Николай Лузан

Сталин. Охота на «Медведя»

© Лузан Н., 2015

© ЗАО «Издательский дом «Аргументы недели», 2017

Глава 1

После холодной весны и затяжных дождей, заливавших край в начале июня, в Хабаровск наконец пришло лето. Небо очистилось от свинцовых туч, и яркое солнце в считаные дни высушило дороги. Сопки заполыхали нежно-голубым пламенем фанфана – лазурника. Теплый «маньчжурец», потянувший из-за Амура, принес с собой запахи сирени и луговых трав. Шаловливый ветерок, беззаботно потрепав шторы на окнах кабинета «грозы» шпионов, диверсантов и вредителей – кавалера ордена Ленина и знака «Почетный работник ВЧК-ГПУ», начальника управления НКВД СССР по Дальневосточному краю комиссара государственной безопасности 3-го ранга Генриха Самойловича Люшкова, принялся легкомысленно листать материалы оперативно-следственного дела на «врагов советской власти и наймитов международного империализма» – участников «правотроцкистского Дальневосточного центра».

Люшков прихлопнул ладонью лист из протокола допроса бывшего второго секретаря крайкома партии Владимира Птухи и задержал взгляд на последнем абзаце. В нем тот подтверждал, что «во враждебную антисоветскую деятельность «правотроцкистского Дальневосточного центра» его втянул не кто иной, как бывший первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б) Иосиф (Юозас) Варейкис». Люшков обратился к показаниям еще одного «партийного перерожденца», председателя Далькрайисполкома Михаила Вольского, и здесь заработал зуммер телефона ВЧ-связи. Люшков снял трубку, в ней зазвучал лишенный интонаций голос телефонистки. Она объявила:

– Товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга, с вами будет говорить первый заместитель наркома.

Люшков напрягся, и леденящий холодок пробежал по его спине. В трубке что-то щелкнуло, и в кабинете отчетливо, как будто рядом, раздался голос Михаила Фриновского. Поздоровавшись, он начал разговор с дежурной фразы:

– Как оперативная обстановка, Генрих Самойлович?

Эти слова не ввели в заблуждение Люшкова. Он внимательно ловил малейшие оттенки в речи Фриновского, чтобы понять, что к чему. В последнее время карьерный ветер дул не в паруса Люшкова. А всего несколько месяцев назад ничто не предвещало такого резкого изменения в позиции руководства НКВД СССР; более того, он находился в фаворе у самого наркома. Таких высоких показателей в разоблачении «врагов народа», как у него, не смогло добиться ни одно управление: за неполные одиннадцать месяцев в Дальневосточном крае подверглись репрессиям свыше 70 000 человек. Это был самый высокий показатель по стране.

Пальму первенства Люшков взял не только количеством, но и качеством «разоблаченных врагов народа». Чего стоил один только бывший первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б) Иосиф Варейкис. Эти «успехи» управления оценил сам Николай Иванович Ежов. В январе 1938 года при подведении итогов работы Наркомата внутренних дел он в своем выступлении поставил в пример «энергичную деятельность товарища Люшкова, сумевшего в кратчайшие сроки вскрыть и изобличить врагов советской власти, пробравшихся в партийные и органы госбезопасности Дальневосточного края».

Тогда, после личного приема у наркома Ежова, Люшкову показалось, что вот-вот карьерная струя вознесет его в самые высокие кабинеты на Лубянке. Все изменилось в одночасье. Давний покровитель – начальник 3-го управления военной контрразведки НКВД СССР – Израиль Леплевский внезапно попал в опалу и вскоре был арестован. Что он мог наговорить следователям, Люшкову оставалось только гадать, но одно не вызывало сомнений: волна арестов сотрудников из окружения Леплевского, прокатившаяся по Москве и Киеву, пойдет дальше. Гнал волну не кто иной, как Фриновский. От недобрых предчувствий нервный спазм сковал горло Люшкова, и он не мог произнести ни слова.

– Люшков, ну, что молчишь, язык, что ли, проглотил? – потеряв терпение, рявкнул Фриновский.

– Извините, товарищ первый заместитель наркома, что-то горло прихватило, – с трудом выдавил Люшков.

– Водку жрать меньше надо и хватать не будет.

– Я пью только по праздникам…

– А они что у тебя, каждый день?

– Никак нет, у меня аллергия на…

– Какая, на хрен, аллергия! Ты в своем медвежьем углу скоро совсем разучишься говорить.

– Никак нет, товарищ первый заместитель наркома, у меня аллергия, – твердил Люшков.

– Ладно, хрен с ней, с твоей аллергией. Ты можешь доложить по обстановке на границе с Маньчжурией? – положил конец препирательству Фриновский.

– Так точно, товарищ первый заместитель наркома! Обстановка сложная и имеет тенденцию к обострению, особенно в районе озера Хасан.

– А там что происходит?

– Наблюдается дальнейшая концентрация сил японской военщины у высот Заозерная, Пулеметная Горка и Безымянная.

– Чем они располагают?

– По последним, но требующим дополнительной проверки разведданным…

– Проверяй, а пока докладывай, что есть! – перебил Фриновский.

– Против наших частей происходит сосредоточение 19-й пехотной дивизии противника. Основные ее силы занимаются оборудованием позиций на острове Песчаный, в районе населенных пунктов Мантокусан и Хомуку. Штаб дивизии разворачивается в населенном пункте Чичудун.

– Какими силами располагаем мы?

– 40-й стрелковой дивизией полковника Базарова и 59-м посьетским погранотрядом. Дополнительно для усиления пограничников приданы два стрелковых батальона.

– Всего одна дивизия?! А где остальные части?!

– Есть еще 39-й стрелковый корпус комбрига Сергеева. Он находится в резерве и занимает позиции в районе поселка Новоселовка.

– Сколько от нее до границы?

Люшков ринулся к сейфу, вытащил карту и принялся разворачивать ее на столе.

– Люшков, чем ты там хрустишь? Если сухари жрешь, так еще рано! – начал терять терпение Фриновский.

– Никак нет, товарищ первый заместитель наркома, сверяюсь с картой.

– Он сверяется! Ты ее должен знать, как «Отче наш»!

Люшков, наконец, отыскал нужный лист, прикинул расстояние и доложил:

– Километров двадцать.

– Двадцать?! Нет, твой Блюхер точно охренел! Мышей совсем не ловит! Ладно, он мозги пропил, а ты-то там на что?! – сорвался на крик Фриновский.

Люшков нервно сглотнул и промямлил:

– Т-товарищ первый заместитель наркома, в том районе местность болотистая, трудно проходимая и не позволяет развернуть не то что силы корпуса, но и стрелковой дивизии.

– Что?! Люшков, ты с чьего это голоса поешь?

– Товарищ первый заместитель наркома, это оценка не только командования, но и нашей надежной агентуры.

– Думаешь свою задницу агентами прикрыть – не выйдет! Я смотрю, ты спелся с маршалом Хером и дуешь в одну дуду – вражескую.

– Никак нет, товарищ первый заместитель наркома, это гнусный поклеп, – оправдывался Люшков.

– Поклеп?! Враг под боком, а ты с Хером и Балакиревым водку жрете да баб тискаете!

– Товарищ первый заместитель, вас вводят в заблуждение. Управлением и мной лично ведется оперативная разработка Блюхера и его окружения. Получены компрометирующие материалы, говорящие о том, что…

– Люшков, ну что ты такое несешь?! – перебил его Фриновский. – Я здесь, в Москве, чую, как у вас, у черта на куличках, изменой пахнет, а ты мне про какую-то разработку лепечешь. По ним петля давно плачет!

– Товарищ первый заместитель, в ближайшее время выйдем на аресты, – оправдывался Люшков.

– Ладно, разбирайся со своим Хером и его бандой изменников, только не затягивай, – сбавил тон Фриновский и продолжил опрос. – Что нового получено от Птухи и Вольского?

– Оба дают развернутые показания.

– Подтверждают главную роль Варейкиса?

– Да.

– Барминский признался в связях с японцами?

– Не только признался, но и дополнительно дал развернутые показания на Дерибаса. Тот тоже, оказывается, связан с японской разведкой.

– Вот же зараза, – выругался Фриновский. – Это же надо, где свили змеиное гнездо!? В управлении! Вот же суки!

– Теперь они не опасны, мы вырвали у них ядовитое жало.

– Рано радуешься, Люшков, они успели расплодить своих змеенышей по всему Дальнему Востоку.

– Товарищ первый заместитель, в ближайшие дни мы придавим им хвосты, слово коммуниста! – поклялся Люшков.

– Ладно, – смягчился Фриновский, – ты вот что, Генрих Самойлович, давай-ка со всеми последними материалами на эту шайку-лейку Варейкиса-Дерибаса к нам, в Москву.

– Товарищ первый заместитель, так я только вчера по ним докладывал товарищу Кобулову, и мы договорились, что с отчетом к вам выедет мой начальник следственного отдела.

– Отставить, поедешь ты!

– Товарищ первый заместитель, а как же японцы?! Они же могут ударить в любой момент!

– Это решение наркома. Ты хочешь, чтобы перед ним отчитывался какой-то майор? А если ляпнет что-то не то, так с тебя же первого спросят!

– Я все понял.

– Ну раз понял, то 13-го ждем тебя в Москве. Номер в гостинице уже заказан.

– Спасибо за заботу, товарищ первый заместитель наркома, – выдавил из себя Люшков, на душе которого и вовсе стало кисло. Тон, каким произнес последнюю фразу Фриновский, пробудил в нем недобрые предчувствия, и, чтобы их проверить, он спросил: – Вы не будете возражать, если я остановлюсь в представительстве края?

– Как знаешь, хозяин – барин, – не стал настаивать Фриновский.

У Люшкова отлегло от сердца, и он заговорил уже бодрее:

– Михаил Петрович, мы это, ну, у одного контрика изъяли редкую картину.

– И что?

– Мне кажется, ее не хватает в вашем кабинете.

– Да? А кто автор?

– Васнецов.

– Васнецов, говоришь? А картина как называется?

– «Московский застенок».

– Как?!

– «Московский застенок».

– Шутишь?

– Никак нет.

– Люшков, ну ты даешь! Намекаешь, у меня не кабинет, а застенок – так, что ли?

– Я же без всякой задней мысли. Я… – не знал, что сказать, Люшков, и его бросило в жар.

«Дурак! Идиот! Черт тебя дернул высунуться с этой картиной! Хотел лизнуть, а получилось – гавкнул!» – казнился он.

– Ха-ха, – доносилось из трубки, и, когда смех стих, Фриновский барственно бросил: – Не бзди, Генрих, приезжай, встретим как надо.

– Я же от чистого сердца, товарищ первый заместитель наркома.

– Ладно, ладно, приезжай, посмотрим твой застенок и посмеемся вместе. Времени осталось мало, так что возьми самолет у Хера, он же тебе не откажет?

– Нет, конечно.

– Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ первый заместитель.

– Тогда жду, Генрих Самойлович. Да, и не забудь прихватить картину, лишней она не будет, – в мажорном тоне закончил разговор Фриновский.

– Есть! – снова повеселел Люшков, положил трубку и глянул на календарь.

В запасе у него оставалось два дня, их вполне хватало, чтобы подготовиться к докладу у наркома. Он снова вернулся к изучению последних оперативно-следственных материалов, которые касались второстепенных участников «правотроцкистского Дальневосточного центра». Люшков листал протоколы допросов, но не мог сосредоточиться на них; из головы не шел разговор с Фриновским, и внутри все больше нарастала тревога.

«Неужели у наркома нет других дел, как заслушивать показания каких-то стрелочников? Это не его уровень! И потом, к чему такая спешка? Через неделю наркомат подводит итоги работы за первое полугодие, так неужели нельзя подождать?» – терзался Люшков и приходил к пугающему для себя выводу: «Фриновский, видимо, раскручивает новый заговор, в котором тебе, Генрих, отведена далеко не последняя роль».

На эту мысль Люшкова наталкивал недавний арест его первого заместителя – майора Моисея Кагана. Их связывали долгие годы службы. Познакомились они в 1931 году во время работы в секретно-оперативном управлении ГПУ УССР. Сблизила их совместная работа по делам «антисоветских, подпольных организаций «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна»). Каган не только на лету хватал его предложения о том, как оперативным материалам придать нужную направленность, чтобы их оценили «наверху», но и проявил себя «хватким агентуристом», способным выводить на чистую воду матерых врагов советской власти. Эти способности Кагана не остались без внимания Люшкова. При назначении на должность начальника управления НКВД СССР по Азово-Черноморскому краю, он не забыл о Кагане, перетащил его в Ростов-на-Дону – и не пожалел. Тот оказался незаменим при выявлении и разоблачении троцкистов, «свивших себе гнездо в партийных организациях края и пробравшихся в местные органы безопасности».

Люшков оценил эту работу Кагана и менее чем за год «поднял» его с должности помощника начальника управлении до заместителя. И когда последовало новое назначение в Хабаровск, то благодарный подчиненный, не раздумывая, как нитка за иголкой, последовал за ним и стал правой рукой. На него Люшков возложил самую грязную работу – члена зловещей «Тройки», «клепавшей» во внесудебном порядке смертные приговоры на «врагов советской власти». Их совместная «деятельность по искоренению троцкистов, ревизионистов и шпионов» продолжалась недолго. 16 апреля 1938 года за подписью Фриновского в адрес Люшкова поступила шифровка № 781. В ней предписывалось: «…B связи с назначением Кагана в другой край срочно откомандировать его в наше распоряжение».

Расставались Люшков и Каган в смешанных чувствах. Подспудно они ощущали, что, возможно, видятся в последний раз. И тому была причина: на днях их давнего покровителя – Леплевского, – находившегося в зените славы после раскрытия «военно-фашистского заговора в Красной армии», отстранили от должности. Дурные предчувствия не обманули Кагана. По приезду в Москву его тут же арестовали.

«Моисей купился на назначение, а тебя, Генрих, хотят подловить на заслушивании у наркома. Никакого заслушивания не будет! Это ловушка!» – похолодел Люшков от страшной догадки, и в одно мгновение перед ним промелькнула вся его жизнь…

Убогая каморка в бедняцком квартале Одессы. В ней в 1900 году в семье еврея-портного родился третий ребенок – мальчик. Бог любит троицу и, кажется, полюбил Геню. С его рождением у отца появились денежные заказы. По большим праздникам семья могла позволить себе роскошь намазывать масло, пока еще тонким слоем, на толстый ломоть хлеба. Выбившись из нищеты, родители постарались дать детям начальное образование. Больше всех преуспел в учебе Геня. Смышленый, схватывающий все на лету, он без труда закончил шесть классов казенного училища и одновременно успевал помогать отцу в работе. Со временем Геня, возможно, шил бы не только толстовки и косоворотки на чужое плечо, как это делал отец, а стал бы владельцем швейной мастерской, если бы не случилась революция.

Подобно стремительному весеннему половодью она захлестнула Одессу шумными, многолюдными митингами и собраниями. Город превратился в один огромный театр, в котором все смешалось: драма, комедия и буффонада. Деятельный, жаждущий действий Люшков забросил швейную машинку «Зингер» и безоглядно окунулся в омут революционной стихии: вместе с братом мотался с одного митинга на другой, расклеивал по городу большевистские листовки и одним из первых записался в боевую рабочую дружину. С приходом в Одессу частей Красной гвардии вступил в ее ряды, а когда к городу приблизились немецкие и французские войска, по решению бюро «Союза социалистической молодежи Одессы» остался на подпольной работе. Во время одной из акций, в феврале 1919 года он был арестован, но сумел бежать из-под стражи и пробиться к частям Красной армии, отступавших к Николаеву.

Службу Люшков начал рядовым, но в этой должности не засиделся. Природный ум, хватка, ораторские способности были замечены командованием, и он получил назначение на должность политработника 1-го Николаевского советского полка. Спустя десять месяцев, в декабре 1919 года Люшков возглавлял политотдел 2-й бригады 57-й стрелковой дивизии. И здесь в его судьбе произошел резкий поворот: на энергичного и беспощадного к врагам революции комиссара положили глаз военные контрразведчики.

В июне 1920 года Люшков перешел на службу в Особый отдел ВЧК по 57-й дивизии, но она у него не задалась. К 1924 году он сменил одиннадцать рядовых должностей, помотался по уездным городкам Юго-Западной Украины, но так и не добился высоких чинов, пока судьба не свела его с Израилем Леплевским. Сын официанта из харьковского ресторана, тот, как и Люшков, поднялся на гребне революционной волны. Но волна Леплевского катилась по более высоким кабинетам новой – советской – власти, и потому на момент встречи с Люшковым он уже занимал значимую должность в ГПУ Украины, а на его груди сверкал орден Красного Знамени.

Встретившись, они поняли друг друга с первого взгляда: тому и другому требовались «резонансные дела», которые бы прогремели «наверху». Препятствие на пути к ним – давний недоброжелатель Люшкова – Лютый, не скрывавший своей неприязни к евреям и державший его в черном теле, убыл к новому месту службы. Люшков, получив свободу рук, развил бурную деятельность по выявлению и изобличению контрреволюционеров. Из Проскуровского окружного отделения ГПУ (с 1 августа 1925 года – отдела), который он возглавил, валом повалили перспективные дела. Он знал, как «развернуть показания» арестованных, чтобы «дело получило резонанс». На совещаниях в Подольском губернском отделе ГПУ Леплевский все чаще приводил в пример «результативную и творческую работу товарища Люшкова» и отмечал его как «способного агентуриста и умелого разработчика контрреволюционного элемента».

В Харькове (до 1939 года столице советской Украины), в центральном аппарате ГПУ заметили перспективных работников. В октябре 1925 года Леплевского первым выдвинули на более ответственный участок, назначив начальником губернского ГПУ в Одессу. Он, в свою очередь, не забыл «способного агентуриста-разработчика» Люшкова и рекомендовал в центральный аппарат: свои люди «наверху» всегда нужны. В должности начальника информационно-осведомительского отдела (ИНФО) ГПУ Украины Люшков пробыл пять лет. Несмотря на то, что ему удалось раскрыть «террористическую группу», готовившую покушение на председателя Всеукраинского Центрального исполнительного комитета (ВУЦИК) Григория Петровского, эта заслуга не была оценена – Люшков в круг соратников председателя украинской ГПУ не входил.

Все изменилось с приходом в Харьков старого покровителя – Леплевского. Возглавив Секретно-оперативное управление (СОУ) ГПУ Украины, он принялся подтягивать к себе надежные и проверенные в прошлой совместной работе кадры. Люшков был в числе их. 3 мая 1930 года его назначили начальником секретного отдела СОУ. Под руководством Леплевского он принимал самое активное участие в оперативной разработке подпольных «контрреволюционных, повстанческих организаций»: «Украинского национального центра», «Военно-офицерской организации» (дело «Весна») и других. Их работа не осталась незамеченной.

Председатель ГПУ УССР Всеволод Балицкий так оценил вклад в нее Люшкова:

«…Личные выезды т. Люшкова в районы, руководство агентурой, результативные допросы ряда крупных фигурантов во многом способствовали раскрытию и ликвидации упомянутых организаций».

Не обошел стороной Балицкий и покровителя Люшкова – Леплевского. В его адрес он также не жалел громких слов и особо подчеркивал:

«…Благодаря исключительной энергии, четкости и оперативному руководству и непосредственному участию в практической работе со стороны т. Леплевского были ликвидированы крупные контрреволюционные организации».

Спустя шесть лет Леплевский и Балицкий, стравленные Сталиным и Ежовым, терзали друг друга, как пауки в банке. Но тогда, в начале 1930-х годов, они «гремели» в НКВД СССР своими результатами в борьбе с контрреволюцией. И этот гром услышали в Кремле.

Первым взяли в Москву Леплевского. Вслед за ним, 17 августа 1931 года, в центральный аппарат ОГПУ СССР отправился Люшков. За короткий он срок вырос до заместителя начальника одного из ведущих отделов – Секретно-политического отдела (СПО) Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР, занимавшегося оперативной разработкой политической внутрипартийной оппозиции. За пять лет совместной работы с начальником отдела Георгием Молчановым, игравшим одну из ключевых ролей в планах Сталина по ликвидации партийной оппозиции, у Люшкова сложились с ним приятельские отношения. Впоследствии эта близость с Молчановым и Леплевским сыграла роковую роль в его судьбе, а пока он шел в гору. 29 ноября 1935 года Люшкову было присвоено генеральское звание – комиссар госбезопасности 3-го ранга. Он стал одним из самых молодых генералов наркомата, и перед ним открывались захватывающие дух перспективы.

И здесь щемящая тоска по прошлому сжала сердце Люшкова. Как будто это было вчера, в его памяти возник кабинет наркома НКВД СССР Генриха Ягоды. Он явственно ощутил на своей ладони крепкое рукопожатие верного соратника самого товарища Сталина…

Стук в дверь вернул Люшкова в суровое настоящее.

– Войдите! – распорядился он.

В кабинет не вошел, а скорее, змеей вполз назначенец Фриновского – Козлов. Стрельнув в Люшкова испытующим взглядом, он неразборчиво промямлил извинения и затем спросил:

– Генрих Самойлович, как быть с последними показаниями на Варейкиса и его банды?

– А что там неясного? – раздраженно произнес Люшков.

– Не совсем концы с концами сходятся.

«Какие еще концы?! Сволочь! Не успел Фриновский положить трубку, а ты тут как тут! Подлец, пришел разнюхать, чем я дышу! У-y, тварь… – волна ярости захлестнула Люшкова и едва не выплеснулась на Козлова. – Стоп, Генрих, не пори горячки! Он же, сука, только того и ждет!» – и, пряча глаза, Люшков строго потребовал:

– Владимир Николаевич, немедленно возьми на личный контроль работу Бердичевского над материалами на Дерибаса и Барминского по их связям с японцами!

– Так они постоянно находятся в поле моего зрения, Генрих Самойлович.

– Этого мало, вычитай каждую строчку, чтоб не было ни одного спотыкача! 13-го у меня доклад у наркома!

– У вас?! 13-го? Так с ними вроде как должен ехать начальник следственного отдела? – сделал удивленное лицо Козлов, но его глаза говорили другое.

«Должен? Мерзавец! Комедию тут мне ломаешь! Но я тоже не лыком шит», – и, придав голосу доверительность, Люшков пояснил: – Нет, Владимир Николаевич, поеду я! Не дай Бог он с перепугу обделается перед Николаем Ивановичем, и вся наша работа пойдет коту под хвост. Михаил Петрович сто раз прав: по таким серьезным материалам докладывать должен минимум замначальника управления. Поэтому поеду я.

– И что, этот вопрос с Михаилом Петровичем согласован?

«Сволочь, а то не знаешь! Иуда!» – жгучее желание ударить Козлова в рожу охватило Люшкова, он с трудом сдержал себя и подтвердил:

– Да, я только что с ним говорил.

– Все понял, Генрих Самойлович, сейчас же сажусь с Бердичевским за материалы. К вашему отъезду они будет готовы! – заверил Козлов.

– Поторопись, Владимир Николаевич, я на тебя очень надеюсь.

– Не сомневайтесь, Генрих Самойлович, не подведу!

– И еще, Владимир Николаевич, собери мне посылку для Михаила Петровича.

– Какую? Что положить?

– Ну, эту, картину Васнецова «Московский застенок» и добавь еще что-нибудь из наших дальневосточных даров: икорку красную, настойку из женьшеня. В общем, как обычно.

– Понял, Генрих Самойлович, сделаю все в лучшем виде.

– Договорились, а теперь за работу, времени у нас в обрез!

– Уже бегу, Генрих Самойлович! – бросил на ходу Козлов и тенью исчез за дверью.

Люшков проводил его ненавидящим взглядом, и с губ сорвалось:

– У-y, фриновско-евдокимовский выкормыш!

«Евдокимов?! Тварь! С тебя начались все мои несчастья. Если бы не ты, то я бы не сидел в этой дыре. Сам товарищ Сталин жал мне руку, когда назначал на управление в Ростов», – и память вновь возвратила Люшкова к тем счастливым мгновениям.

Прием у Вождя занял чуть больше девяти минут. Рядом с земным богом Люшков не замечал времени, оно словно остановило свой бег. Он ловил каждое слово, каждый жест Сталина и старался отвечать на вопросы лаконично, с глубоким знанием дела. Это ему понравилось. В его тоне и манере разговора зазвучали теплые нотки. Он уже не просто наставлял молодого руководителя одного из важнейших управлений наркомата внутренних дел, а по-житейски советовал и рекомендовал. Это вызвало у Люшкова необыкновенный душевный подъем. В те минуты он готов был, не раздумывая, отдать за Вождя свою жизнь и свернуть горы. Ему казалось, что он соприкоснулся с чем-то сокровенным и недоступным для обыкновенного смертного.

В приемную Люшков вышел сам не свой. Он не чувствовал под собой ног и смутно помнил, как вместе с наркомом Генрихом Ягодой спустился к машине и занял в ней место. В себя Люшков пришел, когда они приехали на Лубянку и поднялись в кабинет Ягоды. Тот тоже был доволен, его протеже не только не подкачал, но и произвел самое благоприятное впечатление на Сталина. Лишним подтверждением тому служил его личный подарок Люшкову – часы с дарственной надписью. Поэтому нарком отошел от традиционной накачки о бескомпромиссной борьбе с контрреволюционерами, шпионами, террористами и затаившимися троцкистами. Ягода поднял рюмку за хорошее начало в новой должности и в завершение разговора предоставил Люшкову краткосрочный отпуск.

Глава 2

После приема у Вождя и доверительного разговора у наркома НКВД – Генриха Ягоды – Люшков как на крыльях полетел в такую милую его сердцу Одессу, чтобы провести отпуск, прежде чем отправиться к новому месту службы в Ростов-на-Дону. Последний раз на малой родине он был четыре года назад и с нетерпением ждал встречи с ней. Дорога от Москвы до Одессы заняла чуть больше полутора суток, но этого времени Люшков не заметил. Соседом по купе оказался одессит, и не просто одессит, а художественный руководитель оперного театра, знавший уйму забавных историй. К концу поездки Люшков изнемог от смеха. На перрон одесского железнодорожного вокзала он вышел с улыбкой, казалось, навсегда застывшей на лице. У ступенек вагона его встретил помощник начальника управления НКВД СССР Одесской области по материально-техническому обеспечению капитан Волобуй с машиной.

Коллеги по службе, решив не ударить лицом в грязь перед земляком-генералом, отрядили в его распоряжение в качестве ординарца целого капитана и заказали номер люкс в гостинице «Приморская». Люшков же не обольщался насчет этой заботы и, хорошо зная, как работает система, отказался от номера, чтобы лишний раз не попасть под прослушку и объективы скрытых фотоаппаратов, а заодно и от соглядатая – капитана. Отклонив его возражения, он распорядился ехать по адресу, где проживал друг детства Соломон Кац. Капитану ничего другого не оставалось, как подчиниться. Водитель завел машину. Люшков подался вперед и с жадным интересом вглядывался в знакомые улицы, площади и скверы города его детства и бурной юности.

Справа промелькнул величественный фасад оперного театра, и Люшков вспомнил, как в дни премьер он, будучи еще пацаном, вместе со старшим братом делал свой первый гешефт – перепродавал втридорога билеты в партер экзальтированным барынькам. Там же спустя четыре года, в ноябре 1917-го, они распространяли листовки-агитки и призывали сознательных граждан вступать в партию большевиков.

Машина скатилась под гору, и впереди возникла переливающаяся на солнце жарким серебром бесконечная морская даль. Люшков встрепенулся и будто растворился в теплой, ласковой черноморской волне. Он, брат, Соломон, Сашка-грек и Сашка-болгарин – этот бесшабашный мальчишеский интернационал, после налета на баштан Саливона, прихватив с собой парочку по полпуда кавунов, отправлялись на песчаную косу. Там в тени акаций они, наевшись до отвала, нежились на песке, а потом, подобно стайке ставрид, плескались в водах Голубой бухты.

Люшков закрыл глаза, облизнул губы и ощутил соленый привкус морской воды. Машину тряхнуло на ухабах. Волобуй цыкнул на водителя. Тот что-то невнятно пробормотал. Люшков открыл глаза, его взгляд упал на ажурную решетку приморского парка, и сердце сжала щемящая боль. Здесь в феврале 1919 года боевая группа «Союза социалистической молодежи Одессы» угодила в засаду контрразведки. Завязалась перестрелка, в ней Люшков потерял брата, сам был контужен и попал в плен. Удача и находчивость помогли ему вырваться из тюрьмы, а спасение от погони он нашел у Соломона Каца.

Сердце Люшкова радостно встрепенулось, когда за буйной зеленью он разглядел хорошо знакомый домик. На звук машины из калитки выглянул постаревший Соломон. И в следующее мгновение Люшков оказался в объятиях старого друга. С той минуты он безоглядно окунулся в мир, где царили мир, покой, и доверил себя Соломону. Тот окружил его вниманием и заботой. Конец этому благостному настроению, а с ним и отпуску, положил всего один звонок. Полпред НКВД СССР на Северном Кавказе Ефим Евдокимов срочно затребовал Люшкова на связь. Прямо из-за праздничного стола – Соломон отмечал свой день рождения – Люшкову пришлось отправиться в управление НКВД по Одесской области. По ВЧ-связи он вышел на Евдокимова. Тот находился на месте и сразу же ответил.

– Товарищ полпреда НКВД СССР на Северном Кавказе, начальник управления НКВД по Азово-Черноморского краю комиссар госбезопасности 3-го ранга Люшков, звоню по вашему распоряжению, – представился он.

– Генрих, ну какое еще распоряжение? Давай-ка оставь этот официоз бюрократам, нам же теперь бок о бок работать, – с первых же слов Евдокимов перешел на приятельский тон.

– Спасибо. Для меня высокая честь служить с соратником самого товарища Дзержинского.

– Благодарю. Как отдых?

– Как говорится: отдыхать – не работать. С утра думаю, где опохмелиться, а вечером – где выпить.

– Ха-ха, – хохотнул Евдокимов. – А как Одесса-мама поживает?

– Цветет и пахнет, для колорита не хватает только Мишки Япончика с его жиганами.

– В Ростове-папе они еще не перевелись. Ну да ладно, Генрих, шутки в сторону. Тут у нас обстановка обострилась и требуется твоя твердая рука.

– На каком участке?

– Да все на том же. Недобитки троцкисты снюхались с зиновьевцами и головы подняли. Пока не поздно, надо их свернуть.

– Ясно, Ефим Петрович, я готов прервать отпуск.

– А как жена?

– Как нитка за иголкой.

– Молодец! Так что жду тебя, Генрих. Рад буду вместе с тобой поработать, – закончил разговор Евдокимов.

28 августа 1936 года Люшков прервал свой отпуск, чтобы выехать в Ростов-на-Дону и вступить в новую должность – начальника УНКВД громадного Азово-Черноморского края, площадь которого занимала территорию от Дона до Черного моря. По прибытию к месту службы он первым делом заехал в представительство НКВД СССР на Северном Кавказе и представился Евдокимову. Тот был сама любезность: пел ему дифирамбы и обещал всяческое содействие в становлении на новом месте службы. И тому были причины, нарком Ягода, направляя Люшкова в Ростов, преследовал личную цель – ослабить позиции своего возможного соперника, полпреда НКВД СССР на Северном Кавказе Евдокимова. Этот его ход уже ничего не решал, Сталин раскладывал новый кадровый пасьянс. 26 сентября 1936 года Ягоду освободили от должности и назначили наркомом связи, его место занял не чекист, а партийный выдвиженец Сталина – Николай Ежов.

Новый нарком не только не потопил Люшкова, но и оставил на плаву, поручив ему убрать секретаря крайкома Бориса Шеболдаева и «зачистить» местные партийные организации, «засоренные троцкистским и оппортунистическим элементом». И здесь Люшкову волей-неволей пришлось вступить в борьбу с Евдокимовым. Тот всячески выгораживал Шеболдаева, с которым поддерживал приятельские отношения. Но не выполнить приказ наркома Люшков не мог и потому вынужден был всячески изощряться. К Шеболдаеву он решил подобраться со стороны и начал плести плотную осведомительскую сеть вокруг его заместителей Белобородова и Глебова. Осведомители ловили каждое неосторожно оброненное ими слово в адрес Сталина и критические высказывания в отношении «генеральной линии партии».

Сын портного, Люшков знал, как «шить» политические дела, и к ноябрю 1936 года «троцкисты-зиновьевцы Белобородова и Глебова» безнадежно запутались в паутине доносов. Оказавшись в тюремных камерах, они, не выдержав пыток и истязаний, оклеветали себя и своих сослуживцев. Вслед за ними в тюрьму УНКВД отправилось свыше двухсот человек руководящего партийно-хозяйственного актива Азово-Черноморского края.

Результаты проделанной Люшковым «работы» оценили не только в НКВД, но и выше. 2 января 1937 года политбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное постановление «Об ошибках секретаря Азово-Черноморского края т. Шеболдаева и неудовлетворительном политическом руководстве крайкома ВКП(б)». После такого разгромного постановления судьбы Белобородова, Глебова и остальных «коммунистов-перерожденцев» были решены: они были исключены из партии и осуждены. Их участи не избежал и Шеболдаев. Сработала известная схема: сначала его «задвинули» в курский обком, потом сняли с должности, исключили из партии и репрессировали.

Казалось бы, Люшков снова «на коне». И здесь судьба в очередной раз подставила ему подножку, на место Шеболдаева назначили Евдокимова. В довершение ко всему на февральском пленуме ЦК ВКП(б) Ежов обвинил бывшего его покровителя Ягоду в том, что тот позволил «предателям» и «вредителям» проникнуть в центральный аппарат органов. Грозовые тучи не просто сгустились над Люшковым, его судьба повисла на волоске. Страхуя себя от обвинений в связях с «врагами народа», он сделал ловкий ход: одним из первых выступил застрельщиком в изобличении перерожденцев-предателей в рядах сотрудников органов госбезопасности и «развернул» дела на своих подчиненных, начальника Таганрогского горотдела УНКВД Баланюка и Новочеркасского райотдела УНКВД Шаповалова.

Но не только это спасло Люшкова от репрессий. Наряду с политической задачей – очисткой парторганизаций края от троцкистских и оппортунистических элементов» – перед ним стояла еще одна, не менее важная, связанная с оперативным обеспечением безопасности Сталина во время его пребывания на спецобъектах – черноморских госдачах. Одна из них строилась в Сочи – «Сосновая роща». Перед ее сдачей Люшков оттуда не вылезал и вместе с архитектором Мироном Мержановым подчищал последние «хвосты». Хозяин, посетивший спецобъект, остался доволен, и награда не заставила себя ждать. 3 июля 1937 года Люшков был награжден орденом Ленина.

Судьба снова улыбнулась ему, трамплин в Москву был готов, но пришла неудача, откуда он ее вовсе не ждал. На объект «Сосновая роща» прибыл с проверкой начальник охраны Сталина Николай Власик – и прибыл не в духе. Люшков с Мержановым решили поднять ему настроение и приготовили сюрприз. На площадке перед дачей Власика ожидал загадочный шатер. Люшков махнул рукой рабочим. Они дернули за веревки, полог слетел на землю, открылся фонтан, и затем заработали насосы. Да так заработали, что на Власика обрушился настоящий водопад. Он взбеленился и долго гонял Люшкова с Мержановым по даче, тыкал мордами в цветочные вазы и в задницы статуй древнегреческих богов, грозил отправить обоих туда, куда Макар телят не гонял.

С того дня неудачи одна за другой стали преследовать Люшкова. Его давние покровители Леплевский и Балицкий не смогли поделить между собой власть в Киеве. Ежов принял сторону Леплевского. В мае Балицкого сняли с должности наркома внутренних дел Украины и направили с понижением начальником УНКВД по Дальневосточному краю. Леплевский, заняв его кресло, вспомнил прошлые обиды. К августу 1937 года были сняты с должностей и затем арестованы все заместители Балицкого, большинство начальников отделов центрального аппарата и областных управлений на Украине. В своей мести Леплевский зашел так далеко, что бывших выдвиженцев Балицкого оперативные группы арестовывали по всей стране. В далеком Ташкенте отыскали начальника второстепенного 3-го отдела Рахлиса. Вскоре был арестован и сам Балицкий.

Люшков, на первый взгляд, мог не опасаться, Леплевский находился в фаворе, и волна репрессий миновала его. Зато новый выдвиженец Сталина – начальник Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР Михаил Фриновский, тесно связанный с Евдокимовым и много лет проработавший в «органах» на Северном Кавказе, не простил Люшкову разоблачений «чекистов-перерожденцев» в УНКВД по Азово-Черноморскому краю и начал копать под него. Вывел Люшкова из-под удара Фриновского сам Ежов. С ним он познакомился в Ленинграде во время работы по делу об убийстве Кирова. Тогда по поручению Сталина по линии партии Ежов курировал ход расследования, а Люшков с позиций органов вел оперативную разработку. В результате их «активной работы» свыше 20 тысяч питерских партийно-хозяйственных и чекистских кадров попали под репрессии. Ежов помнил об этом и, не желая столкновений Фриновского с Люшковым, «развел» их по дальним углам.

31 июля 1937 года Люшков получил назначение на должность начальника УНКВД по Дальневосточному краю, сменив на этом посту комиссара 1-го ранга Дерибаса. Приступив к работе, он всячески старался отвести от себя нависшую опасность и с учетом «ростовского опыта» рьяно взялся за «выкорчевывание» в партийных организациях края и органах госбезопасности «троцкистов», «зиновьевцев» и прочих «замаскировавшихся врагов».

Первыми, в ком Люшков распознал «врага», был не кто иной, как его предшественник Дерибас. Он оказался «главным организатором в крае «правотроцкисткого Дальневосточного центра». Выбить из Дерибаса нужные показания для команды костоломов Люшкова не составило большого труда. После чего оставалось только заполнить схему заговора исполнителями. Их долго искать не пришлось, все они были под рукой – заместители Дерибаса – Семен Западный и Иосиф Барминский; последнего попутно сделали «японским шпионом». «Заговорщики», естественно, действовали не в одиночку и «втянули в свою преступную деятельность перерожденцев-предателей» – начальников областных управлений НКВД Леонида Липовского, Сергея Сидорова, Александра Лавтакова и других. Волна репрессий докатилась до последнего опера.

Под руководством Люшкова очистка органов госбезопасности и партийного аппарата Дальневосточного края от «врагов народа» и «изменников» шла такими темпами, что лимиты на приговоры «троек» по «первой категории» – расстрел (2 000 человек) и «второй категории» – осуждение к длительным срокам (4 000 человек) были исчерпаны к октябрю 1937 года. В наркомате пошли навстречу его настойчивым просьбам и пересмотрели их в сторону увеличения.

От такой работы Люшкова был в восторге первый секретарь Дальневосточного крайкома ВКП(б) Иосиф Варейкис. В письме Сталину 8 сентября 1937 года он писал:

«…После приезда в край нового начальника НКВД Люшкова было вскрыто и установлено, что также активную роль в правотроцкистском Дальневосточном центре занимал бывший начальник НКВД Дерибас… …Среди работников железных дорог были выявлены и расстреляны 500 шпионов».

В конце письма Варейкис заверял товарища Сталина в том, что «партийные организации и дольше будут беспощадно бороться с «перерожденцами».

Когда он писал эти строки, то вряд ли предполагал, что «новый начальник НКВД Люшков» уже копает под него яму. Не прошло и месяца после письма Варейкиса Сталину, как его освободили от должности и вызвали в Москву для объяснений в ЦК ВКП(б). До столицы он так и не доехал, был снят с поезда и арестован. Объяснения ему пришлось давать не в ЦК ВКП(б), а в камере на Лубянке. Следователь НКВД не стал их слушать, а предъявил Варейкису обвинение в организации «правотроцкистского Дальневосточного центра».

В результате «активной разоблачительной деятельности» Люшкова в Дальневосточном крае подверглись репрессиям, помимо славившего его Варейкиса, второй секретарь крайкома партии Владимир Птуха, председатель Далькрайисполкома Михаил Вольский, первые секретари Приморского обкома партии Павел Таныгин и Николай Мякинен, первый секретарь Хабаровского обкома Илья Слинкин, первый секретарь Сахалинского обкома Павел Ульянский, начальник штаба Приморской группы войск Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) Алексей Балакирев, командующий ВВС Приморской группы войск ОКДВА Иван Флеровский, а также предшественники Люшкова начальники УНКВД по Дальневосточному краю комиссар 1-го ранга Терентий Дерибас, комиссар 1-го ранга Балицкий и многие другие.

Маховик репрессий, раскрученный Люшковым, набирал обороты, и здесь он совершил ошибку. Ему изменило чутье, он не уловил, что из Кремля подули другие ветры. Было ли это связано с отдаленностью от Москвы или с тем, что под давним его покровителем Леплевским закачалось руководящее кресло начальника 3-го управления военной контрразведки НКВД СССР, и тому стало не до своего протеже. Как бы там ни было, но оказалось, что Люшков зашагал не в ногу с партией.

С наступлением 1938 года Сталин начал раскладывать новый кадровый «пасьянс» и сметать с политического поля лишние фигуры. 14 января 1938 года на Пленуме ЦК ВКП(б) с докладом выступил член политбюро Георгий Маленков. Он подверг резкой критике «перегибы» и «перекосы» в работе партийных организаций, связанные с «необоснованными исключениями коммунистов». По итогам заседания было принято постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии».

Сталин посчитал, что пришло время осадить своего «цепного пса» Ежова, а стране и народу в очередной раз явить «врагов» – виновников чудовищных злодеяний и преступлений. Одним из первых «козлов отпущения» стал Леплевский, наиболее рьяный исполнитель предыдущих разоблачений – «военно-фашистского заговора в Красной армии» и в партийных организациях Украины. Выправлять линию партии в органах госбезопасности взялся новый ставленник Сталина Михаил Фриновский. Он со своей командой, поработав, как следует, в Киеве, подготовил «схему заговора» и подобрал в нее исполнителей. И когда все было готово, настал черед самого Леплевского. 26 апреля 1938 года его арестовали и предъявили стандартное обвинение – «участие в правотроцкистской антисоветской организации и проведение контрреволюционной деятельности».

Арест Леплевского, Молчанова, а затем Кагана и звонок Фриновского в голове Люшкова складывались в одну зловещую цепочку. Холодная логика говорила: последнее звено замкнется на нем. У него не оставалось никаких сомнений в том, что в Москве ему приготовлен не гостиничный номер, а камера во внутренней тюрьме на Лубянке. Лишним подтверждением тому являлся предстоящий приезд в Хабаровск ставленника Фриновского и Евдокимова – начальника УНКВД по Западно-Сибирской области майора госбезопасности Григория Горбача. В телефонном разговоре он что-то плел насчет того, что по указанию наркома едет изучать положительный опыт работы управления по Дальневосточному краю в выявлении и изобличении заговорщиков. Но это не ввело в заблуждение Люшкова.

«Какой, на хрен, опыт?! Едет смена караула! Это конец, Генрих!» – осознал он весь трагизм своего положения, и его кулак обрушился на стол.

Сорвавшись с кресла, Люшков, как затравленный зверь, метался по кабинету, а с губ срывалось:

– За что?! Я же вам верой и правдой служил! Сволочи! Твари! За что?!

И когда приступ ярости угас, Люшков без сил рухнул в кресло и долго не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Им овладело полное безразличие ко всему происходящему. Как сквозь вату до него доносились телефонные звонки, но он не брал трубки. Все его существо замирало в ужасе от одной только мысли оказаться в руках следователя – садиста Хвата или Влодзимирского – начальника следственной части по особо важным делам НКВД СССР. В сравнении с их пыточным арсеналом, то, что Люшков и его подчиненные применяли к подследственным: «бутылочка», когда несчастного заставляли часами сидеть на горлышке бутылки, «шкатулка» – сутками держали в стенном шкафу – или «пианино» – крошили пальцы ящиками письменного стола, выглядело детской забавой.

Люшков в ужасе вжался в кресло. Его воспаленный мозг терзали нечеловеческие крики, стоны и мольба замученных им жертв; хруст сломанных костей и треск рвущейся на куски кожи; рев, истеричные вопли и мат озверевших от пролитой крови садистов-следователей и их подручных из комендантской роты; монотонная дробь пишущей машинки и шелест накрахмаленной блузки секретаря-машинистки.

– Нет! Нет! – сдавленный крик вырвался из груди Люшкова. Он, как ошпаренный, вскочил из кресла и снова заметался по кабинету.

«Сменить документы и бежать! Бежать, бежать! – сверлила мозг только одна эта мысль. Но куда?! От них не скрыться. А если уйти в тайгу и залечь? Глупо – рано или поздно подохнешь. А если за кордон? Да, за кордон! К япошкам! К врагам? Лучше к врагам, чем в лапы Горбачу и Фриновскому! Эти живодеры с живого шкуру сдерут. Все решено: за кордон, к японцам! Уходить и уходить немедленно, но не с пустыми руками!»

Люшков ринулся к сейфу и принялся перебирать документы, остановил выбор на материалах особой важности: алфавитной книге пофамильного учета внутренней и закордонной агентуры, шифркодах, обобщенной справке на арестованных и находящихся в оперативной разработке японских резидентов и агентов, карте с расположением частей Особой Краснознаменной Дальневосточной армии – и запихнул в портфель. Подумав, добавил к ним две гранаты, запер кабинет, спустился к дежурному по управлению и объявил:

– Я на границу, товарищ старший лейтенант! На контрольную явку с закордонным агентом.

– Ясно, товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга, – принял к исполнению дежурный.

– И еще, доведите до начальника третьего отдела товарища Бердичевского, пусть срочно подготовит докладную по последним материалам на Варейкиса и его банду. Завтра она должна лежать у меня на столе. Тринадцатого с ней я вылетаю в Москву.

– Будет исполнено, товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга.

– Вернусь к обеду, – бросил на ходу Люшков и спустился к машине.

Водитель предупредительно выскочил ему навстречу и распахнул дверцу. Люшков швырнул портфель на заднее сидение, сам занял место впереди и поторопил:

– Трогай, Миша, времени в обрез!

– Куда едем, Генрих Самойлович? – поинтересовался водитель.

– К границе, там скажу, куда конкретно, – не стал уточнять Люшков.

– Есть! – принял к исполнению Михаил и сел за руль.

Люшков откинулся на спинку сидения, остановившимся взглядом смотрел перед собой и ничего не замечал. Он жил только одной мыслью: «Вперед к границе!» Позади остались пригороды Хабаровска. Вскоре шоссейка сменилась проселочной дорогой, и суровая тайга подступила к обочине. Машину затрясло на ухабах. Люшков не обращал на них внимания, торопил время и подгонял водителя. Незадолго до рассвета они подъехали к воротам 59-го Посьетского погранотряда. Часовой рядовой впервые увидел столь высокого начальника, как комиссар государственной безопасности 3-го ранга, растерялся, забыл спросить пароль и открыл проезд. Машина вкатилась во внутренний двор. На гул мотора из штаба выскочил капитан – начальник погранотряда. Одернув на ходу гимнастерку и чеканя шаг, он направился к машине. Люшков открыл дверцу и ступил на землю. Капитан вытянулся в струнку, вскинул руку к козырьку фуражки и обратился с рапортом:

– Товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга… – и осекся. Его лицо исказила судорожная гримаса.

– В чем дело, капитан?! Это что за доклад? – рявкнул Люшков, и его пронзила страшная догадка: «Сволочи, неужели доперли?! У него приказ на мой арест!»

Подтверждение ей он нашел в глазах капитана. В них плескались растерянность и страх. Его рука дернулась к кобуре с пистолетом, а с побелевших губ сорвалось:

– Т-товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга, у-у меня приказ арестовать вас.

«У-y, очухались! Что делать?! Что?! Не дай ему опомниться! Сбивай с толку!» – и Люшков обрушился на начальника погранотряда.

– Ты что несешь, капитан?! Ты что не видишь, кто перед тобой стоит?!

– В-вижу, но у меня приказ, – лепетал тот.

– Какой, на хрен, приказ?! Это деза врага, а ты уши развесил!

– Никак нет.

– По каким средствам связи получил приказ?

– По телефону, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга.

– По телефону?! Дурак! А ты не подумал, что это японские агенты вклинились в линию? Идиот, на кого работаешь? Война на носу! Я тебя под трибунал отдам! – грозил Люшков.

– Я-я разберусь. Я-я разберусь. Я… – потерял голову начальник погранотряда.

– И немедленно! Высылай наряд на линию и пусть ищет подключение. Сам поступаешь в мое распоряжение и обеспечиваешь окно на границе! У меня важная встреча с закордонным агентом. Ты меня понял?

Капитан продолжал топтаться на месте.

– Ну, что стоишь, лом проглотил? Давай, давай шевелись, а то под трибунал загремишь! – подгонял Люшков.

Начальник погранотряда встрепенулся и на негнущихся ногах затрусил к штабу. Люшков, не выпуская из рук портфель с документами, не отставал от него ни на шаг. Поднявшись к дежурному, капитан распорядился поднять «в ружье» группу подвижного резерва и направить на обследование линии связи, потом взял двух бойцов из бодрствующей смены и присоединился к Люшкову. Возвратившись к машине, они выехали к границе. Через несколько километров хорошо укатанная лесная дорога перешла в лежневку. Под колесами потрескивали бревна, хлюпала вода, а скорость упала до черепашьей. У Люшкова иссякло терпение, и он спросил:

– Капитан, сколько осталось до границы?

– По прямой около километра, а по дозорной тропе где-то полтора, – доложил тот.

– Миша, остаешься здесь и ждешь нас! – распорядился Люшков.

– Есть! – принял к исполнению водитель.

– Наряд, к машине! – приказал начальник погранотряда.

Два пограничника заняли позицию у дозорной тропы. Капитан присоединился к ним и вопросительно посмотрел на Люшкова. Тот выбрался из машины, под ногами утробно чавкнуло болото. Размял затекшие ноги и поторопил:

– Что стоим, капитан, веди к границе!

– Есть! – ответил тот и спросил. – Разрешите уточнить, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга, к какому участку?

«Вот же, зараза! Откуда ты такой дотошный выискался», – костерил его в душе Люшков и сердито буркнул:

– Веди, к нейтралке, а там видно будет.

– Есть! – произнес капитан, обернулся к пограничникам и приказал, – Наряд слушай мою команду: младший сержант Сергеев возглавляет движение, рядовой Иванов замыкает движение. Расстояние между основной группой не более 20 шагов. При обнаружении опасности подать условный сигнал: дважды крякнуть уткой и взять оружие на изготовку. Стрелять только по моей команде. Ясно?

– Так точно, товарищ капитан! – в один голос ответили Сергеев и Иванов.

– Наряд, по местам!

Пограничники заняли свои места согласно боевого расчета. Капитан стал перед Люшковым и дал команду:

– Шагом марш!

«Слава Богу, теперь они меня не догонят! – с облегчением вздохнул Люшков, шагнул вперед и спохватился: – А портфель?!» Обернувшись, он окликнул водителя:

– Миша!

– Я, Генрих Самойлович! – откликнулся он.

– Тащи портфель!

– Щас, Генрих Самойлович! Щас! – Михаил нырнул в машину, схватил портфель и напролом через кусты ринулся к Люшкову.

Забрав у него портфель, Люшков занял место в строю, и они двинулись к границе. Через сотню метров под ногами появилась твердая почва. Дозорная тропа вывела к сопке и змейкой запетляла по ее восточному склону. У ручья головной дозорный остановился. Люшков насторожился. Справа, как ему показалось, раздался шорох, и под неловкой ногой треснул сучок. Его рука скользнула к кобуре с пистолетом. В блеклом лунном свете словно из-под земли возникло два силуэта и воздухе прошелестело:

– Пароль!

– Хабаровск, – назвал Сергеев.

– Амур, – ответил старший.

– Как обстановка, Зайцев? – спросил начальник погранотряда.

– Товарищ капитан, за время несения дежурства нами не обнаружено признаков нарушения государственной границы СССР, – доложил тот.

– Хорошо, продолжайте службу! Обращаю ваше внимание…

– Капитан, не время для инструктажа! Я опаздываю на явку! – перебил его Люшков и потребовал. – Давай вперед!

– Есть! – принял к исполнению начальник погранотряда и распорядился. – Сергеев, продолжаем движение!

Они прошли еще около двухсот метров, лес расступился и впереди в предрассветном полумраке возник пограничный столб. Люшков забыл про страх и усталость, ноги сами несли его к границе. Ему оставалось сделать всего каких-то двести шагов, чтобы избавиться от смерти, ее леденящее дыхание он ощущал на своем затылке. Забыв об осторожности, Люшков оттолкнул начальника погранотряда в сторону и устремился к границе.

Тот бросился за ним вдогонку и, не решаясь остановить, срывающимся голосом повторял:

– Вы куда, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга?! Вы куда?! Там может быть засада!

Люшков налетел на Сергеева, едва не свалился на землю и отрезвел. С трудом, взяв себя в руки, он, внезапно осипшим голосом, просипел:

– Капитан, я ж тебе русским языком говорил: у меня явка с агентом срывается! А ты ползешь как черепаха.

– Товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга, но я же…

– Кончай болтать, давай вперед! – прорычал Люшков.

– A-а куда, товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга?

– Ну, не к япошкам же!

– Так куда?

– На кудыкину гору! Доложи основные ориентиры на участке, и я скажу куда!

– Справа, в двухстах метрах течет ручей Безымянный. Слева – распадок. Прямо по ходу движения, на маньчжурской стороне – сопка Плоская. Если взять…

– Достаточно, капитан, идем строго на сопку Плоская.

– Есть, товарищ комиссар 3-го ранга! Разрешите уточнить, а куда именно?

– Много будешь знать, рано состаришься, – отрезал Люшков и поторопил: – Давай, капитан, вперед, а то скоро светать начнет!

Выстроившись в цепочку – теперь ее возглавил начальник погранотряда, они двинулись к нейтральной полосе. Люшков с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться на бег. Приближался рассвет. Бледно-розовая полоска зари робко окрасила горизонт на востоке. Звезды трепетно мигнули и поблекли. Воздух стал недвижим. Стихли все звуки, и через мгновение яркая вспышка разорвала предрассветный полумрак. Из-за сопки показалась алая кромка солнца. Все ожило и пришло в движение. В кустах защебетали птицы. Порыв ветра зеленой волной прокатился по бескрайнему морю папоротника. На озере заиграла рыба, и зеркальную гладь покрыли сотни больших и малых кругов. Новый день вступил в свои права.

Остановившись перед нейтральной полосой, Люшков распорядился:

– Все, капитан, дальше я один!

– Товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга, разрешите лично обеспечить ваше прикрытие? – предложил тот.

– Нет, оставайтесь здесь и займите позицию! – приказал Люшков.

– Товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга, а если засада? Потом же с меня голову снимут!

– Не боись, капитан, я свою голову ценю не меньше твоей. Жди меня здесь!

– Товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга, это опасно! Японцы в последнее время совсем обнаглели.

– Ты что, глухой? Я же тебе русским языком сказал: жди здесь! Меня прикроют мои разведчики.

– Разведчики?! Я про них ничего не знаю!

– Тебе и не положено! – отрезал Люшков и шагнул вперед.

– Товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга, когда вас ждать? – бросил вдогонку начальник погранотряда, но так и не услышал ответа.

Густая стена из папоротника скрыла начальника УНКВД Дальневосточного края – грозу шпионов, вредителей и антисоветского элемента комиссара госбезопасности 3-го ранга Генриха Люшкова.

Начальник погранотряда и наряд напряженно вслушивались в тишину и ловили каждый подозрительный шорох. Характерный металлический звук заставил их насторожиться. Прошла минута, и на маньчжурской стороне, на дозорной тропе, возникли два серых силуэта патрульных японской погранполицейской службы. Они приближались. Над Люшковым нависла смертельная опасность, и здесь выдержка изменила пограничникам. Несмотря на его категоричный приказ обеспечивать прикрытие явки с дальних позиций, они ринулись к нейтральной полосе. Японцы заметили их движение, один из них сбросил с плеча винтовку и взял наизготовку. Это не остановило пограничников, ими двигал ужас того, что комиссара могли захватить в плен. Они бежали с одной только мыслью: опередить японцев и спасти Люшкова. Заросли папоротника закончились, перед ними метрах в сорока возникла знакомая фигура, в следующее мгновение она исчезла в густой пелене тумана.

Молочной рекой туман выплеснулся из распадка на нейтральную полосу, серебристой росой оседал на высокой траве, голенищах сапог, прохладными струйками тек по пышущему жаром лицу Люшкова. Пограничники продолжали что-то кричать вслед, а он упорно шел вперед, страшась оглянуться назад и увидеть вспышку выстрела. Закончилась полоска вспаханной земли. Их проклятой земли! Он не выдержал и сорвался на бег. Прочь от ненавистного Ежова, живодера Фриновского и проклятой советской власти! Власти, которая выпила, высосала из него все соки. Власти, которой он отдал всего себя без остатка. Еще один шаг, еще одно усилие, и Люшков стал для них недосягаем.

В тот же день, 13 июня 1938 года, во второй половине в Хабаровск прибыл ставленник Фриновского – майор Горбач – и сразу же по горячим следам приступил к расследованию ЧП. Первые его результаты показали: «перерожденец и наймит империалистической японской разведки Люшков бежал за кордон к своим хозяевам». Подтверждением тому являлось отсутствие в его сейфе особо важных документов: алфавитной книги пофамильного учета внутренней и закордонной агентуры, шифр-кодов, обобщенной справки на арестованных и находящихся в оперативной разработке японских резидентов и агентов, а также карты с расположением частей Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА).

О чрезвычайном происшествии Горбач немедленно доложил Фриновскому. Реакция Москвы последовала незамедлительно. В его адрес за подписью наркома НКВД СССР поступила шифровка. В ней содержался приказ по наркомату от 13 июня 1938 года о назначении майора Горбача начальником УНКВД Дальневосточно-Хабаровского края с одновременным исполнением обязанностей начальника особого отдела Главного управления государственной безопасности ОКДВА. В последующем телефонном разговоре с Фриновским тот потребовал от Горбача, «невзирая на чины и прошлые заслуги привлечь к ответственности всех лиц, виновных в измене Люшкова». Тот со свирепостью восточного сатрапа обрушился на подчиненных Люшкова. В кабинетах руководящего и оперативного состава управления, а также по их домашним адресам спецгруппой, прибывшей вместе с Горбачем, были проведены повальные обыски и аресты. Сам Люшков уже находился вне досягаемости боевых летучих групп НКВД, пущенных по его следу.

Швырнув в кусты портупею с пистолетом, он шел навстречу погранполицейскому патрулю и выкрикивал:

– Я, Люшков Генрих Самойлович, начальник управления НКВД СССР по Хабаровскому краю, комиссар государственной безопасности 3-го ранга, прошу правительство Японии предоставить мне политическое убежище!

Японцы, увидев перед собой советского генерала, оторопели и долго не могли поверить своим глазам. Пауза затягивалась, первым нарушил ее Люшков.

– Господа, проводите меня к вашему командованию! У меня есть очень важные сведения.

Японцы вышли из ступора. Старший патруля ткнул стволом винтовки в портфель и затем повел вниз. Люшков кивнул, опустил его на землю и предупредил:

– Господа, в нем важные документы и гранаты, будьте осторожны.

Второй японец поднял портфель, открыл замки, заглянул в него и что-то сказал старшему патруля. Тот жестом показал Люшкову опустить руки и шагнул на дозорную тропу. Люшков последовал за ним. Замкнул цепочку второй патрульный. Он все еще находился в шоке, не знал как вести себя с советским генералом, то наводил на него ствол винтовки, то опускал вниз. Люшков относился к этому с полным безразличием. Он был опустошен, двигался как автомат и не замечал суеты, поднявшейся вокруг него при появлении на погранполицейском посту. Телефонные звонки, отрывистые команды и беготня японцев по двору и коридорам смешались в его сумеречном сознании. В себя Люшков пришел, когда, то ли в сопровождении усиленной охраны, то ли конвоя, занял место в купе вагона поезда. Измотанный физически и психологически, он забрался на полку и, едва его голова коснулась подушки, уснул мертвым сном.

Проснулся Люшков, когда наступил следующий день. Поезд подъезжал к крупному городу, за окном купе, сливаясь в одну серую, безликую массу, потянулись китайские и корейские фанзы. Вскоре их сменили двух–  и трехэтажные здания, справа проплыл семафор, поезд замедлил движение, и локомотив, выпустив клубы пара, остановился у перрона. В плотном кольце охраны-караула Люшков вышел из вагона. Прямо перед ним стояли два автомобиля с зашторенными окнами, рядом с ними топтался японский лейтенант. Обменявшись короткими фразами с начальником охраны-караула, он кивнул на первую машину. Люшкова чуть ли не на руках внесли в нее и усадили на заднее сидение, по бокам его стиснули двое бульдожьего вида. Лейтенант занял место впереди и приказал водителю трогаться.

Через двадцать минут езды по лабиринту узких улочек, они въехали во двор, огороженный высоким забором, и остановились перед подъездом двухэтажного здания. На входе дорогу Люшкову преградил часовой. Лейтенант предъявил ему документы, и тот отступил в сторону. Охрана-караул осталась в вестибюле, а Люшков в сопровождении лейтенанта поднялся на второй этаж и остановился перед дверью, обитой кожей. Лейтенант постучал. Из-за двери донеслось:

– Войдите!

Лейтенант распахнул перед Люшковым дверь. Тот переступил порог и оказался в просторном кабинете. Его обстановка: несколько гравюр с японскими пейзажами, большой, двухтумбовый стол, столешница которого была затянута голубым сукном, подставка с набором цветных карандашей, чернильница и ручка, документ, перевернутый текстом вниз, а также массивный несгораемый сейф с гитаркой на замочной скважине, говорили Люшкову, что он попал либо в японскую контрразведку, либо в разведку. Подтверждение своей догадке он нашел в хозяине кабинета.

Навстречу ему поднялся из кресла высокий, спортивного вида капитан с европейским чертами лица и проницательным взглядом. Цепкая память Люшкова подсказала: перед ним находится один из лучших сотрудников японской разведки в Маньчжурии – Дейсан. Его внешность до мелочей совпадала с фотороботом, составленном по описанию закордонных агентов и хранившемся в картотеке управления НКВД СССР по Хабаровскому краю.

Не скрывая любопытства, Дейсан прошелся по Люшкову внимательным взглядом и на сносном русском языке представился:

– Начальник отделения японской военной миссии в Маньчжурии капитан Дейсан.

В Люшкове сработала армейская струнка. Он невольно подтянулся, одернул гимнастерку и назвал себя:

– Бывший начальник управления НКВД СССР по Хабаровскому краю, комиссар госбезопасности 3-го ранга Люшков.

На лице Дейсана появилась вежливая улыбка. Он пододвинул к нему стул и любезно предложил:

– Присаживайтесь, Генрих Самойлович. Как говорится у вас, русских, – в ногах правды нет, – затем улыбнулся и многозначительно произнес: – Но в наших отношениях, надеюсь, нам ее искать не понадобится.

– Благодарю, – буркнул Люшков, присел на стул и не смог сдержать вздоха облегчения.

Впервые за то время, что он перешел на сторону японцев, его покинуло чувство пленника. Подтверждение тому Люшков находил в подчеркнуто любезном отношении Дейсана и его действиях. Капитан нажал кнопку звонка, спрятанную под крышкой стола, и через мгновение дверь кабинета распахнулась. На пороге возник небольшой, с лунообразным лицом японец. Подобострастный вид и лакейские ухватки выдавали в нем слугу. Его лицо и взгляд говорили сами за себя: «Чего изволите, господа?» Дейсан бросил ему короткую фразу по-японски и затем обратился к Люшкову с вопросом:

– Генрих Самойлович, что будете кушать?

В ответ желудок Люшкова отозвался утробным урчанием. Смутившись, он невнятно пробормотал:

– Если есть, то водки и к ней мяса.

– Советской?

– Да, господин капитан, эта та привычка, от которой я бы не хотел отказываться.

– Ха-ха, – от души рассмеялся Дейсан и отдал распоряжение слуге.

Тот склонился в глубоком поклоне, попятился на выход и скрылся в коридоре. Дейсан пододвинул к Люшкову пепельницу, пачку папирос, а сам выдвинул ящик стола, достал портфель, открыл замки, выложил на стол документы и предложил:

– Генрих Самойлович, я не совсем силен в русском и потому попрошу дать пояснения содержанию предоставленных вами материалов.

– Пожалуйста, я готов, – оживился Люшков и пододвинулся к столу.

Дейсан развернул карту, на которую были нанесены места расположения частей Отдельной Дальневосточной Краснознаменной армии и направления ее контрударов по противнику. Люшков достал из подставки карандаш и принялся давать пояснения. Дейсан запутался в цифрах, названиях, номерах частей и остановил его:

– Достаточно, Генрих Самойлович, дальше по этим вопросам вы поработаете с офицерами из штаба нашей армии.

– Хорошо, – принял его предложение Люшков и, указав на сверток с шифркодами, пояснил: – Господин капитан, эти материалы необходимо срочно передать шифровальщикам.

– Что это?

– Шифркоды.

– О, очень ценный материал! – не мог скрыть удовлетворения Дейсан.

– Нет, господин капитан, самый ценный материал содержится здесь, – Люшков взял со стола алфавитную книгу пофамильного учета внутренней, закордонной агентуры и потряс в воздухе.

– А что в ней?

– Святая святых в любой разведке. Вся агентурная сеть управления НКВД СССР по Хабаровскому краю в Маньчжурии. Нам, извините, большевикам удалось внедрить своих агентов даже в вашу разведку.

– Да вы что?! – изумился Дейсан. – И много?

– Достаточно.

Стук в дверь прервал беседу-допрос.

– Войдите! – разрешил Дейсан.

Дверь приоткрылась, и в кабинет не вошел, а скорее, проскользнул японец-слуга. В его руках был поднос, в воздухе запахло аппетитным запахом свинины, запеченной на углях, и свежеиспеченным хлебом. Дейсан широким жестом пригласил Люшкова отведать изыски японской кухни. Тот, изрядно изголодавшись, причастился рюмкой настоящей русской водки и набросился на свинину. После сытного обеда предатель окончательно воспрянул духом и начал сдавать всех и все подряд: военные планы советского командования, коллег-сослуживцев и самое святое, что может быть в любой спецслужбе: закордонных резидентов и находящихся у них на связи агентов. С особым сладострастием, не жалея самых черных красок, он живо описывал «преступления тирана Сталина» и его ближайшего окружения.

Глава 3

Время приближалось к полуночи. Ночная прохлада опустилась на столицу, но она была не в состоянии остудить жар, исходивший от прокаленных знойным июльским солнцем стен мрачной громады здания НКВД. Несмотря на поздний час, в большинстве окон горел свет. Конвейер по изобличению шпионов, террористов, вредителей и прочего антисоветского элемента не знал остановки. Из-за плотно прикрытых дверей кабинетов прорывались вопли следователей-садистов, глухие удары, стоны и мольба несчастных жертв. В приемной грозного наркома, генерального комиссара государственной безопасности Николая Ивановича Ежова царила непривычная тишина. Сам он находился на месте, но не принимал докладов.

Вжавшись в спинку массивного кресла с удлиненными ножками, чтобы возвышаться над огромным столом и всем своим видом внушать трепет подчиненным, а врагам советской власти – ужас и страх, Ежов остановившимся взглядом смотрел перед собой и ничего не замечал. ЧП, произошедшее в УНКВД по Дальневосточному краю, – измена и бегство к японцам начальника управления, комиссара госбезопасности 3-го ранга Люшкова, стало еще одним ударом, компрометирующим его в глазах Сталина. Внутренняя интуиция и многолетней опыт аппаратной работы подсказывали Ежову: фантастически головокружительной карьере вот-вот наступит конец, а каков он будет, об этом ему не хотелось даже думать. В памяти был свеж пример с предшественником – Ягодой. Недавно тот с расквашенной физиономией ползал у его ног и умолял не бить по почкам, исходившим кровью.

Ежов бросил тоскливый взгляд на место, где валялся Ягода, пробежался по помпезному кабинету и остановился на батарее телефонов. Одного его звонка хватало, чтобы отправить на смерть сотни и обречь на годы заключения тысячи. После предательства Люшкова все могло измениться в одночасье. Достаточно было движения пальца Сталина, чтобы низвергнуть его с политического Олимпа – должности наркома – в ад. Земной ад, находившийся рядом – в камерах внутренней тюрьмы. При одной этой мысли сердце Ежова, как когда-то, в далеком детстве, сжалось в предсмертной тоске.

Тогда он спасся чудом, случайный прохожий вытащил шестилетнего мальчугана из полыньи на Неве. Воспаление легких надолго свалило в постель Колюшку – так ласково Ежовы называли своего первенца. Болезнь сказалась не только на его здоровье, но и на росте. На улице сверстники поддразнивали: от горшка два вершка и того не видно, поэтому в школу ему пришлось пойти в десять лет. В 1905 году он с грехом пополам закончил первый класс начального училища, и на том учеба закончилась. Причина состояла не в отсутствии у него ума, а в материальном положении семьи. Ежовы с трудом сводили концы с концами и вынуждены были отдать сына в подмастерья в слесарно-механическую мастерскую. В ней он не задержался, в нем проснулась тяга к портняжному делу, и сменил профессию. Спустя годы, навыки шитья, приобретенные в юности, пригодились Ежову в должности наркома НКВД СССР. Самые что ни на есть «липовые дела», состряпанные им самим и подручными, шитые белыми нитками, проходили в судах без сучка и задоринки. Все это у него было впереди. А тогда, в бурные предреволюционные для России годы он не был замечен полицией в антигосударственной деятельности. В отличие от ребят с рабочих окраин, подтаскивавших на баррикады оружие пролетариата – булыжники, юный Коля предпочитал затворничество. Книга стала его постоянным спутником и самым близким другом. Он запоем читал все подряд, за что от сверстников получил кличку «Колька-книжник».

Самостоятельная жизнь для него началась рано, в 1907 году. В 12 лет юный Ежов отправился на заработки в Литву. До 1909 года трудился на заводе Тильманса в городе Ковно, затем возвратился в Санкт-Петербург и пять лет проработал на кроватной фабрике Путиловского завода. Возмужавший и подросший – голова уже торчала над столом – Николай Ежов, наконец, был замечен вожаками большевиков и вовлечен в подпольную работу. Несмотря на маленький рост в 151 сантиметр и тихий голос, бдительное око полиции разглядело в нем одного из будущих советских вождей и выслало в провинцию под надзор полиции. Местные столоначальники не стали морочить себе голову и от греха подальше отправили его в армию.

К концу 1915 года положение на фронте сложилось не в пользу России, и Ежова, в числе других новобранцев, бросили затыкать бреши в обороне. В одном из боев он получил ранение, полгода провел на больничной койке, после выздоровления возвратился в армию – в команду нестроевых Двинского военного округа, где встретил февральскую революцию. И здесь пробил его час, и не только его, но и тысяч тех, «кто был никем» и кого революция сделала «всем». В марте 1917 года он вступил в РСДРП(б) (партию большевиков), принял деятельное участие в создании партийной ячейки в Витебске.

С того дня начался долгий путь восхождения Ежова к вершине властной пирамиды в СССР. Уступая в росте, внешности и в голосе трибунам-революционерам и отчаянным рубакам-командирам, он, несмотря на обширные книжные знания и пролетарское происхождение, долго прозябал на второстепенных партийных и административных должностях. До конца 1920-х годов ему пришлось помотаться по периферии и заниматься рутинной работой в Татарстане, Марий Эл и Киргизии.

В гору Ежов пошел, когда в стране махровым цветом расцвел бюрократический социализм Сталина. Партийный аппарат взял верх над старой «ленинской гвардией». В нем многое, если не все, решала «функция». Умение «винтика» в многосложной бюрократической махине грамотно составить бумагу и подать ее наверх, вовремя уловить, в каком направлении дуют ветры во властных кабинетах, ценились больше всего. И здесь Ежов мог дать фору недавним кумирам народных масс и творцам революции. Исполнительность, красивый почерк, тонкий стиль письма, пусть медленно, но все же помогали ему подниматься по служебной лестнице. Его начальники, получив очередное назначение, не забывали про «скромную трудовую лошадку», безропотно везущую «воз дел», и тащили за собой.

В 1927 году Ежова выдвинули на должность помощника заведующего организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б), и оно стало поворотным в его судьбе. Оказавшись в Москве, да еще в составе партийного аппарата, он почувствовал себя как рыба в воде. Смехотворный рост – злые языки шутили: «Нашего Колю можно заметить по тени или по шороху», неброская внешность и тихий нрав делали его в глазах ярких и амбициозных коллег неконкурентом в борьбе за близость к НЕМУ – Вождю. Ежов же, до поры, до времени терпел насмешки коллег, тихим сапом карабкался по аппаратной лестнице и дорос до должности заместителя председателя Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) – партийной инквизиции. На ней он, возможно бы, и застрял, если бы не случай.

1 декабря 1934 года был убит первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Сергей Киров. Его убийство стало трамплином для прыжка Ежова на самую вершину властной пирамиды. 2 декабря он в составе партийно-чекистского десанта, возглавляемого Сталиным, высадился в Ленинграде. Ежову поручили по линии Комитета партийного контроля провести проверку состояния дел в ленинградской партийной организации. Он с полунамека понял Сталина и, подобно Малюте Скуратову, принялся безжалостно искоренять политическую вольницу и фронду в партийных организациях Северной столицы.

Но не только этим Ежов глянулся Хозяину – Сталину. В отличие от начальника УНКВД по Ленинградской области, заслуженного чекиста Филиппа Медведя, расценившего действия Леонида Николаева, приревновавшего Кирова к своей супруге – Мильде Грауде, как уголовное преступление, Ежов ухитрился разглядеть за спиной убийцы-ревнивца далеко идущий заговор, направленный против «товарища Сталина и проводимой им линии на индустриализацию и коллективизацию страны». И не просто заговор местных партийных оппозиционеров, а заговор нити, которого вели за границу к заклятому врагу Вождя – Троцкому. Этим Ежов сыграл на руку Сталину, не первый год пытавшегося дискредитировать политических оппонентов в лице Зиновьева и Каменева.

Усердие, проявленное Ежовым при зачистке политического поля от конкурентов, Вождь учел в своем новом кадровом пасьянсе. Ключевое место в нем занимал действующий нарком НКВД Генрих Ягода, руками которого он расправился со сторонниками Троцкого. В последнее время Ягода, заигрывавшийся с «новой оппозицией», стал опасен. В его руках находился не только грозный Наркомат внутренних дел, но и серьезный рычаг воздействия на армию и флот, через подчиненную ему военную контрразведку. Чтобы лишить Ягоду этой опоры, Сталин использовал хорошо отработанную схему. 26 сентября 1936 года по «рекомендации» политбюро ЦК ВКП(б) для укрепления «важной народно-хозяйственной отрасли», Ягоду перевели на должность наркома связи СССР.

В тот же день хозяином Лубянки стал Ежов, и те, кто еще вчера барственно похлопывал его по плечу, теперь за версту раскланивались. С момента назначения он, как и Сталин, получил доступ к «особым материалам». Сообщения тайных осведомителей, агентов, записи телефонных переговоров, данные перлюстрации почтовой переписки были аккуратно пронумерованы и подшиты в «особые папки». Годами в них копилась подноготная на партийных функционеров, героев и народных кумиров, чтобы, когда придет час, по одному движению пальца Вождя, а теперь и его – Ежова – низвергнуть их в земной ад. Ад, который после бегства Люшкова к японцам теперь грозил ему самому.

– Сволочь, я ж тебя с того света вытащил! У-у… – взвыл Ежов.

Зазвонил телефон ВЧ-связи. Он бросил яростный взгляд на аппарат и схватил трубку. В ней раздался голос Горбача.

– Товарищ нарком, докладывает начальник управления…

– Какой ты, на хрен, начальник! Козел! – сорвался на визг Ежов: – Упустил Люшкова! Из-под самого носа упустил! Ты за это ответишь!

– Товарищ нарком. Товарищ нарком…

– Какой ты мне, на хрен, товарищ! Я тебя под трибунал отдам! Чекист долбаный. Все вы, сволочи, одним миром мазаны!

– Мне… мне полдня не хватило, полдня, – потерянно лепетал Горбач.

– Полдня ему не хватило. Я когда тебе приказал быть в Хабаровске?

– Двенадцатого, товарищ нарком.

– Так где ж ты сутки болтался?! Где?

– Товарищ Фриновский распорядился, чтобы…

– Что?! Тебе что, нарком уже не указ?

– Никак нет. Разрешите объяснить?

– Пошел ты на хрен! Мало я вас, чекистов, стрелял!

– Товарищ нарком, я Люшкова из-под земли достану!

– Ну, смотри мне, Горбач, если обделаешься, то я тебя… – выматерившись, Люшков швырнул трубку на аппарат, принялся лихорадочно разгребать бумаги на столе, нашел список отозванных из-за границы резидентов и, кроша грифель карандаша, написал: «Расстрелять».

Те немногие из чекистов, кто чудом уцелел во время репрессий, ставшие свидетелями воцарения Ежова, вспоминали: первым делом он спустился в расстрельные камеры внутренней тюрьмы и распорядился сменить истрепанные пулями пеньковые канаты на стене, к которой ставили приговоренных к расстрелу. Новый нарком готовился к поголовному укосу противников Вождя, известному в советской истории как «Большой террор».

Перед тем как чудовищная кровавая волна накроет всю страну и погребет под собой миллионы жертв, Ежов получил от Вождя карт-бланш на уничтожение всех тех, кто сомневался в его непогрешимости. Эти невиданное возвышение и полномочия были подкреплены воистину царским подарком, о котором не могли мечтать даже заслуженные боевые генералы. 28 января 1937 года на плечи бывшего рядового 3-го пехотного полка еще той, императорской армии, скатилась маршальская звезда – Ежову было присвоено высшее специальное звание в системе органов государственной безопасности – Генеральный комиссар.

Новая должность пробудила Чудовище, дремавшее в глубине этого невзрачного человечка. Первым делом 28 марта 1937 года он лично арестовал своего предшественника – Ягоду. Бывший нарком, во многом преуспевший в создании машины по борьбе с контрреволюцией и антисоветским элементом, подвергнутый жестоким допросам, быстро поплыл. Ежову и его подручным не пришлось прибегать к изощренным пыткам, Ягода дал «развернутые признательные показания об участии в «правотроцкистском антисоветском блоке», а в последующем выступил с обличением его участников на открытом судебном процессе.

13 марта 1938 года военной коллегией Верховного суда СССР за «организацию троцкистско-фашистского заговора в НКВД, подготовку покушения на т.т. Сталина и Ежова, подготовку государственного переворота и интервенцию» Ягода был приговорен к высшей мере наказания и на следующий день расстрелян. Режиссуру «открытого судебного процесса», написанную в кремлевском кабинете Сталина, Ежов исполнил точно до буквы, до запятой. Не только Ягода, а и остальные подсудимые, участники «правотроцкистского антисоветского блока» – Бухарин, Рыков и другие – дружно каялись в преступлениях, которых не совершали, но это не спасло их от смерти.

Колесо репрессий продолжало катиться по стране, одних давя в кровавую массу, а других превращая в лагерную пыль. Параною заговоров, владевшую советскими вождями, не остановила даже угроза надвигающейся войны: на Дальнем Востоке грозно бряцал оружием японский самурай, а в Западной Европе стремительно набирал силу фашизм. В этих условиях волна репрессий обрушилась на командный состав Красной армии. Ежов и его подчиненный-подручный начальник Управления особых отделов НКВД СССР (военная контрразведка) комиссар госбезопасности 2-го ранга Израиль Леплевский вскрыли «зреющий в Красной армии военно-фашистский заговор». Тысячи командиров и политработников по ложным обвинениям были арестованы и брошены в тюрьмы.

Ежов принимал непосредственное участие в допросах и с особым садизмом истязал в прошлом заслуженных маршалов, генералов и наркомов. Многие, не выдержав чудовищных издевательств, превращались в человекоподобное существо. И тогда Ежов, упиваясь властью, вымещал на них свою физическую неполноценность: топтал несчастных ногами, испражнялся и выбивал зубы мраморным пресс-папье. Позже результаты этой «работы по очистке рядов Красной армии от «врагов народа» подвел нарком обороны маршал Семен Тимошенко. В ноябре 1938 года на Военном Совете народного комиссариата обороны (НКО) он с гордостью доложил:

«…Из Красной армии «вычистили» 40 000 человек, то есть было уволено, о также репрессировано около 45 % командного состава и политработников РНК».

В их числе оказались герои гражданской войны, видные военачальники: Тухачевский, Егоров, Уборевич, Якир и другие. Они, «как показало следствие», проводившееся под руководством Ежова, «…вступив в сговор с Троцким и нацистской Германией, готовили военно-фашистский переворот».

По приговору военной коллегии Верховного суда СССР они были расстреляны. Помимо них, из 108 членов Военного Совета при НКО к ноябрю 1938 года в живых осталось только 10 человек. В целом в 1937–1938 годах были осуждены 408 человек из числа руководящего и начальствующего состава РККА и ВМФ. Из них к высшей мере приговорили 403 человека, остальных – 5 человек – к разным срокам наказания в лагерях.

В гигантскую воронку уничтожение неугодных сталинскому режиму втягивались все новые жертвы. И чем больше становилось их число, тем все громче советская пропаганда трубила об успехах НКВД и лично «верного сталинского наркома Николая Ивановича Ежова». Ее усилиями бдительный, неподкупный и всезнающий нарком был повсюду. Пронзительным взглядом он смотрел на обывателя с парадных портретов, с передовых полос газет «Правда», «Известия» и вопрошал: «А ты разоблачил врага советской власти и товарища Сталина? Сделай это, пока не поздно! Враг рядом с тобой!»

Через номер статьи пестрели рисунками на злобу дня. На них неутомимый нарком, не смыкающий глаз ни днем, ни ночью, тер в «ежовых рукавицах» всю антисоветскую нечисть: шпионов, террористов, вредителей и недобитых коллективизацией «подкулачников».

17 июля 1937 года газета «Известия» сообщила о награждении Ежова орденом Ленина «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий». На тот момент он был самым частым посетителем Сталина, ко дню опалы число встреч достигло 290, больше посещений было только у наркома иностранных дел Вячеслава Молотова, в общей сложности они заняли около 850 часов. За время руководства НКВД Ежов представил Вождю около 15 тысяч спецсообщений и докладных. Основную их часть составляли документы, относящиеся к репрессиям.

Так продолжалось до лета 1938 года, с июня число приемов Ежова у Сталина резко сократилось. В газетах и журналах все реже появлялись статьи, восхваляющие работу НКВД и лично наркома, а их тон становился все более сдержанным. Холодность со стороны Вождя наполняла сердце Ежова тревогой. Он искал ей объяснение и находил в зависти членов политбюро ЦК ВКП(б), питавшейся страхом перед ним, нашептывавших Сталину всякие гадости; жалобах «чекистов-дзержинцев», скуливших по поводу и без него. В одной из них начальник управления НКВД Ивановской области Виктор Журавлев набрался наглости обвинить его перед Сталиным «в некомпетентности, волюнтаризме, шельмовании профессиональных кадров и фальсификации материалов дел. Доконало Ежова бегство за границу высокопоставленных подчиненных. Не успел он отмыться за измену резидента в Испании Шведа – Александра Орлова (Фельдбина), как его подставил другой «засранец чекист-дзержинец», начальник управления НКВД Ивановской области Виктор Журалев.

Ежов снова и снова перечитывал докладную Горбача, протоколы допросов водителя Люшкова, начальника 59-го Посъетского погранотряда и дозорных пограничников. Иллюзия, что Люшков, действительно проводил явку с закордонным агентом и мог погибнуть в перестрелке с японским патрулем, которой нарком продолжал тешить себя, исчезала при взгляде на перечень особо важных документов: алфавитной книги пофамильного учета внутренней и закордонной агентуры, шифркодов, обобщенной справки на арестованных и находящихся в оперативной разработке японских резидентов и агентов, а также карты с расположением частей ОДВКА, исчезнувших из сейфа Люшкова. Окончательно ее развеяли сообщения резидентур из Китая и Маньчжурии. По ним прокатилась волна арестов.

Дальше оттягивать доклад Сталину о бегстве к японцам комиссара госбезопасности 3-го ранга, начальника головного управления наркомата, пропаже особой важности документов и провалах в разведывательной сети в Маньчжурии становилось бессмысленно. Люшков – не иголка в стоге сена, и такое от Сталина не утаить. Ежов поднял голову, тоскливым взглядом посмотрел на парадный портрет Вождя, и ему почудилось, будто тот сурово сдвинул брови, а его взгляд словно вопрошал: «Ежов, ты же год назад убеждал меня, что эта гадина, этот мерзавец Люшков свернет шею Дерибасу и всей антисоветской, троцкистской сволочи, свившей себе гнездо под его крылом. И где тот Люшков? Где? Переметнулся к японцам! И это, когда вот-вот на Дальнем Востоке грянет война. Вражину у себя под носом не разглядел! Тоже мне, щит и меч советской власти. Дырявое ведро! Обделался с головы до ног!»

– Сволочь! Паскуда! Я до тебя доберусь! – взорвался Ежов.

Помощник приоткрыл дверь и заглянул в кабинет.

– Вон! Пошел вон! – заорал Ежов.

Помощника как ветром сдуло. И когда порыв ярости угас, Ежов в изнеможении откинулся на спинку кресла. Из прострации его вывел шелест бумаги. Порыв ветра смахнул со стола документы и разметал их по полу. Ежов встрепенулся и, собравшись с духом, потянулся к телефону ВЧ-связи. Рука будто налилась свинцом и с трудом подчинялась. Он снял трубку и потребовал от телефонистки соединить его с приемной Сталина. Ответил глава личной канцелярии и особого сектора ЦК ВКП(б) Поскребышев.

– Здравствуй, Александр Николаевич, – глухо обронил Ежов.

– Здравствуйте, Николай Иванович. Одну минуту, я говорю по другому телефону, – бросил тот в трубку.

«У, канцелярская крыса, уже нос воротишь. Погоди, я своего слова еще не сказал. Пойдешь в лагерь за своей сукой», – едва не сорвалось с губ Ежова.

И пока Поскребышев говорил, он про себя не один раз обматерил его. Наконец тот закончил разговор и ответил:

– Извините, Николай Иванович, слушаю вас.

С трудом сдерживая ярость, Ежов процедил:

– Соедини меня с товарищем Сталиным!

– По какому вопросу?

– Государственному.

– Я понимаю, а конкретно?

– Это касается одного крупного изменника. Его действия представляют серьезную угрозу государственной безопасности, – с трудом сдерживал себя Ежов.

– Я вас понял, Николай Иванович. Подождите.

То, что потом Ежов услышал, обескуражило его.

– Товарищ Сталин вас не примет, он занят.

– Ка-к?! Почему? Но…

– Николай Иванович, товарищ Сталин сейчас беседует с 1-м секретарем ЦК компартии Грузии товарищем Берией.

– У меня же важный вопрос! Вопрос государственной безопасности! Как же так, Александр Николаевич? – потерянно лепетал Ежов.

– Извините, Николай Иванович, звонит другой телефон, – закончил разговор Поскребышев.

Трубка выпала из руки Ежова. Из нее доносилось монотонное бульканье шифратора. Он его не слышал, не слышал и выступления члена политбюро ЦК ВКП(б) Георгия Маленкова, говорившего «о перегибах и перекосах» в работе партийных организаций. Он закончил речь, и из приемника зазвучал бравурный марш. Ежов не пошелохнулся, его мозг сверлила одна и та же вселяющая страх мысль: «Берия?! Неужели это так?!»

В последнее время до Ежова доходили слухи, гулявшие в коридорах Кремля, о том, что в НКВД грядет очередная смена караула, и называлась даже фамилия будущего наркома – 1-го секретаря ЦК компартии Грузии Лаврентия Берии. Сегодняшний его прием у Сталина подкреплял их. О чем они говорили, Ежову оставалось только гадать. О самом худшем ему не хотелось думать, однако разговор с Поскребышевым наводил на мрачные мысли. Ежов гнал их прочь, но они гвоздем сидели в голове и не давали работать. В тот и последующие дни все валилось из его рук. В конце недели из Кремля проследовал звонок. На этот раз звонил не Поскребышев, а клерк из канцелярии и объявил: «Николай Иванович, товарищ Сталин назначил вам встречу на 23:15».

На вопрос Ежова, на какую тему готовить доклад, тот отделался общей фразой: о состоянии работы наркомата.

Готовясь к встрече, Ежов перебрал в уме все, что могло интересовать Сталина, но так и не пришел к определенному выводу. Сложив в портфель последние протоколы допросов участников «военно-фашистский переворот», списки лиц по категории № 1 – подлежащих ликвидации, категории № 2 – подлежащих осуждению на длительные сроки заключения, а также докладную Горбача «о результатах расследовании ЧП в УНКВД по Дальневосточному краю, связанного с изменой и бегством к японцам Люшкова», он с тяжелым сердцем выехал в Кремль. Прождав в приемной более 20 минут, он на непослушных ногах вошел в кабинет Вождя.

Сталин холодно поздоровался, кивнул на стул за столом заседаний. Ежов присел и попытался поймать его взгляд, чтобы понять, чего ждать. Тот, уткнувшись в иностранные газеты, листал страницы. На них мелькал портрет Троцкого. Ежову вовсе стало тоскливо. Враг № 1 Сталина все еще оставался недосягаемым для боевых летучих групп НКВД. Отшвырнув газеты в сторону, Вождь в сердцах бросил:

– Ты нарком НКВД или тряпка?! Когда же ты, наконец, заткнешь этого паршивого пса Троцкого? Сколько он еще будет гавкать?

Ежов подскочил со стула и с трудом выдавил из себя:

– Товарищ Сталин, наркоматом предпринимаются необходимые меры. В ближайшее время с Троцким будет покончено.

– Я слышу это уже больше года!

– Шпигельглас и его группа на пути к цели.

– Ты мне за спину Шпигельгласа не прячься! Не наркомат, а скопище бездельников! Под своим носом врагов не видишь! Бегут, как крысы!

«Знает о Люшкове!» – похолодел Ежов и, чтобы смягчить следующий удар, лихорадочно зашарил в портфеле, извлек списки № 1 и № 2 и промямлил:

– Никак нет, товарищ Сталин, наркомат активно с ними борется. Вот представляю на ваше рассмотрение еще одну группу шпионов и террористов, выявленных по делу о военно-фашистском заговоре.

Сталин не стал на них смотреть и с насмешкой бросил:

– Тебе дай волю, так и мать родную расстреляешь. С кем останешься работать?

– Товарищ Сталин, они все признали свою вину, – оправдывался Ежова.

– У таких, как твой гаденыш Люшков, и святой будет виноватым. Мерзавец, сколько людей угробил, а как почувствовал, что жареным запахло, так и махнул к японцам.

– Товарищ Сталин, мною предприняты меры, чтобы установить, где скрывается предатель и доставить сюда живым или мертвым.

– Живым! И судить, чтоб другим неповадно было! – отрезал Сталин.

– Есть! – принял к исполнению Ежов и, поспешив сменить опасную для себя тему, предложил то, к чему Вождь проявлял повышенный интерес – сводки слухового контроля разговоров членов ЦК ВКП(б) и пояснил: – Товарищ Сталин, это последние записи клеветнических высказываний со стороны членов ЦК товарищей…

– A-а, сейчас не до того, – отмахнулся Сталин и распорядился: – Оставь, без тебя разберусь! Все, иди работай!

В приемную Ежов вышел сам не свой, на ватных ногах спустился к машине, студнем расплылся по заднему сидению и до самой Лубянки не пошелохнулся. Поведение Сталина и тон разговора не оставляли сомнений: в кресле наркома он доживал последние дни, а возможно, и часы. Поднявшись к себе в кабинет, Ежов доплелся до кресла, без сил рухнул и затравленным взглядом смотрел на дверь. Ему чудились топот ног в приемной, отрывистые команды, в воспаленном воображении рисовались «бульдоги» из особой группы захвата, врывающиеся в кабинет, впечатывающие его лицом в стол, и защелкивающиеся на руках наручники. И вдруг за спиной раздался злорадный смех. Ежов обернулся и задохнулся от ярости. Из-за сейфа на него таращился Люшков. Гримасничая, мерзавец поддразнивал: «Колька – дурак! Колька – дурак! Хрен поймаешь! Хрен поймаешь!»

– Сука! Тварь! Ты у меня кровавыми соплями утрешься! – взорвался Ежов, и его охватил приступ необузданной ярости: ноги и руки молотили по полу и столу, с губ срывались площадная ругань и угрозы. И когда вспышка гнева угасла, он схватил трубку телефона и потребовал от помощника немедленно вызвать Шпигельгласа, исполнявшего обязанности начальника ИНО – внешней разведки. Ее руководитель – Абрам Слуцкий, обвиненный в измене, находился под арестом.

Через пять минут Шпигельглас прибыл в кабинет наркома. С порога на него обрушился поток угроз и брани. И когда Ежов выплеснул все, что в нем накипело, он наконец смог приступить к докладу. Ничего утешительного о результатах розыска Люшкова и месте его нахождения Шпигельглас не сообщил. Предатель как сквозь землю провалился. Все, что о нем было известно, сводилось к тому, что Люшков скрывается где-то в Харбине на одной из конспиративных квартир японской контрразведки. В его поиске Шпигельглас больше всего рассчитывал на харбинскую резидентуру и представил Ежову личное дело ее резидента.

Тот, бегло полистав, обратил внимание на фотографию резидента. С нее на него смотрел широкоскулый, с густым ежиком волос, плохо поддающихся расческе, крепыш лет сорока. Он был не чета последнему комсомольскому набору, пришедшему в органы НКВД на смену тем, кто попал под репрессии. Они горели страстным желанием истребить всех врагов советской власти, а за спиной имели всего лишь 3-х месячные курсы специальной подготовки. Помимо возраста в пользу Дервиша говорил и многолетний опыт оперативно-боевой работы. В 1920-х годах он боролся с басмачеством в Средней Азии, принимал участие в боях с бандой Амир-хана и был тяжело ранен. После лечения возвратился в строй, и здесь в его жизни и службе произошел крутой поворот. Знание восточных языков привело Дервиша в нелегальную разведку. В ней наиболее полно раскрылись его способности. Избежав многих опасностей и провалов, он успешно выполнил ряд важных заданий в Турции, Монголии и Синьцзяне. После короткого отдыха Центр направил его в Китай, на этот раз в качестве резидента харбинской резидентуры.

Долгая жизнь в Китае наложила на Дервиша свой отпечаток. Он, скорее, походил на корейца, выходца из Северной Маньчжурии, чем на уроженца небольшого уральского городка Верхнего Тагила Екатеринбургской губернии. Довершало это сходство большое, плоское лицо, на котором смешно топорщился приплюснутый нос.

Ежов, повертев в руках фотографию резидента и пробежавшись взглядом по его послужному списку – он внушал доверие, согласился с доводами Шпигельгласа о подключении харбинской резидентуры к поиску Люшкова. Она оставалась единственной в Маньчжурии, не подвергшейся разгрому японской контрразведки, а ее агенты занимали далеко не последние должности в разведке Квантунской армии и жандармерии. Провалы агентурных сетей, вызванные предательством Люшкова, затронули, в основном, приграничные резидентуры.

Возвратив Шпигельгласу дело Дервиша, Ежов приказал отправить в адреса резидента шифрованную радиограмму с указанием «…принять все меры к поиску предателя, его захвату и доставке на территорию СССР».

Через несколько часов в далеком Харбине ее получил радист резидентуры Старожил – Денис Матвеевич Федоров. Бывший инженер – путеец, старожил КВЖД – несколько лет назад вышел на пенсию и вместе с супругой тихо жил в скромном доме, весной и летом утопавшем в цветах. В японской контрразведке никому и в голову не приходило, что невзрачный старичок с 1926 года сотрудничает с советской разведкой.

После расшифровки радиограммы Федоров по способу срочной связи сообщил Дервишу. Тот, отложив все дела в сторону и дождавшись наступления вечера, под покровом темноты незамеченным пробрался к дому радиста. Условный стук в окно поднял Федорова на ноги. Подсвечивая себе керосиновой лампой, он вышел в сенцы и спросил пароль; услышав отзыв, открыл дверь. Дервиш, коротко поздоровавшись, проследовал за ним в отдельную комнату, служившую кабинетом и одновременно местом, где хранились в хитроумно устроенном тайнике рация и кодошифровальные блокноты. Федоров, предложив резиденту место на диване, поинтересовался:

– Как насчет ужина, Саныч? Тоня приготовила…

– Погоди с ним, Матвеич, – остановил его Дервиш и спросил: – Что случилось?

– Срочная, внеочередная радиограмма Центра.

– Что в ней?

– Ничего хорошего, Саныч. Начальник управления НКВД по Дальневосточному краю, комиссар госбезопасности 3-го ранга Генрих Люшков перебежал к японцам!

– Что?! Как? – не мог поверить своим ушам Дервиш.

– Об этом в радиограмме ничего не сказано. Центр требует от нас повысить меры конспирации и…

– Требует?! Легко сказать, когда не знаешь, откуда и что прилетит! – в сердцах бросил Дервиш.

– Саныч, это еще не все. Центр предполагает, что Люшков скрывается в Харбине и требует от нас найти его, захватить и переправить в СССР.

– Чего?! Они с ума сошли?!

– Так и передать в Центр?

– Матвеич, мне сейчас не до смеха!

– Мне тоже.

– Ладно, давай расшифровку!

Федоров взял со стола пресс-папье, отвинтил ручку, достал из нее скрученную в трубку расшифровку радиограммы и вручил Дервишу.

Тот сел за стол, пододвинул керосиновую лампу и склонился над текстом.

– Саныч, так как насчет ужина? Тоня приготовила отменные голубцы, – напомнил Федоров.

– Погоди, Матвеич, мне не до них! – отказался Дервиш.

– Но на пустой желудок много не навоюешь.

– Ладно, только без разносолов.

– Хорошо, одни голубцы и пампушки к чаю, – заверил Федоров и направился на кухню.

Дервиш, оставшись один, подкрутил фитилек керосиновой лампы, язычок пламени взметнулся вверх, в комнате стало светлее, и он сосредоточился на расшифровке. Первые ее строчки говорили: подобное указание Шпигельглас – профессионал до мозга костей – вряд ли бы когда прислал. Его рукой явно писал дилетант – Ежов. Перечитав еще раз последнюю часть расшифровки, Дервиш сжег ее, а пепел растер в пепельнице. К этому времени подоспел ужин. Перекусив на скорую руку, он покинул дом Федорова с одной только мыслью: как и с помощью кого выполнить задание Центра. Свой выбор он остановил на Павле Ольшевском.

История его, а точнее, семьи, сотрудничества с советской разведкой – это была история русского патриота, прошедшего через все круги ада Гражданской войны, испившего горькую чашу изгнанника на чужбине, но не ожесточившегося и сохранившего трепетную любовь к суровой родине.

Дворяне Ольшевские из поколения в поколение верой и правдой служили Отечеству. В феврале 1917 года на его долю и долю Ольшевских выпали тяжкие испытания. Великая смута охватила Россию. Подобно урагану она прокатилась по стране волной диких погромов и пожаров. Она сокрушила вековые устои, вырвала с корнем и вышвырнула за границу целые династии и посыпала пеплом забвения могилы предков. Лютая ненависть и непримиримая вражда захлестнули Россию, а затем кровавым колесом гражданской войны прокатились по многострадальной земле.

Сполна испили эту горькую чашу и Ольшевские. В Царицыне от тифа умерла мать, в Омске пьяная толпа надругалась над сестрой, в забайкальских степях холера унесла в могилу младшего брата. Последние сто километров до границы с Монголией для отряда Гольцова, в котором находились Павел с отцом, прошли в непрерывных боях. Красные конники Уборевича не щадили никого; тех, кто уцелел в сабельной рубке, безжалостно топили в реке. Вырвавшись из кольца окружения, остатки отряда Гольцова захватили Соловьевку и, свирепо расправившись с пленными красноармейцами, ушли за границу – в Монголию.

Жалобный скрип ветряка, мучительные стоны пленных, распятых на крыльях, намертво врезались в детскую память Павла. Ни тогда, ни позже, повзрослев, он так и не нашел ответа на вопрос: за что с такой непостижимой кровожадностью русские уничтожали русских? Выброшенные на задворки некогда могучей империи – в Китай, Павел с отцом стали свидетелями продолжения трагедии своего народа. Одни, не выдержав унижения нищетой, пускали себе пулю в висок, другие – топили горе в водке, третьи – в пьяном угаре спускали в казино последние крохи. Лишь немногие нашли себя в новой жизни.

Павлу с отцом эта новая жизнь давалась с большим трудом. Им пришлось немало скитаться по чужим углам и перебиваться случайными заработками, но они продолжали жить надеждой на возвращение в Россию. Но с каждым годом она становилась все более призрачной. В то время как советская власть крепла день ото дня, белое движение распадалось на враждующие между собой группировки. Ее посланцы все чаще появлялись в Маньчжурии, а когда заработала железная дорога – КВЖД – их нередко можно было встретить в Харбине.

Первая встреча Павла с ними – практикантами, студентами Дальневосточного университета – произошла на футбольном поле русского лицея и закончилась дракой. Дрались молча и до большой крови. Прошло две недели, Павел столкнулся с молодыми большевиками у билетной кассы в синематограф Ягужинского. Их пришло трое – отступать было некуда, и он приготовился защищаться. На этот раз все закончилось миром, Сергей предложил ему лишний билет. В Павле боролись слепая ненависть к «советским» и любопытство. Победило любопытство. В молодых, полных жизни и уверенности в будущем советских ребятах было нечто, что, подобно магниту, притягивало к себе.

После кино они долго бродили по улицам вечернего Харбина. Павел с жадным интересом слушал рассказы Сергея, Вадима и Дмитрия о новой, таинственно-притягательной жизни далекой родины. Их глазами он увидел совершенно другую Россию. Россию, которая невероятным, фантастическим образом смогла вырваться из чудовищной послевоенной разрухи и дерзновенно устремилась к вершинам человеческого духа. Это была Россия, в которой то, что сегодня казалось фантастикой, завтра становилось реальностью.

На том знакомство Павла с советскими студентами-практикантами не закончилось, встречи продолжились и нередко проходили на квартире Ольшевских. К радости Павла, отец не сторонился их компании и принимал участие в разговорах. Четыре месяца общения с Сергеем и ребятами перевернули жизнь Ольшевских. А когда пришло время расставания, они искренне сожалели об отъезде своих новых друзей в Советский Союз.

С тех пор прошел год. Однажды в дверь Ольшевских постучали – это был Сергей. Он – представитель советского торгпредства в Харбине – мало изменился с последней встречи, разве что в его глазах и голосе стало больше металла. С того дня Сергей стал частым гостем в квартире Ольшевских, и со временем помог отцу получить работу в одном из отделений торгпредства.

Так продолжалось два года. В тот злополучный ноябрь отец отправился в заготовительную артель в Хулиане, там простыл, назад вернулся с двухсторонним воспалением легких и за неделю сгорел. Павел остался один, и здесь на помощь пришли друзья Сергея, они устроили его на место отца. На третий месяц он освоился, и ему доверили самостоятельный участок. Незримая рука Сергея деликатно вела Павла по жизни, а вскоре появился и он сам. Тот вечер и разговор с ним открыли Павлу глаза на многое. Он узнал, что все последние годы отец помогал своей суровой родине, и без колебаний согласился продолжать его дело работать на советскую разведку. Со временем Павел стал незаменимым помощником для Дервиша. На него, в первую очередь, и рассчитывал резидент.

Приказ Центра по розыску Люшкова не оставлял Дервишу выбора. В нарушение конспирации он отправился к Павлу на работу – в центральную контору фармацевтической компании «Сун Тайхан». Перед ней и во дворе было настоящее столпотворение. Наступил сезон сбора лекарственных растений, и бригады заготовителей со всей Северо-Восточной Маньчжурии хлынули в Харбин.

На лавках, на земле, сбившись в кучки, сидели артельщики-заготовители. В самой конторе длиннющая очередь выстроилась у двери в главный зал. В нем за тремя длинными столами происходил прием и сортировка корней женьшеня. Бригадир артельщиков, пожилой коренастый китаец бережно, словно драгоценную чашу, брал из лотка очередной экземпляр и поднимал вверх так, чтобы все оценили достоинства корня. Кончиками пальцев, нежно поглаживая отростки и прицокивая языком, он нахваливал свойства растения. Два верхних отростка сравнивал с руками пловца. Легким касанием указательного пальца подчеркивал благородство и красоту их линий. В мощной, разветвленной нижней части находил сходство с ногами портового грузчика. Верхняя часть, с ниспадающими изящными мочками, была ничем иным как головой и благообразными сединами приемщика Вана. Тот соглашался. Образец представлял самый ценный из всех разновидностей женьшеня – судзухинский корень, доставленный контрабандистами из России, из Судзухинского заповедника. Такой экземпляр под радостные восклицания артельщиков ложился на первый стол.

Торг продолжался и напоминал собой спектакль, в котором каждому отводилась своя роль. Приемщик Ван, придирчиво изучив очередной экземпляр корня, нашел изъян, и недовольная гримаса появилась на его лице. Артельщики загомонили и обратили свои взгляды на Ху. За ним – главным специалистом – оставалось последнее слово. Корень переходил к нему. Он легким касанием пальцев обнаруживал невидимые царапины на корне, острым глазом находил микроскопические узлы на мочках. Такой экземпляр безжалостно отправлялся на второй стол, и в зале звучал вздох разочарования. Гробовое молчание сопровождало экземпляр, отправлявшийся на третий стол – к «спящим корням».

Дервишу было не до торга, протиснувшись через галдящую толпу, он добрался до кабинета Ольшевского. Того на месте не оказалось. Еще одним местом, где Павел мог находиться, оставалась чайная Буслаева. В своем предположении Дервиш не ошибся. Он застал Ольшевского за чашкой чая, в компании двух журналистов из газеты «Новый путь». Они что-то живо обсуждал. Заметив резидента, Павел свернул разговор, вышел на улицу и присоединился к нему. Они спустились по Диагональной, заглянули в закусочную Силантьева, в ней было немноголюдно, выбрали укромное место и сделали заказ.

Дервиш только-только приступил к изложению задания, как из вестибюля донеся топот множества ног, и через мгновение в зал ворвалось не меньше десятка полицейских. Они действовали слаженно и не дали посетителям разбежаться. Облавой командовали двое гражданских – японец и русский. Их липкие взгляды и повелительный тон не оставляли у Дервиша и Ольшевского сомнений: перед ними находились контрразведчики.

– Саныч, уходи! Я их отвлеку! – шепнул Павел и сделал движение в сторону полицейского.

– Погоди! – остановил Дервиш и спросил: – Оружие есть?

– Нет!

– Тогда сидим и не дергаемся!

– Уходи, Саныч, потом поздно будет!

– Цыц!

К их столу направлялся контрразведчик-белогвардеец. Стрельнув по ним оценивающим взглядом, он спросил:

– Кто такие?

– Начальник отделения компании Сун Тайхан, – первым представился Павел и, упреждая следующий вопрос, заявил: – Лучшие лекарственные препараты к вашим услугам, господин начальник!

– Лучшие, говоришь, а цены заоблачные.

– Гнусная клевета завистников! Заходите к нам, и вы не пожалеете.

Предложение Павла заинтересовало контрразведчика. Он подсел за столик, и проверка для Дервиша и Павла свелась к разговору о болезнях. Благополучный ее исход не развеял подозрений резидента в том, что облава в закусочной не была случайной, и он взял паузу в работе резидентуры.

С того дня прошла неделя. За это время ни Дервиш, ни Павел следов слежки за собой не обнаружили и посчитали, что можно приступать к выполнению задания Центра – поиску Люшкова. Здесь они рассчитывали на помощь агентов Сая и Ли. Но ни тот и ни другой не появились на явочной квартире ни в основное, ни в резервное время. Ситуацию с ними прояснил агент Леон: оказалось, что они в составе группы офицеров штаба армии выехали к советско-маньчжурской границе. 31 июля 1938 года Дервишу стала понятна причина их внезапного отъезда.

В 3 часа утра передовые батальоны 1-й пехотной дивизии Квантунской армии после шквального артобстрела позиций советских войск на высотах Безымянная и Заозерная, вблизи озера Хасан, перешли границу. Завязался ожесточенный бой, длившийся свыше четырех часов. Японцы, имея значительный перевес в силах, при мощной артиллерийской поддержке, выбили с занимаемых позиций подразделения 40-й стрелковой дивизии полковника Базарова. Направленные ей в поддержку 2-я механизированная бригада полковника Панфилова и 32-я стрелковая дивизия полковника Берзарина из-за сложной, болотистой местности не смогли развернуться и вовремя прийти на помощь. Японцы не преминули воспользоваться заминкой и к исходу дня закрепились на захваченных высотах. Это, а также ряд других грубых просчетов в оценке обстановки, допущенных командующим Дальневосточного фронта – маршалом Блюхером, а также разобщенность в действиях его подчиненных, создали угрозу для прорыва японских войск вглубь советской территории. Поспешная попытка выбить захватчиков с занимаемых позиций, предпринятая 2 августа силами 2-й механизированной бригады полковника Панфилова и 32-й стрелковой дивизии полковника Берзарина, также провалилась.

В Москве в Наркомате обороны в пожарном порядке принялись исправлять положение. К месту боев вылетел армейский комиссар 1-го ранга Мехлис, чтобы привести в чувство командование ОДВКА. Сам нарком – маршал Ворошилов – в срочном порядке издал директиву, требовавшую от Блюхера ликвидировать многоначалие и «…при всех условиях командованию корпуса должна быть обеспечена возможность выполнения им своей задачи».

Советские войска начали концентрацию сил для ответного удара. В Токио почувствовали, что запахло жареным, и затеяли дипломатическую тягомотину. 4 августа в Москве посол Японии в СССР Сигемицу прибыл в Наркомат иностранных дел и предложил «прекратить с обеих сторон враждебные действия и урегулировать вопрос в дипломатическом порядке».

Туман, напущенный Сигемицу, не вел в заблуждение руководителей СССР. Они решили поставить на место агрессора. 6 августа 1938 года в 16:55 части 39-го стрелкового корпуса после интенсивной бомбардировки позиций японских войск перешли в наступление. Ожесточенные бои продолжались вплоть до 11 августа и закончились полным поражением агрессора. В тот день в Москве Сигемицу выбросил белый флаг и предложил мирные переговоры.

После столь унизительного поражения в штабе Квантунской армии воцарилось уныние. Не лучше обстановка была в японской разведке и контрразведке. Информация, полученная от Люшкова, мало чем помогла японским генералам, по ряду позиций она оказалась недостоверной. Под градом вопросов начальника отдела 2-го управления Кантунской армии – полковника военной разведки Такеока и полковника Сасо – одного из руководителей контрразведки, бывший советский генерал крутился, как уж на раскаленной сковородке. Чтобы спасти свою шкуру, Люшков решился использовать последний козырь, достал из кармана френча сложенный вчетверо лист бумаги и развернул на столе. Загадочная схема, изображенная на нем, вызвала у японцев недоумение. Они переглянулись, и Такеока спросил:

– Что это, господин Люшков?

Тот выдержал долгую паузу и с многозначительным видом заявил:

– План ликвидации главаря большевиков Сталина!

– Что?! – в один голос воскликнули Такеока с Сасо, посмотрели на Люшкова как на сумасшедшего и обрушились с упреками: – Это же чистейшая авантюра! Вы на что нас толкаете?

Но он не растерялся и продолжал настаивать на своем:

– Господа, этот план ликвидации Сталина имеет все шансы на успех! Я ручаюсь за это! Мы одним махом сможем смыть не только горечь поражения под озером Хасан, но и изменить ход истории! Я продумал все в деталях и готов взяться за его исполнение. Мне нужны надежные исполнители и деньги, немалые деньги. В сравнении с ценой успеха в операции, это просто жалкие гроши.

После таких заявлений Люшкова и изучения его плана скепсиса на лицах Такеока и Сасо поубавилось. Они согласились выслушать его, и он приступил к изложению своего замысла. Дерзкий и оригинальный по исполнению, он мог привести к успеху – ликвидации Сталина.

Глава 4

Облава японской жандармерии и белогвардейской контрразведки в закусочной Силантьева стала началом масштабной охоты на советских агентов и коммунистическое подполье в Маньчжурии. Масла в огонь тайной войны подлили неудачи, постигшие Квантунскую армию в боях с пограничниками и частями 39-го стрелкового корпуса у озера Хасан. За 11 дней боев японцы понесли ощутимые потери в живой силе и технике, но так и не сумели закрепиться на советской территории и вынуждены были отступить. После неудач на фронте контрразведка осатанела и хватала всех, кто вызывал хоть малейшее подозрение.

В сложившихся условиях Дервиш вынужден был заморозить работу резидентуры, а выполнение задания Центра – установить, захватить и переправить Люшкова в СССР – отложить. В Москве с этим не хотели считаться и требовали от резидента действий. Последние радиограммы носили все более ультимативный характер. Угрозы Центра были не пустым звуком, о чем Дервишу говорило то, что их подписывал уже не Шпигельглас, а новый руководитель разведки Владимир Деканозов.

Рискуя собой и агентами – Саем и Ли, Дервиш вынужден был вызвать их на явку. То, что они сообщили, подтвердило его наихудшие опасения: японская спецслужба затевала какую-то крупную операцию. Была ли она направлена против советских резидентур, действовавших в Маньчжурии, или имела другую цель, оставалось только гадать. На операцию был наложен гриф особой важности, о ее замысле знал узко ограниченным круг лиц: глава японской военной миссии в Маньчжурии генерал Сигенори Янагита, руководитель советского направления в разведке полковник Сабуро Такеока и начальник контрразведки полковником Хидэки Сасо. Имел ли к ней отношение Люшков, ни Сай, ни Ли такими данными не располагали. Окончательно все запутал эмиссар из Токио Хироси Угаки.

24 сентября он прибыл в Харбин. Звание – майор и специализация – проведение специальных операций – это было все, что Саю удалось узнать о нем. Дервиш надеялся, что другой агент – Леон – сможет пролить свет на загадочный визит Угаки и с нетерпением ждал явки с ним. Ее время истекло, когда на лестнице запасного выхода раздались легкие шаги. Он вытащил из-за пояса пистолет, передернул затвор и прислушался. Его обостренный опасностью слух уловил лязг металла и после короткой паузы раздался условный стук. Дервиш с облегчением вздохнул, спрятал пистолет и открыл засов на двери. В прихожую вошел Леон. В гражданском платье при слабом освещении агент выглядел как юноша. Тепло поздоровавшись, Дервиш принял у него плащ, повесил на вешалку и, проводив в столовую, предложил чай с пампушками.

– Спасибо, Саныч, у меня мало времени, – отказался Леон.

– Пять минут ничего не решат, а по такой погоде чай со смородиной – лучшее средство от простуды.

– Нет, нет, с той птицей, что прилетела из Токио, контрразведка нам шагу не дает ступить.

– Его звать Угаки, а звание майор? – уточнил Дервиш.

– Да, – подтвердил Леон.

– Что можешь сказать о нем?

– То, что важная птица, нет никаких сомнений. Такеока следует за ним как тень.

– С какой целью Угаки прибыл в Харбин?

– Не знаю, он общается только с Такеока.

– И о чем они говорят?

– В моем положении водителя мало что услышишь.

– О, так ты их возишь! – оживился Дервиш.

– Да, несколько раз.

– Так все-таки о чем-то они говорили?

– О жизни в Токио и в Харбине.

– И все?

– Еще вспоминали про какого-то Нагумо, погибшего в Индокитае.

– А что-нибудь об операциях против нас у них проскальзывало?

– При мне речь не шла.

– Жаль, жаль, – посетовал Дервиш и продолжил опрос: – Куда они чаще всего ездят?

– В штаб армии и в контрразведку.

– С кем встречались?

– Не могу знать, я сидел в машине.

– Другие поездки были?

– Да, две и обе к русским!

– Уже интересно, и к кому конкретно?

– Точно не могу сказать, встречал их ротмистр Ясновский из контрразведки.

– О, это уже кое-что!

– А, и еще, Саныч, Угаки и Такеока вместе с Ясновским ездили в Старый город, в аптеку и пробыли около 40 минут.

– В аптеку?! Что делали?

– Там у них состоялась встреча с одним русским. Раньше я несколько раз видел его с Такеока.

– Русским, говоришь?! Как он выглядел?

– Ростом такой, как вы. Волосы вьющиеся, с зачесом назад. А, вспомнил, у него характерное движение, вот так, – и Леон левой рукой прошелся ото лба до затылка по короткому ежику волос.

– Люшков?! – осенило Дервиша.

– Не знаю.

– У него еще шрам над левой бровью.

– Не могу сказать, Саныч, я его близко не видел.

– Неужели Люшков? Вот это удача! – не мог поверить Дервиш.

– Может быть. Когда я вез Угаки и Такеока на встречу с тем русским, они несколько раз называли эту фамилию.

– В связи с чем?

– Речь шла об охоте.

– Охоте?! Где? На кого?

– На медведя. Угаки хвалил Люшкова за то, что тот ловко придумал, как обложить его берлогу.

– Берлогу?! Медведя? Чушь какая-то! Он же залег в спячку, какая может быть охота?

– Я тоже ничего не понял, – признался Леон.

– Это все?

– Да.

– Спасибо, то, что ты сообщил, очень важно. Как только получишь что-то новое на Люшкова или Угаки, сразу выходи на меня.

– Хорошо.

– Ну а теперь, попьем чайку. Я сейчас подогрею.

– Мне пора, Саныч, зачем лишний раз рисковать, – отклонил предложение Леон.

– Да, обстановка сложная, – согласился Дервиш и проводил агента на выход.

Возвратившись в комнату, он еще долго оставался на явочной квартире и ломал голову над сообщением Леона и той информацией, что ранее поступила от Сая и Ли. Их анализ наводил на мысль о том, что встречи Угаки с Люшковым, Дулеповым, Сасо и Такеока были связаны не столько с зачисткой Маньчжурии от советской агентуры, сколько преследовали более глобальную цель и она, вероятнее всего, находится на территории СССР. Свою оценку ситуации и предположения Дервиш доложил в Центр. На этот раз новый начальник разведки не стал рубить с плеча. Доводы резидента о целесообразности переносов сроков акции по Люшкову он принял и потребовал сосредоточить внимание резидентуры на выяснении цели приезда Угаки в Харбин и характера его встречи с предателем.

Для выполнения этой задачи Дервиш поднял на ноги всю разведывательную сеть, но так и не смог продвинуться ни на шаг. Ни Сай, ни Ли, ни Леон, несмотря на все их усилия, ничего нового о планах Угаки добыть не смогли. Операцию японской спецслужбы окутывала непроницаемая завеса тайны.

В Токио со всей серьезностью отнеслись к предложению Люшкова. Акция по устранению Сталина получила кодовое название «Охота на «Медведя» и была глубоко засекречена. После ее утверждения на самом верху Угаки возвратился в Маньчжурию и приступил к детализации план операции. Его замысел был дерзок и просчитан до секунды, да сантиметра. Люшков нашел то единственное уязвимое место, в, казалось бы, непробиваемой охране Сталина – мацестинскую водолечебницу. На ней отсутствовали постоянные посты и система сигнализации. Под охрану ее брали за несколько часов до его выезда с госдачи «Сосновая роща». Этим занималось всего несколько десятков человек. Они ограничивались внешним осмотром территории, помещений и выставлением временных постов. Им и в голову не приходило проверять канализационные трубы, выходившие на берег моря. Это и была та самая лазейка, через которую Люшков рассчитывал добраться до Сталина и уничтожить его. Для физически крепких и тренированных бойцов он и врач представляли легкую добычу. На время процедуры даже тени Вождя – начальнику личной охраны – Николаю Власику не дозволялось видеть его бренное тело.

К концу октября Люшков, Угаки, Такеока и Сасо, согласовав последние детали операции «Охота на «Медведя», занялись комплектованием группы боевиков. Их подбор поручили проверенному в деле начальнику белогвардейской контрразведки полковнику Азолию Дулепову. В его надежности можно было не сомневаться. Службу он начинал в московском охранном отделении под руководством знаменитого полковника Зубатова – и не без успеха. К концу третьего года на счету Дулепова был не один десяток загашенных бомбистов и спалившихся распространителей большевистской газеты «Искра». К началу 1917 года он дослужился до заместителя начальника отделения, и на погоны вот-вот должны были скатиться полковничьи звезды. Но произошла революция, и привычный для Дулепова мир полетел в тартарары. Лихолетье войны швыряло его от Москвы до Читы, а в 1921 году с остатками армии генерала Унгерна выбросило в Монголию. После нескольких лет скитаний Дулепов прибился к Харбину и служил всем подряд, кто платил за сожженные советские деревни, замученных пограничников и красноармейцев. В 1933 году его взяла под свое крыло японская контрразведка, и он в свои 57 лет, чтобы не оказаться на улице, лез из кожи вон, выискивая среди соотечественников советских агентов и подпольщиков-коммунистов.

Под стать Дулепову был его заместитель – ротмистр Вадим Ясновский. За ним тянулся длинный кровавый след от Омска до Иркутска. После разгрома армии адмирала Колчака он сбежал в Маньчжурию, прибился к банде атамана Семенова, принимал участие в налетах на советские погранзаставы и в карательных операциях против местных повстанцев. Его способности развязывать язык самым упрямым не остались без внимания Сасо. Он и направил Ясновского в контрразведку в помощь к престарелому Дулепову, а заодно, чтобы приглядывать за ним.

Новое поручение Угаки и Такеока подобрать группу террористов, но не столько оно, сколько щедрый аванс, выделенный на эти цели, добавили прыти Дулепову и Ясновскому. Они вывернули наизнанку свои картотеки, не поленились проехаться по базам подготовки боевиком атамана Семенова и Российского фашистского союза в Маньчжурии. Результатом их работы стал список на более чем 30 кандидатов – отъявленных негодяев и головорезов.

Не менее кипучую деятельность развил сам Люшков. Вместе с офицерами из инженерной службы Квантунской армии он подготовил проект мацестинской водолечебницы. С конца октября под его наблюдением в пригороде Харбина, на закрытой территории, под охраной японских солдат особая рабочая команда из числа корейцев и китайцев приступила к строительству секретного объекта, получившего кодовое название «Z».

Сам Угаки взял на себя наиболее сложный вопрос: проработку каналов вывода группы Люшкова в СССР. И здесь он рассчитывал на легенду и настоящий бриллиант в короне японской разведки, ее нелегального резидента на Дальнем Востоке капитана Каймадо. С минуты на минуту тот должен был появиться в особняке японской военной миссии.

Размеренный шорох напольных часов нарушал безмятежную тишину кабинета генерала Янагиты. В двухэтажном особняке и уютном дворике миссии, отгороженных от улицы высоким каменным забором, жизнь текла также тихо и размеренно, как десять, так и двадцать лет назад. Разведка не любит суеты и звона победных фанфар.

Угаки занял место на диване и, готовясь к предстоящему разговору, сверял свои мысли с записями в блокноте. Такеока расположился в кожаном кресле, со скучающим видом перелистывал страницы «Харбинского вестника» и бросал скользящие взгляды на генерала. Тот внимательно изучал материалы дела Каймадо – одного из самых опытных и удачливых резидентов японской разведки в Советском Союзе.

За скупыми строками на пожелтевших от времени страницах донесений агента, а затем резидента Каймадо, он же Де До Сунн, он же Пак, скрывалась захватывающая история человеческой жизни и поразительная по своей удачливости судьба разведчика. Он оказался единственным из более чем двух десятков японских агентов, заброшенных в Советский Союз в середине 1920-х годов, кто уцелел. В 1937 году ему удалось уйти не только от безжалостной «косы» советской тайной полиции – НКВД, но и ухитриться получить такую «крышу», о которой в чужой стране оставалось только мечтать агенту.

В тот год Каймадо рискнул, подставился на вербовку и стал секретным сотрудником управления НКВД по Приморскому краю Ситровым. Проявив высокую политическую бдительность, он выявил четырех замаскировавшихся «троцкистов», пробравшихся в руководство управления железной дороги, и «просигнализировал» куда надо. Там быстро «среагировали». После того, как «метла» НКВД прошлась по «железнодорожной верхушке», Каймадо-Пак вырос не только в должности, но и в секретной иерархии, став агентом-разработчиком «неблагонадежного элемента». Позже в НКВД высоко оценили его информацию о ревизионистских настроениях среди командиров китайской бригады, и после «зачистки пораженцев» рекомендовали не куда-нибудь, а в святую святых – в разведотдел Дальневосточного военного округа.

В этой части дела Янагита прервал чтение и обратился к Такеока.

– И что, русские сразу же задействовали Каймадо в качестве нелегального резидента в Маньчжурии?

– Нет, господин генерал, первоначально он использовался как агент-маршрутник. Дважды через окно на границе выводился на нашу территорию и занимался сбором информации о состоянии коммуникаций. Третий раз задействовался как агент-связник. В настоящее время является резидентом советской военной разведки в Маньчжурии.

– Сколько агентов у него на связи?

– Семеро: двое из них – это наша чистая подстава под русских, действия остальных мы полностью контролируем. От арестов воздерживаемся и дозированно подпитываем дезинформацией.

– Разумно, – согласился Янагита и возвратился к изучению материалов дела Каймадо. Не только профессиональный интерес, но и чисто человеческое любопытство заставляли его искать ответ на вопрос, что же привело армейского офицера в нелегальную разведку. Он нашел его в рапорте лейтенанта Каймадо.

В далеком 1922 году потомок древнего рода самураев отказался от блестящей военной карьеры в пользу неприметной службы в нелегальной разведке. Что заставило его сделать такой шаг? Верность рода Каймадо своему девизу: «Долг и Честь!», – или жажда подвига во имя «Великой Японии», которой горели многие юноши из благородных семей после позорного поражения от большевиков на Дальнем Востоке? Об этом могли сказать сам Каймадо и военный разведчик капитан Такасаки, давно ушедший в мир теней и сумевший разглядеть в нем будущего гения нелегальной разведки.

Сменив строгий военный мундир на замызганную корейскую дабу, Каймадо перевоплотился в молодого рабочего Де До Суна и активно включился в революционную борьбу. В 1923 году он, «спасаясь» от преследования полиции, вместе с группой революционеров, бредивших идеалами коммунизма, бежал из Маньчжурии в Советский Союз. Перед ГПУ он уже предстал Паком, после проверки, отделавшись легким испугом, вышел на свободу и активно включился в строительство социализма.

Ударный труд на железной дороге и упорство в изучении трудов Ленина и Маркса были вознаграждены, на третий год его приняли в комсомол и поручили руководить рабочим комитетом в поселке Нагорный. Вскоре на деятельного комсомольца обратили внимание старшие товарищи – коммунисты – и в 1929 году рекомендовали в партию большевиков, а затем направили учиться во Владивосток на рабочий факультет университета.

Свои первые шаги как разведчик-агентурист Каймадо – Пак сделал после третьего курса, когда проходил заводскую практику на паровозоремонтном заводе в Улан-Удэ. Он сумел добыть материалы о составе вооружения и степени защищенности бронепоезда. Возвратившись во Владивосток, Каймадо продолжил учебу, в 1933 году успешно защитил диплом и по распределению убыл в далекий Сталинград на химзавод № 92, на должность химика-технолога. Для дирекции завода инициативный и безотказный инженер стал настоящей палочкой-выручалочкой. За год работы Каймадо успел побывать в командировках на оборонных предприятиях Азова, Новороссийска, Сталино и Астрахани. Подобно «Летучему голландцу», он появлялся в разных местах: то в закрытых цехах завода «Баррикады», то на военных верфях, то на испытательных полигонах – и на свой страх и риск занимался разведкой. В неполные двадцать девять лет он самостоятельно провел три вербовки агентов в Сталинграде и добыл ценную информацию о производстве танков, а в Азове исхитрился скопировать чертежи пограничного катера. 17 листов отчета, подшитых в дело Каймадо, свидетельствовали о результативности его работы в тот период.

В 1934 году, по возвращению в Улан-Удэ, он восстановил связь с японской разведкой и передал резиденту Хая Си собранные материалы. Их содержание, а также две вербовки агентов, проведенные среди инженеров местного паровозоремонтного завода, произвели впечатление на руководство разведки. Ему доверили возглавить резидентуру в Забайкалье. Он стал самым молодым и перспективным резидентом в Советском Союзе. В течение последующих трех лет резидентура работала как швейцарские часы и добывала ценную информацию даже в тяжелейшем 1937 году.

Янагита, не дочитав до конца первый том дела на Каймадо, обратился ко второму, с его донесениями. В это время раздался звонок из приемной. Генерал отложил материалы в сторону, но так и не услышал окончания доклада. Каймадо знал себе цену и без приглашения появился в дверях кабинета. За его спиной бледным пятном отсвечивало растерянное лицо дежурного. Генерал поморщился, раздраженно махнул рукой – тот растворился в полумраке приемной – и немигающим взглядом уставился на резидента.

Угаки поднялся с дивана и с любопытством наблюдал за молчаливой «перестрелкой» генерала и капитана. Первым опустил глаза генерал и сделал шаг навстречу Каймадо. Они крепко пожали друг другу руки, затем Янагита представил Угаки и пригласил пройти в заднюю за кабинетом комнату, в ней был накрыт ужин. Пока генерал, Угаки и Каймадо занимали места за столом, Такеока погасил верхний свет и включил торшер.

В его свете жесткие черты Каймадо смягчились. В них, как показалось Такеока, проглядывала усталость. С последней их встречи, а это было год назад, когда русская военная разведка перебросила Каймадо в Маньчжурию, чтобы разобраться в причинах провала своей агентурной сети в Харбине и восстановить связь с теми, кто уцелел после разгрома, он заметно постарел. В уголках рта залегли глубокие складки, густая седина усыпала виски, а и без того жилистое, узловатое тело еще больше высохло и напоминало корень прошлогоднего женьшеня. Прежними в нем остались глаза: спрятавшись за сильно выступающими скулами, они, как и раньше, цепко смотрели на собеседника.

Янагита широким жестом провел рукой над столом и поинтересовался:

– Что будете пить, Каймадо-сан? Сакэ? Есть чо текусен кинпаку – золотое, есть михосакари баншку – серебряное. Или вино? Хачимито умишу – сливовое желтое, акай умешу – сливовое красное? А может, – на лице генерала появилась лукавая улыбка, – русскую водку?

– Если, конечно, не заподозрите во мне большевика, то можно и водку, – в тон ему ответил Каймадо.

В комнате зазвучал сдержанный смех. Когда он стих, Янагита дружески заметил:

– Сегодня вы можете забыть про легенду и быть самим собою. Выбирайте, пожалуйста.

– В таком случае, чо текусен кинпаку и чай ассам деймо.

– С жасмином?

– Да.

Генерал кивнул; Такеко захлопотал над столом, крохотные рюмочки наполнились золотистым напитком, и произнес тост:

– За ваши выдающиеся успехи, Каймадо-сан, во имя величия Ямато!

Похвала тронула резидента, его глаза повлажнели, и он дрогнувшим голосом произнес:

– Благодарю, господин генерал! Моя жизнь принадлежит Великой Японии и ее Божественному императору!

– Жизнь каждого из нас принадлежит им! – поддержал его Янагита и, пододвинув к нему блюдо с дымящимися геза-пельменями из молодой перченой свинины и гохан – острый соус, рекомендовал: – Начните с них, готовил наш лучший повар, их вкус напомнит вам о далекой родине.

Каймадо благодарно кивнул. Какое-то время в комнате слышалось лишь легкое постукивание деревянных палочек хаши и звон посуды. Резидент, после опостылевших русской картошки и капусты, позволил разгуляться своему желудку. Янагита не спешил переходить к деловой части встречи, дал ему насладиться изысками японской кухни и начал издалека:

– Как поживают большевики?

Каймадо не спешил с ответом, опустил чашку с чаем на стол, и с легкой иронией произнес:

– Живут как графины, господин генерал.

– В каком смысле?

– В том, что, как говорят сами русские: знаю, что рано или поздно возьмут за горло, вопрос только в том, кто и когда?

– Ха-ха! – раздался дружный смех, и, когда он стих, Янагита заявил: – Значит, будем брать русских за горло! И в этом мы рассчитываем на вашу помощь, Каймадо-сан.

– Я готов сделать все, что в моих силах, чтобы выполнить задание, господин генерал! – заверил он.

– В этом у меня нет ни малейших сомнений, Каймадо-сан. Вопрос в том, насколько возможности резидентуры могут быть задействованы в решении одной очень важной задачи, – Янагита не стал до конца раскрывать главной цели операции «Охота на «Медведя».

– Что требуется от меня? – уточнил Каймадо.

– Принять боевую группу, обеспечить ее легализацию и дальнейшее продвижение вглубь России.

– Ее состав будет смешанным или однородным?

– Скорее всего, однородным, из русских.

– Это упрощает задачу. Сколько их?

– Группа большая, порядка 20 человек, все с оружием.

– Со специальным, – уточнил Угаки.

– Нельзя исключать того, что кто-то мог засветиться перед НКВД при налетах на большевистские заставы, – был до конца откровенен Такеока.

– Мы, конечно, постараемся такого не допустить, – поспешил сгладить остроту этой проблемы Янагита.

Лицо Каймадо помрачнело, он тяжело вздохнул и с горечью признал:

– К сожалению, господа, я вряд ли смогу выполнить ваше задание. Поймите меня правильно, если бы речь шла о трех-четырех, но двадцать человек – это за гранью возможного.

Янагита и Такеока не могли скрыть своего разочарования, оно читалось в их глазах. В комнате воцарилось тягостное молчание. Но Угаки не собирался отступать. Гибкий ум разведчика искал выход из положения и, кажется, нашел. Он видел его в том, чтобы разделить группу Люшкова и по разным маршрутам направить к цели. Первым шагом в ее достижении стала бы отправка в Мацесту передовой разведгруппы. Успешная ее легализация открывала бы путь для остальных.

– То есть проводку трех-четырех человек вы гарантируете, уважаемый Каймадо-сан? – уточнил Угаки.

На каменном лице резидента появилось подобие улыбки, и он с легкой иронией заметил:

– Гарантии, уважаемый Угаки-сан, как известно, дает только Господь. Я всего лишь грешный человек.

– Ну уж нет, уважаемый Каймадо-сан, – возразил Янагита и польстил: – Пятнадцать лет нелегальной работы в пасти большевистского дракона, такое простому смертному не под силу.

– Господин генерал, я благодарен за столь лестную оценку, но я не всесилен.

– А если группа будет 5–7 человек, это как вам, по силам? – вернулся к своему вопросу Угаки.

– Да, но здесь важно, под какой крышей она будет работать.

– Согласен, а под какой лучше?

– Если я правильно понял, после прохода группы через окно на границе и легализации, она двинется вглубь России?

– Да, в европейскую часть, – подтвердил Янагита.

– В таком случае я бы рекомендовал крышу железнодорожника. Одна из немногих профессий, которая вызовет меньше подозрений у НКВД.

– Мы учтем ваше мнение при отработке легенды прикрытия.

– И еще, господин генерал, среди железнодорожников самая подходящая категория – это инспектор-ревизор. Она дает широкие возможности для маневра агенту.

– Спасибо, учтем и это, – поблагодарил Янагита и сменил тему беседы: – Если не возражаете, то перейдем к операциям военной разведки русских в Маньчжурии.

– Да, пожалуйста, – охотно согласился Каймадо.

– Нас в первую очередь интересуют ее агенты в штабе и частях Квантунской армии. Вам что-нибудь о них известно? – напомнил о себе Такеока.

– К сожалению, господин полковник, я могу только предполагать, – посетовал Каймадо. – Начальник разведотдела майор Казаков, у которого я нахожусь на связи, лишнего не скажет.

– Понимаю, но даже ваши предположения, предположения профессионала, очень важны. Они позволял нам выйти на след советских агентов.

– Я к вашим услугам, господин Такеока.

– Тогда у меня есть к вам предложение, как, используя вашу связь с Казаковым, подсветить его агентов в штабе Квантунской армии. Надеюсь, вы не откажете.

– Все, что в моих силах, – согласился Каймадо, и они перешли к обсуждению комбинации, задуманной Такеока.

Совещание и ужин у генерала Янагиты затянулись допоздна. В гостиницу Каймадо возвратился далеко за полночь и уже на следующий день в сопровождении майора Дейсана и капитана Кокисана выехал к маньчжурско-советской границе.

За окнами вагона тянулись пустынные поля, с почерневшими от дождей скирдами соломы, потрепанные ветрами редкие перелески и расквашенные распутицей сельские дороги. Унылый осенний пейзаж навевал на Каймадо тоску и в глубине души будил тревогу. Через сутки ему предстояло нелегально перейти границу, вернуться в Хабаровск и к жизни, где самым непостижимым образом переплелись настоящие и вымышленные судьбы самурая Каймадо и коммуниста Пака, советского агента Ситрова. За 17 лет двойной, тройной жизни он уже не мог понять кто он – Каймадо или Де До Сун, Пак или Ситров. Одно он знал твердо – дух Великого Самурая и на этот раз поможет ему преодолеть все трудности и выполнить задание Божественного императора.

Не сомневались в Каймадо и Угаки с Такеока. Теперь, когда канал вывода боевиков в СССР находился в надежных руках, они сосредоточили свое внимание на их подготовке. К тому времени с помощью Дулепова и Ясновского состав группы окончательно определился, и пришло время для тренировок, но их тормозило отсутствие базы подготовки. Бюрократическая волокита с армейским командованием и сверхсекретность работ, на которой настаивала контрразведка, вызвали задержку в строительстве макета мацестинской водолечебницы – особого объекта «Z».

Угаки надоело ждать, когда, наконец, строители от слов перейдут к делу, и решил своими глазами посмотреть на то, как идут работы. Вместе с собой он взял Люшкова и Такеока. С того дня, когда он последний раз был на стройке, там мало что изменилось. Высокий глухой забор появился на месте пустыря. Поверх его тянулась колючая проволока, а по углам высились сторожевые вышки. Охрану несли японские часовые. На въезде, у ворот, дорогу машине преградил шлагбаум. Из будки вышел контролер, на него не произвели впечатления ни номера машины, ни важные чины, и он потребовал документы. Это служило некоторым утешением для Угаки – режим безопасности на объекте «Z» находился на высоте. После проверки документов они въехали на территорию, и перед их глазами предстала картина из эпохи египетского фараона Хеопса.

В воздухе стояли дробный стук молотков и пронзительный визг пил. В него вплетались окрики надсмотрщиков и свист плетей. Под их ударами ветхое дабу разлеталось в клочья и в прорехах проглядывало посиневшее, изможденное тело. Человеческий муравейник из корейцев и китайцев, облепив строительные леса, строил макет мацестинской водолечебницы. Непосвященному она могла напоминать останки гигантского осьминога.

Угаки, Такеока и Люшков вышли из машины и утонули в грязи. Чертыхаясь, они перебрались на дорожку, вымощенную досками и ведущую к домику начальника строительства. Из него выскочил миниатюрный, состоящий из округлостей капитан инженерной службы Квантунской армии Кисисабуро Того и колобком подкатился к ним. Обменявшись приветствиями, они поднялись на смотровую площадку. С нее открывалась общая панорама строительства. Угаки прошелся по ней придирчивым взглядом, на его лице появилась недовольная гримаса, и он не удержался от упрека:

– Капитан, с такими темпами не только до конца месяца, но и до конца года не успеем.

Того развел руками и посетовал:

– Уважаемый Угаки-сан, я делаю все, что в моих силах, но не могу заставить рабочих сделать больше того, что они выполняют.

– Капитан, вам что, жалко этих скотов?! – возмутился Такеока.

– Нет, но они дохнут как мухи. Каждый день идет под списание по две-три единицы.

– Пусть подохнут хоть все! Это не причина, чтобы срывать сроки строительства! – отрезал Угаки.

– Господин майор, я делаю все, что в моих силах. Но…

– Никаких но, капитан! Вы что, не понимаете, если задача особой государственной важности будет сорвана, вам не сносить головы?

Того съежился и стал походить на спущенный мяч. Его растерянный взгляд метался между Такеока и Люшковым и, не найдя в их глазах сочувствия, он потеряно залепетал:

– Господа, господа, вы меня не так поняли.

– А нам нечего понимать! С вами, капитан, или без вас, объект будет построен! – пригрозил Угаки.

– Я все, все выполню, господин майор. Но не все зависит от меня, есть объективные причины задержки строительства.

– И какие же?

– Сложная конструкция и… природа.

– Какая еще природа?! Ты что несешь, капитан?! – прорычал Такеока.

– Видите ли, господин полковник, световой день быстро сокращается и потому…

– Что?! У тебя, что эти скоты спят по ночам?!

– Нет, нет! Но сейчас, когда земляные работы закончились, и началась сборка конструкции, выполнять ее в темноте невозможно. Вдруг произойдет сбой и тогда…

– Капитан, ты инженер или кто?! Ты у меня вместе с этими скотами здесь в грязи подохнешь! – обрушился на него гнев Угаки.

Того мычал что-то нечленораздельное, а в его выкатившихся из орбит глаз застыли животный страх и ужас. Люшкова и до этого был невысокого мнения о японцах, а теперь в лице капитана еще раз убедился: если остальные люди произошли от обезьяны, то Того произошел от коровы. Бросив на него презрительный взгляд, Люшков язвительно заметил:

– А башка у тебя на что, капитан? Поставь прожекторы и работай.

– Действительно, что мешает? – поддержал его Такеока.

Того растеряно хлопал глазами и не мог понять, о чем его спрашивают.

– Так, что мешает, капитан? – допытывался Такеока.

– А как же секретность? – промямлил Того.

– Чего?!

– Так вы же, господин полковник, сами предупреждали: повсюду агенты большевиков, а прожектора могут привлечь их внимание.

– Сабуро, а он прав, – согласился с доводами капитана Угаки.

– Прав, не прав, от этого не легче. Где выход? Где?! – терзался Такеока.

– Будем искать! – буркнул Угаки.

Он и только он отвечал перед руководством военной разведки за успех операции «Охота на «Медведя». Срыв сроков строительства не только отодвигал ее на неопределенный срок и фактически ставил под удар. Вождь большевиков – Сталин – не менял своих привычек, а значит, все их с Люшковым расчеты ничего не стоили. Предложение поставить прожектора и продолжать работы ночью тоже не являлось выходом из положения. Они действительно могли привлечь внимание вездесущих советских агентов к особому объекту «Z». Угаки мучительно искал выход и с тоской смотрел как рабочие, подобно муравьям, тащили на веревках деревянный каркас. Туда же были обращены взгляды Такеока и Люшкова.

– Ползают, как дохлые мухи! Плетюганов им надо всыпать, может, тогда зашевелятся! – зло бросил Люшков.

Надсмотрщики будто услышали его и принялись стегать плетьми несчастных корейцев и китайцев. Со строительной площадки донеслись стоны и ругань. Деревянный каркас вырвался из ослабевших рук, рухнул на землю и рассыпался.

– Вот так с ними и работать, – пробормотал Того.

– М-да, с такими темпами до конца света не закончить, – констатировал Люшков.

– Господа, я, кажется, нашел выход, – неуверенно произнес Того и пояснил: – А что, если часть элементов макета изготовлять на фабрике, потом завозить сюда и монтировать!

– Интересная мысль! – ухватился за нее Угаки.

– Но опасная! – предостерег Такеока.

– И в чем ее опасность, Сабуро?

– В том, Хироси, что необычный вид конструкции привлечет внимание подпольщиков и советских агентов. Так мы можем расшифровать объект, а с ним и саму операцию.

– М-да, тоже не выход, – признал Угаки, и его лицо снова помрачнело.

– Ну почему не выход! – возразил Люшков и предложил: – А если изготовление узлов разнести по разным мастерским Харбина?

– А что, господа, это интересно! – поддержал его Такеока.

– Согласен, – присоединился к ним Угаки и выставил условие: – Прежде чем начать работы, необходимо установить сколько таких мастерских и чем в них дышат.

– Это займет не больше недели, – предположил Люшков.

– Даже меньше, если подключить нашу контрразведку, – подтвердил Такеока и обратился к Того. – Капитан, а что ты делаешь с теми, кто не способен работать?

– Мертвых хороним, а больных и травмированных возвращаем в основной лагерь!

– Не пойдет! – отрезал Такеока. – Они подлежат ликвидации на месте! За эти ворота живым никто не должен выйти!

– Как?! – воскликнул Того, и его лицо покрыла мертвенная бледность.

Такеока переглянулся с Угаки и с усмешкой сказал:

– Тебе, капитан, это не грозит.

Того нервно сглотнул и испуганно захлопал глазами. Угаки рассмеялся и, потрепав его по плечу, заметил:

– Не бойся, капитан, наш друг Сабуро большой шутник.

Такеока хмыкнул и многозначительно произнес:

– Да, капитан, посмеемся вместе, если вовремя закончишь работы.

– Я, я… – пытался что-то сказать Того.

Но его уже никто не слушал. Угаки, вслед за ним Такеока и Люшков спустились со смотровой площадки и направились к машине.

– Сабуро, с этой размазней надо что-то делать, – на ходу бросил Угаки.

– Да, – согласился Такеока и заверил: – В ближайшие дни найду ему замену.

– Все, едем. Здесь смотреть больше нечего. Надеюсь, генерал Янагита на месте.

– Да, он ждет нашего доклада, – подтвердил Такеока.

Не удостоив своим вниманием потерянно топтавшегося в грязи капитана Того, они сели в машину и выехали в Харбин. Генерал Янагита находился в своем кабинете и, отложив все дела, принял их незамедлительно. Угаки, не задерживая его внимания на частностях, доложил о ходе и проблемах в подготовке операции «Охота на «Медведя». Выступивший вслед за ним Такеока основной акцент сделал на мероприятиях по контрразведывательной защите замысла операции и внедрении легенды ее прикрытия. Последним предоставили слово Люшкову. Тот был краток: сообщил о завершении работы по подбору кандидатов в группу боевиков и в заключение предложил перед их переброской в СССР провести проверку надежности в боевых условиях. Янигата принял предложение и снова возвратился к самому больному вопросу – вводу в строй объекта «Z» и сохранению втайне его предназначения.

Замена капитана Того на более энергичного и деятельного не решала проблемы, свои права диктовала непогода. Выход из положения Янагита видел в том, чтобы общую группу разбить на пятерки и начать с ними индивидуальную работу на загородных базах японской военной миссии и контрразведки Дулепова. Угаки поддержал генерала и пошел дальше, предложил определиться с составом передовой разведывательной группы и после завершения ее подготовки перебросить в СССР под Мацесту. Янагита согласился и утвердил дополнение к плану операции «Охота на «Медведя».

С того дня Угаки, Такеока и Люшков приступили к его выполнению. На объекте «Z» еще продолжались работы, а передовая группа разведки под командованием ротмистра Бердника завершила подготовку к выполнению задания. Последнее слово оставалось за погодой. Угаки и Люшков ждали, когда встанет Амур. А она продолжала капризничать, заморозки сменялись слякотью и только в конце первой декады ударили морозы. 12 декабря реку сковал лед. В ночь на 13-е группа Бердника благополучно переправились на советский берег, где ее встретил резидент Каймадо. 14 декабря в японскую военную миссию в Харбине поступила радиограмма. В ней Каймадо сообщал об успешной легализации группы и ее выходе на маршрут. Позже, 16 декабря на связь вышел сам Бердник и доложил: «…Нахожусь в Новосибирске, для зашифровки сменил документы прикрытия и совершил пересадку». После этого связь с ним прервалась.

В штабе операции «Охота на «Медведя» воцарилось уныние. Угаки и Люшкова терзались тем, что Бердник мог рассказать чекистам, если живым попал в их руки. Слабым утешением им служило то, что он и остальные участники группы не знали о конечной цели и месте проведения операции. Страхуясь от провала, Угаки и Люшков ограничились только тем, что поставили группе Бердника задачу: добраться до портового города Туапсе, там осесть и заняться сбором информации о перемещении военных и специальных грузов по железной дороге и через морской порт. Но даже это могло подсветить перед чекистами истинную цель операции «Охота на «Медведя».

Внеочередная радиограмма Каймадо развеяла опасения Янагиты, Угаки и Люшкова. В ней он сообщил о гибели Бердника и двух других боевиков в перестрелке с сотрудниками милиции на вокзале Новосибирска. После этого Угаки и Люшков с утроенной энергией принялись наверстывать упущенное, занялись доукомплектованием группы. Времени на проверку кандидатов не оставалось, и они обратились за помощью к Дулепову. Тот за несколько дней нашел им подходящую замену, за каждым из кандидатов был длинный послужной список преступлений, совершенных против советской власти. Ни Угаки, ни Люшкову и в голову не приходило, что среди них мог оказаться советский агент. Более того, они рассматривали Денди как потенциального руководителя одной из разведгрупп.

После беседы с Дулеповым, а потом Люшковым он не стал ждать установленного дня явки и инициативно, по способу срочной связи вышел на Дервиша. Тот назначил встречу на вечер на явочной квартире. Денди, как всегда, был точен и пришел минута в минуту. По его взволнованному лицу резидент догадался: произошло нечто чрезвычайное, и не ошибся. Забыв поздороваться, Денди с порога выпалил:

– Саныч, эти негодяи затевают серьезный теракт!

– Погоди, погоди, Николай Сергеевич, успокойся, садись, поужинаем, а затем поговорим, – предложил Дервиш.

– Не до ужина, Саныч! – отказался Денди и спросил: – Помнишь, ты ориентировал меня на поиск Люшкова?

– Да, и что?

– Так вот, утром я говорил с ним, как сейчас с тобой.

– Да ты что?! – не мог поверить своим ушам Дервиш.

– И, думаешь, где?

– Давай, давай выкладывай!

– В кабинете Дулепова.

– У Дулепова?! – насторожился Дервиш. – А этой сволочи что от тебя надо?

– Сначала он и Люшков несли всякую хрень, ту, что пишут в «Новом пути». Потом вещали про последние дни большевиков и закончили тем, что предложили мне вступить в ряды борцов с ними.

– Вступить? Так ты и так в тех рядах ил и у них сомнения? – в голосе Дервиша зазвучала тревога.

– Если бы сомневались, то не пригласили бы, тут дело в другом.

– Николай Сергеевич, не томи, что предложили?

– Как сказал Люшков – избавить Россию от сатаны.

– Чего, чего? Какого еще сатаны?

– Люшков не назвал, но, похоже, они собираются ликвидировать кого-то из советских вождей.

– Ликвидировать? С чего ты взял?

– За участие в теракте обещали 9 тысяч долларов.

– Ничего себе! – удивился Дервиш, в следующее мгновение на его лице сменилась целая гамма чувства. Страшась поверить в свою догадку, он обронил: – Неужели, мерзавцы, нацелились на товарища Сталина? Нет, такого не может быть! У Дулепова на это мозгов не хватит!

– У него нет, а у Люшкова вполне, если до генерала дослужился, то башка варит!

– Так ты согласился?

– Нет, конечно, – после затянувшейся паузы ответил Денди, а в его глазах заскакали лукавые чертики.

Дервиш не заметил их и с горечью обронил:

– А жаль, очень жаль.

– Да погоди жалеть, Саныч. Я же не попка постовая, а какой-никакой начальник, поэтому поторговался.

Дервиш просветлел лицом и не мог сдержать радости.

– Ай да молодец, Николай Сергеевич!

– И торговался не зря, сверху они положили еще тысячу долларов, – не без гордости сообщил Денди.

– Отличная зашифровка!

– Так, что, Саныч, все идет как надо. Завтра в спецлагере начинается подготовка.

– Где он находится?

– Под Харбином, больше Люшков ничего не сказал.

– На сколько недель рассчитана подготовка?

– Не знаю.

– Возможность выбраться в город будет?

– Люшков обещал раз в неделю отпускать домой.

– Будет отпускать или не будет, а способ связи надо искать.

– Я уже над этим думал.

– Молодец! А пока, Николай Сергеевич, постарайся собрать информацию о лагере, составе группы террористов и на кого конкретно нацелился Люшков.

– Сделаю все, что смогу! – заверил Денди.

– Вот и договорились, – завершил явку Дервиш.

После такого сообщения Денди ему стало не до ужина. Оно не походило на информационную наживку, подброшенную японской спецслужбой и рассчитанную на то, чтобы на нее клюнула резидентура. Подтверждение тому он получил на явке с агентом Сая. Тот раскрыл имя того, кто стоял за спиной Люшкова, им оказался сотрудник военной разведки майор Хироси Угаки. Но это было еще не все, Сая указал место, где располагался лагерь, – южный пригород Харбина. Получив такую информационную бомбу, Дервиш немедленно доложил в Москву.

Глава 5

«Дервиш – Центру.

№ 3183

28.11.38 г.

По перепроверенным оперативным данным, японская военщина и контрреволюционная белогвардейщина, потерпев сокрушительное поражение в боях с Красной армией у озера Хасан, не отказались от своих враждебных замыслов. По информации наших источников Сая и Денди, военной разведкой – 2-м отделом штаба Квантунской армии, жандармским управлением и белогвардейской контрразведкой полковника Дулепова разработан план террористического акт против Вождя мирового пролетариата и руководителя Советского государства товарища Сталина. Активную роль в нем играет предатель – бывший начальник УНКВД по Дальневосточному краю Генрих Люшков.

В настоящее время контрразведкой Дулепова ведется подбор участников в состав террористической группы. Одновременно в пригороде Харбина, в обстановке строжайшей секретности ведется строительство макета объекта, на котором планируется совершение теракта. Саю и Денди поручено получить схему объекта, собрать данные на террористов, а также установить сроки и место проведения теракта».

Информация, поступившая на Лубянку от Дервиша, не имела цены и требовала незамедлительных решений. Их пришлось принимать новому главе НКВД – Лаврентию Берии. Его предшественник – «верный, железный сталинский нарком» – Николай Ежов на поверку оказался не таким уж верным и не таким уж железным. 25 ноября 1938 года он был перемещен на должность наркома водного транспорта СССР. На свободе Ежову оставалось «плавать» всего пять месяцев. Сталин раскладывал очередной кадровый пасьянс, и искал место для бывшего главы НКВД в новом антисоветском заговоре.

Сменщик Ежова – земляк Вождя, Лаврентий Берия, – заступив на пост, принялся энергично разбирать чудовищные завалы из липовых, шитых белыми нитками дел на «шпионов, террористов, вредителей и прочего антисоветского элемента», состряпанных Ежовым и его подручными. После пересмотра следственных материалов специальной комиссий при наркоме НКВД, из тюрем и лагерей вышли на свободу около 200 000 оклеветанных и ошельмованных, в том числе чудом выжившие сотрудники госбезопасности. Но это произошло позже в первой половине 1939 года. А в те последние ноябрьские дни 1938 года Берию больше всего занимала смертельная угроза жизни Вождя, исходившей от японской спецслужбы. Был выходной день, но он не стал медлить с докладом и обратился к Сталину с просьбой о личной встрече.

Вождь отдыхал на Ближней даче, в Кунцево, однако, согласился принять. Это был первый для Берии официальный прием в качестве наркома и на него он отправлялся не с пустыми руками, а с настоящей информационной бомбой. Вождю угрожала не жалкая кучка ренегатов, боявшихся собственной тени и сбежавших от безжалостного меча НКВД в Париж, не троцкисты, превращавшиеся в лагерную пыль, ни, тем более, доморощенные террористы, сотнями плодившиеся в воспаленном воображении Ежова. Угроза исходила от разведки могущественного государства – Японии.

Закончив разговор со Сталиным, Берия опустил телефонную трубку на аппарат и несколько секунд оставался недвижим. Вопрос Вождя: «Лаврентий, ты, что собрался испортить мне аппетит?» – породил смятение в душе Берии. Он клял себя за то, что не вовремя высунулся с докладом, с тяжелым сердцем сложил в портфель донесение харбинской резидентуры, подумав, добавил к нему сообщения резидентов из Берлина, Лондона и Женевы; они содержали ценную информацию об обстановке в Западной Европе после оккупации Чехословакии войсками вермахта, а также ходатайство о реабилитации группы бывших сотрудников разведки и выехал на Ближнюю дачу.

Под стать настроению была и погода, она окончательно испортилась. Промозглая осень никак не хотела сдавать свои права зиме, она не торопилась с приходом и примерялась легкими ночным заморозками. Моросивший с утра дождь сменился снежной крупой. Она дробно молотила по машине и горохом рассыпалась по обледеневшему шоссе. Водитель, чертыхаясь, вынужден был снижать скорость на поворотах. Берия не обращал внимания на непогоду и ломал голову над тем, с чего начать доклад, чтобы снова не попасть впросак, и остановился на донесениях европейских резидентур. Реакция Сталина на них была предсказуема, а дальше он решил действовать по ситуации.

Скрип тормозов заставил Берию встрепенуться. Впереди возникла зеленая стена из металлического забора. Створки ворот медленно раздвинулись, в проеме возникли двое с автоматами наперевес. Проверив документы, они пропустили машину внутрь. Водитель проехал к парадному подъезду Ближней дачи и остановился. Берия распахнул дверцу и, как пловец перед прыжком в воду, глубоко вдохнув, ступил на ступеньку крыльца. Навстречу ему вышел начальник личной охраны Сталина – Николай Власик. На его открытом лице гуляла добродушная улыбка. Берия приободрился, обменявшись с ним коротким рукопожатием, поинтересовался:

– Как настроение у Иосифа Виссарионовича?

– Хорошее, Лаврентий Павлович.

– Он один?

– Да, ждет вас и распорядился приготовить завтрак на двоих.

Это служило хорошим знаком и добавило уверенности Берии. В приемную он вошел твердым шагом, сдал дежурному пистолет и осторожно приоткрыл дверь в гостиную-столовую. Сталин занимал место за столом и читал газету, увидев Берию, отложил ее в сторону и энергично махнул рукой.

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович! – повеселевшим голосом произнес нарком.

– Здравствуй, Лаврентий, – ответил Сталин, поднялся из-за стола, прошел навстречу и, пожав руку, добродушно произнес: – Ты вовремя, составь компанию.

– Спасибо, товарищ Сталин, я сыт, – вежливо отказался Берия.

– Но я-то голодный, а сытый голодного не разумеет.

Помявшись, Берия занял место за столом. Официантка подала ему блюда: омлет и поджаренные тосты. Сталин потянулся к глиняному кувшину с вином, похлопал по пузатому боку, и в его голосе зазвучали теплые нотки:

– Спасибо землякам, не забывают. Прислали посылку: вино с первого урожая и мандарины с первого сбора.

Разлив вино по бокалам, он предложил тост:

– За землю, которая дает крепость этому вину, а нам силу!

Берия присоединился к нему. Выпив, они закусили. Сталин снова наполнил бокалы. И здесь Берия осмелился взять на себя инициативу, встал и, прокашлявшись, попросил разрешения:

– Иосиф Виссарионович, позвольте поднять тост?

– Тост?

– Да! За великого сына Грузии…

– Погоди, погоди, Лаврентий! – остановил его Сталин, в его усах зазмеилась ухмылка и с сарказмом заметил: – Ты совершаешь ошибку.

– Я? Ошибку?! – Берия изменился в лице и осипшим голосом спросил: – Какую, товарищ Сталин?

– Большую.

– Извините, я же от чистого сердца. Я…

– Э-э, Лаврентий, скоро на пятый десяток пойдешь, а простой вещи не понимаешь: надо пить не за начальника, а вместе с начальником. Так что тебе повезло.

На лице Берии за одно мгновение сменилась целая гамма чувств. Он с трудом вымучил из себя улыбку. Сталин хмыкнул и, выпив вино, принялся за омлет. Берия вяло грыз тост и гадал, что последует дальше. За столом на несколько минут воцарилось молчание. Покончив с омлетом, Сталин запил его минеральной водой «Лагидзе», которую ему доставляли из Грузии, вытер губы салфеткой и затем спросил:

– Так о какой важной информации ты хотел сообщить?

– Она отражает позицию Лондона, Парижа и Берлина после оккупации фашистами Чехословакии. Из нее следует, что Гитлер на этом не успокоится, а Чемберлен и дальше будет ему потакать, – пояснил Берия, открыл портфель и зашуршал документами.

– Успокоится? Как же! – с ожесточением произнес Сталин. – Что Гитлер, что Чемберлен – одним миром мазаны! Международный империализм намерен использовать Гитлера как таран, чтобы сокрушить СССР, но у него ничего не выйдет.

– Один раз, в 1918 году, они уже пробовали и получили по зубам от советской власти, – поддакнул Берия.

– Да, получили, но не успокоились. Англичане и американцы – эти повивальные бабки фашизма – спят и видят, чтобы похоронить СССР! Еще не успела земля осесть на могилах жертв Первой мировой войны, а чернила – высохнуть под Версальским договором, как они начали готовить новый поход против нас. В 1924 году предоставили Германии кредит на 24 миллиарда марок!

– А сегодня, по данным наших резидентур, только из одной Америки в Германии работает свыше 60 компаний. Их участие позволило ей выйти на первое место в мире по темпам развития производства. По ряду вооружений их выпуск, по сравнению с 1933 годом, когда фашисты пришли к власти, вырос в 6 раз.

– В своей ненависти к нам, империалисты Запада, натравливая на нас Гитлера, не ведают того, что бешеный пес, сорвавшись с цепи, больнее всего кусает хозяина.

– Уже укусил Австрию и Чехословакию.

– Э-э, это еще цветочки, ягодки все впереди – большая война в Европе.

– И, похоже, ее не остановить.

– А шанс был, 17 марта, когда мы предложили Англии и Франции заключить тройственный союз, чтобы задушить фашизм в зародыше. Но сговор Чемберлена с Гитлером в Мюнхене окончательно похоронил его.

– Неужели Чемберлен, не понимает, что подачки в виде Австрии и Чехословакии не остановят Гитлера. Завтра он может наброситься на Англию.

– Сто раз был прав Ленин, когда говорил: капиталисты готовы продать нам веревку, на которой мы их повесим. Сегодня они продали ее Гитлеру. А он, почувствовав запах большой крови, уже не остановится, – заключил Сталин.

– Ваш вывод, Иосиф Виссарионович, подтверждают разведдонесения наших резидентур в Западной Европе, – заметил Берия и, посчитав, что наступил подходящий момент для того, ради чего он попросил о приеме, открыл замки на портфеле и положил на стол сообщения резидентов.

Сталин, вооружившись красным карандашом, склонился над ними, наиболее важные места подчеркивал и делал пометки на полях. Берия не спускал с него глаз и пытался по лицу угадать реакцию, но оно было непроницаемо. Дочитав до конца последнее донесение – лондонской ризидентуры, Сталин поднял голову, пытливо посмотрел на Берию, тот невольно подтянулся и спросил:

– Серьезная информация и вовремя поступила, но, я так понимаю, ты, Лаврентий, не только с этим приехал?

– Совершенно верно, Иосиф Виссарионович, вы как в воду смотрите, – подтвердил Берия.

– Нет, Лаврентий, гораздо глубже. Что еще у тебя?

– Из харбинской резидентуры поступили очень тревожные данные. Они… – Берия, старательно подбирая слова, решился сказать: – Они имеют самое прямое отношение к вам, товарищ Сталин.

– Да?! И какое же?

– После провала военной авантюры под Хасаном японцы в сговоре с белогвардейском отребьем готовят на вас покушение.

– Покушение! Отребье! Лаврентий, ты не с того начинаешь службу в новой должности! – раздражено бросил Сталина. – Мне хватило одного Ежова. Тому повсюду мерещились террористы и заговорщики.

Лицо наркома пошло красными пятнами, пенсне сползло на кончик носа, но он все-таки заявил:

– Товарищ Сталин, теракт – это не плод моего воображения! За его подготовкой стоит изменник Люшков.

– Люшков?!

– Да, информация достоверная.

– Вот же, мерзавец, все ему неймется! Когда же вы, наконец, придавите эту гадину?!

– На этот раз негодяй не уйдет от расплаты. Харбинская резидентура в ближайшее время будет усилена опытными сотрудниками и они доведут дело до конца, – оправдывался Берия.

– Меры? Усилены? А что толку? Он как гадил, так и продолжает гадить!

– Товарищ Сталин, теперь появилась реальная возможность не только покончить с Люшковым, но и сковать враждебную деятельность японцев, если вы, конечно, позволите НКВД… – Берия замялся.

– Использовать меня в игре, – понял с полуслова Сталин.

– Нет, что вы, товарищ Сталин! Какие могут быть тут игры!

– Лаврентий, игра стоит свеч, если противник играет по твоим правилам.

– А он будет играть по ним!

– Откуда такая уверенность?

– В составе группы террористов находится опытный агент харбинской резидентуры.

– Опытный, говоришь? – повторил Сталин и задумался.

Прошла секунда, другая. Пауза затягивалась. Берия с нетерпением ждал ответа и не спускал глаз с Вождя. А тот не замечал ни наркома, ни документов и находился во власти воспоминаний. Его лицо просветлело, и в глазах заплясали лукавые чертики. В нем проснулся, казалось бы, оставшийся навсегда в прошлом дерзкий абрек «Коба». Его эксы в начале века на пароходе «Цесаревич Георгий», в тифлисском, батумском банках потрясали весь Кавказ и были не проходящей головной болью для полиции, а в народной молве обрастали легендами и мифами. Тепло воспоминаний согрело Сталина, и на щеках проступил легкий румянец. Подмигнув Берии, он объявил:

– А что, Лаврентий, я не прочь тряхнуть стариной! Может получиться очень даже занятная игра! Риск, как говорится, благородное дело!

– Товарищ Сталин, риск будет полностью исключен! – поклялся Берия и, помявшись, уточнил: – Если вы, конечно, разрешите использовать двойника.

– Двойника? – в глазах Вождя промелькнула тень, а в голосе появился холодок. – Лаврентий, а ты с двойником ничего не напутаешь?

Берия изменился в лице. Сталин похлопал его по плечу и с усмешкой произнес:

– Шутка, Лаврентий.

Но его глаза говорили другое. Берия поежился и заверил:

– Товарищ Сталин, я понимаю всю ответственность, лежащую на мне. Каждый шаг в операции будет согласован с вами.

– Хорошо, Лаврентий, я тебе верю. Но, как говорил Железный Феликс, верю, но проверю. Иди, работай!

– Есть, – принял к исполнению Берия и направился к двери.

Сталин, проводив его долгим взглядом, подумал: «Кажется, с хитроумным менгрелом я не ошибся. Ты не чета слюнтяю Ягоде и костолому Ежову. Ты и черта объегоришь, но не меня. Хватка у тебя бульдожья, да и умом Бог не обидел. Вот только где ты его набрался? В глухом горном абхазском селе? Но как?» – задался он этими вопросами и обратился к справке, подготовленной Поскребышевым на новоиспеченного наркома НКВД…

17 марта 1899 года в отдаленном горном селе Мерхеули Сухумского округа Кутаисской губернии, в крестьянской семье переселенцев из Менгрелии – Павла Берии и Марты Джакелии, родился мальчик. Родители назвали его Лаврентием – «увенчанный лаврами». Назвав его так, они и не предполагали, какого рода лавры увенчают их сына. Тем более они не могли знать, сколь яркое и неоднозначное будущее ждет кроху – будущее Генерального комиссара государственной безопасности, маршала Советского Союза, Героя Социалистического Труда, «отца» советской ядерной бомбы и организатора одной из самых эффективных спецслужб мира.

С рождением Лаврика казалось, что для семьи Берии все несчастья остались позади. Их дом нельзя было назвать полной чашей, но и нищета не смотрела на гостя со всех углов. Щедрая абхазская земля дала им не только кров, но и надежду на лучшее будущее. Но это только казалось, над семьей словно довлел злой рок. Первый муж Марты рано ушел из жизни, и она осталась одна с тремя детьми на руках. Спас их от беспросветной нужды ее брат, взявший ребят на воспитание в свою семью. Второй брак Марты с Павлом Берией также оказался неудачным. В двухлетнем возрасте от оспы скончался первенец, а дочь после тяжелой болезни потеряла слух и речь. Из всех Берия только к Лаврентию судьба проявила благосклонность, наделив его любознательным умом, крепкой памятью и отменным здоровьем.

Умная, волевая Марта оценила способности сына как дар Божий и жертвовала всем ради того, чтобы вывести его в люди. Мир оказался не без добрых людей, ей помогали односельчане – кто деньгами, кто продуктами. Юный Лаврентий не разочаровал ни мать, ни друзей семьи, в 1906 году без труда поступил в сухумское высшее начальное училище и в 1915 году закончил его с отличием. В свои неполные 16 лет он обнаружил способности к рисованию, математике, проявил твердый характер и, что было удивительно для сельского паренька, тонкий вкус.

Будучи еще подростком, Берия понял, что трудом праведным не нажить палат каменных, тем более, не сделать быстрой и блестящей карьеры. Амбиции подвигли его на смелый шаг. Провинциальный Сухум, где утро начиналось с чашки кофе, жаркий полдень проходил в ленивой дреме и бесцельном трепе все за той же чашкой кофе, а вечер завершался вальяжной прогулкой по приморской набережной, был не тем местом, где можно было добиться успеха. И тогда Лаврентий дерзнул отправиться в Баку. В те годы город представлял собой индустриальный и интеллектуальный центр всего Кавказа. В нем энергичные и хваткие быстро делали миллионные состояния и стремительно поднимались по карьерной лестнице.

По приезду в Баку Лаврентий поступил в среднее механико-строительное техническое училище и одновременно занимался подработкой. Смышленого юношу, в руках которого горело дело, подрядчики охотно брали в поднаем. Стремясь к успеху, Лаврентий не забывал про мать и сестру. Встав на ноги, он перевез их к себе. Казалось бы, перед семьей Берии открывались новые и обнадеживающие перспективы. Но их определяли не его деловая хватка, знания и природные способности, а обстоятельства, не подвластные воле человека. Некогда могущественная Российская империя доживала свои последние дни. Революционные идеи, будоражившие юные умы, завладели и Берией. Он сблизился с членами марксистского кружка, в марте 1917 года вступил в партию большевиков РСДРП(б) и принял активное участие в пропагандистской деятельности среди бакинских рабочих. Соратники по партии оценили не только его ораторские способности, но и скрупулезность – ему доверили кассу кружка.

В 1917 году революционные вихри смели старую – самодержавную, а затем и новую – власть Временного правительства сначала в Петербурге, а затем и в Баку. Мелкие хищники – десятки партий и мировые акулы – Германия, Англия и Турция повели войну не на жизнь, а на смерть за главное богатство Азербайджана – бакинскую нефть. О ее ожесточенности ежедневно говорили обезглавленные, изуродованные тела десятками, всплывавшие в водах Каспийского моря и ожесточенные ночные перестрелки. Большевики, оказавшись в меньшинстве, ушли в глубокое подполье. Лаврентий, смертельно рискуя, остался на легальном положении, и не просто остался, а по заданию партии внедрился во вражескую контрразведку. Проявив смелость и находчивость, он успешно справился с ним.

В 1920 году в Азербайджане установилась советская власть. Ее представитель на Кавказе – видный большевик Сергей Киров по достоинству оценил разведывательные способности молодого большевика Берии и решил использовать его для организации подпольной работы в Грузии. В апреле по нелегальному каналу Берия проник в Тифлис и занялся созданием большевистских подпольных структур. Меньшевистская контрразведка не дала ему развернуться; среди грузинских подпольщиков действовали ее провокаторы, Берию и ряд членов ЦК РСДРП(б) Грузии арестовали и выдворили за пределы республики. Но это не остановило его, в мае того же года он возобновил подпольно-разведывательную деятельность на ее территории, но снова был арестован и после короткой отсидки в камере смертников Кутаисской тюрьмы выслан в Азербайджан.

В Баку Берию ждала важная должность управляющего делами ЦК КП(б) Азербайджана. Занимаясь партийно-хозяйственными делами, он одновременно учился в бакинском политехническом институте. В апреле 1921 года по предложению Кирова Берия был направлен на службу в органы госбезопасности в качестве заместителя начальника секретно-оперативного отделения ЧК Азербайджана. Уже на первом году для молодого чекиста она могла закончиться плачевно, коллеги по работе обвинили его в превышении полномочий и фальсификации дел. На этот раз вмешательство другого влиятельного члена ЦК ВКП(б) Анастаса Микояна, спасло Берию от наказания. Более того, он получил высокое назначение, стал заместителем председателя ЧК Азербайджан, последующие десять лет прослужил в органах госбезопасности и сделал блестящую карьеру.

После назначения на должность заместителя председателя Закавказской ГПУ Берия без труда подмял под себя ее руководителя – Станислава Реденса. Тот часто заглядывал в стакан и не проходил мимо хорошенькой юбки. Но не это сгубило Реденса, а отсутствие умения колебаться с генеральной линией ЦК ВКП(б) и товарища Сталина, которого в избытке хватало у Берии. Заняв кресло председателя Закавказской ГПУ, он развернулся в полную силу и в короткие сроки выкорчевал последние остатки оппозиции. На Лубянке оценили его работу и ввели в состав коллегии ОГПУ СССР.

Однако одного этого Берии было уже мало. С непомерными амбициями и неукротимой энергией ему стало тесно в кресле главного чекиста Закавказья. Он стал поглядывать на место местного партийного вождя, но на то требовалась воля Сталина. Путь к нему Берия принялся искать через земляков: члена политбюро ЦК ВКП(б) Серго Орджоникидзе и главу совнаркома Республики Абхазии Нестора Лакобу, находившихся на короткой ноге с Вождем.

В 1929 году на озере Рица они подвели перспективного чекиста к Сталину. Но тот не воспринял их протеже. В широченных галифе, худой, нескладный, в пенсне, постоянно сползшем на кончик птичьего носа, Берия выглядел нелепо и не произвел впечатления. Казалось бы, он мог навсегда забыть о дальнейшей карьере, но помог случай. Любимец Вождя Лакоба насмерть разругался с 1-м секретарем Закавказского крайкома ВКП(б) Иваном Орахелашвили. И тогда, чтобы ослабить позиции Орахелашвили, он предпринял еще одну попытку через Сталина пропихнуть Берию на должность 2-го секретаря крайкома. На этот раз Лакоба зашел к Вождю с другой стороны. В октябре 1931 года, когда тот приехал на отдых в Абхазию и остановился на госдаче «Холодная речка», близь Гагры, он вместе с Ворошиловым отправился к нему в гости и прихватил с собой Берию.

На даче они появились перед завтраком и не с пустыми руками. Берия подсуетился и привез бочонок «Хванчкары» с виноградников родины вождя – Гори. На первых порах он не высовывался и скромно держался в тени Ворошилова и Лакобы. Те, предвкушая застолье, косились на чайный домик. Из него доносился звон посуды и голоса прислуги. На летней террасе пыхтел пузатый самовар, а в глубине комнаты тускло отсвечивал зеленым сукном и манил к себе великолепный бильярдный стол.

Ворошилов не утерпел и подтолкнул плечом Лакобу, тот тоже загорелся: оба были отменными игроками и не упускали возможности сразиться. Сталин не поддержал их предложения; отличная погода и благоухающий осенний сад не располагали к бильярду, и пригласил на летнюю террасу, чтобы полюбоваться восхитительной панорамой. Гости последовали за ним.

После ливневых дождей в Абхазии установились погожие дни. Непривычно изнурительная жара, стоявшая в сентябре, спала, воздух стал кристально чист и прозрачен. В сине-бирюзовой дымке причудливыми замками угадывались вершины Главного Кавказского хребта. Склоны гор полыхали багровым пожаром увядающей листвы. Привольно раскинувшаяся Бзыбская долина напоминала огромный персидский ковер, щедро усыпанный золотистым цветом созревающей хурмы и мандарин. Безмятежную гладь залива морщил неугомонный дежурный сторожевик.

Легкий ветерок доносил со стороны поселка запахи мамалыги, чурчхелы и копченого мяса. В верховьях речки монотонно скрипело мельничное колесо. Из глубины леса веселым звоном отзывалась пила. В ответ раскатистым эхом звучали удары топора. Все вокруг было исполнено покоя и неизъяснимой неги.

Сталин потер ладони и, бросив насмешливый взгляд на наглаженных и благоухающих одеколоном гостей, строго заметил:

– Ну, что, бездельники, как насчет того, чтобы поработать?

Лакоба и Ворошилов оборвали смех и переглянулись. Берия насторожился и нервно затеребил пояс.

– Коба, о чем ты? – спросил Ворошилов.

– Давайте уберем дикий кустарник, он мешает саду! – предложил Сталин.

Гости дружно поддержали его предложение. Охрана принесла метлы, топоры, грабли и садовые ножницы. Сталин взял ножницы и принялся срезать ветви дикого орешника. Его примеру последовали остальные. Ворошилов, как бывало в кавалерийской атаке, лихо рубил топором сучья, Нестор, как заправский дворник, подметал метлой дорожку к чайному домику.

Берии достались грабли. Работа у него не заладилась, зубья цеплялись за расщелины, корни выскальзывали из рук, это выводило его из себя. Рядом охранник лупил топором по узловатому корню кизила. Берия, не долго думая, отбросил грабли, отобрал у него топор и громко, так громко, чтобы слышали все, воскликнул:

– Мне под силу рубить под корень любой кустарник, на который укажет хозяин этого сада – Иосиф Виссарионович!

Топор со свистом опустился, и корень отлетел в сторону.

– Смотри, Лаврентий, между ног не зацепи, – поддел Ворошилов.

Берия хмыкнул и, опустив топор на плечо, с вызовом посмотрел на Сталина.

За последние годы так дерзко смотреть на него мало кто отважился. Берия серьезно рисковал, но, как расчетливый игрок, понимал: без риска добиться успеха в политике невозможно. Он впервые попал в ближний круг Вождя, и это произошло не в Кремле, где сотни партийных секретарей проходили безликой массой перед «живым богом», а на земле Кавказа. Где веками жили их предки, где родились и выросли они сами. Роднило их не только это, но и неуемная жажда власти.

В то октябрьское утро 1931 года бесстрастный объектив фотоаппарата запечатлел участников «субботника» на госдаче «Холодная речка»: Сталина, Ворошилова, Лакобу, Берию и двух сотрудников охраны. В руках Берии зловеще поблескивал огромный топор. Злой рой, властвовавший над его семьей, уже тогда предопределил ему роль всесоюзного палача и жертвы соперников во власти. Все это было еще впереди, а тогда за завтраком у Сталина в судьбе Берии произошел очередной важный поворот.

Не прошло и месяца после той знаменательной встречи, как 31 октября 1931 года Берия был избран 2-м секретарем Закавказского крайкома ВКП(б). Деловая хватка и организаторские способности, а также знание подноготной партийных коллег-конкурентов, полученное во время службы в органах госбезопасности, обеспечили ему быстрое продвижение к вершине власти. В октябре следующего года Берия стал полновластным хозяином в республике, занял пост 1-го секретаря. При нем в Грузии воцарилось политическое единодушие. Что касается экономики, то в этой области он проявил себя как деятельный и умелый организатор. За семь лет его руководства Грузией объем промышленного производства возрос в 10 раз по сравнению с 1913 годом, а сельского хозяйства – в 2,5 раза, появились новые, динамично развивающиеся отрасли: энергетика, курортная и другие.

В 1938 году в карьере Берии произошел очередной крутой поворот. 28 ноября он возвратился на службу в органы госбезопасности, но не по своей воле. Сталин раскладывал новый кадровый пасьянс и посчитал: пришло время менять караул в НКВД: убрать Ежова, сделавшего свое дело – устранившего политических конкурентов; тысячи невинных не шли в счет – лес рубят, щепки летят, и здесь потребовался Берия, чтобы обрубить ежовские хвосты. Один из них был связан с Люшковым. В сложившейся ситуации операция по его нейтрализации и срыву террористической акции японских спецслужб выходила на ведущее место в деятельности наркома.

После приема у Сталина он, возвратившись на Лубянку, распорядился никого к нему не пускать, отключил все телефоны и засел за изучение материалов на Люшкова. Из сотни разрозненных фактов, он пытался отыскать те, что складывались в логическую цепочку, которая бы открыла ему время и место, где предатель и японские спецслужбы намеривались осуществить свой дерзкий план – убить Сталина.

Время перевалило за полночь, на столе наркома остался лежать всего один лист, густо испещренный только одному ему понятными пометками. Они говорили: теракт может произойти 7 ноября на Красной площади – ровно в 10:00, когда Сталин займет место на трибуне мавзолея, либо на одной из госдач Черноморского побережья Кавказа. Профессиональный опыт и интуиция подсказывали Берии: Люшков и японцы, скорее всего, остановятся на втором варианте. Для такого вывода у него имелись веские основания. В бытность начальником УНКВД по Азово-Черноморскому краю Люшков отвечал за безопасность «особых объектов» – госдач, а значит, хорошо знал систему их охраны, и на этом, вероятно, строил план акции. Но на какую из них нацелились террористы и каким способом намеривались осуществить теракт, Берии оставалось только гадать. Пока он располагал одним, но немаловажным козырем в тайной схватке с японской спецслужбой – агентом в группе террористов. Он мог дать важную наводку – схему макета, строившегося под Харбином.

Свои соображения Берия высказал новому начальнику разведки – Владимиру Деканозову. Тот поймал их на лету. За долгие годы совместной службы в Азербайджанской ЧК, а потом в ГПУ Грузии он научился понимать Берию с полуслова. По поручению Деканозова, мастера специальных операций, уцелевшие после репрессий, подготовили и направили в адрес харбинской резидентуры радиограмму. В ней Центр потребовал от Дервиша добыть не только макет объекта, но и провести дополнительную вербовку агента из числа участников группы Люшкова. Опытный Деканозов страховался на случай провала агента Денди.

В тот же день ее расшифровка находилась в руках Дервиша. Прочитав указание Центра, он вопросительно посмотрел на Павла Ольшевского. Тот только развел рукам и чертыхнулся. Вербовка агента из числа отпетых убийц, ненавистников советской власти, представлялась ему сумасшествием. Дервиш же не поддался эмоциям. Тон и содержание радиограммы ему говорили: ее писали опытные профессионалы. В ней отсутствовали накачка и пустые призывы, без которых не обходились предыдущие партийные функционеры, «зачищавшие органов, от пробравшихся в их ряды врагов советской власти». Новые руководители разведки знали цену предстоящей вербовки и отдавали себе отчет: решить смертельно рискованную задачу по силам только профессионалу, у которого развязаны руки и потому предоставили Дервишу полную свободу действий. Это подняло ему настроение и вселило уверенность в успешное выполнение задания.

Он снова обратился к расшифровке и задержал внимание на последнем абзаце. В нем, как ему показалось, содержалась подсказка. Центр рекомендовал начать поиск будущего агента с тех, кто имел родственников или знакомых, проживающих в Грузии и на черноморском побережье Кавказа. В этом Дервиш рассчитывал на помощь Денди. Его информация об участниках группы Люшкова должна была стать отправной точкой в подготовке вербовки будущего агента. Определившись с первым шагом, Дервиш поднес расшифровку к фитилю керосиновой лампы. Робкий язычок пламени облизнул ее край, она сморщилась, и через мгновение от указания Центра остался серый клочок пепла. Он растер его по пепельнице, с сочувствием посмотрел на Ольшевского; тот все еще кипятился, и предложил:

– Павел, остыть, и поговорим спокойно.

– Стынь, не стынь, Саныч, легче не станет! Завербовать убийцу, у которого руки по локоть в крови, это же не реально! – продолжал ворчать Ольшевский.

– Да, погоди ты посыпать пеплом голову.

– Какой пепел, Саныч, тут бы саму голову не потерять!

– Прекрати! – начал терять терпение Дервиш. – Лучше подумай, как выйти на Денди и получить схему этого чертового объекта?

– Не знаю!

– Это не ответ.

– А другого у меня нет! Он пропустил основную и резервную явку.

– Так, может, на службе пропадает, а может, заболел и дома отлеживается?

– Насчет дома не знаю, у меня нет подходов к семье. Что касается службы, там последний раз его видели в прошлую пятницу.

– А если группу перебросили на обкатку к границе?

– Да здесь они, Саныч! Вчера Леон видел Люшкова в компании с живодерами из контрразведки.

– Ну тогда тем более надо найти Денди! Какие есть мысли?

– К сожалению, на ум ничего не приходит, – посетовал Ольшевский.

– Тогда начнем поиск со службы. Хотя нет, – размышлял Дервиш, – если группу бросили на обкатку, то наверняка надежно залегендировали.

– И к гадалке не ходи, значатся, что находятся в длительной командировке.

– Да, это беспроигрышный вариант. Остается семья, от нее и надо плясать.

– Понял, Саныч, поищу варианты.

– Как только восстановишь связь, первым делом получи от него схему объекта. Для Центра она может стать ниточкой.

– Я постараюсь, Саныч! – заверил Ольшевский.

– И еще: подробно опроси Денди по участникам группы – слабости, привязанности, в общем, чего тебя учить, не хуже меня знаешь то, на чем придется строить вербовку второго агента. Особое внимание тем, кто имеет связи в Грузии.

– Понял, Саныч. Но, честно скажу, не лежит у меня душа к этой вербовке, с ней мы еще хлебнем горя.

– Лежит, не лежит, а делать надо! Это приказ! – отрезал Дервиш.

– Приказом дела не сделать, – буркнул Ольшевский.

– Нет, Павел, так не пойдет! С твоим настроением браться за такое дело негоже.

– Извини, Саныч, замотался.

– Надо собраться, от тебя и Денди зависит многое, если не все.

– Я постараюсь, Саныч. Сегодня же займусь его поиском.

– Только будь осторожен, контрразведка Дулепова сторожит каждый шаг этой банды.

– Не первый раз, что-нибудь да придумаю.

– Удачи, тебе Павел! – пожелал Дервиш и проводил его на выход из явочной квартиры.

Покинув ее, Ольшевский возвратился в контору. В ее коридорах и кабинетах было немноголюдно. Сезон заготовки лекарственных растений подошел к концу, и служащие занимались составление отчетов. Он достал из шкафа толстый гроссбух, счеты и взялся подбивать баланс, но в голову ничего не шло, все мысли занимал Денди. Его исчезновение вызывало тревогу. Мысль о провале, а тем более о предательстве Денди, Павел отмел сразу и для того имелись веские основания.

С советской разведкой Денди начал сотрудничать с 1928 года, это был его сознательный выбор. Сын амурского казака, и не просто казака, а станичного атамана, в гражданскую войну Денди начал службу рядовым и за год дорос до чина есаула. После победы советской власти на Дальнем Востоке с остатками отряда бежал в Маньчжурию, несколько месяцев скитался, пока не добрался до Харбина и там устроился в охрану КВЖД. В 1924 году, с приходом советской администрации к управлению дорогой, снова оказался на улице, но не опустился; в дешевом костюме из магазина Боброва умудрялся сохранять элегантный вид и походил на лондонского денди. Это сыграло не последнюю роль, когда руководство полиции нового города-района Харбина – проводило набор в отделение обеспечение специальных перевозок, Денди взяли на службу, и через полтора года он возглавил его.

В 1928 году бывший казачий офицер стал советским агентом Денди. И здесь свое веское слово сказал господин Великий Случай. 14 августа 1927 года белогвардейская контрразведка устроила провокацию в железнодорожных мастерских Харбина. Пьяные молодчики из числа семеновцев втянули в драку студентов-практикантов Восточного факультета Государственного дальневосточного университета Баянова, Поседко и Якушина. Тут как тут появились полицейские. Сломав о спины Поседко и Якушина не одну бамбуковую палку, они арестовали их и доставили в участок. Расследование было поручено Денди. Его результат оказался противоположный тому, на который рассчитывали организаторы провокации. Он проявил объективность при расследовании и по его завершению отпустил на свободу Поседко и Якушина.

Через несколько дней они случайно встретились за ужином в «Погребке Рагозинского». Денди, движимый любопытством, подсел за столик советских студентов, и между ними завязался оживленный разговор. Он с жадным интересом слушал их рассказы о новой жизни в СССР. Из «Погребка» они вышли друзьями. Потом были еще встречи, инициатива в них принадлежала Денди. Он страдал от одиночества и своей никчемности; служба в полиции, дававшая ему кусок хлеба, все больше тяготила. В общении с земляками – Якушиным и Поседко – Денди находил отдушину. Перед их отъездом во Владивосток он пришел на вокзал и попросил передать письмо для родных из казачьей станицы Кумары.

Оно нашло своего адресата. Между есаулом и сестрой завязалась переписка. Помогал ее поддерживать приятель Якушина, работавший в управлении КВЖД. Денди не подозревал, что тот давно работает на советскую разведку и выполняет задание ее резидента Хана. Вскоре состоялась их встреча, и жизнь Денди обрела новый смысл. В качестве советского агента он стал оказывать помощь своей исторической родине. В 1934 году Денди занял руководящую должность в управлении полиции Харбина. Она, а также природные способности Денди с течением времени вывели его в число лучших агентов резидентуры, а добытые им материалы не раз докладывались руководству НКВД СССР.

Инициатива и находчивость, проявленная им при выполнении предыдущих заданий, питали надежду Дервиша и Ольшевским на то, что и на этот раз Денди сумеет преодолеть глухую стену, воздвигнутую японской контрразведкой вокруг группы Люшкова, и изыщет возможность дать о себе знать. Время шло, а он как в воду канул, и здесь его вины не было. Обстоятельства оказались выше возможностей Денди. Не очень полагаясь на заверения Дулепова о том, что более отчаянных и готовых на все головорезов во всей Маньчжурии не найти, Угаки решил устроить им боевую проверку.

27 января 1939 года он поднял боевиков по тревоге, с полной выкладкой усадил в два грузовика и вывез с территории лагеря. Всю ночь они ехали на север, нигде не останавливались, закончился загадочный марш-бросок на территории японской воинской части. Туман таинственности рассеялся на следующий день. Люшков и Угаки представили террористам план объекта, подлежащего уничтожению. Кому он принадлежал и почему его требовалось стереть с лица земли, ни тот, ни другой не распространялись, боевикам оставалось лишь строить догадки. Это был не тайный, глубоко законспирированный лагерь повстанцев – коммунистов, а центр подготовки боевиков Российского фашистского союза в Маньчжурии. Угаки готов был пожертвовать ими ради того, чтобы не допустить сбоя операции «Охота на «Медведя».

После короткой передышки 25 боевиков, пользуясь темнотой и складками местности, скрытно подобрались к лагерю. Первыми вступили в дело разведчики, они выдвинулись вперед, бесшумно сняли часовых на вышках и на посту у ворот. Вслед за ними внутрь просочились остальные и блокировали здания штаба, учебного корпуса, казарму и домик, где проживало начальство лагеря. По команде заместителя Люшкова – Пашкевича – все группы одновременно приступили к ликвидации курсантов – боевиков. Орудуя ножами и удавками, они бесшумно сняли дежурного, помощника дежурного по штабу и, не встречая сопротивления, вырезали командование, а дальше произошла заминка. План казармы оказался не точен – оружейная комната оказалась не там, где она значилась, более того, ее охранял часовой. Он поднял тревогу. Завязался бой. В нем группа Люшкова понесла потери: двоих убитыми и четверых раненых. После проверки на базу под Харбином возвратилось 19 человек. Угаки был доволен, в подборе кандидатов он не ошибся. Вдвойне был доволен Люшков, теперь он знал настоящую цену тем, с кем предстояло отправляться на задание. На этот раз он и Угаги не стали скупиться, выдали всем по триста долларов и предоставили недельный отпуск.

Выбравшись в город, Денди первую половину дня провел дома, а перед обедом отправился на поиск Ольшевского, решив начать с «Погребка Рогозинского». По давно сложившейся традиции Павел, как правило, обедал в нем. В своем расчете Денди не ошибся. К его приходу Ольшевский находился в зале. Заказав суп из ласточкиных гнезд и утку по-пекински, он стал за бильярдный стол и бесцельно гонял шары. Попадение по чужому, с откатом своего в центральную лузу ему удался с первого раза.

– Отличный удар! – прозвучало за спиной Павла.

Он подумал, что ослышался, и когда обернулся, то, забыв про конспирацию, не мог сдержать радости:

– Николай Сергеевич, откуда?!

– Можно сказать, с того света, – признался Денди.

– Как?!

– A-а, долго рассказывать. Одним словом, Угаки устроил нам проверку.

– Нет, нет, ты расскажи! – настоял Ольшевский.

То, что Павел услышал, стало еще одним подтверждением важности операции, задуманной японской спецслужбой. Ради достижения цели – ликвидации Сталина – Угаки не считался ни затратами, ни жертвами. Для Павла это стало еще одним весомым аргументом, рассеявшим последние сомнения в необходимости приобретения второго, помимо Денди, агента в группе боевиков, о чем он прямо и заявил:

– Николай Сергеевич, тебе в этой банде нужен помощник!

– Помощник?! Это же душегубы!

– Но один-то найдется, у кого за душой хоть что-то осталось.

– О какой душе ты говоришь, Павел?! Они давно продали ее дьяволу.

– И какова цена?

– Пока дали по три тысячи долларов, после акции обещают вдвое больше.

– Нечего, придет время, получат сполна! – отрезал Ольшевский и снова вернулся к разговору о дублере.

Скрепя сердце, Денди вынужден был признать его необходимость, но среди тех, кто входил в группу, не находил себе дублера.

– И все-таки, Николай Сергеевич, ну не может же быть такого, чтобы у кого-то из них не осталось хоть чего-то человеческого в душе, – не сдавался Павел.

– Даже не знаю, что и сказать, разве, что Борзов и Хандога не совсем еще оскотинились и озверели.

– Так-так, а у них за что можно зацепиться?

– Навскидку не скажешь, но то, что они не фанатики – это факт.

– А что ими движет?

– То же что и всеми – деньги.

– Николай Сергеевич, почему ты выдел именно этих двоих?

– Борзов – азартный игрок. То, что ему выдали, почти все спустил в казино у Шаховского. Ради денег он готов продать мать родную.

– Нет, это не надежный мотив для вербовки, – с горечью признал Павел. – А что второй – Хандога?

– Его я знаю хуже. То, что не фанатик, так это точно, но советскую власть люто ненавидит.

– И за что же он на нее так окрысился?

– Да есть, за что, партизаны его крепко мордовали, а потом к стенке поставили, а он живучий оказался.

– М-да, один другого не лучше.

– Об остальных и говорить не приходится. Но в отношении Хандоги, мне кажется, есть шанс.

– И какой же? – оживился Ольшевский.

– У него сын тяжело болеет, а денег на лечение не хватает. Люшков этим его и прикупил. А, вот еще что! Как-то Хандога проговорился, что в России у него остался родной брат.

– О, а вот это уже интересно! Кто он и чем занимается?

– Не знаю.

– Ладно, через Центр выясним. Ты вот что, Николай Сергеевич, скажи, где Хандогу можно встретить, но так, чтоб на глаза ищейкам Дулепова и Сасо не попасться.

– Думаю, скорее всего, в бильярдной, что на Вознесенской.

– У Хромых?

– Да, он там частенько шары катает.

– Покатаем вместе! – заключил Павел и предложил: – Приходи сегодня на явку, я постараюсь, чтобы был Дервиш, там все и обсудим.

– Договорились, – согласился Денди.

На том они расстались. Поздно вечером состоялась еще одна встреча с участием резидента. После нее Дервиш во время очередного радиосеанса с Центром сообщил свои предложения по изучению в качестве дублеров Денди Борзова и Хандоги.

Глава 6

Подошел к концу слякотный март. Наступил апрель.

Со стороны Южно-Китайского моря повеяли теплые ветры, вместе с ними в Маньчжурию, наконец, пришла настоящая весна. Небо очистилось от свинцовых туч, под лучами яркого солнца из-под снежных шапок проклюнулись рыжими макушками сопки. К концу первой декады апреля о зиме напоминали лишь съежившиеся серые кучки снега на дне глубоких распадов. Весна с каждым днем все более властно заявляла о себе и торопила приход лета. Минула еще неделя: пологие берега Сунгари покрылись золотистым пухом распустившейся вербы, а пригороды Харбина, окутанные бело-розовой дымкой цветущих вишни и сирени, напоминали один огромный сад.

С приходом весны сдвинулась с мертвой точки работа Дервиша и Ольшевского по подготовке дублера агенту Денди в группе боевиков-террористов Люшкова. 17 апреля из Центра поступила долгожданная радиограмма. В ней содержалась важная зацепка на поручика Михаила Хандогу, она укрепляла уверенность Дервиша в успехе задуманной им вербовочной комбинации. Родной брат Михаила – Алексей – не только принял советскую власть, но и активно ее защищал сначала на Южном фронте – участвовал в штурме Перекопа, а затем воевал против белополяков на Западном фронте. Закончив службу в должности заместителя командира бригады, он не потерялся в гражданской жизни и в настоящее время работал начальником грузового порта в городе Сухуми.

Письмо-обращение Алексея к брату – Михаилу, доставленное позже курьером Центра, должно было стать весомым аргументом в будущей его вербовке. Глубоко личное и эмоциональное, оно вряд ли могло оставить равнодушным поручика. Алексей обращался к трогательным детским и юношеским воспоминаниям, ярко и убедительно описывал те грандиозные изменения, что произошли в жизни СССР и предлагал брату порвать с ненавистниками советской власти и перейти на ее сторону. Еще одним важным побудительным мотивом к сотрудничеству для будущего агента являлись гарантии Центра. Ему было обещано прощение за участие в войне на стороне армии адмирала Колчака и в вылазках бандформирований атамана Семенова на советскую территорию. Помимо письма брата и гарантий Центра в качестве еще одного и существенного фактора, который Дервиш намеривался использовать при склонении Михаила Хандоги к сотрудничеству, была его глубокая привязанность к сыну.

Теперь, когда на руках Дервиша имелись письмо Алексея Хандоги и санкция Центра на проведение вербовки, он приступил к разработке ее плана. Отправным его пунктом, являлся выход на прямой контакт с поручиком. И здесь мнения Дервиша и Ольшевского сошлись на том, что наилучшим вариантом могло стать «случайное» знакомство в бильярдной Хромых. Будучи страстным игроком, Хандога, как только у него появлялась возможность выбраться за забор лагеря, где жила и готовилась к теракту группа Люшкова, первым делом отправлялся не домой, а в бильярдную. Там, по замыслу Дервиша, предстояло установить с ним контакт, и это должен был сделать Ольшевский. Виртуозная игра Павла, как они полагали, не могла не привлечь к нему внимания Хандоги и должна была стать основой для знакомства. Саму вербовку планировалось проводить по уже опробованной схеме, она пока не давала сбоев и исключала засветку резидентуры. После того как были доработаны последние детали плана, Ольшевскому и Дервишу оставалось запастись терпением и ждать подходящего случая. Вскоре он представился.

28 апреля, поздним вечером, когда выпала очередь Павла дежурить в бильярдной, в ней появился Хандога. Он был навеселе, и это облегчило задачу Павла. Его совет запустить «свояка» по «рыжему» в дальнюю левую лузу не остался без внимания Хандоги. Закончив свою партию, он перешел к столу, за которым играл Павел. И здесь сработала заготовка Дервиша. Мастерство Ольшевского произвело впечатление на Хандогу, он предложил Павлу сыграть партию. Тот охотно принял и уступил право первого удара. Хандога снисходительно посмотрел на самоуверенного «юношу» и переуступил ему. Павел не ударил лицом в грязь и ловко закрутил биток о пирамиду в правую лузу, следующие два шара положил в центральные. Дальнейшая игра шла с переменным успехом, последний шар остался за Павлом. Хандога завелся, и они сыграли еще три партии, последняя осталась за ним. Довольный собой и игрой он пригласил Павла в ресторан «Тройка». Предложение было принято.

Из бильярдной они вышли почти друзьями. К этому времени погода испортилась окончательно, начал накрапывать дождь. Но им повезло, на стоянке терпеливо дожидались денежного клиента таксист и извозчик. Хандога направился к машине и открыл дверцу. В ней царило сонное царство: водитель клевал носом за рулем, а на заднем сиденье похрапывал его приятель.

– Рота, подъем! Спать надо дома, а не… – Хандога не успел закончить фразы и понять, что происходит, как оказался на заднем сидении.

Вслед за ним в машину втиснулся Павел и, ткнув Хандоге пистолетом в бок, предупредил:

– Не дергайся, Миша, если жить хочешь!

Хандога судорожно зашарил рукой под пиджаком и пытался вытащить из кобуры пистолет. Сергей Крылов, обеспечивавший в резидентуре силовое прикрытие боевых акций, опередил его. Поставленный удар по печени согнул Хандогу в три погибели, и его пистолет оказался в руках Сергея. Через мгновение о происшествии у бильярдной напоминало лишь сизое облачко выхлопных газов.

– Глаза завяжите! – потребовал Дервиш и прибавил скорость.

Сергей достал из кармана холщевый мешок и набросил на голову Хандоги. Тот не сопротивлялся и, отдышавшись, просипел:

– Вы кто? Куда везете?

– На кудыкину гору! – отрезал Сергей и пригрозил: – Не вздумай рыпаться! Я цацкаться не стану!

Хандога окончательно пришел в себя и, ткнув локтем Ольшевского в бок, прошипел:

– Ну и сволочь же ты, Пашка!

– Да заткнись же! – рявкнул Сергей и отвесил Хандоге увесистую оплеуху.

Нанести вторую он не успел. Павел перехватил его руку и попросил Хандогу.

– Миша, не лезь в бутылку, и мы не сделаем тебе ничего плохого.

– Ага, не сделаете, чуть без печенки не оставили, – буркнул Хандога.

– За пушку не надо было хвататься!

– Чего от меня хотите?

– Скоро узнаешь.

– Вы из НКВД?

– АБВГД! – потерял терпение Сергей и схватил Хандогу за горло.

Тот захрипел. Здесь уже не выдержал Дервиш и рявкнул:

– Прекратить! Сидеть всем тихо!

Тон, каким это было сказано, подействовал не только на Сергея, а и на Хандогу. Он смирился со своей участью и положился на судьбу. Покружив по городу и убедившись в отсутствии слежки, Дервиш направил машину в район Нового города. Там на конспиративной квартире он и Ольшевской подготовили все, чтобы разыграть перед Хандогой убедительную сцену, которая бы не оставила сомнений в том, что он находится в советском генконсульстве, и не просто в генконсульстве, а в отделе НКВД.

Дервиш свернул к дому, где предстояло разыграться последнему акту в задуманной им комбинации, въехал во двор и остановил машину у запасного выхода. Павел с Сергеем, подхватив Хандогу под руки, втащили в подъезд, подняли на второй этаж, ввели в комнату и усадили на табуретку. Павел на всякий случай взял в руки увесистое пресс-папье и встал за его спиной. Сергей спустился во двор и заступил в караул. Дервиш занял место за столом, включил настольную лампу и, направив на Хандогу, распорядился:

– Павел, сними с него мешок!

Ольшевский выполнил команду. Яркий свет ослепил Хандогу. Он зажмурился, несколько секунд сидел, не пошелохнувшись, затем приоткрыл глаза и стрельнул взглядом по сторонам. Прямо на него с портрета на стене сурово смотрел вождь большевиков – Сталин. Ниже, на книжной полке выстроились в ряд томики другого советского вождя – Ленина, и стоял его гипсовый бюст. Хандога скосил глаза вправо и поежился. С парадного портрета на него подозрительно поглядывал нарком НКВД Берия, и на душе поручика стало вовсе тоскливо, сбились самые мрачные предположения: его похитили ненавистные чекисты. Хандога остановил взгляд на Дервише. Но его непроницаемом лице невозможно было прочесть ни чувств, ни эмоций. Откинувшись на спинку кресла, он с нескрываемым интересом разглядывал поручика. Тот, не рассчитывая живым выбраться из лап чекистов, приготовился с достоинством гвардейского офицера встретить смерть. Вскинув голову, он встретился взглядом с Дервишем и с вызовом бросил:

– Ты, краснопузая сволочь, от меня ничего не добьешься!

Дервиша ничего не сказал и продолжал внимательно рассматривать Хандогу, словно пытаясь заглянуть в самые потаенные уголки его души. Тот заерзал по табуретке и с надрывом воскликнул:

– Пытками тоже ничего не добьешься! Ставь к стенке, сволочь!

Но и этот его выпад не вывел Дервиша из равновесия. Он двинул по столу конверт с письмом Алексея и предложил:

– Почитайте, Михаил Петрович.

Хандога не пошелохнулся и с опаской посматривал то на конверт, то на резидента.

– Берите, берите, Михаил Петрович, в нем не бомба.

– Что там? – не решался взять конверт Хандога.

– Письмо, – пояснил Дервиш.

– Какое письмо?! От кого?

– Прочтите, а потом поговорим, надеюсь, по душам.

– Уже поговорили, печенку чуть не отшибли, – буркнул Хандога.

– Ну уж извините, вы не ангел, но и мы не дьяволы. Поэтому, Михаил Петрович, прочтите письмо, надеюсь, оно откроет вам глаза.

Хандога, поколебавшись, взял конверт и осторожно, будто в нем таилась змея, открыл. Дервиш впился взглядом в его лицо. На нем в одно мгновение отразилась целая гамма чувств, а когда к Хандоге вернулся дар речи, с дрожащих губ сорвалось:

– Э-это невозможно. Как?

– Возможно, Михаил Петрович, ваш брат, Алексей, жив.

– Нет, нет, этого не может быть! Боже мой, ты жив, Леша! И ты служишь им? Как ты мог? – звучало в напряженной тишине.

Дервиш и Ольшевский внимательно наблюдали за реакцией Хандоги на этот важный в психологическом плане ход. Прочитав до конца обращение брата, он поник, с его губ срывались невнятные звуки, а через мгновение, отшвырнув письмо, взорвался:

– Ах вы суки! Меня, гвардейского офицера, решили купить! Не выйдет! Я за 30 cеребрянников не продаюсь!

– Прекратите истерику, Хандога! – прикрикнул Дервиш.

Но того было не остановить. Он последними словами поносил чекистов и советскую власть. В своей ненависти он, кажется, готов был испепелить взглядом Дервиша. Резидент сохранял терпение и выдержку. Это окончательно вывело из себя Хандогу. С кулаками он ринулся на Дервиша. Павел был начеку и припечатал его к стулу. Предприняв еще одну и безуспешную попытку вырваться из железных объятий, Хандога сник и потухшим взглядом смотрел перед собой. Дервиш кивнул Павлу; тот отступил назад, и снова обратился к разуму поручика.

– Михаил Петрович, будьте благоразумны и прислушайтесь к советам брата. Он плохого не посоветует, его слово не пустой звук. Оно подтверждается самой советской властью, от имени которой я полномочен вести с вами переговоры.

В глазах Хандоги появилось осмысленное выражение, губы исказила гримаса, и сквозь зубы он процедил:

– К-какие еще переговоры? О чем?

– О помощи своей родине. Советская власть гарантирует вам не только жизнь, но и свободу выбора.

– A-а, я знаю цену ее слову, – отмахнулся Хандога. – У нее для таких, как я, есть только одно – пуля.

– Зря вы так, Михаил Петрович, – сохранял терпение Дервиш и зашел с другой стороны: – Авантюра, в которую вас втянули контрразведка Дулепова и японская разведка, обречена на провал.

– Какая авантюра?! О чем ты? Я ничего не знаю! – открещивался Хандога, но его глаза говорили другое: в них смешались изумление и ужас.

– Михаил Петрович, перестаньте дурака валять. Для нас не составляет тайны, чем вы и остальная банда занимаетесь в секретном лагере под Харбином. Того, что задумали Люшков и Угаки, мы не допустим. У вас есть шанс не только остаться в живых, но и вместе с семьей вернуться на родину.

– Не верю! Сторгую вам души боевых товарищей, а вы их к стенке, а потом и меня.

– Михаил Петрович, вот только не надо сгущать краски.

– Я сгущаю краски? Спросите у своего Люшкова, он вам расскажет, как ваша хваленая советская власть тысячами пускает в расход тех, кто за нее глотку драл.

– Нашли, кому верить.

– А кому же еще? Как-никак, а целый генерал.

– Сволочей везде хватает.

– Это не аргумент.

Ответ Хандоги и его позиция вынудили Дервиша искать к нему другие подходы. Он решил вернуться к прошлому, которое сделало их непримиримыми противниками, где мог находиться ключ сердцу Хандоги, и спросил:

– Михаил Петрович, а вы не задумывались над тем, почему большевики так легко смахнули в тартарары трехсотлетнюю монархию Романовых, а потом в тяжелейшей войне наголову разбили иностранных интервентов из 14-ти стран Антанты?

Вопрос озадачил Хандогу. Подумав, он ответил:

– Вы воспользовались ситуацией! Вы воспользовались невежеством народа, и он поддался на ваши демагогические лозунги!

– У Деникина, Колчака и всех остальных спасителей России лозунгов тоже хватало. А народ пошел за нами – большевиками, потому что за нами была правда.

– Страх перед красным террором, вот что им двигало.

– Террор? Ну, это, право, смешно. Народ пошел за нами не из-за страха. Мы освободили рабочего человека от эксплуатации, а крестьянину дали землю.

– Вы, вы обманули народ! – упрямо твердил Хандога. – Вы сговорились с германцем! Вы нанесли подлый удар в спину великой империи. Вы, большевики, забрали у меня все! Изуродовали всю мою жизнь! Заставили побираться на китайской помойке! А теперь хотите заставить предать тех, с кем я шел в атаку, кто делился со мной последним сухарем? Нет и еще раз нет! Лучше сразу убейте!

– Вот только не надо громких слов! – не поддался эмоциям Дервиш. Он сохранял ровный тон и, надеясь достучаться до разума Хандоги, предложил: – И все-таки, Михаил Петрович, задумайтесь: как так получилось, что народ, оболваненный армией попов, брошенный самодержавием гнить в окопах бессмысленной войны, нашел в себе силы не только вышвырнуть на свалку истории помазанника Божьего, но и вместе с нами – большевиками – выстоять в войне со всем остальным миром?

– Это все ваш Ленин и кучка жидов! Они задурили голову народу! Вы разрушили тысячелетнюю…

Здесь уже терпение иссякло у Ольшевского, и он бросил в лицо Хандоге:

– Поручик, кончай истерить! Ты же этот самый народ считал за бессловесное быдло!

– Что?! Ты кто такой чтобы мне тыкать?! – взвился Хандога.

– Сын дворянина! Я насмотрелся, что вытворяли такие господа, как ты, с народом! В проруби топили! На ветряках распинали!

– Слюнтяй! Размазня! Из-за таких, как ты, мы просрали Россию!

– Что? Что ты сказал?! Да я… – задохнулся от возмущения Павел.

– Стоп, Павел! – осадил его Дервиш и отрезал: – Если кто-то что-то и потерял, так это такие, как вы, Хандога. А за страну не беспокойтесь. Под Хасаном советский народ показал хваленым японским самураям и всему миру, что не допустит того позора, что произошел при Цусиме.

Хандога яростно сверкнул глазами и на этот раз ничего не сказал. Дервиш выдержал паузу и снова обратился к его разуму и чувствам русского человека.

– Михаил Петрович, как же так получается, вы, русский офицер, служите холуем у тех, кто пытается поработить вашу родину?

– В отличие от вас, большевиков, они нас, дворян, на фонарных столбах не вешают, – буркнул Хандога.

– Михаил Петрович, да оставьте, наконец, этот несусветный бред газетчикам из Нового пути. Перед вами пример родного брата. Алексей не только здравствует, но и достойно служит советской власти. И не просто служит, он воевал против Врангеля и белополяков, а сегодня работает на ответственном участке – заместителем начальника сухумского порта. Его письмо – это билет для вас и семьи на родину.

– Скорее, наживка, вы заставили его написать, но меня на этом не поймаешь!

– Да будьте же, в конце концов, разумным человеком, Михаил Петрович! То, что написал Алексей, идет от чистого сердца. Вы же лучше меня знаете своего брата. Он даже под пыткой не станет кривить душой.

– Знаю! Но я вам – большевикам – никогда не прощу того, что вы сотворили с нами и обратили великую державу в прах! – упрямо гнул свое Хандога.

– Ну о каком прахе вы говорите, Михаил Петрович? Посмотрите правде в глаза. Меньше чем за двадцать лет советская власть подняла страну из чудовищной послевоенной разрухи и невежества.

– Но какой ценой? Люшков похвалялся: 70 тысяч загнал в лагеря и подставил под пули.

– Нашли, кого вспомнить. Вы обратитесь к фактам. Мы ликвидировали неграмотность, провели индустриализацию и коллективизацию. Сегодня наша общая родина стала примером для трудящихся всего мира. Этого не может видеть только слепой. Но вы же не слепой! Вы разумный человек, забудьте об этих химерах: царе и отечестве для избранных.

Хандога ничего не ответил. Внутренняя напряженная борьба мотивов нашла отражение в его глазах, в них смешались боль и отчаяние. Продолжалась она несколько минут. Все это время Дервиш с Ольшевским находились настороже. В вербовке наступил момент истины, и от непредсказуемого Хандоги можно было ожидать чего угодно. Он качнулся на табуретке, Павел, на всякий случай, переложил из левой руки в правую пресс-папье. Болезненная судорога исказила губы поручика, и в комнате тихо прошелестело:

– Чего вы хотите?

Тон, каким он это произнес, и само выражение лица сказали опытному Дервишу о многом. Он не стал витийствовать и ответил прямо:

– Предлагаю вам, Михаил Петрович, сотрудничество с советской разведкой.

Хандоги тяжело вздохнул и, избегая его взгляда, обронил:

– На каких условиях?

– Я их называл: первое – сохранение вам жизни и второе – при желании вы можете возвратиться вместе семьей на родину. Ваш младший сын нуждается в серьезном лечении, и он его получит.

– Допустим, я согласился, а какие гарантии?

– Мое честно слово.

– Ваше слово – это ваше слово. А что скажут на Лубянке? Там для меня, наверное, уже заготовлена веревка.

– Какая веревка, Михаил Петрович?! Ну о чем вы говорите? Сотрудничество с нами – единственный путь вам остаться в живых и сохранить семью. Вы же не самоубийца! Японцы обрекают вас на смерть. Мы знаем об акции и, естественно, не допустим ее, – обращался к его разуму Дервиш.

– Ладно, ваша взяла. Что я должен делать? – сдался Хандога.

Дервиш и Ольшевский обменялись быстрыми взглядами. Выражение лица Хандоги и тон голоса говорили о том, что он сделал выбор. Но, зная его норовистый и взрывной характер, Дервиш не стал форсировать события и через мгновение убедился в правильности избранной тактики. На его предложение нарисовать схему объекта, где проходили тренировки группы Люшкова, Хандога заартачился и буркнул:

– Я вам не Репин и картин рисовать не буду.

– Михаил Петрович, я же не прошу вас нарисовать схему в цветах и красках, – сохранял примирительный тон Дервиш и положил перед Хандогой карандаш и бумагу.

Тот не притронулся к ним. Возникла пауза. Ее нарушил Ольшевский и язвительно заметил:

– Михаил Петрович, а ты попробуй, как знать, может, у тебя откроются и другие таланты, кроме бильярдиста?

Хандога обжег Павла взглядом и отрезал:

– Хватит, наигрался на всю жизнь!

– Михаил Петрович, а ты не торопись хоронить себя раньше времени, за тобой три партии.

– Что?! Какие еще партии?! – опешил Хандога.

– Так счет три – один в мою пользу, и ты, Михаил Петрович, обещал отыграться. А слово офицера кремень, – напомнил Павел.

– Ну ты и прохвост! – только и мог произнести Хандога, и, махнув рукой, бросил: – А черт с вами, банкуйте!

Дервиш и Ольшевский с трудом смогли скрыть радость. Рискованная, на грани провала вербовочная комбинация им удалась, остались технические детали. Этим занялся Дервиш. Он подсел к Хандоге, и уже вместе они принялись вычерчивать схему объекта «Z», а потом занялись составлением отчета на участников группы Люшкова. В тот вечер харбинская резидентура пополнилась еще одним агентом – Свояком. Насколько он надежен, на этот вопрос могло ответить только время.

Первые несколько дней после вербовки Хандоги резидент и Ольшевский провели как на иголках. Страхуясь от провала, они сменили квартиры и постоянно проверялись, но так и не обнаружили слежки. Окончательно их опасения развеял Денди. По возвращению Хадноги из увольнения в лагерь в жизни боевиков-террористов не произошло каких-либо изменений. Подготовка к операции шла своим чередом. Окончательно сомнения Дервиша развеял сам Хандога – Свояк. Он добросовестно выполнил порученное ему задание: в разговоре с Люшковым, как бы случайно, проговорился о брате Алексее – начальнике грузового порта в Сухуме. И тот заглотил наживку. Вскоре после этого разговора Свояка пригласил к себе сам Угаки и поручил написать письмо Алексею. В нем он должен был известить брата о своей предстоящей командировке в Абхазию на строительство участка железной дороги Сухум – Поти по линии треста «КВЖД-строй».

Сообщение Свояка еще на один шаг приблизило резидентуру к разгадке тайны операции японской спецслужбы. Теперь Дервиш со всей определенностью мог сказать, в каком районе СССР она замышляет террористический акт против Сталина. Об этом, а также успешной вербовке агента Свояка и его продвижении в ближайшее окружение Люшкова он сообщил в Центр. Вслед за радиограммой через курьера резидентуры – сотрудника управления КВЖД – Дервиш переправил в Москву схему объекта «Z» и полный отчет Хандоги – Свояка.

7 мая в ответной радиограмме Центр поблагодарил Дервиша за успешное выполнение задания и еще раз акцентировал его внимание на необходимости закрепления отношений Свояка с Люшковым и выявления его и Угаки дальнейших планов. Резидент с нетерпением ждал очередной явки с ним. На нее Свояк пришел без опоздания и не с пустыми руками. То, что он сообщил, лишний раз убедило Дервиша в оправданности риска, связанного с вербовкой. Свояк стал ключевым участником операции, а полученная от него информации окончательно прояснила вопрос по объекту, на который нацелилась группа Люшкова.

Теперь как в Харбине – Дервиш, так и Москве – Деканозов – уже не сомневались: покушение на Вождя террористы намеривались осуществить в Мацесте. Помимо схемы макета, на котором тренировались террористы, полностью совпадавшей с планом водолечебницы, дополнительным подтверждением тому служило то, что они намеревались разместить в Сухуми передовую группу разведки. Ее прикрытие, сам того не подозревая, должен был обеспечить Алексей Хандога. Ему, по замыслу Люшкова, предстояло приютить у себя брата и двух боевиков. В Абхазию они должны были прибыть под легендой специалистов-работников треста «КВЖД-строй» для участия в строительных работах на участке железной дороги Поти – Сухуми.

Не меньший интерес представляли данные Михаила Хандога, относящиеся ко второй группе террористов. Она была более многочисленная, чем его, и состояла из шести человек; ее возглавлял отпетый головорез Юрий Пашкевич. У нее был свой маршрут выдвижения к цели – Мацесте. Окружным путем, морем ей предстояло добраться до Турции, осесть в портовом городе Трабзоне и подготовить базу для основных сил. Вместе с ними должен был прибыть сам Люшков и взять на себя управление операцией. Обе группы планировалось обеспечить надежными советскими документами, мощными радиостанциями, средствами кодирования информации и специальным оружием для бесшумного боя, сконструированным японскими мастерами-оружейниками.

После завершения явки с Хандогой, полученные от него материалы Дервиш доложил в Центр. Их анализ окончательно прояснил перед руководителями советской разведки замысел Люшкова – Угаки: их целью являлась водолечебница в Мацесте. Открытым оставалось только время «Ч», когда террористы намеревались нанести свой удар. Но оно им было не подвластно им. Этот день и час определяла воля Вождя. Выслушав доклада Берии и его предложения о проведении против японских спецслужб контроперации, получившей кодовое название «Западня для «Самурая», Сталин утвердил ее план.

По возращению на Лубянку нарком вызвал к себе руководителя разведки – Деканозова – и распорядился направить в адрес харбинской резидентуры радиограмму с дополнительными указаниями. В ней Центр потребовал от Дервиша обеспечить своевременное получение информации об изменениях в планах Люшкова – Угаки и форсировать подготовку агента Свояка к самостоятельным действиям. В последней части радиограммы сообщались номера телефонов и пароль для установления им связи с сотрудником НКВД после переброски передовой разведгруппы на советскую территорию.

Так, спустя всего месяц после вербовки, Свояк стал ключевой фигурой в противостоянии советской и японской спецслужб. Ему и брату Алексею, без колебаний принявшего предложение НКВД участвовать операции, а также сотрудникам особой группы при наркоме предстояло превратить «Охоту на «Медведя» в «Западню» для самих «охотников». В ее успехе, как Дервиш в Харбине, так и Деканозов в Москве не сомневались. Их уверенность основывалось на том, что, как им казалось, с помощью агентов Денди и Свояка они могли контролировать каждый шаг группы террористов. Но это было глубоким заблуждением.

Люшков не был бы Люшковым, если бы не прибегнул к очередной уловке, смешавшей все карты в игре, которая, как это представлялось на Лубянке, велась по сценарию советской разведки. Он, как никто другой, хорошо знал мощь НКВД, возможности ее резидентур в Маньчжурии и не исключал того, что объект «Z» мог попасть в поле зрения большевистских агентов. Его предложение не только запутать ее, а и замести следы подготовки к теракту, поддержал Угаки, и одобрили в руководстве японской разведки.

В ночь на 21 июня 1939 года к воротам объекта «Z» подъехали четыре машины, за рулем сидели водители – японцы. Колонну возглавили Угаки и Люшков. Отряд террористов – в 20 человек был поднят по тревоге. Его разбили на четыре группы, по пять человек в каждой, рассадили по машинам и, ничего не разъясняя, повезли в разных направлениях. Не успел затихнуть гул моторов, как к лагерю подъехала вторая колонна, в ней находились военнослужащие из строительного отряда Квантунской армии. Всю ночь в лагере шли работы. С наступлением дня от макета водолечебницы не осталось ни доски, ни гвоздя. В пламени огромного кострища догорали его остатки.

Дервиш об этом не подозревал и спокойно готовился к очередным встречам с Денди и Свояком, рассчитывая получить от них новую острую информацию. Профессиональный опыт и предыдущие сообщения агентов говорили ему, что подготовка террористов вышла на завершающий этап. Он с нетерпением ждал явки, но ни тот, ни другой не пришли на встречу ни в основное, ни в запасное время. Дервиш забил тревогу и бросил все силы резидентуры на выяснение причины их исчезновения. Ясность внес агент Леон. Его сообщение вызвало у резидента шок. Группа Люшкова и он сам бесследно исчезли.

Поиски их следов в Харбине, Мукдене и Гирине, где находились подразделения разведывательной миссии японской спецслужбы, также не дали результата. Террористы будто растворились в воздухе. На месте лагеря Ольшевский обнаружил пустырь со следами кострища. Попытки прояснить ситуацию через агента Сая, служившего в японской контрразведке, также ни к чему не привели. Положение складывалось отчаянное, но Дервиш продолжал верить, что агенты живы и найдут возможность выйти на связь. Телефоны и пароль, переданные им, оставляли надежду на то, что при выводе разведгруппы на советскую территорию, Свояк и Денди найдут возможность дать о себе знать.

Прошел месяц, а они по-прежнему молчали. Ситуация зависла. Берия не решался доложить Сталину о сбое в операции и ждал до последнего. Напряжение в резидентуре и на Лубянке нарастало. Поиск террористов на маршрутах выдвижения к объекту «Лечебница» тоже не дал результата. Люшков в очередной раз обвел НКВД вокруг пальца. Деканозов и Берия не могли произнести его фамилию без зубовного скрежета и требовали от подчиненных найти террористов живыми или мертвыми, но те как сквозь землю провалились.

К концу подходил июль. Люшков с Угаки посчитали, что пришло время для решительных действий. Первой к цели двинулась группа Хандоги. В нее Угаки включил наиболее надежных боевиков – Стеблова и Дроздова. Ее проводку к окну на границе с советской Россией взял на себя правая рука Угаки – капитан Кокисан. 26 июля группа Хандоги вышла к Амуру.

Накануне резидент японской военной разведки на советском Дальнем Востоке капитан Каймадо получил шифрованную радиограмму. В ней глава японской военной миссии в Маньчжурии генерал Янагита потребовал от него с привлечением самых надежных агентов и проводников обеспечить прием специальной группы из трех человек и ее отправку в центральные районы СССР.

В тот вечер обе группы – Каймадо и Хандоги – заняли исходные позиции на берегах Амура. Маньчжурская ночь бархатистым покрывалом укутала сопки, леса и озера. Россыпь звезд и унылая луна изредка проглядывали среди облаков. В их призрачном свете воды могучей реки отливали тусклым серебром. Ленивой волной она о чем-то перешептывалась с берегом. Душистый запах разнотравья кружил голову. Благостный покой, разлившийся в воздухе, нарушали неугомонные лягушки, плеск рыбы, игравшей после вечернего жора и треск сучьев под ногами Кокисана и Хандоги. Они спустились к кромке берега и внимательно вглядывались в противоположный – враждебный берег. Время выхода проводников резидентуры капитана Каймадо к «окну» на границе истекло. Первым услышал скрип уключин и плеск воды Хандога.

– Кажется, плывут! – шепнул он.

– Где? – оживился Кокисан и завертел головой.

– Со стороны косы, – Хандога махнул вправо.

Кокисан повернулся в ту сторону. Из-за облаков выглянула луна, и на зеркальной глади реки проступил темный силуэт. Он приближался к берегу. Кокисан не спешил подавать сигнал, достал из кобуры пистолет и отошел под прикрытие обрыва. Рядом с ним занял позицию Хандога. Прошла минута, другая, и перед ними возникла лодка, за веслами сидело двое. Скрипнув днищем по дну, она ткнулась носом в песок. Один из гребцов спрыгнул за борт и шмыгнул в кусты. Кокисан не сдвинулся с места и ждал сигнала. Пауза затягивалась, когда, наконец, ночную тишину нарушило кряканье утки. Оно прозвучало дважды. Кокисан в ответ трижды ухнул филином. Ветки затрещали, из кустов выбрался проводник и обменялся с ним паролями.

– Выходи, Миша, все в порядке! – позвал Кокисан.

– Вова, Саня, грузимся! – распорядился Хандога.

Вслед за ним на берег вышли Стеблов с Дроздовым и принялись складывать в лодку оружие, продукты и вещи. Хандога присоединился к Кокисану и проводнику. Они продолжали что-то живо обсуждать. В разговоре чаще всего звучала фамилия Пак. Хандога догадался: тому предстояло принять группу и обеспечить ее продвижение к цели, и поинтересовался:

– Капитан, я так понял, нас примет и выполнит проводку Пак?

– Да! – подтвердил Кокисан и заверил: – Миша, можешь быть спокоен, более надежного и опытного человека, чем он, не найти.

– А откуда такая уверенность?

– Пак – это наша живая легенда.

– Живая? – Хандога хмыкнул и с сарказмом заметил: – Я бы предпочел остаться живым, а легенды пусть сочиняют о других.

– Перестань, Миша, за пятнадцать лет у него не было ни одного провала.

– Миша, у нас все готово, давай в лодку! – позвал Дроздов.

Хандога подал руку Кокисану. Тот крепко пожал и на прощание пожелал:

– Удачи вам, Михаил, в вашей великой миссии! О ней знает сам божественный Микадо. Он верит, что вы выполните ее!

– Главное, чтобы о ней не узнали чекисты на Лубянке, – буркнул Хандога и забрался в лодку.

Кокисан оттолкнул ее от берега, и гребцы налегли на весла. Через полчаса они выдохлись. Течение Амура все дальше относило лодку от места, где ее ждал Пак-Каймадо. Хандога распорядился сесть за весла Стеблову и Дроздову. Так, сменяя друг друга, они перед рассветом причалили к советскому берегу, там пересели на лошадей и поспешили уйти от границы. В своей оценке Пака-Каймадо Кокисан нисколько не покривил душой. За все время перехода до глухой охотничьей заминки он ни разу не сбился с маршрута. В ней группа Хандоги провела пять дней. За это время он сумел убедиться в профессионализме Пака-Каймадо. От его внимания не ускользали даже мелочи, он потребовал, чтобы все сменили прически и даже нижнее белье.

2 августа 1939 года трое специалистов из треста «КВЖД-строй» заняли места в купе поезда Владивосток – Москва. 8 августа они были в Челябинске. Там у Хандоги впервые появилась возможность оторваться от группы и выйти на связь с НКВД. В тот день на Лубянке, наконец, вздохнули с облечением. Дальнейший путь боевиков-террористов проходил под негласным контролем разведчиков наружного наблюдения. 14 августа Свояк и с его группа прибыли в Сухум.

После более чем 18-летной разлуки братья Хандоги встретились. Их радость была искренней и глубокой. Теперь братьев роднили не только семейные узы, а общее – особой государственной важности дело, им предстояло спасти жизнь Вождя. В том, что угроза ей становилась все более реальной, подтверждал агент Денди.

24 августа 1939 года из турецкого Трабзона на Лубянку поступило его шифрованное донесение. В нем Денди сообщал:

«…18 августа к группе Пашкевича присоединились Люшков и с ним двенадцать боевиков-террористов. Подготовка группы к переброске на территорию Грузии практически завершена.

В ее распоряжении находится: быстроходный катер, оборудованный двумя пулеметами на носу и на корме, на борт перенесены пистолеты и автоматы для бесшумного боя, гранаты повышенной разрушительной силы и боеприпасы в большом количестве. Команда ждет приказа на выход в море.

Место высадки и маршрут движения по советской территории Люшков скрывает. Из разговора с Пашкевичем мне известно, что где-то в окрестностях Батуми подготовлена перевалочная база. С нее планируется выдвижение на соединение с группой Хандоги.

22 августа Люшков провел тренировку с выходом в море. Сейчас он ждет кодированного радиосообщения от Хандоги о том, что «Медведь» появился в «берлоге» – на госдаче «Сосновая роща».

С этим донесением Денди Деканозов отправился на доклад к Берии. Тот дважды перечитал его и не мог удержаться от радостного восклицания. Теперь, когда он держал в своих руках все нити операции, неуловимый Люшков, наконец, должен был попасть в подготовленный НКВД капкан. Судьба остальных боевиков-террористов мало интересовала наркома, их жизни ничего стоили в той большой игре, где решающий ход оставался за Вождем. Берия снял трубку прямой связи с ним. Сталин находился в своем кремлевском кабинете и ответил на звонок. Берия плотнее прижал к уху трубку, и в ней зазвучал хорошо знакомый глуховатый голос:

– Здравствуй, Лаврентий! – поздоровался Сталин.

– Добрый вечер, Иосиф Виссарионович, извините, что беспокою.

– Ну, если нарком внутренних дел говорит, что вечер добрый, то мне не о чем беспокоиться.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович, НКВД делает все, чтобы вас ничто не отвлекало от важной работы. Ваше мудрое…

– Лаврентий, мы не за столом и обойдемся без тостов! – перебил его Сталин и потребовал: – Говори по существу.

Берия подобрался и чеканным голосом доложил:

– Речь идет об операции «Капкан для «Самурая». Получена важная оперативная информация.

– И что, капкан уже захлопнулся?

– Еще нет, товарищ Сталин. Но нами все подготовлено. Требуется ваша санкция.

– Хорошо, приезжай! Я найду время, – пригласил Сталин.

– Спасибо, – поблагодарил Берия, положил трубку на аппарат и распорядился: – Володя, срочно план оперативно-боевых мероприятий по делу «Капкан для «Самурая».

– Есть! – принял к исполнению Деканозов и, срываясь на бег, спустился к себе в кабинет.

Не прошло и пяти минут, как Берия выехал в Кремль. При себе он имел донесение Денди и план оперативно-боевых мероприятий по делу «Капкан для «Самурая». В приемной Сталина ему не пришлось ждать, его приняли без очереди. Пожав руку Берии, он кивнул на место за столом заседаний, прошелся взглядом по нему, папке с документами и спросил:

– Так, говоришь, Лаврентий, клетка вот-вот захлопнется?

– К тому все идет, Иосиф Виссарионович, – подтвердил Берия и представил ему донесение Денди с планом оперативно-боевых мероприятий по делу «Капкан для «Самурая».

Сталин склонился над документами, прочитал и, подумав, спросил:

– Лаврентий, на бумаге красиво, а про овраги ты не забыл?

Помявшись, Берия ответил:

– Иосиф Виссарионович, всего, конечно, не предусмотришь, но провал исключен. Мы полностью контролируем обе группы террористов. В них находятся наши агенты.

– Насколько надежна связь с ними?

– С той, что осела в Абхазии, постоянная и устойчивая. Что касается второй группы, где находится мерзавец Люшков, то…

– В Абхазии, говоришь? – скорее, самому себе задал вопрос Сталин, поднялся из-за стола и прошелся по кабинету.

Берия подхватился со стула и сопроводил его взглядом. Сталин молчал. Упоминание об Абхазии всколыхнуло в нем, казалось бы, стертые в памяти безжалостным временем события почти 33-летней давности.

К началу XX века Российская империя напоминала гигантский паровой котел. Призрак коммунизма, о котором вещали Маркс и Энгельс, побродив по Западной Европе, легким штормом прокатился по ней и нашел благодатную почву в России. Подобно грибам после дождя в Петербурге, в Москве, на Урале и на Кавказе множились и плодились бесчисленные марксистские, эсеровские, анархистские партии и движения. Революционные идеи завладевали не только пылкими умами, но и зрелыми мужами, они подрывали устои государственности империи – армию и церковь.

Юный семинарист Иосиф Джугашвили, отринув Господа, безоглядно бросился в омут революционной борьбы и оказался на самом ее острие. Он, как и тысячи его соратников, жил мечтой о рае, но не на небесах, а на грешной земле, и страстно мечтал о будущей справедливой и достойной жизни. Жизни, где бы властвовал дух творца, а не низменные потребности. Жизни, в которой бы не было ни бедных, ни богатых, ни господ, ни подневольных, ни униженных, ни оскорбленных. Ради нее он не жалел ни себя, ни других.

В 1905 году Джугашвили – Коба, ставший к тому времени профессиональным революционером, принял самое активное участие в революционных выступлениях, охвативших Российскую империю от Бреста до Владивостока. Власть бросила на их подавление полицию и армию. Москва, Баку, Тифлис и Батуми стали ареной ожесточенных сражений. Революция, о которой мечтали Коба и его единомышленники, захлебывалась в крови. Боевым рабочим дружинам не хватало оружия и боеприпасов, агитаторам – прокламаций и листовок. На все это требовались деньги, много денег. Партия поручила Кобе добыть их. Он возглавил боевую организацию партии – РСДРП в Закавказье. Один из первых, дерзких «эксов» – экспроприацию ценностей у ненавистной буржуазии – его группа провела в Абхазии.

В ночь на 20 сентября 1906 года Коба и еще 24 отчаянных боевика захватили на рейде Сухума пароход «Цесаревич Георгий» русского торгового общества и без потерь забрали 16 тысяч рублей золотом. У публики налетчики не взяли ни рубля. Более того, когда команда парохода доставила их с корабля на берег, Коба распорядился выдать рядовым матросам по 10 рублей на «чай». Эта его выходка, а еще больше дерзость, с которой был совершен налет, привели в ярость начальника Сухумского округа князя Левана Джандиери. Он поклялся полицейскому генералу Ширинкину захватить живым или мертвым главаря налетчиков и бросил на его поиск полицию, жандармерию, поднял в ружья казаков, полк полковника Бадера, перекрыл все дороги и горные тропы. Несколько недель на территории Абхазии шли повальные облавы и сплошной прочес местности, но они не дали результата. Коба, а вместе с ним 24 налетчика будто провалились сквозь землю. В Абхазии испокон веков было не в правилах выдавать власти отчаянных и лихих людей.

Сталин об этом не забыл. Он обернулся к Берии и спросил:

– Лаврентий, ты хорошо знаешь свою Абхазию?

– Я грузин, Иосиф Виссарионович, – первое, что нашелся ответить тот.

Сталин хмыкнул и заметил:

– Это еврею Кагановичу рассказывай, какой ты грузин. Так знаешь или нет?

– Я там родился.

– Родился? А того не знаешь, что в Абхазии, что абрек, что князь – всегда свой.

– Так то было при Лакобе и его банде. Но я их всех вычистил.

– Ошибаешься, Лаврентий, пока жив последний абхаз, там будет, где скрыться. Люшков, в отличие от тебя, этого не забыл.

– Иосиф Виссарионович, мы предусмотрим все варианты, – заверил Берия и доложил: – У нас все готово. Мы возьмем Люшкова живым. Мы выведем этого мерзавца на открытый судебный процесс, и он всему миру расскажет о преступных планах японского милитаризма.

– Будущее, говоришь? А ты что, провидец, Лаврентий?

Берия смешался, но быстро нашелся и ответил:

– Партия и вы, Иосиф Виссарионович, учтите, что будущее…

– Да оставь, ты партию в покое! – отмахнулся Сталина и с сарказмом заметил: – Лаврентий, будущим себя утешают слабоумные, прошлым – безумцы, а умные живут настоящим.

– А настоящее таково, Иосиф Виссарионович, – тут же извернулся Берия: – Мы, наконец, вырвем ядовитое жало у змеи Люшкова и надолго отобьем у японских милитаристов желание затевать теракты.

– Ладно, Лаврентий! Значит, говоришь, мышеловка вот-вот захлопнется?

– Да, Иосиф Виссарионович?

Сталин пытливо посмотрел на него и спросил:

– А сыром в твой мышеловке должен стать я?

– Почему вы?! Э-э… Двойник.

– Двойник? А ты ничего не напутаешь?

Берия дернулся, как от удара электрическим током, пенсне сползло на кончик носа, и растерянно захлопал глазами. А Сталин продолжал играть:

– Поэтому не заиграйся с двойником и хорошенько подумай над тем, с кем останешься? Эти кагановичи в тот же день тебя со света сживут.

– Т-товарищ Сталин я не мыслю своей жизни без вас, – пролепетал Берия.

– Это кому-нибудь другому говори. Своя рубашка всегда ближе к телу. Что еще у тебя?

– Все, Иосиф Виссарионович. Разрешите действовать?

– Действуй, Лаврентий, и не забывай: двойная игра всегда плохо кончается, – напомнил Сталин и на том закончил прием.

На следующий день по распоряжению Берии Деканозов с группой сотрудников центрального аппарата НКВД вылетел в Тбилиси, чтобы на месте координировать работу всех служб, вовлеченных в операцию «Капкан для «Самурая». Одновременно с этим из Москвы в Сочи отправился литерный поезд с одним единственным пассажиром, а чуть позже еще один состав.

Глава 7

15 сентября литерный поезд № 1 зеленой гусеницей вполз на пустынный полустанок в пригороде Сочи. Плотная цепь охраны взяла в сплошное кольцо прилегающую территорию. Крыши соседних со станцией зданий заняли снайперы. На дальних подступах разведчики наружного наблюдения наметанными взглядами цедили праздную публику, выискивая среди нее затаившихся террористов, диверсантов и прочий неблагонадежный антисоветский элемент. Все эти сотни напряженных глаз выискивали малейшие признаки опасности, которые могли нести угрозу бесценной жизни того, кто находился в поезде. Того, чья несокрушимая воля вела две сотни миллионов советских граждан к заветной мечте – сияющим вершинам коммунистического будущего – и заставляла в бессильной злобе скрипеть зубами ненавистников советской власти.

Ради нее они – строители новой жизни в СССР – без тени сомнения принимали на веру каждое слово партийных вождей и, надеясь, что счастье не за горами, готовы были и дальше терпеть тяжкие лишения и невзгоды, вызванные коллективизацией и индустриализаций страны. Они, одни – в слепой вере полагали, что так и надо, другие – закрывали глаза на те немыслимые страдания, выпавшие на долю сотен тысяч, усомнившихся в «курсе партии и в ее Рулевом» – заключенных ГУЛАГа, отправленных на «трудовую перековку» за колючую проволоку. То, что произошло со страной за 22 года советской власти иначе, как чудом трудно было назвать.

Россия Романовых, Россия Керенского, бросившая гнить в окопы миллионы крестьян и рабочих, истерзанная бессмысленной и жестокой войной, ставшая в октябре 1917 года советской, поднялась с колен. Они, еще вчера безродные «иваны» и «марьи» – кто был «никем», ставшие «всем», не на жизнь, а на смерть бились за власть, которая дала им мечту о свободном и справедливом обществе. Она окрылила их и вызвала небывалый энтузиазм. За годы первой пятилетки 1928–1932 годов они киркой и лопатой подняли страну из вселенской разрухи: вдохновенным, а не рабским трудом, подкрепленным неуемной жаждой знаний, возрождали себя и ее.

Надменный, сытый Запад снисходительно поглядывал на то, что происходило за «железным занавесом» – этим санитарным кордоном, которым он пытался отгородиться от «коммунистической заразы». Финансовые воротилы лондонского Сити и нью-йорского Уолл Стрита заведомо отвели советской России место на исторических задворках. И какого же было их изумление, когда после второй пятилетки она яркой и привлекательной для человека труда звездой вспыхнула на сером капиталистическом небосклоне.

К 1939 году в СССР полностью удалось ликвидировать безграмотность и для всех, без исключения, граждан ввести всеобщее бесплатное начальное образование. В строй было введено 31 778 школ, в них обучалось 30 миллионов человек – в 1914 году всего 8 миллионов, создано 684 вуза и образованы почти во всех союзных республиках Академии наук, а на Урале и Дальнем Востоке – их филиалы. Помимо них действовали 690 новых научно-исследовательских институтов, в которых трудилось около 100 000 человек.

Советские вожди отдавали себе отчет, что выжить и победить в борьбе с ополчившимся против новой власти в России всем капиталистическим миром можно, только опираясь на культурный и просвещенный народ. В стране стремительно росло количество публичных библиотек. Их книжный фонд увеличился с 8,9 миллионов экземпляров в 1913 году до 95 миллионов в 1934 году. Не только в столичных центрах, но и в провинции один за другим открывались новые музеи: если в 1913 году их было 180, то в 1932 году насчитывалось уже 732. Печатное слово стало одним из главных инструментов политики советской власти, только за пять лет, с 1928 года и по 1932 год, разовый тираж газет вырос с 9,5 до 35,5 миллиона. Газеты издавались на 64 языках народов Советского Союза.

В центре духовной жизни, бесспорно, находились книга и человек, с его духовными исканиями и устремлениями, а не материальными потребностями и меркантильными интересами. Советские люди жили терзаниями Григория Мелехова из «Тихого Дона» писателя Михаила Шолохова, сопереживали лихому комбригу Василию Чапаеву из кинофильма «Чапаев», отдавшему жизнь за советскую власть, от души смеялись вместе с героями Михаила Булгакова из «Мастера и Маргариты».

Все это и предопределило тот колоссальный интеллектуальный взрыв в стране, который привел к небывалому экономическому подъему. За годы первой пятилетки, с 1929 по 1934 год производство промышленной продукции возросло в 2,7 раз по сравнению с 1913 годом. В строй было введено более 1 500 крупных предприятий, таких как Магнитогорский, Нижнетагильский и Кузнецкий металлургические комбинаты. В Харькове, Волгограде, Москве и Горьком подняли с «колышка» и в кратчайшие сроки построили тракторные и автомобильные заводы. На Украине возник мощнейший энергоузел – Днепровская ГЭС. Крупнейшая угольно-металлургическая база была создана на востоке страны – в Кузбассе. Она придала гигантское ускорение развитию промышленности всей Восточной Сибири.

К концу третьего года третьей пятилетки материально-техническая база СССР обеспечила прирост валовой продукции более чем в два раза по сравнению с 1932 годом и в 6 раз по сравнению с 1913 годом. Только Магнитогорский, Нижнетагильский, Кузнецкий и Макеевский металлургические заводы, построенные за годы пятилеток, давали чугуна столько же, сколько все заводы России в 1913 году Продукция машиностроения и металлообработки превысила дореволюционный уровень в 20 раз. К 1937 году по объему промышленного производства СССР занял первое место в Европе и второе в мире.

Эти успехи в сознании советских людей неразрывно связывались с Его именем. К 1939 году Он безраздельно властвовал умами и думами почти 200-миллионного народа и исполином возвышался на вытоптанном партийными чистками и репрессиями ОГПУ-НКВД внутреннем политическом поле. Бывшие соратники по партии: кто по воле Господа, а большинство по Его воле, покаявшись на судебных процессах в преступлениях, которых не совершали, закончили свой земной путь в расстрельных камерах или бесследно сгинули в ГУЛАГе. В живых пока еще оставался главный идейный и личный враг – Лев Троцкий. Выброшенный за границу, он был уже не столь опасен. Но возникла новая, более серьезная, чем Троцкий, угроза, и она не давала Ему покоя.

1 сентября 1939 года военная машина Германии обрушилась на Польшу. Кичливые, высокомерные паны, отказавшиеся осенью 1938 года пропустить через свою территорию дивизии и корпуса Красной армии, готовые идти на спасение Чехословакию, брошенную ее неверными союзниками Англией и Францией на растерзание Гитлеру, теперь расплачивались за постыдное предательство. Вермахт в считанные дни смял оборону польской армии и стремительно продвигался на восток к границам СССР.

В ситуации, когда Великобритания и Франция завели в тупик переговоры о заключении тройственного договора, направленного на обуздание фашистской угрозы в Европе, а Красная армия вела ожесточенные бои с японцами в Монголии на реке Халхин-Гол, советским руководителям ничего другого не оставалось, как начать свою игру, чтобы выиграть время и оттянуть неизбежную войну на западных границах СССР. За неделю до начала Второй мировой войны, 23 августа 1939 года в Москве министры иностранных дел СССР Молотов и Германии Риббентроп подписали советско-германский пакт о ненападении сроком на 10 лет.

Вероломное вторжение немецких войск на территорию соседней Польши и появление ее разведывательно-диверсионных групп вблизи советской границы, вызвали серьезную тревогу в Москве. На запрос своего коллеги, министра иностранных дел СССР Молотова, 11 сентября ответил сам Риббентроп. Он заверил его в том, что доблестные германские войска не двинутся дальше линии, оговоренной в пакте. В Кремле перевели дыхание, а Сталин взял паузу, чтобы оценить сложившуюся ситуацию вдали от Москвы. Лучшей поры, чем золотая осень на черноморском побережье Кавказа, обласканного теплым морем, трудно было найти. Буйная, волшебно обворожительная природа и сам воздух, в котором был разлит эликсир здоровья и мудрости, располагали к глубоким размышлениям над тем, как лучше обустроить страну и осчастливить народ очередным дерзким планом.

Об отъезде Вождя в отпуск и месте его проведения помимо членов политбюро ЦК ВКП(б), руководства НКВД знал только узкий круг лиц. Более того, далеко не всем из них было известно, на какой именно из госдач он остановится. В тот день Москву одновременно покинули два спецпоезда. Они двигались по разным маршрутам. Один из них, в котором ехал Вождь, исчез после станции Воронеж. Он будто растворился в воздухе. Другой продолжал движение и после полудня 15 сентября прибыл к месту назначения.

Сиплый гудок локомотива нарушил вязкую тишину полустанка. Жалобно пискнула въездная стрелка. Взвизгнула давно не смазанными петлями дверь в зале ожидания и на перрон стремительно вышли четверо начальственного вида военных. Среди них выделялся богатырского вида старший майор государственной безопасности. Он бросил взгляд по сторонам, задержал на двоих железнодорожных рабочих, возившихся на выходной стрелке, оглянулся на старшего лейтенанта – коменданта особого участка пути, нервно переминавшегося с ноги на ногу, то был его первый выход к литерному, и через плечо бросил:

– Старлей, это твои чучела крутятся на стрелке?

Комендант замотал головой. Старший майор вперился ледяным взглядом в начальника станции. У того с лица схлынула кровь и, запинаясь, он пролепетал:

– Э-э… они обеспечивают блокировку со стороны…

– Какая, на хрен, блокировка?! Убрать к чертовой матери!

Комендант и начальник станции топтались на месте и не могли понять, кому из них адресовалась команда. Старший майор яростно свергнул глазами и прорычал:

– Я не ясно сказал?! Старлей, ноги в руки и бегом! Чтоб через минуту их не было!

– Есть! – срывающимся голосом ответил комендант и бросился к рабочим.

– Балбесы! Идиоты!! – выругался старший майор и сосредоточил внимание на поезде.

Под его бронированной махиной на разные голоса попискивали шпалы. Поезд миновал семафор, машинист плавно погасил скорость. И когда первый вагон поравнялся с группой встречающих, старший майор госбезопасности и его окружение подобрались и зашарили взглядами по окнам, пытаясь разглядеть того, ради которого были приняты беспрецедентные меры безопасности. Но за плотно задернутыми шторками трудно было что-то увидеть, и они засуетились. Засуетилась и бригада на локомотиве. Из окна высунулся помощник машиниста, впился взглядом в железнодорожное полотно и через мгновение воскликнул:

– Петрович, десять метров до контрольной точки!

– Понял, – ответил машинист, до отказа утопил рычаг тормоза, и передние колеса локомотива остановились на красной черте. Клубы пара окутали первые вагоны и когда рассеялись, то во втором, отличавшемся от других усиленными амортизационными подвесками, бесшумно открылась дверь. В проеме возник затянутый в ремни офицер. Бросив по сторонам цепкий, оценивающий взгляд, он скинул с плеча автомат, взял на изготовку и спрыгнул на землю. Вслед за ним, как по команде, распахнулись двери соседних вагонов, и из них горохом посыпалась охрана. Крепко сбитые, похожие друг на друга спортивными фигурами и лицами, на которых, казалось, навсегда застыло выражение холодного сфинкса, они образовали живую цепь от спецвагона до перрона и дальше к стоянке. Там тоже произошло движение – водители заняли места в машинах, старший майор госбезопасности и остальные встречающие разгладили складки под ремнем и подались вперед. Весь их вид и выражение глаз говорили: мы готовы отдать свои жизни, чтобы защитить земного Бога.

Прошла бесконечно долгая минута, когда, наконец, в полумраке тамбура возник размытый силуэт коренастой фигуры в белом френче. Луч света пал на лицо – это был Он. На перроне воцарилась благоговейная тишина. Даже шаловливый ветерок, потягивавший с моря, – и тот затих. Воздух стал недвижим. В кустах замолкли птицы. Яркое южное солнце поспешило стыдливо укрыться за облаком. Сама природа, казалось, трепетала перед Ним. Он ступил на ступеньку и, придерживаясь за поручни, сошел на землю. Старший майор госбезопасности со свистом вдохнул и первым ринулся навстречу Ему.

В следующее мгновение все пришло в движение. Снайперы на крышах завертели головами по сторонам, выискивая затаившегося террориста. Цепь охраны сомкнула свои ряды, чтобы защитить Его своими телами от вражеской пули. На стоянке приглушенно заурчали двигателями машины. У выезда со станции разведчики наружного наблюдения бесцеремонно убирали с пути зазевавшихся обывателей.

Пожав руку старшему майору госбезопасности, Он прошел к машине и занял место на заднем сидении. Прошло не больше минуты, и о появлении Вождя не напоминало почти ничего, разве что начальник станции, студнем расплывшийся по лавочке и находившийся в полуобморочном состоянии, а также синяк под глазом у одного из обходчиков, имевших несчастье задержаться на выходной стрелке. Кавалькада правительственных машин, меняя маршрут и порядок следования в колонне, на предельной скорости промчалась по опустевшим улицам и скрылась за высоким зеленым забором спецобъекта «Сосновая роща».

Через сутки, ранним утром из его ворот выехал автобус с зашторенными окнами и две легковые машины. На этот раз охрана не стала устраивать игру в наперстки, и колонна сразу же направились к мацестинской водолечебнице. Появление двух десятков вооруженных военных вызвало переполох среди персонала, и, когда он улегся, то на территории парка, в коридорах и кабинетах не осталось ни одной живой души. Врачей, медсестер, садовников и дворников собрали в актовом зале и заперли двери.

Самый ответственный участок взял на себя старший майор госбезопасности. Лично проверив самые потаенные закутки помещений, примыкающих к ванной комнате, где Вождь должен был принимать процедуры, он выставил посты охраны на входе и выходе в крыло лечебного корпуса, на лестничном переходе, а сам занял позицию в приемной процедурной. Водолечебница на время превратилась в неприступную крепость.

В 08:17 на главную аллею въехала Его машина и остановилась перед парадной лестницей. Захлопали дверцы машины, и через минуту в коридоре послышались шаги. Старший майор госбезопасности, врач и процедурная сестра напряглись, дверь в приемную процедурной открылась, на пороге возник Он, и они застыли свечками. Его тяжелый взгляд скользнул по врачу, медсестре и остановился на майоре. Тот, вытянувшись в струнку, доложил о готовности объекта к проведению процедуры. Он поздоровался и снял френч. Медсестра подхватила его и повесила на вешалку. Встрепенулся и доктор, приоткрыл дверь в ванную комнату. Из нее потянуло сероводородом. Он поморщился, но ничего не сказал и перешагнул через порог. Вслед за ним вошел врач и прикрыл дверь. Майор и медсестра перевели дыхание, он занял позицию у окна, а она принялась вытирать несуществующую пыль с кушетки и шкафа.

Процедура заняла 35 минут. После Его отъезда жизнь водолечебницы постепенно вернулась в рабочее русло, но на лице врача все еще сохранялось растерянное выражение, а в глазах смешались растерянность и страх. На следующее утро он страшился поднять глаза на Него. После третьей процедуры врач занемог, ему тут же нашлась замена. В последующие дни приезд и прием Им процедур повторялись с точностью швейцарских часов. Это не могло не отразиться на ритме жизни жителей небольшой Хосты, где все знали друг друга и где не существовало никаких тайн. Вскоре по поселку пополз слух: на отдых приехал Сам.

Он стал достоянием «Шакалов». 20 сентября слуху нашлось материальное подтверждение. В тот день Дроздов, дежуривший на подъезде к водолечебнице, собственными глазами увидел, как кавалькада правительственных машин в 08:15 въехала во внутренний двор. Прием процедуры продолжался 37 минут. На следующий день в этом убедился Стеблов. На этот раз процедура продлилась на 7 минут дольше. План Люшкова приобретал все более зримые очертания. В ночь на 22 сентября Хандога направил в его адрес радиограмму. В ней он сообщил о появлении «Медведя» в «берлоге», результатах ее обследования и графике приема процедуры.

Работа радиостанции Стеблова в эфире была зафиксирована пунктом радиоперехвата и дешифровки НКВД. После расшифровки текста радиограммы его доложили в Москву – Берии и в Тбилиси – Деканозову. На нее тут же последовала реакция. Утром 22 сентября в Сухуми вылетел Деканозов с оперативной группой, чтобы на месте координировать работу участников операции «Капкан для «Самурая». После приземления в аэропорту Бабушара они сразу же направились на совещание в Наркомат внутренних дел Абхазской АССР. К его работе были привлечены только нарком, начальник бригады наружного наблюдения, начальник пункта радиоперехвата и дешифровки, а также капитан Юрий Серебров, курировавший братьев Хандога. Деканозов занял место в центре стола; рядом с ним присел нарком майор госбезопасности Варлаам Какучая, прошелся строгим взглядом по лицам присутствующих, остановил на Сереброве и первый вопрос адресовал ему:

– Юрий Вячеславович, какова обстановка в группе Шакалов?

Тот привстал.

– Докладывайте с места! – остановил его Деканозов.

– Группа «Шакалы» находится под нашим плотным оперативным контролем. Стеблов и Дроздов беспокойства не выказывают. Оснований говорить, что они что-то подозревают, нет. Братья Хандоги строго выполняют задание и не допускают отклонений от отработанной им линии поведения. Мероприятия плана операции «Капкан для «Самурая» выполняются в полном объеме и позволяют надеяться на успешную его реализацию, – отчитался Серебров.

– Хотелось бы в это верить, – не спешил с окончательными выводами Деканозов и обратился к начальнику пункта радиоперехвата и дешифровки. – Товарищ старший лейтенант, имели ли место выходы в эфир радиста группы вне графика или переходы на другие частоты?

– Никак нет, товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга! Со дня контроля за работой радиостанции «Шакалов» изменений в ее работе не зафиксировано.

– Владимир Георгиевич, это вряд ли возможно. Рация хранится в тайнике у Алексея Хандоги, что само по себе исключает самодеятельность со стороны Стеблова, – подтвердил Серебров.

– Надеюсь, вы не прошляпили его выход в эфир, – не был столь категоричен в оценке Деканозов и следующий вопрос задал начальнику бригады наружного наблюдения: – Товарищ старший лейтенант, что добыто на объекте проверки?

– Все материалы по «Шакалам» переданы товарищу Сереброву и…

– У меня нет времени копаться в ваших сводках! – перебил его Деканозов и потребовал: – Вы можете доложить по существу?

– Так точно! – ответил старший лейтенант, вскочил со стула и отчеканил: – Каких-либо подозрительных действий со стороны объектов наблюдения не выявлено, за исключением одного контакта. Он имел место со стороны Дроздова и был установлен с жителем Гагры, неким Маркаряном. Материалы на него также переданы нашим абхазским коллегам для дальнейшей оперативной проработки.

– Это все?

– Так точно!

– Садитесь! – разрешил Деканозов и обратился к Какучая: – Варлаам Алексеевич, что сделано по Маркаряну и что получено?

– Он взят в активную разработку. С Маркаряном Дроздов встречался дважды. Анализ полученных на них данных дает основания говорить: их контакт возник случайно и носил бытовой характер, – заключил Какучая.

– Чем это подтверждается?

– Маркарян продал Дроздову несколько серебряных и золотых изделий.

– Каких?

– Уточняем, Владимир Георгиевич.

– Не террористы, а аферисты, ничем не гнушаются! Ну ничего, окончательный расчете ними произведем мы! – категорично отрезал Деканозов и снова обратился к Сереброву: – Юрий Вячеславович, когда и как прошел выход Шакалов на объект «Лечебница»?

– Предварительную разведку проводили Михаил Хандога и Дроздов. Это имело место 14 сентября. Они изучили подходы к месту выхода сточных труб к морю. В ночь на 17 втроем, вместе со Стебловым, обследовали канализационную трубу и дошли до ванной комнаты.

– Следы наших ловушек обнаружили?

– Никак нет, Владимир Георгиевич.

– Уверен?

– Так точно, их не заметил даже Михаил Хандога. Специалисты сделали все в лучшем виде, комар носа не подточит.

– Время покажет, кто и кому будет точить нос, – многозначительно произнес Деканозов и, пристально посмотрев на Сереброва, спросил: – Юрий Вячеславович, а если они оставили свой сюрприз?

– Мало вероятно, Владимир Георгиевич, – усомнился Серебров: – Михаил Хандога контролировал каждый шаг Стеблова и Дроздова. Кроме того, после них наши специалисты обследовали каждый сантиметр трубы и ничего не обнаружили.

– Ладно, будем считать, они не подложили нам свинью! – закончил опрос Деканозов и потребовал: – Юра, покажи мне на пальцах, где и как расположены наши ловушки?

Серебров зашелестел бумагами, достал план-схему канализационной системы водолечебницы, главного корпуса, где Сталин принимал ванны, и представил Деканозову. Тот склонился над ними, но ничего не смог понять в хитросплетении чертежей и попросил дать пояснения. Система ловушек механических и электрических, изложенная Серебров, не оставляла террористам шанса вырваться из западни. Она произвела впечатление на Деканозова, и он продолжил совещание:

– Итак, товарищи, что мы имеем на этот час по объекту «Лечебница»? Первое: «Шакалы» провели ее разведку. Второе: они убедились, что товарищ Сталин посещает ее. Третье: об этом они сообщили на базу террористов в Турцию. И четвертое: наши ответные действия не вызвали подозрений ни у «Шакалов», ни у негодяя Люшкова.

Какучая и Серебров дружно закивали головами. Деканозов выдержал долгую паузу и задался вопросом:

– А теперь скажите, что должно подвигнуть Шакалов на то, чтобы дать сигнал основной группе террористов для выдвижения к объекту «Лечебница»?

Какучая и Серебров переглянулись. Ответил Юрий:

– Владимир Георгиевич, я полагаю, не стоит торопить события. Это только насторожит Люшкова.

– Что?! Ты предлагаешь плясать под его дудку?! – возмутился Деканозов и отрезал: – Нет и еще раз нет! Мы не должны выпускать инициативу из своих рук!

– Владимир Георгиевич, и все-таки давайте возьмем паузу. Пусть все идет естественным путем, – поддержал Сереброва Какучая.

– Варлаам Алексеевич, а ты не боишься, что Лаврентий Павлович неестественным путем снимет с нас головы?

– Владимир Георгиевич, я знал этого мерзавца Люшкова по прошлой работе. У него поразительное чутье на опасность! И если он что-то пронюхает…

– A-а, ладно, черт с вами! Даю еще два дня, – сдался Деканозов и, страхуя себя, распорядился: – Варлаам Алексеевич, ты вот что, подготовь рапорт на имя Лаврентия Павловича и изложи, как тебе служилось с Люшковым и про эту его самую интуицию.

Какучая изменился в лице и тут же поспешил откреститься от Люшкова:

– Владимир Георгиевич, так я с ним не служил, а только встречался на совещаниях.

– Напиши, напиши, Варлаам Алексеевич, особенно про эту интуицию.

– Есть, – потерянно произнес Какучая.

– Товарищи у меня все, какие есть вопросы? – завершил совещание Деканозов.

Их не последовало. Он встал и направился на выход. К нему присоединился Серебров. Какучая спохватился последним и бросился вдогонку. Настигнув их в коридоре, он, сбиваясь на скороговорку, принялся обхаживать Деканозова:

– Владимир Георгиевич, а как же хлеб-соль? У меня все готово. Шашлык из молодого барашка. Отменное вино, то, что пьет товарищ Сталин…

– Что?! Так это ты?! – воскликнул Деканозов и грозно нахмурил брови.

– Что я? – растерялся Какучая.

– Из бочонка отливаешь.

– Какого бочонка? О чем вы, Владимир Георгиевич? Я вас не понимаю.

– Он не понимает? Да все ты понимаешь! – сурово отрезал Деканозов и, подмигнув Сереброву, огорошил Какучая: – Теперь я знаю, кто отливает из бочонка, что отправляют товарищу Сталину.

Какучая растерянно хлопал глазами и не знал что ответить. Деканозов хохотнул и, снисходительно похлопав его по плечу, с улыбкой заметил:

– Не сцы, Варлаам Алексеевич, шутка юмора. Ладно, поехали обедать. Где это?

– Тут рядом, место чудесное, – встрепенулся Какучая.

– Только в темпе вальса, нам срочно лететь в Батуми. Там у Кочлавашвили конь не валялся! До сих пор не установил, где негодяй Люшков готовит высадку.

– Владимир Георгиевич, ну какой час? Такого шашлыка и мамалыги, как у нас, в Батуми вам не приготовят.

– Все, Варлаам Алексеевич, едем! Время уходит! – поторопил Деканозов.

Какучая распахнул перед ним заднюю дверцу машины, сам сел на переднее сидение и распорядился:

– Батал, в апацху, что в Синопе!

– Есть! – ответил водитель и повернул ключ зажигания.

Серебров и группа сотрудников центрального аппарата НКВД СССР заняли места в двух других машинах. Дежурный открыл ворота, и они выехали в город. Прямой как стрела проспект Сталина вывел их к зданию бывшей биржи. Оно осталось справа, и впереди в знойном мареве белокаменным миражом возникла величественная колоннада. Не доезжая до нее, водитель повернул налево, дорога, вильнув змейкой, скатилась на ажурный мост через реку Беслетка и дальше пошла берегом моря. Позади осталась монументальная эстакада, и справа, за железнодорожной насыпью потянулись знаменитые синопские пляжи. На их золотых песках негде было упасть яблоку, сухумчане и приезжие спешили насладиться загулявшим в Абхазии летом. Слева, на площади в 43 гектара раскинулась настоящая жемчужина Абхазии – знаменитый дендро-парк. В конце XIX века его заложил русский помещик Николай Смецкой. Более 25 лет он завозил со всего света разные диковинные растения и создал это рукотворное чудо.

Сразу за парком колонна свернула на тенистую аллею, проехала в гору около трехсот метров и остановилась на живописной поляне. За ней, под раскидистым платаном находилась апацха – летний абхазский дом, построенный из орешника. Из гостеприимно распахнутой двери потягивало запахом копченого мяса и сладковатым дымком. Внутри апацхи ее хозяин и два его сына колдовали у очага. Старший с ловкость фокусника деревянной мешалкой взбивал в большом чугунном котле мамалыгу, младший жонглировал над противнем местным деликатесом – рыбешкой барабулькой. Отец занимался самым ответственным делом – разливал вино по графинам.

Какучая первым вышел из машины и окликнул:

– Гудиса, ты где?

– Тут, Варлаам Алексеевич! – отозвался хозяин апацхи и выскочил на порог.

– У тебя все готово?

– Да, накрыто на летней террасе, – подтвердил Гудиса и, славя гостей, проводил их к столу.

Его изобилие вызвало восхищенные возгласы. На серебряных подносах высились горки зелени из петрушки, кинзы и молодого лука. Ароматный парок поднимался над глиняными горшочками с подливой, приготовленной из вареной фасоли, арахана и акуландыра. Нежное, подрумяненное мясо молочного барашка украшали чернослив и базилик. Янтарными дольками жирно лоснились кусочки сыра сулугуни в горках рассыпчатой мамалыги. Дополняли это гастрономический парад соусницы с араншихом и асизбалом – острыми приправами из грецкого ореха и алычи.

У Деканозова и его свиты замаслились глаза. Какучая был доволен, его труды не пропали даром. Богатый стол и крепкое вино должны были сгладить недостатки в работе наркомата и, возможно, позволить ему отвертеться от рапорта Берии. Он сделал незаметный знак хозяину апацхи, и тот под одобрительные возгласы москвичей внес графины с вином. Гости не устояли перед таким искушением, и обед затянулся на два с лишним часа.

Сухуми Деканозов покидал в благодушном расположении духа. В аэропорту он не отказался от предложения Какучая выпить на посошок, а потом и на крыло. И пока они поднимали тосты, водители грузили на борт самолета бутыли с вином и чачей, корзины с виноградом и фруктами. Последний тост Какучая и Серебров выпили уже сами, когда Деканозов и его группа поднялись в воздух.

Через час с небольшим борт с руководителем советской разведки приземлился в Батуми. Там его встретил нарком внутренних дел Аджарской АССР капитан государственной безопасности Александр Кочлавашвили. Как и его абхазский коллега – Какучая – он не только не ударил лицом в грязь, но и превзошел. Высоких гостей из Москвы ждали хлеб-соль на прогулочном пароходе правительства республики. Это был явный перебор, тем более что обстановка к тому не располагала. Поэтому Деканозов отклонил предложение Кочлавашвили об обеде и назначил совещание. Его результаты не добавили ему настроения. За истекшие сутки наркомату не удалось продвинуться ни на шаг в решении важнейшей задачи – установлении места высадки террористов. Денди также ничем не мог помочь. Люшков и Пашкевич до последнего хранили в тайне свои замыслы.

Завершив совещание, Деканозов с тяжелым сердцем вышел на связь с Берией. Тот, судя по тону, находился в хорошем настроении.

– Володя, я из трубки чую, как от тебя пахнет шашлыком и вином, – шутливо начал разговор Берия.

«Сволочи! Не успел толком выпить, а уже заложили!» – болезненно поморщился Деканозов и кисло произнес: – Лаврентий Павлович, если что и было, то только самую малость.

– Расслабься, Володя! Я тебе по-хорошему завидую. Солнце, море, благодать, бархатный сезон в самом разгаре, а тут сопли под носом и на дворе.

– Не до бархата, Лаврентий Павлович, к сожалению, имеются сбои в операции.

– Что, что-то не так? – насторожился Берия.

– По Батуми есть проблемы.

– Да?! И какие?

– До сих пор не установлены время и место высадки основной группы террористов.

– А что Денди?

– Тоже не знает.

– Плохо, очень плохо. Есть какие-то предложения?

– Да, активизировать остальную банду через «Шакалов».

– Дальше что?

– Вытащить их на Лечебницу и там кончить.

– Рискованно, – возразил Берия: – Ты же сам говоришь, что действия Люшкова не контролируешь. А он еще та сволочь, и черт его знает, что выкинет?

– Тогда остается только один вариант – перехватить банду на маршруте движения к лечебнице, – заключил Деканозов.

– Нет, Володя, так тоже не пойдет. Надо гасить банду на месте высадки.

– Но как, Лаврентий Павлович, если оно неизвестно? А на «Лечебнице» они гарантированно попадут в капкан. Там все отработано.

– Отработано? А ты не думал, что эта сука Люшков мог раскусить нашу игру и нацелиться на другую госдачу. Ты понял, какую?

– Т-так там Хозяин?! – И у Деканозова перехватило дыхание.

– Вот тот-то и оно. Поэтому гасить, как только высадятся на берег! Ты понял?

– Товарищ нарком! Лаврентий Павлович! Бережной и этот остолоп Кочлавашвили ничего не знают! Денди молчит! Мне…

– Ты мне стрелку не переводи! Я с тебя первого шкуру спущу. Мозги совсем пропил!

– Я… я… – мямлил Деканозов.

– Короче, Володя, эта тварь Люшков дальше Аджарии шагу не должна ступить! Перекрой все побережье! – потребовал Берия.

– Так это же почти 50 километров! Где я столько людей найду?

– Ты начальник разведки или кто?! – начал терять терпение Берия. – Включи мозги. Они же не самоубийцы, чтобы на скалы выбрасываться?

– Понял! Я все сделаю!

– Привлеки войска НКВД. Я дам команду.

– Спасибо, Лаврентий Павлович.

– С умом действуй! Переодень их в туристов, альпинистов, и чтобы не торчали как остолопы! Ты понял?

– Так точно!

– Раз понял, то действуй!

– Есть! – принял к исполнению Деканозов.

После доклада Берии он, Бережной и Кочлавашвили развили бурную деятельность: подняли на ноги наркомат, пограничников и внутренние войска НКВД, находящиеся на территории республики. В те последние сентябрьские дни 1939 года на Аджарию обрушилось настоящее нашествие туристов. Десятки групп подтянутых, с военной выправкой мужчин и спортивного сложения женщин усеяли побережье в местах удобных для высадки десанта и горные тропы, идущие в сторону Грузии и Абхазии. Сам Деканозов спал в полглаза, не покидал здания наркомата и с нетерпением ждал сообщений с передовых постов наблюдения.

28 сентября к нему поступил долгожданный сигнал. Патрульный катер пограничников обнаружил в трех милях к юго-западу от Батуми неустановленное морское судно. Оно шло на большой скорости и с погашенными огнями. По команде Деканозова все службы и группы захвата были подняты в ружье. В 03:47 судно – это оказался катер, по описанию походивший на тот, о котором сообщал Денди, – за несколько сот метров до берега легло в дрейф. С него на воду спустили две шлюпки, в них заняли места террористы. В том, что это были они, в оперативном штабе операции не возникало сомнений. Подтверждением тому стал выход в эфир радиостанции с борта катера. Она работала на частоте «Шакалов». Деканозов не стал дальше медлить и дал команду на захват.

Террористы тоже не теряли время даром и после высадки поспешили скрыться в горах, но на их пути встал передовой пост. Завязалась перестрелка. К месту боя подтянулись подвижные боевые группы и блокировали террористов. На предложение сдаться они ответили огнем. Бой разгорелся с новой силой и продолжался более трех часов, последние его отголоски доносились из ущелья. В нем засела кучка террористов и, заняв круговую оборону, оказывала ожесточенное сопротивление. Оперативно-боевая группа капитана Бережного несла большие потери. Отчаявшись взять террористов живьем, он дал команду забросать их гранатами. Один за другим прогремели взрывы, гулкое эхо еще долго гуляло по горам, и, когда затихло, наступила звенящая тишина.

Деканозов перебросил за плечо автомат и вышел из укрытия. Над горами и морем занимался хмурый рассвет. Размытая тень гор, безмятежно покоившаяся на бескрайней морской глади, пришла в движение. Ее острые зубцы угрожающе зашатались, она поблекла, а через миг у кромки горизонта вспыхнула и тут же погасла ослепительно яркая полоска света. Робкий солнечный луч пробился сквозь тучи, обагрил алым цветом вершины гор и погас в море. Оно тревожно зарокотало, вздыбилось волной и обрушилось на берег. Порывистый ветер подул из ущелий и развеял утренний туман.

Перед глазами Деканозова предстала пронзительная по своей выразительности картина смерти. На скалах и кустарнике застыли в последнем атакующем порыве бездыханные тела чекистов и террористов. Они, словно рвались вперед со своего последнего убийственного рубежа. Деканозову было не до сантиментов, его занимало только одно: найти живого или мертвого Люшкова. На месте боя его не обнаружили, прочес прилегающей местности также ничего не дал. Он, двое террористов и с ними Денди как в воду канули. В плен попали пять раненных террористов, один из них по дороге в госпиталь скончался. Помимо пленных в руках оперативно-боевой группы оказались катер, его команда и горы оружия.

Для Деканозова это служило слабым утешением. Зверь – Люшков, на которого велась охота, непостижимым образом выскользнул из капкана. Удрученный, он покинул поле боя, возвратился в Батуми, поднялся в кабинет наркома и потребовал оставить его одного. Предстоящий разговор с Берией не сулил ничего хорошего и мог закончиться непредсказуемым образом. Деканозов бросил тоскливый взгляд на портрет наркома, и ему показалось, что стекляшки пенсне грозно блеснули, перевел на Сталина, тот сурово нахмурил брови, и на душе стало вовсе тоскливо. Непослушной рукой он снял трубку телефона ВЧ-связи и невнятно обронил:

– Это Деканозов. Мне срочно Москву, аппарат наркома НКВД.

– Есть! – принял к исполнению оператор.

Прошла секунда, другая, показавшаяся Деканозову вечностью, наконец ответил помощник наркома:

– Здравствуйте Владимир Георгиевич.

– Здравствуй. Нарком на месте? Как у него настроение? – Деканозов, как мог, оттягивал время доклада.

– У себя. Настроение хорошее. Так как доложить, Владимир Георгиевич?

– Скажи, по результатам операции охота на Самурая.

– Одну секунду, подождите, – попросил помощник.

Последовал щелчок тумблера. Деканозов сжался, как перед ударом.

– Здравствуй, Володя! – бодро приветствовал Берия.

– Здравия желаю, товарищ нарком, – вяло ответил он.

– А что без энтузиазма? – в голосе Берии исчезли мажорные нотки.

Деканозов страшился ответить. Из трубки доносилось учащенное дыхание наркома, и в следующее мгновение он сорвался на крик:

– Что, прошляпили?! Ушел, мерзавец! Лопух! Тебе коз пасти, а не террористов ловить!

– Товарищ нарком, он… – не решался сказать Деканозов.

– Ну что ты мычишь? Где, где эта мразь?!

– Его не нашли.

– Как?! Как не нашли?! Ты что несешь?!

– Товарищ нарком, перевернули все верх дном. Прочесали…

– Гусь тебе товарищ! Мудак, вот ты кто! Все просрал! Что мне докладывать Хозяину?! – рвал и метал Берия.

Деканозов вжался в кресло и затравленным взглядом смотрел на дверь. Ему, казалось, что вот-вот она распахнется, в кабинет ворвутся «держиморды» из группы арестов, скрутят ему руки и швырнут в подвал. Как сквозь вату до него доносился голос Берии.

– Ты что язык проглотил?! Я тебя, мудак, спрашиваю, чем все закончилось?

– Мы, мы… – никак не мог собраться с мыслями Деканозов.

– Да перестань ты мыкать! – рявкнул Берия и потребовал: – Доложи, что в остатке?

– Э-э… катер, команда, оружие и пятеро пленных. И-извините, четверо. Один подох по дороге в госпиталь.

– Где Денди? Что с ним?

– Среди убитых и раненых не обнаружен. Наверное, ушел с Люшковым, – предположил Деканозов.

– Ну, хоть одна хорошая новость, – буркнул Берия и после паузы спросил: – Что собираешься делать?

– Зашифровать Свояка, он наша последняя ниточка к Люшкову.

– И не только, а Денди? Его в первую очередь надо прикрыть.

– Так он же ушел с Люшковым, а это лучшая зашифровка.

– Это ты так думаешь. А Люшков? У него голова варит как надо. Пройдет горячка, он разложит все по полочкам и вычислит Денди.

– Понял, товарищ нарком, что-нибудь придумаю.

– Поздно думать, надо действовать, пока не остыло! Выбери подходящего мерзавца, подкинь дезу про предателя в группе и организуй побег.

– Понял, товарищ нарком! Сейчас же займусь этим! – заверил Деканозов.

– И ищи эту сволочь Люшкова! Он же не иголка в стоге сена! – потребовал Берия.

– Я-я все сделаю. Я…

Ответом Деканозову были монотонное журчание шифратора в трубке телефона. На ватных ногах он вышел из кабинета и дал волю гневу. Кочлавашвили и Бережному только и оставалось, что молча сносить угрозы и оскорбления. В тот и следующий дни ни они, ни сотни военнослужащих внутренних войск НКВД не сомкнули глаз и продолжали прочес местности, но так и не обнаружили следов Люшкова.

О себе он дал знать в ночь на 2 октября. В районе 23:20 на участке советско-турецкой границы произошло боестолкновение пограничников с неустановленной, хорошо подготовленной бандгруппой. Поднятый по тревоге подвижный резерв также не смог остановить бандитов. Убив четверых и ранив троих пограничников, они прорвались на сопредельную территорию.

3 октября сводка о ЧП на советско-турецкой границе поступила к Берии. Характер боя и число жертв со стороны пограничником стали еще одним подтверждением того, что Люшков жив. Он снова ухитрился выскользнуть из заготовленного для него капкана. Спустя четыре месяца пришло документальное подтверждение, что предатель уцелел.

На связь с харбинской резидентурой вышел Денди. Его сообщение раскрыло секрет чудесного спасения Люшкова. В последний момент перед высадкой боевиков-террористов он внес изменение в ход операции. Оставив на берегу 13 человек во главе с Пашкевичем, Люшков, Денди, Салогуб и Зуев продолжили плавание. Борт катера они покинули на три километра севернее основного места высадки, и это спасло их от смерти и плена.

Ускользнув от засады, Люшков не стал прорываться к границе, а ушел вглубь гор и затаился. Только после того, как было снято оцепление, он пошел на прорыв границы. В бою с пограничниками Люшков едва не погиб, получив ранение в грудь и руку, он сумел уйти на территории Турции. Более трех месяцев ему пришлось провести на больничной койке. Встав на ноги, он, Денди, Салогуб и Зуев, окружным путем отправился в Китай. По возвращению в Харбин за них взялась японская контрразведка и над головой Денди сгустились тучи. Спасло его от разоблачения заступничество Люшкова и… чудесное спасение Пашкевича.

Тому удалось бежать из батумской тюрьмы и перебраться через границу в Турцию. Дальше по проторенному маршруту он добрался до Харбина и явился в японскую контрразведку, явился не с пустыми руками. Пашкевич представил ей «важную» информацию, раскрывшую причину провала операции «Охота на «Медведя». Искренне веря в свою счастливую звезду, он поведал Сасо и Такеока историю, рожденную в стенах Лубянки. Запустив среди пленных террористов дезинформацию о «предательстве» другого участника группы – Осиповича, капитан Серебров, как по нотам, разыграл побег Пашкевича. Сам того не подозревая, он обеспечил надежную зашифровку советских агентов Свояка и Денди.

Люшков же, опасаясь мести со стороны НКВД, больше чем на год ушел в тень. Из нее предатель продолжал поливать грязью Сталина в японской и маньчжурской прессе. Но его неуемной, авантюрной натуре этого показалось мало, и он взялся за старое – подготовку плана нового покушения на ненавистного советского вождя.

На этот раз Люшков предложил Угаки провести теракт в том месте и в то время, где появление Сталина можно было ожидать со стопроцентной вероятностью – во время парада на Красной площади. Угаки согласился и после доработки плана представил его генералу Янагите. Тот после долгих колебаний принял и доложил в Токио. Там план поддержали и подключили к нему лучших военных специалистов Японии. В короткие сроки они разработали особое оружие – переносную пушку, помещавшуюся в чехле для охотничьего ружья. Ее снаряд легко пробивал сорокамиллиметровую броню.

И пока конструкторы-оружейники дорабатывали пушку, Люшков вместе с полковником Дулеповым занялись подбором новых кандидатов в группу боевиков-террористов. Чтобы сохранить операцию в тайне, японской контрразведкой и разведкой были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Они отказались от строительства макета мавзолея, а подготовка участников группы велась по индивидуальным планам. Несмотря на это советской разведке удалось проникнуть под завесу глубокой тайны, окутывавшую новую операцию японской спецслужбы. Информацию о ней добыл другой агент харбинской резидентуры – Леон.

В те весенние месяцы 1941 года эта угроза жизни Вождю была далеко не единственной и далеко не самой опасной. Божественный Микадо, после сокрушительного поражения Квантунской армии на реке Халхин-Гол от советских и монгольских войск, вынужден был смириться с тем, что Господь находится не на его стороне, а на стороне безбожников большевиков. После долгих и мучительных переговоров 13 апреля 1941 года в Москве министр иностранных СССР Молотов и министр иностранных дел Японии Мацуока подписал Пакт о нейтралитете. В Кремле перевели дыхание, угроза войны на восточных границах страны на время была отодвинута. Передышка для советских вождей и советского народа длилась недолго. На западных рубежах набухали грозовыми тучами полностью отмобилизованные и вооруженные до зубов армии фашистской Германии и ее сателлитов. До вероломного нападения на Советский Союз оставались считаные дни.

Глава 8

Самый длинный день года не спешил вступать в свои права. Казалось, сама природа противилась его приходу. Густой туман окутывал крепостные стены и здания Брестской крепости. Слабый западный ветер, потягивавший с правого берега реки – Буга, был не в силах развеять его. Потрепав занавески на окнах кабинета оперуполномоченного особого отдела НКВД СССР лейтенанта Густава Федорова, он принес с собой запах увядающей сирени и хмельной дымок свежеиспеченного хлеба. Дежурные смены поваров поднялись на ноги до рассвета и растопили походные кухни, чтобы приготовить завтрак для последних рот, отправлявшихся в летние лагеря.

Первый, робкий луч солнца скользнул над горизонтом, и через мгновение небо полыхнуло тысячами зловещих багрово-красных вспышек – отблеском от плексигласовых колпаков кабин люфтваффе. Война безмолвно возвестила о себе множеством черных точек на небосклоне. Они быстро вырастали в размерах и приближались к рубежам Советского Союза. В хрупкую предрассветную тишину вкрался еле слышный комариный писк, он быстро нарастал и вскоре перерос в хищный клекот. Грозный гул мощных моторов плющил к земле пограничные наряды и комендантские патрули, а когда он перерос в надрывный вой, тысячи бомб смертоносным дождем обрушились на землю.

Ослепительная вспышка взрыва разорвала полумрак во дворе штаба полка. Земля содрогнулась и ответила долгим, мучительным стоном. Пол ушел из-под ног Федорова. Чернильница жалобно задребезжала и лягушкой поскакала по столу. Потолок и стены угрожающе затрещали. Взрывная волна вышибла стекла и опрокинула его на пол.

Шквал снарядов и авиабомб обрушились на Брестскую крепость и погранзаставу. Горели дома командного состава, казармы и склады. Под развалинами гибли жены и дети офицеров. В дыму пожарищ поблекло восходящее солнце. Огненно-свинцовый смерч, сметая все на своем пути, неудержимо катился на Восток, вглубь советской территории. В чудовищной какофонии звуков слились воедино удары тяжелой артиллерии, разрывы бомб и непрерывный гул авиационных моторов. На земле разверзся настоящий ад.

В 05:30 посол Германии Фридрих Шуленбург вручил руководству наркомата иностранных дел СССР ноту. В ней германская агрессия была названа «контрмерой против массированной концентрации и подготовке вооруженных сил Красной армии к войне». В те роковые минуты, когда Шуленбург объявлял о ее начале, 190 отмобилизованных и вооруженных до зубов фашистских дивизий уже вели полномасштабные боевые действия на всем протяжении западной советской границы.

Одновременно в тыловых порядках Красной армии действовали разведывательно-диверсионные группы из состава элитного полка «Бранденбург-800», а также многочисленные боевые отряды, сформированные абвером – германской военной разведкой и контрразведкой, из числа украинских, белорусских и прибалтийских националистов. Мобильные, хорошо вооруженные, имеющие современные средства связи, они были везде и в тоже время нигде. Совершая теракты против командного состава Красной армии, осуществляя диверсии на транспортных коммуникациях, сея панику и неразбериху в боевых порядках советских войск, диверсанты успешно решали еще одну важнейшую боевую задачу – выводили из строя главный нерв армии – средства управления войсками.

22 июня 1941 года для советских пограничников, принявших на себя первый удар вероломного агрессора, военнослужащих Красной армии и миллионов мирных граждан, стал днем вселенского ужаса, которому не было конца.

«…22 июня полк занимает укрепления, еще одни ночь и тогда начнется невиданная борьба порядка против беспорядка, культуры против бескультурья, хорошего против плохого. Как мы благодарны фюреру, что он вовремя заметил опасность и неожиданно ударит. Еще только одна ночь!

За рекой Буг стоит враг. Стрелки часов медленно движутся. Небо розовеет. Три пятнадцать! Ударила ниша артиллерия. Огонь ведется из сотен стволов. Передовые группы бросаются в лодки и переправляются через Буг. Бой начался! Неожиданный удар удался – другой берег наш! Звучит выстрелы. Здесь горит дом, там соломенный стог. Первое сопротивление сломлено. Теперь вперед, дольше!..»

Так описывал первые часы одной из самых чудовищных войн в истории человечества командир 134-го пехотного полка вермахта полковник Бойе в своем походном дневнике под названием «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого Мастера против Советов».

Позже, в Сталинграде, когда он попал в плен, дневник прочел старший оперуполномоченный особого отдела капитан Густав Федоров, а позже следователи и оперативники Смерш выяснили, чем занимался этот «немецкий Мастер». За ним от самой границы и до Сталинграда тянулся страшный, чудовищный след кровавых злодеяний: сотни заживо сожженных в церквях мирных граждан, множество замученных и расстрелянных военнопленных.

Бойе и его дневник оказались в руках советских контрразведчиков в январе 194З года. А тогда в роковом июне сорок первого, несмотря на отчаянное, упорное сопротивление советских войск, гитлеровцы все глубже вгрызались в глубокоэшелонированную оборону советских войск. В отсутствии устойчивого боевого управления, слабой подготовки и растерянности, охватившей многих командиров Красной армии, она трещала по всем швам. На шестые сутки после начала войны танковые колонны генерала Гудериана грохотали по мостовой столицы советской Белоруссии – Минску. Такой поворот событий не укладывался в головах высшего военно-политического руководства СССР. Оно не могло поверить в то, что «несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед», Красная армия, вместо победоносного наступления на противника на его территории, терпела одно поражение за другим на собственной.

В июне-сентябре 1941 года суммарные потери вооруженных сил Советского Союза составили: «…Безвозвратные: убито и умерло на этапе санобработки – 465 400 человек, пропали без вести и попали в плен – 2 335 500 человек. Последняя цифра составила 52,2 % от общей численности личного состава Красной армии».

Такую страшную, неимоверно высокую цену пришлось заплатить советским войскам, чтобы сбить темп наступления гитлеровской армии и стабилизировать фронт. Какая другая страна, какой другой народ смогли бы выстоять? Таких не нашлось. Польша, Бельгия, Голландия и Франция не выдержали стремительного натиска вермахта и сдались на милость победителя – Гитлера. СССР и советский народ, несмотря на колоссальные потери, продолжали сражаться. Ценой невероятного напряжения им удалось сорвать гитлеровский блицкриг. С каждым днем, с каждым часом сила сопротивления и мощь контратак частей Красной армии нарастали, и это ощущали на своей шкуре офицеры и солдаты пока еще непобедимого вермахта.

«Продвижение все ухудшается. Противник укрепляется. Часто в селах квартиру приходится завоевывать с оружием… С этим сбродом вскоре будет покончено! Нельзя терять веру в себя и Германию!»

В те осенние месяцы первого года войны полковник Бойе все еще сохранял надежду на скорую победу.

Эта его уверенность питалась феерической победой, одержанной над Красной армией под Киевом. Из-за грубейших ошибок, допущенных как Генштабом Красной армии, так и командованием Юго-Западного фронта, ситуация для советских войск на Украине сложилась катастрофическая – их оборона рухнула. Бронированная армада группы армий «Юг» рвала ее на клочья и стремительно продвигалась вглубь страны. 17 сентября пал Киев, и Юго-Западный фронт, как организованная сила, перестал существовать. Его командующий генерал-полковник Михаил Кирпонос, его штаб, особый отдел фронта вместе с начальником, комиссаром госбезопасности 3-го ранга Анатолием Михеевым, оказались в плотном кольце окружения и предпринимали отчаянные попытки вырваться из него и выйти на соединение с основными силами Красной армии.

Бойе, а вместе с ним победители в том грандиозном сражении торжествовали и находились на верху блаженства:

«…Не часто выпадали выходные дни в войне против Советов. Но, после горячих боев около Юровки, Почтовой и на юго-западной окраине Киева, принимаем выходные, как лучшие дни. Как быстро в шутках забываются упорные бои. Теплое августовское солнце светит с неба. Все ходят в спортивных брюках. Солдаты занимаются своим лучшим занятием, заботой о желудке. Это удивительно, сколько может переварить солдатский желудок. Утки, курицы и гуси – ничто не может скрыться. Их ловят, гоняют и стреляют».

19 сентября 1941 года появилась эта запись в дневнике «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого Мастера против Советов».

Чем на самом деле Бойе и другие гитлеровцы занимались после боев, позже, на допросе у следователя Смерш рассказал его подчиненный оберлейтенант Сухич Пауль:

«В первой половине августа около города Киева полковник Бойе разъезжал по полю на своей машине и стрелял по военнопленным из винтовки, т. е. охотился на них. Убил лично сом десять человек. Данный факт также видел я».

Подобную охоту на генерала Кирпоноса и его штаб устроили абвер и специальная группа командования вермахта «Юг». 20 сентября они были блокированы у хутора Дрюковщина Сенчанского района, и между ними завязался неравный бой.

Пошли пятые сутки с того часа, когда начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Василий Тупиков выходил на связь со Ставкой Верховного главнокомандующего, и после этого она оборвалась. В Москве, в наркоматах обороны и внутренних дел не хотели верить в худшее, что генералы Кирпонос, Тупиков попали в плен к гитлеровцам. Но с каждым часом надежда на их чудесное спасение становилась все более призрачной. К концу сентября Юго-Западный фронт как единая линия обороны перестал существовать. Механизированные и танковые корпуса группы армий «Юг» вырвались на степные просторы Левобережной Украины.

Предчувствие очередной, еще более чудовищной катастрофы, чем та, что произошла под Минском, витало в стенах кабинета наркома НКВД СССР, Генерального комиссара государственной безопасности Лаврентия Берии. Он с нетерпением поглядывал то на часы, то на дверь и ждал доклада главного военного контрразведчика – комиссара госбезопасности 3-го ранга Виктора Абакумова. Тот задерживался. Берия не выдержал и потянулся к телефону, когда из приемной раздался звонок. Он поднял трубку и с раздражением произнес:

– Ну что там у тебя?

– Лаврентий Павлович, к вам прибыл товарищ Абакумов! – доложил помощник.

– Пусть заходит! – буркнул Берия.

– Есть! – прозвучало в ответ.

В тамбуре послышались тяжелые шаги, дверь в кабинет открылась, и, едва не задев головой косяк, вошел Абакумов. Остановившись у порога, он поздоровался:

– Здравия желаю, товарищ нарком! Извините…

Его голос потонул в надрывном вое воздушных сирен, возвестивших о налете фашистской авиации. Берия зябко повел плечами и не удержался от упрека:

– Что это ты опаздываешь, Виктор Семенович? Никак гитлеровских стервятников испугался?

– Никак нет, товарищ нарком. Извините, не рассчитал время, задержался в расположении войск, – оправдывался Абакумов.

– Задержался, говоришь? – произнес Берия тоном, ничего хорошего не сулящим, и прошелся испытующим взглядом по новому назначенцу – начальнику особых отделов НКВД СССР Виктору Семеновичу Абакумову. Перед ним стоял настоящий русский богатырь: под два метра ростом и с косой саженью в плечах. Несмотря на напряжение последних дней, связанное с тяжелейшей обстановкой на фронтах, заставлявшей руководящий и оперативный состав Наркомата внутренних дел работать на пределе возможностей, на его щеках играл здоровый румянец.

«Ну и здоровенный же ты бугай, ничего тебя не берет! – не без завести оценил своего подчиненного Берия. – В твои-то годы я… А, кстати, сколько тебе лет?» – он скосил глаз на справку-объективку.

«…Родился в 1908 году, в Москве, в семье рабочего фармацевтической фабрики… – Это хорошо, имеешь пролетарскую закваску, – отметил про себя Берия. – …В 1921 году после окончания городского училища ушел добровольцем в Красную армию и затем служил в частях особого назначения ВЧК… – Значит, понюхал пороху. – …В 1923 году уволился и до 1930 года работал упаковщиком, разнорабочим, заместителем заведующего торгово-посылочной канторы. В 1927 году поступил в комсомол, через 3 года в ВКП(б), спустя год был выдвинут на должность заведующего военотделом Замоскворецкого райкома МГК ВЛКСМ и твердо проводил в жизнь линию партии».

Берия стрельнул взглядом на кулаки Абакумова и, хмыкнув: «С таким попробуй не согласиться, сотрет в порошок», – снова обратился к справке:

«С 1932 года в органах. Службу начинал в должности оперуполномоченного экономического отдела, через год переведен в центральный аппарат экономического управления ОГПУ СССР…» – Однако же, быстро ты взлетел! – удивился Берия. – Оказывается, не только кулаками, но и головой работаешь! – и поразился, когда увидел запись, – «1.08.34 года отправлен с понижением на должность оперуполномоченного 3-го отделения отдела охраны ГУЛАГ НКВД СССР».

«Это же за что тебя турнули в вертухаи?» – Ответ на свой вопрос Берия нашел в отдельной справке, подписанной заместителем начальника отдела кадров НКВД СССР капитаном Грибовым. Тот специально для начальства выделил компромат красным карандашом:

«В связи с высказываниями антисемитского характера, а также с тем, что проглядел в своем начальнике замаскировавшегося троцкиста и не проявил активности в его изобличении, – ниже имелась еще одна запись компрометирующего характера, – …В 1936 году поступил агентурный материал о связи АБАКУМОВА с женой германского подданного НАУШИЦ /выслан в Германию/. НАУШИЦ и его жена подозревались в шпионаже.

АБАКУМОВ в своих объяснениях связь с женой НАУШИЦА отрицает, но этим же объяснением АБАКУМОВА было установлено, что он был знаком с некой гражданкой МАТИСОН, с которой встречался два раза в деловом клубе Москвы.

Проверкой установлено, что ее первый муж был расстрелян за к.р. деятельность, а второй муж проживает за границей».

«Как же это ты, Абакумов, с таким-то багажом и на Колыму не загремел?» – недоумевал Берия, а дальше и вовсе изумился, когда увидел следующую запись: «ВРИД нач. УНКВД Ростовской обл, 28.12.38 г. капитан госбезопасности /произведен из лейтенанта госбезопасности/»

«Ничего себе взлет!» – поразился Берия. В тот год, в ноябре он перебрался из Тбилиси в Москву на должность первого зама наркома НКВД. И здесь цепкая память Берии выхватила из прошлого справку-доклад лейтенанта Абакумова по результатам комплексной проверки управления НКВД СССР по Ростовской области.

Командировка Абакумова в Ростовское управление обещала стать очередным рутинным мероприятием, если бы не одно обстоятельство. Листая пухлые оперативные и уголовные дела на шпионов и вредителей, он наткнулся на одно, пылившееся в архиве. Вчитываясь в его материалы, Абакумов обнаружил многообещающие выходы на разветвленную вредительскую организацию, нити которой вели на самый верх – в обком партии. Его подозрения начальник областного управления НКВД майор Дмитрий Гречухин назвал вздором и потребовал не раздувать из мухи слона. И Абакумову стало окончательно ясно: враги советской власти засели в самом управлении. Он доложил свои подозрения в наркомат, в Москву.

На Лубянке «сигналу» придали самое серьезное значение. В Ростовское управление НКВД нагрянула новая комиссия. В ходе проверки подтвердились подозрения «смелого, не побоявшегося угроз врагов коммуниста Абакумова»: под крылом Гречухина действительно «свила себе гнездо антисоветская шпионско-вредительская организация». Партийная принципиальность, чекистская бдительность и профессиональное мастерство тридцатилетнего сотрудника были по достоинству оценены. С того дня начался стремительный карьерный рост Абакумова. 25.02.1941 года он уже занимал пост заместителя наркома внутренних дел СССР, а с началом войны возглавил Управление Особых отделов НКВД СССР (военная контрразведка).

На этом ответственном участке Абакумов, несмотря на катастрофическое положение на фронтах – Красная армия терпела одно поражение за другим, железной, но разумной рукой навел порядок в рядах своих подчиненных – военных контрразведчиков, и вскоре Управление стало одной из организующих и цементирующих сил, способствовавшей укреплению обороны советских войск.

Берия, отдавая должное хватке Абакумова, а главное, результатам его работы, сменил гнев на милость, устало махнул рукой в сторону стула и предложил:

– Присаживайся, Виктор Семенович, в ногах правды нет.

Абакумов занял место за столом, положил перед собой папку с материалами и вопросительно посмотрел на наркома. Впалые щеки, темные круги под глазами и пенсне, едва державшееся на заострившемся и походившем на клюв птицы носе, говорили о том, что в последние дни он работал на пределе человеческих возможностей. Берия поправил пенсне и вопрос, с которого начал разговор, касался судьбы командования Юго-Западного фронта.

– Виктор Семенович, что удалось узнать нового о Кирпоносе и его штабе? Живы? Погибли? Или… – Берия страшился услышать ответ, и его голос дрогнул, – попали в плен?

Абакумов замялся.

– Ну не томи же! Не томи, Виктор Семенович!

– К сожалению, Лаврентий Павлович, информация неутешительная, – сообщил горькую правду Абакумов.

– Что, попали в плен?!

– Нет, героически погибли. В отношении товарища Кирпоноса и начальника штаба фронта Туликова информация достоверная.

– Лучше такой конец, чем позор, – обронил Берия и уточнил: – Кем и чем подтверждается их смерть?

– Сотрудниками особого отдела фронта, кому удалось вырваться из окружения.

– Они живы, а Кирпонос погиб? Как же так, Виктор Семенович?!

– Так получилось, Лаврентий Павлович, можно сказать, им повезло.

– Ты разберись с этим везением! – отрезал Берия и не удержался от упрека: – Значит, не все сделали, чтобы спасти командующего, а это первейшая задача контрразведчика.

Абакумов, поиграв желваками на скулах, доложил:

– В отношении этих сотрудников начато служебное расследование, товарищ нарком.

– По результатам доложишь. Кроме них есть другие очевидцы гибели Кирпоноса и Туликова?

– Да, Лаврентий Павлович, группа офицеров штаба. В настоящее время проводятся их допросы и уточняются обстоятельства смерти командования фронта.

– Ладно, будем надеяться, что Кирпонос и Тупиков действительно пали смертью храбрых, а не в плену у фашистов. А что Михеев? Чего про него молчишь?

– Тоже погиб.

– Как? Где? При каких обстоятельствах?

– Вместе с офицерами Особого отдела он до последнего защищал генерала Кирпоноса. После гибели командующего взял на себя управление штабом и продолжал пробиваться на соединение с нашими войсками.

– Молодец, настоящий герой!

– Он и пал смертью храбрых. Несмотря на тяжелое ранение в голову, Михеев первым поднялся в атаку, повел личный состав на прорыв и погиб.

– Где это произошло?

– В районе села Жаданы.

– Это какая область?

– Полтавская.

– Жаль, настоящий был чекист, хоть и прослужил в органах всего ничего.

– Да, смелый, боевой офицер. Когда я принимал у него должность, он честно признался, что его место в боевом строю, а не в кабинете.

Берия нахмурился и, стрельнув в Абакумова колючим взглядом, спросил:

– Это же что получается, Виктор Семенович, мы с тобой от войны на Лубянке отсиживаемся?

– Лаврентий Павлович, речь не о том. Михеев как был, так и остался армейским офицером. После окончания Военно-инженерной академии Куйбышева мечтал попасть в войска, а оказался в кресле руководителя военной контрразведки.

– Виктор Семенович, ты не прав. Мы, коммунисты, кресел не выбираем, куда направит партия, там и должны служить.

– Так точно, товарищ нарком! – не стал ввязываться в спор Абакумов.

Берия смягчил тон и распорядился:

– Разберись до конца с гибелью Кирпоноса, его штаба и выясни, не пахнет ли там изменой!

– Есть, товарищ нарком! – принял к исполнению Абакумов.

– И учти, Виктор Семенович, мне докладывать товарищу Сталину, поэтому поручи это дело ответственному человеку.

– Есть такой, бригадный комиссар Селивановский.

– Не знаю, не встречал.

– Опытный, толковый и хваткий руководитель, в органах с 1922 года. На фронте с первых дней войны. Такой не растеряется в самой сложной обстановке. Я готовлю на ваше имя представление к назначению Селивановского на должность начальника Особого отдела по Юго-Западному фронту.

– Ну, это на твое усмотрение, Виктор Семенович. Отвечать придется тебе, – не стал возражать Берия и вернулся к разговору об обстановке на Юго-Западном фронте.

Абакумов, не заглядывая в папку с материалами, подготовленными аналитиками управления, приступил к докладу:

– Положение практически на всех участках фронта продолжает оставаться сложным. Новый командующий – маршал Тимошенко – предпринимает все возможное и невозможное, чтобы…

– Погоди, Виктор Семенович! – остановил его Берия и предложил: – Пройдем к карте, там и продолжишь доклад.

Вслед за ним Абакумов прошел к столу заседаний, на нем была разложена карта с нанесенной оперативно-боевой обстановкой частей и соединений Юго-Западного фронта и противостоящими силами противника – группы армий «Юг». Они склонились над ней. В глаза бросался угрожающе торчащий выступ, направленный в сторону индустриального центра Левобережной Украины – Харькова. До него от линии фронта оставалось около 100 километров – два марш-броска для механизированных корпусов вермахта. Еще более тяжелое положение сложилось на южном фланге фронта. 16-я армия под натиском 1-й танковой группы вермахта все дальше отступала на восток. После падения стратегически важного укрепрайона под Новомосковском перед гитлеровцами открывался прямой путь на Донбасс.

Абакумов внимательно изучил обстановку на карте, затем взял указку и, ткнув в позиции советских войск в районе города Гадяч, заявил:

– Здесь, товарищ нарком, они не соответствую реальному положению. По состоянию на 18:00 части 21-й армии оставили город. Аналогичное положение сложилось у Шепетовки. Наши войска отступили на 20–25 километров. Тяжелые бои идут в районе…

– «Тяжелые бои», «отступили» – это частности, Виктор Семенович! – перебил его Берия. – Ты можешь назвать наши общие потери? Я никак не могу добиться этого от Генштаба.

– Сложно, Лаврентий Павлович, слишком быстро меняется обстановка.

– Да, мне не надо до последнего солдата и танка! Мне важно знать порядок потерь, а еще важнее понять их природу.

– Ясно, сейчас, – Абакумов обратился к папке с материалами, нашел нужный лист и зачитал:

– За время боев части Юго-Западного фронта потеряли свыше 4 000 танков и около 300–350 000 личного состава – 60 % от общей численности.

– Что?! Такого не может быть! – не мог поверить Берия.

– Лаврентий Павлович, цифры взяты не с потолка. Мои аналитики самым внимательным образом проанализировали все донесения, поступившие из штаба Юго-Западного фронта и пришли к таким выводам.

– Четыре тысячи танков?! Так это же почти 90 % от общего числа? Триста пятьдесят тысяч личного состава? Как же они воюют?

– Я полагаю, что реально потери еще больше.

– Куда уж больше?! Это немыслимо!

– К сожалению, цифры упрямая вещь, – констатировал Абакумов, снова обратился к папке с материалами, нашел копию донесение штаба Юго-Западного фронта и предложил:

– Вот, товарищ нарком, ознакомьтесь, в нем содержатся сведения о потерях по 28 дивизиям фронта.

Берия впился глазами в многочисленные колонки цифр и, запутавшись в хитроумной штабной бухгалтерии, потребовал:

– Виктор Семенович, тут сам черт ногу сломит, поясни!

– Так вот, Лаврентий Павлович, согласно данного донесения, среднее число потерь составляет 4 086 человек по дивизии.

– И что из этого следует?

– А то, что наши потери не 60 процентов, как указано в сводном донесении за фронт, а почти все 70.

– Мерзавцы! Негодяи! Врут сами себе!

– Но это еще не все.

– Куда уж дальше.

– Самое страшное – природа потерь.

– Что ты имеешь в виду?

– Вот, Лаврентий Павлович, посмотрите на донесение штаба 37-й танковой дивизии, она входит в состав 15-го мехкорпуса. Дивизия далеко не из последних, – и Абакумов предложил Берии копию еще одного документа.

Тот склонился над ним и прочитал вслух:

– «Убито: 103 человека, ранено: 280 человек, пропали без вести: 653 человека, убыли по другим причинам: 2 040 человек», – за секунду на его лице сменилась целая гамма чувств, от недоумения до негодования. Швырнув документ на стол, он взорвался: – Убыли?! По другим причинам?! Подлецы! Трусы! Попросту разбежались!

– Не совсем так, товарищ нарком, – возразил Абакумов.

Берия его не слушал, в нем все кипело от гнева.

– Мало стреляли этих сук – маршалов. Просрали! Просрали все! Только и годились на то, чтобы на парадах гарцевать! А как до дела дошло, так и обосрались! Бездари! Идиоты! Откуда их понабирали?

– Скороспелки, товарищ нарком, если бы… – попытался вставить слово Абакумов.

– Какие еще скороспелки, Виктор Семенович? Тоже мне, нашелся мичуринец!

– Товарищ нарком, одна из главных причин наших поражений и потерь заключается в том, что командный состав не имеет достаточного опыта боевого управления частями и соединениями.

– Виктор Семенович, ну что ты такое несешь?! Я понимаю, без году неделя в должности, но мог бы за это время кое в чем разобраться!

– Разобрался, товарищ нарком, – не стушевался Абакумов и продолжал стоять на своем: – В войсках некому командовать! Судите сами, в таком важнейшем тактическом звене, как командир дивизии корпуса около 37 % находятся в должности менее 6 месяцев. В звене армия таких командиров и того больше – почти 50 %. В авиации дела и вовсе плохи: в звеньях авиакорпус – авиадивизия эти цифры достигли 100 % и 91,4 %, а 13 % командиров вообще не имеют военного образования.

Сухие цифры произвели впечатление на Берию. Он остыл, снял пенсне, протер, снова нацепил на нос и, ничего не сказав, прошелся по кабинету. Абакумов сопровождал его взглядом и не решался продолжать доклад. Вспышки гнева наркома были непредсказуемы, и потому он посчитал за лучшее промолчать и не лезть на рожон. Берия возвратился к столу, стрельнул взглядом по Абакумову, папке с материалами и уже ровным тоном спросил:

– Что еще у тебя, Виктор Семенович?

– Сведения по потерям в боевой и вспомогательной технике, Лаврентий Павлович, – доложил он.

– Я так понял, и броня наша не крепка, и танки наши не быстры?

– Да нет, Лаврентий Павлович, и броня нормальная, и скорость подходящая, а беда все та же: командиры неопытны, а бойцы необучены. Вон у фрицев…

– У кого, у кого?

– Так фашистов на фронте называют.

– A-а, ну и что у фрицев?

– У рядовых 7 классов образования, а наши младшие командиры через одного имеют пять и коридор. Но с этим ничего не поделаешь, а вот с бардаком пора кончать. Ну что за дела: техника в одном месте, ГСМ за тридевять земель, боеприпасы вообще у черта на куличках. В итоге не танки, а гробы получаются.

– Виктор Семенович, а ты, случаем, не перегибаешь палку? Тебя послушать, так у нас нет ни армии, ни флота! – раздраженно бросил Берия.

– Никак нет, Лаврентий Павлович, и армия и флот есть, только ими бездарно командуют. Вот, например, – Абакумов обратился к еще одному документу и зачитал: – «2-я танковая дивизия входит в 4-й механизированный корпус, по состоянию на 22 июня 1941 года имело на вооружении: новейших танков КВ – 50 единиц, Т-34 – 140, а также 122 исправных танка старых образцов». К 13 июля в дивизии осталось всего 9 танков.

– Девять?! За двадцать дней потерять 300 танков?! Да как так такое могло случиться?! – не поверил Берия.

– Случилось, и потеряли их не в боях! – с ожесточением произнес Абакумов и извлек новый документ: «Журнал боевых действий 2-й танковой дивизии», открыл закладку и указал: – Вот, смотрите, Лаврентий Павлович, здесь отметка о том, что в боестолкновениях потеряно 50 танков, а про остальные 253 не говорится ни слова.

– Так какой же ответ?

– Его можно найти в «Ведомости наличия боевых и вспомогательных машин» 8-й танковой дивизии.

– И что в ней?

– Она показывает исключительную живучесть вспомогательных машин в сравнении с танками. Согласно «Ведомости», к 1 августа 1941 года из 312 танков, числившихся за дивизией, осталось всего 3 единицы. Потери – 93 %. В то же время из 572 грузовиков ЗИС-5 уцелело 317, из 360 ГАЗ остались на ходу 139, из 23 легковушек – 17 продолжали исправно возить командиров и политработников.

– Вот же сволочи! Бросили все и драпанули! – и снова вспышка ярости охватила Берию. – Трусы! Мерзавцы! Подлецы!

– Товарищ нарком, если не будем ставить к стенке паникеров, то так до Москвы докатимся.

– Неужели им Павлова мало?!

– Выходит, мало.

– Но если направо и налево стрелять, то с кем останемся?

– Останемся! Десяток другой самых отъявленных паникеров поставим к стенке, остальные сами в чувство придут! Паникеры пострашнее гитлеровских танков. Цифры говорят сами за себя, – настаивал на своем Абакумов.

– Ладно, Виктор Семенович, оставь документы, я доложу товарищу Сталину, – согласился Берия и затем затронул одну из самых острых и болезненных тем: – Что нового получено в отношении Якова Джугашвили?

Абакумов подобрался и, прокашлявшись, доложил:

– Сын товарища Сталина жив и находится в плену, товарищ нарком. По оперативным данным, он вывезен на территорию Германии и содержится в одном из концентрационных лагерей.

– Это я и без тебя знаю! Фашисты листовками с его фото все наши окопы забросали, – с раздражением произнес Берия. – Меня интересует, где именно находится? Какова охрана? Имеются ли к нему подходы?

– Мы работаем в этом направлении, товарищ нарком.

– Плохо работаете, Виктор Семенович! Товарищ Сталин при каждой встрече тычет мне в рожу этими листовками. А теперь представь, если они появятся с физиономией Кирпоноса, то он с нас три шкуры сдерет.

– Понимаю, Лаврентий Павлович, был бы Кирпонос в плену у фрицев, так они бы об этом уже на следующий день раструбили бы.

– Виктор Семенович, давай не будем гадать. Я должен представить Сталину железные доказательства гибели Кирпоноса…

– Так есть же протоколы допросов моих подчиненных и офицеров штаба.

– Одного этого мало. Пусть твои особисты найдут тех, кто похоронил Кирпоноса, вплоть до того, что составят схему, где находится могила. Жду твоего доклада через три дня! – распорядился Берия.

– Есть, – принял к исполнению Абакумов, спустился к себе в кабинет, вызвал начальника 4-го отдела – контрразведка в сухопутных войсках – и дал ему указания отправить сотрудника в командировку на Юго-Западный фронт.

В ночь на 3 октября 1941 года старший оперуполномоченный этого отдела капитан Виктор Тарасов вылетел в расположение советских войск. Вслед за ним в адрес временно исполняющего должность начальника Особого отдела Юго-Западного фронта, бригадного комиссара Николая Селивановского, за подписью Абакумова была отправлена шифровка. В ней ему предписывалось оказать «товарищу Тарасову всемерное содействие в получении абсолютно достоверных материалов, подтверждающих гибель бывшего командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника Кирпоноса».

Ранним утром 4 октября самолет с Тарасовым и группой армейских офицеров приземлился на полевом аэродроме; центральный подвергался постоянным бомбежкам гитлеровской авиации, неподалеку от Харькова. За те полтора часа, что Тарасов добирался до расположения Особого отдела Юго-Западного фронта, а также из беседы с встретившим его сотрудником – старшим лейтенантом Владимиром Ильиным, он понял: положение советских войск по-прежнему оставалось отчаянно тяжелым. Враг наступал не только на передовой, но и активно действовал в тылу. Его разведывательно-диверсионные группы совершали теракты против командиров, подрывали мосты и выводили из строя линии связи. В Харькове еще не была слышна артиллерийская канонада, а город уже жил фронтовой жизнью. Повсюду виднелись следы авиационных налетов и пожарищ. В воздухе, пропитавшемся запахом гари и смерти, витало чувство обреченности. Оно не покидало Тарасова до самого Особого отдела.

Он располагался на северо-восточной окраине города, в районе «Сокольники», в зданиях знаменитой детской колонии – коммуне имени Дзержинского. Война каким-то чудом обошла ее стороной, ни одно из зданий не пострадало от бомбежки. Казалось, что ее основатель и одновременно учитель, товарищ и отец – Антон Макаренко и его дети-коммунары только-только отправились в очередной поход.

Тарасов шел по просторному коридору центрального корпуса, а его с плакатов и фотографий встречали задорными улыбками коммунары-колонисты. В какой-то момент ему показалось, что вот-вот зазвенит школьный звонок, и в коридоре, в классах зазвучат звонкие детские голоса и раздастся беззаботный смех. Через мгновение эта иллюзия исчезла. Навстречу ему и Ильину под дулом автомата конвоира спускались трое. Красноармейская форма не ввела в заблуждение, перед ним находились переодетые гитлеровские диверсанты – парашютисты. Об этом говорили ссадины на лицах и рация за плечами одного из них.

Поднявшись на второй этаж Тарасов и Ильин остановились у дежурного по Особому отделу. Тот доложил Сел ивановскому об их прибытии и, получив разрешение, пропустил в кабинет. Навстречу им поднялся из кресла высокого роста, статный бригадный комиссар. Свою службу в органах госбезопасности он начинал в должности помощника оперуполномоченного Особого отдела ОГПУ Среднеазиатского военного округа в далеком 1922 году. С того времени дальнейшая жизнь Селивановского была тесно связана со спецслужбой. Без взлетов и падений ему удалось пройти «в поле» все служебные ступеньки и вырасти в звании до комиссара. Незаурядный ум и блестящие аналитические способности привели его в разведку. В 1937 году в составе пражской резидентуры Селивановский познал на себе железную хватку и изощренность гитлеровской разведки. Война снова вернула его в военную контрразведку.

О нем в Управлении ходило немало легенд, и Тарасов с нескрываемым интересом разглядывал Селивановского. Открытое лицо, высокий лоб, а над ним густая шапка волос, аккуратно зачесанная назад и добрый взгляд серых глаз, в представлении Тарасова никак не вязались с образом сурового руководителя контрразведки фронта, принявшем ее под свое начало в самые трудные дни.

«Ни дать, ни взять – профессор!» – подумал Ильин и, шагнув вперед, представился: – Старший оперуполномоченный 4-го отдела управления Особых отделов НКВД СССР капитан Тарасов.

– Здравствуйте, Виктор Григорьевич, – ответил Селивановский крепким рукопожатием.

«Вот тебе и профессор? О-о, такой, если приложится, то мало не покажется!» – отметил про себя Тарасов и подтянулся под его проницательным взглядом.

– Как добрались, Виктор Григорьевич? – поинтересовался Селивановский.

– По воздуху нормально, а вот по земле десять километров ползли, как черепахи, – посетовал Тарасов.

– Попали под бомбежку, Николай Николаевич, – пояснил Ильин.

– К сожалению, противник имеет превосходство в небе, – коротко обронил Селивановский и, кивнув на стулья, предложил: – Присаживайтесь!

Тарасов и Ильин заняли места за столом заседаний. Селивановский прошел к сейфу, достал шифровку, подписанную Абакумовым, возвратился к ним и объявил:

– Задача, поставленная руководством военной контрразведки не из простых, но выполнима. Нами проделана определенная работа, в 6-й армии установлены офицер и два красноармейца, участвовавших в погребении генерала Кирпоноса.

– Товарищ комиссар, я готов выехать на место хоть сейчас! – решительно заявил Тарасов.

– Виктор Григорьевич, я тоже заинтересован закрыть этот вопрос как можно скорее, но обстановка в полосе обороны 6-й армии сложная. Противник атакует большими силами и сразу по нескольким направлениям, поэтому у меня нет права рисковать жизнью сотрудника центрального аппарата.

– Товарищ комиссар, так это же война! И чем моя жизнь лучше любого другого?! Я должен ехать! – настаивал Тарасов.

– Виктор Григорьевич, не горячитесь! – остудил его Селивановский. – Я уже дал команду начальнику Особого отдела 6-й армии капитану Рязанцеву доставить всех троих сюда. Так что наберитесь терпения и подождите.

– Есть подождать, – принял к исполнению Тарасов.

– А пока суть да дело, с помощью капитана Ильина рекомендую вам ознакомиться с показаниями задержанных нами гитлеровских диверсантов и шпионов. В них есть любопытные моменты, касающиеся их подготовки и содержания заданий, – предложил Селивановский.

Тарасову ничего другого не оставалось, как принять предложение. После короткого сна и завтрака он прошел в кабинет к Ильину и занялся изучением показаний гитлеровских диверсантов и шпионов. За этим занятием он не заметил, как на дворе сгустились сумерки, и его охватило беспокойство. Прошли все сроки, а капитан и два красноармейца, участвовавшие в похоронах командующего Кирпоноса, в Особый отдел так и не прибыли. Машина, на которой они ехали, угодила под бомбежку. Выжили только офицер и один из красноармейцев, оба находились армейском госпитале.

В сложившейся обстановке Тарасова было уже не удержать. Селивановскому ничего другого не оставалось, как выделить ему машину и отрядить в помощь Ильина с двумя бойцами из роты охраны Особого отдела. Не мешкая, они выехали в расположение 6-й армии. Трудяга газончик, простужено чихнув двигателем, тронулся в путь. За рулем находился бывалый водитель и, несмотря на кромешную темноту и распутицу, с помощью какого-то шестого чувства находил дорогу. Незадолго до полуночи они въехали во двор Особого отдела 6-й армии. Он располагался в здании бывшего сельсовета. Часовой на входе, узнав Ильина, не стал спрашивать пароль и пропустил его, а с ним и Тарасова, внутрь помещения. Там их встретил дежурный по отделу и по узкому коридору проводил к кабинету начальника. Ильин решительно толкнул дверь.

Яркий свет нескольких керосиновых ламп ослепил Тарасова. И когда глаза освоились, то он увидел перед собой кабинет, который отличали непривычные для фронтовой полосы чистота и порядок; лишнего в нем ничего не было. Видное место занимал портрет Сталина. В углу на разлапистой металлической треноге громоздился пузатый сейф. Рядом с ним на вешалке висели автомат, полевая сумка и плащ-палатка. Встретил их хозяин кабинета – начальник Особого отдела НКВД по 6-ой армии капитан Павел Рязанцев.

В глаза Тарасову бросилась его новенькая, как с иголочки, форма. Она как влитая сидела на ладной фигуре Рязанцева. Свежий подворотничок отливал легкой синевой. Наглаженная на рукавах гимнастерка, казалось, рубцами резала воздух. Курносый нос, русые, слегка вьющиеся волосы и необыкновенной синевы глаза выдавали в нем выходца из северных областей России. Жесткие складки у рта и волевой подбородок свидетельствовали о твердом характере капитана. Ранняя седина на висках говорила о том, что, несмотря на свои тридцать с небольшим, ему пришлось повидать в этой жизни всякого.

– Здравствуй, Павел Андреевич, – поздоровался Ильин и затем представил Тарасова, – Виктор Григорьевич, Центральный аппарат управления Особых отделов.

Рязанцев крепко пожал руку Тарасову и поинтересовался:

– Как добрались, Виктор Григорьевич?

– Удачно, водитель попался ас.

– А как насчет ужина? – и, улыбнувшись, Рязанцев поправился: – Скорее, уже завтрака.

– Спасибо, но сначала я бы хотел встретиться с капитаном и красноармейцем. Как они? – поинтересовался Тарасов.

– Капитан контужен, но находится в сознании и может говорить. С красноармейцем все гораздо хуже, ранение обеих рук. Правая вообще не работает, я не знаю, как он будет писать.

– Но говорить-то он может?

– Да.

– Госпиталь далеко?

– Рядом, идти не больше десяти минут.

– И еще один вопрос, Павел Андреевич.

– Пожалуйста.

– Это действительно те самые лица, которые участвовали в захоронении командующего Кирпоноса?

– Да, и здесь не может быть никаких сомнений! – заверил Рязанцев и в подтверждение своих слов достал из сейфа личные документы и партийный билет генерала.

– В таком случае, не будем терять времени, я отправляюсь в госпиталь! – торопил события Тарасов.

– Хорошо, – согласился Рязанцев, вызвал дежурного и распорядился: – Владимир Семенович, вызови сюда Кулагина, пусть сопроводит товарищей в госпиталь, чтобы снять показания с капитана Рубцова и рядового Попова.

– Есть! – принял к исполнению дежурный и проводил Тарасова с Ильиным в свободный кабинет.

Там к ним присоединился лейтенант Кулагин. Вместе они отправились в госпиталь к Рубцову и Попову. В беседе они устно и письменно подтвердили гибель генерала Кирпоноса. По возвращению в отдел Тарасова ждал завтрак. После него он отправился отдыхать, а потом занялся оформлением данных полученных от Рубцова, Попова и тех, что имелись у Рязанцева. С наступлением сумерек вместе с Ильиным и двумя бойцами из охраны они выехали в Особый отдел фронта. Весь следующий день Тарасов вместе с подчиненными Селивановского занимался обобщением материалов, касающихся обстоятельств гибели Михеева и других генералов из штаба и Особого отдела Юго-Западного фронта. В ночь на 8 октября 1941 года он вылетел в Москву для доклада.

Глава 9

Возвратившись в Москву, Тарасов систематизировал все материалы о гибели генералов Кирпоноса, Туликова и комиссара Михеева, представил их начальнику 4-го отдела Управления. Тот подготовил докладную записку на имя Абакумова. Дальше его кабинета она не пошла. Абакумову, а тем более наркому Берии было уже не до судеб бывшего командования Юго-Западного фронта. Его просто не стало существовать, не существовало и самой линии фронта. Части и соединении группы армий «Юг» вермахта продолжали развивать наступление не только на восточном, но и на южном направлении.

Силами 4-й армии румынских войск и 3-го армейского корпуса вермахта противник нанес мощный удар по правому флангу Южного фронта. Несколько недель шли непрерывные, ожесточенные бои. Гитлеровские и румынские части, не считаясь с потерями, настойчиво рвались к Одессе и в Крым. Имея значительное преимущество в авиации, бронетехнике и личном составе, они сломили сопротивление советских войск и, отрезав Отдельную Приморскую армию от основных сил Южного фронта, развернули наступление на важнейшую военно-морскую базу Черноморского флота и крупнейший промышленно-транспортный узел на юге страны – Одессу.

Началась ее героическая оборона. Несмотря на самоотверженные действия защитников города, он пал. 16 октября в 09:00 последний сторожевой катер охраны водного района Одессы Черноморского флота с последними ее защитниками на борту покинул порт. После полудня передовые разведывательные группы вермахта вошли в охваченный пожарами город.

Еще более сложное положение складывалось на главном направлении – московском. Начавшаяся распутица и упорное сопротивление 5-й и 3-й армий Западного фронта не остановили наступательного порыва группы армий «Центр» вермахта. Несмотря на огромные потери, гитлеровские войска упорно пробивались к вожделенной цели – ненавистной столице большевиков. Передовые части 4-й танковой группы и 4-й армии на отдельных участках уже находились на расстоянии 70–80 км от Москвы.

Для москвичей и всего советского народа наступил момент истины – решалась не только судьба столицы, но и будущее советского государства. Оно зависело от мужества, упорства красноармейцев, а также воли и выбора Сталина. Несмотря на реальную опасность захвата Москвы, он ее не покинул, остался в Кремле и продолжал руководить обороной.

С 16 октября, по решению ЦК ВКП(б) и Верховного Главнокомандующего – Сталина, началась эвакуация государственных учреждений в Куйбышев (Самару), там готовилось место для будущей ставки. В тот же день специальные команды из Особой группы НКВД СССР под командованием майора государственной безопасности Павла Судоплатова приступили к минированию всех двенадцати городских мостов, железнодорожных узлов и других важных объектов города. Спустя сутки остановился метрополитен, и начались работы по подготовке к его уничтожению.

По Москве поползли зловещие слухи: Сталин покинул Москву, немцы ведут бои на окраинах Истры и Нарофоминска. Они порождали панические настроения, и новые потоки беженцев устремились на восток. На вокзалах и дорогах царил хаос, чтобы остановить его, 20 октября в столице было введено осадное положение.

С наступлением темноты Москва превращалась в город-призрак. В кромешную темноту погружались дома, улицы и площади. Звенящую от напряжения тишину нарушал лишь дробный стук каблуков и перекличка ночных патрулей. Время от времени то в одном, то в другом месте возникали короткие и ожесточенные перестрелки. Подвижные отряды НКВД и военной комендатуры уничтожали мародеров, вступали в схватки с гитлеровскими диверсантами.

В ночь на 21 октября надрывный вой воздушных сирен оповестил о начале очередного налета фашистской авиации. Сквозь него прорывался и набирал силу монотонный гул тяжелых бомбардировщиков. Волна за волной эскадрильи «юнкерсов» накатывали на Москву, лучи 620 зенитных прожекторов впивались в небо и выискивали цели. Там, в вышине, над аэростатами, скользили хищными тенями самолеты, а вокруг них разноцветными гирляндами распускались разрывы снарядов. Непрерывный лай зениток перекрывали мощные взрывы. Земля гудела и тяжело вздыхала под ударами полутонных авиационных бомб. Они ложились все ближе к Кремлю, несколько разорвались рядом с Большим театром и в сквере перед университетом на Моховой, а одна бомба угодила в здание ЦК на Старой площади.

Погруженная во мрак громада здания на Лубянской площади мелкой дрожью отзывалась на каждый новый взрыв. Нарком НКВД Лаврентий Берия не решался спуститься в бомбоубежище. Сталин не покидал своего кремлевского кабинета, так как положение на можайском направлении складывалось критическое. Не помогли введенные в бой две дивизии народного ополчения – гитлеровцы за сутки перемололи их в своих танковых жерновах. Механизированные клинья вермахта с невиданным упорством продолжали атаковать и разрывали на части зыбкую оборону советских войск.

Ухнул очередной взрыв. Берия вздрогнул и подумал: «Совсем рядом!»

Жалобно задребезжали оконные стекла, печальным звоном отозвалась массивная бронзовая люстра, тусклые пятна светильников подмигнули и, отразившись призрачным бликами на темных дубовых панелях, погасли. Кабинет погрузился в кромешную тьму. Прошла минута-другая, здание снова тряхнуло, пол ушел из-под ног и руки наркома судорожно ухватились за стол. Липкий страх когтистыми лапами впился в сердце, холодный пот проступил на спине, а голова вжалась в плечи. Стены кабинета вновь угрожающе затрещали, а затем наступила оглушительная тишина.

Берия отпустил крышку стола, и предательская слабость разлилась по телу. Страх ушел вглубь, и оттуда к груди подкатила удушающая волна злобы и ненависти к нему – Сталину. Дрожащие пальцы рванули верхние пуговицы на кителе, и он судорожно вдохнул.

«Почему я должен торчать здесь?! Почему должен умереть?! Я, полный сил и энергии, перед которым заискивали и пресмыкались эти гороховые шуты – «маршалы революции» – Ворошилов и Буденный, пропахшие нафталином истории – «цвет партии» – Молотов и Калинин! Я, в ногах которого ползали на коленях и рыдали увешанные орденами флагманы и генералы, должен так глупо и бесцельно умереть. Ради чего? – задавался вопросами Берия. – Чтобы в очередной раз доказать ему – Сталину – свою преданность?»

Приступ бешеного гнева охватил Берию. Кулаки яростно замолотили по крышке стола и письменному прибору, но руки не ощущали боли. Услужливая память воскрешала картины прошлых унижений и мучительного страха перед ним – Сталиным…

«Где? С чего и с кого это началось? На Холодной речке? С Нестора Лакобы? Проклятый абхазец! А может, дело не в Лакобе, а в Абхазии? Она приносила Сталину удачу».

В далеком 1906 году, 20 сентября, мало кому известный Коба с группой боевиков совершил налет на пароход «Цесаревич Георгий» близ Сухума и взял золотом 16 тысяч рублей. Полиция и жандармерия сбились с ног в поисках налетчиков и денег, но они канули, как в воду. Абхазские крестьяне спрятали их в горах и не поддались на щедрые посулы властей.

Затем был январь 1924 года. Вождь – Ленин – еще был жив, а его ближайшие соратники уже сошлись в непримиримой схватке за власть. Главный претендент на нее, председатель Реввоенсовета СССР, наркомвоенмор Лев Троцкий незадолго до этого внезапно заболел странной болезнью. К вечеру его охватывал сильный жар, а по утрам мучила слабость, лучшие врачи и лучшие лекарства не могли побороть загадочный недуг. 14 января, несмотря на сложное положение в партии, Сталин смог продавить через политбюро решение «О направлении т. Троцкого для лечения на юг».

16 января Троцкий вместе с женой выехал из Москвы в Сухум. Вслед за ним на имя председателя Совнаркома Абхазии Нестора Лакобы ближайшие соратники Сталина Дзержинский – из Москвы, а Орджоникидзе – из Тифлиса отправили строго конфиденциальные письма.

Орджоникидзе настойчиво рекомендовал:

«Дорогой Нестор!

Тебе на лечение едет тов. Троцкий. Ты, конечно, великолепно понимаешь, какая ответственность возлагается на Тебя и всех нас за его пребывание у Тебя. Надо его так обставить, чтобы абсолютно была исключена какая-нибудь пакость. Мы все уверены, что Ты сделаешь все, что необходимо.

Так дела здесь идут замечательно хорошо… Целую Тебя, твой Серго».

Орджоникидзе, видимо, знал, что писать. Через три дня скончался Ленин – святая икона для большевиков, но не для кучки его соратников.

Неожиданное известие о смерти Ленина потрясло Троцкого. Болезнь его не остановила, он твердо решил возвратиться в Москву и присутствовать на похоронах. Но Сталин не был бы Сталиным, если бы не приберег очередной коварный ход, чтобы не допустить в Москву самого опасного конкурента в борьбе за власть над партией и страной. Срочной шифрограммой он оповестил Троцкого:

«Передать тов. Троцкому. 21 января в 6 час. 50 мин (18:50) скоропостижно скончался тов. Ленин. Смерть наступила от паралича дыхательного центра. Похороны в субботу 26 января. Сталин».

Тот в ответной телеграмме сообщил:

«Считаю нужным вернуться в Москву».

Через час пришел ответ:

«Похороны состоятся в субботу, не успеете прибыть вовремя. Политбюро считает, что Вам, по состоянию здоровья, необходимо быть в Сухуми. Сталин».

К субботе Троцкий не успевал на похороны, и Сталин, убедившись, что соперник остался на месте, перенес их на воскресенье. Одураченный Лев пробыл в солнечной Абхазии до середины апреля и, покоренный ею и гостеприимством Нестора, при расставании тепло благодарил и предложил: «Абхазию следовало бы переименовать в Лакобистан».

В Москве тем временем Сталин спешил закрепить свой успех. Отсутствие Троцкого на похоронах Ленина произвело тягостное впечатление на его сторонников, они проигрывали одну схватку за другой, и власть над партией, а затем и страной, ускользнула из его рук. Потом он, изгнанный из страны, с горечью признавал:

«Заговорщики обманули меня. Они правильно все рассчитали, что мне и в голову не придет проверять их, что похороны Ленина состоятся не в субботу 26 января, как телеграфировал мне в Сухум Сталин, а 27 января. Я не успевал приехать в Москву в субботу и решил остаться. Они выиграли темп».

Вероятно, эта важная услуга, оказанная Лакобой Сталину, и вывела его в число любимцев. Проходили годы, их отношения становились все теплее, а однажды брошенная на даче под Новым Афоном с непривычной для Сталина теплотой шутливая фраза: «Я – Коба, а ты – Лакоба», – раз и навсегда выделила Нестора из числа соратников Вождя. И это была не просто симпатия к земляку. Орджоникидзе за все годы так и не стал его другом. Взаимоотношения Сталина с Лакобой напоминали, скорее, отношение старшего брата к младшему, беспокойному, но любимому.

Тогда и потом, когда Нестора не стало, несмотря на все старания, Берии так и не удалось занять его место рядом со Сталиным. Тот держал его на расстоянии и время от времени вытаскивал на свет тень маленького абхазца и поддразнивал.

Шел октябрь 1935 года. Лицо Берии искривила болезненная гримаса при одном воспоминании о той унизительной сцене смертельного оскорбления, нанесенного ему Сталин перед красавицей Сарией – женой Лакобы.

В тот год награды сыпались на Нестора, как из рога изобилия. 15 марта 1935 года Абхазская АССР была награждена орденом Ленина. Орден Ленина получил и Лакоба. Незадолго перед этим вышла книга «Сталин и Хашим» с предисловием Нестора, в ней рассказывалось о революционной работе Сталина в Батуме. Книга Вождю понравилась, а тут подошло время отпуска, и он, не раздумывая, отправился в места, где прошла лихая молодость – в Абхазию, на госдачу в Новый Афон.

На дворе стояла золотая осень. Теплые, погожие дни сменяли бархатные ночи. По вечерам в бильярдной собиралась веселая компания: маршалы Егоров, Тухачевский, Ворошилов и с ними Сталин. К ней присоединялись Нестор с красавицей женой и артистами местного театра. Вместе с ними под своды дачи, казалось, входила сама солнечная и звонкоголосая Абхазия. Сталин был доволен и бросал плотоядные взгляды на Сарию.

Она в тот вечер была как никогда хороша. Ее лицо светилось особенным светом, а большущие черные глаза таили в себе загадку. Точеный бюст, округлые бедра волновали и возбуждали кровь. И не только ему одному. От Сталина не укрылись взгляды, которые украдкой бросал из дальнего угла Берия. Он хмыкнул и ехидно заметил: «Смотри, Лаврентий, Нестор хоть и глухой, но видит хорошо, а стреляет еще лучше».

Лакоба пропустил шутку мимо ушей и продолжил во всю «чесать» маршалов за бильярдным столом. Тухачевский побагровел от досады, его красивое и надменное лицо выглядело, как у обиженного ребенка, лишенного любимой игрушки. Ворошилов горячился, хлопал себя по бедрам, приседал и следил за ногами Лакобы, стараясь поймать того на нарушении правил. Нестор же хитровато улыбался и продолжал шустро орудовать кием. Несмотря на маленький рост, он умудрялся дотягиваться до самых дальних шаров, и с треском загонял в лузы. Хозяин поглядывал на военных и посмеивался: «Играет лучше вас и стреляет лучше».

Ворошилов поджал губы и швырнул кий на стол. Сталин сам встал к столу, но игра шла не в его пользу. Он опустил кий, похлопал Лакобу по плечу и сказал: «За то прощаю, что маленький такой».

Командармы сдержанно рассмеялись. Сталин подмигнул им и, глянув на обиженно примолкшего Берию, с ехидцей спросил: «А ты, Лаврентий, чего не играешь и за шары держишься? Глухого боишься?»

Стены вздрогнули от громового хохота. Ворошилов сложился вдвое, его плотная спина, казалось, вот-вот прорвет рубашку, крупные, как горошины, слезы выступили на глазах. Сария рассмеялась, бросила на Берию уничижительный взгляд и вышла на летнюю террасу.

Ее взгляд Берия запомнил навсегда. Спустя столько лет в нем еще продолжала жить ненависть к ней и Нестору…

Удаляющийся гул гитлеровских бомбардировщиков вернул Берию к действительности. Скрипнувшая дверь заставила его встрепенуться. Он с недоумением посмотрел на дежурного офицера. Тот заученным движением положил на стол темно-красную папку и тихо вышел.

Берия нацепил на хищный нос пенсне, включил настольную лампу и принялся за изучение документов. Бегло просмотрел материалы лондонской и нью-йоркской резидентур. В последнее время оттуда приходила лишь тактическая информация, существенно не влиявшая на положение на фронтах, и задержал внимание на разведсообщениях из Нидерландов.

Сухие и лаконичные строчки радиограмм «Каро» говорили о том, что, несмотря на колоссальные потери, Гитлер не отказался от планов захвата Москвы. В сражение были брошены стратегические резервы.

«Каро» радировал:

«Директору».

Источник «Мария».

«Тяжелая артиллерия из Кенигсберга движется к Москве. Орудия береговых батарей погружены на суда в Пиллау. Место назначение то же».

Источник «Густав».

«Потери бронетанковых подразделений достигают размеров оснащения одиннадцати дивизий».

Источник «Мориц».

«План-2 вступил в силу три недели назад. Возможная цель операции – выход на линию: Архангельск – Москва – Астрахань до конца ноября. Все передвижения частей осуществляются в соответствии с ним».

«И все-таки Москва, а не Ленинград! Этот лом Жуков снова угадал!» – ревнивая мысль кольнула Берию.

Следующая радиограмма, поступившая из швейцарской резидентуры, подтверждала это предположение.

«Дора» – «Директору».

Источник «Луиза».

«Новое наступление на Москву не является следствием стратегических планов, а объясняется господствующим в германской армии недовольством тем, что с двадцать второго июня не было достигнуто ни одной из первоначально поставленных целей. Вследствие сопротивления русских армий немцы вынуждены отказаться от плана-1 – Урал, плана-2 – Архангельск – Астрахань и плана-3 – Кавказ. В боях за Москву германская армия ввела в действие все имеющиеся материальные и людские резервы. Для решающего наступления подвезены тяжелые мортиры и дальнобойные пушки, взятые из крепостей Германии».

Берия, не дочитав сводку до конца, поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. Толстый ковер гасил звук шагов, а тишина и мерное шуршание часов позволили сосредоточиться. В голове выстраивалась логически выверенная схема доклада Сталину, в которой оставалось только расставить акценты. Он возвратился к столу, взял красный карандаш и принялся заново перечитывать сводку. Взгляд скользнул по последнему абзацу, сердце бухнуло и подкатило к горлу.

«Рамзай» – «Директору».

Источник «Инвест».

«Японское правительство решило в текущем году не выступать против СССР. Однако вооруженные силы в Маньчжоу-Го будут оставлены на случай выступления весной будущего года. К весне немцы будут иметь решающий успех, и тогда японцы начнут военную операцию, чтобы установить новый порядок по всей Сибири».

«Этого не может быть! – не мог поверить своим глазам Берия. – Ну, Рамзай! Ну, Зорге!»

Донесение из токийской резидентуры в дни, когда танковые клинья вермахта нацелились на Москву, было бесценно.

«Я стану первым, кто доложит Хозяину! Пришел мой час!» – и рука Берии потянулась к трубке ВЧ-телефона.

На звонок в приемной Сталина ответил Поскребышев.

– Здравствуй, Александр Николаевич, – поздоровался Берия и поинтересовался: – Иосиф Виссарионович у себя?

– Да, – подтвердил Поскребышев.

– Ты можешь уточнить, он примет меня? Есть очень важная информация.

– Подождите, Лаврентий Павлович, – после короткой паузы прозвучал ответ: – Лаврентий Павлович, товарищ Сталин примет вас, приезжайте!

– Спасибо, – поблагодарил Берия, сложил в папку разведсводку, шифровки и докладную руководителя военной контрразведки Абакумова о потерях Юго-Западного фронта, их природе и собрался закрыть сейф, но в последний момент раздумал и вернул докладную на место, посчитав: не то время, чтобы докладывать о них Сталину. В обстановке, сложившейся на фронте под Москвой, выводы Абакумова уже никак не могли повлиять на нее, а, скорее всего, стали бы еще одной причиной для гнева. Заперев сейф, Берия направился на выход, в приемной распорядился:

– Саркисов, со мной!

Тот – его тень, предупредительно распахнул дверь в коридор. Они прошли к лифту и спустились во внутренний двор, где ждала машина. Водитель открыл заднюю дверцу, Берия расположился на заднем сидении; Саркисов занял переднее, и распорядился:

– В Кремль!

Водитель сел за руль. Машина наркома выехала на Лубянскую площадь и, покачиваясь на неровностях брусчатки, свернула с нее на улицу Куйбышева. Тут уже было рукой подать до Кремля, когда водитель резко ударил по тормозам. Вперед возник завал. Бомба пробила крышу дома и разорвалась на верхних этажах. Косматые языки пламени вырывались из разбитых окон.

– Хваленые сталинские соколы! Мать вашу так! Фашисты бомбят Кремль! – Берия помянул недобрым словом летчиков.

Бросив негодующий взгляд на чернильное небо, по которому продолжали шарить лучи прожекторов, он распорядился ехать в объезд, по набережной. На въезде в Кремль снова завыли сирены воздушной тревоги. Фашисты возобновили налет. Машина проскользнула в темный зев Боровицких ворот и остановилась у подъезда. Берия, прижимая к груди папку, стремительно поднялся по ступенькам. В коридорах и кабинетах было безлюдно, только немногословная охрана оставалась на своих постах. В приемной он столкнулся с Власиком и вместе с ним спустился в убежище.

В нос шибануло запахом краски и дерева – строительство бункера для Вождя закончилось несколько дней назад. В нем все до мелочей напоминало интерьер его любимой Ближней дачи в Кунцево. В приемной их встретил Поскребышев. Руководитель личной канцелярии Хозяина и Особого сектора, которые не были подвластны ни ЦК, ни НКВД, он надежно оберегал тайны Вождя и, как никто другой, угадывал его мысли и желания. Работа аппарата, доведенная Поскребышевым до совершенства, не знала сбоев – указания Сталина выполнялись беспрекословно и в срок. В редкие минуты благодушия, в присутствии вождей помельче, он, подшучивая над ним, называл его не иначе, как «наш самый главный».

Поздоровавшись, Берия попытался завести разговор с Поскребышевым и узнать о настроении Сталина. Тот холодно кивнул и, отделавшись общей фразой, предложил:

– Подождите, Лаврентий Павлович, у него Жуков.

У такого поведения Поскребышева были веские причины. Незадолго до войны была арестована его жена. Он обратился к Сталину с просьбой помочь разобраться с ее делом, а тот как бритвой отрезал: «Я в дела НКВД не вмешиваюсь!» Кивнув Берии на кресло, Поскребышев уткнулся в бумаги. Тот не стал садиться.

В приемной воцарилось тягостное молчание. Берия бросал нетерпеливые взгляды на дверь кабинета Сталина – доклад Жукова затягивался, и в нем нарастало раздражение. Впервые они столкнулись при разоблачении органами изменников среди командования Белорусского военного округа. Жуков, будучи заместителем командующего, осмелился встать на защиту предателей из 3-го и 6-го кавалерийских корпусов. Прикрывая своих подельников, он пытался обвинить НКВД в подрыве боевой готовности войск и шельмование командных кадров. В ответ в наркомате в спешном порядке принялись «раскручивать» дело на строптивого генерала. Но Сталин не дал ему хода и отправил Жукова воевать в Монголию. После разгрома японцев на реке Халхин-Гол его карьера стремительно пошла в гору, а с началом войны Сталин запретил даже заикаться о нем. Жуков один стоил Ворошилова, Буденного и всех вместе взятых «кавалеристов», потому как знал, чем остановить фашистов.

Доклад Жукова подошел к концу. Дверь распахнулась, и он твердым шагом вышел в приемную. Следы усталости и бессонных ночей проступили на его волевом лице. Сухо пожав руку Берии, генерал направился к лифту.

– Проходите, Лаврентий Павлович! – пригласил Поскребышев в кабинет.

Берия перешагнул порог и стрельнул взглядом в сторону Сталин. Тот, склонившись над картой обороны столицы, нервно попыхивал трубкой. За последние четверо суток, с того часа, когда они встречались последний раз, в нем произошли разительные перемены. В подземном склепе, при искусственном освещении исчез ореол величия и вождизма. В глаза бросалась маленькая, нескладная фигура, и даже высокий каблук, искусно спрятанный мастером в голенища сапог, не добавлял роста. Непропорционально большой торс болтался в просторном кителе, левая рука и плечо двигались с трудом. Сквозь поредевшие волосы восковым цветом просвечивал череп, а усы обвисли. Таким Берия видел его в первые дни войны.

– Здравствуй, Лаврентий. Что у тебя? – вяло спросил Сталин.

Берия лихорадочно соображал. Здесь, в убежище, наедине с ним стройная логика доклада начала рушиться. Ему было хорошо знакомо это состояние Хозяина, когда периоды депрессии сменялись вспышками ярости, и тогда горе тому, кто подворачивался под горячую руку. Он решил не спешить с сообщением Зорге и ограничился дежурной фразой.

– Иосиф Виссарионович, поступила серьезная разведывательная информация, – и после паузы сделал акцент на последней фразе: – Особенно по дальневосточному направлению.

Сталин остался безучастен. Мыслями он все еще находился там, на подступах к Москве, где шли ожесточенные бои с гитлеровцами.

– Некоторые ее наиболее важные позиции нуждаются в перепроверке, – продолжил доклад Берия.

Сталин снова никак не отреагировал и склонился над картой. Острые, черные стрелы пронзили Волоколамск, Можайск и хищно нацелились на Истру. Противостоящие им силы 32-й и 316-й стрелковых дивизий сосредоточились у шоссе и ценой огромных жертв пытались остановить наступление гитлеровцев. Сталин взял карандаш, провел в районе Истры жирную красную черту, поднял трубку телефона – ответил Поскребышев – и распорядился:

– Срочно свяжитесь с Жуковым и Тимошенко! Пусть они доложат предложения по усилению резервами и противотанковыми средствами дивизий Полосухина и Панфилова, – затем перевел взгляд на Берию и спросил: – Так, говоришь, важная информация?

– Да, товарищ Сталин, но ряд позиций нуждается в дополнительной проверке, – избегал однозначных оценок Берия.

– Ну давай, показывай!

– Вот, пожалуйста, – Берия раскрыл папку с разведсводкой, шифровками резидентур, положил на стол и застыл в напряженном ожидании.

Сталин тяжело опустился на стул, потер виски, достал из пачки папиросу, сломал и высыпал табак в трубку. Сухой треск спички нарушил тишину, и яркий огонек безжалостно обнажил следы глубоких оспин на лице и старческие склады на шее. Он глубоко затянулся и сосредоточился на разведсводке. К такого рода документам у него было особое отношение. Многолетний опыт борьбы не на жизнь, а на смерть с царской охранкой, в последующем с бывшими соратниками – мастерами политических интриг и закулисных сделок – приучил его предельно осторожно относиться к самой, казалось бы, достоверной информации. В одном случае она являлась тем самым ключом, который открывал сокровенные тайны противника, в другом – даже самый секретный документ мог оказаться ловкой мистификацией и привести к поражению. Он был твердо убежден: в тайной войне выигрывает тот, кто играет по своим правилам и навязывает врагу свою волю.

Дочитав до конца разведсводку, Сталин не спешил с оценками, положил трубку на пепельницу, встал из-за стола и размеренным шагом прошелся по кабинету. Берия хорошо изучил эту его привычку и ловил каждое движение и изменения в мимике, но лицо Сталина оставалось непроницаемым как маска.

«То, что доложил Лаврентий, выходит за рамки последних сообщений, поступивших из НКВД и от военной разведки, – размышлял Сталин. И здесь память услужливо подсказывала: весной сорок первого, а точнее – 19 мая, Зорге – Рамзай сообщал: «Девять армий, которые включают 150 дивизий, будут сконцентрированы для операции против СССР», – а 15 июня он назвал и точную дату – 22 июня!»

Последнее сообщение Зорге болезненно напомнило Сталину, пожалуй, о самых унизительных часах в его жизни. 22 июня 1941 года Молотов, Тимошенко, Ворошилов и Лаврентий стали свидетелями его фиаско. Он просчитался в оценках и сроках войны с Германией.

В те июньские дни все складывалось против него. Гитлер постоянно угрожал и шантажировал. Рузвельт хранил молчание. А Черчилль интриговал и подливал масла в огонь своими конфиденциальными посланиями: «Имеющие особую значимость и рассчитанные привлечь Ваше внимание данные о подготовке агрессии Германии против Советского Союза».

Заклятый враг Советской России, он для пущей убедительности ссылался на то, что, «информация надежная и получена от заслуживающего доверия агента».

«Предупреждал? Мерзавец! Спал и видел, как бы столкнуть лбами меня с Гитлером!»

В том клубке противоречивых сведений спецдонесение Зорге походило, скорее, на тонкую дезинформацию немецкой разведки, запущенную через японцев. Оно переполнило чашу терпения Сталина и вызвало вспышку гнева на Берию и его информаторов.

– Выходит, он еще жив? – спросил Сталин.

Берия напрягся. Ситуация повторялась – полгода назад его вместе с Голиковым, главой военной разведи, вызвали в Кремль для доклада о положении на западной границе. После ознакомления со спецдонесениями Рамзая, Старшины и Корсиканца, предупреждавших о скором нападении Германии на СССР, Хозяин вышел из себя и обозвал его с Голиковым паникерами, а агентов – «международными провокаторами». К счастью, дальше угроз дело не пошло, но, хорошо зная коварный нрав Хозяина, Берия решил подстраховаться и дал команду отозвать из-за границы резидентов, приславших эти сообщения и отправить в лагерь.

Война девальвировала приказ. Резолюция Берии на разведывательной сводке от 21 июня: «Секретных сотрудников за систематическую дезинформацию стереть в лагерную пыль как пособников международных провокаторов, желающих поссорить нас с Германией», так и осталась грозным росчерком пера.

«Чем сегодня может грозить мне донесение Зорге, когда немцы стоят под Москвой? Что имел в виду Сталин, спросив о нем? Что?» – терялся в догадках Берия и клял себя в душе, что высунулся с докладом.

Тишину кабинета нарушил скрип сапог Сталина. Он дошел до двери, развернулся и быстрым шагом возвратился к столу. Берия напрягся, судя по всему, Хозяин пришел к какому-то решению. В его взгляде появилась хорошо знакомая жесткость и решительность, а в глубине глаз на миг вспыхнули желтые искорки. Он склонился над сводкой, еще раз перечитал сообщение Зорге, поднял голову и заговорил отрывистыми фразами.

– Положение под Москвой тяжелое! Немцы прорвали фронт на можайском, волоколамском направлениях и движутся к Истре! Против них брошены последние резервы. Туда выехал Жуков. Войска находятся на пределе, но Москву мы не отдадим! – наливаясь силой, все увереннее звучал голос Сталина. – Похоже, немцы выдыхаются. Надо продержаться неделю-другую, чтобы подтянуть свежие силы, – и, внимательно посмотрев на Берию, заявил: – Снять с восточных границ сибирские дивизии. Как ты думаешь, Лаврентий?

«Похоже, информация Зорге сработала! Я попал в точку!» – ликовал в душе Берия и бодрым тоном продолжил доклад:

– В главном донесению Зорге можно доверять, товарищ Сталин! Оно подтверждается материалами из других источников. По данным харбинской резидентуры командование Квантунской армии отправило из Маньчжурии в Японию три группы летчиков.

Сталин оживился. Берия, напрягая память, подкреплял свою позицию новыми фактами:

– По оперативным данным УНКВД по Приморскому краю и Читинскому погранокругу, японская военная миссия в Харбине, 3-е отделение Управления политической службы жандармерии, 2-й отдел штаба Квантунской армии и белоэмигрантская организация «Российский фашистский союз» в последнее время значительно снизили разведывательную активность в приграничной полосе и приостановили заброску агентов-маршрутников в тыл частей 1-й и 2-й армий. Судя по всему, японцы меняют направление основного удара. Возможно, их целью являются западные и южные районы Китая.

– Интересно получается, Лаврентий. Если верить тебе, то японцы не собираются на нас нападать. А вот Абакумов докладывает, что они вот-вот ударят нам в спину. Так кому верить?

Последняя фраза Сталина вызвала у Берии холодок на спине. С трудом проглотив колючий ком в горле, он осипшим голосом произнес:

– Если вы имеете в виду показания разоблаченного резидента Каймадо – Пака, то им не стоит доверять! Он двурушник!

– Не только его. Абакумов ссылается и на другие источники.

– Знаю я эти источники, они дальше своего носа не видят!

– Завидуешь, Лаврентий, – с ехидцей заметил Сталин.

Берия поиграл желваками на скулах и в душе пожалел, что в 1938 году не дал хода жалобе начальника УНКВД по Ростовской области Гречухина, обвинявшего ретивого инспектора лейтенанта Абакумова «в раздувании дела и шельмовании преданных партии работников». Тогда он спустил материалы на тормозах. Абакумов пошел в рост, а после назначения на должность начальника управления Особых отделов посчитал, что схватил Бога за бороду и, минуя его, стал напрямую лезть с докладами к Хозяину.

– Что молчишь, Лаврентий, так завидуешь или боишься? Абакумов мужик здоровый, пятаки запросто гнет, – продолжал язвить Сталин.

– Я завидую? Было бы чему. Слишком широко шагает, как бы штаны не порвал, – зло бросил Берия.

– И правильно делаешь, – резко сменил тон и тему Сталин и задался вопросом: – Лаврентий, а если японцы хитрят?

– Не думаю, они ждут, что получится у Гитлера под Москвой.

– Не дождутся! Фашисты уже не те. Провалился блицкриг, не за горами день, когда погоним их в шею. И помогут в этом сибирские дивизии.

Берия встрепенулся – Хозяин оценил доклад – и бодрым тоном заявил:

– Смелое и важное решение, товарищ Сталин. НКВД сделает все, чтобы обеспечить в тайне переброску войск под Москву.

– Это хорошо, но недостаточно! Рано или поздно разведка японцев узнает, что ее провели. Нет, Лаврентий ждать до весны японцы не станут.

– К тому времени сибирские дивизии решат судьбу битвы за Москву!

– К сожалению, над временем мы не властны, – философски заметил Сталин и продолжил: – А вот над людьми – да! Поэтому незачем ждать весны. Раз хотят японцы воевать, пусть воюют. Им надо помочь.

– Как?! Зачем?! – опешил Берия.

Сталин улыбнулся в усы, а через мгновение его голос, наливаясь гневом, зазвучал в кабинете:

– Проклятые ростовщики! Мы перемалываем фашистские дивизии, а они откупаются самолетами, пушками и еще дерут проценты! Сволочи! За будущую победу хотят расплачиваться кровью русских!

– Черчилль начнет воевать, когда наши танки выйдут к Ла-Маншу, – поддакнул Берия.

– Нет! Мы заставим их сражаться сегодня! Американцы с японцами балансируют на грани войны, остается только подтолкнуть.

– Японцев! – с ходу ухватил мысль Берия.

– Правильно, Лаврентий! Но решать эту задачу требуется аккуратно. Надеюсь, тебе не надо объяснять деликатность положения?

– Я все понимаю, Иосиф Виссарионович.

– Сегодня американцы хоть хреновые, но союзники.

– Союзники до тех пор, пока Гитлер не подохнет!

– Потерпим их до его похорон, – процедил Сталин и тоном, не терпящим возражения, распорядился: – За операцию головой отвечаешь! Подбери самых надежных. О конечной цели они не должны знать. Работу начнешь одновременно через американцев и японцев. Операцию завершить к концу года. Ты меня понял, Лаврентий?

– В Японии выполнить эту задачу в указанные сроки очень сложно. Там нет агентов такого уровня. В Америке такие возможности… – и Берия осекся под взглядом Сталина.

– Стареешь, Лаврентий, теряешь хватку, – холодно произнес он.

– Я выполню вашу задачу, Иосиф Виссарионович! Я кину на это все силы НКВД!

– Все не надо, не тот случай. На Рузвельта необходимо найти выход по нетрадиционному каналу, через людей, которым он абсолютно доверяет, «ушей» НКВД там близко не должно быть.

– Найдем, товарищ Сталин! Найдем, и к весне задачу выполним.

– Поздно, надо поторопиться, особенно тебе, Лаврентий.

Берия переменился в лице. Это не укрылось от внимания Сталина, и он с сарказмом произнес:

– Говорят, у тебя с местами в тюрьмах стало плоховато, но одно-то найдется?

– Товарищ Сталин, для чекиста не существует невыполнимых задач. Если потребуется, я готов отдать за вас жизнь! – поклялся Берия.

– Оставь, Лаврентий, лучше думай, как выполнить задачу. Мне кажется, надо использовать старые коминтерновские связи. Среди них полно евреев, хватает их и в окружении Рузвельта.

– Проработаем, товарищ Сталин! – заверил Берия и, помявшись, спросил: – А решение политбюро по данному вопросу будет?

– Зачем? Партия тебе и так доверяет.

– Спасибо за доверие. Я могу идти?

– Да.

Берия шагнул к двери.

– Погоди, Лаврентий, а как продвигается работа по этой гадине-Люшкову?

Он остановился и, нервно сглотнув, ответил:

– Ведем активный поиск, товарищ Сталин.

– И сколько это будет продолжаться?

– Установили, что мерзавец скрывается в Харбине. Через харбинскую резидентуру ищем к нему подходы.

– Долго ищите, Лаврентий, долго. Пора уже раздавить эту гадину! С учетом обстановки на Дальнем Востоке она становится вдвойне опасной.

– Мы ее раздавим, товарищ Сталин! – заверил Берия.

– Старайся, Лаврентий, очень старайся, незаменимых у нас нет. Ладно, иди, – махнул рукой Сталин и снова склонился над картой.

Возвращаясь на Лубянку, Берия ломал голову над тем, как выполнить эти сверхзадачи Сталина. Поднявшись в кабинет, он приказал помощнику вызвать начальника разведки Павла Фитина и начальника Особой группы при наркоме НКВД СССР Павла Судоплатова. Они находились на местах и через несколько минут предстали перед ним. В их глаза была тревога, в приемной брошенная вскользь фраза Саркисова о поездке в Кремль и встрече со Сталиным наводила на мысль: впереди ждало ответственное задание. В своих предположениях Фитин и Судоплатов не ошиблись. Поздоровавшись, Берия сразу перешел к делу:

– Товарищ Сталин высоко оценил информацию токийской резидентуры и в развитие ее поставил перед нами ответственнейшую задачу, – здесь он сделал многозначительную паузу; лица Фитина и Судоплатова затвердели, и продолжил: – На ее основе нам предстоит разработать важную и особо секретную операцию. Ее конечная цель, столкнуть лбами двух империалистических хищников Японию и США.

Глаза Фитина и Судоплатова округлились, и они в один голос воскликнули:

– Как?!

– А вот так! – и Берия предложил схему операции, которая возникла у него в голове по дороге из Кремля: – На основе донесения Зорге обобщить материалы, поступившие из харбинской и шанхайской резидентур, касающиеся состава и боевых возможностей Кантунской армии, флота и авиации Японии. Затем через нашу агентуру в окружении друга президента Рузвельта – Гопкинса очень тонко довести информацию о подготовке к нападению на США японской военщины. Реализовать этот замысел необходимо в течение месяца!

Фитин и Судоплатов опустили глаза, и в кабинете воцарилась гробовая тишина.

– Ну, чего как воды в рот набрали? – повысил голос Берия.

– Товарищ нарком, Лаврентий Павлович! Но это же за гранью возможного! – воскликнул Фитин.

– За гранью возможного? Павел Михайлович, о чем ты, идет война! – не принял его аргументов Берия и отрезал: – Завтра представить мне окончательный вариант замысла операции, – и, обращаясь к Судоплатову, спросил: – Павел Анатольевич, как продвигается работа над планом спецмероприятий по Москве на чрезвычайный период?

– План готов, товарищ нарком! – доложил Судоплатов, достал из папки документ и передал Берии.

Он пробежался взглядом по первому листу и не удержался от упрека:

– Ну и почерк! Кто писал?

– Зам – Эйтингон.

– Что, не мог найти кого получше?

– С учетом особой секретности…

– Ладно, изучу, – перебил Берия и потребовал: – А сейчас коротко доложи, что сделано и какие есть проблемы.

Судоплатов достал из папки вспомогательные материалы и, сверяясь с ними, приступил к докладу:

– Работа над «Московским планом» смецмероприятий велась Особой группой совместно с 3-м секретно-политическим управлением, начальник товарищ Горлинский и транспортным управлением, начальник Синегубов. Цель план: подготовка групп сопротивления и подполья для осуществления боевой, разведывательной и диверсионной деятельности в случае прорыва в Москву противника.

К настоящему времени на нелегальное положение переведено 243 человека, из них 47 кадровых сотрудников. Все они имеют тщательно отработанные легенды прикрытия, обеспечены подлинными документами, устроены на работу в зависимости от профессии, социального происхождения, подлинной или легендируемой биографии.

Так, 1-я группа – «ЗР» – диверсионно-террористическая. Состоит из трех подгрупп по три человека в каждой – двух боевиков и одного хранителя оружия для каждой подгруппы…

– С этим понятно, Павел Анатольевич! – остановил его Берия и уточнил: – А каково обеспечение групп?

– Товарищ нарком, я пока готов доложить по своей – Особой группе. Товарищи Горлинский и Синегубов представят эти данные позже.

– Хорошо, докладывай.

– Особая группа располагает в Москве 59 складами с оружием, зажигательными и взрывчатыми веществами. В них уже заложили: 3,5 тонны тола, 700 гранат, большое количество оружия и боеприпасов. Для поддержания связи с Центром резидентуры снабжены 21 переносной рацией, шестью мощными стационарными приемо-передающими рациями.

– Неплохо, очень даже неплохо, – похвалил Берия, – А как обстоят дела с работой по главной цели – Гитлеру?

– Подготовка группы Книппера для проведения теракта против него вышла на завершающий этап. В ближайшие дни я представлю полный отчет.

– Что сделано в плане ее дублирования?

– Проводится минирование залов гостиниц Метрополь, Националь, Большого театра и особняка НКИДа на Спиридоновке, где наиболее вероятно появление Гитлера и его ближайшего окружения.

– Хорошо, – одобрил Берия и напомнил: – Но при этом, товарищи, прошу не забывать и про другую цель.

– Какую именно, товарищ нарком? – спросил Фитин.

– А ты что забыл, Павел Михайлович? Товарищ Сталин снова помянул мне про эту гадину – Люшкова!

– Так вы же знаете товарищ нарком, нами…

– Знаю, Павел Михайлович, но терпение товарища Сталина не безгранично! – оборвал его Берия и с раздражением бросил: – Все, идите и выполняйте!

– Есть! – приняли к исполнению Фитин и Судоплатов, подхватились со стульев и поспешили покинуть кабинет. Берия проводил их тяжелым взглядом, снял трубку телефона ВЧ-связи и потребовал соединить с начальником НКВД СССР по Дальневосточному краю комиссаром госбезопасности 3-го ранга Гоглидзе.

Глава 10

Начальник управления НКВД СССР по Хабаровскому краю комиссар госбезопасности 2-го ранга Сергей Арсеньевич Гоглидзе только что закончил оперативное совещание и, оставшись один, занялся просмотром сводок и донесений, поступивших из периферийных подразделений.

Факты говорили о том, что, несмотря на снижение числа диверсионных и террористических актов, положение на границе и в прилегающих к ней районах оставалось тревожным. Разведывательная активность японцев и белогвардейцев сохранялась на прежнем уровне. Мелкие группы из амурских казаков и китайцев, руководимые офицерами-японцами, проникали в районы расположения воинских частей и занимались сбором секретной информации.

Местная тюрьма, временный изолятор управления были забиты шпионами. Их допросы шли днем и ночью, а судебные «тройки» с «двойками» «клепали» приговоры по десятку в день. Несмотря на потери, разведка японской пограничной охраны и 2-го отдела штаба Квантунской армии, стремясь любой ценой добыть материалы о боеспособности Красной армии, продолжали засылать агентов.

Недавнее задержание резидента лейтенанта Мацумото было тому подтверждением. Следствие только началось, и первые же материалы показали, что ему и его подручному Цою под видом бригады искателей женьшеня удалось создать разветвленную разведывательную сеть. Ее агенты сумели проникнуть в штаб мотострелкового полка и военную комендатуру на железнодорожной станции Бикин.

«С такими материалами не стыдно выйти наверх, – листая протоколы допросов, отметил про себя Гоглидзе. – Это тебе не доморощенная группа террористов и вредителей из числа деревенских артельщиков, доведенных до отчаяния нищетой и самоуправством местных начальников. В последнее время Центр от них просто отмахивался».

В деле Мацумото просматривалась классическая разведывательная сеть. В нее входило восемь агентов, но особый «вес» материалам придавали арестованные предатели – капитан из штаба полка и старлей-железнодорожник.

«Старлей? Капитан? Нет, мелковато, чтобы материалы «заиграли» в Москве, не хватает парочки-другой полковников, – посетовал в душе Гоглидзе и пометил в блокнот: – Проработать шпионские связи капитана и старлея в штабе фронта!»

Зуммер телефона нарушил ход его мыслей. Заработала ВЧ-связь. Он снял трубку.

– Здравствуй, Сергей!

Несмотря на легкое искажение, голос Берии трудно было не узнать. Гоглидзе подобрался и бодро ответил:

– Здравия желаю, товарищ народный комиссар!

– Сергей, ты в своей тайге совсем одичал? Еще каблуками щелкни, – с иронией произнес Берия и упрекнул: – Разве так со старыми друзьями разговаривают?

– Лаврентий Павлович, да я… – смешался Гоглидзе, лихорадочно соображая, чем вызван внезапный звонок и такой дальний заход.

– Ладно, не мечи икру. Как дела?

– Обстановку держим под контролем и предпри…

– Если бы не держал, то на кой черт ты мне там сдался! – перебил Берия, и нотки раздражения прорвались в голосе: – Мы что с тобой первый день работаем? Говори прямо!

– Есть! – ответил Гоглидзе, пододвинул к себе справку по делу на Мацумото и с нее начал доклад: – Вскрыли и ведем разработку японской шпионской сети. Арестовано…

– Сколько узкоглазых взяли?

– Пока одного, офицера!

– Неплохо. Очень даже неплохо, – похвалил Берия и поинтересовался: – Показания дает?

– Упирается, но расколем. Фактуры и свидетелей хватает.

– Смотри, чтобы он раньше времени себе брюхо не вспорол.

– Мы с него глаз не спускаем! – заверил Гоглидзе и, не удержавшись, прихвастнул: – Нащупали его связи, они ведут в штаб армии. В ближайшие дни раскрутим и их.

– С ними все понятно, разрабатывай дальше и потом докладную на мое имя! – потребовал Берия.

Следующий вопрос дался ему непросто:

– Сергей, как ты думаешь, в ближайшее время японцы начнут войну?

У Гоглидзе перехватило дыхание. Он хорошо знал цену ответа, от него зависела не только карьера, но и жизнь, и начал издалека:

– По показаниям разоблаченных шпионов и закордонных источников, отмечаются перемещения японских войск у наших границ. На ряде участков наблюдается скопление…

– Сергей, кончай мямлить! Ты русским языком скажи: ударят японцы или нет? – потерял терпение Берия.

– В ближайшее время… – Гоглидзе замялся и, набравшись духа, ответил: – Нет.

– Уверен?

– Товарищ нарком! Лаврентий Павлович, я понимаю цену вопроса и потому…

– Спасибо, Сергей, что не вилял и ответил честно, – голос Берии потеплел и после короткой паузы он продолжил: – Теперь внимательно, очень внимательно слушай! К середине декабря, нет, к концу ноября, необходимо добыть подробные данные о численности и боевых возможностях Квантунской армии. Особый интерес будет представлять информация по авиации и военно-морскому флоту…

Гоглидзе ловил каждое слово, и они болезненной гримасой отражались на лице. То, что требовал нарком, было на грани фантастики. Гоглидзе хорошо знал возможности своих подчиненных и их агентуры. С тем, что имелось, выше головы было не прыгнуть. Поэтому следующий вопрос Берии остался без ответа.

– Сергей, ты что, язык проглотил? – повысил он голос.

– Товарищ нарком, какой тут язык, с таким заданием лучше сразу в петлю! – вырвалось у Гоглидзе.

– Не спеши, ее и без тебя найдется, кому надеть, – ледяным тоном отрезал Берия.

– Извините, Лаврентий Павлович, ерунду сморозил. Я готов выполнить любое ваше задание, но с той агентурой, что есть в управлении, это невозможно.

– М-да, с твоей действительно много не навоюешь. А если подключим ближайшие управления?

– Спасибо за доверие, но у них возможности не лучше моих. Нужна закордонная штабная агентура, а ее нет ни у меня, ни у них!

– Правильно мыслишь, Сергей. Я уже подписал распоряжение о передаче тебе на временную связь харбинской резидентуры. У нее есть оперативные позиции в японских штабах. Руководит ею Дервиш. Ты его должен помнить по работе в Турции и Иране. Так что, думаю, найдете общий язык и с задачей справитесь.

– Постараюсь! – приободрился Гоглидзе.

– Жду доклада 30 ноября. Людей и средств не жалей! Не то сейчас время – война, после победы сочтемся.

– Понимаю, Лаврентий Павлович. Сделаем все, что в наших силах.

– Этого мало. Вопрос на контроле у Хозяина.

Гоглидзе и без напоминания догадался, от кого исходила задача. Тщеславная мысль, что именно ему поручили такое важное задание, щекотала самолюбие, но следующий вопрос снова заставил напрячься.

– Как продвигается работа по Люшкову? Я что-то давно не слышал доклада, – сменил тему Берия.

Генерал-перебежчик сидел у управления, как кость в горле. Гоглидзе ничего другого не оставалась, как отделываться общими фразами:

– Ведем активный поиск, Лаврентий Павлович. Нащупываем подходы…

– Баб надо щупать! А мне Люшков живой или мертвый нужен! – оборвал Берия и, наливаясь гневом, сорвался на крик: – Я тебя зачем туда послал? Чтобы ты два года одно и то же талдычил? Когда гадину придавишь? Это тебе не опер, а целый начальник управления к японцам сбежал! А ты – «нащупываем»! Позор, до сих пор отмыться не можем.

– Так то же было при Ежове, – оправдывался Гоглидзе.

– Какой, на хрен, Ежов! Нашел, кого вспомнить – сволочь конченную! – продолжал бушевать Берия. – Идиот, когда ставили к стенке, запел «Интернационал», думал, что Хозяин услышит и помилует. А ты мне – Ежов! Работать надо!

– Стараюсь! Вы же знаете, Лаврентий Павлович, год пришлось выкорчевывать предателей в управлении. Неделю назад последних расстреляли, – мямлил Гоглидзе.

– Ты не ровняй своих шестерок с той сволочью! Хозяин меня мордой в это дерьмо каждый раз тычет. Люшков, этот мерзавец, – голос Берии зазвенел от негодования, – поливает нас как хочет. Мразь! На Хозяина руку поднял, а ты – щупаем!

– Лаврентий Павлович! Лаврентий Павлович!..

– Что – Лаврентий Павлович?

– Только случай спас сволочь, чуть-чуть не хватило.

– С твоим «чуть-чуть» мерзавец чуть к Хозяину не подобрался. Если ждешь следующего раза, так пойдешь вслед за Ежовым.

– Следующего не будет, товарищ нарком! Я эту сволочь из-под земли достану! – поклялся Гоглидзе.

– Короче, Сергей, делай, что хочешь, но чтобы этой фамилии я больше не слышал, – сбавил тон Берия и вернулся к началу разговора: – Работай плотно с Дервишем, у вас общие задачи. И торопись, мое терпение не безгранично!

– Я… я… – пытался что-то сказать Гоглидзе.

Из трубки доносилось лишь монотонное журчание. Он без сил откинулся на спинку кресла. Голова пошла кругом, а грудь сжало, будто стальным обручем. Жадно хватая ртом воздух, Гоглидзе прошел к окну, сдвинул щеколду и широко распахнул створки.

Осеннее солнце слабыми бликами поигрывало на волнах Амура. Его воды величаво катили мимо пологих берегов, обагренных разноцветьем увядающей листвы. Створки окна подрагивали под порывами ветра, и солнечные лучи, отражаясь от стекол, шаловливыми зайчиками скакали по унылым стенам кабинета и угрюмому лицу его хозяина.

Бодрящая свежесть и монотонный шум города успокоили Гоглидзе. Однако требовательный телефонный звонок снова заставил его напрячься. Он поднял трубку. Дежурный по управлению доложил о новом происшествии. Шпионская группа японцев пыталась прорваться через границу.

– С этим потом! Подробности доложите заму! – оборвал дежурного Гоглидзе и бросил трубку на аппарат.

После разговора с наркомом и поставленной им задачи кучка японских шпионов-маршрутников представлялась Гоглидзе чем-то второстепенным и малозначтельным. Он как заведенный кружил по кабинету и размышлял, как выполнить задание Берии.

«Москва – она и есть Москва! С нее какой спрос! Зато с меня шкуру спустит. Рассчитывать на другие управления можно, куда денутся, если Лаврентий надавит, но напрягаться не станут, у них своих забот по горло. Остается полагаться на тех, кто под рукой. И что я имею?» – задался вопросом Гоглидзе.

Для того чтобы ответить на него, ему не требовалось заглядывать в сейф и рыться в подборках старых материалов. Дела по японской линии были свежи в памяти. Их анализ привел его к неутешительному выводу: управление, по большому счету, не располагало оперативными возможностями и не имело агентов, способных решать задачи подобного уровня.

«Есть еще пограничники, – перебирал Гоглидзе в уме тех, кто мог бы подключиться к операции. – Но они работают на тактическую глубину и до армейских штабов не дотягиваются. Военная разведка? Это при условии, если Лаврентий договорится с Голиковым, без него они и пальцем не пошевельнут. Элита! Чистоплюи хреновы! Вам бы только по фуршетам и приемам шляться! – с неприязнью подумал о военных разведчиках Гоглидзе и пришел к окончательному выводу: – Как ни крути, а ставку надо делать на харбинскую резидентуру».

Гоглидзе нажал на кнопку вызова дежурного – тот немедленно ответил, и распорядился:

– Пашкова и Гордеева ко мне!

– Есть! – прозвучало в ответ.

«Гордеев? А может, Сизов? Нет, этот чересчур осторожен, будет лишний раз перестраховываться, и, пока до цели доберется, время уйдет, – размышлял Гоглидзе. – А если Павлов? Ничего не скажешь, хорош. Хватка бульдожья, но слишком нахрапист, и интеллигентности не хватает.

Значит, Гордеев! Мать – артистка, научила всяким дворянским штучкам, свободно болтает по-французски. Агентурист от Бога, если потребуется, то завербует самого черта. Имеет опыт нелегальной работы в Маньчжурии. Результативный, а главное – удачливый, а она, удача, ох, как мне нужна».

Стук в дверь прервал размышления Гоглидзе. В кабинет вошли начальник разведотдела Леонид Пашков и старший оперуполномоченный первого отделения капитан Дмитрий Гордеев. Его худощавую, стройную фигуру облегал элегантный костюм. Над высоким лбом кудрявились небрежно причесанные темно-каштановые волосы. Живые карие глаза пытливо смотрели из-под длинных ресниц. Крупный, прямой нос не портил общего впечатления. Все в нем выдавало барскую породу.

«Этот точно будет своим среди чужих», – отметил про себя Гоглидзе и предложил сесть.

Пашков с Гордеевым заняли места за приставным столиком и вопросительно посмотрели на него. Он без раскачки перешел к делу.

– Леонид Федорович, как идет работа с харбинской резидентурой?

– В обычном режиме. Обеспечиваем «окна» на границе и проводку по маршруту до Фуцзиня, – коротко доложил Пашков.

– Понятно. С резидентом знаком?

– Нет.

– А ты, Дмитрий?

– На прямой контакт выходить не приходилось. Один раз задействовал их связника, когда поступила срочная информация на Люшкова.

– Было такое, – вспомнил Гоглидзе и, испытывающее посмотрев на него, спросил: – Как, Дима, не побоишься снова оправиться к японцам в гости?

– А почему бы и нет, правда, гостеприимством они не отличаются, – оживился Гордеев.

– Ишь, чего захотел, чтобы после твоих фейерверков на армейских складах они встречали тебя хлебом и солью, – с иронией произнес Пашков.

– А что, Леонид Федорович, я не откажусь! А если еще с маслом и икрой, то…

– Дима, тебе дай волю, так ты самураев и водку научишь пить! – перебил его Гоглидзе и перешел на деловой тон: – Все, товарищи, шутки в сторону. Задача предстоит сверхсложная. Надо любой ценой добыть информацию о планах командования Квантунской армии.

– Планах?! Квантунской армии?! – брови Пашкова поползли вверх: – Я не ослышался, Сергей Арсеньевич?

– Нет, не ослышался, Леонид Федорович.

– И к какому сроку?

– Уже завтра. Крайний срок – конец ноября.

– Сорок первого?! – в один голос воскликнули Пашков и Гордеев.

– Да, да, сорок первого! – подтвердил Гоглидзе и, помрачнев, в сердцах сказал: – Это еще не все. Нужно также добыть данные по флоту.

Пашков оторопело посмотрел на него.

– Не смотри на меня так, Леонид Федорович, я в своем уме.

– Всего за месяц? Но это же…

– Месяц и ни дня больше! Приказ Лаврентия Павловича! – отрезал Гоглидзе и не терпящим возражений тоном потребовал: – Об этом никому! Операция требует строжайшей секретности! В управлении о ней знают три человека: я, а теперь и вы. В Харбине – резидент и то вряд ли в полном объеме. Так что, Дима, день на подготовку, и в Харбин. Детали согласуешь с Дервишем на месте. Вопросы есть?

– Да, товарищ комиссар, каким образом мне взаимодействовать с харбинской резидентурой, она же нам не подчиняется? – поинтересовался Гордеев.

– В ближайшие часы это вопрос решится. Я с минуты на минуту жду шифровку из Москвы, а пока, товарищи, не теряйте времени и займитесь окном на границе.

Пашков замялся. Гоглидзе бросил на него недовольный взгляд и спросил:

– Чего молчишь, Леонид Федорович?

– Рискованно, Сергей Арсеньевич, оно подсвечено после захвата группы Мацумото – Цоя.

Гоглидзе чертыхнулся.

– Товарищ комиссар, а если проводку провести на другом участке? – предложил Гордеев.

– Леонид Федорович, срочно свяжись с нашими во Владивостоке, пусть готовят канал для Дмитрия. От них до Харбина рукой подать, – поддержал его Гоглидзе, и, заканчивая совещание, напомнил: – Дмитрий у тебя всего день на подготовку!

– Уложусь, Сергей Арсеньевич, – заверил он.

Домой Гордеев не ушел, а остался в Управлении и принялся штудировать материалы по японской линии. Перед утром он поспал несколько часов, а рассвет вместе с Пашковым встретил на борту военного самолета. Приземлились они на полевом аэродроме близ Уссурийска. Там их встречали начальник разведотдела погранокруга и заместитель начальника районного отделения НКВД поселка Пограничный. Наскоро перекусив в летной столовой, всей группой выехали к границе с Маньчжурией.

Осенняя распутица расквасила дорогу, а армейские грузовики превратили ее в густо сбитую сметану, в ней райотделовский «козлик» то и дело садился на брюхо. Промокнувшие до нитки и по уши в грязи, они лишь к сумеркам добрались до заставы. После короткого отдыха с наступлением ночи Гордеев в сопровождении начальника заставы и начальника разведотдела отправился к «окну» на границе. За спиной Дмитрия в рюкзаке лежали добротное кожаное пальто, шевиотовый костюм и модные ботинки – будущий гардероб представителя фармацевтической фирмы «Сун Тайхан» в Северо-Восточной Маньчжурии.

Погода для перехода выдалась подходящая – на небе не было просвета, а усилившийся ветер скрадывал шаги. Дмитрий старался не отстать от капитана-пограничника. Тот, как кошка, неслышно ступал по земле и уверенно находил тропу в зарослях кустарника. На переходе, у ручья, перед ними возникли двое – один присоединился к ним.

– Проводник, – коротко представил его капитан-пограничник; и больше – ни слова.

Через сотню метров они наткнулись на колючее ограждение и залегли. Потянулись минуты томительного ожидания. Дмитрий до рези в глазах всматривался в кромешную тьму, пытаясь заметить условный сигнал. Первым его увидел проводник и спросил:

– Товарищ капитан, видели?

– Видел, – подтвердил тот.

– Пора, Дима. Желаю удачи! – поторопил полковник-разведчик и порывисто пожал ему руку.

Гордеев вслед за проводником проскользнул под колючее ограждение, и дальше короткими перебежками они пробирались к месту встречи с китайскими подпольщиками. Заросли кустарника остались позади, под ногами зашуршала галька – то был ручей, где-то тут их должны были ждать. Проводник перевел дыхание и, приложив ладони ко рту, трижды ухнул филином. В ответ слева зазвучал посвист рябчика, потом треснула ветка, и перед ними, словно из воздуха, появились двое. Обменявшись паролями, дальнейший путь к железнодорожной станции Дмитрий продолжил с ними.

Шли они всю оставшуюся ночь, стороной обходили редкие стоянки заготовителей женьшеня, лекарственных трав, останавливались на короткое время, чтобы перевести дыхание, и перед рассветом выбрались к окраине поселка. Здесь Дмитрий расстался с проводниками. Переодевшись, он в новом обличье – сына белогвардейского офицера, представителя компании «Сун Тайхан» Дмитрия Извольского – вышел на улицу.

К утру северный ветер сменился на южный и зарядил моросящий дождь. Дмитрий с сожалением вспомнил о брезентовом плаще и добротных яловых сапогах, оставшихся в болоте. Кожаное пальто не спасало от непогоды, костюм напитался влагой, а ботинки быстро отсырели. Спасаясь от ветра и дождя, он, добравшись до вокзала, нашел свободное место в зале ожидания и, прислонившись к стене, в изнеможении закрыл глаза. Озноб вскоре прошел, вместе с ним спало напряжение, не оставлявшее его с той самой минуты, когда за спиной осталась граница. Отогревшись, Дмитрий с любопытством осмотрелся по сторонам.

С тех пор, как он последний раз был в Маньчжурии, в ней многое изменилось. Реже стала звучать русская речь, в глаза бросалось обилие армейских мундиров. Русские работники КВЖД, купцы и промышленники перебрались в Харбин, подальше от границы, где с каждым днем все больше свирепствовала японская жандармерия и бесчинствовали банды атамана Семенова. В зале находились в основном корейцы и китайцы. Их тонкие голоса напоминали Дмитрию птичий базар, в какой-то момент в этом гаме ему послышались тревожные нотки.

В двери возник патруль: японец и двое русских. Они прошли в центр зала ожидания и рыскающими взглядами зашарили по пассажирам. Дмитрий ощутил холодок между лопаток, рука скользнула в карман пальто и нащупала пистолет. Ситуацию разрядил сиплый свисток паровоза, толпа загомонила и, подхватив Гордева, вынесла на перрон.

Из густого тумана, подсвечивая подслеповатым прожектором, появился старенький, еще времен Русско-японской войны, локомотив. Выпустив облако пара, он на удивление резво протащил десяток ветхих вагонов и остановился перед перроном. А дальше началось невообразимое – станция взорвалась: из всех щелей – зала ожидания, вокзальной конторы и товарного двора – повалил люд. У последних вагонов началась дикая давка – китайцы и корейцы штурмом брали себе места. Дмитрий протиснулся к голове поезда, здесь посадка проходила более чинно. Проводник-китаец суетливо протер поручни и согнулся в подобострастном поклоне перед японским офицером-пограничником. Тот смерил его презрительным взглядом и, не заметив поданной руки, поднялся по ступенькам в тамбур, вслед за ним проплыл огромный чемодан, а затем дружной гурьбой повалили солдаты, потом настал черед чиновников и коммерсантов.

Дмитрий оказался в одном купе с двумя военными японцами. Они по-хозяйски заняли нижние полки, а ему и русскому старожилу КВЖД Алексею Ивановичу Никитину пришлось довольствоваться верхними. Сожалеть о таком соседстве он не стал. Не успела улечься суета в вагоне, как в коридоре появился патруль, и началась проверка документов. В их купе полицейские не решились сунуть нос, суровый вид японцев отбил всякую охоту задавать лишние вопросы.

Проверка заняла около двадцати минут. Патрульные возвратились в здание вокзала, дежурный по станции поднял белый флажок, и паровоз, натужившись, дернул вагоны. Серо-черная гусеница, дробно постукивая колесами, поползла на запад, к Харбину. За окном по-прежнему продолжал моросить дождь, а тянувшийся по сторонам унылый пейзаж навевал на пассажиров еще большую тоску. Дмитрий, чтобы лишний раз не мозолить глаза японцам, отвернулся к стенке и под мерное покачивание вагона уснул.

Разбудили его громкие голоса – в купе ввалились трое солдат-японцев. Он переглянулся с Никитиным, тот не спал и, не сговариваясь, они отправились в ресторан. Там было немноголюдно. Четверка китайских чиновников чахла над бутылкой байцзю – водкой, а официант с поваром убивали время за игрой в нарды.

Дмитрий прошелся по меню – явно не «мандаринскому»: каша из чумизы, тощая, плохо прожаренная утка с блинчиками, рыба, чай с пампушками, и остановил выбор на маотая – 53-градусной водке, салате и вареной рыбе. Скучающий официант тут же выставил на столик графинчик с маотая и салат. По русскому обычаю Дмитрий и Никитин выпили за знакомство. После четвертой рюмки старик захмелел, и его потянуло на воспоминания. Дмитрий в пол-уха слушал, а мыслями находился в Харбине с резидентом Дервишем.

История инженера-путейца Никитина, во многом походившая на судьбы большинства первопроходцев КВЖД, вскоре заинтересовала его. Это был тот счастливый случай для разведчика, когда чужая жизнь могла сделать более правдоподобной пусть даже самую продуманную, но все-таки кабинетную схему и легенду прикрытия. Память Дмитрия цепко фиксировала детали и события из жизни строителя КВЖД Никитина, они помогали оживить сухой образ представителя компании «Сун Тайхан» в Харбине Извольского.

Лицо старика, согретое теплом прошлых воспоминаний, просветлело. Он снова возвратился к памятному для него 1898 году, когда солнечным майским днем первый отряд русских инженеров-путейцев и строителей на пароходе «Благовещенск» причалил к деревянной пристани маньчжурского селения Харбин. В тот день на опийном поле был забит первый колышек и заложен барак, а в нем начала работу контора русско-китайского банка. На глазах она обрастала складскими ангарами и рабочими бараками. Не прошло и четырех месяцев, как тысячи русских обосновались в маньчжурском «медвежьем углу» и началась грандиозная стройка.

День и ночь у причалов шла разгрузка барж. Прямо с колес материалы поступали на стройучастки, и город рос, как на дрожжах. Через два года на возвышенной части засверкал златоглавыми куполами Свято-Николаевский собор. От него веером разошлись новые улицы и главная из них – прямая, как стрела, Китайская с величественными зданиями Правления дороги и Железнодорожного собрания. За четыре с небольшим года русские китайские рабочие с помощью кирки и лопаты соединили железной рукой-дорогой Харбин с Читой и Владивостоком.

Слезы умиления выступали на глазах Никитина, когда он вспоминал шумные балы, которые давало Правление дороги в Железнодорожном собрании, рождественские и крещенские праздники, ломившиеся от изобилия товаров полки в главном торговом доме «И. Чурин и Ко», заваленные пушниной магазины «П. Кузнецова и Ко», веселую суету у ресторанов «Новый свет» и «Тройка».

В Старом и Новом городе, в пригороде Харбина – Мадягоу – повсюду уверенно звучала русская речь, и, по мере того, как дорога продвигалась на юго-восток к твердыне российского флота – крепости Порт-Артур, все прочнее становились власть и влияние России в Северном Китае.

Эту ее величественную поступь в 1912 году приостановила синьхайская революция и окончательно подорвала русская Февральская революция 1917 года. Они бесповоротно разрушили особый мир дороги. Здесь лицо Никитина помрачнело, и в его голосе зазвучали печальные нотки.

С началом Гражданской войны в России жизнь в Маньчжурии перевернулась вверх дном. Красные, белые, зеленые, монархисты и социалисты сошлись в безжалостной схватке за власть. Сын Никитина – Александр – вступил в отряд атамана Семенова. После очередного набега на станцию Борзя Забайкальской железной дороги, получив тяжелое ранение, чудом вырвался из окружения и потом долгие месяцы провел на больничной койке. Встав на ноги, в 1932 году уехал на заработки в Шанхай, и там его следы затерялись. В 1934 году дочь Елена вместе с мужем – инженером КВЖД – выехала в СССР. Ее редкие письма служили слабым утешением для старика, доживавшего свой век в одиночестве.

Рассказ Никитина подошел к концу. В ресторане, кроме них, остались двое самых стойких китайцев. Они вели извечный спор между собой и бутылкой водки. Дмитрий, расплатившись, подхватил под руки обессилевшего от выпитого и воспоминаний старика, повел в купе. Там для них не нашлось места; десяток пьяных в стельку японцев валялись на полках. Забрав вещи, они провели остаток ночи в купе проводников и с нетерпением ждали, когда наконец завершится их поездка.

Харбин возник неожиданно. Сквозь сиреневую дымку проступили глинобитные окраины города, через десять минут справа промелькнул семафор, и слева возникло монументальное здание вокзала. Поезд плавно замедлил ход и остановился у первой платформы. Пассажиры дружно повалили к выходу. Дмитрий помог Никитину донести чемодан до привокзальной площади и, тепло простившись с ним, поспешил затеряться в многоликой и разноязыкой толпе. Стараясь не попасться на глаза полицейским, он, не торгуясь, нанял извозчика и коротко бросил:

– На Мостовую!

Старенькая пролетка, прогромыхав по брусчатке площади, скатилась на просторную Китайскую, и лошадь резвой рысью поскакала вперед. В Харбине Дмитрий был впервые и потому с живым интересом присматривался к городу.

День только начался, а на улицах уже появились торговцы, ожили рынки и распахнулись двери мастерских. Над крышами домов курились дымы, и город утонул в сизо-голубой дымке. Благодаря рассказам Никитина, Харбин не казался Дмитрию чужим и враждебным. На перекрестке с Мостовой он распорядился остановиться и, расплатившись с извозчиком, пошел пешком к месту явки. Его взгляд искал среди каменных и бронзовых статуэток изображение Асклепия – покровителя врачевателей.

Зеркальные витрины магазинов «И. Чурин и Ко», «Прохоров» говорили о том, что он близок к цели. Его сердце учащенно забилось, когда слева, над крыльцом дома, возник бронзовый Асклепий. Дмитрий взглядом скользнул по окнам. Во втором от входа, на подоконнике, стоял горшок с гортензией – условный знак, что явочная квартира не провалена. Он решительно направился к двери аптеки. Массивная ручка легко подалась нажиму и отозвалась мелодичным звоном колокольчика. В глубине комнат что-то громыхнуло, в прихожей прозвучали легкие шаги, а когда дверь открылась, на Дмитрия смотрели большие, упрятанные в густых ресницах зеленые глаза. Волосы цвета вороньего крыла, забранные на затылке в тугой узел, подчеркивали нежный овал лица девушки. Кокетливая родинка над верхней губой придавала ему лукавое выражение. Не по годам внимательным взглядом она окинула раннего посетителя и мелодичным голосом предупредила:

– Извините, мы еще не начали работу.

Дмитрий замялся, но быстро нашелся и ответил:

– Простите за беспокойство, я к Глебу Артемовичу по неотложному делу.

– Хорошо, я сейчас его приглашу. Будьте добры, подождите, – предложила девушка и скрылась в глубине комнат.

Гордеев шагнул в гостиную и не успел осмотреться, как ему навстречу вышел настоящий богатырь. Пышная борода, высокий лоб и крупный нос довершали сходство содержателя конспиративной квартиры советской разведки Глеба Свидерского со Львом Толстым.

– Здравствуйте, слушаю вас, молодой человек, – обратился он к гостю.

– Я из компании «Сун Тайхан», – не спешил с паролем Дмитрий и присматривался к содержателю явочной квартиры.

В глазах Свидерского промелькнула тень, и, пробежавшись внимательным взглядом по раннему посетителю, он спросил:

– Так какое у вас неотложное дело, молодой человек?

– Компанию обеспокоил ваш отказ от партии судзухинского корня, – с нажимом на последних словах ответил Дмитрий.

Свидерский подобрался, снял очки, протер платком и назвал вторую часть пароля:

– Она оказалась не только пересушена, но и имела много дефектов.

Оба с облегчением вздохнули, порывисто пожали руки и представились. И когда волнение улеглось, Свидерский поинтересовался:

– Дмитрий, вы давно оттуда?

– Вторые сутки.

– Как добрались?

– Без приключений.

– Завтракали?

Гордеев замялся.

– Все ясно, батенька, не стесняйтесь, мы тоже, – благодушно заметил Свидерский и распорядился: – Аннушка, накрывай на стол!

– Подождите минут десять, и у меня все будет готово, – предложила она.

– Хорошо, – согласился Свидерский и, подхватив Гордеева под руку, проводил к себе в кабинет.

В нем чувствовалась твердая рука хозяина. У окна стоял массивный дубовый стол, уставленный аптекарскими приборами и препаратами. Большой кожаный диван занимал место между дверью и двухстворчатым стеклянным шкафом. Стены украшали картины, среди них выделялись два парадных портрета: мужчины в походной казачьей форме и женщины в свадебном платье с тонкими, тронутыми печалью чертами лица.

– Располагайтесь, как у себя дома, – пригласил Свидерский.

– Спасибо, Глеб Артемович, я очень ограничен во времени. Нужны срочная встреча с Дервишем и надежная квартира, – сразу перешел к делу Дмитрий.

– Пока остановитесь у нас, а что касается встречи с резидентом, то на ее организацию уйдет время.

– Глеб Артемович, я должен встретиться с ним как можно скорее, – проявил настойчивость Дмитрий.

– Хорошо, я постараюсь, – пообещал Свидерский.

Стук в дверь прервал разговор, в кабинет вошла Анна. Луч света, пробившись между штор, упал на девушку. Дмитрий задержал на ней взгляд. Точеная фигура Анны напоминала статую древнегреческой богини, а грациозные движения не оставили его равнодушным. Смутившись под его взглядом, она торопливо произнесла:

– Папа, у меня все готово.

– Спасибо, Аннушка, мы сейчас, – поблагодарил Свидерский.

Она возвратилась в столовую, а они поднялись на второй этаж и вошли в спальню. Ее осмотром Дмитрий остался доволен. Его устроило то, что под окном находилась крыша пристройки, в случае опасности по ней, можно было покинуть дом.

– Располагайтесь, Дмитрий, и мы вас ждем на завтрак, – напомнил Свидерский и оставил его одного.

Гордеев снял пальто, повесил на вешалку, перед зеркалом поправил сбившуюся прядь волос и спустился в столовую. Забытый запах настоящего кофе пробудил в нем аппетит. Завтрак прошел в обмене впечатлениями о Харбине. Сразу после него Свидерский отправился в город на поиски Дервиша. Анна убрала со стола и занялась работой с клиентами. Дмитрий, предоставленный самому себе, поднялся в спальню и, чтобы убить время, принялся штудировать путеводитель по Харбину.

Возвращения доктора долго ждать не пришлось. По его довольному лицу можно было догадаться – поиски резидента завершились удачно. Встреча с Дервишем была назначена на вечер, в «Погребке Рагозинского» – уютном ресторане, расположенном в центральной части Китайской улицы. В нем собирались в основном русская эмиграция, старожилы КВЖД и местная богема. Место пользовалось хорошей репутацией, и потому полиция особо не докучала посетителям проверками.

За час до явки Дмитрий вышел в город. Ресторан находился поблизости от фирменного магазина «Кунс и Альберте», и он без труда отыскал его. Осанистый, напоминающий отставного генерала швейцар церемонно раскланялся перед ним и распахнул дверь. Шустрый гардеробщик с манерами полкового жиголо ловко подхватил пальто и, заговорщицки подмигивая, попытался всучить что-то из «джентльменского набора» – сигареты «Каска», «косячок» с опием. Дмитрий отмахнулся и прошел в зал, на входе задержался и пробежался взглядом по публике.

На слабо освещенной эстраде скучали гитарист и скрипач, зал заполняла разношерстная публика. Среди нее наметанный взгляд Гордеева быстро отыскал того, кто назначил встречу. Внешность корейца, зеленый платок, торчавший из верхнего кармана пиджака, совпали с описанием, которое дал Свидерский. Резидент, увидев его, дал знак – поправил платок. Гордеев обогнул эстраду и подошел к столику.

– Молодой человек, вы заставляете меня ждать, я уже нагулял волчий аппетит! – назвал первую часть пароля Дервиш.

– В таком случае будем утолять его вместе! – ответил отзывом Дмитрий и присел за столик.

Резидент внимательно посмотрел на него, остался доволен и перешел к делу.

– Как поживает Сергей Арсеньевич?

– Забот по горло! – Дмитрий не стал вдаваться в подробности своего разговора с Гоглидзе.

– Я так и понял. А с недавнего времени они у нас общие?

– Совершенно верно, он рассчитывает на вашу поддержку.

– Поможем, хотя времени в обрез. Надеюсь, справимся.

– Надо успеть до конца ноября, – напомнил Дмитрий.

– Об этом поговорим позже, а сейчас перейдем к более приятному занятию, – и, улыбнувшись, Дервиш заметил: – В Харбине, к сожалению, не так много мест, где можно разгуляться русской душе, а тем более желудку. Кроме того, только здесь вы услышите лучшие песни Александра Вертинского и Коли Негина. А какие расстегаи – пальчики оближешь!

– Сдаюсь! – поднял руки Дмитрий.

Дервиш хлопнул в ладоши. Молодец в красной атласной рубахе с лихо, по-казацки, закрученным чубом, подлетел к столику и развернул меню. Дервиш не стал мелочиться и остановил выбор на фирменных блюдах «Погребка». Ждать заказ не пришлось, на столе появились легкая закуска и традиционная бутылка «Смирновской», вслед за ними подали расстегаи.

– За знакомство и удачу! – предложил тост Дервиш.

Дмитрий охотно подержал, а затем навалился на разносолы. В «Погребке» действительно готовили превосходно. Он с аппетитом уплетал расстегай за обе щеки и с живым интересом слушал рассказ Дервиша, тот оказался знатоком не только русской, но и китайской кухни.

К этому часу зал заполнился до отказа, и на эстраде произошло заметное оживление. Скрипач с гитаристом тронули струны, нежные звуки поплыли под низкими сводами, публика притихла и обратилась к артистам. Мелодичный аккомпанемент гитары придавал звучанию скрипки особенную притягательность. В зале наступила полная тишина. И когда закончился проигрыш, взгляды публики сошлись на кулисе. Она дрогнула, и на эстраду вышел всеобщий любимец – Александр Вертинский. Его встретили дружными аплодисментами, он ответил элегантным поклоном, затем прошелся задумчивым взглядом по залу и запел.

Проникновенный голос певца с первых же секунд завладел Дмитрием и больше не отпускал. Он забыл про ужин и отдался во власть песни. Вместе с ней, казалось, печалилась и страдала сама русская душа. Меланхоличные напевы: «В бананово-лимонном Сингапуре», «Не плачь, женулечка-жена» туманили взоры убеленных сединами офицеров и безусых юнцов, дряхлеющих князей «голубых кровей» и густо замешанных на барской порке и «царской водке» простолюдинов, прожженных матрон и экзальтированных институток. На глаза многих наворачивались слезы.

Несколько суток назад Гордеев не мог даже представить, что будет вместе с «недобитыми буржуями» подпевать их песням. В смятенной душе чекиста зарождалось что-то новое, чему пока не находилось объяснения, – его сердце принадлежало Вертинскому и песне. А когда зазвучала знаменитая «Молись, кунак», публика, как завороженная, смотрела на эстраду и, затаив дыхание, внимала каждому слову.

В эти минуты щемящая боль по прошлому сжимала истосковавшиеся по родному дому и земле сердца потомков столбовых дворян и крепостных крестьян. Песня пробуждала в них призрачную надежду на возвращение. За соседними столиками не выдержали и зарыдали. Боевые офицеры, не стесняясь своих слез, срывающимися голосами подпевали Вертинскому:

Молись, кунак, в стране чужой,

Молись, молись за край родной.

Молись за тех, кто сердцу мил,

Чтобы Господь их сохранил.

Пускай теперь мы лишены

Родной семьи, родной страны,

Но верим мы – настанет час

И солнца луч блеснет для нас…

Это была уже не песня, а скорее молитва об утраченной родине и утраченном прошлом. Последний куплет зал пел, стоя.

Дмитрий был потрясен. Здесь, в Харбине, он увидел совершенно другую Россию, и она не походила на ту, в которой прошли его детство и юность. Ничего общего не имела она с теми озлобленными ненавистниками из банд Семенова и Анненкова, что жгли и вырезали приграничные села, а потом на допросах каялись и вымаливали себе прощение.

Перед Гордеевым открылась неизвестная Россия, за которую он готов был биться до последнего вздоха вместе с теми, кто в песне-молитве обращался к своей суровой Родине. Разделенные границей и идеологией они по-прежнему продолжали оставаться людьми одной крови и сыновьями одной многострадальной земли – Русской земли!

Вертинский закончил петь, а публика все не отпускала его и гремела овацией. Прервало ее внезапное появление полицейских.

– Оставаться на местах! Проверка документов! – раздалась грозная команда.

Дервиш и Дмитрий напряглись. В зал ворвалось не меньше дюжины полицейских, они быстро блокировали все выходы. Среди них выделялся невысокого роста, коренастый японец, одетый в гражданское платье. Его повелительный тон не оставлял сомнений в том, что именно он руководит облавой. То, что это была не дежурная проверка документов, а операция контрразведки, у Дервиша и Дмитрия не возникало сомнений. Вслед за полицейским в зал вошли четверо: три японца и один русский, гражданское платье не могло скрыть их военной выправки.

Дервиш медлил не больше секунды и дал знак двум крепким парням, занимавшим соседний столик. Они прикрывали явку. Один из них – здоровяк с квадратными плечами, кивнув в ответ, поднялся со стула и, имитируя пьяного, на нетвердых ногах двинулся к выходу, по пути сшиб стол и вместе с ним обрушил на пол дородную даму. Она погребла под собой кавалера и худосочную подругу. Обильно политые соусом, они отчаянно барахтались, пытаясь выбраться из-под живого пресса. Здоровяк поднялся и, растопырив руки, подался к полицейскому.

– Стоять, рюская свинья! – заорал тот.

Это не остановило здоровяка. На его блаженной физиономии появилась идиотская улыбка. Он тянулся облобызать полицейского, тот увернулся и ткнул ему в зубы крохотным кулачком. Из рассеченной губы потекла кровь, от благодушия парня не осталось и следа, его глаза выкатились из орбит и, прорычав: «Ах ты, сволочь! Мне, русскому офицеру, в морду?!», – двинул пудовым кулаком полицейскому в челюсть. Удар подбросил японца в воздух, и, пролетев несколько метров, он шмякнулся на стол, смел с него закуски и соскользнул на пол.

В следующее мгновение зал взорвался гневными выкриками. Русские офицеры, изрядно подогретые водкой, вскочили с мест и схватились за спинки стульев. Дамы, старики и официанты бросились под защиту стен. Назревала грандиозная потасовка. Полицейские достали из кобур револьверы, но это не остановило рассвирепевших офицеров. Они, чтившие с кадетских лет святое правило: «Один за всех, и все за одного», с особым сладострастием вымещали на спинах и физиономиях полицейских накопившиеся за годы скитаний и унижений ненависть и злобу. Выстрелы в потолок не остановили побоища. В ход шло все: кулаки, головы, стулья.

Воспользовавшись суматохой, Дервиш и Гордеев ринулись на кухню. В проходе столкнулись с грузчиком, тащившем на спине мешок с рисом. Их вид заставил его шарахнуться в сторону. Дервиш успел ухватить грузчика за шиворот и рявкнул:

– Где выход на чердак?

– Там, там, – испуганно тыкал тот на обитую железом дверь.

Под ударом ноги Дмитрия она отлетела в сторону. Из темного провала пахнуло затхлым воздухом. Дервиш первым бросился по лестнице на чердак, за ним – Гордеев. Ступеньки предательски поскрипывали под ногами, через несколько секунд над их головами мутным пятном забрезжил проем люка. Дервиш выбросил руку с пистолетом вверх и, выждав мгновение-другое, пружинисто оттолкнулся от лестницы и приземлился на чердаке. Дмитрий последовал за ним. Продравшись через горы хлама, они выбрались на крышу, по водосточной трубе спустились в соседний двор и бросились наутек.

Глава 11

Полковник Дулепов был вне себя от ярости. Его заместитель ротмистр Ясновский, нахохлившись, угрюмо наблюдал за шефом. И было от чего – японцы в очередной раз вытерли об них ноги. Бестолковая облава в «Погребке» свела на нет оперативную разработку советской резидентуры в Харбине. После нее рассчитывать на агента Тихого уже не приходилось – в глазах подпольщиков облава неизбежно бросала на него тень. Под ударом оказался и другой агент – Паша, с таким трудом завербованный лично Дулеповым. Добытая им информация о важной встрече советских агентов в «Погребке» сработала вхолостую.

Дулепов клял себя, что поделился ею с японской контрразведкой.

– Бараны узкоглазые! Им не шпионов ловить, а кобылам хвосты крутить! – костерил он полковника Сасо и его подчиненных.

– Китайцев колоть они мастера. С нашими такой номер не пройдет. Бандура с Козловым как молчали, так и молчат, – поддакнул Ясновский.

– И хрен что скажут.

– А с Федоровым у них вообще получился цирк! Деда толпой не могли взять! Тоже мне, контрразведка!

– Идиоты! Дальше своего носа ничего не видят! – рычал Дулепов.

– Это же надо, двоих узкоглазых завалить, до середины речки доплыть и еще шифры успеть уничтожить! Вот тебе и старик!

– А с ним все концы в воду. Даю голову на отсечение, у него был выход на резидента.

– Однозначно, – согласился Ясновский.

– Теперь, поди, узнай, когда Федоров рыб кормит. Суки! – выругался Дулепов и потянулся к телефону, но не стал звонить и бросил: – Сели в дерьмо, сами приползут.

– По самые уши, – злорадствовал ротмистр.

– При государе-императоре последний околоточный до такой дури не сподобился бы. Нахрапом хотели взять и получили дулю с маком. Бараны узкоглазые! – злобствовал Дулепов.

Шум в приемной заставил его смолкнуть. Дверь распахнулась. Бесцеремонно оттеснив в сторону адъютанта, в кабинет вошли начальник отдела жандармского управления полковник Сасо и глава военной разведки штаба Квантунской армии полковник Такеока.

– Легки на помине, – обронил Ясновский и от греха подальше отодвинулся в угол.

Дулепов сделал вид, что не заметил протянутых рук Сасо и Такеока. Те молча это проглотили и заняли места на диване. Дулепов, тяжело пыхтя от душившего его гнева, возвратился к столу и плюхнулся в кресло. В кабинете воцарилось гнетущее молчание, его нарушал дробный стук печатной машинки, доносившийся из приемной.

Первыми заговорили японцы. Сасо избрал примирительный тон:

– Азолий Алексеевич, мы с вами много сделали, чтобы обезглавить коммунистическое подполье в Маньчжурии. Я и господин Такеока высоко ценим вас и заслуги ваших подчиненных. Но, к сожалению, советская резидентура продолжает действовать. Захват ее агентов в Хулиане лишь надводная часть шпионского айсберга…

Здесь уже нервы у Дулепова не выдержали, и он дал волю гневу:

– И это вы называете работой?! Нас по боку, а сами взяли какую-то шушеру! Да если бы…

– Мы рассчитывали на захват важных большевистских агентов! – с раздражением перебил Сасо.

– Важных?! А в итоге шиш в кармане.

– Господин Дулепов, вы забываетесь!

– Я забываюсь? Это вы забываетесь! Как дело доходит до денег и серьезных операций, нас дальше лакейской не пускают.

– Лакейской? А это что, на вас с неба свалилось? – взорвался Сасо и смахнул со стола все, что на нем лежало.

Ротмистр поморщился. Дулепов перегибал палку. Японцы были, конечно, изрядными сволочами, но платили прилично и сквозь пальцы смотрели на то, как деньги на агентуру терялись в бездонных карманах шефа. Дулепов тоже понял, что хватил через край, сбавил обороты, но не смог удержаться от упрека и помянул старое.

– Мы вам дали лучших боевиков, чтобы уничтожить Сталина. И где они? Их, как слепых щенят, взяли на границе.

Такеока с Сасо поморщились; всякое упоминание о провале операции «Охота на «Медведя» – теракта против большевистского вождя вызывало у них болезненную реакцию. Расследование, проводившееся специальной комиссией, крепко потрепало им нервы и серьезно подмочило репутацию. Реабилитировать их могло только выявление большевистской резидентуры и ее агентов в штабе Квантунской армии. Сделать это без Дулепова, знавшего, как никто другой, психологию русских, было невозможно.

Подавив искушение съездить по роже старой жандармской ищейке, Сасо сделал шаг к примирению и предложил:

– Азолий Алексеевич, забудем старое и начнем с чистого листа. Мы ценим вас и надеемся с вашей помощью покончить с резидентурой красных.

Дулепов сбавил тон и ворчливо заметил:

– Если искать, как в Хулиане, а вчера у «Рагозинского», то ничего путного не выйдет.

– Мы учтем допущенные промахи, – не стал заострять Сасо.

– Ладно, – смягчился Дулепов и сел на своего любимого конька. – Надо бросить все силы на поиски резидента! Выйдем на него, считайте, что вся шпионская сеть красных в наших руках. Контрразведка должна шевелить мозгами, а не заниматься полицейским шмоном!

Сасо поморщился, упоминание о кавалерийском наскоке в «Погребке» сидело в нем болезненной занозой. В душе он соглашался с доводами Дулепова и казнил себя за то, что поддался нажиму сверху и пошел на эту авантюрную акцию. Уж слишком общей была информация осведомителя о встрече харбинского резидента с курьером из России, но наверху не хотели слышать об отсрочке. Резидентура русских сидела в печенках, к его доводам не прислушивались и потребовали притащить живого или мертвого советского резидента.

Налет на «Погребок» обернулся фарсом. Грандиозное побоище, устроенное русским офицерьем, выплеснулось шумным скандалом на страницы харбинских газет. Полицейские откровенно злорадствовали: еще бы, их извечные соперники – жандармы – прилюдно сели в лужу. Начальство делало удивленный вид и высказывало недвусмысленные намеки. Сасо снова оказался в дураках и перед лицом Дулепова чувствовал себя как провинившийся школяр. Переборов гордыню, он вынужден был согласиться:

– Азолий Алексеевич, давайте не будем искать виноватого. Мы, как никогда раньше, должны работать в одной упряжке.

– По-другому нельзя! – присоединился к нему Такеока. – Война в России вступила в решающую фазу. Поэтому большевистская гадина норовит ужалить побольнее. Мы должны ее вовремя обезвредить.

– Господа, может, обойдемся без высоких слов. Я их наслушался в семнадцатом, до сих пор звенит в ушах, – поморщился Дулепов и посмотрел в сторону шкафа.

Ясновский смекнул, в чем дело, шмыгнул за дверь и появился с бутылкой коньяка. Вслед за ним вошел адъютант, расставил на столе рюмки и легкую закуску. Сасо с Такеока перебрались в кресла, поближе к столу. Ротмистр открыл бутылку и разлил коньяк по рюмкам. Выпили молча, без тоста. Дулепов смачно закусил и, не удержавшись, язвительно заметил:

– Настоящий коньяк разгоняет кровь и греет душу, чего, к сожалению, господа, не скажешь о наших отношениях.

Японцы промолчали. Сасо потянулся к бутылке, наполнил рюмки и с акцентом на первых фразах произнес тост:

– За доверие! Мы надеемся, господин Дулепов, на ваш богатый опыт и, как говорится у вас, русских, кто старое э… вспомнит…

– Помянет, – поправил Ясновский.

– Благодарю, ротмистр…тому глаз вон.

– А кто забудет – оба! Ха-ха! – хохотнул ротмистр.

– А вот вам, любезный, их лучше поберечь, слепой никому не нужен, – желчно заметил Сасо.

Ротмистр смешался, а Дулепов грозно повел бровями. Такеока поспешил сгладить возникшую напряженность и предложил новый тост:

– Господа, выпьем за взаимопонимание!

В кабинете вновь прозвучал звон хрусталя. Коньяк окончательно растопил лед взаимной неприязни и подозрительности. После очередного тоста, когда Сасо упомянул о выдающемся вкладе Дулепова в борьбу с большевизмом, тот окончательно размяк и, загадочно поглядывая на собеседников, многозначительно обронил:

– Господа, через месяц, а может, и раньше вся эта красная сволочь вот, где будет у меня сидеть! – И его увесистый кулак взметнулся над головами.

Японцы переглянулись. Дулепов, загадочно подмигнув им, поднялся из кресла, прошел к сейфу, достал из верхней ячейки папку и положил на стол. Ясновский видел ее впервые и, подавшись вперед, через спину Такеока следил за руками шефа. Дулепов нарочито медленно расстегнул застежки, вынул схему, испещренную загадочными цветными кружками и стрелами.

Сасо с Такеока склонились над ней, среди других фамилий обнаружили свои и оторопело уставились на Дулепова. Тот, насладившись произведенным эффектом, объявил:

– Здесь находится ключ к разгадке провала группы боевиков Люшкова и утечки сведений из штаба Квантунской армии!

– Вы что же, подозреваете и нас?! – наконец пришел в себя Сасо.

Ясновский болезненно поморщился и в душе клял Дулепова: «Старый идиот! Кусать руку, что тебя кормит и поит!»

А тот, сохраняя невозмутимый вид, ответил:

– Почему бы и нет, господин Сасо. В ней значитесь не только вы с господином Такеока, но и я с ротмистром, – длинный, костистый палец Дулепова ткнул в розовый кружок.

Японцы тупо пялились на схему, а он продолжал разглагольствовать:

– Господа, давайте отвлечемся от надуманных подозрений и ложных симпатий, а будем следовать логике. Вернемся к эпизоду с провалом покушения на Сталина и обратимся к фактам. Что они нам говорят? А они говорят следующее: место прохода на границе и маршрут выдвижения на сталинскую лечебницу под Мацестой знали я, вы, Угаки, Ясновский и еще пять человек, – палец Дулепова поочередно ткнул в десять ярко-красных кружков.

Такеока долго разглядывал схему и затем с сомнением заметил:

– Разведку и контрразведку невозможно уложить в жесткие схемы. Это искусство, а в нем всегда присутствует что-то от Бога или от дьявола.

– Согласен, – не стал упорствовать Дулепов. – Давайте рассмотрим ситуацию в иной плоскости. Нет сомнений, что у красных есть агент, и не один, в штабе армии, в полиции и, возможно, в контрразведке.

Японцы дружно закивали, а Сасо с ожесточением произнес:

– Это наша головная боль!

– К сожалению, где они сидят и что сдают большевикам, мы пока не знаем, но кое-что нам все-таки известно. Не так ли, господин Такеока? – продолжал развивать свою мысль Дулепов.

– Да, – подтвердил тот. – По данным нашей разведки, большевики имеют несколько крупных агентов в штабе Квантунской армии, и не исключено, что и в контрразведке.

– Я так и знал! А теперь посмотрите сюда, – Дулепов достал из папки следующую схему и пояснил: – В нее внесены те, кто имеет отношение к информации о плане «Кантокуэн», которая ушла к большевикам.

Лист пестрел еще большим числом фамилий и имен.

– Азолий Алексеевич, все это очень интересно, но вряд ли приведет к цели, – скептически отозвался Сасо.

– Ошибаетесь, у нас есть хороший компас, – не терял оптимизма Дулепов.

– И какой же?

– Большевистский резидент.

– Вы что, уже знаете, кто это?! – изумился Сасо.

– Пока нет, но скоро узнаю.

– К тому времени или война закончится, или нас погонят в шею, – с пессимизмом оценил Такеока рассуждения Дулепова.

«Чертов позер, корчит из себя полковника Зубатова. Кому, на хрен, нужны твои дурацкие схемы, уж лучше сдать японцам парочку подпольщиков. Они при деле и нам лишняя копейка», – терзался Ясновский, и в его душе поднималась волна неприязни к Дулепову.

Тот снова заглянул в сейф; на стол легла очередная схема, она оказалась меньше предыдущих, многозначительно посмотрел на собеседников и продолжил:

– Так вот, господа, на основе анализа фактов я выделил лиц, кто имел отношение к подготовке покушений на Сталина и утечке секретов к большевикам. Как видите, круг подозреваемых не так уж велик.

Сасо склонился над схемой и быстро оценил:

– Вот это действительно перспективное направление!

В схеме его внимание привлекли: два офицера из оперативного отдела штаба армии и один – из жандармского управления. Он вспомнил, что штабисты проходили по сводкам наружного наблюдения, но в связи с чем, восстановить не мог. Собственно, это существенного значения не имело, главное заключалось в том, что схема Дулепова сработала.

– Господа, но это еще не все! – и, насладившись произведенным эффектом, он объявил: – У четверых из моего списка среди связей проходит один и тот же русский!

– Большевистский резидент?! – вскликнул Такеока.

– Этого я пока утверждать не могу, но рано или поздно ниточка приведет к нему, – подвел итог Дулепов.

Реакция со стороны японцев последовала незамедлительно. Сасо не мог сдержать своего восхищения:

– Азолий Алексеевич, у меня нет слов! Вы провели блестящий анализ. Впереди нас ждет… – он осекся под взглядом Такеока.

Тот скосил глаза на Ясновского. Это не укрылось от ротмистра. Он смешался, его взгляд растерянно забегал. От благодушия Дулепова не осталось и следа.

– Вадим Петрович, оставь нас одних, – буркнул он.

Ясновский, как ошпаренный, вылетел из кабинета. Дулепов, не дождавшись, когда за ним захлопнется дверь, сквозь зубы процедил:

– Господин, если вы хотите сказать, что мой заместитель не заслуживает доверия и работает на большевиков, то это абсурд! Он столько красной сволочи перевешал, что в Харбине фонарных столбов не хватит.

– Азолий Алексеевич, вы нас не так поняли, – поспешил погасить новый конфликт Сасо. – Ротмистру мы доверяем, но, видите ли, речь идет о деле особой государственной важности.

Дулепов нахмурил брови. Такеока прошел к двери, плотно прикрыл ее, и только тогда Сасо продолжил:

– Азолий Алексеевич, при всем уважении к вашим руководителям, атаману Семенову и генералу Каппелю, я вам сообщу, – он выдержал многозначительную паузу, – то, что не должны знать не только они, но и ни одна живая душа. Это…

– Господин Сасо, я в контрразведке не первый день, и мне не надо разжевывать прописные истины, – перебил Дулепов.

– Так вот, уважаемый Азолий Алексеевич, – и Сасо, понизив голос, сообщил: – На днях японская армия начнет войну и…

– Что?! – воскликнул Дулепов и, подскочив над креслом, как заведенный повторял: – Слава Богу! Слава Богу! Свершилось! Свершилось!

Его дрожащая рука потянулась к бутылке, и ее горлышко замолотило по краям рюмок. Коньяк лился по столу, бумагам, а он не замечал, и крупные, как горошины, слезы катились по его щекам. Выпив, Дулепов расчувствовался и повторял как заклинание:

– За победу! За матушку Россию! За победу!

Японцы замялись. Сасо, пряча глаза, обронил:

– Извините, Азолий Алексеевич, первый удар мы нанесем по Америке.

– Как?! А большевики? – только и нашел, что сказать он.

– А потом по ним, – заверил Такеока.

Дулепов потерянно опустился в кресло. Сасо занервничал. Норовистый старик мог захандрить и плюнуть на работу, а заменить его было некем, заместитель Ясновский явно не тянул. И это в то время, когда военная машина японской армии набрала полные обороты, а агенты красных в штабе продолжали безнаказанно действовать.

Сасо ломал голову, как вывести из ступора Дулепова. Похвалы и щедрые посулы оставались без ответа, и тогда он сыграл на болезненном тщеславии и лютой ненависти бывшего жандарма к НКВД и предложил:

– Азолий Алексеевич, а как вы посмотрите на то, чтобы в игру с большевиками ввести Люшкова, но в качестве живца?

– A-а, что хотите, то и делайте, – отмахнулся Дулепов.

– И все-таки как вы, знаток русской разведки и контрразведки, смотрите на такую комбинацию?

– Чего на него смотреть, он что – баба? У нас, в охранном, на такой крючок ловились и эсеры, и большевики.

– И каков был результат? – не давал Дулепову замкнуться Такеока.

– По-разному, только глядите, чтобы вашу подсадную утку раньше времени не шлепнули.

– Надеюсь, что с вашей помощью, Азолий Алексеевич, такого не произойдет, – заявил Сасо и, чтобы разжечь его денежный аппетит, бросил наживку: – Уже принято решение выделить вам дополнительно тридцать тысяч.

Это сработало. В глазах Дулепова вспыхнул и погас алчный огонек. Не желая продешевить, он с сарказмом заметил:

– Однако, господа, вы недорого меня цените! Я не Иуда, чтобы размениваться на тридцать сребреников.

– Хорошо, хорошо, сорок! – не стал торговаться Сасо.

Это возымело действие. Дулепов налил себе рюмку коньяка, одним махом выпил и, переведя дыхание, ворчливо заметил:

– Таскать Люшкова, как куклу, перед носом большевистских агентов глупо. Они насобачилось такие фокусы разгадывать, их на мякине не проведешь, тут надо придумать что-то позаковыристей.

– Вот мы и рассчитываем на ваш опыт, – оживился Сасо и, чтобы заинтриговать Дулепова, раскрыл все карты: – На одного Люшкова мы ставку не делаем, есть еще одно соображение.

– Какое? – встрепенулся Дулепов, в нем проснулся профессиональный интерес.

– Запустить в штаб армии, где засели агенты красных, мощную дезу.

– Если думаете, что они заглотят, то вряд ли. Это вам не окопные офицеры.

– А если через наши возможности в Токио отправить на начальника штаба армии «Дополнение к плану «Кантокуэн» – нападения на Советы?

– И что дальше?

– На совещании, где будут присутствовать люди из вашей схемы, генерал Есимото скажет то, что надо.

– О, вот это толковый заход! – одобрил Дулепов.

– В таком случае, Азолий Алексеевич, детали операции согласуем в рабочем порядке! – свернули трудный разговор японцы и, отказавшись от рюмки коньяка, покинули кабинет.

Не успели стихнуть их шаги, как в дверь просунулась пунцовая физиономия Ясновского. Оскорбленный до глубины души подозрением, он с трудом находил слова, чтобы выразить возмущение. Дулепов оборвал его на полуслове и, пренебрежительно махнув рукой, сказал:

– Не бери в голову, Вадим! Проходи и наливай, с этими желтомордыми обезьянами толком не выпьешь.

– Азолий Алексеевич, я что им – подкидная «шестерка»? Сволочи! Опустили меня ниже плинтуса! – терзался ротмистр.

– Плюнь и разотри. Одно слово – азиаты, – презрительно бросил Дулепов и пододвинул к нему рюмку.

Ясновский одним махом выпил. Костеря на чем свет стоит японцев, они допили коньяк и съели закуску. Дулепову показалось мало, он потянулся за новой бутылкой. Ясновский стал отнекиваться.

– Вадим, ты что как та институтка?! – удивился Дулепов. – Тебе начальник предлагает!

– Извините, Азолий Алексеевич, опаздываю на явку с Тихим, – пояснил ротмистр и поднялся из кресла.

– О-о, явка с агентом – это святое, – сбавил тон Дулепов и уже в дверях остановил: – Погоди, Вадим, есть одна мысль. Федорова кто брал?

– Жандармы.

– Полицейские участвовали?

– Только на подхвате.

– Где сидят Бандура и Козлов?

– В центральной, у Тихого.

– Все идет в масть! – потер руки Дулепов.

Ясновский терялся в догадках, пытаясь понять, куда клонит шеф. А тот не спешил делиться своими соображениями; попыхивая папироской, хитровато поглядывал сквозь клубы сизого дыма и продолжал говорить загадками.

– После Федорова что-то осталось?

– Почти ничего. Все, гад, уничтожил.

– Кто об этом знает?

– Сасо, Такеока, Ниумура с Дейсаном и мы.

– А может, все-таки осталось? – глаза Дулепова слились в узкую щель.

– Вы полагаете, японцы нам не договаривают, боятся утечки информации? – предположил ротмистр.

– Не думаю, хотя черт их знает. Если у них в штабе засел большевистский агент, то у нас каждый второй косит глаз за Амур.

Ясновский пошел пунцовыми пятнами. Обида, нанесенная японцами, снова заговорила в нем, и он с вызовом сказал:

– Господин полковник, если вы подозреваете меня, то…

– Уймись, Вадим. Я что, про тебя сказал? – перебил Дулепов. – Слава Богу, мы с тобой одной веревочкой повязаны. Я о другом. А если развернуть ситуацию с Федоровым и подпольщиками против резидента?

– Как? С покойника ничего не возьмешь, – недоумевал ротмистр.

– А твой Тихий зачем?

– Он-то тут с какого боку?

– С того самого. Через него надо запустить большевистскому главарю в железнодорожных мастерских – Смирнову – информацию, что Федоров не успел уничтожить коды.

– Идея хорошая, но Тихий не имеет отношения к делу, и потом…

– Потом суп с котом. Без тебя знаю, что не имеет. Он где сидит?

– Ну в полиции, и что с того?

– А то, он там не последняя сошка. А чтобы Смирнов клюнул, пусть Тихий сдаст ему парочку большевиков, которых мы пасем.

– Хорошо, но как на это посмотрят японцы?

– Не боись, Вадим, я их беру на себя. Два-три большевика погоды нам не сделают, зато на Тихого сработают!

– Все понял, Азолий Алексеевич. Исключительно тонкий ход!

– Да ладно тебе! И вот еще что, втолкуй Тихому, пусть язык не распускает, любит, мерзавец, пыль в глаза пустить.

– Я ему его подрежу, – заверил Ясновский.

– Действуй! – распорядился Дулепов.

Ротмистр вернулся к себе в кабинет, переоделся и отправился в город. Явка с Тихим была назначена в фотостудии Замойского. В ней Ясновский и Дулепов принимали особо ценных осведомителей. Бойкое место и сам хозяин служили хорошим прикрытием для белогвардейской контрразведки.

Сам Замойский появился в Харбине в середине 1920-х годов, после темной истории, произошедшей с ним в Гирине. Вытащил его из тюрьмы Дулепов – и не просто за красивые глазки, их тесно связывало прошлое.

В далеком 1906 году молоденький, пронырливый фотограф Марек по глупости спутался с большевиками и попался на банальном хранении марксистской литературы. На допросе в охранном отделении лил перед жандармами крокодильи слезы и клялся в верности престолу, а потом без зазрения совести сдал подельников. Таких, как он, после поражения большевиков в первой революции были сотни. Начальник московского охранного отделения, гений политической провокации полковник Зубатов сумел разглядеть в Замойском будущую большую сволочь и взял на личный контроль работу тайного осведомителя под псевдонимом Портретист.

После трех месяцев отсидки «стойкий большевик» Замойский вышел на волю и стал работать на два фронта. К концу 1907 года в Замоскворечье открылась фотостудия. Ее владельцем оказался не кто иной, как Марк Замойский. Божий дар, который у него нельзя было отнять, – снимать так, что Квазимодо мог показаться писаным красавцем, и тайная помощь охранного отделения помогли быстро встать на ноги.

С того времени прошло два года, Маркуша раздобрел и превратился в респектабельного Марка Соломоновича, а студия стала бойким местом. В его лице большевики получили «надежную» явочную квартиру и транзитный пункт для хранения нелегальной литературы. Не в накладе осталась и охранка – Портретист исправно сообщал о появлении новых большевистских эмиссаров. Топтунам не приходилось утруждать себя срисовыванием физиономий врагов царя и отечества. Ловкий агент ухищрялся снабжать их первоклассными фотографиями. Так же исправно на стол полковника Зубатова ложилась большевистская газета «Искра», а спустя время ее курьеры гасились в полицейских засадах.

Так продолжалось до ноября семнадцатого, а потом все пошло прахом. Разъяренные толпы штурмовали жандармские участки и трясли картотеки осведомителей, как крыс ловили и топили в Москве-реке жандармов и их осведомителей. Замойский не стал искушать судьбу и, бросив все, бежал в Сибирь под защиту Колчака. Она оказалась недолговечной, после разгрома войск адмирала он скитался по Монголии и Китаю, пока судьба не свела его с Дулеповым. После их встречи все возвратилось на круги своя. Фотостудия Замойского в Харбине служила удобной ширмой для встреч контрразведки с агентами. На явку с одним из них – Тихим – и направлялся ротмистр.

Ясновский действовал по всем правилам конспирации, перед заходом в фотостудию проверил, нет ли за ним «хвоста», и, надвинув пониже шляпу, нырнул в подъезд, поднялся на этаж и вошел в приемную. В этот час в ней было немноголюдно. Помощник Замойского зубоскалил с двумя молоденькими барышнями – китаянками, а пожилая супружеская пара русских листала фотоальбомы, не зная, на чем остановить свой выбор.

Замойский встретил ротмистра дежурной улыбкой и предложил подождать в задней комнате. В ней для доверенных клиентов он держал особую коллекцию фотографий – порнографическую. Здесь любители «клубнички» предпочитали втайне наслаждаться этой стороной греховного таланта Марка. Идея такого кабинета принадлежала Дулепову, и он гордился ею. За все годы легенда прикрытия явочной квартиры ни разу не дала сбоя; как красным, так и белым, как воинственным безбожникам, так и смиренным святошам оказалось не чуждо ничто человеческое – они предпочитали хранить в тайне свою греховную страсть.

Ротмистр сбросил пальто на кресло, прошел в тамбур, открыл дверь, выходившую во внутренний двор, – через нее на явочную квартиру заходили агенты – и возвратился в кабинет. До явки оставалось не больше десяти минут, и он стал готовиться: выставил из шкафа на стол бутылку водки, рюмки, закуску и затем принялся настраиваться на беседу с агентом.

Разговор предстоял нелегкий. В случае провала Тихий рисковал поплатиться головой – советская резидентура беспощадно расправлялась с предателями. За последнее время контрразведка потеряла двух агентов, их тела выловили в Сунгари. Ясновский подыскивал нужные слова, которые бы убедили агента взяться за выполнение задания.

«Награда? – он сразу отмел это предложение. Тихого подобные побрякушки мало прельщали: – Повышение по службе? Весомый довод, но не для тебя – на карьеру ты давно наплевал. Деньги? Они не помешают, но такому бабнику, как ты, их всегда мало. Паспорт и билет в Америку, чтобы выбраться из этой китайской помойки? Так что?»

Ясновский никак не мог сосредоточиться. На глаза лез чертов альбом. Замойский знал, чем зацепить мужика, на седьмой странице находилось фото роскошной блондинки. В ожидании встреч с агентами ротмистр десятки раз перелистывал страницы и каждый раз западал на нее. Пышная грудь, крепкие округлые бедра и завлекательная родинка над пупком пробуждали в нем похотливые желания.

Руки потянулись к альбому, и тишину комнаты нарушил шорох страниц. Пикантные позы и сладострастное женское тело разжигали воображение Ясновского. Снисходительная усмешка в глазах красавицы, небрежно наброшенный на бедра прозрачный шарфик еще больше распалили его. Шаги на лестнице заставили ротмистра поспешно захлопнуть альбом.

Дверь скрипнула, серая тень упала на стену, и в комнату проскользнул Тихий. Бывший штабс-капитан, несмотря на годы, сохранил элегантный вид. Костюм от лучшего портного сидел на нем, как влитой. Ухоженная бородка а-ля Николай II, тонкая ниточка усов – все выдавало в нем аристократа. Поздоровавшись, он быстрым взглядом прошелся по Ясновскому, по альбому, снисходительно улыбнулся и с деланой озабоченностью спросил:

– Может, я не ко времени, ротмистр?

Тот уловил скрытый намек и буркнул:

– Все шутите, капитан.

– Ну почему вы такой бука, Вадим?

– Служба такая.

– Плюньте на нее и закатитесь к мадам Нарусовой. У нее такие сладкие девочки, после них на жену месяц смотреть не будешь.

– Перестаньте ерничать, капитан, пора думать о высоком.

– О высоком? А где оно? – И Тихий с ожесточением произнес: – Здесь, на китайской помойке, русская женщина – последнее, что осталось в нашей скотской жизни.

– Ну зачем же так трагически, капитан? Жизнь продолжается! – бодрился Ясновский.

Тихий промолчал и тяжело опустился в кресло. Ротмистр пододвинул к нему рюмку и разлил водку. Выпили молча. Капитан потянулся к папиросам и, закурив, продолжил этот, скорее, с самим собой, разговор.

– Жизнь продолжается? Какая? Дворянская честь и офицерский долг оказались пустым звуком. Предали царя, потом себя. Бог? Отечество? Государь, помазанник Божий? Чушь собачья! Мы, ротмистр, ничтожества! Сиволапый мужик вышвырнул нас из России, как мусор. Как дерьмо! Как… – голос у Тихого сорвался.

– Полноте, капитан! К чему ворошить прошлое, надо жить будущим, – пытался погасить его эмоциональную вспышку Ясновский.

– Каким, ротмистр? Мы с 1917 года по уши в дерьме, и нам из него не выбраться!

– Выберемся! И тогда… – злобная гримаса исказила лицо Ясновского, а голос сорвался на визг: – Я эту большевистскую сволочь буду вешать на фонарных столбах!

– О чем вы, ротмистр! – отмахнулся Тихий: – Оставьте этот бред для газетчиков из «Нашего пути», истеричных дам и квасных патриотов. Давайте смотреть правде в глаза. Сасо глубоко наплевать на нас и на Россию. Все до банальности просто: он платят деньги, а мы их отрабатываем.

– Ну вы и циник, капитан, – Ясновский покачал головой и не удержался от упрека: – У вас за душой хоть что-то святое осталось?

– За душой? Ротмистр, мы давно уже продали ее дьяволу. Презренное злато – вот наш бог! Или вы собрались в грузчики?

Ясновский зло сверкнул глазами, ничего не сказал и полез в карман пиджака. Туго перевязанная пачка денег шлепнулась на стол.

– Вот это другой разговор! – осклабился Тихий, сгреб ее и поторопил: – Ну, рассказывайте, что на сей раз вы задумали с Дулеповым?

Ясновский, поиграв желваками, перешел к заданию. Тихий внимательно выслушал, но так ничего и не сказал.

– Капитан, ну чего вы молчите? – надоело играть в молчанку ротмистру.

– Хорошая мышеловка. Небось, Дулепов придумал? – спросил он.

– Все понемногу, – не стал уточнять Ясновский.

– А сыром предстоит быть мне?

– Зачем так грубо, обычная оперативная комбинация.

– Если смотреть из кабинета, то – да. Но башку-то подставлять мне!

– Риск, конечно, есть, но вся наша жизнь – это игра.

– На роль покойника я не согласен, – отрезал Тихий и замолчал.

Ясновский не торопил с ответом. По большому счету капитан был прав. В случае провала, затея Дулепова могла обернуться кучей трупов с обеих сторон, и Тихий являлся первым кандидатом в покойники.

– Смерти я не боюсь, давно у нее в долгу, – первые слова Тихого обнадежили Ясновского, но следующие заставили напрячься: – Только не хочется помереть, как собака под забором, а здесь все идет к тому. Вашу липовую кашу Смирнов, может, и проглотит, а вот за его хозяина я не ручаюсь. Два трупа осведомителей в Сунгари говорят не в нашу пользу.

– Капитан, вы рисуете слишком мрачную картину. Такого профессионала, как вы, не так-то просто раскрыть, тем более мы будем рядом. И, наконец, у вас на руках будет железный козырь, перед которым не устоят ни Смирнов, ни резидент, – пытался переубедить его Ясновский.

– И какой же?

– Ключ к шифрам Федорова. На это они клюнут.

– Может, и клюнут. А я тут при чем? Федоровым занимались японцы.

– О шифрах вы узнали от них.

– Допустим, а дальше что?

– Неполная информация только подстегнет интерес к вам.

– Предположим, а что потом?

– Специалисты работают над расшифровкой захваченных материалов. Не сегодня, так завтра ключ будет у нас, и тогда для резидентуры вы станете ценнейшим источником информации, – убеждал Ясновский.

– Прошлый раз Смирнов вашу наживку не заглотил, более того, стал на меня коситься, – все еще колебался Тихий.

– О чем вы, капитан? Это играет ваше воображение! А чтобы закрепить доверие у Смирнова, выдайте имена двух подпольщиков из железнодорожных мастерских, на которых мы вышли.

Тихий бросил на Ясновского испытующий взгляд и после долгих раздумий предложил:

– Ротмистр, я возьмусь за это задание, но при одном условии.

– И каком же? – напрягся Ясновский.

– Дулепов должен гарантировать мне американский паспорт и тихое местечко подальше от этих узкоглазых морд. За двадцать лет они мне так осточертели, что без стакана водки не могу смотреть.

– Считайте, что вопрос решен, как говорится, баш на баш. Вы нам – резидента, мы вам – документы.

– Плюс десять тысяч долларов.

– Решим и это, – заверил ротмистр.

– Договорились, – закончил разговор Тихий и встал из-за стола.

Ясновский прошел к двери, выглянул во двор – там никого не было, и поторопил:

– Вперед! Все чисто.

Капитан шагнул к выходу, в дверях остановился и, хмыкнув, заметил:

– Ротмистр, а альбомчиком в вашем возрасте опасно пользоваться. Такую красоту, как у Марека, никакие нравственные устои не выдержат. Рано или поздно на натуру потянет.

– Ну, капитан… – Ясновский так и остался стоять с открытым ртом. Агент Тихий бесшумно растворился в лабиринте построек.

Операция японской и белогвардейской контрразведки перешла в решающую стадию. Сасо, Такеока и Дулепов торопили события, и для этого у них имелись веские основания. Военно-морская армада адмирала Нагумо, сосредоточенная на острове Итуруп, готовилась к нападению на базу американского флота в Перл-Харборе. Несмотря на плотную завесу тайны, окутывавшую эту операцию, советской разведке удалось добыть ряд важных секретов. Свою – и не последнюю – роль сыграла харбинская резидентура. Информация агентов Ли, Леона и Сая была немедленно доложена в Центр.

«Дервиш – Центру

№ 4177. 10.11.41 г.

…9 ноября от источника Ли поступила заслуживающая серьезного оперативного внимания информация, касающаяся возможных изменений в плане командования Квантунской армии.

8 ноября начальник штаба генерал Есимото провел совещание, на нем присутствовал строго ограниченный круг лиц. В последующем в разговоре с заместителем начальника 3-го отдела Ли выяснил, что на совещании обсуждался вопрос о корректировке плана «Кантокуэн».

По данным того же источника, подтвержденным Саем и Леоном, на военно-морской базе на острова Итуруп начато развертывание крупной авианосной группировки. По неподтвержденной информации, к 25 ноября там планируется сосредоточить эскадру в составе трех крейсеров, двух линейных кораблей, девяти эскадренных миноносцев, шести авианосцев.

Из анализа материалов, представленных Ли и Саем, усматривается, что объектами нападения авианосной группировки могут стать американские и британские части, дислоцирующие в Сингапуре, Ганконге и на Гавайских островах. В одной из бесед с Ли высокопоставленный офицер Генштаба при обсуждении ситуации на Тихом океане заявил: «…B ближайшее время курортная жизнь американцев на островах закончится настоящим адом».

По информации Леона, полученной в жандармском управлении, целью военной экспедиции японской эскадры может явиться выход в Сиамский пролив на перехват морских коммуникаций, используемых американцами и англичанами, и оккупация нефтепромыслов на острове Борнео и в Малайе. Для перепроверки и получения дополнительной информации мною задействованы источники Чон и Тур.

В связи с провалом основного радиста и шифровальщика Федорова перехожу на резервный канал и запасной код».

Шифровка Дервиша подтверждала данные, ранее поступившие из токийской резидентуры от Рамзая, и окончательно убедила Берию в том, что Квантунская армия в ближайшие месяцы не начнет боевых действий на советском Дальнем Востоке. С этим он отправился на доклад к Сталину.

Тот, заинтригованный сообщением Берии о получении НКВД «особо важных разведданных», не мог сосредоточиться. Он терялся в догадках. По пустякам в столь ранний час Лаврентий не решился бы его беспокоить. Возвратившись к столу, Сталин попытался продолжить изучение документов, на так и не смог сосредоточиться.

«Что за особо важные разведданные? Чем они могут обернуться накануне контрудара по фашистам?» – эти мысли не давали ему покоя.

Готовившееся в глубочайшей тайне наступление Красной армии под Москвой, на которое было поставлено все, в том числе и его имя, должно было разорвать танковые клещи фашистов, смыкавшиеся вокруг столицы, остановить зарвавшегося Гитлера и показать всему миру, что он, Сталин, не сломлен неудачами первых месяцев войны и готов к борьбе. И вот теперь, когда до решающего удара остались считаные дни, «особо важные разведданные» могли смешать так тщательно отработанные планы.

С чем ехал Берия, Сталину оставалось только гадать. Прошло больше сорока минут после его звонка, а он так и не появился. Сталин боролся с нарастающим раздражением, когда, наконец, со двора донесся шум автомобиля. Он отдернул штору и выглянул в окно. По аллее, сбиваясь на бег, спешил Берия. Широкополое пальто не могло скрыть осанистого брюшка, а шляпа, сбившаяся на затылок, обнажила глубокие залысины.

«Все мы бессильны перед старостью, – с горечью подумал Сталин. – Какой-то десяток лет назад Лаврентий был настоящим джигитом, а сейчас и на осла не влезет». И обратил нетерпеливый взгляд на дверь.

Берия не вошел, а влетел в кабинет. Азарт, владевший им, невольно передался Сталину, и он поторопил:

– Ну, что там за важные разведданные, давай выкладывай, Лаврентий!

– Вот, пожалуйста, Иосиф Виссарионович, – Берия раскрыл папку с шифровкой харбинской резидентуры.

Сталин склонился над ней. Он внимательно вчитывался в каждую строчку и будто на невидимых весах взвешивал каждое слово. Информация Дервиша действительно не имела цены. Вздох облегчения вырвался из груди Сталина. Его отчаянно рискованное решение снять с Дальнего Востока 18 дивизий и перебросить под Москву оказалось оправданным. Сообщение Дервиша сняло последние опасения, что Квантунская армия ударит в спину. Судя по всему, японский самурай готовился совершить прыжок на юг и запрыгнуть на спину американскому ослу и британскому льву. Надежда Сталина на то, что империалистические хищники вцепятся в глотки друг другу, была близка к осуществлению.

В ноябре 1941 года подковерная политико-дипломатическая борьба главных игроков – СССР, Германии, Японии, США и Великобритании – достигла своего апогея. И если СССР решал свою судьбу и судьбу мира на поле боя, то США, Великобритания до поры до времени предпочитали действовать в темном закулисье. Джокером в этой циничной, с многомиллионными жертвами игре выступала Япония. И здесь интересы Германии и ее противников – Великобритании и США – совпали. Неверные союзники Москвы – Вашингтон и Лондон – рассчитывали на то, что «японский самурай» наконец решится вцепиться в истекающую кровью Россию.

Для этого, в первую очередь, у США имелись веские основания. В конце 1940 года служба дешифровки проникла в тайну дипломатических шифров Японии, и это положило начало секретной операции под кодовым названием «Магия». В результате план «Кантокуэн» – нападение Японии на СССР – не составлял большого секрета для Вашингтона. Основные его позиции стали известны в июле 1941 года.

В сентябре всезнающая «Магия» раскрыла еще одну тайну Генштаба Японии, вызвавшую в Белом доме переполох. Под напором воинственного министра Тодзио в Токио вызревал совершенно иной план: «японский самурай» не собирался бороться с «русским медведем», а намеривался совершить бросок в другом направлении – на юг, к нефтепромыслам британских и американских компаний. Такой ход событий не устраивал Вашингтон. Стараясь отвести от себя удар «японской военной дубины», он стремился сделать все, чтобы только план «Кантокуэн» не остался на бумаге, и потому был готов идти на уступки в Китае и Индокитае.

В Берлине ничего не подозревали об этом плане коварного союзника и торопили императора Хирохито и премьера Тодзио с открытием второго фронта против Сталина. В Токио деятельный и неугомонный посол Отт бомбардировал их личными посланиями фюрера о немедленном начале войны против СССР.

Однако в Токио не спешили на помощь союзнику, попавшему в тяжелейшее положение на Восточном фронте. Японский посол в Берлине генерал Осима отделывался туманными обещаниями начать военные действия против СССР после полного развертывания частей Квантунской армии. Задержку он объяснял нехваткой горючего, возникшей после введения США эмбарго на поставки нефти.

Тягомотина, которую разводил Осима, выводила Риббентропа из себя. Время работало против Германии. Гитлер рвал и метал – невиданное упорство русских и морозы убивали надежду на захват Москвы и скорое завершение военной кампании на Восточном фронте. В своем стремлении любыми путями втянуть Японию в войну против Советов он готов был согласиться на заключение германо-японского договора, направленного против США.

18 ноября посол Осима встретил это предложение Риббентропа с плохо скрываемой радостью, но так и не обмолвился ни словом о том, что решение о начале войны против США уже принято военным кабинетом Тодзио. С типичным восточным лицедейством он заверил германского министра иностранных дел, что правительство Японии предпринимает все от него зависящее, чтобы помочь своему союзнику – Германии. Но дальше слов дело не пошло.

Тем временем в Токио Отт через свои связи в МИДе и среди генералитета Генштаба пронюхал: японцы ведут двойную игру. 23 ноября он телеграфировал Риббентропу о том, что неверный союзник готовится двинуться не на север, а на юг с намерением оккупировать Малайю и захватить голландские нефтеносные районы на Борнео. Но то была только одна часть плана японского Генштаба; до другой, несмотря на все старания, немецкому послу так и не удалось докопаться.

Доклад Отта привел Берлин в бешенство. Разъяренный Гитлер вызвал на ковер Риббентропа и устроил дикий разнос. Тот немедленно затребовал к себе Осиму. Японскому послу в тот день не удалось побывать на Моцартовском фестивале, а пришлось срочно покинуть Австрию и возвратиться в Берлин. Его переговоры с Риббентропом затянулись до утра и напоминали перетягивание каната, но, по сути, уже ничего не решали.

Провидение было на стороне СССР и Сталина. До контрнаступления советских войск под Москвой и удара военно-морской армады адмирала Нагумо по базе американского флота в Перл-Харборе оставалось меньше двух недель.

Сталин отложил в сторону шифровку Дервиша и поднял голову. В его глазах Берия увидел победный огонек. Мужество и стойкость советского солдата в очередной раз позволили Сталину изменить ход истории. Теперь он, – а не Гитлер, Хирохито, Рузвельт и Черчилль – будет ее творцом.

Глава 12

Неделя после явки Ясновского с Тихим для него и Дулепова прошла на одних нервах. Вздохнули они с облегчением, лишь когда на очередную встречу агент прибыл живым и здоровым. Рискованная оперативная комбинация, рассчитанная на то, чтобы вскрыть советскую разведсеть в Маньчжурии, дала результат. Главарь подпольщиков в железнодорожных мастерских Смирнов не заподозрил в Тихом предателя, выдавшего Дулепову явку резидента с курьером НКВД в «Погребке». А его сообщение о захвате японской контрразведкой части радиограмм Федорова и засветке двух подпольщиков укрепили положение агента среди. Хитроумный план Дулепова сработал.

После явки с Тихим Ясновский с легким сердцем возвратился к себе, но Дулепова уже не застал, тот отправился обедать в ресторан «Новый свет». Ротмистр не стал медлить и поспешил поделиться с ним радостью. Дулепов занимал столик в отдельной кабинке и его появление встретил недовольной гримасой. Старик – известный чревоугодник – не любил, когда ему мешали ублажать желудок.

Ротмистр, пробормотав извинения, присел на край стула и вполголоса стал докладывать о результатах явки с Тихим. После первых слов челюсти Дулепова замедлили движение, вилка скользнула по маринованному опенку, а рука больше не тянулась к графину с водкой. Сообщение заставило его забыть об ухе и расстегаях – советская резидентура заглотнула подкинутую им наживку. Загоревшись, он тут же вместе с Ясновским выехал в управление жандармерии к полковнику Сасо.

Тот оказался на месте и принял их необычайно любезно. Основания для хорошего настроения имелись и у него – операция по русской резидентуре шла без сбоев и набирала обороты. Деза, запущенная под советского «крота» Гнома – коротышку-капитана из штаба Квантунской армии – сработала. Гном вывел наружку на некоего, значившегося в сводке наружного наблюдения как Долговязый – русского. Несмотря на высокий рост и броскую наружность, агентам-филерам установить его не удалось, Долговязый ловко ушел из-под наблюдения. Но Сасо не отчаивался и верил: рано или поздно он снова проявится, так как в его руках находился «крот». В последние дни тот, то ли от собственной самоуверенности, то ли под нажимом Долговязого, все нахальнее совал свой нос в чужие документы и все глубже вяз в паутине контрразведки.

Сумбурный доклад ротмистра, подкрепленный основательными доводами Дулепова, говорили Сасо о том, что русские пошли ва-банк. Тяжелейшее положение под Москвой и занесенный над Дальним Востоком меч Квантунской армии не оставляли им выбора. В НКВД, видимо, были готовы заплатить любую цену, чтобы добыть данные о планах японского командования. Час расплаты для агентов советской резидентуры, как казалось Сасо, был уже близок.

Выслушав Дулепова и Ясновского, он согласился с их предложениями по использованию агента Тихий в дальнейшей разработке советской подпольной сети и быстро свернул встречу. Проводив их на выход, Сасо сосредоточился на главном: на оперативной комбинации, затеянной им в отношении Гнома. Она, по его хитроумному замыслу должна была вывести на неуловимого Долговязого.

Стрелки показывали начало четвертого. Сасо потянулся к трубке телефона, на звонок ответил полковник Мацуока, и спросил:

– Все идет по плану?

– Да, – подтвердил тот.

– Чем занимается капитан?

– Готовит сводный отчет.

– Как себя ведет?

– Ничего необычного.

– Отлично! Действуйте, как договаривались, – распорядился Сасо и положил трубку.

Теперь ему оставалось ждать результата оперативной комбинации. Он накинул плащ, по опустевшему коридору спустился к дежурному, сдал ключи от кабинета и вышел на улицу. Напротив мрачной громадой нависало здание штаба, в окнах второго этажа горел свет. Там, в одном из кабинетов, находился Гном. В последнее время полковник Мацуока не давал ему продыха и заваливал сводками, справками и докладными. Каллиграфический почерк, когда-то спасший Гнома от передовой, со временем стал для него сущим наказанием. Большинство сослуживцев давно уже разошлись по квартирам, кто-то развлекался в борделе мадам Нарусовой, а ему приходилось корпеть над очередным шедевром начальственной мысли.

Тишину кабинета нарушил скрип двери. Гном отложил в сторону карту минных полей на участке реки Уссури и обернулся. В кабинет вошел полковник Мацуока. Его вид был суров и многозначителен. Гном засуетился, торопливо застегнул верхние пуговицы кителя и дернулся к висевшему на стуле ремню.

– Да будет вам, капитан, вы не на строевом плацу, – по-барски махнул рукой Мацуока, подошел к столу и положил темно-вишневую папку.

Гному она была хорошо знакома, в ней хранились особо важные документы, поступавшие из Генштаба и от командующего Квантунской армией. Сухой в общении с подчиненными, Мацуока на этот раз изменил себе и с участием заметил:

– Заработались, капитан.

– Не успеваю, господин полковник.

– Что поделаешь, сейчас не до отдыха, а по-другому нельзя, – и в голосе Мацуоки зазвучали пафосные нотки: – Император и дух самурая требуют от нас самоотверженности ради победы над врагом.

– Так точно, господин полковник! – живо подхватил Гном.

– Молодец! – похвалил Мацуока и продолжил: – С такими, как вы, капитан, Квантунская армия сокрушит Советы, и Сибирь станет нашей. Мы очистим ее от варваров и создадим империю, равной которой еще не знал мир!

Гном терялся в догадках, чем было вызвано такое красноречие Мацуоки. А тот, разразившись еще одной гневной тирадой против большевиков, перешел к делу – открыл папку и выложил на стол карту со стопкой листов. На ней в глаза Гному бросились размашистая подпись командующего Квантунской армией и гриф особой важности. Изогнутые синие и черные стрелы – направления будущих ударов японских корпусов – нацелились на Читу, Благовещенск и Хабаровск. Аккуратные столбцы цифр, были сведены в таблицы, которые в известные только узкому кругу лиц день и час должны были ожить и заговорить скороговоркой пулеметов, громом орудийных залпов и танковыми клиньями вонзиться в оборонительные порядки противника. Вся эта огромная, несущая смерть и разрушение военная машина копила и набирала силу на лежащем перед Гномом буро-зеленом клочке карты.

У него перехватило дыхание: то, ради чего он ежедневно рисковал и что безуспешно пытался узнать, находилось перед ним. Опытный взгляд штабиста не мог ошибиться. Это была та самая карта и тот самый план наступления, о котором перешептывались близкие к командующему армией офицеры. Гному стоило немалых усилий скрыть охватившее его волнение. Мацуока, кажется, ничего не заметил и объявил:

– Капитан, вы знаете о нехватке офицеров в отделе. Майор Сато выехал в командировку в Хэган и вернется через четыре дня…

«Поехал к границе выверять на месте детали плана наступления, – предположил Гном, и внутри у него все затрепетало: – Остаюсь только я. Ну, давай же, говори! Приказывай!»

– Завтра мне необходимо представить начальнику штаба план наступления с последними изменениями, – чеканил каждое слово Мацуока. – Я поручаю вам выполнение этой важной задачи. Времени осталось мало. Надеюсь, вы справитесь?

– Так точно, господин полковник! – заверил Гном.

– Помните, капитан, каждое слово и каждая цифра из этих документов – строжайшая тайна. Агенты НКВД отдали бы многое, чтобы узнать ее.

– Ясно, господин полковник!

– Еще раз напоминаю, никому ни одного слова! В кабинет никого не впускать! Документы вернуть лично мне! Понятно?

– Да!

– За работу, время не ждет! – поторопил Мацуока и вышел из кабинета.

Давно уже стихли шаги полковника, а Гном, как завороженный, смотрел на карту. Шорох стрелок часов нарушал сонную тишину кабинета; они неумолимо отсчитывали секунды и минуты отпущенной ему удачи. Сделать до утра копию карты и таблиц казалось немыслимым делом. Глаза страшились, а руки выполняли свое дело. Гном закрыл дверь на ключ, плотно задернул шторы, достал из ящика письменного стола кальку, которую держал для таких случаев, раскатал по карте, и, вооружившись карандашом и лекалом, принялся за работу.

Карандаш стремительно скользил по бумаге, очерчивая линии будущих фронтов и котлов окружения. Цветная паутина все гуще покрывала территорию советского Дальнего Востока и Забайкалья. Гном работал без отдыха и останавливался, лишь когда у дверей раздавались шаги часового или засидевшегося допоздна штабного офицера. Время перевалило за полночь, и работа над картой наконец подошла к концу. От неимоверного напряжения спина одеревенела, голова кружилась, а перед глазами плясала рябь из черных точек. С трудом держась на ногах, Гном добрел до топчана и без сил рухнул.

Свинцовая усталость охватила тело, через мгновение он провалился в обволакивающую темноту. Из полузабытья его вывел шум в коридоре. Бряцание оружием и отрывистые команды говорили о том, что подошло время смены караула. Гном очнулся, посмотрел на часы и ужаснулся – стрелки показывали ровно четыре. Час драгоценного времени был потерян. Стараясь наверстать упущенное, он ополоснул лицо водой, вернулся к столу и занялся таблицами. Стрелки неумолимо отсчитывали минуты, и ему пришлось копировать лишь те таблицы, где содержались самые важные данные, а затем он занялся картой для командующего Квантунской армией и пояснительной запиской к ней. С наступлением рассвета оба эти документа были готовы. Гном сложил их в сейф и в изнеможении распластался на топчане.

Поднял его на ноги рык дежурного по штабу. Он рапортовал прибывшему на службу командующему. Вслед за этим захлопали двери кабинетов, и громкие голоса зазвучали в коридоре. Штаб ожил и забурлил. Гном встрепенулся, прошлепал к зеркалу и ужаснулся – на него смотрело землисто-серое, с глубоко валившимися глазами и поросшее густой щетиной лицо. До появления Мацуоки оставались считаные минуты, Гном принялся приводить себя в порядок. Встретил полковника он гладко выбритым и застегнутым на все пуговицы кителя. Мацуока был немногословен, похвалил за работу и, проявив редкое благодушие, разрешил отдохнуть до обеда.

Не успели стихнуть его шаги, как Гном поспешил на выход. Пристальный взгляд часового заставил его сердце тревожно забиться. Проверив пропуск, он снял блокировку с вертушки. Входная дверь распахнулась, морозный воздух наполнил тамбур. Гном с облегчением вздохнул, вышел на улицу, и ноги сами понесли его на встречу с Ольшевским.

Пакет жег грудь и подгонял Гнома вперед. На Китайской он взял извозчика, доехал до вокзала, там сделал круг и, не обнаружив за собой «хвоста», возвратился на Соборную площадь, дальше пошел пешком. День выдался погожий. В лучах восходящего солнца купола Свято-Николаевского собора горели жаром, зеркальным блеском сверкали витрины магазина «И. Чурина и Ко», а на центральных улицах было не протолкнуться. Утренний Харбин напоминал собой Вавилон.

Гном полной грудью вдыхал бодрящий воздух, и не подозревал, что филеры японской и белогвардейской наружки отслеживали каждый его шаг. Слежка за ним для них не составляла трудна. Он особой прытью не отличался, и начальник бригады наружного наблюдения белогвардейской контрразведки Модест Клещев не напрягался. С Гномом ему и его филерам повезло: большущая голова на тщедушном теле, как поплавок для рыбака, служила для них хорошим ориентиром. Вел он себя прилично и не пытался выбрасывать фортелей со сменой такси и беготней по подворотням. По пути зашел в магазин, для вида покрутился у прилавка, но на таких «детских» приемах асов наружки Клещева было не провести. Его поведение и действия они просчитывали на три шага вперед, и если Дулепов ничего не напутал, то «объект» никак не тянул на профессионала. Гном тупо убивал время, но после аптеки острый глаз Модеста подметил в его поведении изменения.

Тот стал суетлив, и филеры приняли «стойку». Первым на контакте с ним засветился приказчик из магазина «Кунс и Альберте». Но Клещев не оставил за ним «хвоста» – приказчик был «пустышкой». Подобострастная рожа, вороватые глаза, в которых застыло по червонцу, и сопливый возраст – он явно не тянул на серьезного агента красных.

Китайская забегаловка, куда заглянул Гном, для японского офицера выглядела явным перебором. По дороге к бульвару он сделал еще один финт – завернул в антикварную лавку. И здесь филерам Клещева пришлось напрячься – в дверях Гном столкнулся с русским, судя по одежде, конторским служащим. Он бесцеремонно протиснулся мимо гордого самурая. Клещев тут же отреагировал и отрядил за «конторским» филера.

После лавки Гном не стал нарезать круги и направился к бульвару на набережной. Непогода вымела с нее праздных гуляк, и филерам, чтобы не засветиться, пришлось вести слежку на расстоянии. Клещев, накануне схвативший простуду, быстро взопрел и жадно хватал холодный воздух. Застуженное горло тут же дало о себе знать, и, кутаясь в шарф, он старался изо всех сил не упустить Гнома. Тот прибавил шаг, перед клумбой свернул на глухую аллею и пропал из вида. Филеры в душе молили Бога, чтобы тот, кто придет на встречу с ним, не оказался карликом.

Клещев занервничал; интуиция и опыт подсказывали: сейчас должна произойти явка Гнома с агентом большевиков. И здесь на выручку пришла бригада Ямагато. Японские филеры догадались проскочить вперед и старательно имитировали рабочую команду, занимавшуюся разборкой летнего павильона. Маневр не помог. Гном не появился на этом маршруте. Клещев чертыхнулся – место для явки было выбрано удачно, наружное наблюдение оказалось отсеченным. Медлить было нельзя, и он ринулся через кустарник. Перед ним открылась прогалина среди деревьев.

На ней находились Гном и неизвестный. Высоко поднятый воротник и надвинутая на глаза шляпа скрывали его лицо. Большой рост и характерная походка не оставляли у Клещева сомнений: перед ним был Долговязый. Он быстро сближался с Гномом, и когда поравнялся, их руки сошлись в коротком рукопожатии. На глазах Клещева произошла моментальная явка. Он был абсолютно уверен, что Гном сбросил информацию Долговязому, так как тот резко свернул на боковую аллею и быстрым шагом направился к Речной.

Проклиная непогоду и простуду, Клещев бросился к машине, чтобы успеть перехватить Долговязого. Вскочив в кабину, он просипел:

– Федя, гони к Речной! Секи Долговязого в черном пальто!

– Понял, Мефодьич! – ответил водитель и завел машину.

– Давай! Давай! – подгонял его Клещев.

Федор выжимал из машины все, что можно. По сторонам сплошной стеной тянулись каменные коробки домов, справа промелькнул темный провал арки проходного двора. Клещев сообразил: Долговязый непременно должен им воспользоваться и приказал:

– Федя, давай на Шапалерную! Там перехватим!

Водителю пришлось изворачиваться среди теснившихся на дороге пролеток и крестьянских арб. Пробившись к Шпалерной, он остановил машину на перекрестке. Клещев соскочил на тротуар и завертел головою по сторонам. Долговязый как сквозь землю провалился. Он оказался профи и умел заметать следы. Клещев смирился с провалом и поплелся к машине. В душе он еще надеялся, что подчиненным повезло больше. Надежда не оправдалась, навстречу понуро тащились два филера. Долговязый и их оставил с носом.

Поднявшаяся в Клещеве волна гнева так и не выплеснулась наружу. Битый жизнью и начальством, он быстро смекнул: раздувать скандал выйдет себе дороже, и по дороге в контрразведку ломал голову над тем, как выкрутиться из положения. Но сегодня против него было все. Клещев окончательно сник, когда увидел во дворе машину Сасо. Проклиная в душе всех и вся, он поднялся в приемную и там столкнулся с Ясновским. Тот, сгорая от нетерпения, набросился на него с вопросами:

– Ну как, Модест? Кто он? Зацепили гада?

– Да, яйцами за провода, – буркнул Клещев, а сам терзался мыслью о встрече с Сасо: «Черт! Как же не вовремя принесло этого надутого японца! Один на один с Азолием можно еще как-то объясниться. Ну психанул бы старик, ну в рожу бы съездил, не обидно – между своими и не такое случается. А тут на глазах желтомордого так обделаться».

– Ладно, заходим, – предложил Ясновский и открыл дверь.

Клещев бочком протиснулся в кабинет и из-за спины ротмистра стрельнул взглядом по Дулепову и Сасо. Оба были оживлены, их лица раскраснелись, а глаза азартно поблескивали. Обычно чопорный японец сегодня не походил на себя, громко говорил и раскатисто смеялся. Разгадка стояла на столе – бутылка коньяка была уже наполовину пуста.

«С чего бы им так веселиться? A-а, понятно, Гном окончательно расшифровался, – смекнул пройдошливый Клещев и приободрился: – Значит, не все потеряно. А Долговязый? Ты же его прошляпил, Модест. Ну нет! Я не пер напролом, матерый волчище за версту мог почувствовать опасность, и тогда ищи-свищи ветра в поле. Вот за это Азолий точно бы башку снес», – решил Клещев придерживаться этой позиции и доложил:

– Господин полковник, имею честь…

– Модест, давай без солдафонства, – барственно махнул рукой Дулепов.

– После того как мы приняли Гнома под наблюдение, памятуя ваше указание, господин полковник, чтобы не спугнуть, работу вел с дистанции…

– Ближе к делу, Модест, – торопил тот.

– За ним зафиксировано два заслуживающих внимания контакта. Первый имел место на выходе из антикварной лавки на набережной. Объект – русский, взят в проработку. Информации о нем пока нет, хлопцы еще не вернулись с задания. Второй произошел на бульваре, неподалеку от летних павильонов. Можно сказать, что как таковой встречи не было. Они провели моментальную явку, – и тут Клещев решил подыграть себе: – Но я дал команду хлопцам зацепить Долговязого.

– Ты уверен, что Долговязый? – оживился Дулепов.

– Так Гном у него между ног пройдет.

– Да погоди, Модест, со своими ногами! Что он за птица?

– По обличью и одежде – русский, но не из тех, кто задницей костыли в шпалы на железке забивает. Из барчуков. Я их породу за версту чую.

– Мы не на охоте. Кто таков? – торопил Дулепов.

Клещев скосил глаза на Сасо. Тот превратился в слух.

«Значит, японцам ничего неизвестно о Долговязом», – догадался он и заговорил скороговоркой:

– Объект работал со знанием дела. Маршрут выбрал с умом. На набережной в такое время «хвост» светится, как красный фонарь над борделем мадам Нарусовой. Сошлись они на тропке, что отходит от боковой аллеи. Контакт был моментальный. Потом хлопцы Ямагато продолжили работу по Гному, а мы повели Долговязого. Он рванул к центру города, голову даю на отсечение, что нас не заметил, в конце улицы шмыгнул в подворотню. Я не стал устраивать гонки, чтобы не спугнуть объект, – смолк Клещев и с опаской ждал реакции.

Лицо Сасо оставалось непроницаемым, а в глазах Дулепова вспыхнули огоньки. Клещев сжался, так как хорошо знал, что за этим последует. Но тот потрепал его по плечу и заявил:

– И хорошо, что не спугнули. Главное, что засветился Гном, а Долговязый от нас не уйдет. Не так ли, господин Сасо?

Японец кивнул головой. Дулепов, подталкивая Клещева к двери, прошипел на ухо:

– Модест, в следующий раз за такую работу яйца оторву! Пошел вон! – и уже громко потребовал: – К вечеру на стол подробный рапорт на Гнома и Долговязого.

– Слушаюсь, – промямлил Клещев и, как ошпаренный, вылетел в приемную.

Вслед за ним вышел Ясновский, стрельнул взглядом по его побуревшей физиономии и с ехидством спросил:

– Ну как банька, Модест? Может, холодного пивка для рывка?

Клещев обжег ротмистра испепеляющим взглядом. В душе он готов был разорвать на части этого надушенного павлина, но молча проглотил обиду и отправился писать рапорт.

Дулепов возвратился к столу и потянулся к бутылке.

– Нет-нет, Азолий Алексеевич, с меня хватит, – отказался Сасо.

– Как хотите, а я выпью. Недопитый коньяк все равно, что знойная женщина, брошенная в постели.

– Вам виднее, – хмыкнул японец и, поднявшись из кресла, объявил: – Мне пора, надо собраться с мыслями и наметить план дальнейших действий. Появление Долговязого – лишнее подтверждение того, как это говорится у вас, русских: попали в самое яблочко. Жаль, конечно, что ушел.

– А может, оно и к лучшему, – не стал развивать больную тему Дулепов. – Главное, мы не засветились. Кинем все силы на Гнома и рано или поздно, но Долговязый всплывет, а за ним и резидент.

– Не будем загадывать, Азолий Алексеевич, Гном и Долговязый – это хорошо, но надо искать и другие подходы к резиденту.

– Отдайте мне Люшкова, и дело закрутится! Красные за ним давно охотятся.

– Хорошо, я распоряжусь.

– И еще. Подкиньте деньжат, а то на этого жеребца наших не хватит, – закинул удочку Дулепов.

– Присылайте счета, оплатим, – закончил разговор Сасо, надел шляпу и вышел из кабинета.

Дулепов допил коньяк и зычно гаркнул:

– Ротмистр!

Ясновский показался в дверях.

– Вадим, ты как, погарцевать не хочешь? – спросил Дулепов, и его физиономия расплылась в ухмылке.

– Так вроде не жеребец, – хихикнул ротмистр и расслабился.

– Вот им и поработаешь, – усмехнулся Дулепов, открыл сейф, достал пачку денег и, бросив на стол, предложил: – Забирай, тут на неделю хватит пошататься по кабакам и борделям.

Брови Ясновского поползли вверх.

– Знаю, что не охоч ты до женского полу. Водку жрать и баб щупать придется Люшкову, а тебе смотреть, чтобы эта скотина раньше времени с копыт не свалилась.

– Люшков?! – изумился Ясновский.

– Да, на него будем ловить резидента.

– Резидента? А если Люшкова раньше времени шлепнут?

– А и хрен с ним. Туда ему и дорога.

Ротмистр замялся.

– Что непонятного, Вадим? – нахмурился Дулепов.

– Можно вопрос?

– Давай.

– С голодухи Люшков накинется и на водку, и на баб, но потом-то смекнет. И как быть?

– Резонно. И что на ум приходит?

– Так с ходу и не скажешь, больно он ушлый, на мякине не проведешь.

– А ты иди от жизни. Мы ищем их резидента. Так?

– Ну.

– Не «ну», а гну этого мерзавца! – начал терять терпение Дулепов.

– Каким образом, Азолий Алексеевич? – не мог взять в толк Ясновский.

– А чего тут непонятного? Скажешь, что в Харбин направили связника из Управления НКВД по Дальневосточному краю.

– Точно! Люшков же им командовал!

– Соображай дальше, Вадим.

– Ну вы и голова, Азолий Алексеевич. Ничего не скажешь, хитро придумано! – восхитился Ясновский.

– Как никак, а тридцать лет за красной сволотой гоняться – это тебе не геморрой в кресле высиживать, тут и задница начнет думать, – снисходительно произнес Дулепов и потребовал: – Короче, забирай деньги и гони за Люшковым!

Ясновский замялся.

– Нуты что, Вадим?

– Дело боюсь завалить, господин полковник. Вы же знаете мои отношения с Люшковым, где-нибудь не выдержу и сорвусь.

– Не крути, Вадим! – от благодушного настроения Дулепова не осталось следа, и он отрезал: – Если надо будет, так не только водку жрать с ним станешь, но и взасос расцелуешься. Нам япошки деньги дают не за красивые глазки.

– Я думал, как лучше… – мямлил Ясновский.

– Это мое дело думать, а твое – выполнять. Вопросы есть?

– Никак нет.

– Работать вместе с Модестом! – закончил разговор Дулепов.

Ясновский суетливо сгреб со стола деньги и вышел из кабинета в паршивом настроении. Одно дело на дармовые деньги погулять, а при случае прикарманить «копейку» и совсем другое кутить в компании с Люшковым. Тут запросто и самому пулю схлопотать. Расстроенный такой перспективой, ротмистр ехал на встречу с ним, как на каторгу.

Унылый пейзаж – скошенные поля кукурузы, редкие перелески, за которыми проглядывали нищие китайские селения, а начавший накрапывать дождь вгонял ротмистра в смертельную тоску. Дорога пошла под уклон, позади осталась чахлая роща, и впереди показались глинобитные китайские фанзы и русские мазанки. В одной из них скрывался от боевиков советской разведки Люшков. Искать ее Ясновскому не пришлось – среди жалких лачуг она выделялась высоким глиняным забором и массивными деревянными воротами. Его появление не осталось незамеченным; за забором произошло движение, в калитке приоткрылась прорезь, и настороженная физиономия подозрительным взглядом прошлась по ротмистру и машине.

– Ясновский, – представился он, сунул охраннику под нос документы и грозно рявкнул: – По приказу полковника Сасо прибыл за господином Люшковым!

Это возымело действие. Охранник засуетился и загремел запором. Ротмистр вошел во двор и решительно направился к дому. Навстречу выкатился маленький, круглый, как колобок, второй «цербер», судя по лоснящимся щекам и пронырливым глазкам – старший. Документы спрашивать он не стал, догадался, что пожаловало начальство, и на сносном русском спросил:

– Госпадина приехала к госпадина Рюскова?

– По приказу полковника Сасо я забираю его, – подтвердил ротмистр.

– Моя такой приказ получила. Госпадина звать Яснова?

– Да.

– Оцень карасе! Оцень карасе! – зачастил колобок и покатился вперед.

Вслед за ним ротмистр прошел в дом. В комнате царил полумрак. Середину ее занимал круглый стол, покрытый плюшевой скатертью, в углу, на шкафу, блестел надраенной медью, невесть как оказавшийся здесь тульский самовар.

– Вы ко мне? – раздался голос.

Ясновский обернулся, перед ним стоял Люшков, и про себя отметил: «Видать, не слишком ты нужен япошкам, раз тебя в такой дыре держат».

С того времени, когда они встречались в последний раз, Люшков осунулся и сильно сдал. Залысины добрались до макушки, кудрявый смоляной хохолок поник, нос вытянулся и сизой сливой навис над брезгливо поджатыми губами. Прежними оставались только глаза. Из-под густых, кустистых бровей они хитрыми буравчиками сверлили Ясновского.

– К вам, к вам, Генрих Самойлович, – подтвердил ротмистр и сделал в его сторону реверанс: – Ценим и не забываем о вас.

– С чего бы это? – насторожился Люшков.

– Ну как же, служим одному делу и…

– Ладно, ротмистр, оставьте эти сказки для дураков. Говорите прямо – зачем пожаловали? – перебил Люшков.

– А вам не осточертело торчать в этой дыре?

– Ну, допустим. И что вы предлагаете?

– Харбин вас устроит?

– С чего такая милость?

– Как с чего? Взяли боевиков, тех, кто готовил на вас покушение, вышли на радиста резидентуры.

– И что – взяли? – оживился Люшков.

– К сожалению, только труп и полусгоревшие бумажки, но шифровальщики кое-что прочли. В ближайшие дни в Харбин прибывает связник НКВД. Встреча с резидентом намечена в одном из ресторанов. Требуется ваша помощь. Азолий Алексеевич и господин Сасо очень на вас рассчитывают, – вдохновенно врал Ясновский.

– А я тут с какого бока?

– С самого нужного. Связник направлен Управлением НКВД по Дальневосточному краю, так что готовьтесь встречать сослуживца. К сожалению, точная дата и место встречи не известны – то ли «Новый свет», то ли «Модерн», то ли «Погребок Рагозинского». Так как насчет встречи со старым товарищем?

– Век бы его не видал, – процедил Люшков.

– Ну почему же. В тюремной камере он очень даже неплохо будет смотреться, – хохотнул ротмистр.

– Ладно, едем, осточертело мне сидеть в этой норе, – согласился Люшков и ушел в спальню собираться.

Через полчаса, погрузив нехитрый скарб в машину, они выехали в Харбин. К месту добрались в сумерках. Конспиративная квартира дулеповской контрразведки находилась на улице Нижняя, рядом с Благовещенским собором. Ясновский провел Люшкова по комнатам, оставил ключи и, предупредив, что будет через час, отправился к себе домой. Переодеваться. В назначенное время он подъехал к подъезду. Люшков не заставил себя ждать. Он, как застоявшийся конь, рвался из узды, чтобы пуститься во все тяжкие.

Обход ресторанов они начали с «Модерна». В него Люшков вошел вальяжной походкой светского льва, небрежно смахнул пальто на руки гардеробщику, взбил поредевшие волосы и, перепрыгивая через ступеньки, спустился в зал. Ясновский выбрал столик, с которого хорошо просматривался вход. Тут же перед ними появился официант. Люшков не стал мелочиться и, решив сполна отыграться за «китайскую диету», сделал заказ. Ротмистр недовольно нахмурился – такой нагрузки кошелек мог и не потянуть. И пока официант занимался заказом, Люшков плотоядным взглядом пожирал обнаженные женские плечи, роскошные груди, налитыми яблоками выпиравшие из смелых декольте. Приметив парочку стоящих бабенок, он оживился.

Ротмистру надоело глазеть на закуски; он разлил водку по рюмкам, и первый тост, как водится, подняли за здоровье, а дальше пили за все подряд. Вскоре на эстраде заиграл оркестр, и публика пришла в движение. Люшков нацелился на томную брюнетку и пригласил на танец. Отгарцевав, вернулся к столику, подмигнул Ясновскому и набросился на аппетитно поджаренную свинину. После осточертевшего риса он блаженствовал, но в какой-то момент почувствовал себя не в своей тарелке.

Обостренное чувство опасности подсказывало: не все так гладко и благополучно, как пытался представить ротмистр. Люшков занервничал. Мимо его ушей пролетала болтовня Ясновского, а обнаженные ляжки скачущих на эстраде девиц далеко не первой молодости не будили похотливых желаний. Шум ресторана перестал кружить голову. Люшков быстро протрезвел и принялся исподволь наблюдать за публикой. Не заметив ничего подозрительного, он уже подумал, что ему померещилось, как вдруг поймал на себе пристальный взгляд и скосил глаза в ту сторону.

За столиком у колонны сидели трое – двое русских служащие средней руки из числа тех, кто протирает штаны в конторах и торговых лавках, и женщина. На нее без слез смотреть было невозможно. Худая и плоская, как доска, с квадратным подбородком и большими неровными зубами, она отвечала замороженной лошадиной улыбкой своим кавалерам.

«Мужики вроде ничего. Но баба?.. И что они нашли в этой кобыле?» – недоумевал Люшков, и в его голове снова зароились смутные подозрения.

Странная компания изредка прикладывалась к рюмкам, вяло ковырялась вилками в тарелках и постреливала цепкими взглядами по залу. Люшков напрягся. Ему очень хорошо был знаком этот взгляд! Троица засуетилась. Верзила резко опустил руку под стол. Люшков отшатнулся за Ясновского и сдавленно просипел:

– Столик у колонны! Он! Клетчатый!

Ясновский дернулся, как от удара электрическим током, рука легла на кобуру с пистолетом. Через мгновение он с облегчением выдохнул:

– Свои, нас прикрывают.

Люшков студнем расплылся по спинке стула и какое-то время находился в ступоре. Ротмистр посмотрел на него с сочувствием, взял бутылку, налил рюмки до краев и предложил выпить. После такой встряски у Люшкова пропало всякое настроение, и Ясновскому стоило немалых трудов уговорить его поехать в «Новый свет». Там не оказалось ни советского связника, ни боевиков, которые повсюду мерещились предателю. Далеко за полночь Ясновский, сам чуть живой, отвез Люшкова на квартиру. Так продолжалось четыре дня. За это время они обошли все злачные места Харбина, но так и не натолкнулись на связника.

Очередное утро для Люшкова началось с похмелья. Голова гудела, как медный котел, язык шершавой теркой обдирал губы, а изо рта так несло, будто в нем переночевал табун лошадей. Он с трудом сполз с постели, и едва ноги коснулись пола, как острая, рвущая на части боль прострелила колени и раскаленным металлом разлилась по позвоночнику. Люшков кулем свалился на кровать. В последние годы с приближением зимы на него наваливалась эта напасть, перед которой оказались бессильны врачи.

«Началось, надо ехать к Чжао», – подумал Люшков, превозмогая боль, дотянулся до телефона и позвонил Ясновскому.

Тот, изрядно помятый и с густым запахом перегара после вчерашнего загула, поднялся в квартиру. С его помощью Люшков спустился к машине, и они поехали к лекарю Чжао. Его дом находился в районе пристани, был хорошо известен в городе, и Ясновскому не составило труда отыскать его. Старик узнал своего давнего пациента, сочувственно зацокал языком, с помощью ротмистра провел Люшкова в комнату, располагавшуюся за конторкой, и уложил на топчан. Маленький, сухонький, с абсолютно лысым черепом и обезьяним личиком, на котором жили одни глаза, Чжао живо принялся за дело. Ясновский деликатно удалился.

Люшков закрыл глаза и отдался во власть рук старика и его загадочной терапии Су-джок. Длинные и узловатые, как корни женьшеня, пальцы Чжао коснулись одеревеневшего от боли тела. И, о чудо, боль начала затихать! Люшков погрузился в расслабляющую дрему. Очнулся он от легкого покалывания в кончиках пальцев. Чжао макал в какую-то желтоватую жидкость короткие иголки и затем легким, неуловимым движением вонзал их в его руку. Продолжалась эта процедура около двадцати минут, и когда он снял иголки и предложил Люшкову встать, тот не решался сделать первый шаг. В нем все замерло в предчувствии острой боли. Опустив ноги на пол, он осторожно приподнялся над кушеткой. Тело легко повиновалось ему, из него ушла боль. Одевшись без помощи Чжао, Люшков воспрял духом и бодрой походкой вышел к Ясновскому.

Тот был занят разговором с высоким, темноволосым господином. Вид Люшкова поразил его.

– Генрих, это фантастика! – воскликнул ротмистр.

Изумленно-радостный взгляд высокого господина – Ольшевского – вызвал у Люшкова недоумение. Павла это не смутило, решительно подав руку, он представился:

– Прохор!

– Генрих Самойлович, – неохотно назвал себя Люшков.

– Генрих Самойлович, встреча с вами – это большая удача! – Павел тряс его руку и не давал опомниться: – Ваш случай дает мне шанс.

– Молодой человек, о чем вы? – ничего не мог понять Люшков и обернулся к Ясновскому.

Тот только пожал плечами. А Ольшевский продолжал говорить:

– Вы представляете, у моего отца такой же, как у вас, случай. К кому мы только не обращались. Теперь я вижу собственными глазами, Чжао творит чудеса. Если вы, Генрих Самойлович, окажете нам честь, то…

– Извините, молодой человек, но я тороплюсь, – перебил его Люшков и, бросив деньги на конторку, поспешил выйти на улицу.

Ясновский смахнул сдачу и вслед за ним покинул дом. Павел проводил их взглядом и затем тряхнул головой. Он все еще не мог поверить, что своими глазами видел самого Люшкова. Прошло всего два дня, как из Москвы пришел ответ на запрос Дервиша о болезни Люшкова. И надо же такому случиться: поиски его следов быстро привели к цели. В том, что это был он, у Павла сомнений не возникало. Фигура, осанка, имя и отчество – все совпадало. Не успела машина с Люшковым еще скрыться за углом, как Павел, купив у Чжао первые попавшиеся на глаза препараты, выскочил на улицу. Его переполняла радость, не в силах справиться с ней, он ринулся к Дервишу. Того на месте не оказалось, и Павлу ничего другого не оставалось, как отправиться на работу.

Незаметно прошмыгнув мимо кабинета Ван Фуцзю – главы компании «Сун Тайхан» (участившиеся отлучки Павла вызывали у него раздражение), занял место в конторке и засел за толстые гроссбухи. Перед глазами плясали столбцы цифр, на них ему никак не удавалось сосредоточиться, все мысли занимал Люшков. За этим занятием его застал Гордеев. Он тоже искал резидента. На только что завершившейся явке с Леоном тот сообщил убойную информацию.

По данным Леона, Дулепов с подчиненными по нескольку раз в день появлялись в здании жандармского управления и надолго запирались в кабинете Сасо. Зачастили туда и офицеры из разведотдела штаба Квантунской армии подполковник Ниумура и майор Дейсан. О чем они вели разговоры, Леону так и не удалось узнать. Позже, в разговоре с Дейсаном, тот обронил загадочную фразу. Раздраженный всей этой суетой, он бросил в сердцах: возня с планом «Кантокуэн», затеянная разведотделом, свелась к сотрясанию воздуха. Но это было еще не все. Накануне Леон встретил Люшкова в ресторане «Тройка». Свое появление в городе он отметил грандиозной пьянкой и шумной дракой.

Все, вместе взятое, наводило Павла и Дмитрия на мысль, что японской контрразведкой и разведкой затеяна очередная игра, и в центре ее, вероятно, должна находиться советская резидентура. С этой информацией и своими соображениями они поспешили на встречу с Дервишем. Его они нашли в доме Свидерских. Их внезапное появление, да еще вдвоем, вызвало у резидента справедливый гнев – это являлось грубым нарушением правила конспирации. Разрядил обстановку Свидерский, пригласив всех к столу.

– Глеб Артемович, их бы не кормить, а хороших плетюганов им всыпать! Совсем разболтались, – продолжал ворчать Дервиш.

– Саныч, на голодный желудок много не навоюешь. Поужинаем, а там видно будет.

– Ох, и добрый же ты, Глеб Артемович; гляди, как бы без зятя не остаться.

– Это кто тут меня замуж выдавать собрался? – донесся из верхних комнат возмущенный голос.

По ступенькам лестницы застучали каблучки, и раскрасневшаяся Анна, сжав пальцы в кулачки, решительно двинулась на Дервиша. Ее лицо горело румянцем, брови изогнулись гневной дугой, а на щеках появились задорные ямочки. Свидерский усмехнулся в бороду, сложил руки на груди и снисходительно сказал:

– Сам виноват, Саныч, разгневал львицу, теперь защищайся.

– Сдаюсь, согласен на ужин, – рассмеялся Дервиш и, обняв девушку, ласково сказал: – Ты уж, Аннушка, извини нас, мы сначала посекретничаем, а потом непременно отведаем твоего знаменитого пирога.

– Э, нет, чаем от нас не отделаетесь, – не уступал Свидерский.

– Хорошо, уговорили, накрывайте стол, – сдался Дервиш и распорядился: – Дима, Павел, пошли поговорим!

Они поднялись в кабинет Свидерского. Дервиш плотно прикрыл дверь и, не стесняясь, снова дал себе волю:

– Вы что, совсем сдурели? Федорова вам мало? Контрразведка на пятках висит, а вы в обнимочку по Китайской шатаетесь…

– Саныч! Саныч! – пытался вставить слово Павел.

– Что «Саныч»? Если на себя наплевать, так о других подумайте. Не мне вам объяснять, что мясники Дулепова сделают с Глебом и Аннушкой.

– Саныч, но другого такого случая может и не представиться! Удача сама в руки прет! – горячился Дмитрий.

– Какого еще случая? Какая еще удача? Смотри, Дима, как бы в другом месте не поперло, тогда никаких штанов не хватит!

– Саныч, Люшков в городе появился! – объявил Павел.

– Да?!..И где?

– В аптеке Чжао.

– А что он там делал?

– Болячку лечит, про которую нам сообщил Центр.

– Болячку? Ты-то откуда знаешь?

– Сам Люшков сказал.

– Люшков?! – изумился Дервиш.

– Он самый, – подтвердил Павел.

– Ты что, с ним говорил?

– Как с вами.

– Ну авантюрист! Ну авантюрист! Ну…

– Все нормально, Саныч! У него подозрений не возникло, – заверил Павел и предложил: – Там надо организовать засаду!

– Засаду? В аптеке? – Дервиш задумался.

– Саныч, такого случая может и не представиться! – наседал с другой стороны Дмитрий.

– Нет, ребята, тут что-то не так. С чего это японцы вытащили Люшкова на свет Божий?

– Чтобы сыграл для нас роль живца, – предположил Павел.

– Похоже, что так, – согласился с ним Дмитрий. – Это подтверждается сообщением Леона. Он видел Люшкова в компании с Ясновским, а вчера в «Тройке» они устроили пьяный дебош. И еще, с появлением Люшкова, Дулепов зачастил в жандармское управление, там же замечены Ниумура и Дейсан. К чему бы это?

– А к тому, Паша, что дело движется к развязке, – заключил Дервиш. – Японцы готовятся к наступлению, а мы стоим им поперек горла, вот они и решили обострить игру. Подставляя нам Люшкова, Сасо и Такеока рассчитывают убить двух зайцев: выманить нас на себя и отвлечь от главного – подготовки к войне.

– Но мы-то тоже не лыком шиты и напролом не попрем. Саныч, у меня есть план, как убрать Люшкова. Он должен сработать на все сто! – убеждал его Павел.

К нему присоединился Дмитрий и напомнил о приказе наркома:

– Центр своей задачи по ликвидации Люшкова не отменял. Надо рисковать, Саныч. Аптека – самый оптимальный вариант. Ротмистра и водилу нейтрализовать нам труда не составит.

– Стоп, ребята! Не будем пороть горячки, – охладил их пыл Дервиш. – Задание, безусловно, надо выполнить, но прежде – все обмозговать, а пока предлагаю отведать пирогов Аннушки.

Дмитрий с Павлом не стали спорить, снизу их поторапливал к столу Свидерский. Запах пирога, а больше – близость к Анне заставили молодых людей на время забыть о Люшкове, японской и белогвардейской контрразведке.

Глава 13

Ясновский мучительно напрягся, сердце бешено колотилось, и пот холодным ручьем заструился по спине. Он яростно отбивался, но цепкие руки крепко держали за ноги и тащили к яме. Из нее донесся зловонный запах, от которого перехватывало дыхание и тошнотворный ком подкатил к горлу. Голова Ясновского зависла над обрывом, и зияющая пустота могильным холодом обдала лицо. Он отчаянно хватался за кусты, чтобы не свалиться, но силы оставили его и пальцы разжались.

Яркая вспышка разорвала чернильную темноту ночи и зловещим отблеском отразилась на гладких, словно отполированных стенках ямы. Ясновский пришел в ужас. На дне бурлило месиво из человеческих тел. Страх придал ему дополнительные силы. Он освободился от захвата, вскочил на ноги и сломя голову бросился бежать. Погоня отстала, и перед ним неожиданно возник ресторан «Тройка». В толпе посетителей мелькнули обросший до неузнаваемости Люшков и еще одна омерзительная рожа. Извиваясь ужом, Ясновский скользнул к входу и, сбивая колени, скатился к ногам гардеробщика, тот затолкал его в подсобку. Люшков не отставал. Ворвавшись в вестибюль, он крутнулся волчком, по-поросячьи взвизгнул и набросился с кулаками на гардеробщика. Швейцар попытался их разнять, но, получив тумака по физиономии, озверел и принялся молотить всех подряд. Под его горячую руку попал и Ясновский.

На шум драки в вестибюль высыпали обслуга, кучка пьяных офицеров, и между ними завязалось драка. Ротмистр оказался между двух огней, на нем отыгрывались и те и другие. Клубок тел, хрипя и ругаясь, катался по полу. За сплетением рук и ног Ясновский снова увидел Дулепова и потерял дар речи. Тот, вальяжно раскинувшись в кресле, с гаденькой улыбочкой наблюдал за тем, как дубасили его подчиненного, а затем вскочил на ноги, разметал толпу и сам вцепился Ясновскому в горло.

– Скотина! Мерзавец! Казенные деньги пропивать! – надрывался Дулепов и хлестал ротмистра по щекам.

Ясновский пытался что-то сказать, но от удушья не хватало воздуха. Костлявые пальцы полковника железной хваткой сошлись на шее. В последнем отчаянном усилии ему удалось дотянуться до его рук и вонзиться зубами.

Истошный вопль и глоток свежего воздуха вырвали ротмистра из кошмара…

Пробуждение оказалось страшнее сна. Перед ним, схватившись за руку, скакал и верещал живой, из плоти и крови, Дулепов. Ясновский закрыл и снова открыл глаза, это был не сон. До боли знакомая люстра раскачивалась под потолком, а с фотографии на стене за ним наблюдала, заливаясь счастливым смехом, супружеская чета Ясновских. Сама жена, испуганная и растерянная, застыла на пороге, а за ее спиной торчала угрюмая физиономия Клещева. Стены, мебель, Клещев и супруга поплыли перед глазами ротмистра. Похолодев, он с ужасом наблюдал за немыслимыми телодвижениями Дулепов.

Первым опомнился Клещев, выхватил из кармана пальто платок, бросился к нему, чтобы перевязать рану. Дулепов отшвырнул его и обрушился на Ясновского с угрозами:

– Скотина! Мерзавец! Сгною!

Ротмистр и вовсе потерял голову. Дулепов в порыве гнева схватил его за грудки и заорал:

– Скотина, вспоминай, как выглядел Длинный?! Как?!

– Долговязый, господин полковник, – подал голос Клещев.

Ясновский оторопело смотрел на них, на кровь на руке Дулепова и не мог взять в толк, о чем они говорят. Вчерашний пьяный дебош в «Тройке», кошмарный сон, беснующийся шеф и какой-то Длинный, все смешалось в замутненном сознании ротмистра.

– Скотина! Пьянь подзаборная! Ну, вспоминай же, как выглядел Длинный из аптеки Чжао? – не стесняясь в выражениях, кричал Дулепов.

– Долговязый, – снова поправил Клещев.

«Какая аптека? Какой Длинный? Какой Долговязый?» – силился понять Ясновский и растерянно бормотал:

– Господин полковник, о чем вы? Какой Долговязый? Какой Длинный?

– Ну тот, что у Чжао болтал с тобой про болячку Люшкова, – подсказал Клещев.

«Аптека? Долговязый? Неужели?.. – Ясновского пронзила догадка: – Боже мой, ты же нос к носу столкнулся с тем, кого Модест засек на явке с Гномом. Не может быть? Может! Сходство поразительное. Как две капли воды похож на советского агента Долговязого.

– Он! Точно он, господин полковник! – воскликнул Ясновский.

– Ты ничего не путаешь, пьяная рожа? – все еще не мог поверить в удачу Дулепов.

– Он! Он, Азолий Алексеевич! Христом Богом клянусь!

Дулепову было не до клятв, тряся ротмистра за грудки, он прорычал:

– Где эта чертова аптека! Где?

– В районе пристани, сразу за…

– Когда там будет Люшков?

Ясновский лихорадочно вспоминал.

– В девять! Нет, в десять! Точно, в десять, господин полковник!

Дулепов с Клещевым бросили взгляд на часы. Было начало одиннадцатого.

– У-у! – взвыл от досады Клещев. – Поздно, не успеем, господин полковник!

Дулепов яростно заскрипел зубами, отшвырнул в сторону ротмистра и ринулся к двери, на пороге обернулся и гаркнул: – Модест, эту пьянь – тоже в машину!

Дверь с треском захлопнулась, с косяка посыпалась штукатурка, портрет счастливой супружеской пары Ясновских качнулся и рухнул на пол. Ротмистр непослушными руками ухватился за брюки, но нога никак не попадала в штанину. Ему на помощь пришли жена и Клещев; одели, вывели на улицу и усадили в машину.

Дулепов ожег испепеляющим взглядом непутевого зама и, продолжая бормотать под нос проклятия, подгонял водителя. Клещев и его заместитель Соколов благоразумно помалкивали. Оба не один раз на собственной шкуре испытали, что значит попасть под горячую руку шефа. В запале он не разбирал ни правых, ни виноватых, его костлявый, увесистый кулак вышиб не один зуб у незадачливых подчиненных.

Ротмистр, протрезвев, забился в угол и боялся проронить хоть слово. На крутых виражах его болтало из стороны в сторону, тошнота удушающим комом подкатывала к горлу. Он терпел и молил только об одном, чтобы опередить агентов-боевиков, нацелившихся на Люшкова, и с тоской думал, что его ждет впереди: «В лучшем случае погонят в три шеи со службы, а в худшем…», – Ясновского бросило в жар при мысли о душегубе Палачеве.

Дулепову было не до ротмистра. Он торопил время, чтобы успеть перехватить агентов-боевиков советской резидентуры раньше, чем они ликвидируют Люшкова. «Где? Где же вы, сволочи, затаились?», – эта мысль сверлила ему мозг, и он бросил через плечо:

– Модест, где они могут быть?! Где?

– Так влет и не скажешь, господин полковник, – обронил тот.

– А ты соображай! На кой черт ты и твоя свора легавых мне сдались!

– Щас соображу. Щас, господин полковник! – лихорадочно напрягал свою недюжинную память Клещев. Он хорошо знал Харбин, но одного этого было мало, чтобы вычислить место засады боевиков. Здесь требовались детали: проходные дворы, стоянки машин, торговые точки лотошников и прочие мелочи, по которым можно вычислить место, где должны сойтись будущая жертва и палач. И он вспомнил:

– Стоянка для извозчиков и такси у харчевни!

– Подходящее место, от нее не больше ста саженей до аптеки, – определил расстояние Соколов.

– Там они, скорее всего, поставят машину, – предположил Клещев.

– Отличная позиция для отхода стрелка, – оценил ее Соколов.

– Вряд ли, далековато, – не согласился Дулепов. – Что еще?

– Строительная контора Букреева и его хоздвор, – назвал Клещев.

– Она через улицу, почти напротив аптеки. Место бойкое, возле нее вечно толчется народ, отличная позиция: бабахнул, скакнул в машину и поминай, как звали, – заключил Соколов.

– Вот ты, Савелий, эту позицию и закроешь! Возьми Хваткова и наглухо блокируй все подходы. Особое внимание окнам, что выходят на аптеку. Улица там узкая, могут пальнуть через стекло, – предупредил Клещев.

– Я понял, Мефодьич, перекрою ее.

– Как такой план, Азолий Алексеевич? – обратился Клещев к Дулепову.

– Действуйте, – поддержал он и напомнил: – Про проходные дворы не забудь, Мефодич.

– Прикроем. Их и соседнюю улицу возьмет на себя бригада Тяжлова.

– Господа, а про аптеку совсем забыли? Там-то Люшкова, скорее всего, и кокнут! – спохватился Соколов.

– Вряд ли, – усомнился Клещев.

– Согласен, – поддержал его Дулепов.

– Это почему? – недоумевал Соколов.

– Толпой в аптеку они не повалят, а у одиночки против Люшкова шансов нет. Он с лета бьет в яблочко, – напомнил Клещев.

– Долговязый – не дурак и в петлю не полезет! – согласился с ним Дулепов.

– Долговязый? Почему он, господин полковник? – в один голос воскликнули Соколов с Клещевым.

– А потому… – подал голос Ясновский и осекся под взглядом Дулепова.

– Протрезвел, мерзавец? – прорычал он.

– Азолий Алексеевич, так почему Долговязый? – не мог понять его логики Клещев.

– Долго объяснять, Модест! Лучше скажи…

Дулепова бросило вперед. Он ударился о лобовое стекло и яростно матюгнулся. Водитель отчаянно давил на тормоза и крутил руль. Машину развернуло и потащило по мостовой. Испуганное лицо рикши промелькнуло над капотом, из-под колес донеслись хруст дерева и сдавленный крик.

Первым пришел в себя Клещев и выскочил из машины. Перед ним, на мостовой корчился рикша, а под ногами хрустели обломки от коляски. Тут же, как из-под земли, возник плюгавый полицейский-китаец. Раздувшись от собственной значимости, он надвигался на Клещева, а за его спиной росла и набухала, как грозовая туча, толпа китайцев. Удостоверение сотрудника контрразведки не произвело никакого впечатления на невозмутимого истукана. Он, похоже, не знал ни слова по-русски.

– Дорогу! – зарычал Клещев.

Полицейский ничего не понял, но по интонации и выражению его лица догадался об угрозе и схватился за кобуру.

– Модест, кончай с ним цацкаться! Тащи эту обезьяну в машину! – кричал разъяренный Дулепов.

Соколов пришел на помощь Клещеву. Они быстро скрутили полицейского и запихнули на заднее сидение. Толпа китайцев угрожающе загудела, и над их головами заколыхались бамбуковые палки. Это не остановило Дулепова. Он высунулся из машины, выхватил револьвер и пальнул в воздух. Дружный вопль заглушил эхо выстрелов. Китайцы, давя друг друга, бросились врассыпную, лишь коротышка-полицейский продолжал ерепениться. Соколов не стал тратить на него слов и, шмякнув рукоятью пистолета по голове, выпихнул из машины.

– Гони! Гони! – вопль Дулепова подхлестнул водителя.

Машины с Дулеповым и филерами, разметая по сторонам брички, пролетки и рикш, неслись к аптеке Чжао. В этой гонке со временем время опережало Дулепова. Полковнику оставалось полагаться на удачу и уповать на безалаберность Люшкова…

Тот опаздывал на прием. Стрелки часов приближались к одиннадцати. Павел извелся в ожидании и нервно теребил рукоять пистолета. Дмитрий с Николаем чувствовали себя не лучше. Нервы у всех были на пределе и, когда на перекрестке мелькнул знакомый темно-синий «опель», они забыли об опасности. Теперь все их мысли подчинялись одной цели – ликвидации предателя.

– Она! Он! – воскликнул Николай, первым заметивший машину Люшкова.

«Опель» миновал стоянку у пирожковой Лободина, заехал на тротуар и остановился неподалеку от входа в аптеку. Дальше путь загораживали леса у соседнего дома, на них возилась бригада русских и китайских рабочих. Водитель вышел из машины и открыл заднюю дверцу. Первым показался Люшков, вслед за ним выпрыгнул на мостовую мальчишка лет семи, а затем, опираясь на его руку, вышла пышная брюнетка. Ротмистра Ясновского и охраны рядом с ними не было. Дмитрий и Павел озадаченно переглянулись, а Николай чертыхнулся:

– Бабы нам только не хватало!

– Принесла же ее нелегкая! – в сердцах бросил Павел.

Выполнить приказ Центра – ликвидировать предателя, нажать на курок – это одно. Но стрелять в Люшкова на глазах женщины и ребенка – совершенно другое. Павел находился в смятении.

– Братцы, что-то тут не так. Бабу с пацаненком приволок? Охраны нет? Ясновского тоже? К чему бы это? – терзался в сомнениях Николай.

– Коля, кончай накручивать, и без того тошно! – цыкнул на него Гордеев.

– А если это подстава Дулепова? – не унимался тот.

– Ребята, может, все проще, парнишка заболел? – искал объяснение Павел.

– И Люшков привез пацана к Чжао, – поддержал его Дмитрий.

– Тоже мне, заботливый папашка. Это когда же он успел его настрогать? – хмыкнул Николай.

– Никто не говорит, что он отец.

– Коля, Дима, ну какое это имеет значение? Важно то, что Люшков без охраны, – положил конец спору Павел.

– Так-то оно так, но одно хреново, пока ждали Люшкова, успели намозолить глаза, – посетовал Николай.

– Так смени место, – предложил Павел и кивнул в сторону арки проходного двора.

– А что, позиция неплохая, – оценил он.

– Одно в ней хреново, секунд на двадцать, ты, Паша, останешься без прикрытия, – заметил Дмитрий.

– Дим, так Люшков же без охраны.

– А водила?

– Пока он расчухается, наш след простынет.

– Ну так что, меняем позицию? – спросил Николай и потянулся к ключу зажигания.

– Погоди, – остановил Гордеев и перевел взгляд с аптеки на противоположную сторону улицы.

На стоянке перед харчевней стояли две пролетки и три машины. Поблизости, подобно гнилому зубу, торчал китайский «мостовой ресторан». Вся его жизнь проходила у тротуара на утоптанной глиняной площадке. На ней рикши, грузчики, лотошники и нищие в ожидании клиента, поденной работы и милостыни коротали время за чаем и дешевой мучной похлебкой. Холод вынуждал их жаться к большой металлической бочке, под которой сердито потрескивало пламя, а внутри булькало и издавало сладковатый запах бурое варево. В его парах медленно вращалась деревянная катушка, обвитая посеревшей от пепла мучной лапшой. Худые, грязные руки тянулись к ней и норовили урвать кусок побольше. Далеко не каждому это удавалось, палка повара безжалостно обрушивалась на руки и спину неудачнику. Подпольщик Малыш Ван, накануне перебравшийся со свалки на новый пост наблюдения, ближе к аптеке, дважды обхитрил повара. Он ловил момент, когда палка настигала очередную жертву, чтобы ухватить кусок лапши.

Одержав очередную победу над поваром, Малыш Ван спрятался за спины жаждущих получить свою порцию лапши и, посасывая солоноватое тесто, следил за тем, что происходило вокруг аптеки. Его внимание было сосредоточено на строительной конторе, среди ее рабочих и посетителей могли таиться шпики контрразведки. Наметанный взгляд Малыша Вана не заметил признаков опасности.

Ничто не выбивалось из привычного ритма жизни улицы. Китайцы-поденщики, сбившись в кружок, с азартом играли в «камень-ножницы-бумагу». Рука одного игрока, сжатая в кулак, стремительно вылетала вперед, второй выбрасывал растопыренную пятерню, а самый проворный в последний момент успевал раскрыть «бумагу» – открытую ладонь. «Ножницы» и «камень» уступали «бумаге». Мелочь, водившаяся в карманах проигравших, переходила к победителю, но там не задерживалась – мальчишка-нищий тут же отправлялся в лавку за кувшином шаосинцзю. Дешевое вино подогревало, и игра продолжалась с еще большим азартом.

Восторженный вопль игроков потонул в грохоте, пронесшейся по улице подводы. Она остановилась у грузового двора строительной конторы и перекрыла въезд. Ее хозяин соскочил на землю и исчез за дверью, двое – по виду батраки остались сидеть в подводе и, чтобы убить время, затеяли игру – в карты. Дмитрий задержал на них взгляд и насторожился. Что-то – что именно, он не мог сказать – в батраках ему не понравились, и он обратил на них внимание Николая и Павла. Они присмотрелись, и Николай согласился:

– М-да, что-то в них не то.

– Не больно на работяг похожи, – подметил Павел и, кивнув на дверь сапожной мастерской, сказал: – И сапожник что-то носа не кажет.

– Ну, с ним-то все ясно, вчера перебрал.

– Так пора уже похмелиться.

– А если пропил последние сапоги?

– Так сапожник же.

Конец пикировке Дмитрия и Павла положил сам сапожник. Он появился на пороге мастерской, проковылял к «мостовому ресторану», купил у лотошников луковицу с лепешкой и возвратился к себе. Павел потерял интерес к сапожнику и к мастерской и переключился на ремонтников. Они заметно оживились. Маленький, верткий, как обезьянка, бригадир напустился на них, рабочие взялись за кирки и принялись крошить фасад дома. Облако пыли поползло по улице и закрыло вход в аптеку.

– Чтоб у них руки отсохли! – в сердцах произнес Павел.

– Другого времени не нашли! Чтоб им… – выругался Дмитрий.

– Надо перебраться, ребята, а то поздно будет, – настаивал Николай.

– Давай, – согласился они.

Николай завел машину, проехал чуть вниз и взял вправо. С этого места просматривались дверь, окна аптеки и стоянка такси, но выпадала строительная контора.

– Коля, подай чуть вперед. Хорошо бы… – попросил Дмитрий и осекся.

Его и Павла привлек темный «опель». Он остановился у строительной конторы, и из него вышли трое. Высокий, барственного вида старик, с военной выправкой. За ним едва поспевали двое, чем-то напоминающие своими повадками хорошо выдрессированных бульдогов. Все трое скрылись за дверью.

– Этих-то зачем принесло? – задался вопросом Павел.

– Подозрительные типы, – отметил Дмитрий и пробежался взглядом по улице.

Приближалось время обеда, и у рикш с таксистами прибавилось работы. На стоянке перед харчевней не оставалось свободных мест. Опоздавшему таксисту пришлось парковаться у «мостового ресторана». Он вышел из машины, стрельнул цепким взглядом по сторонам, затем достал из кармана куртки пачку харбинских сигарет «Каска» и закурил. После нескольких затяжек на его лице появилась брезгливая гримаса. Смрад, исходивший от отвратительного нищего в летних матерчатых туфлях, грязной дабу и засаленной «монголке» – Малыша Вана, вынудил его перебраться ближе к стройконторе. Эти его перемещения, а также два трубочиста, появившиеся на крыше соседнего с аптекой здания, привлекли внимание Николая.

– Зима на носу, а они только сейчас взялись трубы чистить? – удивился он.

– М-да, странно, и почему без «ерша»? – задался вопросом Дмитрий.

– Ребята, не надо накручивать! Сейчас все решится! – отрезал Павел и нервно сглотнул. Всем своим существом он уже был там – у аптеки.

– Внимание! Выходит! – воскликнул Николай.

Взгляды Дмитрия и Павла обратились на дверь аптеки. Она распахнулась, и на улицу выскочил мальчуган. Долгое ожидание утомило непоседу, он воинственно набросился на рыжего кота, нацелившегося на шумную стайку воробьев, терзавшую кусок печеной тыквы. Вслед за ним на пороге появилась дама, за ней проглянула благодушная физиономия Люшкова. Чжао творил чудеса, избавил предателя не только от болей, но и вернул свежесть после вчерашнего загула в ресторане «Тройка». Павел напрягся, рука скользнула в карман плаща и проверила пистолет. Холод металла придал уверенности, и он, как пловец перед прыжком в воду, глубоко вдохнул и взялся за ручку дверцы.

– Мы рядом, Паша. Все будет нормально! – заверил его Дмитрий.

– Я пошел, ребята, – глухо обронил Ольшевский, ступил на тротуар и не почувствовал под собой ног. Напряжение, все это время владевшее им, исчезло. Он видел только Люшкова. Строительные леса скрыли его, и Павлу пришлось сойти на мостовую. Боковым зрением он наблюдал за рабочими, копошившимися на строительных лесах, – они не прерывали работу – и прибавил шаг. До предателя оставалось чуть больше тридцати саженей. Тот не подозревал о грозящей ему смертельной опасности и беззаботно болтал с барышней.

«Один, два, три», – мысленно отсчитывал шаги Павел и уже никого и ничего не замечал, кроме Люшкова.

– Он! Долговязый! – одновременно воскликнули Клещев с Соколовым и приникли к окну.

– Кучерявый. Горбоносый. Каланча пожарная. Припадает на левую ногу, – повторял вслух приметы Клещев.

– Ну шеф! Ну голова! – Соколов поразился прозорливости Дулепова.

– А ты как хотел, Савелий.

– Чего ждем, Мефодич? Пора! – рвался тот на улицу.

– Не гони лошадей.

– Люшкова же кокнут!

– Туда ему и дорога.

– Как?

– Приказ шефа. Ждать до последнего, когда все гады из нор вылезут! – рычал Клещев и не спускал глаз с Долговязого – Ольшевского.

Павел приближался к Люшкову и не подозревал, что с каждым шагом кольцо засады все плотнее сжимается вокруг него. Ему оставалось пройти десяток саженей, чтобы разрядить в предателя обойму.

«Пора!» – нашептывал Павлу один внутренний голос.

«Смотри, чтоб не получилось, как прошлый раз. Подойди ближе!» – сдерживал другой.

«Куда еще? Стреляй! Пора!»

Перед глазами Павла возникло отечное, с темными мешками под глазами лицо Люшкова. Он, склонившись к барышне, продолжал что-то оживленно говорить. Она отвечала ему грудным заливистым смехом. Неспешным шагом они приближались к машине. Поравнявшись с нею, Люшков пропустил спутницу вперед и распахнул дверцу.

«Стреляй, Паша! Стреляй!» – кричало все в Ольшевском. Он выхватил пистолет из кармана плаща, стремительно шагнул к предателю и вскинул руку. Их взгляды сошлись. Глаза Люшкова раскатились на пол-лица. Он как завороженный таращился на ствол, а рот раскрылся в беззвучном крике. Павел нажал на спусковой крючок и не услышал выстрела. Судьба снова подставила ему подножку – пистолет дал осечку.

– Помогите! – истеричный женский вопль взорвал спокойствие улицы.

Барышня, потеряв от страха голову, металась между машиной и Люшковым. Павел лихорадочно передернул затвор и вскинул пистолет, пытаясь поймать цель. На его пути живым щитом встала женщина. Люшков вцепился в нее мертвой хваткой, пятился к машине и истошно вопил:

– Котов, стреляй! Стреляй!

Водитель растерялся. Улица взорвалась командами, ревом машин и топотом ног. Филеры Клещева брали Ольшевского в клещи.

– Взять живьем! Живьем! – надрывался Дулепов.

Кольцо окружения неумолимо сжималось вокруг Павла, но это не остановило его. Он видел только одного Люшкова – цель, перед которой все остальное меркло. Тот пытался втиснуться в машину. Ему мешала барышня, висевшая на нем неподъемной гирей. Люшков швырнул ее на мостовую и нырнул в «опель». Павел нажал на курок, и грохот выстрела слился с пронзительным детским криком. Он обернулся. На него огромными, вмиг повзрослевшими глазами, смотрел мальчик и молил:

– Дяденька, не надо! Не надо!

Павел замешкался, и этого хватило, чтобы водитель пришел в себя. Машина взревела двигателем и сорвалась с места. Он выхватил второй пистолет и принялся стрелять с двух рук. Заднее стекло на «опеле» разлетелось вдребезги, серая сыпь пробоин покрыла кабину, внутри кто-то пронзительно вскрикнул, машина пошла юзом и врезалась в стену сапожной мастерской. Здесь уже не выдержали нервы у филеров Клещева, они открыли огонь по Павлу. Он откатился под защиту крыльца. Выстрелы становились все прицельнее и не давали ему поднять головы, но тут подоспела помощь. «Форд», прорвав оцепление, поравнялся с ним, задняя дверца распахнулась, из нее высунулся Дмитрий и крикнул:

– Прыгай! Прыгай!

Павел нырнул в машину и распластался на заднем сидении. Николай нажал на газ. Вслед раздалась бешеная пальба, ее заглушил взрыв гранаты – это вступили в бой ребята из группы прикрытия. Они приняли огонь на себя и отсекли погоню. Николай давил на газ и все дальше уходил в отрыв. Вскоре стрельба и истошные вопли стихли. Павел пришел в себя и только тогда понял, что ранен в плечо, достал из кармана платок и приложил к ране.

– Паша, крепись! Крепись! – старался поддержать его Гордеев и торопил Николая: – Коля, смотри, где можно тормознуть и сделать перевязку!

Тот рыскал глазами по сторонам, но так и не увидел подходящего места.

– Давай направо! – заметил арку Дмитрий.

Николай свернул к ней, въехал во двор и остановился. Гордеев сбросил себя пальто, пиджак, сорвал рубашку и принялся рвать на полоски. Вместе с Николаем они сделали перевязку Павлу и затем проехали к Никольской церкви. Там их должна была ждать резервная группа с машиной, но ее на месте не оказалось. Облава в городе смешала все планы. Дмитрий не стал испытывать судьбу и принял решение ехать в район железнодорожных мастерских, туда в ночное время жандармы и полицейские вряд ли бы отважились сунуть свой нос. Избегая центральных улиц, Николай проехал к депо, остановился на задах строительного склада и спросил:

– Куда дальше, Дима?

– Все, приехали! Прячем концы в воду! – распорядился Гордеев.

– Это как?

– Машину сжигаем, а Пашу – к Свидерскому.

– На чем?

– На такси.

– Так, может, на нашей доедем?

– Ага, до первого патруля. Все, палим! – потребовал Гордеев и открыл бензобак.

Слив бензин, он поджег машину. Гудящий факел взметнулся вверх, ухнул глухой взрыв, и от «форда» осталась груда искореженного металла.

– К дороге, ребята! Паша, ты как, можешь идти? – спросил Гордеев.

– Все нормально, – заверил он и, превозмогая боль в плече, старался не отстать от него и Николая. Выбравшись на Деповскую, они попытались поймать такси, но их, как назло, словно вымело метлой. Шло время. Павла от потери крови стало пошатывать, а лицо начало опухать от ушибов и порезов. Николаю наконец удалось поймать машину. Дмитрий снял с себя пальто, набросил на Павла, чтобы закрыть пятно крови, проступившее на его плаще, усадил на заднее сиденье и попросил водителя:

– Землячок, нам бы к «Мутному глазу»!

Таксист понял с полуслова и весело заметил:

– Однако хорошо гуляете, ребята!

– Грех жаловаться, а если с ветерком прокатишь, то не обидим. Давай, гони! – поторопил Николай.

– О чем речь. С ветерком, так с ветерком, только держись! – хмыкнул таксист и нажал на газ.

Рюмочная «Разгуляевка», более известная среди местных завсегдатаев, как «Мутный глаз», пользовалась особой славой. Даже самые стойкие не могли устоять перед соблазнительными официантками, сначала ублажавшими клиентов водкой, а затем и телом. Рано или поздно, как у трезвенников, так и у язвенников отшибало мозги и мутнел глаз. Пережив не одного хозяина, не одну грандиозную драку и также многочисленные скандалы «Разгуляевка» продолжала манить к себе многочисленную публику. Но не это, а ее близость к дому Свидерских заставляла Гордеева стремиться туда. Его обещание щедрых чаевых подстегнуло таксиста. Он лихо подрезал повороты и притормаживал, лишь когда навстречу попадались машины с полицейскими и грузовики с солдатами. Дмитрий сжимал пистолет в кармане и молил Бога, чтобы машину не остановил патруль. Наконец, впереди показался бронзовый Асклепий. У дома Свидерских было спокойно. На стояке перед «Разгуляевкой» он и Павел вышли, а Николай поехал дальше к Дервишу, чтобы доложить о результатах операции и выяснить обстановку.

Слухи о перестрелке в центре Харбина со скоростью лесного пожара распространялись по городу. Свидерские, и без того сидевшие как на иголках, не находили себе места. И когда зазвенел дверной колокольчик, доктор, несмотря на свои пятьдесят шесть лет, первым оказался у двери. Вслед за ним по лестнице скатилась Анна. Вид Павла говорил сам за себя.

– Аня, воду и бинты! Павла – в кабинет, – распорядился Свидерский.

Она бросилась в столовую. Дмитрий подхватил обессилившего Павла и повел его наверх. Свидерский задвинул засов на входной двери и присоединился к ним. В кабинете они раздели Ольшевского и уложили на кушетку. Свидерский осмотрел рану, она оказалась не опасной, пуля не задела кость и прошла на вылет. Анна занялась ее обработкой. После перевязки Павел почувствовал себя лучше и сделал попытку подняться.

– Лежи, герой, успеешь находиться! – остановил его Свидерский и распорядился: – Аннушка, дай ему успокоительного! Пусть выспится, сон – лучшее лекарство.

Она зазвенела склянками, отыскала бутылек с желтоватой жидкостью, отлила в мензурку и поднесла Павлу. В нос шибанул резкий запах багульника, валерьяны, и он поморщился.

– Пей, пей! Только здоровее будешь, – потребовал Свидерский.

Павел сделал глоток. На вкус снадобье оказалось не столь противным, как ему показалось, и выпил до дна. Сухость в горле быстро прошла, приятная истома разлилась по телу, и глаза начали слипаться. Сквозь сон до него доносились приглушенные голоса Свидерских и Гордеева, последнее, что осталось в памяти, – лицо Анны.

– Уснул, – сказала она и поправила подушку под головой Павла.

– Проспит до утра как убитый, – заверил Свидерский.

– Ну, мне пора, надо узнать, что с ребятами, – стал собираться Гордеев.

– Будь осторожен, Дима! – предупредила Анна.

– За Павла не волнуйся, мы присмотрим, – заверил доктор и проводил Дмитрия к черному ходу.

Он спустился в подъезд и прислушался. Начавшийся дождь монотонно барабанил по металлической крыше, а в дырявых водосточных трубах уныло завывал ветер. Среди этих звуков обостренный опасностью слух ничего подозрительного не уловил. Дмитрий распахнул дверь, дворами вышел на соседнюю улицу, еще раз проверился и, не заметив за собой полицейского хвоста, направился к резервной явочной квартире. На пути к ней ему пришлось сделать изрядный крюк. Район Пристани был оцеплен, а в центре города рябило в глазах от армейских мундиров.

К приходу Гордеева на явочной квартире собрались Дервиш, Николай и двое ребят из группы прикрытия. По их подавленному виду Дмитрий догадался: операция провалилась. Люшков каким-то чудом снова уцелел, а резидентура понесла серьезные потери: двое убитых, трое раненых, и еще двое оказались в руках полицейских. Следующим в этом печальном списке мог стать Ольшевский. В этом Дервиш нисколько не сомневался. Встреча Павла с Люшковым в аптеке Чжао окончательно расшифровала его перед Сасо с Дулеповым. Теперь они точно знали, кого искать в харбинской конторе компании «Сун Тайхан». С его мнением согласился Дмитрий и поддержал решение: на время свернуть активную работу с большинством агентов. После совещания Гордеев с Дервишем возвратились к Свидерским, чтобы вывести Ольшевского за город и спрятать от контрразведки.

Доктор и Анна ничего не знали о потерях, понесенных резидентурой, и опасности, нависшей над другими ее участниками, и пребывали в хорошем настроении. Лекарство и крепкий сон быстро восстановили силы Павла. Ранение напоминало о себе легким зудом, зато лицо полыхало пламенем. Он прошел к зеркалу и увидел в нем отечную физиономию. Правая щека вздулась багровыми рубцами порезов, а левый глаз затянул лиловый синяк. В таком виде дальше первого полицейского патруля было не пройти. Но не столько собственное состояние, сколько результат выполнения задания – ликвидация Люшкова – занимало Павла. Он не сомневался, что предатель мертв, и искал ответ на свой немой вопрос на лице Дервиша. В тусклом свете керосиновой лампы оно напоминало восковую маску. Никто не проронил не слова о судьбе Люшкова. Невыносимо томительная для Павла пауза затягивалась, нарушил ее приход Свидерского.

– Все спокойно, Саныч. Анна дежурит внизу, если что, предупредит, – сообщил он и подкрутил фитиль лампы.

Пламя зубастыми тенями заплясало на стенах и осунувшемся лице Дервиша. Прошедшие сутки вымотали его. Он повел плечами, скользнул потухшим взглядом по Павлу, задержал взгляд на повязке и лишенным интонаций голосом спросил:

– Как самочувствие, Павел?

– Нормально, Саныч. А как ребята?

– С ними… – Дервиш замялся.

– Положили ребят! – глухо обронил Гордеев, и на его скулах заиграли желваки.

Павел изменился в лице и, страшась услышать ответ, спросил:

– И большие потери?

– Трое ранены. Двое убиты. Володю и Антона взяли, – сообщил Дервиш.

– А что Люшков? – упавшим голосом спросил Павел.

– Живой, сволочуга!

– Не может быть! Я же в него всю обойму всадил!

– Может, и еще как может! Сопли не надо было жевать, а сразу валить! – взорвался Дмитрий.

Павел опешил, его растерянный взгляд метался между Гордеевым и Дервишем, а с губ срывались обрывки слов:

– Люшков… Живой… Я… я не мог. Это мальчик…

– Он не мог! А Володя смог, когда тебя прикрывал?!

– Дима, перестань! – пытался погасить ссору Дервиш.

– Саныч, мы таких парней потеряли! А у него ручки затряслись!

– Что-о? Что ты сказал? – Павел задохнулся от возмущения.

– Что слышал!

– Если бы не осечка. Если бы не мальчик…

– Вы только посмотрите на него? Сученок этой белогвардейской шлюхи ему помешал!

– Дима, он же ребенок! Как можно? Как?

– И что?

– Дима, хватит! Мы с детьми и женщинами не воюем! – осадил его Дервиш.

В Гордееве все кипело от возмущения, он не мог остановиться и бросал одно обвинение за другим:

– Наше слюнтяйство – это удар по всей операции! Задание Центра провалено! Мразь Люшков топчет землю и плодит выводки! А мы тут сопли распускаем. Так и советскую власть просрем!

– Стоп, Гордеев! Говори да не заговаривайся! – оборвал его Дервиш и отрезал: – Ты советскую власть не трогай! Она Люшкова и нас переживет. Давили и будем давить всякую мразь! Но мы, Дима, не душегубы.

– Ага, много в белых перчатках навоюем, – огрызнулся Гордеев.

– Все, хватит об этом! – потребовал Дервиш, перевел взгляд на Павла и спросил: – Крепко задело?

– Не очень, за недельку отлежусь. Как только в конторе все объяснить?

– О ней забудь!

– Почему?

– Дулепов тебя вычислит, если уже не вычислил по встрече с Люшковым в аптеке Чжао.

– Так что, мне уходить в группу Володченко?

– Исключено! – Дервиш был непреклонен.

– И что же делать?

– Ничего, Паша, залечь на дно. Этим займется Дмитрий, вывезет тебя за город, вот там и доспорите. Всем все ясно?

Гордеев и Ольшевский, избегая смотреть друг на друга, молча кивнули.

– Ну раз так, то расходимся! – закончил встречу Дервиш, и вместе с Свидерским спустился в подвал. Там в тайнике хранилась рация. Резидент забрал ее с собой и через сутки в адрес Центра ушла шифровка. В ней сообщалось о провале операции, понесенных потерях и переводе ряда агентов резидентуры на нелегальное положение…

Люшков в который уже раз ушел от справедливого возмездия и еще долго оставался недосягаемым для советских спецслужб. Он, словно тень, то возникал, то исчезал на их горизонте. Его появление в Харбине осенью 1941 года являлось ловкой оперативной комбинацией японской разведки и контрразведки. В те последние месяцы 1941 года, когда в Токио колебались в решении – ударить силами Квантунской армии по советскому Дальнему Востоку, либо двинуть эскадру адмирала Нагумо к Перл-Харбору – военно-морской базе ВМС США. Малейшая утечка информации о тайных замыслах японского Генштаба могла помешать их осуществлению. Поэтому, чтобы не допустить ее, японцы в очередной раз использовали свой козырь – ввели в игру Люшкова. Он сыграл роль живца для советской разведывательной сети в Маньчжурии и затем ушел в тень на долгих четыре года.

После победы над фашистской Германией взгляды союзников по антигитлеровской коалиции обратились на Японию. Советская армия и спецслужбы сосредотачивались на своих дальневосточных границах для решающего удара по почти миллионной Квантунской армии. За короткий срок лучшие силы Смерша были переброшены из Западной Европы на будущий театр боевых действий.

По указанию Абакумова, для оказания помощи военным контрразведчикам Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов, Тихоокеанского флота и Амурской военной флотилии были направлены две особые оперативные группы в составе сорока пяти наиболее опытных сотрудников и следователей. Их возглавили заместитель и помощник начальника Главка генерал-лейтенант Исай Бабич и генерал-майор Александр Мисюрев.

Перед опергруппами, руководящим и оперативным составом Смерша на местах были поставлены задачи: поиск и захват сотрудников японской разведки и контрразведки, архивов и картотек на агентуру; пресечение диверсионных и террористических актов в тылу частей Советской армии; задержание ярых врагов советской власти: атамана Семенова, оставившего кровавый след в Сибири и Забайкалье, фюрера российских фашистов Родзаевского и его приспешников из «Российского фашистского союза», а также Люшкова.

Еще до начала боевых действий в охоту на бывшего комиссара включилась зафронтовая агентура Смерша. Вскоре он засветился перед ней в Харбине. Предатель отирался при японской военной миссии и находился под покровительством ее главы – полковника Такеока. Дело оставалось за подготовкой операции по его захвату. Ее предстояло осуществить одной из 35-ти оперативно-розыскных групп, сформированных Бабичем из числа наиболее опытных сотрудников Смерша. Они ждали только команды.

9 августа 1945 года Советский Союз, выполняя свои союзнические обязательства перед партнерами по антигитлеровской коалиции, вступил в войну с Японией. Впереди советских войск шли десантники и оперативно-разыскные группы Смерша. Их действия были настолько стремительны, что во многих случаях японские разведывательные и контрразведывательные органы были застигнуты врасплох. В Мукдене и Хайларе удалось не только захватить почти в полном составе разведпункты, но и не допустить уничтожения секретной документации, содержащей данные на агентуру, заброшенную в СССР, внедренную в советские резидентуры в Маньчжурии и коммунистическое подполье Китая.

Также успешно контрразведчики действовали и на других направлениях. Казалось, что на этот раз Люшкову не уйти от расплаты и он наконец предстанет перед судом. На северных окраинах Харбина шли ожесточенные бои, а оперативно-боевая группа Смерша пробилась к японской военной миссии и блокировала ее. Штурм был коротким и прошел без больших потерь. В руках контрразведчиков оказалась большая часть сотрудников, но неуловимый Люшков и глава миссии полковник Такеока ухитрились ускользнуть.

Их поиск продолжился. В процессе допросов пленных сотрудников японских спецслужб оперативники Смерша снова вышли на след Люшкова и Такеока – он вел в Дайрен. На их розыск было брошено несколько групп захвата. Они неумолимо сжимали вокруг Люшкова кольцо окружения, и когда оно замкнулось, в руках контрразведчиков оказался один Такеока и горстка пепла – все, что осталось от бывшего орденоносца, комиссара госбезопасности, палача, закончившего жизнь предателем. За семь лет сотрудничества с японской разведкой Люшков узнал слишком много, что могло стоить жизни его хозяевам. Он стал опасным свидетелем и по приказу Такеока был убит, а затем кремирован под фамилией японского военнослужащего.

Незадолго до операции в Харбине 4-м управлением НКВД-НКГБ СССР в Берлине был ликвидирован другой враг советской власти и Сталина бывший заслуженный артист РСФСР и руководитель художественного театра им. Мочалова Всеволод Блюменталь-Тамарин. Операция по его устранению получила кодовое название «Ринг» и длилась около трех лет. Но это уже была другая история.

Content

Николай Лузан
Сталин. Охота на «Медведя»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13