог, то сказал ему какие-то слова, чтобы поддержать. Но я не могу. Я – Немой.

Рядом ударяют о землю яловые сапоги. Хорошие сапоги, не то что мои ботинки с обмотками, в которых уже сейчас ноги околевают.

Хлюст лыбится в спутанную грязную бороду. У него недостает двух передних зубов. Маленькие, узко посаженные глаза смотрят на меня. Взгляд у Хлюста пристальный и злой, он словно ищет в тебе слабину, чтобы вцепиться и не отпускать. Буденовка с наполовину оторванной тряпичной звездой сползла набок.

– Не жилец пацан, не жилец, – шепелявит он. Чешет в затылке и бросает взгляд поверх моей головы: – Заимка неподалече. Туда двинем, может, есть чем поживиться.

Сплевывает густую желтую мокроту, смотрит на раненого: – Да и Мелкому доктора найдем, токмо сам его потащишь.

У Хлюста еще видна военная выправка. И хотя он старше, я едва поспеваю следом с мальчишкой на плечах.

Про Хлюста я знаю мало: так же, как и я, пришел он с германской войны, где сражался в штурмовом взводе. После октябрьского переворота воевал за белых, а потом, как и многие, перешел на сторону красных.

А Мелкий пришел добровольцем к красным прямо из семинарии. Ему только семнадцатый год пошел. Что же ты, паря, дома не сидел? На лучшую жизнь надеешься. Для кого? Да и какая сейчас жизнь? Брат на брата идет. Война кругом, а ты винтовку в руках держать даже не умеешь. И угораздило тебе пулю словить.

Ведь я даже и не знаю, где мы. Все окрестности под Омском знаю, а вот этой низины, вот этой часовенки в бурьяне – не знаю. Кто же меня за язык тянул, когда я соглашался пойти с Хлюстом за продовольствием? Сейчас бы в расположении у костра грелся, а не тут кутался от ветра в тонкую гимнастерку.

Вспомнил вчерашний вечер: ко мне подошел Хлюст, сивухой от него за версту разило. У нас как – хлеба нет, а вот самогон всегда можно найти. Говорил он сбивчиво, язык заплетался:

– Комроты приказал: продотрядом пойдем. За снабжением.

И я видел, что никакой комроты ничего ему не приказывал, а сам он стакан принял и в самоволку решил сходить. А когда Хлюст примет, то от него ожидать можно чего угодно. Да только и мне жрать охота. Довольствие сокращают. На зиму одна пара ботинок осталась, и та уже протертая, хотя ноябрь на дворе.

А он продолжал:

– Немой, ты места знаешь. Спозаранку выйдем, до ближайшей деревни, а потом вертаемся. Мелкого еще возьмем, пусть подсобит с мешками.

Я и согласился. Потом, правда, начал сомневаться, ведь за самоволку нас по голове не погладят. Все надеялся, Хлюст не вспомнит утром, что на хмельном глазу наговорил. Вспомнил.

Мы спускаемся в низину, в которой живут или когда-то жили люди. На небольшом, вдавшемся на сотню саженей в глубь болот участке земли всего два дома. Рядом ни души, даже дымок не вьется над крышами. А ведь эти, в часовенке, будто специально нас сюда гнали, и если через эти топи нет другого выхода, то мы втроем окажемся в ловушке, как птица в силках.

Хлюст останавливается и смотрит на заимку.

– Немой, глянь, а там кто-то есть, – он указывает наганом в одно из окон, за которым теплится маленький огонек. – Эка ветер-то свищет, – Хлюст чешет бороду.

А ветер воет и пробирается холодными пальцами под тонкий китель. Только с тех пор, как я лишился языка и стал куда меньше говорить, я научился лучше слушать. Поэтому в завываниях ветра слышу еще кое-что. Мелодичный звук, похожий на затянувшуюся песню флейты, играющей на одной ноте. Сначала одна, потом появляется другая, и вскоре уже хор флейт тянет грустное многоголосие. И, несмотря на свою неказистость, эта песнь волнует сердце, выманивает чувство, тоскливое и беспокойное. Звуки усиливаются вместе с порывами и затихают, когда ветер ненадолго успокаивается. Мне становится жутко. Идти на заимку не хочется, черт бы со жратвой – потерпел бы, не первый раз, да и обнову найду в другом месте. Но сейчас у меня на плечах стонущий мальчишка, и я себе не прощу, если не сделаю все возможное, чтобы его спасти.

– Вы с Малым тут побудьте, – шепелявит Хлюст, – а я пойду разведаю, – если все чисто, то дам знак.

Он запахивает поплотнее китель и, держась редких деревьев, идет к заимке, над которой разносятся печальные перегуды.

Смеркается. Я жду Хлюста, рядом стонет Мелкий.

Я закрываю глаза, чтобы ненадолго забыться, убежать от этой нескончаемой войны: сначала с немцами, теперь с белыми. Тихая песнь флейт обволакивает, укачивает, проникает вглубь, словно звучит внутри головы. Сливаюсь с многоголосием, сердце сжимается от накатившей тоски. Я сам становлюсь этими звуками.

Когда-то я не был Немым, у меня было имя – Иван. Сын диакона.

Вспоминаю свои шестнадцать. Скачу на поджарой кобыле по выжженной солнцем степи, щеки обжигает ветром с солончаков. Делаю полукруг, поднимая за собой пыль, и несусь прочь от этой мертвой земли. Впереди стадо. Мычащее, одуревшее от зноя.

– Ну! – кричу я и охаживаю плеткой лоснящийся от пота круп лошади.

Гоню коров дальше, туда, куда не добралась засуха, где они смогут наесться и наполнить опустевшие вымена.

Я вздрагиваю и прихожу в себя. Каким-то шестым чувством, которое проявилось на войне, понимаю – что-то вокруг изменилось. На заимке появляется тень, она медленно растет, ширится и неожиданно исчезает.

Появляется Хлюст. Он машет: безопасно.

Я присаживаюсь, чтобы взвалить на плечи Мелкого и вижу, что мальчишка не шевелится. Неужели недотянул? Трясу его, прикладываю ухо к груди, надеясь услышать стук сердца. Наконец с губ Мелкого срывается прерывистое дыхание, он морщится и кашляет. Я облегченно выдыхаю.

Спускаюсь к заимке, которая выглядит так, будто тут уже много лет не появлялся человек. Поскрипывают висящие на одной петле ставни, им вторят приоткрытые ворота. Полукругом тянется щербатый накренившийся забор. Во дворе валяется почерневшая цепь с оборванным ошейником. Вокруг мусор, гнилые поленья, щепки, ржавый инструмент. Может быть, местные раньше жили в достатке, но теперь тут разруха.

И чем ближе я подхожу, тем громче и отчетливее слышу перегуды, которые приносит ветер со стороны поселения.

Когда я уже рядом с домом, из дыры под завалинкой раздается угрожающее рычание. Мне навстречу высовывается грязный пес. Он огромен. Пес пытается бежать, но у него только три лапы, на месте четвертой – безобразная культя. Он шевелит ею, как если бы лапа была на месте. Пес заливается лаем, но подходить близко опасается. Я ему не нравлюсь, впрочем, как и он мне. Посчитав, что его сторожевой долг выполнен, он недовольно фыркает и убирается обратно.

Мелкого я оставляю в сенях и с облегчением выпрямляюсь так, что хрустят затекшие суставы. Из приоткрытой двери в избу сочится слабый дрожащий свет. Захожу внутрь. Часть горницы скрыта в полумраке. В нос бьет сладковатый смрад, так что даже приходится зажмуриться. Три человеческих силуэта на лавке отбрасывают уродливые тени. Посередине стол, на нем – керосинка, рядом с нею кружка и пузатая бутылка с белой жидкостью.

В глубине избы возникает еще одна тень. Она ширится и идет на меня. Мои пальцы холодеют то ли от неожиданности, то ли от страха. Хочу вскинуть винтовку, но понимаю, что не могу пошевелить руками. Делаю над собой усилие и смахиваю наваждение, силуэт растворяется. Никого тут нет, кроме этих троих. И еще Хлюста: он появляется из темного угла. Из-за тусклого освещения кажется, что на месте рта и глаз у него черные дыры. В воздухе висит напряжение: мы тут незваные гости.

– Говорят, тут только они втроем, – Хлюст кивает в сторону стены.

Я оглядываю сидящих.

Первый – дед с жидкой седой бороденкой, покрытой болезненной желтизной, на плечи у него наброшен старый заплатанный полушубок. Прищурив глазки под длинными, похожими на паклю бровями, он изучает нас.

Второй – священник в рясе и со скуфьей на голове, худой настолько, что кожа на лице обтягивает острые скулы. Кажется, он не замечает нас, уставился в пол и что-то бормочет, зерна деревянных четок постукивают меж тонких пальцев.

И старуха, замотанная в грязные тряпки так плотно, что видны только два выцветших глаза. Она не шевелится, и если бы я не видел глаз, то принял бы ее за кучу тряпья.

От кого же так смердит? Наверное, все-таки от нее.

Хлюст присаживается перед дедом, и, смотря ему в глаза, ласково спрашивает:

– Дед, ты кто?

– Резчики мы! – неожиданно громким голосом отвечает тот. – В седьмом колене. Отец мой был резчиком, дед мой был резчиком. Работали с…

– Хватит, – прерывает его Хлюст. Еще раз смотрит на старика, громко отхаркивает и сплевывает на пол. – Ты мне вот что скажи. Другая дорога отсюда есть?

– Нет, – дребезжит дед, – гиблое тут место! Топи кругом! Давеча Белянка, корова наша, ушла и сгинула! Только один путь отсюда, через холм!

Хлюст кривится. Хлюст недоволен.

Я раздумываю над словами старика: значит, только одна дорога, что возле часовенки, а через нее с Мелким не пройти. Можно прорваться с боем, да патронов мало. Слишком мало. Только две обоймы да то, что осталось в нагане у Хлюста.

И что это, черт возьми, за место такое?!

– Поп, неужто? – Хлюст поворачивается к священнику.

Тот прерывает размышления, постукивания четок затихают.

Хлюст спрашивает:

– Тебя как зовут?

– Отец Александр, – отвечает священник, не обращая внимания на пренебрежительное обращение. Его голос тихий и низкий.

– Поп Александр, где твой Бог сейчас? – с издевкой спрашивает Хлюст.

– Бог там, где нужда в Нем, – смиренно отвечает священник.

– Сдается мне, те паскуды, что Мелкого подстрелили, как раз сидят в доме твоего бога! – В голосе Хлюста появляются злые интонации.

Я слышу, как в сенях громко стонет Мелкий.

Отец Александр молчит, глаза опустил, снова застучали четки.

– Что замолчал-то?! Может, ты скрываешь чего? Что зенки прячешь? – уже кричит Хлюст.

Мелкий за стеной кашляет.

Я толкаю Хлюста в плечо. Хочу напомнить про мальчишку, которого забыли и который сейчас истекает кровью.

– Э-э-ки! – получается у меня вместо «Мелкий».

Хлюст оставляет в покое священника и обращается ко всем:

– Доктор нужен. У нас тут паря пулю словил.

Дед шевелит бородой, глядит на старуху и снова скрипит:

– Нету дохтура, только Анисья.

Кивает на нее. Старуха не двигается с места.

Я отправляюсь в сени, взваливаю на плечи стонущее тело и переношу в горницу.

Старуха будто этого и ждала. Она поднимается и направляется к раненому, хромая при ходьбе. Каждый шаг сопровождается стуком дерева о половицы.

Когда она оказывается рядом с Мелким и наклоняется над ним, ее лохмотья задираются, и я вижу, что у нее нет ноги, только деревянный протез из толстой обточенной ветки.

Еще собака во дворе – безногая. Что же тут произошло?

Из-под лохмотьев появляются пальцы, ощупывают Мелкого. От прикосновений парень обреченно воет.

Старуха шамкает что-то невнятное.

– Анисья говорит, что ужо одной ногой на том свете миленькай, – растолковывает дед, – ему тепереча токмо батюшка нужен, а не дохтур.

Я переглядываюсь с Хлюстом и киваю на дверь. Надо оставить священника наедине с Мелким. Хлюст кривится, Хлюст недоволен. Я тяну его за плечо, он сбрасывает руку и, громко ступая, идет к выходу.

У лавки Мелкий хватает меня за штанину. Он пытается говорить, от напряжения на шее вздуваются вены. Наклоняюсь к нему, лихорадочный шепот заползает мне в ухо:

– Немой, у старухи… пальцы холодные… И несет, как от покойной… Немой… я сам долго не протяну… а вы уходите… Загубят тут вас…

Слова отбирают у него последние силы, и он тяжело валится на лавку, сжимая ткань штанов в слабеющих пальцах. Наконец, рука безвольно срывается.

Я вдруг понимаю, что нас тут быть не должно, нас тут не ждали, и место это не предназначено ни для меня, ни для Хлюста, ни для умирающего Мелкого. А в том, что он умирает, сомнений уже нет. Он не переживет эту ночь.

Стемнело. Переливы призрачных флейт звучат совсем близко. Над болотами поднимается желтый непроглядный туман. Он клубами наползает на заимку, стелется по сухой листве, пытается добраться дымчатыми пальцами до нас с Хлюстом и утащить в безжизненную топь. Старый солдат стоит на границе того, гиблого, мира и этого. В тумане я вижу только его размытые очертания – серое пятно, а не человек.

Из-под завалинки снова недовольное рычание. Хлюст окриком отпугивает пса.

Подходит ко мне и, приблизив вплотную беззубый рот, так что в лицо ударяет острый запах первача, шепчет:

– Мелкого тут, на старуху оставим. Ночью обратно пойдем, поп впереди будет, пущай его валят. Только… только одно дело надо закончить.

«Какое же у тебя тут дело?» – думаю я. Хлюст опять пьян: не случайно я видел на столе початую бутыль.

Мы возвращаемся в избу, где остались только отец Александр и Мелкий. Мальчишка уже не стонет и не двигается. Только взгляд воспаленных глаз перескакивает с меня на Хлюста, а с него на отче.

Хлюст подходит к священнику, садится рядом и доверительно говорит:

– Отче, а в той часовенке наверняка золото есть, украшения всякие? Ведь у вас, попов, добра достаточно.

– Все святыни принадлежат церкви, а значит, Богу, – отвечает отец Александр.

– Так наверняка у тебя что-то есть? Ведь Бог тебя не обидит! Может, что припрятал от советской власти?!

– У меня осталась только вера, больше ничего.

Лицо Хлюста наливается кровью.

– Врешь, паскуда! – орет он. – Знаю я вас, попов! Кресты золотые носите! Кольца драгоценные!

Отец Александр вздрагивает от окрика, опускает голову и шепчет молитву, перебирая в пальцах четки.

– Красные сказали драть вашего брата, так мы и будем драть! И в хвост и в гриву! – кричит Хлюст.

Он громко материт священника и от собственного крика заводится еще больше. Замахивается. Сейчас ударит! Но нет – лишь вышибает из рук священника четки, тот наклоняется и шарит в полумраке под лавкой, но Хлюст хватает его за шиворот и тащит на середину избы. Несчастный пытается подняться, ноги его ослабли, и он оседает на пол. Я гляжу на это, и мне становится по-человечески жалко безоружного попа. Конечно, на войне всякое видел, но не заслуживает этот кроткий человек такого обращения.

– Что уставился? – огрызается на меня Хлюст. – В окно поглядывай.

Напряженно наблюдаю за тем, что будет дальше. Хлюст шарит по полкам, иногда оглядываясь на меня, будто стыдясь того, что делает. Наконец он находит гвоздь и моток бечевы.

Хлюст дает священнику зуботычину. Скуфья слетает на пол, и яловый сапог тут же наступает на нее.

Кто ударит тебя в правую щеку твою…

Хлюст заламывает попу руку, тот кривится от боли, Хлюст перематывает запястья священника бечевкой. Хватает за волосы и дергает так, что тот задирает вверх подбородок, под которым торчит острый кадык, и обвязывает другой кусок веревки вокруг его головы.

…обрати к нему и другую.

Ясно, что старый садист что-то задумал.

– Ты у меня все расскажешь, – шипит Хлюст. Поддевает, царапая кожу, гвоздем бечевку.

Я знаю, что он затевает. Так делают чекисты на допросах. Допрашиваемому стягивают голову куском шпагата, а потом гвоздем или карандашом закручивают его до тех пор, пока кожа вместе с волосами не начинает отделяться от черепа. Как правило, до такого не доходит. Допрашиваемые раскалываются быстро.

Как застарелая рана к непогоде, в душе заныло воспоминание.

Раннее, подернувшееся туманом утро. Я вышел из амбара и сбросил мокрые перчатки. Устало прислушался к стуку копыт вдалеке. Наши сегодня рано возвращаются. Говорили, что бандиты атамана Анненкова грабили окрестные селения, потому красные не раз и не два отправлялись навстречу, но «гусарам», как называл их сам атаман, удавалось уйти безнаказанными. Видно, и сейчас кавалерия возвращается ни с чем.

Я умылся из бочки с дождевой водой и подставил лицо восходящему солнцу. Так и стоял, пока не подул ветер, и небо у горизонта не заволокло тучами.

На дороге поднялась пыль. На улицу с гиканьем и свистом ворвались всадники с шашками наголо. Это не красные!

Я потянулся за пистолетом, но с ужасом вспомнил, что оставил его в амбаре. Ко мне на коротких костистых ногах несся степной конь. Прыжок в сторону – и я покатился по пыльной дороге. Рядом пролетел один всадник, потом другой. Я увидел герб – черный череп с костями. Летучий отряд анненковцев! Как они тут оказались?

Сверху склонился человек. Черный человек.

Черный человек ухмыльнулся.

Хлюст в избе поворачивает гвоздь.

Черный человек с размаха ударил сапогом по голове, надавил коленом на горло, и я невольно открыл рот.

Хлюст поворачивает гвоздь.

Черный человек со смехом просунул в мой рот грязные пальцы и достал язык. На зубах скребет земля.

Мой, Ивана, язык.

Пальцы черного человека соленые.

Хлюст поворачивает гвоздь.

Черный человек отрезал мне язык.

Я кричу и захлебываюсь собственной кровью.

Я уже не понимаю, кто кричит – я или отче. Его глаза широко открыты, он с ужасом смотрит на меня. Я с мольбой смотрю на черного человека!

Рядом в полутьме хрипит Хлюст:

– Колись! Колись, падла! – как заводной, повторяет он.

Я хочу остановить Хлюста.

– Ы-ой! – мычу я, он не обращает внимания. Я перехватываю винтовку и наотмашь бью Хлюста прикладом в челюсть. Ударом ему срывает с подбородка кожу. Хлюст грузно валится на пол.

Отец Александр падает между нами, он часто дышит, из глаз катятся слезы. Я стою с занесенной для следующего удара винтовкой. Если Хлюст дернется или попробует встать, я не буду себя сдерживать. Но солдат загораживается рукой и показывает, что сдается.

– Господи, прости их, ибо не ведают, что творят, – шепчет священник. Красная полоса с кровоподтеками тянется вокруг его головы.

Мы с Хлюстом спали по очереди: неизвестно, что можно ожидать от стрелка в часовенке. Ведь те, кто там засели, знают, что мы на заимке, и им ничего не стоит спуститься и перестрелять нас во сне.

В горнице тихо, даже мыши не скребут, только тяжело дышит, забывшись сном, Мелкий. Дед, поп и Анисья ночуют в другом доме. После тех пыток, что отец Александр претерпел от Хлюста, он должен был сбежать, однако остался на заимке. Наверное, он такой же заложник стрелков, как и мы.

Когда Хлюст сменяет меня, я отправляюсь на узкую дощатую лавку, но сон не идет. Мне холодно, предрассветный мороз с улицы пробирается через редкую, выбившуюся из щелей паклю.

Я думаю, Хлюст не забудет того, что произошло. Он до сих пор зыркает на меня из-под бровей и трогает шатающиеся зубы из тех, что еще у него остались. Как только я помогу ему выйти к красным, он отомстит. А может, и раньше – неизвестно, что взбредет в голову старому садисту.

За окном дует ветер. Снова в его завываниях слышатся напевные звуки, будто кто-то долго наигрывает одну и ту же долгую печальную мелодию.

Часто, просыпаясь ночью, я пытался дотронуться кончиком языка до зубов. Беспомощно тянул к ним шевелящийся обрубок, тщетно сжимал челюсти, чтобы почувствовать на кончике боль от укуса. А потом вспоминал, что языка у меня нет. Сон рассеивался, наваждение проходило, но на следующую ночь все повторялось сызнова: я просыпался в поту и тянул обрубок к зубам.

– Немой? Ты спишь? – шепот Хлюста в темноте.

Я прерываю попытки коснуться зубов. Чего он проверяет, порешить хочет?

– Ммм? – подаю я голос.

– Слышь? Мелкий заткнулся. Не стонет. Кажись, все. Каюк мальчишке.

Действительно, я не слышу прерывистого дыхания. С трудом поднимаюсь, все тело болит от того, что таскал на себе Мелкого. Под ногами скрипят половицы. Присаживаюсь около лежащего парня. Рука касается неподвижной груди и тут же быстро отдергивается. Мелкий еще теплый, но его тело одеревенело. Так, словно прикасаешься к сухому стволу с содранной корой.

Когда он перестал дышать? Пока я дежурил у окна или ворочался, впадая в короткое забытье?

– Слышь, рассвет скоро. Нам бы прихватить одного из этих да валить отсюдова, – шепелявит рядом Хлюст.

Я не показываю, что услышал его. Этот подонок только о своей шкуре думает. Слишком на руку Хлюсту смерть мальчишки. А может, он его и прикончил? Беру тусклую керосинку и подношу к шее Мелкого. Его глаза открыты и оцепенело смотрят вверх. Синяков от удушения нет, значит, все-таки своей смертью умер. Наверное, своей смертью. И неудивительно, ведь он был одной ногой на том свете. Одной ногой.

– Да сам он умер, – шипит из полумрака Хлюст, видит, что не верю ему.

Чувствую ярость, поднимающуюся изнутри. Хочется плакать и выть от бессилия, что не смог защитить Мелкого, что завел в это чертово место, что в который раз сделал все неправильно!

В гневе смахиваю со стола убогую глиняную посуду, и та с грохотом летит на пол. Хлюст отступает.

– Немой, уходить надо. Нет времени. Эти, в часовне, сонные должны быть. Можем проскочить.

А ведь он прав, у нас даже нет времени закопать парня. Уходить надо сейчас. Я успокаиваюсь. Я глубоко и часто дышу.

Хлюст шарит по полу и ставит на стол уцелевшие кружки; я слышу, как плещется белесая жидкость из прозрачной бутылки, которая чудом не разбилась. Хлюст протягивает одну кружку мне:

– Ну, за упокой Мелкого, – и опрокидывает выпивку в себя.

Я тоже выпиваю. Самогон сводит горло и горячей тяжестью падает в желудок. Я не помню, какой он на вкус. С тех пор как я лишился языка, это ощущение мне недоступно. Я могу одинаково жевать жмых, хлеб или сочное мясо, и для меня почти нет разницы. Последний вкус, который я хорошо помню, – соленый. Вкус моей крови.

Хлюст тем временем надевает буденовку и пересчитывает патроны в барабане.

– За Мелкого не беспокойся. Расскажем, что погиб за большевиков, – они из него героя сделают.

Скрипит дверь, и вместе с болотным туманом, который таки добрался до заимки и теперь пытается проникнуть в избу, появляется сутулая фигура деда.

– А вот и мясо, – шепчет Хлюст, – даже звать не пришлось.

Громко ступая, идет к старику.

– Ну что, дедуль? Давай прогуляемся.

– Да раненько что-то… – дребезжит дед.

– В самый раз, – отрезает Хлюст, – уходим мы. Проводи, а?

– Провожу. Отчего же не проводить? – Дед трясет желтушной бородой.

Он разворачивается и бредет обратно в туман. Следом выходит Хлюст. Прикрываю глаза Мелкому.

Прости меня, что не уберег. Этого раскаяния недостаточно, и тут даже отец Александр не поможет.

Если бы во мне была вера с горчичное зерно, и я сказал горе: «перейди отсюда туда», и она бы перешла.

Встань и иди, Мелкий.

Мелкий лежит недвижимо, словно выточен из дерева.

Проверяю обоймы в винтовках и вешаю их на плечи. Винтовки тяжелые и тянут вниз. Выходя, я не смотрю на покойного, кажется, что Мелкий сейчас взглянет укоризненно и спросит: «Что же ты не похоронил меня по-христиански, Немой? Что же бросил тут?»

На улице ничего не изменилось, только запущенный двор в предрассветных сумерках выглядит еще печальней и тревожней. Небо на востоке уже голубое, подернутое дымкой тумана.

Трехлапый пес с рычанием высовывается из своей дыры, скалит черные зубы, но, заметив деда, скулит и испуганно прячется обратно.

Я останавливаюсь. Я слушаю. Ровная монотонная мелодия плывет над головой. Звуки не прилетают с ветром – они вокруг меня. Прямо сейчас.

– Че встал? – огрызается через плечо Хлюст.

– Ванька-молчун услышал перегуды, – хихикает старик, слова испаряются белыми облаками в утреннем морозом воздухе. Старик показывает наверх.

Из-под крыши избы, как узловатые пальцы, торчат длинные и короткие прямые отростки. Десятка два.

– Перегуд – он как флейта, токмо костяной. Ветер сквозь него летит и песню поет, – умиротворенно говорит дед. Он улыбается и смотрит на эти странные и бессмысленные приспособления.

Если они костяные, то какого животного кость? Или не животного? Мне становится не по себе от страшной догадки. Еще и ночь под ними пришлось провести.

А откуда старик знает, что меня Ванькой зовут, как называли в детстве? Ведь даже Хлюст не знает. А этот вон как смотрит, словно мысли читает, еще и лыбится.

Тем временем Хлюст тихо вынимает наган и подступает к деду со спины. Упирает дуло в поясницу. Шепчет на ухо:

– Шибче топай, старый. До часовенки нас проводишь.

Тот кивает в ответ и покорно плетется вперед.

Мы проходим до подъема на холм, когда дед останавливается и, не поворачивая головы, спрашивает:

– Вестимо ты, Хлюст, так же безвинных на убой вел, когда у атамана служил?

Хлюст резко выпрямляется, словно обухом огрели. Он озадачен. Он растерян.

– Откуда, старый, знаешь?

– Да кость мне твоя все и рассказала. Как у Анненкова службу нес, как людей пытал и губил, – старик хихикает и лукаво косится на меня.

Имя опального атамана налетает стуком копыт, гиканьем и свистом всадников с черепом на рукавах, проносится и сбивает с ног.

Слышу, как бешено бьется сердце. В голове все смешалось.

Раннее утро. Я выхожу из амбара, сбрасываю перчатки. Настороженно прислушиваюсь к топоту копыт вдалеке. Окунаю руки в бочку – разлетающиеся капли блестят на солнце. Небо темнеет, и на дороге появляется свора всадников. Они проносятся мимо, размахивая шашками, мелькают черепа и кости на черных рукавах!

«Пистолет в амбаре!» – судорожно вспоминаю я. Степной конь несется прямо на меня. Мое тело катится по дороге, поднимая столб пыли.

Сапог Черного человека рядом с головой. Я смотрю наверх и вижу два маленьких узко посаженных глаза, спутанную бороду, ухмылку без двух передних зубов. Хлюст смеется, и до меня доносится гнилостный запах его дыхания. Хлюст просовывает соленые пальцы мне в рот. Хлюст отрезает мне язык.

Я раздираю криком горло. Неудержимая ярость вырывается наружу.

– Э-э! Ты че, убогий? – Хлюст пятится назад и тут же валится на землю от прилетевшего в челюсть приклада. Наган отлетает в сторону.

Солдат закрывает лицо руками.

Приклад взлетает вверх и опускается на голову Хлюсту.

– Ты че, сдурел?! – кричит Хлюст.

Приклад взлетает и опускается на голову Черного человека.

– Немой! – хрипит Хлюст.

Приклад взлетает и опускается.

Хлюст издает булькающие звуки.

Приклад взлетает вверх и опускается. Трещит кость.

Наконец Хлюст замолкает. Его буденовка вся мокрая от крови и такая же бурая, как отвалившаяся звезда. На прикладе – густая масса с клочьями волос, цевье покрыто мелкими багровыми каплями.

Я смотрю на то, что раньше было лицом Хлюста, и отбрасываю винтовку.

Та падает к ногам деда, который безучастно наблюдает развернувшуюся сцену. Кажется, он одобрительно кивает.

И разом все проходит. Я сажусь на подмерзшую землю и опускаю голову. Осенняя листва в бурой крови Хлюста. Черный человек мертв. Хлюст мертв. А был ли Хлюст Черным человеком? Я обращаюсь к памяти, но та молчит. Мне хочется спать. Морщинистая рука ложится на плечо:

– Бери этого и неси в часовенку, он тебя не тронет, – ласково говорит старик.

Кто имеется в виду, непонятно, но дед явно знает больше, чем я. Мелькает мысль, а не пристрелить ли его? Но тело не слушается. Словно дед прочно засел в моей голове и ковыряется там. Нет сил сопротивляться, и я киваю. Глубоко вдыхаю. Поднимаюсь сам, поднимаю обезображенное тело. Оно кажется неестественно легким.

Дед говорит:

– Это он сгнил изнутри, потому и легкий, как перышко.

Он что? Читает мои мысли?

Подъем в гору кажется бесконечным. Молочная дымка стелется под ногами и чуть опережает меня, словно показывает дорогу.

Старик не помогает, но неотступно следует сзади. Это мы с Хлюстом должны вести его, но роли поменялись, и пушечным мясом стал я. С Мелким на плечах я спускался с холма, а поднимаюсь уже с телом Хлюста. Это какое-то глупое совпадение, в котором я – носильщик мертвых и умирающих. Харон, перевозящий души через воды Стикса.

Наконец среди зарослей кедра показывается темное пятно – часовенка. Вокруг тихо, ветер воет за спиной, в низине. А тут покой и умиротворение, которые и должны быть в месте молитвы. Если бы…

Внутри часовни кто-то или что-то есть, я это чувствую. Становится не по себе. Ноги отказываются идти. Кажется, жухлая листва цепляется за подошвы, которые и так стали неимоверно тяжелыми. Невидимые в темноте глаза внимательно разглядывают меня из окна-бойницы.

Дверь в часовенку приоткрыта.

– Ну что, входи, – звучит за спиной голос старика.

Аккуратно толкаю ногой дверь, и она со скрипом открывается, я протискиваюсь внутрь. С облегчением сваливаю на пол тело Хлюста. Грохочут сухие доски.

Внутри темно, только маленькое оконце скупо пропускает лучи восходящего солнца. Стоялый воздух подергивается. В глубине часовни что-то шевелится. От стены отлипает черный силуэт. На негнущихся ногах он идет ко мне. Что-то заставляет меня пробудиться от гипнотического состояния. Я словно надолго задержал дыхание, а теперь судорожно ловлю ртом воздух. «Опасность! Опасность!» – стучит в висках кровь.

Тело реагирует быстрее, чем голова. Я сбрасываю с плеча винтовку и давлю на спусковой крючок. Тень пошатывается, но продолжает идти, она держится неестественно прямо, словно марширует. Затвор налево, тяну до щелчка на себя и обратно от себя в паз.

Надавить спусковой крючок, затвор на себя, затвор от себя.

Тень уже близко.

Надавить спусковой крючок, затвор на себя, затвор от себя.

Я понимаю, что два последних выстрела ушли куда-то в стену.

Тень стоит уже рядом, мне удается разглядеть бледное лицо и глаза с черными неподвижными зрачками. Руки плетями болтаются вдоль туловища, одна из них поднимается и бьет меня. Холодные костяшки крошат зубы, и теплая кровь наполняет рот, омывает обрубок языка. Бледный выбивает винтовку из моих рук, с легкостью поднимает меня и кидает в глубь помещения.

Я раздираю губы о щербатые доски, и кажется, что они должны быть солеными на вкус.

Иногда мне снится, что я бегу по бескрайнему полю. Под ногами хлюпает, и я не знаю, от чего бегу, но останавливаться нельзя. Кругом из-под земли поднимаются люди: мужчины, женщины, дети. У некоторых нет голов, у других – рук, ног. Одни умоляюще смотрят на меня, другие протягивают культи. Хлюпающий грунт под ногами становится мягче, а потом и вовсе превращается в трясину. Я в ней тону, а люди окружают, их становится больше. Они стонут, просят пощадить их. Кричу, отталкиваю конечности, которые касаются меня. И просыпаюсь. Снова обрубок языка. Зубы. Сжимаю челюсти.

Первое, что я вижу, – скупые языки пламени, немного освещающие внутреннее убранство часовенки. Мои руки связаны за спиной так, что между ними зажато что-то крепкое и угловатое. Губы порваны – лоскут нижней прилип к подбородку. С трудом задираю голову, глаз заплыл, но удается разглядеть, к чему я привязан. Это массивный дубовый крест. Почему-то кажется, что этот крест венчал купол часовни. Дергаю руками – хорошо примотали, ничего не скажешь. Нащупываю шершавые грани; много лет высился крест, ветры с болот его обдували, солнце палило, а он все равно не сгнил, сохранил былую мощь. Теперь я его заложник. Веревка не очень толстая, можно попробовать ее перетереть. Нащупываю ребра креста, они не такие острые, как хотелось бы, но выбирать не приходится.

– Ну что? Очухался, болезный? – доносится голос из глубины часовенки.

Я присматриваюсь: у керосинки стоит дед, справа от него булькает большой котел. Я поражаюсь, как старик изменился, будто сбросив десяток лет: спина прямая, плечи ровные, голос не дребезжит, слова звучат уверенно и глубоко. В руке деда топорик.

На широкой лавке лежит голый Хлюст. Его дряблая кожа кажется желтой от керосинки, на груди почти нет волос, только в паху редкая растительность.

Дед примеряется и несколькими точными ударами отрубает Хлюсту ногу. По колено. Потом аккуратно, чтобы не выплеснулась вода, отправляет конечность в котел.

Вот занесло нас к людоедам, скорее с отвращением, чем со страхом думаю я. Этого еще не хватало, даже верить не хочется. Наверняка дед был зажиточным крестьянином, а то вон какая заимка была, а теперь, когда безумие охватило всех, он занимается… Меня затошнило.

Дед читает мысли:

– Какие людоеды? Резчики мы по кости. В седьмом поколении резчики. Отец мой был резчиком, его отец. Кто с костью работать могет, тот и с душой человеческой управиться могет.

Другая нога Хлюста почему-то неестественно вывернулась, и старик поправляет ее, прицеливается топором.

– Трое нас тут было: я, Анисья да сынок Федька, тоже должен был резчиком стать. Отец Александр к нам захаживал – все пытался на путь истинный своротить, только какой же это путь истинный, если его Бог где-то на небесах, а кость – вот она, в каждом человеке. Хороший он, отче, да только, после того как узнал, как мы живем, Федька уже не мог его выпустить.

Еще несколько глухих ударов топором – и другая нога Хлюста отделяется от тела. Котел проглатывает ее.

Федька? Не было на заимке Федьки. Или дед говорит о Бледном?

– О бледном, о бледном, – подтверждает мои мысли старик. – Уже три дня как покойничек. Они с Анисьей Белянку искать ходили, там их ваши бандюги и подстрелили: и Федьку, и мать его. А может, и не ваши – какая уже разница? Теперь токма сила кости их и держит. Анисья по хозяйству помогает, от нее, конечно, смрад, но что делать-то? Я уже старый, не справляюсь. А Федька в часовенке нас охраняет, чужим ходу не дает. Он хоть и покойничек, а дело свое знает, тоже ведь в германскую войну много пострелял.

Снова удары топором. Рука Хлюста с болтающейся кистью отправляется в кипящую воду.

Оглядываюсь и вижу Бледного. Федьку. При свете он еще более жуткий, чем тогда в полумраке. Стоит – не шелохнется. Белая кожа обтянула кости. Пустые глаза уперлись в одну точку, чуть выше деда. На голой впалой груди – два засохших бурых пятна. Тут же отверстие от моего выстрела, только без крови. У мертвых кровь не сочится. А вместо ног у него ниже колен что-то похожее на наспех выструганные деревянные протезы. Он держит трехлинейку. Кажется, что новобранец стоит в строю по стойке смирно. От такого сравнения должно быть смешно, но мне не весело, только слышу, как бухает сердце.

До боли растягиваю кисти рук и нащупываю веревку, она уже немного стерлась, я изо всех сил тру ее о ребро так, чтобы дед и Федька не заметили.

– Что, Ванюшка-молчун? Думаешь, только один Хлюст прогнил? Ты тоже весь гнилостный изнутри, – говорит старик и отсекает солдату остаток руки по ключицу. – Али не помнишь? – Он останавливается и первый раз за все это время смотрит на меня.

От неожиданности я прекращаю попытки разрезать веревку. И вспоминаю.

Мы называли их человеческими бойнями. После того как товарищ Троцкий заявил о начале красного террора, два амбара были переоборудованы губернской ЧК под места расправы с врагами революции. Но я не убивал людей…

– Убивал-убивал, – качает головой старик.

…я только приводил их. Были и взрослые мужчины, и женщины, и даже совсем подростки. Они спрашивали, куда я их веду. Я никогда не смотрел им в глаза. В их взгляде была надежда на справедливость, они искали подтверждения этой мысли. Что все происходящее – какая-то чудовищная ошибка!

Я отвечал, что веду на допрос. Потом стал говорить, что их выпускают, и тогда их взгляд менялся. Он наполнялся светом. Они шли легко сами и тянули меня. Быстрее-быстрее.

Но когда закрывалась дверь за их спинами, и они видели пол, залитый кровью на несколько вершков, где плавали клочья волос, черепные кости и человеческие останки, тогда они все понимали.

Казни врагов народа продолжались до утра. Я вытаскивал обезображенные тела и сваливал их в повозку. Когда она наполнялась, возница стегал лошадей, и в полной тишине они тяжело тащились в сторону поля, с которого все это время ветер приносил запах гари. Лишь на рассвете я выходил из амбара, сбрасывал перчатки и умывался дождевой водой из бочки.

– Много ты грехов сотворил, Ванюша-молчун, – говорит дед, – много душ было тобой загублено. Очиститься тебе надо. Душу в котле попарить, а потом перегуды из костей твоих наделаем. Будет в них ветерок дудеть. Как славно.

Он говорит:

– Чтобы мясо от кости отделить, надо его сначала в котле выварить.

Я выполнял приказ, черт возьми! Я не хотел им причинять зла!

– Не все приказы надо выполнять, Ванюша, – с состраданием говорит дед, – иногда своей головой надо думать. Совести ведь не прикажешь.

Я чувствую, что веревка поддается. Судорожно ускоряю движения, уже не прячу ходящие ходуном локти и плечи.

«Это что? Преисподняя?» – спрашиваю мысленно у деда.

– Может, и преисподняя, – отвечает он, – а может, и просто топь.

Веревка тихо лопается. Я сбрасываю ее, но затекшие пальцы путаются в обрывках.

– Развязался? – говорит дед. – Оно и к лучшему – Федюньке меньше работы.

Старик бросает топор, и Бледный моментально ловит его за рукоятку.

Бледный поворачивается ко мне. Смотрит пустым взглядом. Поднимает руку с топором. Стремительно идет ко мне на негнущихся деревянных ногах.

Михаил Павлов

Холодные звонки

Ночью, как и обещали в прогнозе погоды, сильно подморозило, и подтаявший вчера снег превратился в гололед. Благо от дома до работы было недалеко, полчаса ходу. По пути Света снова и снова думала о том, как капризничал вечером Матвей, когда надо было нарисовать любимое животное для детсада, о том, что скоро, кстати, за садик снова платить… Глядя себе под ноги и стараясь не поскользнуться, Света не заметила, как оказалась у крыльца офисного здания, где располагалась их контора. Простучала каблучками по ступенькам и заскочила внутрь, мимо угрюмого охранника и автомата с кофе, по лестнице на третий этаж, и вот она, стеклянная дверь с небольшой бело-голубой вывеской «BioFilters» рядом.

В офисе, как всегда, играла музыка, Светлана отметилась на ресепшене и прошла в отдел телемаркетинга. Все были в сборе, сидели за столами, расставленными по периметру, с приготовленными папками, телефонами и кофе, щебетали о чем-то. Чисто женский коллектив, студентки, молодые мамы, парней сюда заносило нечасто. Света повесила куртку на вешалку и разложила вещи на своем столе, который, как и все остальные, напоминал небольшую двухэтажную конуру без крыши.

– Света, время без пяти, – подала голос начальница смены.

– Оль, я только кофе сделаю, ладно?

– Ладно, – с досадой ответила та, провожая взглядом Свету до кулера с водой и обратно к рабочему месту. – Ну все? Все себе чай-кофе сделали, папки приготовили? Давайте начинаем звонить. Когда вы раньше начинаете, у вас больше дозвонов.

Ольга (мало кто называл ее Ольгой Викторовной, разве что поначалу, благо женщина была далеко не старая) включила на своем компьютере музыку, заглушившую ту, что доносилась с ресепшена. Считалось, что так операторы разговаривают громче и увереннее, только повторяющиеся попсовые песни быстро надоедали до чертиков. Разговоры на несколько секунд смолкли, девочки пошелестели списками номеров и взялись за трубки, вслушиваясь в длинные гудки. Затем раздались голоса первых дозвонившихся, говорилка у всех была одна, но каждый оператор со временем адаптировал ее под себя. Главным было назначить демку – встречу клиента с менеджером по продажам. Звонили по номерам из справочника, будили людей или отвлекали от завтрака. Поздороваться. Представиться. По вашей улице идет проверка водопроводной и питьевой воды. С двенадцати до часа дома будете? А потом во время этой проверки воды клиенту впарят немецкий фильтр. Не очень-то честно, но поначалу схема работала. Проблема была в том, что они уже около года выжимали соки из маленького городка Лимнинска на юго-востоке области. Каких-то девяносто тысяч жителей, многократно прозвоненная телефонная база. Короче, в последние месяцы их все чаще просто посылали на три буквы. Ну или как-нибудь позаковыристее.

Длинные заунывные гудки в ухе. Ждешь четыре-пять и нажимаешь «отбой», набираешь следующий номер. Снова длинные гудки. Куда они все подевались с самого утра? Пробегаешь глазами столбик с фамилиями, выискивая смешные вроде Вагиной или Продайвода, складываешь цифры в номерах, просматриваешь свои старые пометки: отказ, занято, перезвонить, назначено, слишком старые, слишком молодые, съемная квартира, истеричка, козел… Неосознанно напеваешь осточертевшие песни, снова думаешь о плате за детский садик, еще обувь нужно Матвею новую, посматриваешь на часы, до первого перерыва осталось полтора часа, час десять, сорок семь минут, полчаса… И до сих пор ничего не назначено. Заходит начальница отдела, ворчит, уходит, Оля старается подбодрить всех. А на перерыв могут и не отпустить.

– Идите, – тихо произносит Оля, приглушив музыку. – Быстренько покурите и обратно. У нас ни одной встречи!

– Ты же видишь, Оль, что мы стараемся… – подала голос кто-то из девочек.

– Я вижу, а что толку? Что у вас не получается? Посылают?

– Трубки бросают, ругаются, мы уезжаем, нам не надо, прокуратурой пугают… – начали перечислять все разом, будто все это и так не было известно.

– Я вообще почти ни с кем не разговаривала, – вклинилась Света. – Сплошные недозвоны.

– Нам манагеров надо завести на первый круг хотя бы, – снова заговорила Ольга, – и пусть они там сидят, продажу высиживают.

– Может, в Залимнинский попробовать? – предложил кто-то.

– Ну попробуйте в Залимнинский. Вам есть там куда звонить?

– По выдуманным номерам.

– Ну звоните-звоните! Но надо будет там же тогда и на два, и на четыре часа сделать. Ради одной встречи туда никого отправлять не будут. Так, все, идите на перерыв, у вас еще пять минут, а потом все начинаем звонить в Залимнинский.

Курящие девушки набросили куртки и вышли, несколько человек осталось на своих местах, углубившись в личные телефоны. Светлана подошла к тумбочке, где хранилась пластиковая посуда, сахар, сливки и тому подобные припасы. Сделала себе еще кофе. Проходя обратно, заметила на столе у одной из сидящих девочек карандашные рисунки: единороги, пони, какие-то смешные принцессы… Девочку звали Юля, очень хрупкая, костлявая, маленькая, с большими серыми глазами, она, кажется, только недавно окончила школу и поступила куда-то на первый курс. Рисунки были красивые.

– Юль, а можешь и нам зверушку нарисовать? Собачку или котика там, Матвей овечку просил, но у меня не получается. Нам в садик надо.

– Овечку? – Девушка посмотрела на Свету испуганно, у нее всегда был такой взгляд. – Конечно. Листок только дай, пожалуйста.

Света взяла у Ольги чистый лист А4 и передала Юле. Та не в первый раз рисовала что-то для коллег и их детей, все равно, мол, руки надо чем-то занимать, пока звонит. Света села на свое место, над столом висели распечатанные говорилки, мотивирующие картинки и по центру – небольшое зеркальце. В него следовало смотреть во время разговора и улыбаться. Светлана поглядела на свое хмурое отражение. У нее ведь тоже серые глаза, но почему-то не такие яркие, как у Юли, какие-то выцветшие, проплаканные. И морщинки вокруг. Чем дольше всматриваешься, тем их больше, как будто вдавливаешь взглядом свое отражение так, что оно трескается. Просто толком накраситься с утра не успела. И с волосами надо что-то делать. Только что? Того гляди, вылезут окончательно, и так сухие, мертвые после обесцвечивания и краски, цвет – белое золото, ей ведь шло. Или нет?

Вернулись девчонки, Ольга скомандовала: «Звоните» и сделала музыку погромче. Несколько минут ушло на перелистывание бумаг и обсуждение, кто по каким номерам будет звонить. Базы Залимнинского района не имелось, но известно было, что номера там начинаются с девятки, поэтому оставалось только бить наобум. Код города 30, затем 9 и еще четыре любые цифры. Так можно было попасть как в квартиру, если повезет, так и в пожарную охрану, салон красоты или ритуальных услуг. Куда угодно.

– Алло? – сонный женский голос, трудно понять, сколько лет.

– Алло, здравствуйте, – официальный уверенный тон.

Пауза.

– Здравствуйте, – выдавливает голос.

– Меня зовут Светлана, я представитель компании «БиоФильтерс», по вашей улице идет проверка водопроводной и питьевой воды, с двенадцати до часа кто будет дома, чтобы принять специалиста?

– Что?

– Проверка водопроводной и питьевой воды. С двенадцати до часа дома будете?

– Ну будет кто-то. А что, вы у всех проверяете?

– Да, по всем квартирам в вашем доме сегодня работаем.

– А чего никакого объявления не было? Какая компания, вы сказали?

– Биофильтерс.

– Нет, нам ничего не надо.

Короткие гудки.

И так, с некоторыми вариациями, несколько раз подряд. Но хотя бы разговор пошел, и Света приободрилась, начала злиться, это было хорошо. 3090601. Мы уходим. 3090602. Занято. 3090603. Ребенок один дома. 3090604. Хватит дурить народ! 3090605. Приходите, я дома, ага, только девушке всего восемнадцать, а в компании ограничение от тридцати до семидесяти двух, 3090606, автоответчик, 3090607, магазин, 3090608, недозвон, 3090609… Гудок, пауза, гудок, длиннее первого, слишком длинный, меняющий тональность, пауза, как будто кто-то произнес что-то неразборчиво, Светлана открыла было рот, снова гудок, тишина.

Непонятно от чего у Светы перехватило дыхание.

Она отодвинулась от стола и оглядела офис, пытаясь понять, что произошло. Спинки стульев, разноцветные кофточки, затылки с хвостиками или распущенными волосами, на нее никто не обращал внимания. И никто не разговаривал. Музыки не было. Вообще никаких звуков. Виски сдавило, в груди, словно умирающий эмбрион, забрыкалось сердце. У меня заложило уши, подумала Света, это давление. Захотелось кричать.

– Алло.

В руке все еще была зажата серая рабочая «Нокия», ладонь вспотела, в трубке замолчали, ожидая ответа. Офисных звуков все еще не было, только это «алло», увязшее в ватной тишине. Света так перепугалась, что даже не смогла понять, мужчина с ней говорит или женщина. Бесполое, без интонаций «алло». А может, его и не было?

– Здравствуйте? – Света едва услышала свой голос.

Из динамика вдруг донесся деревянный скрип – так скрипят старые стулья, потом грохот, будто стул уронили, а затем тишина. Или нет? Замерев, Света расслышала, как где-то тихонько осыпаются камешки или, может быть, штукатурка. И вдруг в ухо ударил глухой шум, словно упало что-то тяжелое. Больше ни звука. Света почувствовала, что дрожит.

– Кто это? – Внезапно слух резанули надтреснутые нотки. Пенсионерка. Хорошо.

Что говорить? Света попыталась вспомнить говорилку, зашарила глазами по развешанным над столом распечаткам, столкнулась со своим испуганным отражением. Нужно выведать точный возраст. И не проходила ли проверка раньше? Может, у них уже стоит наш фильтр? Ох, сначала представься, дура!

– Меня зовут Светлана, я…

Ее перебил мужской бас, он говорил так громко и низко, что заполнял собой все, и вместе с тем невозможно было ничего разобрать, даже непонятно было, на каком языке он разговаривает. Только интонации. Вопросительные. Злобные. Затем радостные. Стало холодно. Холод гнездился прямо в трубке, и он засасывал в себя.

– Кто это? – снова спросила бабка. – Здесь никого нет, кого вам надо? Три, ноль, девять, ноль, шесть, ноль, девять. Остановитесь, – голос менялся, то становился мужским, то снова женским, молодым и ласковым.

– Мама? – спросил вдруг ребенок.

– Матвей?! – кажется, Света вскрикнула.

– Неправильно, – пробасила трубка и смолкла.

Левая рука обмякла, телефон громко стукнулся об стол. Плечи Светы непроизвольно дернулись, и она разрыдалась. Послышались встревоженные голоса, вопросы, через несколько секунд кто-то подошел сзади и начал осторожно тормошить. Оказалось, в офисе все так же играет музыка. Света закрыла лицо ладонями.

– Оля, я выйду умоюсь, ладно? – наконец пробормотала она и встала. Затем, стараясь ни на кого не смотреть, вышла в коридор, но на ресепшене все-таки столкнулась взглядами с девочкой-референтом. Выгляжу ужасно, подумала Света. Но отражение в зеркале в туалете ее немного успокоило, по ее лицу трудно было определить, что она только что пережила. А что она пережила? Сумасшедший диалог путался в голове, проваливаясь слово за словом куда-то вглубь. Неужели она теперь из-за такой ерунды будет психовать? Глупость какая. К счастью, тушь была не из дешевых и не растеклась. Света умыла лицо холодной водой, смочила клочок бумажного полотенца и, как могла, подправила макияж. На обратном пути поняла, что весь отдел обсуждал сейчас ее истерику, перебирая возможные поводы. Ну а что, тридцать один, живет с матерью-скандалисткой, сыну пять лет, с мужиками не складывается, все какие-то незрелые попадаются. Сейчас, наверное, моего последнего вспоминают, подумала Света, распахивая дверь. В кабинете ее встретили сочувствующие улыбки.

– Что случилось-то, Свет?

Света тоже улыбнулась, смутившись. Прошла к своему столу, поглядела на брошенный мобильник.

– Да я не знаю даже. Позвонила куда-то… в какой-то дурдом.

Конечно, девочки ждали подробностей, но Света не смогла ничего толком рассказать. К счастью, Ольга напомнила про невыполненный план, и все вернулись к работе. Собравшись с духом, Света тоже взялась за телефон. Первый разговор был коротким и безрезультатным, но по крайней мере вменяемым. Затем еще один и еще. До большого перерыва оставался час.

– Алло? – Женский голос, явно дама в возрасте. Впрочем, в это время только пенсионеры дома и сидят в основном.

– Алло, здравствуйте.

– Здравствуйте, – неуверенные интонации.

– Меня зовут Светлана, компания «БиоФильтерс», проводим проверку водопроводной и питьевой воды, скажите, с двенадцати до часа дома будете?

– Это насчет счетчиков? У нас счетчики недавно проверяли.

– Нет, мы проверяем воду на технические взвеси. У вас в городе установлена немецкая система…

– Ничего не понимаю, – сокрушенно перебила бабка. – Вы не по счетчикам?

– Нет! Мы проверяем воду, – начала чеканить Света, – на состав и качество…

– Так вода нормальная у нас.

– Это хорошо, но…

– Вы из Водоканала?

– Нет, я же представилась – компания «БиоФильтерс»…

– Не надо нам никаких фильтров!

– Я не по поводу фильтров! Мы проводим проверку воды!

– А вода хорошая у нас!

– Замечательно! Но нам надо ее проверить, и вы заодно…

И вдруг снова это ощущение холода, ощущение, будто кровь остывает в жилах, изменяет направление тока, тянется вверх, в голову, к трубке. Мужской голос, без интонаций:

– Твой сын умрет через девять, восемь, семь, шесть…

Света отдернула руку с мобильником от уха и вдавила «сброс».

Из колонок на столе Ольги вытекал безобидный бред про «имя любимое мое, твое именно», кто-то из девочек подпевал, кто-то разговаривал с клиентом, кто-то торопливо заполнял бланк. Света поискала глазами, с кем можно поговорить, но не нашла. Взгляд упал на часы – пятьдесят минут до перерыва на обед. Снова посмотрела на зажатый в руке телефон и поняла, что не может больше звонить. Хотелось просто убежать. Но домой никто не отпустит. Матвей. Конечно, с ним все хорошо, он в садике. В садике? Естественно. Она подняла трубку и притворилась, будто слушает гудки. Посмотрела на Ольгу, встретилась с ней глазами, отвернулась. Внутри нарастала паника. Даже просто держать эту пластиковую коробочку в руке было неприятно, Света старалась, чтобы та не прикасалась к уху. А может, послышалось? Бывают, конечно, проблемы со связью, смежные номера, когда в разговор вклинивается кто-то третий, и ничего не понятно. Ничего не понятно. Это вот в точку. Света снова глянула на часы.

Девочки понемногу закрывали план, это радовало. В одиннадцать сорок всем менеджерам были даны встречи, начальница отдела продолжала ворчать, но Ольга сияла – ее смена справлялась, несмотря ни на что.

– Перерыв, – объявила она с видимым облегчением и выключила музыку.

Света бросила рабочий мобильник на стол, достала личный из сумочки, резко встала и выскочила за дверь раньше всех. Ей нужно было услышать Матвея. Выйдя из офиса и спустившись на один пролет по лестнице, она позвонила воспитательнице из детсада, та ответила, что Матвей рядом, играет, у них прогулка, но трубку не передала, начала грузить по поводу родительского комитета и сборов денег на Новый год. Света привычно начала раздражаться и поскорее свернула разговор. По крайней мере паника схлынула. Позвонила домой, зная, что в таком настроении обязательно поцапается с матерью, так и вышло. В офис Света вернулась наэлектризованная, злая.

– Быстро садимся! – подлила масла в огонь Ольга. – У нас все упало! Вообще все!

Коллектив загудел, девочки негодовали, наперебой пытаясь выяснить, что стало с их встречами, хотя подобная ситуация стала уже привычной. Клиенты отказывались в последний момент, а то и просто не открывали менеджерам двери. Светлана молча подняла рабочую «Нокию» со стола, нахмурилась, глядя на нее и ощущая как колотится сердце в груди. Надо звонить. Надо платить за садик, надо покупать Матвею новую обувь. Надо. За просиживание штанов тут никто платить не будет. Проклятый Лимнинск. Надо искать другую работу. Она набрала номер из списка и… На маленьком черно-белом экране отобразилось 3090609. Рука дрогнула, палец вдавил «сброс». Что за хрень?! Откуда вылез этот идиотский номер? Она набирала другие цифры! Света снова начала нажимать на клавиши, теперь медленно. 3, 0, 9, 0, 6, 2, 6, «вызов». Номер на экране сменился сам собой. 3090609. Света едва не закричала, с силой вжимая кнопку сброса. Еще одна попытка. 3090609. Сброс! Может, взять совсем другой номер из списка… 3090609. Сброс, сброс, сброс! Она судорожно перебирала разные комбинации и чуть не ревела – телефон выдавал одно и то же. Наверное, дело в нем, нужно его выключить и снова включить…

И тут мобильник в руке Светы завизжал.

Это был крик ребенка, бьющегося в истерике от ужаса, от боли. Так мог бы кричать Матвей. Света отшатнулась назад, хотелось швырнуть телефон как можно дальше от себя. Но тот как будто прилип к руке, как будто извивался в ней, цепляясь за пальцы. Визг оглушал и забивался молотым стеклом под кожу. Света зажмурилась и, кажется, тоже закричала, но ее не было слышно. В какой-то момент она поняла, что больше вообще ничего не слышит – только чувствует, как увесисто стучит сердце по ребрам, как по спине пробегают ломаные волны дрожи. А еще холод. Она ощущала холод, и он шел из трубки, по левой руке, пуская в ней черные ледяные корни.

Света открыла глаза. Было действительно очень тихо. Телефон продолжал шевелиться в закостеневшей ладони. Она попыталась кого-нибудь позвать, но ничего не вышло. То ли горло так сдавило, то ли и вправду оглохла. Оглянулась по сторонам. Спины, затылки. Все сидят по местам, неподвижные, но как будто зыбкие. Соседний стол пустовал, Света встала и медленно – ноги едва держали – подошла к Ольге, та не повернулась. Что-то не так было с ее волосами, они как будто стали склизкими, текучими, они двигались. И эта кожа на щеке – она казалась студенистой, серой и почти прозрачной. Если приглядеться, можно увидеть, что под ней что-то… Ольга обернулась.

Или нет, это не Ольга, что у нее с лицом?!

Глаз почти не было видно под влажной пленкой, губы обесцветились, неровно срослись, ноздри тоже, под кожей что-то плавает. Света попятилась назад, оказавшись в центре помещения. Ее трясло, тишина вжималась в уши, ее окружали неразличимые водянистые фигуры. Показалось, что это не сердце бьется в груди, а что-то чужеродное, большое, холодное. Взгляд скользнул вниз, на собственную левую руку. Пальцы вмялись в серый пластик, словно в тесто, от запястья прямо в трубку входила ветвистая темная вена. Прорезь, в которой должен был прятаться динамик, казалась очень-очень черной, и она двигалась, расширялась и сужалась, словно дышала. На экране отсчитывались секунды разговора. Света осторожно подняла телефон, не уверенная, что делает это по своей воле, приблизила его к уху. Ничего. Но возникло ощущение, будто на том конце кто-то тоже прислушивается и ждет. Даже стало чудиться чье-то приглушенное дыхание. Хватит! Света затрясла левой рукой, пытаясь сбросить с нее мобильник, а потом, как ни противно было, стала отдирать его пальцами правой. Боль оказалась пронзительной и сладкой. Серый комок шлепнулся на пол, ладонь напоминала разваренный раскуроченный пельмень, но крови не было. Света рванулась к двери.

Коридор был нормальным, только за стойкой ресепшена никого не оказалось. Но что-то лежало прямо у выхода из офиса – ребенок, знакомый синий свитер… Он же в садике! Света подбежала к телу, мальчик лежал неподвижно, лицом вниз, русый короткостриженый затылок, руки неловко раскинуты. Матвей. Стало страшно. Очень страшно. Страшно перевернуть его. Светлана опустилась рядом, подсунула руки под маленькое хрупкое туловище в синем вязаном свитере и попыталась поднять, но тело… оно обмякло и потекло вниз стылой жидкой кашей. Света поняла, что ее руки находятся сейчас внутри грудной клетки ее сына.

– Здравствуйте, вы позвонили по номеру три, ноль, девять, ноль, шесть, ноль, девять, – раздался вежливый, немного механический женский голос.

Света подняла голову вверх, по ее лицу – в который раз за этот день – текли слезы. Вокруг было пусто.

– К сожалению, в данный момент никто не сможет вам помочь, – продолжал голос. – Нажмите один, если хотите, чтобы мы забрали у вас вашего ребенка. Нажмите два, если хотите, чтобы мы забрали вас у вашего ребенка. Нажмите три, если хотите кричать.

И Светлана услышала свой крик.

Туловище Матвея расползлось, она увидела свои ладони, в левой был зажат серый холодный сотовый телефон.

– Нажмите девять, если хотите, чтобы мы забрали агнца. Нажмите девять, если хотите, чтобы мы забрали всех. Нажмите девять, пожалуйста. Спасибо за вашу боль. Наша компания стремится к повышению качества предоставляемых услуг. Мы хотели бы сообщить вам, что это не ад. В аду есть справедливость, а у нас есть ваш сын. Просто нажмите девять, пожалуйста, и все будет хорошо.

– Правда? – с дрожью в голосе спросила Света – она ничего не понимала, но так захотелось поверить в эти последние лживые слова.

Из глубины коридора послышался шум смывного бачка, через несколько секунд щелкнул замок, тихо скрипнула дверь. Из-за угла со стороны туалетов появилась девушка, работавшая референтом на ресепшене. Настя или как там ее? Светлана увидела ее, а потом себя словно бы со стороны. Зареванная, стоит на коленях посреди офисного холла, а в руках… Она поглядела вниз – в руках ничего не было, кроме мобильника. На полу тоже. Слезы снова побежали по щекам, она попыталась поскорее встать.

– Эй, ты чего? – Рядом процокали каблучки, Настя аккуратно подхватила ее под локти. – Упала? Эй-эй, ну не плачь! Что такое?

Продолжая ворковать, девушка помогла Свете подняться и усадила на диван напротив своей стойки. Та смогла только попросить платок.

– Может, умоешься в туалете? Я провожу, – спросила Настя, протягивая влажную салфетку.

– Нет-нет, я пойду отпрошусь, наверное, – ответила Света. – А у тебя зеркальца нету?

– Да у вас уже скоро смена закончится, так-то, – заметила девушка, а вместо зеркала подала свой черный смартфон с включенной фронтальной камерой. – Так что с тобой случилось-то?

– Я не знаю… – к горлу снова подкатывал спазм. – Слабость?

Почему-то не хотелось никому ничего рассказывать. Скажут еще к врачу идти. Все само пройдет, она же не психопатка. Вдруг вспомнилось, что у матери в родне были какие-то слабоумные. Тетка вообще шизофреничка, в дурдоме лежала не раз. Господи-господи, только этого не хватало! Все будет хорошо. Так ей сказали. Конечно, эти слова – всегда ложь, но если не верить, то как вообще жить? Света смотрела в свои покрасневшие заплаканные глаза на экране смартфона, стирала остатки косметики с измученного лица. Продержаться до конца смены и убежать отсюда – вот и все. Забрать Матвея из садика. Ничего они ему не сделают. Она на все готова ради Матвея. Никто его у нее не отнимет, никто не будет говорить ему, что у него чокнутая мамаша. Вспомнилось что-то про агнца. Если честно, она плохо понимала, что это значит. Так к чему подумала об этом? Света поднялась с дивана и, вымученно улыбнувшись, вернула Насте ее смартфон.

– Ну ты как? – продолжала щебетать та.

– Нормально, – тихо ответила Светлана и побрела обратно в отдел телемаркетинга. Из-за двери доносилась одна из прилипчивых песен их рабочего плей-листа.

– Ты забыла, – окликнула ее Настя, догнала и вручила оставленную на диване серую «Нокию».

– А, ну да, – прошептала Света и, неожиданно задрожав, вошла в отдел.

Вновь эти недоуменные и сострадательные взгляды. К счастью, большая часть девочек была занята работой, только Ольга что-то проворчала. Казалось, для них не произошло ничего необычного. А что тогда вообще тут было? Светлана села за свой стол, с чувством облегчения отложила телефон, она не могла даже делать вид, что работает. Смена заканчивается через полтора часа, и еще могут задержать. Может, просто уйти? И не приходить сюда больше никогда. А жить на что? Сейчас все без работы сидят, даже продавцом сложно устроиться. Полтора часа. И сразу в садик за Матвеем. Неважно, что это было, завтра этого не будет. Может, в церковь сходить, лет пять не исповедовалась уже. Мама давно хотела к ведунье сводить, говорила, может, сглазили. Все будет хорошо.

Она уставилась прямо перед собой, но все равно видела, что внизу, на столе, рабочий мобильник начал тихонько шевелиться.

Просто не смотреть. Не отводить взгляд от говорилок, от зеркала. Телефон двигался, словно слизняк, он медленно полз к правой ладони, лежащей на столе, трепещущей от напряжения и омерзения. Света выпрямилась, позвоночник одеревенел. Убежать? Музыка из колонок стала как будто громче, превратилась в грохочущие глыбы, заполонившие и раздавившие все. В зеркальце мелькнула тень, сзади прошла Юля, девочка-художница, скрылась за дверью – в туалет, наверное. Света оглянулась по сторонам, девочки продолжали названивать несчастным пенсионерам. Любая могла набрать тот номер! Матвей, Матвей, Матвей, ей нельзя сходить с ума, у нее же Матвей! Эта мерзость может отнять у Матвея его маму! Телефон влажно коснулся большого пальца на правой кисти, Светлану передернуло. Едва не вскрикнув, она вскочила со стула, схватила серую холодную гадость и снова осмотрелась, затравленно, в ужасе. Некоторые операторы обернулись к ней, на их лицах читалось недовольство: ну что еще с этой истеричкой? Видели ли они, как мобильник растекается в ее руках морской звездой, старается прилепиться плотнее, впиться в кожу, артерии?.. Стол Юли, пустой отодвинутый стул. Света чуть не прыгнула туда, подскочила, стряхнула телефон на бумаги, вцепилась в лежащую рядом и как будто бы точно такую же «Нокию», взгляд упал на один из рисунков…

– Свет, ты чего?

Она обернулась: несколько человек все еще поглядывали на нее, и среди них Юля. Снова эти большие серые испуганные глаза.

– Я… ничего. Я за рисунком, – Света подняла со стола один из листов, с которого смотрела маленькая мультяшная овечка. – Ты же закончила?

– А, ну да, я бы сама тебе отдала потом.

– Ну я вспомнила просто, и захотелось посмотреть. – Она закрылась рисунком, как щитом и, вымучивая на лице улыбку, двинулась к своему месту. – Спасибо.

Глазами овечка напоминала автора. Казалось, вот-вот заплачет. Матвею, наверное, понравится, он же смотрит мультики про Смешариков. Матвей, Господи, прости, все для него, правда… Светлана вжалась в спинку стула, глядела то на рисунок, то на новый телефон. Скоро к ней подойдет Ольга и спросит, какого фига она не работает. Оля хорошая, начальнице отдела она не сдаст, просто надо начать звонить или хотя бы притвориться, что звонит. Светлана не шевелилась, внутри позвоночника вновь прорастал прямой деревянный ствол, ветвящийся трепещущими ребрами, выгибающий ей спину. Что она наделала? Что теперь будет? Офис гудел музыкой и голосами операторов, Света окончательно перестала понимать, что происходит в их суетливом нормальном мире. Она только прислушивалась, пытаясь различить голос Юли, но та, кажется, не проронила больше ни слова. Украдкой оглядываясь назад, Света натыкалась взглядом на ее неподвижную спину, трубка была приложена к уху. Похоже, не может ни до кого дозвониться. Вот и хорошо, лучше длинные гудки, чем… У них тяжелая работа, психологически тяжелая, не каждый сможет ежедневно слушать оскорбления в свой адрес, слушать сумасшедших, вот почему такая текучка в компании. А Света здесь сколько? Года полтора? Или больше? Намного-намного больше… А может, ей все это снится, весь этот день, вся эта работа? Матвея надо из садика забрать, зайти в магазин, что-то приготовить вечером, вот что по-настоящему.

– Первая смена. Идите домой.

Света удивленно уставилась на Ольгу, потом на часы. Рабочий день кончился, уже пришли девочки из второй смены. Она принялась торопливо собираться. Музыку выключили, все вокруг болтали, радостно, с облегчением, одни одевались, другие раскладывали свои вещи на освободившихся столах. Светлана забросила папку со своим именем в шкаф, телефон – в тумбочку на зарядку, сняла куртку с вешалки. Даже не верилось, что можно уйти. Она заметила Юлю, та все еще сидела на своем месте. Внутренности начали сворачиваться клубком, медленно сжиматься, словно удав. Все еще можно просто сбежать.

– Юля? – позвала девушку Света.

Кажется, ее голос потонул в окружающем шуме, Юля не шевельнулась. Она держит правую руку у уха? Она говорит по телефону? Вокруг сновали люди, кто-то смеялся. Светлана осторожно подошла к сидящей девушке. Хотела было положить руку на плечо, но не стала – увидела отражение Юли в зеркале над столом, встретилась с ней глазами. В них был ужас. Оказалось, что правая рука у девочки дрожит от напряжения. В зеркальце видна была прижатая к уху «Нокия». Пальцы вросли в серый пластиковый корпус. Кожа на виске вспучилась, вздулись вены, соединившие голову с телефоном. Юля открыла рот, попыталась закричать, или, может, ее тошнило, потому что в этот момент горло содрогнулось, будто по нему что-то двигалось. Изо рта показалось нечто серовато-красное, в склизкой пленке, похожее на большого слепого червя или часть какого-то внутреннего органа. И тут Юля вскочила. Стул ударил Светлану по ноге, и та отступила. Перед ней то ли в панике, то ли в судорогах билась девушка с приросшей к голове ладонью. Ее то сгибало пополам, то мотало из стороны в сторону. Люди отшатывались от нее, расступались, не понимая, что происходит и что надо делать. Все разговоры и смех смолкли, слышны были только стук каблуков по полу от неловких шагов Юли и ее приглушенное сдавленное мычание.

Потом она упала.

Тело еще содрогалось, но медленнее, лицо обезобразилось до неузнаваемости. Рот будто заткнули кляпом из собственной плоти, ноздри слиплись, от правого уха по всему лицу расползались чудовищные бугры. И серые красивые умоляющие глаза Юли – их больше не существовало.

* * *

К счастью, никто не оглянулся в поисках Светы. Ее уже не было в отделе, она сбежала вниз по лестнице, выскочила на улицу. Легкие ошпарило морозным воздухом, навстречу ему подкатила тошнота. Не дав себе отдышаться, Света поспешила прочь. В офис «BioFilters» она больше не возвращалась ни на следующий день, ни в конце месяца за зарплатой – никогда.

Какое-то время они переписывались в Интернете с Ольгой, поэтому Светлана знала, что вскоре компанию перекупил какой-то индийский или китайский холдинг, затем связь прервалась, да и не о чем было говорить. О том, что случилось с Юлей, Света ни разу не спросила. Она боялась, что ее вызовут в полицию, будут в чем-то обвинять, но этого не произошло. Она не брала трубку, когда звонили с незнакомых номеров, и вообще все реже пользовалась телефоном.

В тот вечер сын нашел у нее в сумке рисунок с грустной, но улыбающейся овечкой. Света запретила относить его в садик, и он еще долго висел на холодильнике, прижатый магнитиками, рядом с фотографиями Матвея.

Игорь Кром

Субстрат

Реальность первая

Создатель сделал так, чтобы человек смог отличить плохое от хорошего, осознать, что есть насилие, зло и несправедливость. Однако сама система мироздания возмутительно жестока по своей сути: ведь закон жизни – это не что иное, как существование, в основе которого лежит пища. Поэтому Вселенная от края и до края наполнена ужасом…[6]

Листья шуршат. Шуршат непрерывно, зловеще, мерзко. Отчего-то этот звук напоминает мне невнятный шепот, и он кажется мне шепотом мертвых. Может, это души тех, кто сгинул полвека назад в поселке Тунгур, пытаются поведать мне о чем-то, предупредить? Поздно. Листья уже давно шуршат, и прохладный августовский ветер ворошит их, переносит с места на место, закидывает на стол и скамью возле него, на черт знает когда остывшую печь с пустыми кастрюлями и сковородкой на плите, на неказистый топчан на кухне, который я когда-то (сто лет назад, невообразимо давно) наскоро сколотил для гостей на кухне, замачивает в большой кедровой кадке с водой. Воды в ней осталось мало, скинутая крышка валяется рядом, занесенная листьями. За водой я, однако, уже больше не пойду. Последний раз я выходил во двор, когда тащил из мастерской эту гребаную наковальню. Какая же она тяжелая, сволочь! Пока я ее волок, мне казалось, что все кишки намотаются на эту ржавую железяку. Хотя боль в кишках, возможно, была и не от тяжести.

А, да, потом еще раз ходил, за кувалдой. Я же не мог ее сразу взять. Принес, положил на наковальню свой почти новый ноут и долбасил, долбасил по нему кувалдой до тех пор, пока не остались от него одни мелкие осколки. Они до сих пор хрустят под ногами. Их же не видно на полу. Под листьями.

Нет, я не сомневался в том, что делаю. Ни на секунду. Ноутбук стал представлять опасность. Точнее, не сам ноутбук, а Интернет. И не для меня. Для него. Он решает проблемы по мере поступления. Сразу же, жестко и необратимо. Так что вы, пожалуйста, не удивляйтесь, что я пишу в замызганной тетрадке. Понятно, отстой. Понятно, XXI век и все такое, но здесь, в отдельно взятой Анисимовке, о XXI веке можно будет скоро забыть.

Или наоборот – XXI век забудет об Анисимовке.

Кстати, в этой тетради, в этих записях он почему-то не видит опасности. Даже обидно.

Блин, не получается связный рассказ. Мысли плывут и путаются. Наверное, кончается действие аспирина. Надо поискать еще упаковку.

Холодно. Ветер врывается в настежь распахнутые окна и ворошит листья. Они шуршат, шуршат, шуршат – этот звук будет преследовать меня и в аду. Еще одна ночь без сна и без света – он не разрешает мне включать свет в темноте. Мне нужно было двигаться, и я двигался, ходил взад-вперед, чавкал водой, разлитой под листьями, резал босые ступни осколками ноутбука. Всю ночь. Всю эту долгую сраную ночь, сменившуюся промозглым тоскливым рассветом.

Не знаю, чего именно он ждет. Но этот мерзкий рассвет подарил мне еще одну попытку рассказать все. Пока он не научился компенсировать воздействие аспирина. Жаль, мысли путаются и скачут, как взбесившиеся кенгуру. Но это и хорошо, это значит, что они мои. По крайней мере большинство. Гораздо, гораздо хуже, когда приходит пронзительная, ледяная ясность. Как в ситуации с ноутбуком. Или когда ко мне неожиданно заглянула соседка Галина Степановна. Любопытная бабища пятидесяти пяти лет, первая сплетница на деревне. Ее, видите ли, заинтересовало, чего это я в избу листья из лесу мешками таскаю. Дура. Нет, ну правда, человек делом занят, сидела бы дома, своих, что ли, проблем мало? Приперлась со своими вопросами. До сих пор вижу ее округлившиеся глаза, полные боли и ужаса. Вижу, как они стекленеют, как из них уходит жизнь. Помню, как смотрел прямо в эти глаза – в состоянии той самой пронзительной ясности, когда точно знаешь, что делать и для чего. А еще помню, как ощутил, что он наблюдает моими глазами, изучает ее смерть. Гадость…

Тело пришлось скинуть в подполье. Но прежде я понял еще кое-что. Ее мозговое вещество нужно было раскидать по полу и присыпать листьями – это увеличивало благоприятность среды. Какие проблемы, в самом-то деле? Наковальня была уже тут. Разбить башку глупой бабы оказалось намного легче, чем ноутбук. Мозги разбрасывал вокруг столовой ложкой. Тщательно собрал все, до крошечки. Даже обшкрябал внутреннюю поверхность черепа. Ну а потом уж тело сбросил в подполье, как он и хотел. Оно и до сих пор там. Его запах привлекает мух. Мухам в этой истории отводится особая роль.

Когда дело было сделано, ясность ушла. Пришла рвота. Рвоту он одобрил – она тоже увеличила благоприятность среды. Ну а после осталась только грустная туманная отстраненность больного сознания, не потерявшего способность наблюдать. Аспириновый морок. Как говорили на форуме – мы такого не курим.

Кстати, если интересно, в туалет мне тоже приходится ходить прямо здесь, на пол, в листья. Дорогой ценой достаются научные открытия. Жаль только, что я никакой не ученый. Только собирался поступать на биофак… А маму-то как жаль! Это просто счастье, что она уехала на пару недель погостить у дяди Славы. Мамочка, дорогая, если ты прочтешь это, то знай, что я очень, очень тебя люблю. Хотя я буду надеяться, что ты этого не прочтешь. Может, власти узнают о происходящем. Может, объявят карантин. Может, сожгут напалмом всю деревню на хрен. А что, я бы сжег на их месте.

Все-таки насчет Интернета он перестраховался зря. Все равно на форуме мне никто не поверил. Даже забанить хотели, посчитали все глупым розыгрышем. И то верно, а кто бы поверил? Я и сам не поверил бы. Не бывает таких грибов на земле, не бывает. А как же кордицепсы? А по фиг кордицепсы. Как говорится, то ж аборигены…

В общем-то, он до сих пор мне разрешает многое. Он позволяет мне писать в тетради. Позволяет в конце концов мыслить. Мне нельзя выходить из дома и зажигать свет в темноте, а остальное, в общем-то, можно. А, нельзя еще включать громкую музыку, ему не нравится. Он, наверное, опасается, что звуки могут привлечь нежелательное и преждевременное внимание со стороны. Если я веду себя тихо, то в пределах дома я могу делать почти что угодно. По крайней мере пока листья как следует не подопреют. Потому что главная моя задача на этом этапе – создать наиболее благоприятные условия для максимально эффективного использования потенциала субстрата.

Субстрат, если кто еще не понял, – это я сам. К вопросу о царях природы.

До меня субстратом стал Адмирал. Все-таки он был хорошим псом, хоть и бестолковым. Так ведь собаками надо заниматься, а у меня вечно на это не хватало времени. Прогулки по лесу он любил, наверное, еще больше, чем я. Мы с ним ходили в тайгу каждый божий день, и он всегда носился как угорелый по лесу, охотился на рябчиков и облаивал белок и бурундуков на деревьях. Я даже и не понял, что он болен. В тот вечер он исчесался весь, я еще подумал, что блох пора выводить. Под ночь стал чихать часто, потом попросился на улицу, и я его выпустил.

Господи, как он выл той ночью, как он выл… Я вскочил с постели в ужасе, был четвертый час ночи. Выбежал во двор с фонарем, не понимая, что случилось. На мои оклики он отзывался только еще более отчаянными и хриплыми завываниями.

Я нашел Адмирала на краю участка, под лесом, там, где земля оставалась неразработанной, в яме из-под выкорчеванного соснового пня. На дне ямы скопилась вода, а еще он натаскал туда сена из соседского стога. И лежал там, в воде, зарывшись в это сено, и выл, выл, выл. Я видел, как из его больших умных глаз текут слезы. Я попытался вытащить его наружу, но он завизжал и укусил меня за руку, вырвался, забился в самую глубь этой норы. Я был в шоке. Что я мог? В Анисимовке нет своего ветеринара. До ближайшего населенного пункта – двадцать пять километров.

Я просто сидел рядом с ним и, как мог, утешал. Разговаривал. Гладил. Гладить себя он мне позволял. Под шерстью у него я чувствовал множество странных желваков, похожих на ощупь на огромных насосавшихся крови клещей, каждый диаметром в сантиметр. В свете фонарика они казались то ли голубыми, то ли зелеными. К рассвету мой пес издох. Когда посветлело, я вытащил его, чтобы рассмотреть странные желваки, но все они уже расползлись голубоватой слизью.

Место укуса на левой руке начало чесаться к обеду. Но все же я думаю, что заразил меня не он и не в эту ночь. Мы оба с ним заразились за пару дней до этого, в наш последний совместный поход в тайгу, когда мы с ним забрели в заброшенный поселок Тунгур.

Не могу вспомнить, что случилось в Тунгуре. Помню, как в еще знакомом лесу отказал электронный компас. Как наползли такие тучи, что ориентироваться по солнцу стало невозможно. Как долго шли с Адмиралом по лесу, думая, что возвращаемся к дороге, и все не могли на нее выйти, как трижды меняли направление движения на девяносто градусов, но на самом деле забирались все глубже и глубже в глушь. Помню, как, фотографируя редкие шафранно-красные чешуйчатки, я неожиданно заметил, что замшелые бревна, на которых они растут, расположены по квадрату. Потом нашелся еще один такой квадрат из почти сгнивших венцов дома, затем еще… Помню, как сбрасывал со странного холмика в центре одного такого квадрата валежные сучья и многолетний листовой опад, слой за слоем, и расковырял в конце концов полуразрушенную печь. Таким ледяным ужасом пахнуло от нее, от той печи… Тишину помню мертвую в том лесу, что вырос на месте поселка. А дальше вспомнить не могу. Сразу засыпаю. Вырубаюсь. Прямо за столом. И лежу, как в обмороке. Слюни текут на тетрадь. Мне кажется или они действительно голубые?

Похоже, что я написал что-то не то на предыдущем листе. Там что-то еще было, после голубых слюней. Теперь кусок листа оторван. Во рту мерзкий бумажный привкус. В голове туман. В животе судороги. Надо идти за листьями.

Утро… снова мерзкое утро, пропитанное запахом обоссанной гниющей листвы. Я провел ночь, голым закопавшись в эту листву, в глубоком и болезненном подобии сна. Всю ночь кто-то надрывно и тонко плакал внутри меня. Наверное, моя душа…

Встал кое-как, весь в прилипших листьях. Сел к столу. Кожа на руках посинела. Пальцы не слушаются, гнутся с трудом. Сильно замерз ночью. На запястье, на левом боку и на бедрах появились такие же наросты, как у бедного Адмирала. Вокруг них кожа налилась синюшным цветом, мышцы одеревенели. Прикосновения чрезвычайно болезненны, но сами по себе эти наросты не болят. Я понимаю почему. Эта сволочь разумна. На примере Адмирала он понял, что субстрат может кричать от боли и привлекать к себе внимание. А на хрена ему внимание? Следовательно, он научился воздействовать на нервные окончания. Что ж, и на том спасибо. Пишу, а голова тяжелеет и так и норовит упасть на тетрадь. Не могу найти аспирин. Наверное, он заставил меня выбросить и забыть куда. Наверное, это конец. Но думается легко. В мозгу спокойная сосредоточенность. Сейчас соберусь с силами и постараюсь связно изложить все, что нужно.

Никто не знает, почему люди ушли из Тунгура. А я думаю, что знаю. Они не уходили. Они все умерли.

Есть такие грибы – кордицепсы. Это паразиты, использующие тела насекомых – мух, муравьев, гусениц и куколок бабочек – в качестве субстрата. Споры кордицепсов попадают на гусеницу, закрепляются на поверхности тела и прорастают внутрь. Или попадают сразу внутрь через рот, вместе с пищей. Например – Ophiocordyceps unilateralis, кордицепс однобокий, паразитирующий на муравьях где-то в тропиках. У этого гриба есть особенность. Он не просто паразитирует. Он обладает способностью, которая по-научному называется адаптивная манипуляция, а по-простому – зомбирование. Он заставляет зараженную особь уйти из колонии, заползти куда-нибудь повыше и там впиться мертвой хваткой в какой-нибудь лист так, что освободиться насекомое уже не сможет. После этого мицелий гриба прорастает сквозь все тело муравья, причем из головы насекомого развивается плодовое тело кордицепса – в несколько раз большее по размерам, чем сам муравей. И уж затем гриб начинает рассеивать новые споры – с высоты это делать гораздо удобнее.

Различных кордицепсов много – около четырех сотен видов. Я сам находил здесь, в наших лесах, кордицепс военный, Cordyceps militaris, выросший на каких-то куколках. Но все эти грибы мелкие, предназначенные для насекомых. Гриб, заразивший меня, науке не известен.

Я знаю, что будет дальше. Голубоватые наросты на коже – это анаморфа, несовершенная стадия развития гриба. Она формирует споры, генетически одинаковые с родительской особью. Эти споры не разносятся на большое расстояние, зато обладают способностью очень долго сохранять жизнеспособность. Как минимум около пятидесяти лет. (Кстати, это ведь необычно. У других грибов эти споры как раз не предназначены для долгого ожидания – довод в пользу внеземного происхождения данного вида.) Думаю, что, кроме всего прочего, анаморфа выделяет токсин, который меня сначала парализует, а потом и убьет. Я закопаюсь в листья, токсин подействует, пойдет в рост и телеоморфа, совершенная стадия, образующая плодовое тело. Из моего тела вырастет какая-то хрень. Она сформирует споры с рекомбинацией генов, образовавшиеся в результате полового размножения гриба. Эти споры дадут жизнь новым формам гриба, лучше приспособленным к новым условиям. Запах гнили и разложения привлечет мух. Мухи распространят споры по всей деревне. Они ведь в каждый дом залетают… Гриб убьет всех, и споры его анаморфы будут поджидать новые жертвы столько, сколько потребуется.

Если случится так, что данный гриб будет исследован, прошу учесть, что первым его обнаружил и попытался описать именно я. И я придумал ему имя: Mortemyces hominiphilus – смертельногриб человеколюбивый. Или, если это покажется слишком циничным, то пусть он будет Mortemyces evdokimovii – смертельногриб Евдокимова. Жаль, что я так и не увижу, как выглядит совершенное плодовое тело этой сволочи.

Блин, меня вырвало прямо на стол. Еле успел отвернуться от тетради. Мозг протестует, кипит в черепе. Клетки мутируют… Все поплыло перед глазами… Жесть.

Пора в лес, за последней партией листьев.

Реальность вторая

Кому это приспичит продираться в таких дебрях, как душа, если мозг функционирует достаточно ясно, чтобы все объяснить?

Наталья Сергеевна закрыла тетрадку. Руки ее не просто дрожали – ходили ходуном, колотились о прикрытые невзрачной юбкой колени. Дешевый макияж расплылся на заплаканном, сморщенном, постаревшем лице. Менее всего ее заботил сейчас внешний вид.

– Дорогая моя, вам нужно успокоиться, – сквозь слезы услышала она мягкий, но уверенный голос профессора Валентина Филипповича Голышева. – Ничего, слышите меня, ничего особенно страшного с вашим сыном не случилось. Вот, выпейте это… – Он протянул ей стаканчик с глотком жидкости, явственно пахнущей валерьянкой. – Случай, конечно, непростой. Но главное сейчас для нас с вами – это то, что его жизни ничто не угрожает. Андрей жив и физически здоров. А остальное… Будем искать лечение. Нужно верить в хорошее. Подобные случаи далеко не безнадежны. Конечно, потребуется какое-то время. Но я лично обещаю вам, что сделаю все, что могу, все, что в моих силах. И не только из-за протекции, хотя Вячеслав Олегович в свое время приложил очень большие усилия для того, чтобы наша клиника состоялась как престижное медицинское учреждение. Он, кстати, вам кем приходится?

– Зятем… – сквозь слезы ответила Наталья Сергеевна. – Он муж моей сестры.

– Так вы у них гостили как раз в то время, когда с Андреем случился этот, ммм, кризис?

– Да… всего-то на пару недель из дома уехала. Ведь все было совершенно нормально, доктор! А потом возвращаюсь – и вижу такое…

Валентин Филиппович сочувственно покивал.

– До сих пор не могу поверить, – всхлипнула женщина.

– Наталья Сергеевна, голубушка, – успокаивающий голос профессора, как бальзам, лился на душу, – вы уж простите, но мне нужно уточнить у вас некоторые детали. Это необходимо для того, чтобы определиться с методикой лечения. Собственно говоря, детали поведения вашего сына нужны для точной диагностики. Скажите, ваш сын так и лежал на полу в листьях, голый, среди ужасающего беспорядка, верно?

Она только кивнула.

– Андрей был в сознании?

– Да.

– Он говорил с вами? Произнес хоть что-нибудь?

– Он сказал: «Мама, уезжай. Беги отсюда». Потом его вырвало, и он больше не разговаривал.

– А что, ноутбук он действительно разбил?

– Да…

– А та женщина, о которой он упоминает в дневнике? Поймите меня правильно, госпитализация прошла без участия милиции, но я все равно должен спросить.

– Нет, что вы… Это он придумал просто. Жива-здорова она, ходит по деревне. Злорадствует…

– Злорадствует? – зачем-то переспросил, заинтересовавшись, Валентин Филиппович.

– Что сделать, человек такой, – вздохнула Наталья Сергеевна.

– Так-так, понятно. Ну а песик? С песиком что?

– Издох песик, – прошептала несчастная женщина. – Я его там и нашла, где Андрюша написал. Он лежал головой в луже воды. Только никаких наростов, никакой слизи на нем не было. Я боюсь… боюсь…

– Вы боитесь, что Андрей сам его утопил в этой луже, – закончил за нее профессор. – Верно?

– Да, – голос матери был едва слышен.

– А в туалет он действительно ходил прямо в комнате?

– Да…

– Как вы думаете, сколько дней это продолжалось?

– Точно не знаю… Может, около недели… О, господи, какой кошмар… За что нам это, за что?

– Ну-ну, все хорошо. Еще раз подчеркиваю: все страшное позади. Андрей очень вовремя попал к нам в клинику, здесь он будет окружен заботой и вниманием. У нас в штате исключительно профессионалы высочайшей квалификации, всех уровней, начиная от медсестер – я не шучу. Знаете ли, есть медсестры, и есть медсестры.

– Слава говорил мне, что ваша частная клиника – лучшая в Сибири.

– Думаю, так оно и есть, – спокойно согласился Валентин Филиппович. – Наталья Сергеевна, скажите, а какое у вашего сына образование?

– Ну как какое? Одиннадцать классов. – Женщина, казалось, слегка воспряла духом, приободрилась. Голышеву удалось немного ее успокоить и вселить надежду. – Он только собирался поступать в институт.

– В какой именно?

– В СФУ [7], на биологию.

– Интересно… В его дневнике упоминается достаточно сложные для понимания микологические термины. Анаморфа, телеоморфа… Явно не школьный уровень. Знание латыни опять же – откуда это у него? Неужели это самообразование?

– Ох, так ведь это же с форума!

– С форума?

– Да, он упомянул о нем в дневнике. Это грибной форум, там общаются грибники, причем самые заядлые, если не сказать чокнутые.

– Так Андрей грибник? А вы?

– Я? Нет, я грибы люблю только в тарелке. Грибником Андрюшу отец сделал. Он приучал с детства, брал с собой в тайгу. Саша, муж мой… Пропал без вести он в лесу, семь лет тому назад уже. Я думала, Андрей возненавидит лес после этого. Но нет… Наоборот, он как подрос, так стал все чаще уходить, все дальше… Может, пытался следы отца отыскать? Даже не знаю. Грибы приносил исправно, очень хорошо в них разбирался.

Она прервалась на мгновение, собираясь с мыслями. Тяжело вздохнула, вытерла платочком глаза. И продолжила:

– Все изменилось с тех пор, как я ему купила ноутбук, и он научился ориентироваться в Интернете. Нашел он там этот проклятый форум, втянулся. Не помню, как точно он называется. «Грибной клуб», что ли? Или «Разговор с грибами»?

– Даже так? – Профессор нахмурил брови.

– Нет-нет, это не то, о чем вы подумали. Там не обсуждают всякие наркотические грибы. Там, насколько я поняла, грибники из разных регионов стараются перещеголять друг друга, хвастаясь своими находками. Выкладывают фотографии, определяют друг другу всякие редкости. Туда даже специалисты-микологи заходят. А среди любителей там есть более-менее нормальные – это те, кому только съедобные грибы интересны, – и совсем чокнутые, способные ползать на коленках вокруг какого-нибудь бревна чуть ли не с лупой, чтобы найти и сфотографировать грибную фитюльку размером в несколько миллиметров.

– Вполне невинное увлечение, не правда ли? – прокомментировал профессор. – На первый взгляд.

– Вот именно, что на первый взгляд. Буквально за пару лет обычное увлечение Андрея превратилось в какой-то безудержный фанатизм. В этом году, уже с апреля, он все свободное время тратил либо на походы в лес, либо на общение на форуме. У него десятки тысяч грибных фотографий! Все последнее время Андрей думал исключительно о грибах. Он даже мобильник настроил так, чтобы ему приходили уведомления об ответах на форуме, и чуть что – бросался к ноутбуку.

– Вот оно что, – протянул Валентин Филиппович, спешно записывающий что-то со слов Натальи Сергеевны в толстую тетрадь большого формата. – Теперь картина начинает проясняться.

– Скажите, – обратилась к нему женщина, – вы уверены, что он действительно не заразился каким-нибудь неизвестным науке грибом? Он часто мне говорил, что грибное царство Сибири не изучено и на пятьдесят процентов.

– Абсолютно! – заверил ее профессор. – Я вам уже говорил и повторяю еще раз: нами сделаны всесторонние, полные анализы. В организме вашего сына нет никаких следов присутствия гриба-паразита. Его недуг – чисто душевного, психического характера.

– Как он сейчас? – спросила Наталья Сергеевна.

– Сейчас он отдыхает. Спит. При первичном осмотре было выявлено чрезвычайное психоэмоциональное напряжение, которое проявилось даже на физическом уровне – спазмами и судорогами отдельных мышц. Мы ввели его в состояние искусственного сна, чтобы дать возможность клеткам его тела и мозга как следует отдохнуть.

– Я хочу его видеть, – сказала мать.

Голышев выдержал небольшую паузу и произнес:

– Что ж, идемте.

Они прошли через уютный, опрятный внутренний дворик клиники, где был разбит небольшой скверик с аллейками. Кое-где на скамеечках сидели больные с отрешенными лицами, в однотипных больничных куртках. Дюжие санитары покуривали в сторонке, ненавязчиво присматривая за пациентами. Помещение собственно больницы располагалось напротив. Входная дверь, обитая вагонкой снаружи, оказалась на самом деле стальной и массивной. Внутри коридоры освещались мягким равномерным светом. Стенки были расписаны жизнерадостными солнечными рисунками, стилизованными под детские. Дверь в палату Андрея также оказалась стальной, с крохотным окошечком наверху.

Он лежал лицом вниз, накрытый простыней, из-под которой торчали худые ноги. Сердце Натальи Сергеевны сжалось. Она подошла к нему, осторожно погладила по голове. Андрей не реагировал, дышал спокойно и ровно. Наталья Сергеевна осторожно откинула простыню.

– Почему он у вас голый лежит? – возмущенно прошептала она.

– Видите ли, – так же шепотом ответил Валентин Филиппович, – состояние глубокого сна может продлиться несколько дней. В таком случае весьма вероятно произвольное опорожнение мочевого пузыря и кишечника. Поэтому мы на этой стадии лечения и не одеваем больных. Чтобы облегчить уход.

– Но ведь… есть же памперсы для больных…

– Что вы, Наталья Сергеевна. Памперсы вредны для здоровья. Мы их не используем, категорически.

Дверь в палату открылась, вошла деловитая медсестра, катя перед собой столик с препаратами и шприцами. Вынув из кармана халата толстую пачку бумажек, похожих на рецепты, быстро выудила оттуда нужную, положила на столик, стала набирать шприц. Размашистая надпись на бланке, над круглой печатью клиники, гласила: «Евдокимов А. А., 1998 г. р. Острый приступ параноидальной шизофрении».

Медсестра, не обращая никакого внимания на наготу Андрея, протерла спиртом место для укола.

– Можно я сама? – шепотом спросила Наталья Сергеевна у Голышева.

– У вас есть опыт?

– Да, конечно. В деревне я многим уколы ставлю, если нужно. – Она взяла у медсестры шприц. – Что это за лекарство?

– Это хлорпротиксен, нейролептик. Средство, купирующее возбуждение и обладающее хорошим седативным эффектом. Сейчас для вашего сына нет ничего важнее отдыха. Когда он проснется, нужно будет оценить его состояние, и в зависимости от него определиться с последующим лечением.

Наталья Сергеевна довольно умело сделала укол, заслужив даже одобрительную улыбку молчаливой медсестры, и после ее ухода спросила Голышева:

– Но, если никаким грибом он не заражен, откуда могли взяться все эти ощущения? Как это возможно, чтобы нормальный, здоровый, веселый парень вдруг ни с того ни с сего, в одночасье, заболел… шизофренией?

– Не в одночасье, конечно, – вздохнул профессор. – Есть у меня теория на этот счет. Плод, так сказать, многолетних наблюдений. Крамола… Знаете что? Давайте вернемся в мой кабинет. Если вы никуда не торопитесь, я расскажу вам о ней за чашкой чая.

Наталья Сергеевна снова подошла к сыну, наклонилась, поцеловала его в затылок.

– Андрюшенька, родненький, выздоравливай, хороший мой, – прошептала она ему. Смахнула слезу, повернулась к Валентину Филипповичу: – Идемте.

– Видите ли, Наталья Сергеевна, – начал свой рассказ профессор Голышев, после того как собственноручно заварил ароматнейший зеленый чай и разлил его по чашкам, – ваш Андрей, как я уже сказал, не заражен спорами гриба мортемицеса. И самого такого гриба, конечно же, в природе не существует. Но тем не менее он очень точно описал в своем дневнике то, что с ним произошло. Вы, скорее всего, не знаете, но в современной психологии принято считать, что мозг человека – это субстрат для его высших психологических функций…

Женщина, только что пригубившая чай, услышав слово «субстрат», замерла и напряглась. От слов Валентина Филипповича буквально пахнуло ужасом – непонятным, но облаченным в научную форму и оттого еще более пугающим.

– Говоря простыми словами, высшие психологические функции – это мышление человека, его память, его воля, его чувства… То есть все, что определяет поведение и поступки. Или, если угодно, формирует программы, управляющие поведением и поступками. Надеюсь, я изъясняюсь не очень сложно?

Наталья Сергеевна слегка кивнула, думая не столько о словах профессора, сколько о странном огоньке, блеснувшем на мгновение в его глазах.

– Прекрасно. Мы с вами дожили до такого времени, когда материалистические учения не особенно популярны. Но это отнюдь не отменяет их актуальности. Так, например, еще в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году знаменитейший русский ученый Иван Михайлович Сеченов доказал, что – цитирую – «все акты сознательной и бессознательной жизни по способу своего происхождения суть рефлексы». То есть психическая деятельность человека носит отражательный характер, она рефлекторна. Начало рефлекса – это раздражение нервных окончаний. Помните, как нас когда-то учили? «Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении…» Отбросим в сторону то, что всю существующую вокруг нас реальность нам предлагали считать материей. Наши ощущения – вот на что следует обратить внимание. Наши ощущения – это сигналы, воспринимаемые органами чувств. Они раздражают нервные окончания. Эти раздражения превращаются в нервное возбуждение, передаваемое в мозг.

Профессор Голышев говорил уверенно и внятно, его речь одновременно и зачаровывала, и слегка пугала собеседницу. Наталья Сергеевна старалась не пропустить ни единого слова, и пока что ей это удавалось.

– Продолжение рефлекса – это определенные процессы, происходящие в головном мозге. Они-то и являются основой возникновения психической деятельности. Темное дело! Детали этих процессов наукой до сих пор не изучены. Но именно они управляют чувствами, мыслями, а в конечном итоге и поступками человека.

Услышав слова «темное дело», Наталья Сергеевна вздрогнула. Ее взгляд встретился со взглядом профессора, и ее поразила ледяная цепкость и бездонная глубина его серых умных глаз. По позвоночнику побежал холодок, и голова слега закружилась.

– Завершение рефлекса, – продолжал Голышев, – это движение мышц и органов тела, проявляющееся в действиях и поступках человека. Чувства и мысли человека, побуждающие к какому-то действию, и затем само действие – это всего лишь реакция на внешние, подчеркиваю – именно внешние раздражители. Вы по-прежнему следите за ходом моих рассуждений?

– Да… – поежившись, прошептала Наталья Сергеевна.

– В таком случае скажите, пожалуйста, как вы отреагировали на услышанное?

Женщина на мгновение замялась, нервничая, но все же решилась:

– Не хочется верить в эту теорию. Вы уж меня простите, глупую. Неприятная она какая-то… бездушная, что ли. Неужели все чувства, возникающие меж людьми, всего лишь рефлексы, раздражения нервных окончаний? Не хочется так думать.

– А как вы полагаете, какое отношение к теории Сеченова высказала Православная церковь? Тогда еще, вскоре после публикации?

– Отлучила его? Сеченова этого?

– Митрополит петербургский Исидор попросил российский Сенат сослать Сеченова для смирения и исправления в Соловецкий монастырь «за предерзостное душепагубное и вредоносное учение». Но другие отцы православия не поддержали Исидора. Многие из них признали теорию Сеченова полностью соответствующей православному вероучению. Ведь она лишь подтвердила всемогущество Божие. Ибо Бог создал природу, в том числе и природу человека, и создал ее хорошо.

Наталья Сергеевна смотрела на Голышева широко раскрытыми глазами. Сказанное им сейчас казалось удивительным, но какое это могло иметь отношение к их нынешней ситуации?

– Но при чем же тут Андрей? – Вопрос таки сорвался с ее уст.

– Терпение, голубушка моя, терпение. – Профессор явно получал удовольствие от изложения своих идей. – Для нас с вами пока что важно отметить, что мысль человека – это реакция на некое внешнее воздействие. Это первый краеугольный постулат моей теории.

Теперь зайдем с другой стороны. Был как-то у нас в клинике один больной. Сектант, чуть не уморивший себя агрессивной диетой. После полугода общения в религиозной секте был готов бросить все, и его близкие боялись, что он отпишет квартиру посторонним людям. Они вовремя подсуетились и определили его к нам. Здоровье его, надо сказать, было и впрямь в плачевном состоянии. Как психическое, так и физическое. И вот как-то мы с ним общались… знаете, я охотно общаюсь со многими больными. Несмотря на их состояние, иногда от них можно услышать нечто чрезвычайно интересное. Порой услышанное может перевернуть вверх дном целый пласт устоявшихся жизненных мировоззрений. Вот и этот человек сказал мне как-то одну вещь, которая глубоко меня потрясла. «Храм души человека, – сказал он, – это его мозг. И от того, каких именно строителей человек допускает в свой храм, зависит и будущее этого храма. Станет ли он Божьей обителью или превратится в хлев. А может быть, в пещеру ужасов, населенную демонами». Вы улавливаете аналогию? В его понимании строители храма приходят извне! Это сразу напомнило еще и библейское «ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека» – из Евангелия от Марка, глава седьмая, кажется, стих вот уже не припомню…

Наталья Сергеевна окончательно отставила в сторону свой чай и с изумлением смотрела на профессора психиатрии, увлеченно цитирующего Библию.

– Синтезируя научные и религиозные тезисы, мы получаем следующее: в результате определенного внешнего воздействия в мозге человека возникают в качестве реакции некоторые мысли. И если негативные, вредоносные мысли не распознаются человеком правильно в момент возникновения, если человек не борется с ними, не гонит их прочь, то они приступают к превращению храма в хлев или пещеру. Или, другими словами, заражают субстрат – мозг! – точно споры гриба. Каждая из которых, прорастая, в скором времени даст жизнь целому огромному дереву высших психологических функций, которое уже заставит человека совершать действия и поступки с тем или иным отклонением от нормы, от моделей поведения здорового человека. Если эти отклонения значительны, то медицина может поставить диагноз «шизофрения», а церковь – «одержание». При этом и церковники, и медики утверждают, что это разные вещи. Но они лгут! Потому что де-факто именно высшие психологические функции разрушительного свойства и есть причина всех странных и страшных поступков, совершаемых как людьми, которых церковь считает одержимыми бесами, так и людьми, которым поставлен диагноз «шизофрения». Пока все понятно, не правда ли?

Наталья Сергеевна не ответила. Ей казалось, что время замедлило свой бег, стало липким и вязким, но между каждыми двумя ударами ее сердца Голышев непостижимым образом умудрялся вставлять огромное количество слов и фраз. Его рассуждения стали казаться слишком затянутыми, даже занудными, но в них крылось что-то страшное, что-то очень важное для нее, что-то такое, от чего никак нельзя было отмахнуться. И она старательно вслушивалась, силилась понять профессора и связать воедино его высказывания.

– Ну а если диагноза нет? – продолжал Валентин Филиппович. – Уверяю вас, незначительные отклонения от нормы – по сути, те же шизофрения или одержание, только в легкой форме, – присущи, увы, подавляющему большинству людей. Люди настолько с ними свыклись, что не считают чем-то критическим, даже чем-то плохим не считают. При этом каждый воспринимает реальность по-своему, в той или иной степени искаженной, и практически никто не видит ее такой, какая она есть на самом деле. Объективную реальность в ощущениях человек не способен воспринимать в принципе! Это – постулат номер два моей крамольной теории. Вы уж, пожалуйста, отметьте его в своем сознании, хорошо? Это важно для понимания происходящего и с Андреем, и с вами.

– Я, кажется, поняла, что вы имеете в виду, – произнесла Наталья Сергеевна. – Хотя и с трудом…

– Прекрасно! Итак, мы остановились на том, что каждый человек воспринимает реальность с определенными отклонениями, большими или меньшими. Нередко случается так, что из небольших отклонений вырастают отклонения значительные. Порой – просто чудовищные. Вот вам пример из жизни. Отправили меня как-то по молодости в командировку на Дальний Восток. Не одного – вместе с одним коллегой. Мы с ним дружили почти. Искренний, веселый, душевный товарищ. Ехали поездом из Москвы. Неделю в дороге… За пару дней до приезда в поезде кончился чай. Следующая станция, где можно было попробовать купить на вокзале, – только через полдня. Товарищ мой нахмурился, почернел лицом. Сказал, что если он не пьет утром чай, то перестает быть человеком. Можете себе представить? И действительно, он стал угрюмым, раздражительным, ворчливым. Брюзжал непрерывно, чуть что – хамил людям, поливал все и всех вокруг грязью… Я смотрел на него – и не узнавал. Изменилась вся модель его поведения, полностью и мгновенно! Из-за такой мелочи. Понимаете? Через полдня я напоил его наконец чаем, и все наваждение как рукой сняло. Вы можете сказать, что это ерунда, обычное дело, что многим присуща подобная мелочная раздражительность. И вы будете правы. Но не в данном случае. Он плохо кончил, приятель этот мой. Сначала жену со свету сжил, а потом и сам повесился – через пару лет всего после нашей с ним поездки. Пещера ужасов, населенная демонами… Так-то.

Профессор говорил страшные вещи, но суть сказанного им неприятно контрастировала с охватившим его непонятным радостным воодушевлением, возраставшим с каждой минутой. В какой-то момент Наталье Сергеевне подумалось, что она, быть может, единственная его покорная слушательница.

– Изменение поведения моего приятеля было мгновенным. Но соответствующее дерево высших психологических функций выросло на его субстрате намного раньше. Каким образом, когда? В его случае я уже не смогу ответить на этот вопрос. А вот в случае с Андреем – смогу. Наталья Сергеевна, скажите, вы никогда не задумывались, почему некоторые идеи в буквальном смысле завладевают людьми? Почему, например, молодые, здоровые, психически адекватные, казалось бы, люди, русские по национальности, бросают все и уезжают воевать в далекую, незнакомую страну с чуждой религией? А игромания – слышали ведь наверняка о таком расстройстве? Когда человек проигрывает все, что у него есть, – в автоматах ли, или в дорогих казино, неважно, – и не может самостоятельно остановиться? Как это возможно, ведь он не принимает наркотические вещества? Или вот в последнее время появился такой термин: интернет-зависимость. Общение в соцсетях и чатах постепенно заменяет больному реальную жизнь. Он все больше и больше времени проводит в Сети, теряет интерес ко всему остальному, его трудно отвлечь, он с большим трудом может остановиться и выйти из Сети самостоятельно. По сто раз на дню проверяет электронную почту… Наталья Сергеевна, я по вашему лицу вижу, что попал в точку. Очень похожие симптомы были и у Андрея, верно?

– Да, – сказала женщина.

Чашка с недопитым чаем до сих пор стояла на столе перед ней, она просто не могла ее держать – руки снова мелко тряслись. Голышев более совершенно не обращал внимания на непростое состояние собеседницы.

– Вот! Только общался он не в простой соцсети, а на специализированном грибном форуме. Отсюда немного иной характер заболевания. Но началось все оттуда – в какой-то момент времени, когда онлайн-беседа на интересующую тему принесла ему удовольствие. И это удовольствие захотелось повторить еще раз и еще… В этот самый момент на его субстрат упало зернышко, или, можно сказать, спора. Спора дала росток, росток стал развиваться, ветвиться новыми симптомами, и вскоре поведением Андрея стало управлять дерево противоестественных, навязанных извне высших психологических функций. Иначе – он стал одержим. Допустил не тех строителей в свой храм души, и храм постепенно превратился в пещеру. Модель поведения вашего сына стала такой, словно он живет совсем в иной реальности… Именно этот процесс Андрей описал в своем дневнике – только аллегорично, оперируя понятными ему образами. Спора будущего паразита попадает в мозговой субстрат в виде ложной привлекательной идеи, в виде соблазна. Если ее распознать вовремя, то можно вырвать с корнем, но ведь это – если распознать… А знаете ли вы, что в структурном отношении мозг шизофреника организован гораздо более выгодно, чем мозг обычного человека? Все потому, что у обычного человека там заросли с буреломом, а у шизофреника – стройные ряды посадок…

Глаза Натальи Сергеевны снова наполнились слезами. У нее больше не получалось следовать за витиеватым ходом мыслей профессора. Каждая его фраза, осмысленная и понятная сама по себе, проносилась сквозь ее сознание наподобие курьерского поезда и тут же исчезала, оставляя после себя лишь легкую дымку неясных образов. Ее тут же сменяла другая, но связи между ними уже как будто не было, и общий смысл сказанного безнадежно ускользал. Нарастающий безотчетный животный ужас все сильнее и сильнее сдавливал ледяными клещами сердце. В голове пульсировало красным только одно слово: «Субстрат… субстрат… субстрат…»

– Валентин Филиппович, – собравшись с силами, с трудом проговорила бедная женщина. – Я что-то вас не понимаю. Наверное, – она попыталась пошутить, натянуто улыбнувшись, – наверное, мой субстрат невосприимчив к вашей теории…

– Да что вы, голубушка. Не обманывайте себя. Еще как восприимчив! И к моей, и к… другим. Старцы в Священном Синоде ведь тоже думали, что невосприимчивы, когда признавали ложную теорию Сеченова. Наивные! А ведь могли бы догадаться! Теория Сеченова полностью игнорировала нас!

– Нас? – переспросила Наталья Сергеевна.

– Да не вас, а нас! – неожиданно рассердился Голышев. – Впрочем, быть может, они записали нас во внешние раздражители? А что ж, с них станется, с этих старцев. Они и по жизни-то туповаты были, а уж в старости вообще многие в маразм впали. Но мы не внешние раздражители! Мы, милочка, – те, кто их для вас подбирает! Изобретательно и безошибочно!

– Кто это мы? То есть вы? – снова спросила его собеседница.

– Неважно, – ответил профессор. – Важно то, что и у вас в голове выросла целая бесовская роща. А вы-то и не заметили!

И он внезапно рассмеялся гадким, злым, скрежещущим смехом, от которого кровь заледенела в жилах Натальи Сергеевны.

– Все дело, милочка, в неприятии реальности. Той единственной реальности, которая действительно реальна. Кто-то не может смириться с отсутствием чая. А кто-то – с поведением сына… И вот тогда-то и появляемся мы. Мы – те, кто выстраивает для вас реальность альтернативную. Потому что для каждого, абсолютно каждого человека можно подобрать такую систему внешних раздражителей, которая заставит его искаженно воспринимать реальность и гарантированно приведет поначалу к отклонениям от морально-этических норм поведения, а в конечном итоге, при отсутствии осознанного волевого сопротивления с его стороны, – к сумасшествию и гибели. Вот вам и третий, основной постулат моей теории. Что же вы побледнели, Наталья Сергеевна? Разве вы никогда не слышали, что все вокруг вас, все окружающее, близкое и далекое, вообще вся Вселенная – существует только в вашем воображении?

– Нет, – прошептала Наталья Сергеевна. – Я… я вас окончательно перестала понимать.

– Да полно! Ладно, что это я все вокруг да около? Могу и прямо сказать, все равно вы уже ничего не измените. Не нравится вам, что живете в нищете, и помощи ждать неоткуда? Единственная надежда – сын, луч света в темном царстве! А он, подлец, отдалился от вас и ни в грош вас не ставит? С какой-то дурой-соседкой общается больше, чем с матерью? Извольте, вот вам другая реальность. Тут сестра с богатым, влиятельным мужем. Помогают! Сын вас любит, только о вас и думает. А соседку – башкой на наковальню, и всего-то делов! Ах, незадача, с сыном беда. Ну так ведь вы же не виноваты, это все мортемицес! К тому же за любое удовольствие нужно платить.

– Профессор, – взмолилась бедная женщина, – перестаньте, прошу… Вы… Вы меня очень пугаете.

– Плохой из меня рассказчик, – огорчился ее собеседник. – Ну да ничего, от вас ведь понимание и не требуется. И в общем-то на сегодня у нас все. Попрошу вас только об одном одолжении. Надо будет передать несколько слов от меня этой вашей соседке, Галине Степановне. Я позже сообщу, что именно, ладно?

Ответить мама Андрея не успела. Дверь в кабинет профессора отворилась, и в проеме показались несколько человек в форме. Один из них махнул в воздухе раскрытой красной книжечкой, представился:

– Капитан Крепин, криминальная полиция. А вы – Евдокимова Наталья Сергеевна?

– Да, – ошарашенно ответила та. Все шло не так, и дальше могло стать только хуже.

– Евдокимов Андрей Александрович, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения, – ваш сын?

– Да…

– Где он сейчас?

– Так здесь же… в клинике…

– В клинике? – переспросил капитан, переглянувшись со своим помощником.

– Ну да… Здесь, в палате.

– Проводите нас к нему, пожалуйста.

Наталья Сергеевна обернулась на Голышева. Профессор развел руками:

– Ну надо так надо, ничего не поделаешь, с полицией же не поспоришь. Идите, голубушка, показывайте, я следом.

Евдокимова тяжело поднялась со стула. Взяла дневник Андрея со стола, шагнула, пошатнулась, потом выпрямилась.

За распахнутыми настежь дверями кабинета, на заросшем, закиданном мусором дворе у покосившегося забора толпились любопытные психи.

Реальность третья

Вот-вот, еще не хватает свалить теперь все на меня. Ну у меня-то, к счастью, нет тела, так что я автоматически выпадаю из игры.

– Тьма египетская, мать ее, – проворчал эксперт, делая шаг к выходу. – Костя, нужен свет, без света я ничего не могу.

– Будет тебе свет, – мрачно отозвался капитан Крепин. – Сейчас «уазик» подгоню. Лёха, отбей жерди в одном пролете, я заеду. Сергеич, смотри за ней, глаз не спускай.

Бледный с лица лейтенант полиции вышел из темной пасти погреба, судорожно глотнул чистого воздуха, с тоской во взоре посмотрел на звездное небо. Подошел к забору, несколько раз пнул жерди ногой. Ржавые гвозди легко выскочили из прогнивших столбов. «Уазик» зафырчал, перевалился через обочину, въехал в огород и стал разворачиваться. Луч света от фар выхватил на мгновение из темноты силуэт дома Евдокимовых, группу сельчан, молчаливо взирающих на происходящее с улицы, скользнул по откосу на северной стороне – пятиметровому, почти вертикальному, заросшему травой. За ним, выше, лежала Верхняя улица. Участок Евдокимовых числился по Набережной. Или, как чаще говорили местные, по Нижней.

Погреб был полностью врыт в этот откос, а не располагался в яме, как делают обычно. Покойный хозяин когда-то постарался на славу.

Капитан остановил УАЗ метрах в десяти от входа в погреб. Все его содержимое стало видно как на ладони – осклизлые от сырости столбы и балки, десятки банок с заготовками на полках, пустые секции для картошки, несколько заплесневелых деревянных кадок. И тело прямо на сыром песке, в проходе, завернутое в какую-то дерюгу, из которой торчали босые пятки. От тела шел запах. Вокруг валялось множество использованных шприцев.

– Где твой молодой? – спросил эксперт Крепина. – Пусть записывает.

Крепин выглянул, поманил лейтенанта рукой. Тот приблизился.

– Возьми двоих оттуда, – он указал на людей, ожидающих за забором. – В качестве понятых. Веди сюда. Паша будет диктовать, а ты – вести протокол.

Капитан вышел наружу, выругался. Достал сигарету, прикурил.

– Что ж это делается-то, а? – вполголоса сказал он участковому Сергеичу. Пожилой полицейский вздохнул, и они оба посмотрели на Евдокимову. Та прижимала к груди какую-то толстую тетрадь. Женщину трясло.

Подошел лейтенант Лёха и с ним понятые – тетка лет пятидесяти с гаком и седой старик.

– Матвеева я, Галина Степановна, – представилась тетка. – Это я первая участковому позвонила.

– Спасибо за бдительность! – процедил сквозь зубы капитан. – Пройдите внутрь, пожалуйста.

Понятые зашли в погреб. Матвеева тихо охнула. Старик оставался невозмутим.

– При осмотре помещения погреба, принадлежащего семье Евдокимовых, обнаружен обнаженный труп, завернутый в старую промасленную мешковину. Труп мужской, возраст потерпевшего – предположительно семнадцать-восемнадцать лет. Смерть наступила, предположительно, три дня назад. А может и больше, учитывая низкую температуру. Далее. На затылке след от удара тупым предметом. На ягодицах, бедрах, предплечьях – обширные гематомы и вздутия, со следами уколов в центрах, а также следы уколов без гематом и вздутий. Вокруг трупа обнаружено… сейчас… ага, восемнадцать одноразовых шприцев с остатками жидкости, по запаху похожей на солярку… Характер вздутий указывает на то, что большинство уколов было сделано еще при жизни жертвы, но уже после нанесения травмы в затылочной области головы.

– Солярка, значит, – тихо сказал капитан Крепин. – Сергеич! А ну давай ее сюда!

Участковый вошел, крепко держа за локоть Евдокимову. Та затравленно озиралась по сторонам, словно искала взглядом кого-то.

– Это кто? – Крепин схватил ее за шею, подтащил к трупу, с силой наклонил голову: – Кто это, я тебя спрашиваю, тварь?

– Тише, тише… – сдавленно проговорила Наталья Сергеевна, – пожалуйста, не будите его. Это же Андрюшенька мой, он спит. Он болен очень, поэтому и лежит здесь, в клинике.

В голосе ее слышались и страдание, и мольба, и ужас. У Крепина мороз побежал по коже, он отпустил женщину и зачем-то вытер ладонь о брюки.

Участковый не выдержал, выматерился и сплюнул.

– Ему пора укол делать, – сказала Евдокимова. – Да вы лучше профессора спросите…

– Какого профессора? – уточнил лейтенант.

– Да главврача же нашего, Голышева… Валентина Филипповича. Он же только что здесь был… – Она снова беспомощно посмотрела по сторонам.

– А уколы вы, что ли, ему ставили?

– Почему я?.. Персонал… А, хотя и я тоже, да. Я ведь могу…

– Персонал… – пробормотал капитан. – Пиши, Лёха. Подозреваемая опознала в трупе своего сына, Евдокимова Андрея Александровича, тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения. А вы, граждане понятые, можете опознать тело?

– Э-э-э, – протянул старик. – Лицо бы надо… того… увидеть.

– Не смейте! – вдруг закричала Наталья Сергеевна, увидев, что эксперт переворачивает тело сына. – Не трогайте его! Он болен! Его нельзя, нельзя, нельзя будить… Пусти, – она попыталась вырваться, но участковый снова крепко держал ее за локоть.

– Да, это он, Андрейка, – пробормотала Галина Степановна. – Ох ты, горюшко, ужас-то какой…

– Он, – сухо подтвердил так и не назвавший пока своего имени старик.

– Вы не понимаете! – билась в истерике чокнутая мамаша. – Не понимаете! Он болен! Он… он… субстрат! Он субстрат!!! СУБСТРАТ!!! У него мортемицес! Гоминифиллус! Анаморфа! Разве вы не видите? Его нельзя трогать, нельзя!!!

– Смотри-ка, латынь, – удивился эксперт Паша, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Да спросите же вы у профессора! Андрей очень болен! Его нельзя беспокоить… Ох, у меня же есть его дневник, посмотрите, пожалуйста… Он там все сам описал…

Трясущейся рукой она протянула тетрадь Крепину. Капитан взял ее, перелистал пустые, девственно-чистые страницы. Протянул лейтенанту.

– К делу приобщим. Все, на выход все. Пойдемте в дом. Паша, ты здесь заканчивай и подходи. Сергеич, труповозку вызывай. Лёха, грузи подозреваемую в машину.

– Наручники надевать?

– Нет, блин, за руль ее посади! Совсем дурак, что ли? Нам ее полторы сотни километров везти, хочешь, чтобы она нас загрызла по дороге?

Евдокимова вдруг перестала кричать и вырываться. Тяжело взглянула на Крепина, заглянув прямо в его злые глаза, – не женщина, а худой бледный призрак: искусанные губы, обрамленные одутловатыми мешками век заплаканные глаза с сеточками лопнувших сосудов…

– Думаешь, ты невосприимчив? – прошептала она. – Не-е-ет. И у тебя под фуражкой субстрат.

– Давай-давай, пошла на выход, шевели булками, – заорал тот в ответ, скрывая за грубостью неожиданно накатившую волну иррационального страха. Машинально сорвал идиотскую фуражку с головы, смял ее в руках, затем спохватился, нахлобучил обратно.

Крепин надевал форму только на выезды в отдаленные деревни, обычно она вызывала у местных уважение – не то что у избалованных жителей райцентра. Но сейчас он и вправду почувствовал себя в ней дурак дураком.

У выхода Евдокимова неожиданно встала как вкопанная, загородив дорогу остальным, вперив остановившийся взгляд куда-то в темную пустоту.

– Что-что? – переспросила она, непонятно к кому обращаясь. – А, поняла. Хорошо.

Обернулась к Галине Степановне Матвеевой – глаза в глаза, почти в упор.

– И ты, жопа в платке дырявом, тоже субстрат, – сообщила она ей.

– Оссподи, – отшатнулась тетка, пытаясь защититься крестным знамением.

А Наталья Сергеевна сразу как-то обмякла, без сопротивления позволила застегнуть на запястьях наручники и увести себя в «уазик». И более уж ни на что не реагировала, вопреки опасениям Крепина.

В избе царило многодневное запустение и беспорядок. Незастеленные постели и разбросанная повсюду одежда в комнатах. Немытая посуда на кухне и кастрюля с чем-то тухлым на печи. Там же, на кухне, возле разбитого окна, на полу, в дурно пахнущей луже валялась штора. Левее, ближе к столу, пол был усеян осколками разбитого ноутбука.

– Топталась она на нем, что ли? – пробормотал участковый.

А подошедший следом эксперт подобрал с пола деталь, представляющую собой угловую часть корпуса, и показал Крепину.

– Кровь? – переспросил капитан.

Эксперт кивнул.

– Занеси-ка это в протокол, Паша. Что же, выходит, она охерачила сына ноутбуком, потом оттащила в погреб и стала «лечить» уколами с соляркой? От чего тот и умер окончательно?

– Предварительно так. А дальше, как говорится, вскрытие покажет.

– Куда ж только жизнь катится, – сказал капитан. – Сколько лет работаю, но с таким еще не сталкивался. Ладно, пора заканчивать. Граждане понятые, пройдите сюда. Подпишите, пожалуйста, протокол. Вас, дедушка, как величать?

– Анисимов я, – с достоинством ответил старик. – Петр Иванович.

– Анисимов из Анисимовки?

– Так ведь прапрадеды мои деревню и строили.

– Ишь ты, – удивился Крепин. – Подписывайте, здесь и здесь. И вы, Галина Степановна. Нужны будут еще паспортные данные ваши. С собой, конечно, нет паспортов?

– Мой паспорт дома, – сказал Анисимов. – Чего его таскать-то по деревне?

– И мой тоже, – сказала Матвеева.

– Ну да, ну да, – согласился капитан. – Сейчас тогда к вам проедем. Скажите, а муж ее где? Отец Андрея?

– Помер давно, – сказал участковый. – Лет этак семь тому назад закрыли его за поножовщину пьяную. Потом на зоне сгинул. Официально – несчастный случай на лесоповале.

– Другие родственники есть?

– Нет никого, – отозвался Анисимов. – Одни они так и жили.

– На что жили-то? – спросил капитан.

– Так это… Продавщицей же она у нас в магазине работала… Андрей подрабатывал, на стройках помогал, дрова колол людям.

– Раньше подрабатывал, – вмешалась Матвеева. – А в последнее время Андрейка природу изучать начал, в лес много ходил, потом в Интернете со знающими людьми общался. Я-то тоже за грибами люблю с детства ходить, вот он и делился со мной кое-чем. Рассказывал о всяких ужасах. О слизевиках, например, – оказывается, есть такие… Грибоподобные животные! И другие есть, забыла название, муравьев зомбируют… Андрейка хотел в институт поступить и на миколога выучиться. Мамка-то его, Наталья, сильно злилась от этого. Хотела на стройку его определить, чтоб заработал, а он не пошел.

– А родственников, говорите, нету? Что ж, может, это и к лучшему. Потом еще пробьем на всякий случай…

– Конечно, к лучшему, – сказал участковый. – Как о таком родным рассказывать…

Капитан кивнул.

– Хоть не глухарь, и то хорошо. Думаю, можно уже и ехать. Мы с вами, граждане понятые, сейчас по вашим домам, как я уже говорил. Паспортные данные в протокол вставим. Потом мы уже поедем, подозреваемую увезем. Вам, Сергеич, вдвоем с Пашей труповозку ждать. Сдадите тело по всей форме. Сергеич, потом опечатаешь избу и погреб. И домой, в Ахтуз. Паша у тебя переночует, ладно?

– Да не вопрос, – сказал участковый. – Только ночевать нам, по ходу, здесь придется. Труповозку часа три-четыре ждать, не меньше. Если они вообще поедут ночью.

– Ну как получится. Тогда завтра, во второй половине дня, оба к нам, в отделение. Сергеич, твои показания нужны будут. И вас, гражданка Матвеева, мы еще вызовем. Все ясно? Ну тогда вперед, поехали, что ли.

– Товарищ капитан, – Галина Степановна ухватила Крепина за рукав. – Вы скажите, пожалуйста. Что теперь с ней будет, с матерью-то?

– Что будет, что будет, – проворчал капитан. – Лечить ее будут. Хотя по мне – для чего таких лечить? Только государственные деньги на них тратить. Я бы таких в расход пускал… Незачем ведь им жить-то. Незачем.

Проводив «уазик» сотрудников криминальной полиции взглядом, участковый Сергеич закурил уже черт знает какую по счету сигарету и подошел к анисимовцам, до сих пор стоявшим возле забора.

– Чего ждем? – спросил он, пыхнув дымом. – Кончилось шоу, увезли ее.

– Слышь, участковый, – спросил кто-то. – А что, правда, что Наталья сына своего убила?

– Правда, – проворчал Сергеич. – Совсем с катушек съехала баба. Полная шиза. А я так одного понять не могу. Вот вы, вы все. Вы же рядом жили. Неужели не видели ничего, не замечали? Неужели не ясно было, что с человеком что-то неладное творится?

– А что мы?.. Мы ничего… – забормотали в толпе.

– Так ведь она нормальная была всегда, – сказал какой-то пожилой мужчина. – Я сосед ихний, вона мой дом, дальше по Нижней. Мы общались часто. А месяц назад за ягодами ездили толпой, я и возил, у меня грузовик свой, ГАЗ-66. Так вот она потерялась, отбилась от всех. Искали ее – не нашли… А она через пять дней сама как-то вышла. С тех пор и сдвинулась, видать. Изменилась она. Злая стала, задумчивая… Агрессивная. Общаться уже ни с кем не хотела. Ну так ведь никто ж не думал, что до такого дойдет. А ведь тайга – она такая, с ней шутить нельзя… За пять дней кого хошь с ума сведет… Тем более она, говорят, в мертвый поселок забрела… От нее, правда, я этого не слышал. Да и не разговаривали мы с тех пор особо…

– Вот-вот, и я об этом, – вздохнул участковый, бросив недокуренную осточертевшую сигарету себе под ноги, в грязь. – Эх, вы, люди…

Несколькими часами позже, уже у себя дома, молодой лейтенант криминальной полиции Алексей Сизарев, сидя перед монитором домашнего компьютера, вбил в поисковую строку браузера слова «Валентин Филиппович Голышев». И даже удивился, получив ссылку на статью в Википедии. Быстро пробежал глазами по узловым моментам биографии: «Известный российский психиатр… Родился в 1941 году… С 1970 – работа в институте Сербского… В 1979 уволился по собственному… С 1980 – член Независимой психиатрической ассоциации России… Автор нашумевших работ… Лауреат премии московской хельсинкской группы… Подозревался в связях с ЦРУ… Скоропостижно скончался в 2012 году от быстро прогрессирующей опухоли мозга».

А капитан Крепин ночью спал плохо, тревожно, не отдыхая. В четвертом часу утра он проснулся от леденящего, страшного прикосновения чьих-то пальцев к своему плечу. Резко сел на постели и увидел рядом с постелью Наталью Евдокимову, с проклятой тетрадкой в одной руке и медицинским шприцем в другой. Волосы ее были спутаны, а глаза горели алым.

– Это мы еще посмотрим, кто кого в расход пустит, – злобно прошипела она, занося шприц для удара.

Крепин заорал и проснулся снова. Сел на постели, весь покрытый холодным потом, и долго моргал и тряс головой, не в силах понять, где сон, а где явь.

Затем встал, надел тапочки, на негнущихся ногах прошел на кухню, достал из холодильника початую бутылку водки и налил себе целый стакан – не ведая, не понимая того, что с этим самым стаканом его, капитана Крепина, личная реальность начнет меняться быстро, страшно и неотвратимо.

Реальность четвертая

В дальнейшем вы, возможно, услышите обо мне странные вещи.

Дорога из Анисимовки в Ахтуз вилась по-над берегом реки, и свет от удаляющегося полицейского «уазика» в ночи был виден из окна дома Галины Степановны Матвеевой еще долго, пока автомобиль окончательно не скрылся за поворотом, километрах в полутора от деревни. И лишь тогда женщина опустила, наконец, штору и включила свет. С удовольствием огляделась. У кого как, а уж у нее-то в кухоньке всегда царили идеальный порядок и домашний уют.

– Вот так-то, котик, – сообщила она единственному своему домочадцу – здоровенному рыжему хитрющему котяре, носящему незамысловатую кличку Барсик. – Вот так-то. Увезли болезную, насовсем. В психушку. Вот оно как. Совсем баба сбрендила, кто бы мог подумать, а?

Барсик преданно смотрел на хозяйку, ожидая, когда она, наконец, наговорится и созреет для того, чтобы положить ему в миску новую порцию вареной рыбы. Барсик был умным котом и знал, что этот вожделенный момент вот-вот настанет. Надо было только делать вид, что он слушает, и исправно водить ушами.

– Оттуда не отпустят, скорее залечат до смерти, – продолжала Галина Степановна. – Оно и правильно. Это ж надо – сына своего убить, прости господи…

Она покачала головой и погладила Барсика по пушистой голове.

– Вот скажи мне, котик, ну разве можно было при всех сказать, что у меня платок дырявый? Ну да, я понимаю, она же сумасшедшая. Ну а платок-то мой при чем? И какое ей дело до него, да? Так ведь нет же, ославила при всех. Да еще жопой обозвала. Обидно… Ну не хватает у меня пенсии на новый платок. А у нее-то, у нее их знаешь сколько? По всей комнате раскиданы… И летние, и зимние… Еще муж, наверно, покупал. И ведь она-то их и в здравом уме не носила. Все модничала. Несовременно ей было. А ведь не продавала! Ты понимаешь?

Барсик не понимал.

– А уж теперь и подавно ей не понадобятся. Сама домой не вернется. Родственников нет. Изба теперь, поди, государству отойдет. И кому теперь нужны эти ееные платки, а?

Барсик сдержанно мявкнул, как бы соглашаясь с хозяйкой и в то же время намекая ей, что он не против поесть.

– Так что вот… Я и не стала зевать. Пока все протоколом занимались, я-то один и прихватила платочек. Шерстяной, хороший… Павловопосадский, наверное. Под ватником спрятала, я же женщина фигуристая, никто и не заметил. Нехорошо, конечно, не по-божески… А нечего было при всех меня хаять! Да ведь и ты, котик, меня не осудишь, да? Не осудишь?

Барсик повел ушами, недвусмысленно косясь на пустую миску.

– Ах ты ж мой хороший, – умилилась хозяйка. – Сейчас я тебе рыбки положу. Только платок покажу, хочешь? Я его в темноте в сенках оставила, а мент этот и не заметил ничего. Сейчас.

Барсик не хотел смотреть на платок, но пришлось. Галина Степановна бережно внесла обновку в дом, развернула.

– Красивый, – благоговейно произнесла она. – Смотри какой цветастый. Пыльный только.

И она встряхнула платком прямо тут, на кухне. В воздух взметнулось плотное, буроватое с искорками облачко.

Галина Степановна от неожиданности чихнула. Кот фыркнул, с негодованием посмотрел на хозяйку и метнулся за печку.

– Зря ты взяла его, тетя Галя, – сказал кто-то прямо за спиной у хозяйки. Та стремительно обернулась и обмерла на месте, не в силах издать ни звука, чувствуя, как холодеет кровь в жилах и подкашиваются ноги.

Мертвый Андрейка Евдокимов, босоногий, завернутый в дерюгу, исколотый и распухший, стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на нее грустными, бездвижными глазами.

– Это ведь не пыль – это споры. – Губы Андрейки не шевелились, и голос его звучал прямо у Галины Степановны в голове. – Такая жесть теперь начнется! Пришло твое время собирать листья…

Елена Щетинина

Царский гостинец

Манька лениво зевала. Ее выцветшие на солнце волосы, завязанные в давно не расплетаемые и не мытые жгуты, напоминали старую солому, которой Мишкин отец покрывал крышу по лету. Бледные щеки и лоб были усеяны красновато-белыми прыщами, губы топорщились желтоватыми корочками – в деревне шушукались, что Маньке от матери досталась гнилая болезнь.

Мишке Манька не нравилась. Было в ней что-то угрюмо-жестокое, беспощадное, мелко-злое. Да, вся ребятня надувала лягушек через соломинку, мочилась в кротовьи норы, играла в салки околевшей кошкой, но только Манька делала это с какой-то отчаянной ненавистью, скаля зубы в дикой и бездумной ухмылке. Мишку жуть пробирала при взгляде на ее улыбку – слишком свежо еще было воспоминание, как Манька на спор откусила голову живому цыпленку.

Гунька Рябой смотрел исподлобья. Его лицо, желтое и плоское, как недозрелый сыр, покрытое глубокими оспинами, не выражало ровным счетом ничего. Он глуп, как пятилетка, – но зато силы в нем как во взрослом мужике.

Прохор таскает его за собой именно за эту тупую силу – с Гунькой всегда можно отбиться от задир из соседней деревни или совершить набег на барские яблони: дурачок одним ударом кулака уложит любую псину. Сам же Прохор считает недостойным себя лезть в драку. Всегда франтовато одетый, в чистой рубашке и смазанных салом сапогах, предметом зависти не только детворы, но и взрослых мужиков, он уже решил, что следующим же летом переберется в город. Его тятька пятый год служит там при какой-то типографии – вот и Прохор задумал податься в ученый люд.

– Не, малявка, – сказал Прохор, цвыркая густой желтой слюной. – С нами ты не пойдешь. Толку-то от тебя что?

– Я это… – Мишка задумался. – Я ловкий, во! Я могу залезть повыше и удержаться где угодно!

– Ну и зачем нам это? – кисло сморщился Прохор. – Залезть мы и сами мастера, а толку-то от этого? Не, там ноги нужны крепкие да кулаки тяжелые – гостинцы-то так просто не отбить!

Мишка тяжело вздохнул. Да прав Прохор, стократно прав. Куда ему, семилетке, тягаться с мужиками, которые уже собрались на Ходынке! Прохор-то с Манькой старше его раза в два, быстрее, ловчее, они смогут прошмыгнуть в толпе вслед за расталкивающим всех локтями Гунькой – а Мишка затеряется, пропадет, подведет…

Но все-таки как хотелось пойти! Сейчас самое время собрать нехитрый узелок – пару яиц и краюху хлеба – и, никому не говоря, метнуться туда, где черной громадой высится Ходынский лес. А потом, утомленным после праздничных гуляний, вернуться и горделиво развернуть перед тятькой и мамкой честно добытые царские гостинцы – пряник с гербом, ситцевый платок с портретами государя и государыни да горсть орехов с изюмом…

– Все, малявка, прощевай, – отрывисто буркнул Прохор и быстро зашагал туда, где дрожала и таяла Мишкина мечта. Манька бросила на Мишку злобно-торжествующий взгляд и побежала за вожаком. Гунька молча поплелся следом.

– Ну Про-о-ош! – заныл им в спины Мишка.

Прохор, не оборачиваясь, показал старательно скрученный из пальцев неприличный жест.

Сенька Рыжий поворошил рукой остывшие угли и зачерпнул полную горсть холодного, невесомого пепла.

Задержав вдох и зажмурившись, он начал втирать пепел в волосы, превращая свою огненно-рыжую шевелюру в сизо-серые, почти седые патлы.

Всем его одарила природа, чтобы сделать идеальным вором, – тонкими длинными пальцами, которыми так удобно проникать в карманы; гибкими кистями, могущими изгибаться в совершенно невообразимые стороны; крепкими ногами, чтобы убежать от любой погони, – и такую свинью подложила, запалив на вихрастой голове целый лесной пожар. Рыжие лохмы видны издалека, запоминаются крепко и надолго, и если в детстве Сеньке придумывали непотребные прозвища, то сейчас на него недовольно и подозрительно косились, пряча подальше кошель с деньгами.

Что он только ни делал с волосами – брил голову, надеясь, что новые отрастут хоть чуть темнее, красил какими-то вонючими бабскими настойками, ходил с непокрытой головой в самое пекло, чтобы выгорели и высветлились, – но все тщетно. Бритая голова только привлекала лишние взгляды, от настоек чесалась и шла волдырями кожа, а от прогулок на солнце тошнило и перед глазами плавали цветные круги.

Единственное, что хоть как-то позволяло Сеньке затеряться в толпе, не привлекая излишнего внимания, – втертый в волосы пепел. Да, в итоге получался разительный контраст седоватой головы и молодого, румяного, со светлыми, почти белыми ресницами и бровями лица, но люди редко пристально вглядываются в окружающих. А уж тем более там, куда сейчас готовился пойти Сенька, у них будут дела поважнее.

Забросав пепелище землей (после того как Сенька проснулся аккурат посреди начинающегося лесного пожара, он приобрел на этой почве легкое помешательство), вор поспешил к Ходынке.

– Ну, дядя! – Лизонька, наморщив хорошенький носик, демонстративно обиженно отвернулась. Правда, уже через секунду сообразив, что в таком случае никто не видит так старательно состроенную гримасу, снова уселась лицом к дяде.

Порфирий Николаевич Климов, делая вид, что не замечает поз племянницы, деловито отхлебывал чай из изукрашенного позолотой блюдца. Надо сказать, что Лизонька с ее то и дело залетающими в хорошенькую девичью головку бреднями уже порядком утомила его. Конечно, приютить осиротевшую племянницу – дело богоугодное, и на том свете ему, конечно, зачтется… но, положа руку на сердце, хотелось бы неплохо пожить и на этом. Шестнадцатилетняя же девица, которую только за последний год метало от порывов уйти в монастырь до намерения остричь волосы, изучать немецкий язык и сражаться за эмансипацию женщин, весьма отравляла ему спокойное и размеренное существование. В какой-то момент он даже пожалел, что не поддержал ее желание отправиться к богомолкам.

– Ну дядя! – Лизонька приняла позу оскорбленной невинности. – Я хочу пойти вместе с мужиками! Я хочу быть вместе с русским народом, плечом к плечу…

– Вдохнуть немного его духа, ага, – кивнул дядя, втягивая вытянутыми в трубочку губами обжигающий чай.

– Да! – Лизонька не поняла его сарказма. – Именно так!

Порфирий Николаевич вздохнул, сделал еще глоток и устремил печальный взгляд вдаль.

Вечерняя прохлада ползла по дачному поселку, словно накидывая на него шелковый влажный платок. Солнце уже почти село, и последние его лучи окрашивали янтарем высокое майское небо.

Где-то там, в направлении Ходынского поля, шевелилось что-то темное. Казалось, что лес вышел из своих пределов и медленно и неумолимо движется в ночь.

Это шли люди на завтрашнее гуляние.

Порфирий Николаевич и сам бы отправился туда – не каждый же день торжества по случаю коронации нового государя проводятся! – но ему претили большие толпы народа. К тому же народу обещают раздавать бесплатные гостинцы, а это тем более означает, что кучи жадной босоты будут брать площадку для гуляний приступом.

А вот Лизонька, наоборот, всеми силами стремилась туда. И добро бы, как и пристало девицам ее круга, – на площадку для господских гуляний, так нет же, ее несло на само поле, в гущу мужичья и рабочего люда.

Ну как так-то!

– Елизавета Михайловна, – строго сказал Порфирий Николаевич, отставляя в сторону опустевшее блюдце. – Молодой девице не пристало якшаться со всякой голытьбой. Вы только представьте пересуды, которые пойдут, если соседи узнают, что вы провели день среди грубых, неотесанных и ничем не сдерживаемых мужиков. И хорошо, если это будут только пересуды, а не… кхм… обсуждение действительно случившегося!

– Ну и что! – гордо вздернула голову Лизонька. – Свободная женщина скидывает с себя узы ненужной морали и не обращает внимания на глупые пересуды.

– Ну слава Богу, что я не свободная женщина! – всплеснул руками Порфирий Николаевич.

Лиза наморщила белый лобик.

– Дядя, – с трагизмом и оттенком утомленной мудрости произнесла она. – Дядя, вы отстали от жизни…

– Елизавета Михайловна, – жестко ответствовал бездушный тиран, – я напоминаю, что ваша мать – а моя покойная сестра – завещала все имущество вам только при условии достойной жизни. Заметьте, даже не благочестивой и праведной, а всего лишь достойной. Так вот, я скажу, что ваше нынешнее поведение никак не является достойным!

Лизонька скрипнула зубами. Ее хорошенькое личико исказилось в гримасе бессильной злобы.

– Так что, дорогая моя… – дядя встал из-за стола, шумно отодвинув стул, – я не имею ни желания, ни возможностей – не запирать же в комнате? – удерживать вас от этого поступка. Мое дело – всего лишь предупредить о возможных последствиях.

* * *

Мишка выскользнул из дома за полночь.

Раньше никак не получалось – маленький Федька плакал в своей колыбели, разбуженная им Дуська куксилась и ныла, дергая заспанную мать за подол, пока та укачивала младенца. Отец, еще с вечера чем-то недовольный и озабоченный, громко ругался и бил кулаком в стену, пытаясь заставить всех замолчать.

Только часа через три, когда в избе все успокоилось, сонно зачмокал утомленный собственным ором Федька, а сестра прикорнула под боком у мамки – с другой стороны заливисто всхрапывал отец, – Мишка осторожно спустил босые ноги на пол. Потом тихонько, на цыпочках, все так же босиком (последняя обувка у него сгнила еще по весне) выскользнул за едва скрипнувшую дверь.

Конечно, узелок он не собрал. Да и не из чего было: на ужин голодные младшие смели дочиста все, даже не дав Мишке возможность припрятать хотя бы корку. Но ничего. Пусть устыдятся потом, когда он важно выложит на стол с трудом добытые и честно сохраненные – ни кусочка не откусит! – гостинцы. Мамка, наверное, всплакнет и скажет что-то вроде: «Ох, добытчик ты мой, большой уже!» – а тятька сурово и уважительно потреплет по голове.

Мишка мечтательно улыбнулся и прибавил шагу.

* * *

Конечно же, Лизонька не послушалась дядю.

Она уже давно не уважала Порфирия Николаевича – с того самого момента, когда узнала, что тот ровным счетом ничего не смыслит в социализме, не следит за экспедицией Нансена и на досуге – о ужас! – почитывает сентиментальные романы. Лизонька с нетерпением считала месяцы, которые оставались до ее совершеннолетия. Вот тогда-то, с маменькиными и папенькиными деньгами, она сможет делать что хочет, совершенно не заботясь о том, что подумает этот ретроград с его нелепыми бакенбардами и седым хохолком на блестящей лысине!

Так что она дождалась, когда в доме все стихнет и воцарится сон, – и осторожно, на цыпочках, вышла за дверь. Конечно, романтичнее и в чем-то даже героичнее было бы ловко перемахнуть через подоконник, но, увы, Лизина комната находилась на втором этаже.

Лохматый Байрон, помесь маменькиной болонки и какого-то местного кабысдоха, неуверенно тявкнул, как бы соображая: не препятствовать барышне гулять среди ночи или же перебудить весь дом во избежание нарушения неписаных правил. Лиза потрепала его по жирной холке и сунула кусок холодного цыпленка, оставшийся с ужина.

Байрон решил – не препятствовать.

* * *

В овраге на краю поля, где толпился стягивающийся со всех окрестностей – а кое-кто шел издалека, как на богомолье! – народ, стоял тяжелый запах курева, браги, немытого тела и пропотевших тряпок. В лицо Сеньке пахнул удушливый жар костра и вонючее дыхание гниющих утроб. Это были нищие – совсем не те, кто ему нужен. У них нечем поживиться, их опасно трогать, потому что их язвы мокнут, кожа покрыта струпьями, а дыхание отравлено болезнями. Нищие несут с собой голод, хворь и смерть – и Сенька, руководствующийся воровскими сложными суевериями, сторонился их, как могущих украсть его удачу, наделить своими несчастьями.

Брезгливо сморщившись, провожаемый завистливыми и недобрыми взглядами, он стал медленно отходить в сторону, к более богатым группам. Нищие – злобное и жестокое племя, с них станется убить его за понюшку табаку. А уж сегодня-то Сеньке жить хотелось как никогда.

* * *

Мишка сбил все ноги и жестко занозил пятки, пока пробирался до Ходынского поля. Пусть идти было не так уж и много – всего-то пять-шесть верст, для быстрого и легкого Мишки это сущие мелочи, – но разбитая, раскатанная телегами, истоптанная за последний вечер тысячью ног, превратившаяся в сплошные комья и ямы дорога сурово обманула его. Он несколько раз упал, не заметив в темноте промоины, запнувшись за выступающую корягу, угодив в ловушку из хитро свернувшегося петлей обрывка чьего-то пояса, – но мечта принести семье царские гостинцы гнала его вперед.

Наконец, завидев в полумраке мерно покачивающиеся и о чем-то переговаривающиеся тени и втянув ноздрями кисловатый запах свежеиспеченного хлеба, Мишка приосанился, принял небрежный вид – и с тщательно скрываемой радостью поспешил туда.

* * *

Лиза уже жалела, что принарядилась. Ведь надо же было только придумать – прицепить мамину брошку, собираясь идти к мужикам и с мужиками! Где только были ее мысли?

Она уже начала раскаиваться в этой когда-то казавшейся просто замечательной идее – плечом к плечу, с русским народом и все такое, – сейчас этот самый русский народ, сгрудившийся кучками около костров, в нетерпеливом ожидании, когда же забрезжит рассвет и можно будет наконец-то отправиться на гуляние и, самое главное, броситься к раздаче гостинцев, казался ей жутким чудовищем, непонятным и пугающим.

Она робко подошла к мужикам, топчущимся неподалеку и поглядывающим на нее с нескрываемым любопытством, – в этот момент она виделась себе каким-то укротителем диких зверей, входящим в клетку к хищникам, – и неловко протянула руку, словно боясь, что они откусят ей пальцы.

Мужики так же неловко замялись, не зная, как ответить барышне на этот жест, а потом один из них, судя по франтоватой жилетке, бывавший в городе и кое-чего повидавший, звонко чмокнул ее руку мокрыми липкими губами. Лизу передернуло – ей показалось, что по ней проползла жирная улитка.

– Мурсью, – невпопад продекламировал мужик, горделиво приосанившись от знания барского языка.

Лизонька кисло улыбнулась и быстро поспешила прочь, нервно отирая руку о краешек жакета.

* * *

Красивая, крепкая, полногрудая девица шаловливо ухмыльнулась Сеньке, но не успел он послать ей ответный привет, как наткнулся на угрюмый взгляд статного чернобородого мужика. В том явно была примесь цыганщины – губы алели спелыми сливами, влажные карие глаза смотрели жестко и повелительно, будто их владелец собирался холостить жеребца. Сенька понял намек соперника и, деланно пожав плечами, прошел мимо, лишь скользнув взглядом по крутому крупу девицы.

Не время сейчас встревать в драки – тем более из-за бабы. Его ждет куда более сладкий и жирный кус. Чуть-чуть потерпеть, немного постараться – и уже к вечеру половина московских баб будут мечтать провести ночку с рыжеволосым фартовым ловцом воровской удачи!

Мишка озирался по сторонам, стараясь держаться непринужденно и в то же время приветливо.

Судя по всему, в этом овраге остановились мужики и бабы из одной деревни. Они перекидывались шутками и прибаутками, упоминали какие-то хорошо известные только им имена, весело обсуждали тактику заполучения гостинцев, ели, стоя или присев на корточки, а кое-кто, собравшись в кружок и выгребая из карманов жалкие остатки курева, харкал коричнево-желтой слюной на плотно утоптанную землю, даже не беспокоясь о том, что, может быть, через пару часов уляжется на это же самое место, чтобы забыться беспокойным предутренним сном.

Мишку нежно потрепали по вихрастой голове, пару раз подкинули на широких и крепких мозолистых ладонях и угостили вареными яйцами, холодными и плотными, как комки свежей глины, слегка подкисшим молоком, в котором ощущались крошки творога, и хлебом, свежим и вкусно пахнущим, заботливо завернутым в тряпицу. Он уплетал за обе щеки, приветливо кивая и сыто отдуваясь.

Ему нужно было набираться сил.

Через несколько часов должен был начаться рассвет.

* * *

Лизонька оглядывалась по сторонам, не в силах сдержать дрожь. Ей казалось, что ее окружают какие-то цирковые уродцы, чудовища из готических романов, что она так любила читать на ночь: скрюченные старики с обвисшей кожей и желтыми лицами; заморыши, горбатые, бледные и тонкопалые; бабы с обвисшими, как мотня, грудями и перекошенными от недоедания рожами; дебелые девки с нездоровым сифилитичным блеском в глазах и жадными, изъязвленными ртами… Лизоньке хотелось броситься домой и долго-долго тереть кожу мочалкой, отмокая и провариваясь дочиста в как можно более горячей воде!

Но гордость и самоуверенность гнали ее вперед. Не гостинцы, нет – их обещал принести гимназист Лёшка Власовский, веснушчатый, светлый-светлый, почти что альбинос. Он упорно ухаживал на Лизой уже четвертый год, в каждый ее приезд на дачу, а Лиза щедро давала ему авансы. Ее не особо волновало, как именно Лёшка достанет эти гостинцы, тем более он как-то проговорился, что его отец – московский обер-полицмейстер, так что получить такую мелочь ему раз плюнуть. Ей хотелось быть смелой, отчаянной и демократичной – побывать в самом сердце народа, пройтись локтем к локтю с мужиками, хлебнуть настоящей жизни – чтобы потом хвастаться этим среди ахающих и хватающихся за сердце подруг.

И она, сцепив зубы, пошла вперед – в самую гущу.

* * *

Сенька стоял на пригорке, вяло расчесывая комариный укус, и нерешительно смотрел на расстилавшееся перед ним поле.

Оно было неровным, словно разодранным в клочья. Когда-то здесь добывали песок и глину, затем стояли железные павильоны, но их выкорчевали и увезли куда-то, то ли в Нижний, то ли в Кострому. Вчера и позавчера шли ливни, и безжалостные струи воды перемешали глину, торф и песок, превратив все в единую вязкую массу. В ямах стояли лужи и лужицы, озера и болотца, грязь пузырилась и опадала с тяжелым, почти что человеческим вздохом. Поле напоминало избитый, изуродованный труп, превратившийся в измятый кусок мяса, – Сеньке приходилось видеть такой на ярмарке, когда вздыбившаяся лошадь сбросила с себя какого-то щеголеватого гимназиста, а потом потащила за собой, взбрыкивая и терзая тело копытами. Когда ее поймали, труп напоминал чучело, что сжигали на Масленицу, – в желтых, синих и красных пятнах, с начисто снесенным лицом и тряпичными конечностями.

Именно этот труп Сеньке сейчас и напомнило Ходынское поле.

Вора передернуло от нехорошего предчувствия.

* * *

Время шло.

Совсем скоро полумрак, с трудом разгоняемый жалкими кострами, стал расслаиваться на сероватую зарю и упирающуюся ночную тьму. Эта тьма словно выходила из людей – постепенно, по частям, как тяжелый горячечный пот. Вслед за ней сухой змеиной кожей сползал сон, тяжелыми, юркими вшами семенила прочь усталость. Ожидание, предвкушение и надежда на новый чудесный день, на великолепный праздник и на гостинцы, которые им достанутся, – а они сделают все, чтобы гостинцы достались им! – переполняли собравшихся перед Ходынкой людей.

Где-то там, далеко и в то же время близко, простиралось такое манящее и таившее чудеса поле.

Постепенно погасли все костры, потухли даже огоньки цигарок.

Теперь люди стояли, робко переступая с ноги на ногу, не решаясь сделать первый шаг, – сизо-синими кучками, расплывчатыми в предутренней дымке, они ждали разрешения, намека, сигнала.

И он прозвучал.

– Дают уже, – по кучкам разнесся недовольный ропот, объединяя их в толпу. – Буфетчики-то уже половину своим роздали, ничего и не осталось почти что!

И народ пошел вперед.

* * *

Мишку подхватило и понесло, как в стремительном потоке. Он попытался упереться, но силенок не хватило, и его чуть не сбили с ног. Куда-то в сторону отнесло добрых мужиков, кормивших его яйцами, молоком и хлебом, и теперь он остался один, лицом к лицу, а точнее, лицом к спинам безумной и бездумной, ошалевшей от привкуса халявы толпы.

Люди кишели и копошились вокруг Мишки – толкаясь локтями, топчась по ногам, ища место поудобнее. Кое-где вспыхивали перебранки, наливались кровью глаза, сжимались в ярости кулаки. Драчунов не растаскивали – не до того было, никто не хотел тратить драгоценное время, терять с таким трудом отвоеванные пяди земли, – но дело ограничивалось лишь парой-тройкой ударов. Потом потоки людей отрывали ссорящихся друг от друга и разносили их в разные стороны, бессильно размахивающих руками и выкрикивающих злобную брань.

Поэтому Мишка подчинился потоку. Он был слишком мал и слаб – но юрок и ловок. Он искусно лавировал между топочущими мужиками и мелко семенящими бабами, угадывая, где вот-вот появится хотя бы ладонь свободного места, за секунду до того, как человек, находящийся там, делал шаг.

Но также он видел, как свободное место уменьшается с каждой минутой, как люди перестают делать шаги и уже только переминаются на месте, как поток замедляется и замедляется, становясь все более и более вязким.

Везде, куда ни бросить взгляд, фигуры сливались в сплошную толпу, и теперь, как Мишка ни напрягал глаза, он не мог разглядеть отдельных людей – только черную массу с пупырышками голов, словно плывущих по черной топкой луже.

И тут Мишке стало страшно.

* * *

Сенька еще не вошел в кипящую толпу, а улов уже был неплох. Пара золотых часов, снятых с неспешно беседующих господ, – что эти франты потеряли тут, в поле? – мешочек с медяками, срезанный с пояса пьяного купца, тяжело привалившегося к жалобно хрустнувшей березке, коралловые бусы, расстегнутые с пышной белой шеи какой-то зазевавшейся бабы…

В любой другой день вор бы больше не испытывал удачу, не дразнил своих воровских бесов – ушел бы домой, кинув на перекрестке медяк, как благодарность за добычу. Но только не сегодня – и не Сенька. Жадность слепила его, когтистой лапой вцеплялась в сердце, толстыми пальцами душила горло. Перед ним маячили не просто люди – а карманы, торбы, узелки, часы, брошки, заколки, бусы. Его личные, Сенькины, гостинцы.

И Сенька начал работать.

* * *

Лизонька почувствовала, как ее жадно лапают чьи-то руки. Кто-то шарил по ее телу, ощупывая тонкий и гибкий девичий стан, мягко пробегая по грудям, спускаясь на бедра, проводя по животу, – и возвращался обратно, слегка касаясь ключиц и вновь начиная свое бесстыдное путешествие.

По ее щекам разлился жгучий румянец, сердце колотилось где-то в ушах, кончики пальцев похолодели; от страха и стыда она даже не решалась ударить по этой мерзкой руке, отшвырнуть ее в сторону. Она была готова упасть в обморок от позора, но не могла. Слишком тесно сдавили ее окружающие люди, словно взяли в неумолимые тиски, спеленали в разящие потом и псиной тряпицы – и бросили в пучину невообразимого срама.

А потом появились еще руки.

* * *

Сенька повертел в пальцах что-то, на ощупь напоминающее брошь (разглядывать не было ни времени, ни возможности), и спрятал в кармашек, составленный из хитро скрученного на шее платка. Бедная барышня. Она так смешно извивалась под лапами этих жадных до свежего бабского тела мужиков, что даже не ощутила, как сзади Сенька ловко расстегнул у нее на груди брошку. Он даже и не думал жалеть ее – к подобным девицам, которые по какой-то дурной прихоти снисходили до появления в мужицком и рабочем кругу, он испытывал пренебрежение и даже какую-то злобу. Знание того, что эти самые «димократические» баре уже через час вернутся к своей роскошной и ленивой жизни, смоют с себя грязь, запах и даже воспоминания о тех, кто был рядом, приводило его в холодную завистливую ярость.

Барышня дернулась.

Сенька, уже не таясь, снова сунул руку вперед, просунув ее под мышками девицы – и с силой сдавил упругую грудь. Барышня дернулась и тоненько пискнула. Сенька осклабился – стыдно орать, боится признаться, что ее, такую белую и чистую, лапает какой-то грязный мужик? Он сдавил еще раз и убрал руку так же молниеносно, как и просовывал. Не время сейчас портить пальцы. Они ему еще пригодятся.

* * *

Лиза чувствовала, как ее уши жарко пылают. Правая грудь болезненно ныла и пульсировала – ее сдавили так, что девушке на мгновение показалось, что грудь вот-вот лопнет и протечет вниз, на землю.

Она тихонько всхлипнула.

– Дядя, – дрогнувшим голосом робко позвала, обращаясь в никуда. – Дядя, помогите…

* * *

Сенька почувствовал, как чьи-то тонкие гибкие – точь-в-точь как у него! – пальцы шарят по его телу, ощупывая бока и бедра, вкрадчиво, практически неуловимо касаясь одежды. «Содомит, что ли?» – брезгливо скривился Сенька. Он слыхал о таких барских замашках и игрищах, но никогда не видел и тем более не собирался испытывать их на себе.

Пальцы, мелко перебирая, пробежали по его боку, а потом ловко юркнули в карман. «Ловкач!» – с чувством какого-то облегчения подумал Сенька. Мир встал на свои места – его попросту хотел ограбить такой же вор, как и он сам. Ну что же, тогда наказание не замедлит последовать.

Сенька терпеливо дождался, стараясь не подавать виду, когда рука проникнет в карман полностью. Его рубаха была оттянута вниз подшитым к поле мешочком, в котором он и прятал часть наворованного, но со стороны тот лоскут было и не распознать. Ловкач, видимо, был обманут этой тяжестью – он нащупал туго натянутую ткань, но решил, что причина находится в обычном кармане. И сейчас он недоуменно шарил в нем, все больше и больше выдавая себя хаотичными движениями.

Быстрым рывком Сенька прижал локоть к боку, вдавив тот в чужую руку, аккурат в ямочку на кисти. За спиной зашипели, и рука задергалась. Сенька криво усмехнулся – о, он знал, как болезненно то место!

Он надавил еще, чуть проворачивая локоть. Раздался хруст, и чужая рука обмякла. Сенька ослабил давление, рука выскользнула из тисков – и за спиной кто-то тяжело заворочался, затопал, забранился, требуя выпустить его.

Сенька снова мстительно хмыкнул – судя по всему, неудачливый ловкач сбегал с поля, баюкая на весу изуродованную руку. Сейчас ему нужно было как можно скорее показаться лекарю; если промедлит, может так навсегда и остаться со скрюченной кистью.

Ну что же, день складывается как никогда удачно.

* * *

Мишка видел спины, затылки, шеи, рубахи, штаны, котомки, слышал прерывистое дыхание и невнятное бормотание. Люди кряхтели, вытирали пот со лба, ругались на толчки соседа и сами толкали в ответ. Вот какой-то мужик внезапно развернулся и, пуча шалые глаза, расталкивая остальных, бросился назад, к лесу, таща за собой упирающуюся бабу.

– Не к добру это, – бормотал он, топоча мимо Мишки. – Не к добру.

Его глаза, слова и весь вид напугали Мишку, запустили в сердце червячок сомнения. Людей так много, а он, Мишка, такой маленький… хватит ли у него сил, сдюжит ли, сможет ли отбить себе гостинец? Он бросил взгляд вслед мужику. Широкие плечи и пудовые кулаки заставляли людей расступаться – с некоторой, к слову, радостью, ведь им освобождалось аж два места, – а размахивавшая свободной рукой недовольная баба еще некоторое время не давала толпе сомкнуться. Может быть, нырнуть в их след, как в вспаханную борозду, и тоже покинуть Ходынку, вернуться домой? Но как же гостинец? Как же пряник? И бездонная кружка? И горсть орехов и изюму? Как же мама, тятька и мелкота?

Мишка растерянно топтался на месте, захваченный хороводом и борьбой своих нехитрых детских мыслей. Он то делал нерешительный шаг вперед, то снова отшатывался назад, не зная, как ему поступить.

Мужик с бабой скрылись из виду, борозда схлопнулась – и толпа тяжело поползла вперед, увлекая за собой Мишку.

* * *

Чья-то тяжелая нога наступила на Сенькин сапог, больно придавив пальцы. Вор злобно охнул, ткнул кулаком в спину неловкого увальня и попытался выдернуть сапог из-под чужого веса. Что-то хрустнуло в районе подметки, и ступню охладила затекшая в обувку жидкая грязь.

Сенька поморщился от досады и негромко выругался. Сапоги было жалко – хорошие, кожаные, крепкие. Они достались ему совершенно случайно, можно сказать, оказались подарком судьбы. Месяц назад Сенька, плутая по лесу и стремясь запутать толпу мужиков, которые с чего-то решили, что это он увел у них пару коней, – чем заниматься Сенька считал ниже своего достоинства! – выбрался к какому-то поросшему ряской болоту. Судя по тому, что идти по нему можно было относительно спокойно (нога проваливалась не более чем по щиколотку), болото давно уже изжило себе и медленно умирало, превращаясь в сырую и рыхлую поляну. Так что Сенька – конечно же, перекрестившись и поцеловав наудачу ладанку, – рискнул сократить путь и двинуться по нему.

И вот там-то ему и улыбнулась удача.

Прямо посреди болота, погрузившись в него вниз головой, гнил труп. Покрытый мхом и ряской, словно позеленевшим студнем, с кожей как жабье брюхо – льдисто-белой, набрякшей водой и холодом, – он бы и не удостоился Сенькиного внимания, если бы не сапоги. Черные, блестящие, когда-то новые, не сожранные плесенью и сыростью, они заворожили вора.

Сенька, жадно облизнувшись, потянул сапоги на себя. Они не поддавались – видимо, влага накрепко приклеила их к ногам мертвеца. Но и Сенька не сдавался. Он пыхтел и кряхтел, урчал и рычал, в упоении добычей совершенно не опасаясь, что его могут услышать преследователи, и тянул на себя, тянул и дергал, тянул и крутил. В какой-то момент по гнилым штанам трупа в районе колен побежала кривая прореха, а потом – крак! – лопнули и порвались и сами колени. Сенька не удержался и плюхнулся на задницу, держа в руках сапоги с торчащими из них остатками ног.

Еще полчаса он потратил на то, чтобы, морщась и отворачиваясь от смрадного духа, отломанной веткой выковырять из голенищ остатки предыдущего хозяина. Еще позже, выйдя к речке, он долго полоскал сапоги в течении и уже вечером щеголял ими в кабачке неподалеку.

И вот сейчас какой-то мужик одним движением испортил с таким трудом доставшееся сокровище!

Сенька снова выругался – уже во весь голос, не боясь привлечь к себе внимание, – и врезал обидчику по шее.

Тот медленно развернулся.

На вора глянуло тупое, ничего не выражающее желтое лицо. Мушиными говнами рассыпалась на нем рябь от оспы. Идиот что-то промычал и качнулся в сторону Сеньки.

– Эй! – из-под его подмышки выглянула и злобно зыркнула на Сеньку прыщавая косоротая девка. – Ты че Гуньку обижаешь? Городской, шо ль?

И было в этом «городской» столько ненависти и презрения, столько вызова на драку и призыва схлестнуться, что люди вокруг Сеньки загудели и стали стягивать круг.

Сенька тихонько пискнул и, хаотично ткнув кулаком куда-то в сторону желтой хари, а потом и врезав по зубам орущей девке, пригнулся и юркнул в сторону, выскальзывая как верткая ящерица, проскальзывая между ног, просачиваясь через строй.

Пока не застрял в безучастной, плотной, словно окостенелой толпе.

* * *

Мишка пытался покрутить головой, приподняться на цыпочки – но не мог. Ему начало казаться, что он замурован в каком-то погребе. Мать часто прятала его там, когда отец напивался и, не помня себя, в ярости крушил избу.

Люди стояли, сжатые, точно тисками, плечами, боками, локтями, грудями, будто по какой-то дурацкой и издевательской прихоти поставленные торчком паралитики. Они не могли не то что двинуться – вдохнуть в полную силу, поменять затекшую ногу, выпрямить онемевшую руку.

Лишь иногда это стояние оживало, сменялось дробным глухим топотом – топ-топ-топ, – люди семенили, влекомые непреодолимой силой, которая толкала их, пихала, выдавливала прочь. Но все равно эти минуты (а может быть, часы? дни? месяцы? вечность?), тягостные, долгие минуты, которым не было конца и края, как не было конца и края человеческому морю на этом жалком клочке земли, эти минуты они больше стояли, чем двигались.

Дыхание тысяч людей напоминало шепот; неразборчивый, гулкий, он словно шел из-под земли, и земля пульсировала, вздымалась, взбухала под ногами.

Солнце начало припекать, и над толпой стала подниматься волна густых испарений, словно по лицу проводили мокрой вонючей тряпкой. Мир колыхался, затянутый туманом, порожденным самими людьми, – и люди дышали этим туманом, выдыхая его обратно, еще более густой и мертвый.

Внезапно возник запах свежей крови, резкий, будто удар наотмашь, и в толпе стали кричать. Истошные крики и неистовые вопли то тут то там прорывали ткань тяжелого, мертвенного молчания. Люди ругались, орали, требовали идти вперед, молили выпустить их, умоляли расступиться и ослобонить давление.

Стоявший рядом с Мишкой тщедушный мужичок начал трястись в конвульсиях – точнее, это были бы конвульсии, если бы его не сжимали так плотно со всех сторон, сейчас это скорее лишь мелкая дрожь, настоящие конвульсии били его внутри, сбивая требуху в паштет – словно пытаясь сбросить с себя угнездившуюся на закорках смерть.

А потом он умер, так и не упав.

Мишку затошнило.

* * *

Вожак вороньей стаи медленно повернул голову, прислушиваясь к чему-то. Если бы он был псом, то сейчас втянул бы носом воздух, покатал вкус запаха на языке и вынес вердикт, – но птица могла полагаться только на зрение и слух. А еще на опыт и мудрость. И слух сообщал: где-то там, далеко, стаи людей движутся в едином порыве, кричат, стонут и падают, стоят, дышат и умирают. И опыт подсказывал – еда. Там будет много еды – свежей, горячей, терпкой и мягкой.

И стая птиц поднялась в воздух – безмолвно, без единого крика. Лишь скрежет крыльев разорвал утреннюю тишину.

Они рассыпались по небу, как порванное ожерелье, – и только рука Смерти могла собрать это жуткое украшение снова.

* * *

Сеньку охватывает ужас. Воровская интуиция трепещет и вопит, содрогаясь от страшного предвидения. Он хочет повернуться назад, но его сдавливают со всех сторон, крепко стискивают чужие плечи, груди, спины; он пытается упереться ногами, чтобы люди обошли его, обтекли, как поток камень, – но этот самый поток срывает его с места и уносит вперед. Сенька пыхтит и кряхтит, отпрядывая назад, резко откидывая затылок в надежде, что пара разбитых лбов и носов заставят оставить его в покое, – но лишь что-то хрустит и мягко приминается под его ударами, а толпа продолжает толкать его и пихать, заставляя идти дальше.

Ноги месят плотную вязкую кашу, она липнет к ногам, подвешивая к каждой по полпуда грязи, не давая сделать шаг, тянет вниз. Но нельзя падать, нельзя спотыкаться, нельзя сбиваться с шага – только что на Сенькиных глазах какая-то нерасторопная баба, поскользнувшись, ушла под толпу, под сотни ног, и с диким воем лопнула, обдав волной омерзительного запаха свежей требухи и дерьма.

Мишке чудится, что он попал в какую-то странную, диковинную баню, где нет воды, а пар исходит от самих людей. Усталость наваливается на него, сковывает все движения, кажется, что тело его набрякло и распухло, и он вот-вот закачается в этой толпе, как утопленник, всплывший по весне.

Еще шаг, еще.

Топ-топ. Топ-топ.

Он идет, сгорбившись, подволакивая ноги, то и дело спотыкаясь о какие-то кучи. Иногда эти кучи всхлипывают и что-то бормочут, хватают Мишку за штанины – но он идет дальше, не думая ни о чем, только считая шаги: топ-топ, топ-топ.

Вот уже и собственный вес начинает давить на него; он никогда и не задумывался, что кожа, кости да требуха могут быть настолько тяжелыми!

Он судорожно глотает воздух – и в рот врывается густая, липкая вонь, обволакивая губы, затягивая масляной пленкой язык.

Тщедушный труп рядом идет вместе со всеми, его ноги волочатся, загребая грязь, оскаленная голова качается, и кажется, что мертвец гримасничает и поддразнивает тех, между кем втиснут в жутком соседстве.

* * *

На Лизу смотрит чье-то лицо. Оно выглядывает из-за бритого татарского затылка соседа, как пугливый лесной зверек из-за кочки. Волосы вырваны клочками, и проплешины покрыты багровой коркой, в которой копошатся вездесущие мухи. Нос сломан, перекручен, практически сорван с лица – ноздри вывернуты наружу, превратившись в какой-то свиной пятачок, а под ними виднеется синевато-белесая кость. Губы вздернуты в свирепом (а может быть, брезгливом? а может быть, угрожающим? а может быть, насмешливом?) оскале, и кривые желтоватые зубы напоминают Лизоньке клавиши старого прогнившего пианино, которое они как-то обнаружили с девочками на заднем дворе училища. Мохнатая зеленовато-черная плесень, взращенная осенними дождями, покрывала его крышку, тянула длинные и пушистые щупальца к стенкам – и Лизоньке казалось, что именно эта плесень сейчас растет на мертвом лице вместо бороды.

Татарин двигается, труп качается, и с утробным звуком лицо оседает куда-то вниз. Раздается хруст, несколько людей в том месте поднимаются вверх и снова опускаются.

* * *

Совсем близко от Сеньки стоит мертвец. Его голова закинута назад, рот раззявлен в безмолвном крике. Над мертвецом кружит ворона. Она с опаской глядит на живые головы, на бешено вращающиеся глаза, но с каждой минутой все больше и больше понимает, что эти люди – да и можно ли назвать эти расплющенные, стесненные в невыразимой давке тела людьми? – не причинят ей вреда. Наконец она решается и, сделав молниеносный бросок, кидается прямо в рот мертвецу, словно сливаясь с ним в поцелуе, а потом взмывает вверх, неся в клюве вырванный язык и орошая стоящих красной влажной пылью.

* * *

Они ступают по испражнениям, по выдавленным внутренностям, по до срока родившимся детям – в кошмарном бесконечном пути вперед, к Смерти, в окружении Смерти и подгоняемые Смертью же. Сами сосредоточие Смерти – и несущие ее ближним.

Над ними поднимается пар – испарение от тысяч вспотевших тел, смрад от сотен мертвецов, он висит над головами, как туча.

Они задыхаются, едва волоча то и дело подворачивающиеся ноги, слепые под стягивающей кожу соленой и жгучей коркой маской пота. Сейчас они напоминают увядшие цветы, заброшенные по осени гнилые колосья, – тонкие веревочки шей гнутся под тяжестью голов, тщедушные тельца оседают под давлением неизбежного.

Лишь иногда кто-то начинает биться, как попавшая в паутину муха, как курица, которой только что отрубили голову, биться и трепыхаться бездумно, бессмысленно, отчаянно, но под толчками соседей сползает вниз, гулко хлюпает его утроба под тяжелыми шагами вставших на его место – и омерзительный смрад парных внутренностей поднимается в воздух, в жадно впитывающие его облака.

Какой дождь пройдет ночью здесь?

* * *

Краем уха Лизонька слышит какой-то рокот, словно гроза. Но то не гроза – то смутный хор тысяч надорванных глоток, тысяч изнуренных легких.

И ее распухшие, пересохшие губы сами шепчут в унисон со всеми:

– Отче наш, иже еси на небесех…

Кто-то хрипит, выплевывая последние глотки воздуха из горла.

– Да святится имя Твое…

Плачет ребенок на руках задавленной матери.

– Да приидет Царствие Твое…

Баба рожает с протяжным воплем и смертной судорогой – прямо в грязь, под ноги – и младенец не успевает даже закричать, вмятый в жижу чьей-то ногой.

– Да будет воля Твоя…

Откуда-то снизу поднимается омерзительная, невыносимая вонь.

– Яко на небеси и на земли…

Это не люди, это какие-то мглистые тени. Они толкутся, трутся, перемалывая самое себя, как одновременно и зерно, и жернова. И мука́ становится му́кой.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

Они словно медленно бредут по тесному колодцу, спускаясь в глубины ада. Ада, который сами себе и создали.

– И остави нам долги наша…

Смерть ходит по рядам людей – медленно и вкрадчиво, лениво заполняя промежутки своим холодным студенистым телом.

– Якоже и мы оставляем должникам нашим…

Они не шли навстречу Смерти – смерть была в том, что они пришли сюда.

– И не введи нас во искушение…

Кажется, что так тесно не от того, что обезумевшие от жадности люди, не помня себя, ринулись за гостинцами и застряли в этой дикой ловушке, – нет, так тесно потому, что из земли встали мертвецы. Вот они, рядом с каждым, втиснувшись в и так узкие щели, – бормочут и воют, стонут и причитают.

– Но избави нас от лукавого.

Неужели Бог не слышит эту молитву, которая сейчас поднимается к небу?

Но все смолкает.

И стояние продолжается.

* * *

Мишке кажется, что кто-то ощупывает его, мнет, пытаясь сквозь мясо добраться до хрупких косточек и вытрясти их из тела. Он дергается, извивается, вжимаясь лицом в рыхлую спину перед собой, втягивая ноздрями соль, пыль, ворсинки ткани, кровавый пот, выдавленный из пор, – и вдруг каким-то чудесным образом, изогнувшись, выбрасывает руки вверх.

Теперь они торчат у него над головой, как сухие ветки мертвого дерева, постепенно немея. Мишка шевелит пальцами, чтобы вернуть чувствительность, и ему кажется, что над ним медленно ворочаются, суча лапками, два пятипалых паука.

Вдруг пауки дергаются вперед, словно заметив добычу, и вцепляются в толстую пшенично-русую косу. Они ползут по этой косе, невзирая на то что под волосами с треском лопается кожа, что запрокидывается и хрустко ломается шея, что кто-то умирает там, под ними.

Они ползут – и тянут за собой Мишку.

И поднимают его вверх – на поверхность человеческого месива.

* * *

Все существо Сеньки подчиняется одной-единственной цели – выжить. Защитить себя, свой мягкий живот, в котором так легко передавить и перемешать всю требуху; спасти хрупкую грудь от жуткого треска ломающихся ребер.

Сеньке кажется, что на них – на всех, кто стоит в этой толпе, кто шевелится, переступает с ноги на ногу, дробно шагает, лежит, втоптанный в грязь, с выдавленными кишками, – на них на всех медленно опускается огромный, заботливо сотканный кривыми, пахнущими мертвечиной пальцами саван.

* * *

– Ну что же, – спокойно бормочет около Лизы какой-то щуплый дед с клочковатой, как пакля, бородой. – Ничего не поделаешь. На все воля Божья. Ничего не поделаешь. Не нам решать. Так, значит, и должно быть.

Ее маленькое, нежное, избалованное тело истерзано: бока измяты грубыми толчками, грудь онемела от постоянного давления, живот пульсирует болью от подлых ударов исподтишка, кожа саднит, содранная одеждой, превратившейся в грубейшую дерюгу.

Они двигаются медленно – но упорно. И горе тому, кто не выдерживает, задыхается, теряет сознание и падает. Его хоронят ногами – и под ногами. И только мерный топот служит ему заупокойной службой.

Сенькин сосед лопочет что-то, дергая головой. Бессвязные фразы выпадают из его рта, как плевки, истекают как рвота. Он сошел с ума, счастливчик!

Теперь его сознание погружено в тихий и спокойный сон – а язык и губы живут своей, никем не руководимой, жизнью. Он не понимает, что говорит, и даже, возможно, не понимает, что вообще что-то говорит.

Его бред проникает в мозг Сеньке, зудит там, как голодный клоп, а потом, так же как клоп, только уже насосавшийся, пухнет, заполняя всю черепную коробку вора.

И что-то – самое хрупкое и тонкое – лопается там, в глубине, незаметно для самого Сеньки.

Сенька изгибает пальцы, как когти, и вцепляется ими в безобидного сумасшедшего. Минус один человек – и больше места для него, для Сеньки! Он скалит зубы и вгрызается в мягкую щеку – больше крови выпустить, чтобы подогнулись ноги и обмякло тело, чтобы осел под ноги, вмялся в землю и был расплющен там, внизу, – дав место другим стоящим!

Кровь стекает ему на шею теплыми струйками – словно молочный теленок лижет Сеньку, как в детстве.

* * *

Лизе не хватает воздуха. Ей чудится, что она засыпает, погружается в тяжелый, густой, как кисель, сон, – и что все, что происходит вокруг, всего лишь рябь этого сна.

Лизонька цепляется за свое тело, как потерпевший кораблекрушение за утлый плот.

Ей кажется, что она падает в сырой мрак, соскальзывает вниз по ледяной горке, точь-в-точь как на рождественских гуляниях, только эта горка очень крута и бесконечно высока. И внизу Лизоньку не ждут хохочущие подруги – только бездна, жадная, ненасытная бездна, разинувшая голодный зев.

Мишка оглядывается.

Везде, куда хватает взгляда, торчат ужасные, изуродованные головы, искаженные смертью и безумием лица. У кого-то полопались глаза – и кровавые слезы прочертили дорожки на мучнисто-белых щеках; у кого-то искрошились стертые за эти страшные часы зубы – и рты зияют черными впадинами, мертвыми провалами; кому-то соседи, в бессильной попытке вырваться из тисков, ногтями содрали кожу – и обнажившиеся мышцы напоминают диковинный рисунок.

Мишка бежит.

Он бежит вперед – туда, где заканчивается человеческое море, где виднеются медово-желтые, из свежих струганых досок ларьки, где играет музыка и трепещут на ветру флаги.

Он бежит по головам и плечам – не думая о том, что бежит по головам и плечам.

Он просто бежит.

* * *

Лиза поднимает голову и смотрит на небо, где толкутся облака, словно где-то там, наверху, какой-то хулиган распотрошил перину; на зеленеющий, приветливо кивающий лес, и ей кажется, что эта несчастная, измученная толпа, частью которой, плотью от плоти и кровью от крови которой она является, испачкала, загрязнила этот чистый и наивный мир. И не хватит и потопа, чтобы его омыть.

Лизонька чувствует, как боль от сдавленной груди распространяется по всему телу.

Ее мысли слабеют и дрожат – как умирающая бабочка на прихваченной внезапным морозцем траве.

И Лиза перестала стоять.

Тихонько ушла – в смерть.

Нога Мишки внезапно проваливается, будто в ямку от колышка в поле. Резкая боль пронзает пятку, выкручивает ее и рвет на куски. Мишка оглядывается.

В его пятку, исступленно вращая выпученными глазами, зубами вцепился человек. Он неразборчиво рычит, булькая струящейся изо рта кровью, его уши обглоданы, волосы вырваны клоками.

– Проша, – с ужасом узнает Мишка.

То, что было когда-то Прохором, дергает головой, стараясь стянуть Мишку обратно, утащить к себе, вернуть в Стояние.

– Про-о-ша! – истошно вопит Мишка, резким пинком отдергивая ногу, вырывая ее изо рта существа вместе с зубами.

А потом встает и бежит дальше.

Не оглядываясь.

* * *

И вдруг человек впереди Сеньки исчезает. Вот только что был тут – и уже нет его, он нырнул вниз, словно провалившись в разверстый зев преисподней.

И тут же вслед за ним валятся и остальные. Они вскрикивают, наконец-то получив возможность набрать полные легкие воздуха, нелепо и неловко взмахивают руками – и тоже исчезают где-то глубоко внизу.

Это треснули мостки через овраг, прямо перед ларьками с гостинцами.

Те, что встают на край ямы или ступают на шаткий, трещащий под ногами мосток, погибают. Они падают вниз, увлекаемые катящимися вслед за ними соседями, утаскиваемые жадно растопыренными руками, тянущимися из жидкой, утробно хлюпающей жижи. То там, то здесь можно увидеть торчащие головы, плечи, колени – а кое-где лишь кончик носа, раззявленный в последнем глотке воздуха рот, слипшиеся от глины и крови волосы; некоторые из упавших еще шевелятся, как шевелится муха на липкой бумаге, то отчаянно и резко, то слабо и покорно, но конец их уже близок. Они попали в эту западню, из которой не было выхода – ни вверх, ни в бок, только бесконечно вниз, вниз, падением, которое не остановит даже земля.

Сенька упирается, как может, но на него давят сзади.

Он делает рывок вперед – и, прыгнув на чью-то голову, вдавив ее в грязную жижу до предсмертного бульканья, перескакивает голодную бездну.

* * *

Людское месиво докатывается до границы поля, где стоят в ряд заветные ларьки с гостинцами, и уже ничто не сдерживает его.

Под напором толпы люди вылетают из вязкого человеческого моря, как вытолкнутые стальной пружиной. Они бьются о стенки ларьков, размазываются и раздираются на части их острыми углами – а сзади напирают и напирают, в иступленной жадности и яростном безумии. Людей растирает между досками, трамбует в щели между ларьками – и на их место спешат другие, только что бывшие убийцами, чтобы стать убитыми.

Счастливчики же, не помня себя, уже хозяйничают в ларьках, жадно глотая пиво прямо из бочонков, набивая карманы пряниками, засовывая в штаны кипы платков.

Они словно не видят мертвецов.

* * *

Люди переползают через трупы, через ошметки плоти и обломки досок. Им уже не нужны гостинцы, неважны царские милости: Жизнь – вот за что они теперь борются. Жизнь, которая в нескольких саженях – рукой подать! – бурлит в радостном гулянии на площади и течет в жилах солдат неподалеку.

В глазах солдат плещется бесконечный ужас. Оцепенев, они смотрят на беснующееся у их ног человеческое море, которое разносит в щепы ларьки, мнет, терзает и давит само себя, выкидывает вверх мертвые ошметки, как куски кораблекрушений.

– Уйдите! – тоненько кричит какой-то молоденький офицер, взобравшись на крышу ларька. – Уйдите, что вы делаете! Ради Бога, прекратите! Вы же убиваете друг друга! Вы же себя убиваете!

К офицеру карабкается еще один – старше раза в два, усатый и крепкий, – и, метнувшись к самому краю крыши, сует руку в толпу.

А потом выдергивает руку вверх – и вместе с ней какую-то старуху.

На ее синеватом морщинистом теле болтается только измохраченная юбка, но старуха не видит своего позора. Она громко воет, растирая кровавые слезы, и целует своих спасителей.

А те, перебросив ее в руки солдат, вновь запускают руку в толпу – как ловцы человеков.

И обманутая Смерть недовольно гудит посеред людского гама.

* * *

Мишка бежит и бежит, не оглядываясь и не думая ни о чем. Проваливаясь и спотыкаясь, выбивая пятками чьи-то зубы, выдавливая чьи-то глаза, – он бежит вперед.

И чудится ему, что кто-то недовольно и зло гудит ему вслед.

И кто-то хватает его тоненькую руку, и поднимает наверх, к небу, и ставит на что-то твердое и горячее – каким горячим может быть только нагретое под лучами солнца, – и утирает его слезы и что-то шепчет, щекоча пушистыми усами.

И гудение оглушает Мишку.

Сенька протискивается среди ларьков, единым рывком швыряя свое гибкое тело в щель. За ним что-то хлюпает, кто-то кричит, воет, стонет и умирает, но слух его притупился, а сердце глухо к страданиям других.

Он падает на спину и заливисто хохочет, утробно рыдает и визгливо хрипит. Он жив! Жив! Он спасся! Он получил самый главный гостинец этого гуляния! Да и гуляния ли? Стояния! Этого огромного, великого стояния!

Вдруг на Сеньку сверху медленно, как в причудливом танце, летит какое-то тело – кажется, та самая прыщавая девка, которая чуть было не втянула его в драку. Ему мерещится, что она зевает – зевает протяжно, долго, бесконечно долго, – но это всего лишь полуоторванная нижняя челюсть болтается на лохмотьях кожи и ниточках мышц. Девка бешено вращает белыми, словно фарфоровыми, невидящими глазами, в которых клокочет безумие, и падает на Сеньку.

Прямо ему на грудь.

Угодив локтем в потайной карман из шейного платка.

Вдавив украденную у барышни брошку в мягкое горло – аккурат в ямку над ключицами, где кожа так тонка и так легко рвется.

Сенька простился с миром сипением и протяжным бульканьем.

Лужа крови, растекшаяся вокруг запрокинутой головы, смыла пепел с волос и превратила огненно-рыжий пожар в мертвые алые угли.

* * *

Мишка тупо смотрит перед собой.

Здесь, возле сараев, рядком лежат мертвецы и умирающие.

Их все еще несут и несут сюда, собирая по всему полю, вычерпывая из оврагов, извлекая из щелей между ларьками. Они ждут, когда их перенесут в мертвецкую, для опознания безутешными, растерявшимися от этого нежданного визита Смерти родными, а потом стащат на кладбище; кому повезетм – на родное, деревенское или городское, а кому нет – в общую братскую могилу, пара сотен трупов под одну молитву.

Они тесно прижимаются друг к другу – и нет уже ссор и распрей, ненависти и различий.

Кто-то из мертвецов одет во все новое – принарядился к празднику, потратив на это последние жалкие гроши, – а кто-то напоминает куль с грязным, излохмаченным бельем.

Мишка идет через бесконечные ряды сваленных как попало людей.

Кто-то прикрыт тряпками, кто-то лежит обнаженный, такой беззащитный в этой бесстыдной наготе, кто-то еще шевелится, а кто-то уже застыл, закостенелый, как дерево в мороз.

Вот девушка совсем молоденькая, лет шестнадцати. Кажется, что она просто спит, – под полуприкрытыми веками застыли карие глаза, лоб и щеки словно покрыты тоненьким слоем воска, только на краешках ноздрей виднеется розоватая пена. Ее одежда практически не пострадала, лишь чуть вымазался глиной краешек модного жакета, да зияет небольшая прореха на груди, будто кто-то сорвал оттуда пуговичку или брошь. Девушку хочется уложить поудобней, смахнуть с ресниц пыль, отогнать мух, которые неловко кружат вокруг, словно тоже сомневаясь в ее смерти – а вдруг проснется? Вдруг она не настолько, не окончательно мертва? Вдруг еще можно повернуть все вспять?

Огромный мужик, когда-то человек-гора, теперь кажется совсем маленьким и щуплым. Его живот провалился так, что через рубаху видны бугры позвоночника. Штаны вздулись, пропитанные кровью, слизью и дерьмом, и от них удушливо несет гнильем и человеческими потрохами. Ему под голову попал какой-то камень, приподняв ее, – и кажется, что мертвец с удивлением смотрит на свой живот, как бы спрашивая: «Как же так? А где все, что я так старательно ел все эти годы? Где же большая часть меня?»

Чуть поодаль – белый кружок лица в окружении багровой запекшейся крови. Женщине сорвали скальп, начисто вырвав все волосы, сняв кожу от лба до затылка. Ее губы изогнуты в растерянной улыбке: «Как же так? Как я теперь без косы? Что скажет муж?»

Рядом с ней – скорченный, скукоженный старик. Он дорого отдал свою жизнь: на зубах оскаленного рта багровеет чужая кровь, под ногтями сведенных судорогой пальцев – куски чужой плоти.

А вот под грязной, заскорузлой рогожей бугрится что-то жуткое, бесформенное, совершенно не похожее на человека – точно наваленные кучей дрова. Один уголок загнулся, и из-под него виднеется рука – бескостная, расплющенная, как клочок бурой ткани.

Вот молодой парень, лет двадцати, обнаженный до пояса, он еще хрипит – тяжело, натужно, с трудом втягивая через сцепленные в скособоченной, вывихнутой, сломанной челюсти зубы сухой пыльный воздух. Кажется, что его зубы сделаны из мела, а вот глаза – полуоткрытые, запавшие, смотрящие в никуда – из старой пожелтевшей кости, как дедовы пуговицы. Грудь его вздымается неровно, толчками, с каждым разом проседая все сильнее и сильнее, словно что-то внутри парня всасывает ее внутрь, и так же с каждым вздохом все четче очерчиваются его кости, выступают скулы, обтягивая посиневшей кожей переломанные ребра. Парень тает на глазах, как грязный сугроб по осени.

Вдруг один из мужиков в этой груде резко садится. Его борода, черная и жесткая, торчит во все стороны, будто вбитый в подбородок пучок гвоздей.

– Ой, помираю, – глухо говорит мужик.

А потом тяжело валится на бок. Посиневшие губы окрашиваются густой кровавой пеной.

Между трупов бродят живые – родные, друзья, – разыскивая дорогих мертвецов. Они ворошат останки, пытаясь опознать лишенные лиц месива по приметам, предметам, клочкам одежды.

Около одного из трупов – раздавленного, расплющенного так, что он кажется тенью от человека в летний полдень, – на коленях стоит дряхлая, сморщенная старуха. Она держит в руках, скорее напоминающих хрупкие птичьи лапки, причудливо скрученный шнурок и, раскачиваясь, тихонько воет безумным голосом. Глаза ее сухи.

Мимо проходит важный господин в дорогом, переливающемся на солнце костюме. Под руку он осторожно, любовно ведет изящную даму в хрустящем и шуршащем лилово-розовом платье, окутанную облаком благоуханий.

– Ах, боже мой… – тихо говорит дама, с ужасом глядя на ряды трупов. – Боже мой, как страшно.

– Безобразие! – зло отвечает господин, зацепившись блестящим ботинком за вывернутую ногу одного из мертвецов и с отвращением отшатнувшись. – Безобразие! Куда смотрит господин полковник? Навалили тут покойников, не пройти!

Поле усеяно клочками одежды, кусками хлеба, выпавшими из котомок, обрывками поясов. То тут то там виднеются вырванные клоки волос, превратившиеся в облепленные черной грязью комья.

В одной из ям, пыхтя и надрываясь, ковыряются солдаты. Они трудятся вокруг какого-то камня, словно пытаясь выкорчевать его, – но время ли сейчас заниматься камнями? Хотя нет, это не камень – голова. Человеческая голова, покрытая черной грязью так, что напоминает бюстик арапа; грязь же облепила подбородок, как пышная поповская борода, забилась под веки, вздыбив и вывернув их, как жабьи буркалы, – человек провалился в яму стоймя, как верный часовой на посту, и, вбитый, вогнанный туда бесконечными шагами по голове, так и не смог выбраться, скованный и сдавленный вязкой и тяжелой глиной.

Чуть поодаль – куча, в которую стаскивают мусор, подобранный на поле. Лохмотья, подметки, грязные, пропитанные запекшейся кровью, заскорузлые, с ошметками дерьма и кишок. Над ними медленно поднимается вязкий, едкий смрад.

А вон еще кто-то – не понять даже, баба это или мужик. Он лежит лицом вниз, практически втоптанный в грязь. Ноги и руки его вросли в землю – так и стоит ли его тревожить, вынимать оттуда – чтобы через пару дней снова вернуть земле?

Солдаты сносят трупы молча, подавленные свершившимся, в ужасе от происходящего. Они не жалуются и не показывают вида, что им тяжело или неудобно, грязно или вонюче, – понимают, что по сравнению с мертвецами они просто счастливчики.

На груди у некоторых трупов лежит горсть медяков – на похороны. Другим в окостенелые руки вложили гостинцы. Наконец-то они получили их.

Их нельзя держать здесь долго: слишком сыро тут по ночам, слишком жарко днем. Пара дней – и мухи облепят их лица, отложат яйца в каждую разверстую гниющую дыру, и зашевелятся черви, жрущие и кишащие.

Несколько дней – и полю вернут обычный вид: засыплются землей ямы, рвы и рытвина, высохнет взбитая тысячами ног, как крутое тесто, глина.

И жизнь пойдет своим чередом.

Кажется, что в небо швырнули горсть черного пепла, – это кружит жадная стая ворон.

– Боже мой, – говорит кто-то за Мишкиной спиной. – Боже мой, что мы наделали.

Над Мишкиным плечом протягивается рука и сует ему замызганный, измятый узелок. Мишка тупо узнает заветные гостинцы.

Тяжело передвигая ноги, он идет домой.

Уже на краю поля, там, где он болтал с приветливыми мужиками и, сыто жмурясь, ел вареные яйца, стоит баба.

Баба разевает рот в молчаливом вопле, ветерок треплет ее неприбранные волосы, из-под рваной юбки по ногам струится кровь.

* * *

По полю прыгала верткая и юркая сорока – словно ветер гонял обгорелую березовую кору. Она что-то клекотала и косила на Мишку влажным черным глазом.

Мишке казалось, что все, что произошло с ним, всего лишь сон, бред, который как-то был у него, когда он валялся в горячке. В тот год умерла сестренка Нюшка, тяжело переболели родители, да и сам Мишка еле-еле выкарабкался. Но ведь выкарабкался же! Как и в этот раз что-то спасло его, вывело, вытащило из жуткого кошмара, который люди сами себе и создали…

Мишка дернул головой, отгоняя воспоминания. Страшно, страшно – но все прошло, все закончилось. Он жив, он цел, и – самое главное! – у него есть гостинец. Еще полверсты – и он будет дома и, как и мечтал, небрежным жестом выложит добычу на стол. Конечно же, мамка и тятька будут отказываться от сластей, предлагая их малышам, но Мишка как добытчик настоит на том, чтобы поделить все поровну. А еще мамке он отдаст платок, а тятька будет бахвалиться перед мужиками бездонной кружкой.

Мишка улыбнулся. Казалось, что от узелка исходит доброе, мягкое тепло, которое согревает его маленькое мальчишечье сердечко, становясь комочком счастья, добытым в самом пекле ада.

– Дядя Фаддей! – крикнул Мишка одноногому старику, греющемуся у околицы на майском солнце. – Дядя Фаддей, смотрите что у меня!

Он гордо поднял увесистый узелок над головой, чтобы подслеповатый старик мог разглядеть его добычу.

Фаддей прищурил глаза и прошамкал беззубым ртом:

– А, Мишка, бисов сын… Хде ж ты был-то? А тятька с мамкой твои еще с утра на гулянье пошли. Сказывают, там гостинцы давать должны были. Не вернулись ишшо. А ты все пропустил, размазня…

Узелок выпадает из онемевших Мишкиных рук.

Истерзанная ткань платка рвется, и в грязь катятся пряник с гербом, кружка, сайка, кусок колбасы, орехи, изюм, чернослив…

Царский гостинец.

* * *

Запись в дневнике Николая II от 18 мая 1896 года.

«До сих пор все шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, наперла на постройки, и тут произошла страшная давка, причем, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!! Я об этом узнал в 10 1/2 ч. перед докладом Ванновского; отвратительное впечатление осталось от этого известия. В 12 1/2 завтракали, и затем Аликс и я отправились на Ходынку на присутствование при этом печальном „народном празднике“. Собственно, там ничего не было; смотрели из павильона на громадную толпу, окружавшую эстраду, на которой музыка все время играла гимн и „Славься“. Переехали к Петровскому, где у ворот приняли несколько депутаций, и затем вошли во двор. Здесь был накрыт обед под четырьмя палатками для всех волостных старшин. Пришлось сказать им речь, а потом и собравшимся предводителям двор. Обойдя столы, уехали в Кремль. Обедали у Мама в 8 ч. Поехали на бал к Montebello. Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч.».

Максим Кабир

Черви

Впервые я услышал об Эрлихе в конце пятидесятых, когда был еще студентом горьковского института. История легендарная – настоящий детектив с погонями и сокровищем в виде целого ящика инкунабул и летописей из библиотеки Ивана Грозного. За десять последующих лет фамилия Немца, как прозвали его мои коллеги, всплывала редко, но всякий раз волочила за собой из океана слухов невод, полный богатствами, от которых у всякого библиофила начиналось обильное слюнотечение. В год, когда каждый читающий человек охотился за свежеизданным романом Булгакова, я бродил по улицам, имея при себе пять экземпляров «Мастера», кое-что из самиздата и билет на поезд «Москва – Ленинград».

– Миша, какими судьбами! – приветствовал меня старый товарищ, выплывший покурить из буфета.

Узнав, что я еду в Северную столицу, он поинтересовался, не буду ли я так любезен передать кое-какие книги товарищу Эрлиху.

Я немедленно согласился. И немедленно же получил на руки герметический трактат «Secretum speculo», написанный в шестнадцатом веке монахом-доминиканцем Лафкадио ди Фольци, и масонское мракобесие заоблачной цены, переведенное с латыни и напечатанное в России приближенным Екатерины Великой.

Иные собратья мои, вороны антиквариата, готовы глотки грызть за заветную книжицу, но я всегда считал, что вещь, которая тебе действительно необходима, рано или поздно сама прыгнет в твои руки. То же самое касается важных встреч.

А встреча с Вадимом Эрлихом была важной – я, впрочем, не подозревал насколько.

– Он чудаковат, – предупредил меня приятель, – постарайся ничему не удивляться.

Но Немец таки озадачил меня с порога фразой:

– Вы толстый. Это замечательно.

Предварило комментарий довольно пристальное изучение моей персоны желтыми колючими глазами.

Надо заметить, что я нисколько не толстый, отнюдь не полный и вовсе не упитанный, и мама моя, наведываясь из Нижнего, вздыхает и охает, обзывает граблей и требует меньше возиться с макулатурой, следить за собой и вообще жениться.

Но на фоне Эрлиха, скелета, драпированного желтоватым пергаментом кожи, я смотрелся весьма круглым. Не припомню, чтобы видел человека с таким количеством углов: и нос у него был о трех углах, и замечательнейший кадык резал ворот желтой, снова-таки, рубахи, и колени и локти в невообразимом числе выпирали из-под одежды.

Я смиренно согласился, уважая право старика быть сумасшедшим, и отрекомендовался.

– Толстый – это хорошо, – сказал Эрлих, – толстые не так заметны. Худого проще найти.

И, оставив меня пережевывать эту непростую для пережевывания мысль, он скрылся в глубине квартиры. Я поспешил за ним, прикусывая язык, чтобы не улыбаться. Коммунальный коридор был заставлен шкафами и цветочными горшками. Один пыльный гардероб, один мясистый цветок, одна дверь, и снова в том же порядке.

Мой проводник оглядывался птичьим профилем и поскрипывал, щелкал, хрустел суставами. За дверями справа и слева щелкало, хрустело и поскрипывало, точно там заперлись с десяток Эрлихов на квадратный метр.

Я начал думать о запахе, вернее, об отсутствии каких бы то ни было запахов, обычных для коммунальных кухонь с их шкварками и жареной картошкой. Но мысль улетучилась из головы, как только я очутился в полутемной комнате с книжными полками, книжными колоннами и книжными сталагмитами.

Цепкий мой взгляд перебирал корешки, узнавая издания, но чаще не узнавая.

– Итак… – Эрлих сел за письменный стол, издав звук, с каким перетряхивают кости в мешке.

– Ах да, – я вручил ему посылку, и он принялся деловито листать сухие страницы, порой шелестя губами отрывисто:

– Замечательно! Жаворонки! На крови! Замечательно!

Мне было неловко вертеть головой или без приглашения бродить по кабинету, и я стал рассматривать те книги, что лежали на столе. Гоголь, Грин, Хлебников.

– Вы позволите?

Он кивнул, погруженный в алхимический трактат.

Я взял тощую, на сорок страниц, книжицу Хлебникова – она лизнула мои пальцы грубой бумагой и шелковым языком ляссе. 1912 год – прочитал я на титульном листе. Издательство указано не было, зато был город – Волкоград. Я усмехнулся. Опечатка? Скорее что-то из будетлянского новояза. И вряд ли сборник имеет отношение к Царицыну. Колонцифра отсутствует, стихи не разбиты названиями или звездочками. Поэма, что ли…

– Любите поэзию? – Желтые глаза Эрлиха когтисто ощупывали меня.

– Нет, – честно признался я, – но знаю, кого заинтересовала бы эта книга. Вы продаете ее?

– Не продаю. Я дарю ее вам. За крошечное одолжение.

Он вскочил (звук ломающихся веток, когда вы продираетесь сквозь бурелом), растворился в полумраке и заново собрался из костей и шершавой своей кожи. Есенинский сборник, который он мне протянул, был скучным для нашего брата, посмертным и ничего не стоил.

– Передайте это моему знакомому в Москве.

Он продиктовал адрес.

– Завтра же передам.

– Да, и еще. Хлебникова у себя долго не держите. Перепродайте в течение недели. И пусть покупатель в течение недели перепродаст.

Я открыл было рот, но старик уже похрустывал к дверям – провожать гостя.

– И заходите в любое время. Приятно встретить такого…

(толстого)

– …знающего человека.

Потом было рукопожатие, и коридор, и за дверями между каждым цветком и каждым шкафом невидимые соседи Эрлиха трещали хворостом.

Есенина я вез на окраину Первопрестольной, где, пожалуй, и не бывал прежде. Дореволюционный дом с лепниной в виде горгулий и амуров. Эхо шагов и мысли о бородатых типах, что ненавязчиво шли за мной от станции метро.

Дверь отворил невысокого роста мужичок, а может и паренек, он то старел, то молодел на десяток лет, пока раскачивалась низкая лампочка над его курчавыми золотыми волосами. Темнота скользила по одутловатому серому лицу, как прибой по камням, оставляя в углублениях глаз свою черную водицу.

– Чего? – хрипло спросил мужичок.

«Я его где-то видел», – подумалось мне.

За спиной золотоволосого смеялись пьяные голоса.

– Я от Вадима Генриховича.

Он молча ждал.

– Сереж, ну где ты! – крикнул грудной женский голос.

Ощущая смутное беспокойство, даже неприязнь, я сунул руку в сумку и достал есенинский сборник.

Тусклые глазные яблоки золотоволосого безжизненно желтели под тяжелыми веками, но пальцы проворно схватили книгу. Нестриженые ногти царапнули каптал. На миг мне показалось, что книга в лапах грубияна совсем не та, что вручал мне Эрлих, не та, что я вез из Ленинграда. Опухшая, мокрая, со страницами, вылезшими будто язык изо рта висельника.

Дверь захлопнулась – ни спасибо, ни до свидания. И я засеменил прочь, и выдохнул облегченно лишь в вагоне метро. Думал Хлебникова почитать, отвлечься, но там все про оборотней было, там поэма читалась слева направо про святого старца, а справа налево про волка, которым он на самом деле являлся. Жуть.

На следующий день, прогуливаясь по Арбату, я встретил Демиурга. Его знал всякий библиофил как человека чуть вредного, но полезного, у которого всегда есть чем поживиться. Демиург энное десятилетие кряду притворялся невзрачным московским старичком, из тех что по часу выбирают арбузы, мнут их и так и эдак, торгуются и ничего не покупают. Но на самом деле он был другом Маяковского, адом, последним футуристом и вообще последним поэтом Серебряного века, автором самой странной и волшебной строки русской литературы.

Я обрадовался встрече и стал незамедлительно хвастаться:

– Оцените, Алексей Елисеевич, что я отрыл.

Демиург высморкался в платок, поплевал на пальцы и деловито взялся за книгу.

– Хлебников, – прочитал он едва ли не по слогам, будто это не они с Хлебниковым стояли у истоков прекрасного русского безумия под названием «будетлянство». Полистал томик, вчитался. Лицо его, состоящее из мелких хитрых, неуловимых деталей, побледнело.

Слистнул к финалу.

И посмотрел на меня так, будто я умер, сгнил и пришел на Арбат по старой памяти, и черви в моей голове, книжные черви, червивый мозг.

– Уберите это! – сказал Демиург, брезгливо тыча в меня книгой своего товарища. – И сожгите! Как Велимир сжег.

И вновь, уже в который раз за последние три дня, рот мой распахнулся удивленным «о» в пустоту – последний футурист ушел и оболочку московского старичка не забыл.

А книгу я обменял на редкого Уитмена и облегченно вздохнул. Потому что мне стали сниться мертвецы и мерещиться бородатые мужики с глазами убийц.

– Вы похудели, – сказал Эрлих, впуская меня в хрустящую и потрескивающую прихожую.

Две недели не прошло, а я снова у него в гостях, причем по его же звонку.

Вы, говорит, в Ленинград не собираетесь? Хочу вам Достоевского показать.

А я Достоевского люблю. И не только как букинист, но и как алчный читатель и несостоявшийся литератор.

Собрался быстро.

Шел по коридору за трескучим, как новая колода карт или высоковольтные провода, стариком и в предвкушении потирал руки. У комнаты Эрлиха оглянулся – в конце коридорной кишки прошло что-то длинное с телом складного ножа.

– Не отвлекайтесь, – посоветовал Немец, втащил меня в кабинет и постоял с минуту, высовывая за дверь череп, бормоча неразборчиво, – так обругивают хозяева нашкодившую животину.

Потом щелкнул засовом и смерил меня желтыми глазами.

– Там, на столе.

Я застыл, рассматривая книгу, и лицо мое, должно быть, было с кислинкой, как у рыбака, что удил чудо-рыбу, а вытащил карасика.

Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, четвертый том. Изданiе Стелловскаго. СПб, 1870 год. Печать в два столбца, двести двадцать пять страниц.

Ради этого я трясся в поезде?

Я глядел на книгу, и все мне было знакомо до унылого «наизусть»: и надпись «Вновь просмотренное и дополненное самим автором», и буква «Фита» в инициалах Достоевского и Стелловского, похожая на «О» с внутренней горизонтальной черточкой. И двуглавый орел тоже.

Я спохватился насчет дарственных надписей (через мои руки проходили автографы Федора Михайловича), но чудо-рыбой девственно-чистое издание не стало.

Нет, размышлял я, я-то, конечно, куплю четвертый том у Эрлиха, но тому, кому я его перепродам, не буду шептать в трубку загадочно: «Хочешшшь покажжжутьтебе Доссстоевссского?»

Я изобразил приличествующий моменту интерес. Сыграл на троечку.

– Вы ее читали? – спросил старший коллега.

– Что? – изумился я. – «Преступление и наказание»?

– Но это не «Преступление и наказание», – сказал он ласково.

«Ну конечно, – фыркнул я про себя, – я толстяк, это не „Преступление и наказание“, земля плоская».

Я – из вежливости, все из вежливости – взглянул на титульный лист. Прочитал название романа. И пол сдвинулся подо мной.

– Но это невозможно, – промолвил я, подавляя желание щипать собственное предплечье со вставшими дыбом волосками.

Я прекрасно помнил письмо, написанное Theodore Dostoiewsky из Дрездена адвокату Губину. Там речь шла о варварском контракте, который автор заключил с нечестным издателем Стелловским, о долговой яме и тысяче рублей, обещанной «Русским вестником». И о четвертом томе полного собрания, о томе, в который вошло «Преступление и наказание», но никак не роман под названием «Дьявол».

– У Достоевского нет такого произведения! – воскликнул я, вертя книгу, убеждаясь, что и страниц в ней положенных двести двадцать пять, и выходные данные совпадают с моими прежними представлениями о мире.

– Есть, – парировал Эрлих, покачиваясь, как горельник на промозглом ветру. – Весьма провидческий роман.

– И в каком же, позвольте, году оно было написано?

– В посмертии.

Я моргал, топтался и хотел одного: выбежать на свежий воздух с заветным экземпляром «Дьявола» под мышкой.

Отрывочно помню, что Немец попросил за четвертый том двести рублей. Помню, как расплачивался, роняя купюры, и как мы шли по коридору, а за бесчисленными дверями клокотало и царапалось.

У выхода он склонился надо мной: «Там, где гнутся над омутом лозы», – вспомнил я из Алёши Толстого.

– Книгу перепродайте в течение трех дней. И пусть тот тоже перепродаст.

– Ага, – сказал я. – Ага.

Меня подмывало желание поскорее открыть невиданную книжку, Ионой забраться во чрево чудо-кита. Но в поезде я не решился. Слишком подозрительные соседи по купе мне попались, с ногтями вместо век.

Москва встретила сизым туманом. Когда я проходил мимо надземного теплопровода, на него уселась колония воронов, таких крупных, что железобетонные опоры завибрировали. Птицы щелкали клювами, когти терзали оклеечную изоляцию, глубоко погружаясь в битум, и глазки их были смоляными каплями.

Я заперся в квартире, налил водки – бутылка стояла с майских праздников, пью я вяло. Влил в себя стакан. И принялся читать.

Провидческий – не то слово. Я узнал перо Достоевского, никто бы так не написал, сомнения испарились к десятой странице, и пустяк, что роман повествовал о нацистском концлагере, а главным героем был постепенно сходящий с ума гестаповский офицер.

Вечером мне позвонил коллега. Куда, мол, пропал, три дня назад обещал ведь письма Чуковской из Ленинграда привезти. Спросил, знаю ли я, что Терехина машина насмерть сбила. Я едва вспомнил: Терехин – это который на авангарде специализируется, я ему кого-то на Уитмена сменял вчера. Бурлюка? Северянина?

Оберштурмфюрер Клаус Редлих уснул, и ему снились тела, падающие мертвыми осенними листьями, душегубка, забитая детьми; газ, скопившийся в клетчатке шеи и глоточного кольца, выталкивает изо рта язык, щелкают, хрустят суставы, клювы, когти.

Я проснулся среди ночи, взмыленный. Щелканье вытянулось за мной из сна и находилось здесь, в комнате. Дрожащей рукой я нащупал выключатель.

Они доедали мою недочитанную книгу, единственный экземпляр «Дьявола», моего безумного Редлиха доедали они. Верткие, длинные, покрытые снежной шерсткой, сминали лапками страницы и жрали их.

Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметенные криком, но вернуть четвертый том я уже не мог. Утирая слезы жалкими ошметками пожеванных страниц, я вышел в ночь.

– Вы истончились, – с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

– Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

– Я предупреждал вас, – с прежней любезностью произнес Немец, – книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошел по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку, как тыквенную кашу.

– Куда девалась ваша библиотека?

– Я съезжаю, – сказал Эрлих спокойно, – обстоятельства требуют.

– Кто вы?

– Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

– На столе я оставил для вас подарок, – сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объемный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

– Я не возьму это!

– И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.

– Перепродайте ее в течение трех часов. И пусть тот…

Голос его потонул в вое ветра, но, когда дверь закрылась, оставляя меня одного в пустом кабинете, сомкнулась и воющая пасть.

На непослушных ногах я подошел к столу. Слишком худой, слишком заметный.

Книга была шикарной. Ин фолио, нарисованный от руки атлас карт и планов русских городов, шестнадцатый век. Я устроился на стуле, с замиранием сердца дотронулся до бумаги.

Я знал, что таких городов нет в России: ни в шестнадцатом веке, ни в любом навскидку.

Но палец мой скользил по гротескно изогнутым улицам и колоссальным сооружениям, и когда я дошел до Москвы – не той Москвы, где я жил когда-то, а, спаси нас Господь, совсем другой, – я спросил тихо сквозь кровящиеся уже зубы:

– Который час? Как давно я здесь?

И мне так же тихо ответили из-за спины.

Благодарности

Организаторы проекта благодарят за активную помощь и поддержку людей, без которых эта книга никогда не нашла бы своих читателей.

Читательская таргет-группа

Дмитрий Прокофьев

Александр Адамович

Александр Борзенков

Александр Павлов

Алексей Рыбаков

Анастасия Асмаловская

Андрей Короткевич

Владимир Григорьев

Владимир Девятериков

Владимир Чистяков

Всеволод Кузнецов

Дарья Карасева

Денис Овчинников

Дмитрий Иванов

Евгений Чернявский

Евгения Зобнина

Илья Старовойтов

Катерина Черкасова

Ленар Закиров

Маргарита Семенова

Марина Кулакова

Надежда Архипова

Николай Чекмарев

Оксана Андреева

Ольга Сухина

Руслан Насрутдинов

Светлана Курина

Сергей Никонов

Сергей Филиппов

Татьяна Иванова

Татьяна Рыбалко

Феликс Кривенцов

Алан Кодзаев

Александр Степанов

Алексей Лаврухин

Алина Тимофеева

Вячеслав Чигоревский

Евгения Климова

Елена Михалевская

Иван Кирсанов

Ирина Парфенова

Катерина Просперова

Ольга Ворогушина

Мария Исаева

Василий Спринский

Егор Сурикат

Екатерина Тырышкина

Саргас Орфиус

Примечания

1

Зинаида Гиппиус. «Непоправимо».

2

Самолет-разведчик врага.

3

Бабушка (рум.).

4

Дьявол (рум.).

5

Плохой, злой (рум.).

6

Здесь и далее строки эпиграфов взяты из романа У. П. Блэтти «Легион».

7

СФУ – Сибирский федеральный университет, Красноярск.

Content

Самая страшная книга 2017
Сборник рассказов

Здесь пугают

Парфенов М. С Снежки

Женя Крич Бескрайнее море любви

Елена Щетинина Лягушка – прожорливое брюшко

Анатолий Уманский Америка

Александр Подольский Ветки

Денис Арсеньев, Сергей Буридамов Красные

Наталья Алферова На Ведьминой заимке

Олег Кожин Человек-Крот

Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич Крапива

Александр Матюхин Дальние родственники

Дарья Бобылёва Баба огненная

Ольга Рэйн, Майк Гелприн Приманка, или Арктическая история

Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич Морой

Елена Щетинина Только маме не говорим…

Ольга Рэйн Синего озера хозяйка

Майк Гелприн Все остальное до фонаря

Ярослав Землянухин Перегуды

Михаил Павлов Холодные звонки

Игорь Кром Субстрат

Реальность первая

Реальность вторая

Реальность третья

Реальность четвертая

Елена Щетинина Царский гостинец

Максим Кабир Черви

Благодарности

Примечания