Нана Блик

Наоми

Skleněný můstek s.r.o.

©Все права автора охраняются законом об авторском праве.

Копирование, публикация и другое использование произведений и их частей без согласия автора преследуется по закону.

© Нана Блик 2016

© Skleněný můstek s.r.o. 2016

Пролог

Как жаль, что плата за ошибки твоей грешной жизни будет взиматься не с тебя.

Знал бы заранее – многого бы не делал!

Лилиан Саммерс

Как заставить кого-то ценить и уважать чужую, да ещё и человеческую жизнь? Как доказать, что чьё-то пускай и не очень успешное или удачное существование кому-то да всё-таки нужно? Никто и никогда не сможет прочувствовать по-настоящему чужую радость или боль, пока не окажется на его месте или, лучше сказать, не примерит на себя его «шкуру». Собственные достоинства и недостатки окончательно сойдут на нет, когда твоя душа будет бежать по коридорам чужой судьбы, спотыкаясь о выступающие пороги и натыкаясь на непонятно кем воздвигнутые бетонные стены. Это ни столько больно и неприятно, сколько обидно. Обидно осознавать, что твои, как ты сама себя всегда убеждала, глобальные проблемы, беды и радости ничто по сравнению с этими, на первый взгляд обычными, мучения человека. И понимание всего этого придёт тогда, когда почти уже иссякнут силы твоей, казалось бы, бессмертной души. И тот последний шанс, который позволит тебе осознать это, будет, возможно, единственным в твоей жизни, но по-другому нельзя. Бесчувственный монстр может стать человеком, но только тогда, когда в его теле вспыхнет искра живого добра. В моём теле вспыхнула, но только с большим опозданием. Кто бы мог подумать, что число возможных попыток для меня будет величиной слишком малой и несоразмерной с моим мнимым величием. В одиннадцатой из возможных тринадцати попыток она всё-таки загорелась, но только этого оказалось для меня недостаточно, и моё тело в отсутствии безликой, но всё же души окончательно стало чужим, полностью отдаваясь порокам сидящего внутри монстра, чья кровь с рождения текла по моим венам, а поначалу всё казалось мне не таким уж плохим, особенно этим погожим июньским деньком.

Глава 1

Желание

Когда душа твоя чиста,

Откроются тебе места,

Но, слишком много очищая,

Ты будешь жить, изнемогая.

Лилиан Саммерс

Первая неделя славного летнего месяца, на удивление, выдалась жаркой. Температура за тридцать и дождь всего пару раз за неделю, несомненно, не могут не радовать. Жара всегда была у нашей семьи в почёте, особенно это касается меня, мамы и дедушки, которого, кстати, за семнадцать лет своей жизни я ни разу не видела. Сегодня вечером мой выпускной. Лёгкое воздушное шифоновое платье длиною чуть выше колена выполнено в греческом стиле. Материя цвета умеренной по силе морской волны, освещённой последними лучами уходящего солнца, придаёт этому вечеру налёт романтической грусти. Жаль, что не это настроение придётся брать с собою на праздник. Всё, что мне сейчас нужно, так это заветная корона королевы выпускного школьного бала, и я сделаю всё лишь бы увенчать свою голову ею.

До школы я добираюсь сама. Подаренный мамой огненно-красный «Форд Мустанг» ещё довольно резво летает по улицам, потому что дядя Эрик буквально не вылезает из-под капота этой жгучей лошадки. С учётом своеобразной специфики нашего семейства подруг у меня нет и быть, наверное, не должно, впрочем, это касается и моего парня тоже. Да, честно сказать, он мне не особо и нужен.

Захожу в здание своей школы, позируя фотографу у самого входа. Свет от диодных огней и неоновых ламп моментально отражается от моих кудрявых рыжих волос, спадающих на хрупкие белые плечи, а глаза цвета нефрит наполняются блеском нескончаемого подросткового веселья.

Весь вечер я танцую и общаюсь со всеми так, что ни у кого даже и в мыслях не возникает ощущения того, насколько я одинока.

Наконец музыка прекращается, и взволнованный от паров алкоголя и природной стеснительности директор решается произнести речь, в кульминации которой он и объявит всем короля и королеву этого бала. Стою, пропуская мимо ушей его лестные речи и напутственные лозунги и призывы, и просто прокручиваю в своей голове возможную речь после вручения мне долгожданной короны.

– Королём этого бала мы провозглашаем Томаса Льюиса! – директор чрезмерно улыбается, словно это и его огромная заслуга и радость.

Я, кстати, ничуть и не сомневалась в том, что толпа изберёт себе такого кумира. Красив, хорошо сложен и глуп – чего ещё можно ждать от представителей кукольной молодёжи!

– Честью носить корону и титул королевы нашего вечера удостоена, – произносит директор, а я останавливаю бег своих мыслей, чтобы как можно чётче услышать своё имя, произнесённое из этого слегка подпившего рта, который, остановившись всего на секунду, резко выпаливает, – несравненная Люси Джонсон.

Мой мир сотрясается, вся скопившаяся злоба разом всасывается в мои кровеносные сосуды и растекается по всему телу. Пристально слежу за блондинкой, вбегающей резво на сцену, и осознаю, что ненавижу её всем своим страшным нутром, и в момент, когда её худосочные пальчики касаются моей заветной мечты, я просто закрываю глаза с неимоверным желанием, чтобы эта особа никогда не смогла водрузить себе эту корону.

И она падает, причём замертво. Ещё секундой ранее молодой растущий и пышущий радостью организм моментально превращается в безжизненное не имеющего ни единого шанса на спасение тело. По залу расходятся крики и лёгкая паника, достигающие в скором времени небывалого уровня шума, сквозь который я отчётливо слышу пронизывающий мою душу мамин ужасающий вопль: «Наоми, как ты могла? Неужели все твои желания, страдания и усилия были напрасны, и годами скрываемый монстр всё-таки сможет вырваться из тебя на свободу?». И тут-то мой тумблер срабатывает на отключение, и я теряю сознание.

Темнота. Меня окружает сплошная непроглядная тьма. В лёгкой панике, пытаясь понять, где же я всё-таки нахожусь, осторожно ощупываю предметы, расположенные вокруг меня. Дотягиваясь рукой до чего-то мягкого, вмиг наощупь узнаю своего единственного рыжего друга – лисёнка по имени Лаки, подаренного мне на пятилетие моей сумасшедшей семьёй. Вздыхаю от облегчения, что я не где-нибудь, а в собственной комнате своего любимого дома. Притягивая Лаки в свои объятия, я погружаюсь в эмоционально тяжёлый, но относительно крепкий сон с твёрдой решимостью завтра уладить все свои разногласия с мамой.

Утро. Часовая кукушка прочирикала семь раз, оповещая мне точное время. В моей комнате ещё темно. Первые прямые лучи летнего солнца коснутся стекла моей спальни лишь после полудня, так как окна комнаты, расположенной в одной из боковых башен нашего готического особняка, выходят на запад, демонстрируя во всей красе мне величественный и живописный закат. Никогда не понимала и не поддерживала своего отца в том, как он может так любоваться рассветом. Что такого животрепещущего папа находит в окрашивании блёклым изнеженным светом погружённых во тьму домов и деревьев? То ли дело закат. Всё окрашивается в золотистые сиренево-красные тени, излучая благородство и стать. Огромная сила, поначалу заставляющая любые предметы сиять, моментально погружает всё в темноту, оставляя в воздухе дымку таинственности и недосказанности, перед которой все равны – все без исключения стоят пред ней на коленях.

Лежу, обнимая Лаки, и осматриваю комнату на предмет изменений, но всё здесь в точности, как и было до выпускного, только теперь моё лёгкое шифоновое платье висит не в шкафу на передней вешалке, а сложено на спинке стула у будуарного столика. На мне надета моя любимая пижама с ушками кролика на капюшоне и большой морковью, торчащей из нагрудного подобного сумки кенгуру кармана. Раз я ничего больше не помню, кроме ужасного маминого крика, значит, мне довольно сильно досталось, но даже несмотря на всё это, я переодета и благополучно лежу в своей удобной постели. Мама всегда была мягкотелой. Конечно, в сравнении с другими она тот ещё монстр, но вот в отношении меня она явно испытывает небывалую слабость. Ах, мама, моя милая мама!

– Гляжу, ты проснулась! – тяжёлый мамин голос вырывает меня из раздумий.

– Как видишь! – произношу я слишком нагло и самоуверенно, давая ей чётко понять, что чёрта с два я признаю себя виноватой.

– Наоми, прекрати! Ты хоть раз можешь мне не перечить! – закричала мама, что в принципе было для меня неожиданно, так как прежде она всегда была со мной более сдержанна.

– Мама прости, просто я защищаюсь, – произнесла я уверенно, не испытывая абсолютно никакой вины за собою.

– Защищаешься? Наоми, детка, что ты несёшь? От кого ты сейчас защищаешься? Тебе никто и никогда не то, что не угрожал, а даже и не пытался этого сделать, – мамин голос постепенно переходил на шёпот. Она села ко мне на кровать, склонив голову и зажав её крепко руками. – За что ты убила эту юную девушку?

– С чего ты взяла, что это была я? – я всё ещё пыталась отнекиваться.

– Прекрати, последний раз говорю! – Я закрыла уши руками, потому что крик был просто невыносим.

– Ей явно по ошибке вручили принадлежащую мне корону королевы выпускного бала, – произнесла я быстро, нисколько не сомневаясь в своей правоте.

– Ты заставила её сердце остановиться из-за какой-то короны? – мама от ужаса вцепилась когтями в свои бледные землисто-зелёные щёки так сильно, что алая кровь потекла по её длинным рукам, скапывая с локтей мне прямо на одеяло.

– Корона моя! Ей она ни к чему! – огрызнулась я ещё раз.

– Наоми, ты даже не называешь эту девушку по имени. Неужели тебе настолько она безразлична? Ты же вместе с ней проучилась больше десяти лет.

– Мама, это же человек! Всего лишь простой, обычный, заурядный человек! Что ты так кипятишься по этому поводу, я до сих пор понять не могу! – Я отбросила Лаки на пол и резко встала с кровати. – Ты чересчур переживаешь по этому поводу. Ну, одним человеком больше, одним меньше – какая нам разница!

– Дочь, не всё в жизни так просто. Если ты будешь убивать не тогда, когда нужно, а когда ты сама захотела, то нарушится первозданный порядок и постепенно наступит хаос как на земле человеческой, так и в твоей, ещё надеюсь, не совсем безнадёжной душе. Не превращай сама себя в монстра, у тебя и так не было выбора, поскольку ты им и родилась. Не наполняй оболочку ещё и демоническим содержанием. Поверь, это сделать легко, трудно будет избавиться от этого после.

– А кто тебе сказал, что я захочу избавляться от этого? Мне нравится быть собой! Я не хочу изменяться! – я остановилась напротив мамы, увидев в её глазах нестерпимую боль, и мне впервые от себя стало тошно.

– Наоми, мы все здесь не зря, у всех у нас в этом мире определённая миссия: ты и я живём согласно закону, а люди приходят в этот мир, чтобы исполнить отведённую им свыше роль, которую, конечно, не всегда исполняют, но в этом как раз и изюминка. Пойми, наши жизни однообразны и от этого слишком скучны. Вечное скитание когда-нибудь и у тебя вызовет тошноту, если его не разбавлять красками человеческой жизни: наблюдать, направлять, управлять, а где-то и нагло вмешаться, но не убивать просто из прихоти. В том, что ты сделала, просто нет смысла. Я надеюсь, ты когда-нибудь это поймёшь! – Мама с надеждой смотрела в мои нефритовые глаза, пытаясь найти хотя бы капельку понимания, но в них был лишь гнев и неуправляемая жестокость.

– Человеческая жизнь пуста. Ничего нет в ней такого уж и особенного, как ты тут поёшь. Они все для меня как одно большое пустое место. Однородная безликая масса! Как можно в ней кого-то узреть или выделить? – я абсолютно не понимала свою Мать, я не понимала, как она может восхищаться жизнью людской, не водружая на пьедестал свою собственную.

– Хватит, Наоми, довольно! Я не хочу больше слышать от тебя ничего такого, о чём мы только что с тобой говорили. Ты наказана – будешь сидеть в своей комнате, пока я не пожалею об этом! – Мама встала с кровати, судорожно расправляя свои огромные перепончатые крылья, и, подойдя к распахнутому настежь окну, добавила более мягким учительским голосом, от которого мне стало просто не по себе. – Я бы хотела, чтобы когда-нибудь и ты узнала всю радость и горесть человеческих жизней, испытав на себе эту тонкую грань. Тогда, возможно, ты поймёшь то, о чём я тебе говорила или, по крайней мере, останешься верна своим тёмным желаниям, ну, а пока тебе придётся посидеть взаперти. Это для твоей и для моей пользы! – Мама вылетела из окна, не удосужившись даже выслушать мою ответную реплику.

Я подбежала к окну с желанием выкрикнуть моё мнение хотя бы ей вслед, но смогла лишь истерически захлопнуть распахнутую настежь фрамугу. Как же я ошибалась, считая маму слабохарактерной. Теперь её тёмная кровь стала и для меня слишком густа. Я ударила кулаком по стене, признавая в своей душе первый в отношении мамы проигрыш, и от нависшей надо мной безысходности вернулась обратно в кровать, зарывшись лицом в перьевые подушки.

Пролежав так весь день, не отвлекаясь даже на дневной приём пищи, я пыталась найти нужный мне выход. Не могу же я вечно плясать под мамину дудку.

Сиреневый буйный закат сочными красками наполнил всю мою комнату, обмакивая стены сначала в золотистые, красно-оранжевые, а затем на исходе дня и в фиолетовые оттенки палитры господина летнего вечера, напоминая мне своими быстро сменяющимися образами детскую игрушку под названием калейдоскоп. Как только все цвета были иссушены, комнату плавно обволокла сумрачная тьма, погружая меня и всю обстановку в ночную безмятежность.

Лёжа уткнувшись лицом в подушку, не особо замечаешь бег времени и смену цветовых играющих красок, поэтому абсолютно неизвестно было о том, сколько бы ещё я так смогла пролежать, если бы не специфический стук в окно моей спальни, который вырвал меня из кроватного плена.

– Дядя Эрик – это ты? – прошептала я уверенно, зная, что лишь ему это сделать по силам, так как дядя Майкл летать не умеет, а мама и папа это делать не будут.

Но ответом мне было лишь немое молчание. Я уж было хотела опять уткнуться в подушку, как стук повторился.

– Это уже не смешно! – произнесла я, устремившись к окну.

Моя единственная связь с этим миром была завешана тонкой полупрозрачной органзой, которую я легко передёрнула в одну из сторон лишь с одной только целью: как можно лучше рассмотреть лицо моего шутника. Я до последней секунды была уверена в том, что это был не кто иной, как мой дядя Эрик. Но, распахнув штору, я никого не увидела.

– Что за дурацкие шуточки? Если кто-то тут ещё не заметил, то у меня сейчас не особо игривое настроение, так что, мои дорогие родственники, я прошу вас прекратить это делать. – Договорив, я хотела вернуться в кровать, как случайно заметила лёгкое движение под окном.

Подойдя к окну ближе, я нагнулась к стеклу, чтобы лучше рассмотреть источник движения. Неожиданно снизу показалась чья-то незнакомая мне голова. Я отпрыгнула от окна машинально, а фигура с той стороны от стекла продолжала подниматься всё выше, пока не показалась мне в полный рост.

Это был парень! Точнее то, что смотрело на меня сквозь стекло, визуально напоминало мне парня, но в этом я была не слишком уверена. Короткая молодёжная стрижка, светлая футболка и джинсы, а также синяя рубаха, надетая поверх футболки, сложили в моей голове образ привычного для меня тинэйджера. И абсолютно ничего бы не насторожило меня, если бы не волосы, как сосульки, свисающие с головы, потёртая грязная и местами даже порванная одежда, слегка посиневшая кожа и мутные пожелтевшие злые глаза, которые моментально вызвали у меня отвращение и страх, что мне было вовсе не свойственно. Я смотрела на него, не отвлекаясь и не моргая, как вдруг он резко ударил по стеклу своей синей ладонью. Слегка вздрогнув, я по-прежнему не отрывала от него своих пристальных глаз. Неожиданно он прижался своим лбом к стеклу так сильно, что лицо его искривилось, но шок я испытала отнюдь не от этого. Внезапно его голова стала проникать сквозь стеклянное полотно, не нарушая его целостности. От испуга я попыталась бежать, но мои ноги стали как ватные. Кричать я тоже была не в силах. Без движения и без голоса я стояла перед окном по стойке смирно, наблюдая, как незнакомец без труда проникал в мою спальню. Наконец-то сделав это, он остановился напротив меня и вытянул свою руку, пытаясь дотронуться до моего испуганного лица, которое было так же, как и всё тело, парализовано. Погладив меня по щеке, он прошёл вглубь комнаты и уселся на мою расправленную кровать, и только после этого я смогла говорить и двигаться медленно.

– Кто ты такой? – мямлила я, испытывая ужасный страх, хотя визуально я видела монстров и пострашнее, но что-то было в его образе такое зловещее, что и заставляло меня реагировать подобнейшим образом.

– Называй меня Лорд. Я пришёл, чтобы исполнить желание твоей Матери, хотя она сама и не просила меня сделать это, но в этом-то и заключается вся моя работа. – Он водил своими грязными ручонками по моим шёлковым кремовым простыням, чем вызывал во мне раздражение, перетекающее в невыносимую злость.

– Мама убьёт тебя, если узнает! – смело выпалила я незнакомцу в ответ, точно зная, что Лилиан это вряд ли понравится.

– Вот именно: если узнает. Для тебя пройдёт куча времени, а для неё это будут секунды, а с условием того, что вы накануне поссорились, то она не скоро тебя и спохватится. – Парень облокотился на кровать, опёршись своими испачканными где-то локтями. – Я помогу тебе лучше узнать себя, ну, или уничтожу бесследно. Слова, высказанные твоей Матерью, обладают невероятной силой, поэтому я так быстро и нашёл тебя.

– Какое желание, какие слова? – суетливо вторила я, а потом совершила огромную для своей персоны ошибку, прокричав призывы о помощи, – Мама, папа, дядюшки, помогите! – Но вместо голоса лишь тишина вальяжно разгулялась по комнате.

– Да ты, Наоми, у нас ещё и проблемная! – пронзительно крикнул Лорд, резко вставая с кровати. – Придётся быстрее перенестись в эпицентр кучных событий, но это даже и к лучшему! – Он улыбнулся, чем вверг меня в шок, обнажая свои подгнившие искривлённые зубы. – Быстрее начнём – быстрее закончим!

Он хлопнул в ладоши, и мы оказались посередине огромной тускло освещённой комнаты, в которой абсолютно не было окон, только двери, и их было тринадцать! Огромные дубовые тёмные двери отягощали большую по размерам комнату, уменьшая её в разы.

– Это тринадцать чужих человеческих судеб, сквозь которые ты пройдёшь, чтобы познать тонкую грань между радостью и горечью, как того хочет твоя Матушка, или пройдёшь, чтобы выжить и вернуться назад, как того хочу я, если ты, конечно, не вляпаешься ни в какую историю. В противном случае, ты будешь вечно скитаться по просторам любимого мною Ада, и никто тебе не поможет, потому что это испытание придумано вечным Князем, и отменяться никогда и никем не может. – Я отчётливо понимала, что он бросает мне вызов, а вызовы я всегда принимала с гордо поднятой головой и здесь я не хотела делать никаких исключений.

– Хорошо, как скажешь! Огласи мне все твои правила и можем, в принципе, приступать! – сухо ответила я, явно недооценивая всю ситуацию. Каким же ребёнком на тот момент ещё я была, но тринадцать историй быстро состарят меня, превращая мою детскую душу в маленькую, ослабшую от горя, старушку.

– Правило лишь одно: проживаешь каждую историю, не прибегая к собственной силе и не нарушая естественный ход происходящих вокруг тебя событий! – Лорд наклонил голову направо и слегка пожал своими плечами, словно говоря, что это несложно и, в общем-то, у тебя нет особого выбора.

– И всё! Тогда незачем медлить, давай приступать! – выпалила я без остановки.

Чрезмерно уверенная в себе и в собственных силах я позабыла о том самом главном, что зачастую или, лучше сказать всегда, именно моя Мама помогала мне в исполнении всех моих порывов и желаний, спасая меня от возникающей пропасти. Она как волшебная палочка спасала меня от всех моих бед, укрывая под своим материнским крылом. Жаль, что понимание этого придёт ко мне слишком поздно, и я успею наломать дров, да не пару полешек, а целую небольшую поленницу, и то благодаря тому, что дверей будет всего-то тринадцать. Но пока что к первой своей двери я подошла, на удивление даже самого Лорда, слишком самоуверенно, чем вызвала его бурную реакцию и восторг, но тратить своё внимание на подобные проявления чувств в тот момент я ещё не хотела. Девчонка – что с меня взять!

Глава 2

Дверь первая – «Секунда»

Я – тихой нежности комок,

Я – радость тем, кто так берёг,

Но часто я встречаю тех,

В ком пробуждаю злости смех.

Наоми Томпсон-Саммерс

Огромные дубовые тёмно-вишнёвые двери выстроились в ряд слева направо. На первый, ещё неискушённый выбором, взгляд все они были одинаковы, но в каждой двери таилась своя уникальная изюминка, отличающая каждую от последующей. Лишь подойдя ближе к первой двери, я заметила, что огромное безоконное пространство было округлым, а двери располагались на полуокружности, начинаясь и заканчиваясь точкой диаметра. В центре комнаты лежал небольшой по размерам бежевый коврик с чрезмерно пушистым ворсом, который был длиннее обычного. Интересно, зачем подобному помещению такая вот роскошь?

Первая дверь была больше, чем все остальные, а её латунная ручка в виде сердца, треснутого пополам, чуть-чуть меня озадачила, но не остановила. Я прислонилась к двери правой щекой, пытаясь услышать хоть какие-нибудь звуки с той стороны, но лишь тишина была мне попутчицей.

– Ты как-то замедлилась. Неужели в душу к крошке Наоми смогла залезть неуверенность? – Лорд точно знал о том, куда следует надавить, чтобы как можно быстрее получить от меня всё желаемое.

– Не дождёшься, – прошептала я и дёрнула за латунную ручку, распахивая дверь настежь.

Всё междверное пространство было заполнено чёрно-белой рябью, подобной той, какая бывает на телевизионном канале, если отсутствует передача сигнала. Я набрала побольше воздуха в лёгкие и шагнула в монохромную неизвестность. И тут началось такое, к чему я уж точно была не готова.

Сквозь огромный дверной проём прошла лишь душа, а тело бесформенной массой рухнуло в комнате. Лорд взмахом своей несвежего вида руки перенёс его на пушистый палас, а сам сел рядышком медитировать, в ожидании нескорого воссоединения души с моим полностью незащищённым телом.

Делать нечего: так, как вошла, я отсюда не выйду – значит, буду осматриваться в поисках нужного выхода. И я, отвернувшись от двери, пошагала вглубь незнакомого мне пространства с ничтожной надеждой на скорое возвращение.

Пространство вокруг меня было красным и обильно увлажнённым какой-то вязкой по консистенции жидкостью. Брезгливо не касаясь стен, я прошла в помещение треугольной формы, в котором было, не считая моего входа, ещё два других выхода, располагающиеся в каждом углу этой странной геометрической фигуры. Неожиданно из одного дверного проёма в комнату выкатилось жёлтое пятнышко, и моментально к нему навстречу, но уже с противоположной двери, выскочили множество взбалмошных и непоседливых белых хвостиков, суетливо стремившихся к странному солнцу. Когда же один из них всё-таки достиг «желтопузика», окружение замерло, и яркая вспышка ослепила меня, затягивая в самый центр событий. И я, слившись с теми двумя воедино, положила начало непостижимому для моего разума чуду под названием «Новая жизнь». Я стала душой ребёнка, который только-только зародился в животе у своей мамы. Конечно, я тоже была ребёнком и развивалась аналогично, только сейчас я нахожусь в сознании и здравом уме, способная видеть и чувствовать всё наяву. У меня даже мыслей раньше не возникало в своей голове насчёт того, что может чувствовать ещё не рождённое кем-то дитя. А как оказалось, оно чувствует и чувствует слишком много.

Первоначальные ощущения вполне даже приемлемы. Мне тепло, комфортно и сытно. Хотя я пока и представляю собой головастика, но я полностью счастлива. Я защищена, укрыта и спрятана. Пока я тайный агент в здании этой организации под названием «Мама», но, несмотря на это, я всё-таки счастлива. У меня формируются нервная система и сердце, от стука которого я повиливаю своим хвостиком, потому что ничего другого у меня пока нет.

Довольно быстро у меня начинают формироваться ручки и ножки. О, видели бы вы мои крохотные пальчики! Меня просто переполняют чувства восторга и эйфории. Моя новая мама будет вне себя от радости, когда увидит меня. Какое же я всё-таки чудо!

Мысли о новой маме навеяли в моей голове чуждые мне прежде тяжёлые думы о родной своей Маме. Мой последний разговор с ней не был милой беседой матери с дочерью. Я всегда перечила ей, словно пытаясь показать свой колючий характер или значимость монстра, сидящего где-то внутри. Но для чего и зачем? Мама и без меня знала всё о монстрах тем более таких нелепых, как я. Всю свою жизнь она боролась со мной, не давая своему монстру выбраться из позволительной зоны. Какая же я всё-таки непутёвая дочь! Когда вернусь обратно, то непременно попрошу у Мамы прощения и постараюсь её больше не огорчать.

Невольно, полёживая в чужом животе, вспоминаю Мамины рассказы о том, как я появилась на свет. Теперь я с замиранием сердца прокручиваю каждое словечко, сказанное моей Мамой. Помню, как Мама говорила, что не поверила тому факту, что оказалась беременной. Но ужасающе растущий аппетит и не по дням увеличивающийся живот быстро констатировал всем её необычное положение. Дядя Эрик говорил, что им нелегко пришлось потакать капризам Мамы, находясь почти в обморочном состоянии, потому что я высасывала почти все соки из неё, практически ничего не оставляя для них. Но все они были просто без ума от радости, когда я в ночь на двадцать девятое февраля наконец-то появилась на свет. Потное мамино землисто-зелёное тело контрастировало с блестящими от радости шоколадного цвета глазами, когда над нашей усадьбой раздался мой бешеный детский вопль.

Надеюсь, моя новая мама будет такой же счастливой, когда услышит меня. О нет, я уверена в этом!

Прошло несколько месяцев. У меня начали формироваться внутренние органы и странная штука, похожая на пузырь, при помощи которой я подключилась напрямую к маминому телу. Теперь моя мама будет ещё ближе ко мне, ну, или я к ней, что в принципе одно и то же. Но, когда весь процесс был практически завершён, я неожиданно начинаю испытывать вовсе не те ощущения, какие себе намечтала. Странный привкус в крови моментально вызвал во мне отвращение. Мне потребовалось совсем немного времени на то, чтобы понять из-за чего весь сыр-бор. Это никотин и алкоголь, и даже не какое-нибудь элитное, в сущности, такое же вредное, а обычное дешёвое пойло. Вот тебе и безграничное счастье!

Который месяц уже подряд в крови моей мамы преобладают подобные вещества и ароматы. Я, на удивление, ещё развиваюсь, хотя немного и отстаю по развитию, но в принципе ещё довольно здорова, только теперь я не представляю себе уже жизни без этих зловонных примесей.

Недавно моя однообразная жизнь в животе у этой мамы, если её вообще можно так ещё называть, приобрела совсем новый оттенок. День начался, как и прежде, с внушительной дозы алкоголя и сигарет, только к вечеру появились ужасные шумные звуки, которые с недавних пор я начала распознавать более или менее отчётливо. Впервые, услышав голос моей мамы, я не на шутку испугалась. Шумящие и хрипящие согласные и постоянный кашель кого угодно, наверно, выбьют из колеи. Но потом я привыкла и даже полюбила этот специфический голосок, ведь источником этого звука был не кто иной, как моя мама, которую я продолжаю любить, несмотря ни на что!

Сегодня её хриплый голосок был слишком напряжён и прерывист. Она нервничала, а её нестабильное состояние моментально передавалось и мне. Мама была не одна, она с кем-то оживлённо беседовала. Я пожала плечами, удивляясь тому, что она до сих пор ещё не говорила со мной, а я бы хотела знать, что она ко мне чувствует.

Довольно милая на первый взгляд беседа вскоре сменилась буйными выкриками. Кричали все: и женщины, и мужчины!

– Это твой ребёнок! Пускай я пью не меньше твоего, но при этом всегда помню о том, с кем и когда я переспала. Я на все сто процентов уверена в том, что это именно твой ребёнок! – из сумбура пьяных кричащих голосов я еле-еле разобрала мамин голос.

Я почему-то обрадовалась, осознавая, что мама в данный момент обращалась к отцу, который находится рядом. Может быть, теперь моя мама будет лучше питаться и меньше пить. Надеюсь, папа её образумит, и у нас будет настоящая, крепкая и любящая семья.

– Знаешь, если это и правда мой выродок, то я сейчас быстро исправлю своё положение, – произнёс папа, и я на мгновение подумала, что сейчас он разгонит толпу и уложить маму немедленно спать, но отчётливый удар по животу, остановил ход моих мыслей.

Я не успела увернуться, но пузырь, в котором я обитала, уменьшил силу удара. Во второй раз я была начеку и перемещалась по пузырю, как опытный боксёр на ринге. Я уже перестала считать многочисленные удары отца и просто молилась о том, чтобы он когда-нибудь прекратил это издевательство надо мной и моей мамочкой. Когда я в очередной раз уклонялась, я заметила, что мой пузырь начал отслаиваться от мамы и потекла кровь. Я почувствовала, что мама упала, сжимая живот. Она кричала, а я своими ручонками изнутри пыталась приклеить пузырь обратно на место. Какой же ужас я испытала! Ведь я ещё маленькая, мне рано рождаться. Хорошо, что служба спасения приехала, на удивление, быстро, и врачам удалось остановить отделение пузыря.

Несмотря на весь этот хаос, произошедший со мной, я была рада тому, что мама уже две недели как трезвая. Мы нормально питаемся и хорошо спим. Ещё чуть-чуть и я появлюсь на этот свет, чтобы сделать жизнь моей мамы более радостной и наполненной, наполненной счастьем, а самое главное, смыслом, и всё у нас с ней будет хорошо – я в этом уверена!

Я немного огорчилась, когда нас выписали. Думая всерьёз, что мы пролежим в больнице до родов, я была слишком обескуражена, когда вернулась с мамой домой. Ещё больше я была удивлена тому, что моя мама совсем не пила никого спиртного. Наверное, она образумилась и теперь всерьёз готовится к моему появлению. Ох, мамочка, я так за нас рада!

Наконец-то пришёл назначенный радостный час, и мой пузырь, в котором я жила так долго, лопнул, выпуская окружающую меня липкую слегка зеленоватую жидкость. Я почувствовала, как мама, схватившись за свой живот, куда-то побежала. Наверно, торопится в родильное отделение, чтобы увидеть свою милую доченьку. Мамочка, я тоже вся трепещу в ожидании нашей встречи с тобой, предвкушая момент, когда первый раз в своей жизни я испробую на себе твои прикосновения и объятия.

– Тише, мама, не спеши. Я подожду! – подумала я, сама сгорая от нетерпения увидеть её лицо и загадочный мир.

Мама остановилась. Наверное, она уже находится в палате роддома, только голосов никаких я больше не слышу. Может, это из-за прохудившегося моего пузыря. Ну да ладно, я иду к тебе мама. Ещё немного и мы будем с тобою вместе.

Я со своей неуёмной силой жизни начала выбираться наружу. Я слышала, как от боли кричит моя мама.

– Потерпи, моя мамочка! Я уже скоро. Скоро боли не будет, будет лишь безграничное счастье! – шептала я себе и ей в надежде, что она меня всё-таки слышит.

Наконец-то я увидела свет, яркий солнечный свет и голубое безоблачное небо. Но почему? Наверно, мама не смогла добежать до больницы, и ей пришлось рожать где-то в дороге. Хорошо, что я постаралась и выбралась из животика так быстро, насколько это было возможным.

Вскоре я упала своей мокрой чересчур ещё нежной спинкой на сухую, пыльную и измятую маминым телом траву. Она была мягкая, но холодная. Я закричала в ожидании того, что так мама скорее возьмёт меня в свои руки и прижмёт к сердцу, заключая в крепкие надёжные материнские объятия, подарив при этом первый поцелуй в лобик.

Неожиданно появившееся передо мной лицо матери вызвало во мне бурю эмоций: от первоначального страха до дикой радости. Мама же смотрела на меня без эмоций: ни улыбки, ни слёз – абсолютно ничего выражало и не нагружало её слишком запитое, но такое родное мне лицо. Я замолчала, не зная, как передать ей свою недетскую уверенность в завтрашнем дне, но мама опередила меня, произнося короткое, но такое ёмкое слово «прости», и, занеся руку над головой, ударила меня по голове, лежащим неподалёку небольшим неотёсанным камнем. Кровь брызнула из детского неокрепшего черепа, попадая ей на безобразное от пьянки лицо, которое было прекрасно по сравнению с её почерневшей мёртвой душой.

– Мама, мама, мамочка, что же ты наделала? Я ведь так любила тебя, ни секунды не сомневаясь в том, что мы бы смогли найти любой выход из ситуации, какой бы сложной она ни была, но ты предала меня, ты бросила моё бездыханное тело умирать под кустом. Как же ты смогла, как ты посмела сотворить со мной такое? – произнесла я, вот-вот покидая своё новое тело.

Я почему-то так любила эту горе-мать, но не любила свою идеальную Маму, которая всегда спасала и оберегала меня. Она ночами сидела у моей детской кроватки, отгоняя мои самые страшные кошмары, свойственные каждому этапу моей нарастающей силы. Теперь я уверена в том, что она без всяких на то сомнений была мне Мамой, моей настоящей Матерью, которую, к сожалению, я не ценила. И я на последнем издыхании, видя, как псевдо-мама идёт по просёлочной дороге, удаляясь от моего уже мёртвого тельца, заставляю её сердце остановиться, и она падает замертво, а я с улыбкой в душе покидаю этот чёртов мир первой уготованной мне двери.

Я очнулась посередине округлой комнаты на пушистом маленьком коврике. Вся скрюченная от боли и внутренних терзаний, которые я недавно прожила, пропуская через собственную душу. Мне было так больно, как я даже вообразить не могла бы в своём самом страшном кошмаре. Боль физическая после телепортации сквозь странную дверь и жестокого обращения моей матери была ничем по сравнению с душевной болью, полученной от удара по голове от женщины, которую я любила большего всего на свете, даже больше, чем свою настоящую Маму. После осознания этого факта боль становилась ещё сильнее, словно выковыривая из меня гниль, которой, оказывается, я была набита сполна. Мягкий пушистый кремовый коврик был буквально залит кровью, которая сочилась буквально отовсюду: из разбитого камнем виска, изо рта, из глаз и из кончиков пальцев. Неожиданно я почувствовала хлопок по спине и чьё-то странное на ощупь поглаживание. Я вздрогнула и резко открыла свои опухшие от кровавых потоков глаза.

– Я смотрю, тяжело тебе дался опыт первой загадочной двери, – прошептал Лорд, слегка облизывая свою верхнюю губу и нежно поглаживая меня по спине.

– Знаешь, бывало и лучше! – дёрнула лопаткой я, сбрасывая его холодную липкую руку, а потом добавила, – просто, наверное, не мой день!

– Вот как! – произнёс Лорд, облизывая свою одёрнутую руку в местах, где его пальцы были испачканы моей пылающей кровью. – Какой аромат, невозможно даже оторваться!

От отвращения я резво встаю, но еле-еле держусь на ногах. Слабость и озноб парализуют моё окровавленное тело, дышать тяжело, а передвигаться тем более, но я, собрав все свои силы в кулак, двигаюсь, кое-как перебирая ногами к двери номер два.

– Давай продолжим! Хочу поскорее вернуться домой, – сказала я, не поднимая своих стыдливых нефритовых глаз. – Впервые за всю свою жизнь я хочу извиниться и обнять свою Мамочку!

– Это похвально! Мне нравится то, что уже из такого ничтожного опыта ты начала извлекать самое главное, хотя и нарушила многое, но об этом поговорим позже, когда кончатся все твои испытания.

– Тогда не будем медлить, а начнём новую битву! – с внутренней постоянно растущей гордостью за себя выпалила в ответ ему я.

– Непременно начнём, моя дорогая, только нанесём на тебя следы твоего первого путешествия, – произнёс Лорд слова, которые никак не отразились в моём сознании, пока не стали выпячиваться наружу, констатируя своё появление.

Не успев даже дойти до второй дубовой двери, я падаю на колени, испытывая острую боль. В том самом месте на моей голове, куда псевдо-мать нанесла удар камнем младенцу, вырос огромный десятисантиметровый костный шип с отвратительными наростами у основания. Кисти рук и ступни обоих ног покрылись чешуёй болотного цвета, которая отвратительно пахла и нескончаемо мокла так, что слизь от неё каплями падала на шлифованный глянцевый пол. Я попыталась содрать несколько чешуек с руки, но на их месте моментально образовывались несуразной формы костные небольшие наросты, чем делали ещё более неприглядным мой теперешний облик.

– Что за чёрт? Что ты со мной сотворил, – закричала я, очухавшись от нестерпимой по уровню боли.

– Всё то, что ты сама с собой сделала, Наоми. – Лорд покачал головой. – Это лишь плата за содеянное и не более. Никакой самодеятельности и энтузиазма с моей стороны!

– Мой внешний вид теперь выглядит более чем ужасно! – не сбавляя крик, выпаливала я фразу за фразой, – исправь это, я не такая!

– Разве? – Лорд прислонился спиной ко второй двери. – А по-моему, это именно ты! Зло решило вылезти наружу! Ты очищаешь душу, выпуская, прямо скажем, освобождая своё зло, которое занимает любое подвластное ему место, в данном случае, оно отыгрывается на твоём внешнем облике. И это ужасно, но поспорить или изменить всё равно ничего не могу, так что прими это просто как данность!

– Данность? – от ужаса я закрыла свой рот руками, боясь ещё что-то ему высказать. Хотя в душе я с ним соглашалась. Зло, спящее у меня внутри, было огромно. Теперь я знаю, с чем так усердно боролась моя Мать. Теперь-то я ей не завидую, хотя поначалу я мечтала о подобной уготованной мне судьбе. Прости, Мама, я была совсем не права. Но гордость и несломленный внутренний дух не дают мне возможности выказать Лорду всю бурю, разыгравшуюся на просторах моей потемневшей души, поэтому я, лишь сглотнув от напряжения, произношу все слова слишком отрывисто, в общем, делаю так, как только могу. – Надеюсь, после окончания моего псевдо-турне всё это исчезнет, – я дотронулась до ужасного шипа на виске и нервно сглотнула. – Может, отойдёшь от двери, чтобы я продолжила вновь испытывать уготованные мне кем-то мучения!

Глава 3

Дверь вторая – «Точный удар»

Судьбой я шансом награждён,

Дарами жизни так пленён,

Но вмиг меняется мой бриз,

Как ветром насланный каприз.

Наоми Томпсон-Саммерс

На вид дверь под номером два такая же огромная и выполнена аналогично первой из тёмного дерева. Единственное, что их и отличало, так это латунная ручка, которая во втором случае была представлена боксёрскими перчатками, свисающими с одинокого крючка одёжной вешалки. Я кое-как, превозмогая сильнейшую боль по всему телу, подошла к этой деревянной грани, отделяющей меня от грядущих и без сомнения мучительных испытаний, но, закрыв глаза и наслаждаясь глубоким очистительным вдохом, всё-таки дотронулась до холодного блестящего позолотой металла.

– Ну, будь, что будет! – произнесла я и повернула ручку.

Дверь распахнулась, а я без капли малейшего сопротивления погрузилась в мутные воды второго затяжного плавания. На этот раз пространство было не таким агрессивным, как в первом случае, и напоминало скорее мягкую грязную вату, поэтому я достаточно быстро прошла сквозь неё, очутившись в новом непредсказуемом мире.

Внезапно открываю глаза, которые, если честно, с трудом поддаются на мои мышечные позывы, и сразу натыкаюсь на купольный потолок и десятки светильников, затем опускаю свой взгляд чуть ниже, и моему взору открываются цветные канаты ограждения ринга, определяя моё нынешнее местоположение. Мужчина в полосатой рубашке лежит рядом и бьёт ладонью о пол ринга, что-то отсчитывая.

– Один, два, – произносит он звонким командным тоном.

Я резко вскакиваю на ноги и, не успев даже себя обсмотреть, свожу автоматически вместе свои одетые в красные кожаные перчатки мускулистые руки.

– Со мной всё в порядке, в порядке! – кричу я.

– Бокс, – коротко, но слишком ёмко произносит судья.

Мы сходимся на ближней дистанции, голова слегка кружится, но по-прежнему ясная. С каждой секундой силы в руках становится всё больше и больше. Мой противник в хорошей физической форме, судя по удару, которым он недавно меня наградил. Хотя, в общем-то, по его разбитой физиономии об этом не скажешь. Наверное, парень пропустил ударчик, когда моя душа вселилась в его спортивное тело. Подпускаю его ещё ближе к себе, пусть думает, что мои силы на грани, и с лёгкостью наношу хук с ближней руки. Кулак моментально достигает уголка челюсти противника, и он без каких-либо шансов падает в нокаут, лишаясь первичных признаков жизни. Судья моментально останавливает бой, а я торжествующе поднимаю руки вверх, празднуя свою первую победу. А парень, в которого я неожиданно для себя переместилась, кажется, очень и очень неплох в боксе, судя по силе искусно выполненного нокаутирующего левого хука. Толпа болельщиков воет от радости, а я, заряженная их энергией, ликую изнутри, и мне определённо нравятся эти совершенно новые для меня ощущения.

После боя разглядываю свой новенький пояс и слегка подбитый противником фейс. А я, оказывается, вполне ничего. Судя по внешнему виду, мне не больше двадцати пяти лет и я симпатичный блондин, если так можно выразиться, глядя на мой слегка искривлённый нос и опухшую скулу.

Я не слишком-то быстро покидаю комнату, погружаясь в кишащее болото фанатов. Они меня не особо радуют, когда вторгаются в моё личное пространство, обнимая и поздравляя меня. Но один крик, отчётливо звучащий для меня из толпы, мне особенно приятен.

– Стив! Ты, как всегда, просто великолепен! Нисколько не сомневалась в твоей очередной и, надеюсь, не последней победе! – произносит девушка перед стремительным поцелуем.

– Сегодня, малыш, я и тебя нокаутирую в своей тёплой постели, – выпаливаю я, впиваясь рукой в её слишком холёную попку.

– Только не делай это так же быстро, как в своём чемпионском бою, – со смехом произнесла девушка и, слегка отстранившись, взяла меня за руку.

Прежде, чем покинуть здание победной для меня арены, мы толпимся в рядах спонсоров и организаторов и наконец, спустя какую-то пару часов, вместе с подружкой выходим на прохладный ночной проспект, ослепляемые лучами неоновой уличной рекламы.

– Воздух, наконец-то свежий прохладный воздух и тишина! – с наслаждением произношу я. – Ты не будешь против того, что мы пройдёмся до дому пешком, а водитель пригонит машину?

– Как пожелаешь, сегодня я не смею тебе перечить ни в чём, – сладко щебечет моя пассия, нежно целуя меня в правую щёку.

– Сегодня ты будешь покладистая, моя маленькая тигрица? – приобняв свою девушку за талию, отвечаю ей моментально.

– Да, – смеётся она, – сегодня ты это, как никогда, заслужил!

Прогуливаясь вдоль ночной набережной, которая сейчас была слишком погружена в темноту и овеяна мягким прибрежным успокаивающим воздухом, волей-неволей задумываешься о том, что всего каких-то пару часов назад эта улица была такой многолюдной, что невозможно было даже протолкнуться. Торговцы, туристы, уличные музыканты и актёры кишели среди многообразных по форме и содержанию ларьков и киосков, мило соседствующих со сдержанного вида небоскрёбами, в которых господствует холодный металл и стекло. Простота и сдержанность, участливость и отрешённость – всё переплелось в воздухе каменной мостовой лучшей на всём северо-западе набережной.

Неожиданно вспыхнувшее в голове и душе чувство заставляет меня пойти на вовсе несвойственный моей натуре поступок, с утра о котором я даже и думать не мог. Хотя это и неудивительно, ведь с утра все мои мысли были заняты боксом, настраивая меня на победу.

– Милая Энджи! – произношу я, запрыгнув на бетонные перила мостовой, слегка касаясь округлых светильников, установленных на расстоянии десяти метров друг от друга и озаряющих набережную нежно голубым светом. – Мы вместе с тобой уже почти год, я с тобой счастлив и умиротворён, ты понимаешь меня, как никто другой, поэтому, принимая на себя всю ответственность и взвесив все за и против, с лёгкостью на сердце и радостной негой в душе прошу тебя стать моей женой. Обещать простоты в отношениях я в принципе не могу, но любить тебя я клянусь вечно!

– О, Стив! – по щеке Энджи прокатилась огромная одинокая слезинка, а улыбка слегка коснулась её припухшего от ботокса рта, который чуть-чуть приоткрывшись, выпустил короткое «да».

Я спрыгиваю к ней, закрепляя наши слова уверенным, но чувственным поцелуем. На душе становится ещё легче и спокойнее, словно будущее стало для меня понятно и читаемо, и ничто уже не сможет меня сбить с ног, свалив на грязную неплодородную почву.

Остаток пути мы проходим в обнимку, но в полном молчании, словно все вопросы заданы, а ответы на них в одночасье получены. Тишина и тёплый ветерок, дующий с моря, обволакивал наши тела, погружая в очищающую безмятежность. Нежные и застенчивые блики луны играли в салки с золотистыми волосами Энджи, мягко подсвечивая их. И даже наши дыхания были синхронизированы друг с другом и ветерком, дышащим прохладой и мнимой свободой.

Подойдя к одному из царапающих небо домов, в котором я стал жить после первой своей значимой победы, мы увидели небольшое скопление прессы. Никаких заявлений я делать сейчас не собирался просто потому, что не хотел разрушать созданную мною же слишком красивую, подобную сказке, хрустальную идиллию.

– Энджи, давай зайдём в дом с тыльной стороны через гараж и поднимемся спокойно на лифте? – как бы спрашивая, произнёс я, до конца не пребывая в полной уверенности, что она поддержит эту идею.

– Ты прав! – спокойно и уверенно произнесла Энджи, – сегодня я не хочу делиться своим счастьем ни с кем!

Мы огибаем стеклянно-металлический небоскрёб и проникаем внутрь, одиноко спускаясь в гараж. Многочисленные камеры и несколько охранников у самого входа подчёркивают статусность здания и феномен персон, проживающих здесь. Я киваю головой, здороваясь с ними в немом, но учтивом и уважительном жесте, слегка подмигивая левым не слишком опухшим глазом. В гараже тишина, мой серебристый «Макларен» стоит уже на своём месте, соседствуя ещё с парочкой агрессивных недетских игрушек. Я останавливаюсь ненадолго, оглядывая свой автомобильный отсек, думая, что придётся ещё немного увеличить его ради машинки своей девочки и какого-нибудь комфортабельного семейного авто. Погружённый в мужские мечтания я теряю из вида Энджи, которая и выдёргивает меня, словно забитый гвоздь из доски, из этого странного, но приятного состояния своим скрипящим вовсе не характерным для Энджи голосом.

Я поворачиваюсь в сторону лифта и вижу, как мой лучший водитель, охранник и друг в едином обличье сжимает худенькое тело Энджи, плотно приставив к её горлу огромный охотничий нож.

Испуг – это всё, что поначалу почувствовал я. Тело стало как ватное, а ноги слегка подкосились. Курьёзность и нелепость всей ситуации просто не давала мне покоя, заставляя все извилины мозга судорожно шевелиться. Я не мог никак себе объяснить и отыскать весомую причину происходящего. Майкл работал со мной уже, как мне показалось, сто лет, я исправно и много ему платил, закрывая глаза на многие мелочи и невинные шалости. Ему не за что на меня злиться и жаловаться.

– Прости друг! Ты тут совсем ни при чём! – голос Майкла скрипит, выдавая свою невменяемость.

– Как раз и при чём! Энджи – моя невеста и будущая жена. Отпусти её, и я тебе помогу, – произношу я как можно мягче, чтобы внушить ему больше доверия.

– Ох, глупец, я спасаю тебя! Эта девка испортила всю мою жизнь! – кричал он как бешеный.

– Мы же были детьми! – смогла как-то выкрикнуть Энджи, поплатившись при этом целостностью своей нежной кожи на шее. Алая струйка проложила себе путь по удлинённой наклоном шее, обрамляя кремового цвета кардиган.

– Детьми! Разве может ребёнок, унизить и растоптать человека, учась в пятом классе? Ты, Энджи, не ребёнок, ты – монстр! И я не позволю тебе счастливо жить, испортив при этом ещё одну душу!

Майкл ещё сильнее прижимает к горлу Энджи нож, увеличивая поток крови, который буквально заливает кардиган, скапывая неистовой струйкой на холодный бетонный пол гаража. Не в силах больше терпеть это, я делаю выпад вперёд, нанося одной рукой слабый удар по лицу Майкла, а другой – выхватываю из его опущенных рук огромный уже окровавленный тесак. Энджи сгибается, хватаясь руками за горло. Я пытаюсь её приподнять, но падаю назад, получив увесистый удар рукояткой пистолета в висок. Майкл хватает Энджи за горло, пытаясь задушить, хотя мог просто застрелить нас обоих. В это время я вскакиваю, собравшись с последними силами, и наношу ему отличный удар по корпусу, отшвыривая Энджи в ту же секунду в сторону лифта так сильно, что она ударяется головою о стену и падает. Теперь она находится именно в том месте, которое хорошо просматривается сразу несколькими камерами, а сам продолжаю находиться в невидимой зоне со своим мнимым другом и обидчиком. Я выбрасываю демонстративно нож и наношу одним за другим удары по его уже неузнаваемому от побоев лицу без малейшей возможности и желания остановиться. Я так зол на него, что просто не имею на это право, хотя в спорте меня учили совсем иным постулатам. Неожиданно меня с ног сбивает один из охранников, заваливая на землю, а два других, наваливаясь на меня, сковывают кое-как наручники за моей могучей спиной. Я кричу как дикий зверь, позабыв обо всём, что меня окружает, но постепенно всё-таки возвращаюсь обратно к существующей жизни.

– Помогите Энджи, он её порезал! – кричу я им, но они даже не обращают на меня никакого внимания.

Спустя какое-то время, я вижу огоньки камер сотрудников прессы, пытающихся прорваться сюда, но охрана действует слажено и моментально опускает гаражные входные ворота, отгораживаясь от всего насущного мира. Через каких-то пару минут они подходят к лежащей на полу Энджи, пытаясь привести её в чувство.

– Мисс Смит, как вы? – пытается растормошить её охранник, но она только стонет, хотя и пытается встать. – Служба спасения уже в пути к нам, потерпите, пожалуйста.

– Энджи! – не вытерпев, я выкрикиваю её имя, но она, к моему удивлению, поворачивается ко мне испуганным каменным лицом полным непонимания и просто молчит.

– Кто вы и что мы вам сделали? За что вы напали на нас с Майклом? – каскад обвинительных вопросов зазвучал из её невинного ротика, который недавно ещё сказал мне короткое «да».

– Энджи, что ты несёшь? – кричал я, но вопросы всё сыпались и сыпались из её уст, раня меня в самое сердце.

Я, не выдержав такого расклада, просто обмяк, впадая в обморочную безмятежность, но продолжаю следить за всем происходящим, словно выглядывая из-за прозрачной с моей стороны ширмы. Наблюдая за тем, как служба спасения увезла с собой Энджи, а охранники погрузили меня в тесный полицейский микроавтобус, отправляя ночевать в холодный сырой изолятор, мне было уже глубоко плевать на всё то, что со мной сейчас делают эти люди. Я просто ещё не мог осознать и принять, что всё это происходит именно со мной, а не с кем-то другим.

Месяцы пребывания в камере и тяжёлое запутанное расследование окончились страшным судом. Мой хрупкий мир рухнул! Всё, что я годами наживал и выстраивал, плавно исчезало, просачиваясь сквозь пальцы. Я терял всё: себя, карьеру профессионального боксёра, Энджи, будущую семью и, в общем-то, жизнь. Оказывается, жизнь взрослого мужчины может разрушиться всего лишь от маленькой детской и даже не твоей шалости.

Суд состоялся тридцать первого октября в половине второго. День был ужасный. Нескончаемый ливень и град размером с куриное яйцо освежил наш прибрежный городок своей сумбурной внезапностью. Энджи на судебном заседании не присутствовала. Она, оказывается, после моего спасительного бросания её к лифту сильно ударилась головой, и всё, что она теперь помнит, сводится к первым семнадцати годам её жизни, поэтому показания никакие она дать не смогла. Но я за это её не виню, я счастлив, что Энджи хотя бы жива и почти что здорова.

Поначалу я отрицал всё, полагаясь на записи камер, но они запечатлели совсем не то, что мне было нужно. Одна камера зафиксировала то, как мы с Энджи входили в гараж, другая – мою остановку напротив отсека с авто, третья – то, как я с ножом в руке толкаю Энджи в сторону лифта. Перечислять дальше нет смысла, потому что все записи демонстрируют меня не с лучшей стороны, хотя и оголяют неправду, но кому до этого дело. Может, Энджи когда-нибудь вспомнит всё это и освободит меня из тюрьмы государства и собственного затворничества. Я мечтаю об этом и смею надеяться, что это произойдёт быстрее, чем я сломаюсь от горя.

Кстати, на ноже найдут лишь мои отпечатки, Майкл умело работал в перчатках. Талантливый парень! Всё подстроил и срежиссировал так, что и комар носу не подточит, что говорить о простых смертных людях. А его речь на суде была просто божественна. Некий добрый отзывчивый мальчик, спасающий свою бывшую одноклассницу от боксёра-ревнивца, заподозрившего её в измене. Якобы между ними вспыхнули прежние школьные чувства, но Энджи, захотев сделать всё как можно честнее, рассказала мне обо всём и захотела уйти, а я, взбесившись, что какой-то водитель обыграл меня на этом поприще, ударил Энджи ножом. Хорошо, что Майкл поджидал свою любовь неподалёку и смог прийти ей на помощь, потому что, если бы не он, неизвестно чем бы всё это закончилось. Он плакал перед присяжными, говоря, что безумно расстроен, что Энджи не помнит об их заново вспыхнувшем романе, а только презирает его за школьную драму, произошедшую с ними ещё в пятом классе, хотя и благодарна ему за спасение. Под конец заседания я уже просто молчал, зная, что все мои выкрики и слова просто бессмысленны – я не в силах ничего изменить!

Суд вынес мне за попытку убийства Энджи Смит и причинение средней степени тяжести вреда здоровью личному водителю Майклу Джонсу, считая при этом мою профессиональную карьеру боксёра отягчающим обстоятельством, весьма суровый приговор, который вылился, не глядя, в семнадцать лет тюрьмы строго режима. На вопрос судьи о том, считаю ли я себя виновным во всём случившемся и признаю ли я свою вину в этом, я ответил лишь гордым молчанием, потому что слова не имеют уже никакого значения.

Меня перевезли в стены нового казённого дома сразу же после приговора суда. Огромная тюрьма, базирующаяся на острове посередине бушующих волн, меня принимала не слишком радушно, но, а чего я, в принципе, мог ожидать – это же не отдых в Бали, к которому я так привык. Моя одиночная камера, но с двухъярусной почему-то кроватью должна была стать моей комнатой на семнадцать долгих лет, если, конечно, Энджи не вспомнит обо мне раньше. Я жил надеждой и верой, что это когда-нибудь произойдёт, пока в одно злополучное утро я не получил отпечатанную на компьютере записку без адреса и отправителя, которая и разрушила миф моей и без того слабой надежды:

«Милое солнышко, не старайся сильнее светить! Твоя гусеница уже не сможет превратиться в красивую бабочку и спасти тебя, чему я, если честно, несказанно рад. Если ты захочешь спустя семнадцать долгих мучительных лет всё же увидеть свою бабочку, тебе придётся покинуть этот мир, потому что твоя бабочка сгорела в лучах моего, никого не щадящего, солнца!»

Я впервые плакал. Мне было больно за себя, за Энджи и за нашу мечту, которая не сможет исполниться теперь ни у одного из нас. И недолго думая, я начал рвать простынь на полоски, скручивая их в трубочки и связывая узлами. Грубая ткань впивалась в мои руки, оставляя глубокие, местами рваные, порезы, но мне было всё равно, я больше так не смогу, я не стану терпеть. Перекинув один конец верёвки через перила кровати второго яруса, я привязал другой её конец к своей шее. Потом, сидя на своей кровати внизу я связал себе ноги в согнутом положении, не давая им ни малейшего шанса выпрямиться и коснуться бетонного пола. Затем я натянул верёвку между шеей и спинкой кровати второго яруса и просто сполз с матраса собственной лежанки, падая на пол. И вися на расстоянии каких-то пяти сантиметров от пола, я задохнулся, отправляясь в другой, более счастливый для меня, мир.

Когда так мучительно и болезненно умер Стив, душа Наоми стала свободна. Облегчение от того, что не придётся терпеть семнадцать лет долгих страданий, заставило Наоми феерически метнуться из этого мира навстречу своим новым препятствиям, но вскоре обретённая свобода и небывалое счастье омрачились внезапно вспыхнувшей болью, буквально изрешетившей мою успокоившуюся хоть и на время ипостась. Просто и разом зазеркалье второй двери рухнуло, возвращая избитую душу Наоми в её не менее страдающее от всего этого тело. Испытание под номером два так же успешно было провалено, оказывается, далеко не всё находится в силах Наоми. Пора бы ей уже это понять!

Глава 4

Дверь третья – «Закон подлости»

Когда пустынный путник пал,

Он облака дождя искал,

И как ни корчился родник,

Но путник тучи ждал визит.

Наоми Томпсон-Саммерс

Открыв глаза и выпустив холодный сожалеющий вдох, я коснулась руками уже слегка примятого заляпанного моей кровью коврика. Голова кружилась, а всё тело болело так, словно меня пытали и издевались надо мной в течение нескольких дней. Хотя каюсь, вряд ли я могла своё нынешнее состояние сравнить с чем-то из моего прошлого, которое ещё недавно так ненавидела. Но в отличие от сегодняшнего со мной обращения в прошлом меня холили и лелеяли, заботясь обо мне, как только могли. Ох, моя милая Мамочка, я так хочу вернуться домой! Я так хочу к тебе, к папе и дядям. Никогда больше не усомнюсь в твоей ко мне любви, никогда. Если я, конечно, вернусь вообще!

Мои руки по локоть и ноги по самое колено теперь были покрыты чешуёй болотного цвета. В местах, где грубая тюремная ткань разрезала мои ладони, когда я рвала простыню на верёвки, торчали щипы. И чем глубже и разодраннее был порез, тем больше и безобразнее был костный нарост, торчащий из тела. Теперь буквально все руки были покрыты костными образованиями разной величины и формы. Но самое страшное зрелище заключалось не в этом! Мои ноги, которые я связала верёвкой, чтобы они не смогли выпрямиться при сползании Стива с кровати, теперь выглядели более чем странно, напоминая фигуру тонкого полумесяца, обращённого чашей наружу. Но это меньшее из зол, которые меня ожидали. Моя шея была красочно обрамлена грязно-чёрным ободком разлезшейся, не первой свежести, плоти. Гной и кровавые потёки то и дело сочились из глубокой испорченной временем раны, омывая наросты, спокойно соседствующие с кусками обвисшей и иногда шевелящейся плоти. Тело под чешуёй чесалось и изнывало, но я пока изо всех сил сдерживала порывы содрать чешуйки с моего по-девичьи прекрасного тела, зная, что наросты моментально займут место болотистой наледи.

– Я гляжу, ты вернулась, – доносится где-то со стороны моей полусогнутой бременем спины заносчивый и уверенный голос Лорда, – не прошло и два года, как мы снова вместе.

Его внешний вид меня просто обескуражил: это был уже не тот Лорд, которого я оставила перед путешествием по просторам содержимого второй деревянной двери. Его светлая футболка, джинсы и рубаха, не застёгнутая и надетая просто поверх, были чистыми и целыми, словно никаких дырок и не было вовсе. Его волосы теперь были игривого каштанового цвета, который прежде мне не удавалось разглядеть из-за грязных сосулистых образований. А самым главным, что изменилось в его образе, были глаза: налёт злости и отчаяния исчез, обнажая сочный коньячного цвета оттенок.

– А я гляжу, ты время пока не терял и здорово сумел прихорошиться к моему появлению, – с такой злостью и обидой прошипела ему я в ответ.

– О, дорогая, это всё ты! – сложив свои руки в замок на груди, произнёс Лорд с лёгкой ухмылкой на своём бледном лице, – это ты меня так балуешь, сам бы я так преобразиться не смог!

– На здоровье! Пользуйся, пока можешь! – я шипела и злилась на него, как пустынный гремучник, потому что причинить боль я всё равно ему не могла.

Я с трудом подползла к двери под номером три, едва совладав со своими изогнутыми странной формы ногами, и, дотянувшись рукой до новой латунной ручки, которая теперь воплощала собой пару детских пинеток, заключённых в холодный плен золотого металла, просто распахнула деревянную дверь, не желая больше ни говорить, а тем более видеть похорошевшего Лорда.

Густой туман обвил моё тело, и я, не сопротивляясь, погрузилась в реалии третьей двери с одним только желанием выжить, не меняя истории.

– Милая, с тобой всё в порядке? – заботливый мужской голос раздался где-то за моею спиной, а затем я почувствовала лёгкое сжатие плеча надёжной, но нежной ладонью.

– Да, просто всё это для меня слишком волнительно! – слова вырвались у меня изнутри сами собой, словно второе я, в которое душа Наоми только что вселилась, чётко следовало намеченного им же плана. – Извините меня за вызванную неловкость.

– Ничего, мэм! Я понимаю, что не каждый день вы принимаете столь серьёзные для вас и не только для вас решения, – произносит элегантная девушка, держа в руках огромную кипу бумаг.

– Мы для себя уже всё давно выяснили и решили, – произносит мужчина, видимо, муж, – Иви просто волнуется перед первым свиданием.

– Ну, мистер Тейлор, не стоит так волноваться, ваш выбор свёлся к грудничкам, а они молчаливы и, к счастью, мало, что понимают, – произносит уверенно девушка, слегка опуская очки на нос, – просто постарайтесь прочувствовать, когда ваше сердце забьётся сильнее. Это и будет тот самый малыш, которого вы будете любить больше всего на свете.

– Спасибо, мисс Кларк, за совет, – мой муж неловко улыбался, явно плохо расценивая её шутку, но всё же добавил, – и прошу, зовите меня Сайман.

– Хорошо, мистер Тейлор, точнее Сайман. – Слишком приветливо улыбается девушка, но мне пока явно не до неё. – Миссис Тейлор, Иви, готовы пойти на первое ваше свидание?

– Да! – всё, что я смогла сейчас выдавить из своего сжатого от страха горла.

– Тогда давайте приступим! Может, уже сегодня вы найдёте своего единственного!

– Может и найдём. На всё воля Божья! – тихо-тихо почти шёпотом произносит Сайман слова, которые звучат слишком жалобно и страдальчески, но, несмотря на всё это, он крепко сжимает мою ладонь в знак поддержки и настоящей решимости.

Мы выходим из кабинета, где так долго беседовали и заполняли кучу основных предшествующих этому событию справок, канцелярских форм и требуемых от нас тестов. Если кабинет был выполнен в сочных радостных жёлто-зелёных тонах, то коридор представлял собой белый слишком длинный и освещённый тоннель с многочисленными дверями, состоящими наполовину из толстостенного слегка затемнённого со стороны коридора стекла.

– Отделение с грудничками находится в самом конце коридора, – разбавляет своими словами белоснежный плен нескончаемого тоннеля грусти и ожидания милая девушка, работающая с нами в качестве специалиста по усыновлению.

На вид слишком юная, но хорошо разбирающаяся в своём деле и, как ни странно, в детях в целом, она находилась здесь явно на своём месте. Её нежность и чуткость были заключены в оболочку или, сказать лучше, с годами сформированную броню или кольчугу, разрушение которой не поддавалось никому: ни ей самой, ни всем окружающим. Некий прекрасный только что распустившийся рыжий цветок с шипами на стебле мог с лёгкостью постоять за себя и принудить всех сидеть только лишь на своём месте.

Не дойдя до конца коридора всего-то пару метров, из боковой двери справа вылетает, буквально сбивая нас с ног, белокурый мальчишка с зелёными цвета первой травы глазами, которые горят нечеловеческим желанием, погруженным в недетскую грусть. Боль и обида навсегда запечатлены на его милом личике, так рано выросшем и повзрослевшем.

– Привет, Кэти Кларк! – настолько непринуждённо малыш общается с нашей помощницей по усыновлению, что сразу и не скажешь, сколько в действительности ему было лет. – Сегодня ты опять привезла к нам родителей? – последнее сказанное им слово звучит надменно и с отвращением, что волей-неволей становится не по себе. – И, как всегда, их желание свелось к грудничкам, – сочувственный вздох вырывается из его маленького хрупкого тельца, а зелёные глаза, не отрываясь, рассматривают меня.

– Здравствуй, Дэнни! Ты, как всегда прав! Но не отчаивайся, и на твоей улице когда-нибудь будет праздник! – произносит мисс Кларк с совершенно несвойственным ей чувством трепета, поглаживая мальчика по голове, – возвращайся в свою группу, я зайду к вам чуть позже.

Мальчишка разворачивается и молчаливо уходит, а я понимаю, что уже не хочу идти в отделение грудничков. Мой выбор сделан и изменению он не подлежит.

– Мисс Кларк, я хочу усыновить этого мальчика! – очень уверенно и настойчиво произношу я, сама себе удивляясь, а сама в глубине души думаю: «Наоми, детка, да ты и впрямь повзрослела, вот бы Мама сейчас меня видела!».

– Миссис Тейлор, Иви, вы уверены? – произносит Кэти с недоверием, явно желая меня остановить.

– Милая, ты, правда, уверена в этом? – и даже Сайман своим тоном и выражением на лице, старается меня переубедить.

– Да, окончательно и бесповоротно! – отвечаю я, кивая головой в знак подтверждения.

– Тогда, прежде чем ближе познакомиться с Дэнни, стоит вернуться обратно в кабинет для изучения больничной карты ребёнка и заполнения необходимых бумаг для оформления, – с огорчением произносит мисс Кларк.

Да, что-то не так было с этой девушкой? Но меня это мало волновало на тот момент, потому что в первый раз в своей жизни моё желание перекрывало мои, по сути, возможности. Но отступить здесь я не могла, отступать здесь я просто не хотела.

– Вот, миссис Тейлор, возьмите карту мальчика и ознакомьтесь с его заболеваниями и диагнозами, – протянула мне амбулаторный томик мисс Кларк, – а я пока поработаю с бумагами вместе с мистером Тейлором, а потом вы поменяетесь.

Я кивнула головой, мысленно соглашаясь с этой особой. Вообще-то Наоми всегда и всем перечила, даже своей родной Матери, но в этой девушке было что-то такое, что не позволяло мне это делать. Я глубоко вздохнула и открыла эту многотомную книгу ужасов, в душе желая, чтобы кошмары были всё-таки излечимы.

Первое из всего многообразия, что бросилось мне в глаза, было то, что мальчик родился весом чуть больше, чем кило восемьсот, но дышал сам. Сколько же желания жить было сконцентрировано в этом комочке, что он, несмотря на массу отклонений своего хрупкого здоровья, всё-таки смог обогнуть все трудности и препятствия на своём пути и родиться на свет.

– Где его мать? – вырвалось у меня внезапно, словно голова и сердце стали работать не в ладу друг с другом.

– Она умерла ещё при родах, – вздохнула Кэти, – этот мальчик тяжело ей дался.

– А отец? – продолжала я с намерением выудить всю подноготную мальчика.

– Он отказался от Дэнни, когда тот появился на свет, – Кэти сморщила свой маленький носик и спустила очки чуть ниже обычного, заглядывая мне прямо в глаза, – в наше время слишком мало порядочных людей, да и те научились умело маскироваться, чтобы их не узнала действительность.

К чему это она завела подобные речи? Я некомфортно заёрзала на диване и, чтобы отвлечься от её пронзительных глаз, уткнулась опять в многотомную карточку.

Врождённый порок сердца и операция в год были для меня не единственным шоком, который я испытала, читая эту книгу ужасов, но всё, что бы я там ни вычитала, не могло сломить моё стойкое желание забрать этого малыша с собой.

С одного года до двух мальчик развивался обычно без особых отклонений и изъянов, а вот после двух, когда ему покорилась высота словесного изливания детской души, Дэнни и приоткрыл завесу своего главного отклонения, в котором, в общем-то, и не было его вины сроду.

Всех мальчишек и девчонок, с которыми он пребывал в детском доме долгое время, как-то быстро разобрали по новым семьям, а его ввиду сложного детского заболевания от рождения и последующего физического отставания забирать просто отказывались. Дэнни, не желая общаться со вновь поступившими, просто замкнулся в себе. Отстранённость и нежелание какого-либо контакта послужили первым стимулом приписать ребёнку синдром раннего детского аутизма, а последующее нервное реагирование на раздражитель в виде истерики и ударов головой о стену вообще создали в его карточке новую главу под названием «Шизофрения». Всё общение Дэнни сводилось к беседам с воображаемым другом, и это навсегда пригвоздило Дэнни к особому постоянному месту в этом детдоме.

– Миссис Тейлор, простите меня за нескромный вопрос, но почему у вас нет своих детей? – Кэти сегодня была невозмутима и неотступна.

Я судорожно старалась найти в закромах своей памяти хоть какой-нибудь ответ, но поскольку Иви и Наоми были едины, то слова вырвались сами собой, обнажая простую действительность.

– В возрасте пятнадцати лет я провалилась под лёд, когда мы с девчонками катались на коньках по замёрзшему озеру. Я чудом выжила, но женские заболевания один за другим стали моими вечными попутчиками в становлении статуса половозрелости. – Я вздохнула, вспоминая свою добрую, но сильную Маму. Её речи о том, как они с отцом и не надеялись обрести меня, поскольку папа, будучи Ангелом Смерти, вообще на это был не способен, но всё изменилось, когда Мама оживила его, взяв папино сердце себе под крыло в буквальном смысле этого слова.

– Простите, мне очень жаль. – Кэти покраснела от неловкости, но всё же не смогла удержать себя от следующей реплики, – Дэнни очень особенный ребёнок, его восприятие этого мира отличается от привычного для вас, но он не шизофреник. Жизнь – сложная штука, и она играла с Дэнни не по правилам, но в этом нет его вины, просто он так научился жить, и я как специалист, педагог и просто человек горжусь этим маленьким, но таким сильным и выносливым человечком!

– Я закончил с документами, – мой муж перебил Кэти, чем заслужил моё восхищение, уж слишком она была заботлива к этому мальчику.

– Замечательно, теперь я погружусь в бюрократические аспекты нашей нелёгкой современной жизни, – я радовалась тому, что ненадолго, но всё же смогу не общаться с заносчивой мисс Кларк.

Когда документы были заполнены и подписаны, мы договорились о близком завтрашнем знакомстве с мальчиком. Мисс Кларк всё так же мило улыбалась, но морщинки на её лбу, совсем не свойственные её возрасту, были натянуты, как напряжённые струны.

Всю дорогу домой мы молчали, а дома, лишь только дойдя до кровати, просто уснули, свернувшись калачиком. Такого напряжения и дискомфорта я никогда не испытывала в своей жизни, как будто несколько часов я ходила по канату над пропастью. Сон был поглощающим и совсем без сновидений – некая потусторонняя дыра с господствующей в ней безмятежностью.

Утро наступило так быстро, словно мы и не спали. Мы по-армейски быстро позавтракали, и, прихватив с собой машинку и коробку пирожных, мчались в детский дом номер восемь на утреннюю беседу к своему новому сыну.

Шёл дождь. Мелкий моросящий и, кажется, совсем не собирающийся заканчиваться дождик навевал и без того господствующее чувство грусти и страха. Мисс Кларк ожидала нас на крыльце. Свежая и нарядная, она просто светилась как солнышко.

– Доброе утро, Сайман, Иви! – кивнула она нам, – готовы приступить к следующему важному этапу процедуры усыновления?

– Да, Кэти, готовы как никогда, – произнесла я за двоих, но уверенности в глазах хватало не каждому. Сайман в отличие от меня был охвачен думами, в дебри которых я лезть не хотела, по крайней мере, не в данный момент и не в эту секунду.

– Тогда не будем задерживаться у входа. Тем более нас уже ждут. – Кэти, не удосужившись убедиться в нашей положительной реакции, неслась по коридору к двери комнаты для общения.

– Здравствуй, Дэнни! – с нежностью Кэти погладила по голове светловолосого мальчика, а затем, улыбнувшись, добавила, – это Иви и Сайман, они хотят быть твоими родителями.

– Здравствуй, Кэти! – мальчик говорил монотонно, а лицо его было скованно и напряжено до предела, – доброе утро, миссис и мистер Тейлор. Как ваши дела? – поначалу мне показалось, что ребёнок просто боится незнакомых людей, но его последующие фразы сразу опровергли мои предположения, они просто разбили их в хлам. – Странно, что вы вообще пришли ко мне. Обычно все передумывают.

– Дэнни, мы очень хотим забрать тебя и быть твоими родителями, – робко и осторожно я обращалась к нему, – если, конечно, ты позволишь нам это.

– Всё зависит не от меня! – Дэнни засмеялся, – вы сами куёте своё счастье, и от вашего выбора зависит дорога, по которой вы будете двигаться.

– Дэнни, мы принесли пирожных, чтобы всем вместе позавтракать, – Сайман пытался наладить с ним хоть какой-то контакт. – А ещё у нас для тебя припасён автомобиль, чтобы дорога до дома казалась быстрей.

– Мой биологический отец, как мне сказали, является дальнобойщиком, и я ввиду понятных всем признаков с недавних пор не терплю никакие машины. Но не расстраиваетесь, в этом нет вашей вины – у каждого ведь своё детство.

– Дэнни, я надеюсь, что твоя дальнейшая жизнь наполнится светом, которого тебе так не хватало, – уже всхлипывая, произносила я каждое слово.

– Мне не хватает любви, а не выдуманного вами света! – Дэнни крикнул так, что слёзы полились из глаз неожиданно и непроизвольно.

– Успокойся, Дэнни, я уверена, что именно это и имела в виду Иви, говоря нам о свете, – Кэти опять дотронулась до его головы, – давай лучше попьём чаю.

– Хорошо, Кэти, прости, что огорчаю тебя! – мальчик вздохнул глубоко, а в глазах появилась тоска и невыносимая боль, – кажется, я опять остаюсь в детском доме.

Всё чаепитие мы с Сайманом молчали, слушая, как Кэти расхваливает Дэнни. Она искренне восхищалась его успехами в плавании и новой картиной, которую он нарисовал ей в подарок. Она так легко и непринуждённо говорила с ним обо всём: об учёбе, хобби, погоде и даже о его вымышленном друге, называя его по имени и обращаясь к нему за столом. Слушая всё это, я чётко усвоила себе, что мальчик не такой, как его все описывают: да странный, да болезненный, да помешанный, но не больше, чем все остальные. И я чётко решила сама для себя, что я непременно заберу этого чудака из детдома. Когда я поставила в своих мыслях жирную точку, слова, сказанные Дэнни, ввели меня в ступор.

– Если вы, Иви и Сайман, всё для себя предельно решили, то не стоит задерживать ни меня, ни себя, а лучше направиться по домам, чтобы подготовить всё для моего переезда, – Дэнни встал резко из-за стола и направился в свою комнату.

– Вот такой и есть в реальности наш чудак Дэнни, но он не плохой! – пожимая плечами, говорила мисс Кларк, смотря огромными карими глазами на свои сплетённые руки. – Если вы по-прежнему хотите забрать Дэнни, то пройдёмте в кабинет, чтобы поставить последнюю подпись.

И мы направились в кабинет. Долго разговаривали и обсуждали мальчика. Я консультировалась у Кэти, как лучше обустроить его спальню, и какие игрушки купить. Она сказала, что Фоксик – друг, которого Дэнни себе выдумал, любит оранжевое, но спит на лиловой подушке. Прежняя подушка мала и порядочно измоталась, и Дэнни был бы рад новой кровати для Фоксика.

После долгого разговора с мисс Кларк мы с Сайманом мчались в торговый центр, чтобы купить всё нам необходимое, для того чтобы Дэнни смог уже к концу этой недели переехать в свой новый дом.

Выбрав кровать и постельное, я никак не могла найти подушку лилового цвета, и Сайман подсказал мне зайти в отдел тканей, чтобы купить материал и самой сшить лиловый чехол для подушки. Но когда мы с мужем нашли и вошли в нужный нам магазинчик, я почувствовала себя плохо, но решила никоим образом не выдавать себя Сайману. Мы отыскали нужного нам цвета материал, а когда Сайман позвал продавца, чтобы нам отмерили всего лишь три метра, я, коснувшись материала, просто падаю в обморок.

Пришла в себя я только в больнице. Мой муж сидел рядом и улыбался как сумасшедший.

– Что со мной случилось? – произнесла я, пытаясь подняться с кровати.

– Тише, лежи, – Сайман подбежал ко мне, укладывая обратно в кровать, – тебе нужен покой!

– Что? Мне нужно домой, чтобы устроить детскую для Дэнни! – закричала я на него, раздражаясь от его глупой ухмылки.

– Иви, мы не будем усыновлять Дэнни, потому что ты беременна, тебе нужен покой, а он не даст тебе этого. Я много работаю, поэтому не смогу заботиться о тебе и о мальчике. Иви, прояви, наконец, благоразумие, он – угроза для нашего с тобой малыша!

– Сайман, что ты сейчас говоришь, я не верю тебе! – я плакала, но не от того, что Сайман не хотел усыновлять Дэнни, а от того, что я наконец-то смогла забеременеть, и у меня будет малыш.

Когда пришёл доктор, то подтвердил мне слова, которые я так хотела услышать уже целых пятнадцать лет брака. Я была на седьмом небе от счастья и в помине не думала ни о каком Дэнни. Я просто вычеркнула его из своей жизни, как забытую и ненужную вещь.

Отлежав в больнице больше месяца, я вернулась домой. Мой слегка округлённый живот начал выдавать моё интересное положение, чем меня несказанно радовал. Я проводила Саймана на работу, а сама принялась разбирать накопившуюся почту, которую Сайман не в силах был рассортировать без меня. И, дойдя где-то до середины внушительной бумажной стопки, я наткнулась на письмо, подписанное детской рукой. Это было письмо от Дэнни. Сайман, конечно, не позволил бы мне его прочитать, если бы сам разбирал почту, но он, к сожалению, этого никогда и не делал. И даже сейчас он вырвал его бы у меня из рук, но Саймана не было дома, поэтому я вскрыла конверт, погружаясь в пляшущие детские буквы.

«Дорогая миссис Тейлор, я очень рад за вас! Вы наконец-то обретёте своё настоящее счастье. Мисс Кларк запретила мне писать вам письмо, но я тайком высмотрел ваш адрес. Я написал вам, потому что не мог не поблагодарить за вещи, которые передал мне от вас мистер Тейлор. Лиловый чехол для подушки, сшитый вашими руками, очень нравится Фоксику. Он жадничает и не даёт мне даже прикоснуться к подушке. Спасибо вам большое за всё, хоть вы и не стали забирать меня в свой дом, но вы далеко не единственные, которые от меня отвернулись. Видимо, я вас недостоин! Простите и прощайте, миссис Тейлор! И, Иви, будьте счастливы, несмотря ни на что, какие бы препятствия не сулила вам жизнь, как это делаю я!»

Бросив письмо на пол, я схватилась за свой округлившийся совсем недавно живот. Резкая боль пронзила меня всю насквозь. Я упала на колени и почувствовала тёплую жидкость, текущую у меня по ногам. Боясь посмотреть вниз, я набрала номер мужа, которой примчался ко мне так быстро, как не делал никогда, но этого, к сожалению, нам не хватило.

Долгие годы ушли у меня на восстановление. Я вышла из больницы сломленной и подавленной, часто вспоминая Дэнни, чтобы хоть как-то себя оправдать, но мне никак не удавалось этого сделать, отчего лечение затягивалось и не давало должные результаты. Теперь я, как и Дэнни, общаюсь с невидимым и неизвестным объектом и зову его Харди. Теперь-то я понимаю ребёнка и не считаю его сумасшедшим.

Как-то днём я решила прогуляться по городу, чтобы хоть как-то отвлечься. Шагая по главному городскому проспекту, я решила свернуть на узенькую полную книжных магазинчиков улочку и никак не ожидала встретиться лицом к лицу с ребёнком, которого боялась больше всего на свете.

Дэнни, держась одной рукой за ту самую Кэти Кларк, вёл на поводке рыжего спаниеля. Я сразу вспомнила каждое слово из его кричащего мне письма. И вопрос, который мучил меня уже столько лет, наконец-то нашёл свой ответ. Лиловый чехол для подушки сшила не кто другой, как сама Кэти, боясь, что мальчик не переживёт ещё одну, уготованную мной травму, поэтому-то и выдала себя за меня, думая, что сшитая мной наволочка скрасит отчаяние ребёнка. И, к моему удивлению, она была и в этом права!

– Здравствуйте, Иви! – Дэнни просто светился от счастья, – мы с мамой покупали книжки по воспитанию Фокса – он у меня такой непослушный. Кстати, он по-прежнему любит вашу подушку.

Я вытаращила свои глаза на него и на Кэти, не в силах сказать им не единого слова. Испуг завладел мной и моим телом, и даже столкнувшись лицом к лицу со своим жутким страхом, я не смогла попросить у ребёнка прощения. Закрыв рот руками, я с дико вытаращенными глазами бросилась от них прочь. Я бежала так быстро, как только могла, боясь, что они всё-таки станут преследовать меня, но лишь заливистый лай золотистого спаниеля был моим преследователем и попутчиком. Выбегая на новый перекрёсток, я решилась оглянуться назад, чтобы удостовериться в том, что за мной не бегут, но останавливаться при этом я не хотела, поэтому, не смотря на дорогу, я выбежала на шумную проезжую часть, и была почти сразу же остановлена навсегда золотистым тонированным «Фордом». Мне было больно, но я была рада тому, что моя жизнь и история этой двери наконец-то закончилась. Третья история многому меня научила, но справиться с ней я по-прежнему не смогла, а раньше-то мне казалось, что Наоми может сделать всё, что угодно, но и тут я опять ошибалась.

Глава 5

Дверь четвёртая – «Последний трамвайчик»

Пока сменяется ночь с днём,

Пока душа горит огнём,

Ты жизни сладости вкушай,

Но помни, существует край.

Наоми Томпсон-Саммерс

Моё изнывающее от нестерпимого жара тело не позволило мне долго пребывать в неведении, валяясь на замусоленном коврике. Колючий холод окружающего меня воздуха раздражал все мои оголённые рецепторы, посылая нервные импульсы в мозг. Я лежала, боясь встать и себя осмотреть. На что же теперь стала похожа красотка Наоми, мне страшно было даже представить.

Округлая тёмная комната с тринадцатью дубовыми дверями неожиданно приобрела новый вид: красные текстильные обои, слегка почерневшие снизу, были заляпаны детскими ручками, а напротив некогда пушистого чистого коврика теперь располагалось элегантное девичье трюмо с огромным зеркалом, окаймлённым серебристой оправой.

Я поднялась с пола, по-прежнему превозмогая режущую тело боль, и с большим трудом заставила себя взглянуть на новое тело со стороны. Огромное зеркало без труда демонстрировало мне изменившийся образ. Когда-то прекрасные руки теперь по плечо были покрыты отвратительной змееподобной чешуёй в точности так же, как и изогнутые худосочные ноги вплоть до самого окончания девичьего бедра. Моя пижама с ушками кролика на капюшоне вся испачкана грязью и кровью с очевидным перевесом второго, а большая морковь, торчащая из нагрудного подобного сумки кенгуру кармана, теперь топорщилась ещё больше, чем порождала стойкое желание задрать кофту с целью осмотреть свой живот. И это непременно стоило сделать, как убедилась я позже. Низ живота, как раз в том месте, где внутри располагаются женские органы, был чем-то изодран, а ржавая колючая проволока обвивала несколькими ободками моё потрёпанное тело, словно сдерживая все его части на своём месте. Я втянула с силой живот, проверяя можно ли избавиться от витков проволоки, но была огорчена тем, что ободки соединяются между собой и друг с другом тонкой стальной проволокой, проходящей прямо сквозь моё тело, словно прошивая его.

– Любуешься своим видом? – произнёс Лорд, вставая прямо за моею спиной. – Я смотрю, ты всё хорошеешь!

– Как и ты! – злобно прыснула я словами ему в ответ, следя за его реакцией по образу в зеркальном полотне.

– Милая Наоми, я клянусь тебе, что твой образ больше мне по душе, чем тот, в котором я пред тобой предстою, – Лорд вышел из-за спины и встал рядом, – скажи мне, что же ты видишь?

– Я вижу холёного дорого одетого юношу лет семнадцати, – спокойно отвечала я на поставленный вопрос, зная, что слёзы и истерика ни к чему всё равно меня не приведут.

– А так, – Лорд провёл ладонью от своего лица до самого низа, и передо мной открылась уже другая картина.

Образ прекрасного розовощёкого юнца сменился изрядно подъеденным рыбами и обитателями глубин трупом человека, пролежавшего в воде не один месяц. Отсутствие левой половины головы и кистей обеих рук несильно испортило и без того изначально ужасающий образ. Затем Лорд опять провёл остатком руки вдоль своего обезображенного тела, и предо мной предстал уже обычный скелет без малейшего куска плоти, потом явился Ангел Смерти в излюбленном чёрном своём балахоне и только лишь после всех представлений ко мне вернулся тот Лорд, которого я и увидела впервые в окне своей комнаты.

– К чему всё это зрелище? – тихо-тихо говорила я, но не от страха, а от наплывшего на меня внезапного бессилия.

– Это всё я в разных своих проявлениях, – пожал плечами Лорд, – так заканчивались все мои жизни, пока я не решился остаться там, куда всегда и возвращался.

– Ты был человеком? – с неподдельным интересом произнесла я.

– К сожалению, да! Но я не люблю распространяться об этом! Я лишь показал тебе, что в итоге останется то, кем мы и являемся. Твой образ полностью продиктован тобой. Проживай свои жизни с умом и, возможно, безобразия прекратятся, Хотя повторюсь: твой образ мне по душе.

– Я готова приступить к четвёртой двери! – уверенно и громко произнесла я, желая прекратить этот ни к чему не приводящий нас разговор.

– Я и не сомневался в этом! – буркнул Лорд, вставая спиной к элегантному трюмо, чем, казалось, выказывал отвращение к подобной показной роскоши. – Позволь мне помочь тебе добраться до четвёртого рубежа. Я уверен, что ты ещё не привыкла к своим новым конечностям, – Лорд, улыбаясь, взял меня нежно под локоть и подвёл к двери под номером четыре, латунная ручка которой на этот раз была выполнена в виде деревенского домика.

– Я думаю, что ты никуда не уйдёшь, и встретишь меня по возвращению из этой мучительной неизвестности, – погладила я по лицу Лорда своей липкой чешуйчатой рукой, а он даже не отодвинулся от меня, а наоборот крепко поцеловал запястье в ответ.

– Я буду ждать тебя, Наоми! – прошептал Лорд, – и, судя по первым трём путешествиям, мы вряд ли теперь сможем расстаться!

Я вырвала свою руку из крепких объятий, не желая заранее соглашаться с его доводами. Мне абсолютно точно нужно было вернуться хотя бы для того, чтобы извиниться перед своей Мамой и сказать, как сильно я её люблю! Но чтобы всё это сделать мне предстоит идти по этой тернистой дороге ещё слишком долго, но я верю, что в конце пути я увижу яркую, пылающую сочными красками, радугу.

Когда дверь за моею спиною захлопнулась, я как-то пропустила промежуточный период блуждания до нового мира и сразу очутилась спящей среди разнотравья обычного деревенского луга.

Тишина, разбавленная только жужжанием пчёл, была мне прежде знакома. Тот же самый звук, когда я, спрятавшись от родителей, сидела в цветочной клумбе за нашей часовней, как колыбельная ласкал мне душу и сердце, и на мгновение я даже позволила себе подумать, что мои страдания кончены, и я наконец-то вернулась домой, как чей-то ласковый, но чужой голос позвал меня новым для меня именем.

– Джек, ну где же ты? – голос усиливался, что значило только одно: объект звучания приближается. – Вот ты где! Ужин уже готов, может, составишь старушке-матери компанию?

Я открываю глаза и вижу перед собой милое истёртое временем лицо, которое буквально светится нежностью и любовью ко мне.

– Конечно, мама, можешь накрывать на стол, а я сейчас подойду, – говорю я как можно нежнее, чтобы выкроить время для осмотра нового я.

– Не задерживайся! Я хочу накормить тебя свеженьким ещё не остывшим ужином, как тогда, когда ты был ещё маленьким, – произносит она и спешно удаляется с луга.

Когда силуэт полностью исчезает из виду, я сажусь лицом к уходящему за горизонт солнцу, чтобы ещё раз насладиться окрашенным золотисто-пурпурными красками летним пейзажем, пытаясь при этом упорядочить свои новые воспоминания обо мне. Пока в голове лишь загустевшая каша прихожу к выводу, что здесь мне нравится больше всего, если учитывать мои скромные путешествия по чужим жизням. Яркое вечернее солнце, малиновый закат и сочная луговая зелень, разбавленная яркими пятнами синевы васильков и стыдливых огненных маков, как бальзам успокаивают мою заблудшую душу, приводя наконец-то все мысли в порядок.

Я – Джек Миллер, единственный сын этой скромной заботливой женщины, которая родила меня для себя, когда ей было уже прилично за сорок. Сейчас мне где-то за тридцать, я живу в городе далеко от этого места. Эта хрупкая снаружи, но сильная внутри женщина работала не покладая рук и выучила меня в приличном университете, чем позволила мне занять выгодную жизненную позицию в виде должности начальника отдела одной довольно престижной фирмы. Осознавая с каждой минутой всё, что эта женщина сделала для меня за всю свою жизнь, я пропитываюсь любовью к ней буквально от самых пяток, но чувство горести за то, что собственную родную Мать я, мягко говоря, недолюбливала, хотя она делала для меня так много, о значимости и величине поступков которых эта милая старушка даже и догадаться не сможет, заставляет скупые мужские слёзы покатиться из глаз. Я с тяжёлым сердцем заставляю себя встать с поляны, чтобы наконец-то начать своё перемещение к небольшим двенадцати домикам, стоящим почти у самой реки, с одной только мыслью: поскорее вернуться домой, чтобы хотя бы суметь сказать Маме простое человеческое спасибо, но боюсь, что человеческого для неё будет уже недостаточно.

По зову сердца и отголоскам памяти иду к самому ухоженному домику. Он небольшой, но аккуратный, белая краска ещё не везде высохла, отчего он кое-где выглядит сереньким. Цветочки на окнах и вышитые вручную занавески просто излучают домашний уют. Захожу в дом, мама встречает меня своей влюблённой улыбкой. Мы проходим на кухню, где тихо играет радио, а аромат жаренной на гриле говядины и обычного деревенского салата моментально проникает мне в нос, чем заставляет мой желудок журчать ещё сильнее. На столе всё домашнее: мясо, овощи, молоко – никаких вам фастфудов и бистро, только натуральная полезная пища.

– Мама, давай я куплю тебе телевизор? – произношу я, когда желудок переполнен уже через край.

– Сынок, у меня есть радио для того, чтобы слушать новости и наслаждаться нотками музыки, а смотреть на ужасные порочные картинки у меня желания нет. Мне и новостей достаточно, чтобы так сильно бояться за тебя в городе, что даже глаз за всю ночь сомкнуть не суметь.

– Мама, мир не так уж и плох! – восклицаю я ей в ответ, потому что испорчен с головы до ног благами прогресса.

– Я знаю, дорогой, потому что он дал мне тебя! Уже за это я радуюсь миру каждый день, несмотря на все горести, происходящие на нашей земле.

– Мама, ты – Божий одуванчик! – говорю я, целуя её в лоб, – спасибо за ужин, пойду отдыхать. Завтра же мы идём помогать Стивенсонам в строительстве их сарая?

– Да, если ты, конечно, не передумал! – мама улыбается, но как ей откажешь. – Да ещё у них имеется на выданье чудесная девушка. Хочу тебя с ней познакомить. Знаешь, я уже далеко не молодушка и хочу понянчиться с внуками, а в этом городе у тебя на уме только работа, даже про меня частенько стал забывать.

От безысходности просто улыбаюсь и начинаю удаляться, поднимаясь по лестнице. Какой же я всё-таки сукин сын! Да и дочка-то в принципе такая же! И как меня этот мир терпит!

Моя комната находится на чердаке, но поскольку это единственная комната наверху, то она огромна, если брать во внимание деревенские размеры существующих комнат. Здесь всё осталось по-прежнему, всё расставлено ровным счётом так, как и было пятнадцать лет тому назад, когда я и покинул материнский дом. Полосатые обои нежных тонов, где белые полоски мягко поглаживают серо-голубые, заставляют кровь медленнее бежать по моим венам. Небольшое окно, воздушная тюль и плотная стальная штора рождают в моей голове юношеские воспоминания, когда я пытался здесь охмурить свою одноклассницу, которая, кстати, тоже давным-давно покинула эти места. Книжный шкаф, до отказа наполненный книгами, меня здорово выручал и не только тем, что был источником моих фантазийных скитаний, но и хорошо скрывал деньги и выпивку. Моя бедная мама думала, что я не сынок-разгильдяй, а ангельский ребёнок, который ниспослан ей небесами. Хотя ума мне хватило всё-таки, чтобы окончить университет и устроиться на работу. Выходит, не такой я и безнадёжный. Мама всё чаще и чаще заговаривает о внуках. Дети в наш век! Я, наверное, не создан для семьи и отцовства. От одной только мысли, что какая-то женщина будет хозяйничать в моей роскошной городской квартире, мне становится плохо. По этому поводу матери говорить я ничего не хочу, зачем старушку расстраивать. Иногда неведение спасает от лишних расстройств, продлевая при этом жизнь. Совершенно не раздеваясь, я заваливаюсь на свою заправленную кровать и просто закрываю глаза в поисках хотя бы мизерного шанса заснуть. И к утру, освободившись от цепких лап терзающих меня дум, мне всё же удаётся это сделать, жаль, что через часок мама уже поднимет меня с кровати для того, чтобы помочь соседям в постройке их нового сарая.

Дом Стивенсонов расположен у самой реки так, что терраса одной из сторон находится над водой, и можно, просто не выходя из дома, болтать ногами, разрезая водную гладь спокойной полноводной реки, чему я почему-то был несказанно рад.

Каркас сарая был уже подготовлен, и нам надо было просто набивать на него доски. Я помогал отцу семейства и двум его сыновьям, конечно, не столько по собственному желанию, сколько потому, что они давали моей матери бесплатно молоко и сметану. Их, как выразилась моя матушка, дивная дочурка была пышной круглолицей блондинкой лет двадцати. Её неприлично расстёгнутый сарафан до неприличия обнажал роскошную грудь пятого размера и намерения Стивенсонов во что бы то ни стало выдать свою дочурку за меня замуж, но они при этом сильно заблуждались, если действительно думали, что в городе такие особы отсутствуют. Они были бы очень огорчены тем фактом, что я встречал дам и получше, и не одна из них этим меня захомутать не смогла.

Сборка сарая была завершена, когда солнце мягко ложилось на горизонт, спокойно готовясь ко сну, а мы в свою очередь к великому пиру, который Стивенсоны закатили по поводу деревянной постройки. Жаренные на костре куски говядины, свинины и целые курицы украшали по-деревенски богатый стол, чередуясь с рыбой, просто кишащей в этой реке. Самодельное пиво и домашнее вино лилось через край. Похоже, что Стивенсоны постарались не на шутку, чтобы оказать на меня впечатление.

За столом белокурая Кэрри сидела рядом со мной и болтала, не останавливаясь, даже, когда её рот был полон еды, она всё-таки умудрялась выдавливать из себя фразы. Я так устал от этой девчонки. Всё, что мне было сейчас от неё нужно, сводилось к простым постельным утехам, но в месте, где живёт моя мать, я этого делать не собирался. Вот приеду в город и развлекусь, а сейчас мне как-то нужно просто вырваться из посиделок и вернуться домой.

– Спасибо вам за угощения! Я отправляюсь домой, уже слишком поздно, и я очень устала! – совершенно неожиданно для меня произносить реплику моя мать, а затем резко поднимается из-за стола, держась одной рукой за свою спину. – Что-то сильно разболелась спина, хотя тяжелее кастрюли я сегодня и не поднимала, наверное, старость берёт своё, и моя смерть уже не за горами.

– Что ты такое говоришь, мама! – подхватываю я её за локоть, – просто ты утомилась. Я провожу тебя домой.

– Ты не останешься? – произносит мама, хотя я вижу, что она делает это из вежливости.

– Мама, я приехал сюда к тебе! Неужели я отпущу свою скрюченную старушку одну ковылять до дома? – склонив голову, я её обнимаю, – пойдём отдыхать! Спасибо Стивенсоны за вкусный ужин и тебе Кэрри за чудную беседу, – произношу я, спешно выводя маму из-за стола.

Я так громко вздохнул, когда мы вошли в свой маленький, но уютный домик, что мама цыкнула нервно зубами. Но такого освобождающего душу облегчения я, правда, давно не испытывал.

– По твоему милому личику было заметно, что ты с самого вечера хотел оттуда убраться! – играючи прикрикнула на меня мама, – неужели, она совсем тебе не понравилась? – потом, немного нахмурившись, добавила, – хотя, конечно, её наряд был слишком вульгарен, возможно, ты и прав! Какая-то распутная особа неожиданно выросла у такого семейства.

– Мама, я пока совсем не настроен на семейную жизнь, в моём бешеном графике на это сейчас нет ни капли свободного времени, – пожимая плечами, выпаливаю я.

– В твоём бешеном графике скоро и для меня не останется места! – фыркает мама и удаляется в свою спальню.

Не дав мне ни единой возможности оправдаться, как будто зная, что все мои отговорки не больше, чем ложь, она хлопает дверью, оставляя меня в кромешной темноте и холодящей кожу тишине и неизвестности. Отсутствие мыслей и замыслов позволило мне стоять в гостиной, наверное, больше часа, а лишь потом пойти в свою комнату лишь потому, что мои руки и ноги замёрзли, а голова начала побаливать от выпитого пива.

Следующий день я почти полностью провёл в своей детской комнате. Хандра, захватившая моё тело, заставила меня валяться в постели. Мама, всерьёз обеспокоенная моим самочувствием, решила, что я простыл, помогая Стивенсонам, и была чертовски зла за это на них, поэтому никакого разговора о Кэрри она сегодня не заводила. Она окружила меня заботой и чрезмерной опекой, подавая мне завтрак, обед и ужин прямо в постель.

Почти двое суток я позволил себе валяться, не вставая с кровати, пока мою хандру не разрушил знакомый звук мобильного телефона, оповещающий меня о бедственном положении в офисе моей фирмы.

Мои силы, так долго где-то отсутствующие, мгновенно вернулись ко мне, и я как бешеный метался по комнате, приводя себя в полный порядок. Плотно пообедав и попрощавшись с матерью, я прыгнул на сидение своего внедорожника и ринулся в путь с твёрдым обещанием приехать к маминому дню рождения в конце этого месяца.

Дела в офисе были куда хуже, чем я себе представлял. Сделка, над которой мы бились почти полгода, принесла нам убытки лишь потому, что какой-то талантливый суперсотрудник подготовил ошибочный отчёт на шесть месяцев вперёд о прибыли новой фирмы, и мною подписанный фьючерсный контракт неожиданно для меня дал сбой. Как же я мог так глупо довериться сотруднику, не проверив всё сам досконально? Надеюсь, что шеф даст мне возможность исправить чужие огрехи.

– Добрый вечер, мистер Шейн, – произношу я, входя в его кабинет уже поздним вечером или, лучше сказать, ночью.

Блёклый лунный свет проникает сквозь стеклянную сторону кабинета, слабо освещая его. Шеф сидит в своём кресле, повёрнутом спинкой к двери, поэтому я не могу видеть лица, чтобы точно оценить его настроение. В правой руке плотно сжат бокал коньяка, а левая держит сигару. Обычно он курит, когда слишком волнуется, а пьёт, когда злится, значит, ничего хорошего из разговора не выйдет.

– Не думаю, что он добрый, по крайней мере, для тебя, – сквозь зубы выдавливает шеф и шумно глотает находящуюся во рту порцию коньяка.

– Я всё исправлю, сэр, и обязательно приму решение, чтобы наказать виновных, допустивших такое, – решительно выпаливаю я с уверенностью переломить исход боя на свою сторону.

– Конечно, накажешь, и это будет последнее решение, которое ты примешь, работая на меня, – как снег на голову сваливается на меня его жёсткий вердикт, хотя если подумать, то я его заслужил. Просто сам факт осознания никак не укладывался в моей голове.

– Мистер Шейн, дайте мне шанс всё исправить. Я хочу свести все убытки к минимуму, – я кое-как сдерживаю себя, но пытаюсь выпросить у босса прощение.

– Ты уже это сделал! – шеф разворачивает своё кресло, и его злобные блестящие от алкоголя глаза впиваются в меня, не давая мне шанса. – Твоя квартира и машина пошли на ликвидацию всех убытков, я выплачу тебе последнюю зарплату, и ты уберёшься и из моей фирмы и из города в целом. Даю тебе две недели на то, чтобы собрать свои вещи и отдать мне спокойно ключи от всего, что у тебя было. Теперь мы друг другу ничем не обязаны! Пошёл прочь отсюда!

Я пулей выскочил из кабинета. Смежное чувство давило мой помутневший рассудок. Я ничего и никому теперь не должен, но у меня ничего не осталось. Я – бомж, у меня нет ни работы, ни квартиры, ни машины, ни денег. Куда мне идти? Возвратиться назад в деревню к моей мамочке и жениться на Кэрри, как хочет она. Я пропал! Моя жизнь кончена.

С таким сумбуром в голове я зашёл в свою бывшую квартиру и уже тут, на своей территории, я зарыдал как подросток, у которого хулиганы отняли велосипед. На карачках я дополз до бара и, дотянувшись рукой до бутылки, я принялся её опустошать. Мой бар был внушителен, его запасов хватило ровным счётом на то, что я целую неделю буквально не вставал с пола, а потом и пришла последняя зарплата – подачка от самого шефа. Я собрал чемодан своих дорогих вещей, абсолютно не зная, куда я смогу выходить в них в деревне, положил ключи от машины и квартиры на тумбочку, уведомив при этом любимого босса, и пошёл прочь, как мне было велено. К сожалению, мой путь был проложен не к автобусной остановке, а в ближайший бар, в котором я заливал своё горе, просаживая последние деньги, недели две как минимум. Мой мобильник постоянно трещал, но я отключил его, засунув в дальний карман своей куртки. Сейчас не то время, чтобы слушать чей-то голос. Я просто хотел пить. Пропив все деньги до копейки, я отдал чемодан с дорогущими в нём вещами за один билет к маме обратно в деревню, и как последний опойка храпел на весь автобус, пока не доехал до места.

Автобус не заходит в деревню, а останавливается у просёлочной дороги в её направлении. Я вылез и пешком по полю шёл ещё, наверное, километров десять. Как только завиднелись крыши деревенских домиков, мне стало так плохо. Стыд и страх завладели мной, но было и ещё что-то, чего я пока разобрать был не в состоянии. Какая-то щенячья боль проникала в моё искалеченное алкоголем тело. Я весь дрожал. Неожиданно всплывшее в моём сознании воспоминание о мамином дне рождении, которое я пропустил, заливая горе в дрянном городском баре, ещё больше усугубило моё ощущение. Мои ноги понесли меня вперёд, и я уже не шёл, а бежал к материнскому домику. Мамы, которую обычно днём не загонишь домой, нигде не было. Я дёрнул за дверь, но она была заперта. Единственной мыслью, которая появилась в моей голове, была та, что мама находится в гостях у соседей, и я бросился сломя голову к Стивенсонам.

Я стучался в дверь как безумный. Мои крики, призывающие маму, были слишком страшны, но я на это не обращал никакого внимания. Через несколько минут дверь отворилась. Кэрри вся бледная стояла на пороге с заплаканным и опухшим лицом. Она трясущимися руками протягивала мне ключ от маминого дома.

– Где моя мама? – не решившись взять ключи из рук Кэрри, я сильно вцепился ей в плечи.

– Джек, мы звонили тебе, но ты не брал трубку! – Кэрри плакала, а я всё никак не мог понять от чего, – Джек, твоя мать умерла! Вечером после дня своего рождения у неё случился сердечный приступ. – Она замолчала, а я отпустил её плечи, моментально упав на колени. – Мы нашли её утром, но было уже поздно. Врач сказал, что если бы кто-то с ней был и сразу позвонил бы в больницу, то её можно было спасти, но она в это вечер была в доме одна.

Я закричал, схватившись за голову. Выхватив ключи из рук Кэрри, я бросился прочь на деревенское кладбище. С лёгкостью отыскав свежезарытую могилу и кучу ещё не засохших цветов, я упал прямо на землю. Мои рыдания и дикие вопли разносились по всему кладбищу и деревне, я вырывал себе волосы и царапал лицо с жалкой мольбой получить мамино прощение, но кто бы его мне сейчас дал? Та, что слепо любила меня всю мою жизнь, умерла потому, что я предал её, нарушив обещание приехать в день её рождения. Я заливал своё горло алкоголем вместо того, чтобы быть с мамой. Какой же я подонок!

Уже поздней ночью я вернулся домой. Открыв дверь ключом, я зашёл в гостиную, не включая нигде свет. Дом был пуст и холоден. Не было в нём того, что так грело моё холодное сердце, не было в нём больше ни капли беззаветной маминой любви! Я лёг на диван. Долго смотря в потолок, неожиданно я осознал, что ни Джек, ни Наоми не ценили своих матерей, и горькое осознание ничтожности собственной души вцепилось в моё горло. Резко поднявшись, я направился в мамину комнату. На тумбочке, как всегда, стояли мамины таблетки от сердца, которые в тот день она, видимо, не захотела принять. Открыв банку, я высыпал всё её содержимое себе на ладонь, а затем направился в кухню. Найдя бутылку вина, я заглотил все таблетки, запив их алкоголем красного цвета, а затем просто лёг на диванчик в гостиной, чтобы медленно ждать свою смерть, которую я заслужил.

– Я иду к тебе, мама, – было последними словами, которые произнёс Джек вслух, и первыми, которые произнесла Наоми, возвращаясь в округлую комнату. Сейчас как раз был тот момент, когда она хотела вернуться. Эта до боли знакомая картинка жизни была ей противна, но исправить она уже ничего не могла. Оставалось лишь только исчезнуть навсегда и навеки, словно никогда и не было рыжеволосой девчонки с говорящим так много именем Наоми.

Глава 6

Тёмные закоулки

И бой не бой, и враг не враг,

А кисть свернулась вся в кулак,

Но если смог бы ты прознать,

То по-другому стал играть.

Наоми Томпсон-Саммерс

Не успела ещё моя душа после такого трудного и болезненного испытания до конца переместиться в тело Наоми, лежащей посередине тёмной многодверной комнаты, как чья-то рука резко дёрнула меня вверх. Я еле-еле смогла разлепить свои отёкшие от крови и слёз глаза, чтобы понять, что же со мной происходит в этой адской, полной дверей, но не имеющей обычного выхода комнате.

– Что ты творишь? – орал на меня Лорд, в то время как я разглядывала его прелестный человеческий вид, в душе восхищаясь тем, что я видела.

– Ну, что ты кричишь, я просто облегчаю тебе работу? – спокойно с улыбочкой на безобразном лице проговорила я, шепелявя каждое слово.

– Глупая ты, девчонка! Какую работу ты выдумала для меня? Если б ты знала, что своим поведением ты убиваешь меня и себя. Посмотри на нас повнимательнее, посмотри, во что мы с тобой превратились! – Лорд подвёл меня к зеркалу и отстранился назад, но всё же поддерживал меня за локоть, чтобы я не свалилась со своих безобразных неестественных ног, к которым, как мне казалось, никогда не привыкну.

Да, если судить по первой нашей с ним встрече, то мы довольно сильно с ним изменились. Даже не знаю, чьё преображение можно назвать более ошеломительным. По-моему, каждый сумел отличиться только в разные стороны от реальности, хотя, что для нас есть реальность? Уверена, что каждый прилично запутался в изменениях и вряд ли чётко отделял пелену от действительности.

Моё лицо покрылось чешуёй болотного цвета с лёгкой наледью слизи. Царапины на обеих щёках, оставленные мне в наследство от Джека, заменились шрамами, из которых кое-где выпирали шипы. Волос почти не было. Толстая кожа с коростами покрывала темечко и затылок, дополняя и составляя компанию одиноко торчащему огромному шипу с первого моего путешествия. Из моего рта время от времени вытекала жёлтая пена, создавая ещё большую неловкость при разговоре, чем уже познанная мною шепелявость. Я приоткрыла губы, чтобы понять источник этой зловонной жидкости, но была ошеломлена и поражена увиденным ещё больше, чем когда-либо могла себе вообразить: мой язык удлинился и разделился надвое, напоминая змеиный. Вот поэтому-то я и шепелявила. Но когда я попыталась прикрыть свои полные слёз глаза, словно по мановению волшебной палочки появилось третье веко, прикрывая зрачки пеленой, а когда веко исчезло, то в зеркало на меня смотрели уже два ярко-оранжевых глаза с тонкой полоской посередине.

Лорд же напротив всё хорошел от путешествия к путешествию, напоминая сейчас слишком холёного ухоженного мажора. Утончённый, изысканно одетый парнишка сильно контрастировал с демонической тварью, стоящей возле него, хотя он ни капельки не сторонился её, а напротив всячески пытался приблизиться. Чем больше я смотрела на Лорда в зеркало, тем мне больше казалось, что его кожа светилась, переливаясь серебряным светом, а потом внезапно серела, сменяясь естественным человеческим оттенком, что тоже его не особо уродовало, зато меня немного расстраивало, но лишь от того, что лазурное свечение мне нравилось больше.

– Я выгляжу очень ужасно! – засмеялась я, – особенно нелепо смотрится на мне эта пижама пушистого кролика, как будто кролик проглотил ящерицу, рьяно вылезающую из его привычного к такой пище желудка.

– Будь серьёзнее, Наоми, – без успеха подавляя улыбку, призывал к серьёзности меня Лорд.

– Но, а если серьёзно, то я с каждым новым погружением в чужую судьбу всё больше превращаюсь в ужасного монстра, а ты наоборот хорошеешь, видимо, питаясь моей красотой, утраченной в каждой двери.

– Что за чушь ты опять понесла! Ты просто не справляешься с моими испытаниями, и происходит переток человеческой жизни. – Лорд внезапно схватился за голову, склоняя её к животу то ли от боли, то ли от разочарования и безысходности, чем подтверждал мою полную несостоятельность как взрослого человека. – Перестань пасовать перед трудностями, Наоми, и просто борись за себя!

– Я думала, что ты более чем доволен моим поведением, доволен тем, как я облегчаю твоё предназначение, – с непониманием я смотрела на него в ожидании всех объяснений.

– Это не моё предназначение, я не сам тебя выбрал. – Лорд вздохнул, его слова тяжело вырывались наружу, но всё же он продолжал. – Мне запретили тебе говорить, угрожая уничтожить навсегда и бесследно. Но если я не скажу тебе, то ты не доживёшь и до шестой двери, и тогда твоя Мать найдёт меня и сделает то, что обещал первый заказчик.

– Это всё не по желанию моей Матери? Есть какой-то заказчик? – я схватила за ворот его лощёной рубашки, требуя ответа немедленно.

– Лилиан озвучила мысль, а воплотил её речи в реальность, призывая меня, твой родной дед, – Лорд сглотнул и поморщился, видимо, ожидая немедленной кары, которая, кстати, на него не обрушилась.

– Мой дед меня ненавидит? – я схватилась одной рукой за роскошное зеркало, заляпывая его слизью, не в силах сдерживать своё бессилие. – Но почему? Он ведь меня даже не видел.

– Как же тебе объяснить, чтобы ты поняла, – Лорд почесал свою голову, а потом подошёл ко мне ближе, беря меня за руку. – Для твоей Матери нет никого дороже тебя, поэтому она многое тебе прощала и списывала, ровным счётом так же, как и для Князя Лилиан является всем, чем он дорожит.

– Но я тоже его родная кровь! – вскрикнула я от возмущения.

– У него много детей и отпрысков ниже, а Лилиан такая одна. Ты обижала её многим, а Князь никогда и никому не позволит издеваться над своей дочерью, которая как по копирке повторяет его. Всем другим бы сама Лилиан не позволила над собой измываться, но не тебе!

– Почему? – я таращила на Лорда глаза.

– Эх, Наоми, Наоми, мы слабы перед теми, кого любим по-настоящему! Вот поэтому-то Князь и вмешался в ситуацию, вызывая меня из огненной камеры Преисподнии, куда сама Лилиан заточила мою персону ещё в прошлую чистку.

– Какая же я всё-таки глупая? Что же я натворила? – заплакала я, выдавливая из глаз потоки болотной слизи. – Хорошо, хоть тебе помогла.

– И тут ты ошиблась! – Лорд отогнул сторону пиджака, обнажая кровавую дыру в грудной клетке. – Понимаешь, Наоми, по правилам я должен выпускать твои человеческие силы из этой комнаты навсегда. Но я не делаю это, а впитываю их в себя с надеждой, что ты всё-таки справишься с испытанием, и мы после тринадцатой двери обменяемся обратно энергиями, чтобы вернуть всё на круги своя. Но если ты в том же духе продолжишь проходить дверные путешествия, то я умру прежде, чем кончится твоя мука, а это будет значить, что ты навсегда останешься здесь, в этой забытой всеми и временем комнате.

– Но почему ты умрёшь, если я вдруг не сумею совладать с трудностями? По идеи ты должен стать человеком и всё! – я хотела узнать истину, которую Лорд так умело скрывал от меня прежде.

– Будучи человеком, я убил себя сам, принося в жертву себе самому, чтобы стать демоном! Знаю, звучит довольно запутано, но, к сожалению, это так! Поэтому-то я и ценю, что твоя Мать заточила меня в Преисподнии. – Лорд задрожал, а пронзительные голубые глаза неожиданно стали желтеть, наполняясь неистовой злобой. – Я не хочу быть тем демоном, которого сам же и создал, по крайней мере, не шатаясь среди живых людей, искушая себя каждый день.

– Расскажи мне о себе и о мире, в котором ты жил. Возможно, я отдышусь, а затем с новыми силами открою пятую дверь. Всё, что я сейчас хочу, так это вернуться назад, в принципе, того же хочешь и ты. Так помоги же мне, Лорд!

– Знаешь, передышка и мне будет полезна, а то ты семимильными шагами убьёшь нас обоих, а я даже вздохнуть не успею. Но рассказывать тебе судьбу свою я не стану – не люблю речи о прошлом, а вот показать тебе всё то, что происходило со мной, почту даже за честь. Не волнуйся, потом я верну тебя в нашу реальность, и ты продолжишь свои приключения, надеюсь, уже с новыми силами.

Не успела я даже выказать Лорду своего утвердительного согласия, как он прижался своими розовыми, цвета естественной кожи человека, но холодными как лёд губами к моему лбу, и картинки с неистовой силой начали следовать друг за другом, погружая меня в тайны неизвестного и странного персонажа, носящего имя Лорд, такое же таинственное, как и его обладатель.

Мгновенное перемещение, и мы уже находимся не в затхлой до боли ненавистной мне красной комнате, где мой мир сводится к обычному монстру, а где-то там вдалеке, где моя жизнь замирает, демонстрируя мне быстротечность чужой, но такой уже близкой судьбы. Без капли малейшего страха открываю свои ничем не отягощённые глаза, чтобы осмотреть неизвестность. Впервые здесь я не главный герой, а наблюдатель, впервые мне не надо копаться в голове, чтобы отыскать новые, присущие только этой истории, воспоминания, и от этого некая незнакомая мне прежде лёгкость, окутывает меня, погружая в сомнительное, но такое приятное моему организму блаженство. Здесь я не буду испытывать мучения, а только посмотрю, подглядывая со стороны, мучения кого-то другого. Никогда раньше не думала, что сам факт этого может доставить мне удовольствие.

Многочисленные от самого пола до потолка стеллажи с книгами, обложки которых пестрят оттенками радуги, сразу наталкивают меня на мысль, что моя остановка по требованию в данном путешествии оказалась, лучше и придумать-то невозможно, именно библиотекой. Параллельные ряды деревянных столов с зелёными лампами посредине почти заполнены молодыми людьми, бесшумно листающими труды известных учёных и знаменитых писателей. И я совершенно точно бы потерялась в догадках, озвучивающих причину моего нахождения здесь, если бы не увидела выглядывающего из-за угла книжного шкафа моего приятеля Лорда. Он, конечно, лишь отдалённо напоминал мне того настоящего Лорда, но перепутать его с кем-то ещё я точно уже не могла. Пускай его кудрявые волосы и голубые глаза, спрятанные за внушительными по толщине стёклами очков, в моём мире были скрыты водами времени, но его взгляд и упорство натуры, стоящее сейчас в очереди за разыгравшимися комплексами человека, я ощущала даже сильнее. Кто бы мог подумать, что жизнь так его сможет изменить как внешне, так и внутренне, но на это, вероятно, у неё были все требуемые для этого мотивы и обстоятельства.

– Каролина, – выкрикнул Лорд, заставляя повернуться одну из проходящих мимо него слишком ухоженных девушек. – Я выполнил все задания, с которыми ты сама не смогла справиться, и проверил предыдущие, чтобы твоя курсовая была идеальна, – Лорд улыбался, протягивая ей сбитую по размерам тетрадку из сложенных листов альбомного формата. – Теперь ты свободна и можешь пойти со мною гулять?

– Спасибо, конечно, но нет! – съязвила девушка, выказывая к нему не то, что полнейшее безразличие, а скорее общее всеобъемлющее пренебрежение.

– Но ты обещала мне, – почти со слезами выдавливал из себя слова незнакомый мне Лорд. Надо же, никогда бы не подумала, что он может быть и таким.

– Я тебе обещала всего лишь подумать, и ты не поверишь, я сделала это. Не кривя душой, говорю тебе нет! – её отвратное поведение мгновенно рождает во мне бурю негативных эмоций, которые я еле сдерживаю в себе, но ещё большее негодование вызывает во мне Лорд, который никак не вписывался в привычное о нём представление. И скажу честно: прежний Лорд, которого я увидела в комнате, нравится мне гораздо больше, чем стоящая передо мной мямля.

– Но почему? – его вопрос даже меня выбил из колеи. Неужели он не понимал очевидное?

– Почему? – девушка слегка вытаращила на него свои зелёные подведённые глазки и, небрежно взяв за подбородок, добавила, – я не имею привычки ходить по улицам с лузером, которым ты и являешься. Так что прости! Может, когда ты изменишься, я и прошвырнусь с тобой по улочкам нашего городка. Но я думаю, это вряд ли с тобою случится!

Лорд стиснул зубы так сильно, что они заскрипели, и под заливистый девчачий смех бросился бежать из полной людей университетской библиотеки. Уже у самого входа он неожиданно налетает на стеллаж с книгами и к нему в руки, будто специально, сваливается чересчур неформатная книга, обложка которой полностью чёрная без единой опознавательной буковки, которая означала бы автора или название. Мой псевдо-Лорд, оглядевшись по сторонам и понимая, что за ним никто не подглядывает, сунул неизвестную книгу в свой рюкзак и уже спокойно покинул библиотеку. Спешно перемещаясь по территории университета, он ни о чём и думать не мог, кроме как о неизвестной таинственной книжице, которая буквально завладела и без того его слабым рассудком.

Серые краски вечера заполнили улицу, спасая людей от знойного дня в сочной желанной прохладе. Лорд определённо решил до дома идти только пешком, не желая по пути сталкиваться с людьми, чтобы, упаси его Бог, не нарушить мнимую гармонию с книгой. Когда Лорд наконец-то достиг нужного места, родители его были уже дома. Его бледный измученный вид вызвал серьёзное опасение у родителей, поэтому они и не стали мучить Лорда расспросами. Сам же Лорд не проронил ни единого слова, ссылаясь на загруженность по учёбе и страшную головную боль, чем подкрепил их всплывшее опасение. Допив стакан сладкого чаю, он выскочил из-за стола, направляясь пулей в свою комнату, чтобы скорее открыть столь желанный и неизвестно кем опубликованный труд.

Чёрная глянцевая обложка прикрывала, обволакивая, внушительной толщины многостраничный экземпляр неизвестного книжного издательства. Ни слов, ни картинок, ни символов – абсолютно ничего, чтобы хоть как-то намекало на её содержание. Дрожащими от страха и любопытства руками Лорд открывает книгу на первой странице, но там пустота: белые лощёные страницы и не одной буквы. Он начинает судорожно перелистывать книгу в поисках хоть какого-то текста, но везде пустота. Белый леденящий плен сковывает обиженную душу подростка, до конца вводя его в уныние и депрессию. Лорд со слезами на глазах роняет свою голову на пустой разворот, как ему тогда точно казалось, совершенно бесполезной книжонки, и просто плачет. Слёзы горести, унижения и самообмана градом валятся, окропляя белоснежные страницы. Прорыдав так около часа, мой Лорд просто засыпает, утомлённый бессилием. Он, утомлённый и раздосадованный, спит слишком крепко, но даже в таком состоянии проснуться его заставляет чей-то незнакомый скрипящий и терзающий душу шёпот, от неожиданности услышать который, он подпрыгивает, едва не свалившись с кровати.

– Кто здесь? – протирая залипшие от слёз и неспокойного, но крепкого сна глаза, Лорд осматривает свою комнату.

– Посмотри вниз, на кровать, я давно уже тут, – шёпот усиливался, скрипя по его перепонкам.

Лорд опустил свою кудрявую голову вниз, захватывая в поле своего зрения прежнюю книжку, страницы которой теперь были наполнены неизвестными ему письменами.

– Как? Ты же была пустой, я точно помню, – Лорд схватил книжку и начал листать её, переворачивать и всяко разно сгибать по-прежнему чёрную без единой буквы обложку.

– Не вздумай меня порвать или выбросить! Я тебе ещё пригожусь! – Лорд от испуга выкинул книгу на пол, а лицо закрыл дрожащими руками.

– Не бойся меня, я тебе помогу! – Шёпот продолжал исходить от книжонки, заставляя кудрявые волосы на голове Лорда все разом встать дыбом. – Твои слёзы, обладая невероятной по могуществу силой, открыли меня, освободив из ужасного векового плена, и я клянусь тебе, что это были последние слёзы, которые ты испустил. Я покажу тебе, как отомстить обидчикам и заставить всех других тебя уважать, любить и бояться. Доверься мне, и я покажу тебе предел беспредельного, открою тайны таинственного и доведу тебя до края бескрайнего. Конечно, если ты согласишься! Против воли я никого не веду!

– Я согласен, – произносит Лорд, нисколько не думая, и наклоняется быстро за книгой, поднимая её с пола. В принципе, здесь нет ничего удивительного: слишком много страдая, Лорд моментально потянулся за светом, обещанным ему на словах. В сущности, он ведь даже его и не видел, чтобы так мгновенно решать, но, наверное, именно так и совершаются самые главные наши ошибки.

– Вот и хорошо! Приступим к изменению твоего мира лишь завтра, когда родители уйдут на работу, а пока ложись спать. Тебя поглотят прекрасные сны – я тебе обещаю!

Лорд послушно закрывает книгу, укладывая её под подушку, а сам покорно заваливается спать, погружаясь впервые в своей жизни в спокойные сладкие сны, охваченные слабым налётом предвкушения радости. Вот, оказывается, как мало нам надо! Надули в уши сладких речей, он и доволен, но разве Лорд такой уж единственный?

Я часами смотрела на спящего Лорда, не понимая, как вот этот милый спокойный человечек смог изменить себя до неузнаваемости. Как можно было позволить кому-то вылепить из тебя то, кем ты даже и не являешься? Или в нём это было, просто сидело где-то очень и очень глубоко. Ответа я так и не получила, зато поняла, что прежде, чем кого-то критиковать, нужно себя осмотреть повнимательнее. Возможно, вы не так и отличаетесь друг от друга. И если уж решился кого-то осуждать, то начни непременно с себя, глядишь, и желание это делать, возможно, исчезнет. Заявляю уверенно, потому что опробовано уже на себе!

Утро не заставило себя долго ждать. Первые лучи обжигающего летнего солнца ворвались в спальню, освещая лицо Лорда, по-детски наивного и чистого, пока ещё чистого, но скоро и по его венам побежит испорченная проклятая кем-то кровь. Как же нам всё-таки мало надо для того, чтобы свернуть на кривую дорожку, и как много потребуется, чтобы потом с неё выйти!

Как только родители Лорда покинули дом, отправляясь как всегда на работу, Лорд резко открывает глаза, чем заставляет даже меня вздрогнуть. Чей-то голос по-прежнему звучит в его голове, значит, всё, что произошло с ним прошлым вечером, является чистейшей, без какой-либо крупинки налёта, правдой.

Голос заставил парня спуститься на кухню. Лорд молча повиновался: он не мог, да если честно, и не хотел противиться голосу, звучащему в его голове. Огромная хрустальная чаша, взятая с полки, была почти до краёв наполнена белым вином. Острым ножом Лорд резанул себе по запястью, и кровь фонтанчиком брызнула из руки, окропляя спокойную винную гладь и хрустальные берега импровизированного домашнего озера. Но этого было ещё недостаточно! Вспоминая себя, отказ и унижение Каролины, щенячье бегство из библиотеки и полностью свою жизнь, которая как по копирке повторяла этот до боли неприятный вчерашний день, раз за разом усугубляя осадок, волей-неволей из глаз Лорда начинают течь слёзы, которые, едва только попав в чашу, окрашивают её в фиолетовый цвет. Вот и всё! Теперь остаётся только, не останавливаясь, иссушить вазу до последней капли, и Лорд так и делает! Терпкий, обжигающий горло напиток моментально всасывается в кровь, едва попадая в желудок. Залпом выпитая чаша смутила рассудок и вывела из равновесия парня. Лорд падает. Всё тело юноши свело судорогой, а изо рта фиолетовым ручейком медленно потекли слюни, сменяясь пенными вкраплениями и комками кашеобразной слизи.

Не на шутку испугавшись за Лорда, я просто стояла и смотрела со стороны, не в силах как-то изменить или повлиять на происходящее. Я пыталась снова и снова осмыслить поступок парня, пыталась поставить себя на его место, но у меня ничего не получалось, потому что в отличие от Лорда я всегда была в центре внимания, конечно, за исключением тех случаев, когда я сама избегала этого центра. Хотя где-то в глубине души, теперь я могу себе в этом признаться, всегда хотела там быть. Поэтому-то и произошёл это поворотный инцидент на моём выпускном: сама пренебрегала вниманием, но хотела быть королевой этого бала, – но так не бывает! Нельзя испечь торт, не прикасаясь при этом к муке! Жаль, я начала понимать это поздно!

С пола мой Лорд поднялся почти перед самым возвращением с работы родителей и как ни в чём не бывало, только слегка пошатываясь, поплёлся наверх к себе в комнату. Ссылаясь на простуду и острую боль в горле, он не вышел к ужину, валяясь на кровати в полуобморочном состоянии. Мама частенько заглядывала к сыну, но Лорд обнадёжил её, что с ним завтра всё будет в порядке. Он стонал и скрипел зубами, отчего даже я закрывала уши руками, не в силах вынести этот скрежет. Вцепившись руками в подушку так сильно, что ткань на наволочке местами разошлась не только по швам, он еле-еле сдерживался, чтобы не вскрикнуть от боли. Лишь к утру мой напарник по комнате начал стихать, погружаясь в сон забытья. Всего-то пары часов для него было достаточно, чтобы не то, что восстановить свою прежнюю форму и силы, а скорее перемениться так, что лишь голубые глаза выдавали мне прежнего Лорда. Вчерашний кудрявый мальчишка исчез, выпуская наружу неизвестно кого. А ведь действительно, как никогда меня мучил вопрос: кто же сейчас лежит на скомканной рваной кровати передо мною, уткнувшись лицом в разбросанные повсюду перья подушки? Какой-нибудь монстр из потустороннего мира, один из тысячи нам подобных, который веками ждал своего часа, чтобы вдохнуть запах свободы, или всё тот же Лорд, только позволивший сам себе настежь распахнуть двери тёмного я? Вот это вскоре мне и предстоит выяснить, ну, а пока я только сочувственно могу на него посматривать, боясь разбудить своим, оказывается, любопытным и жаждущим взглядом.

Лишь первые лучи восходящего солнца коснулись своими наивными, девственными язычками изменившегося лица юноши, он резко открыл свои голубые, но уже с коньячным отливом глаза. Он без сомнения изменился: идеально чистое лицо и тело, другой цвет глаз, гладкие и ухоженные волосы, белоснежные зубы и уверенная, если не сказать точнее, наглая улыбка озаряла его привлекательное лицо. Стопроцентное зрение и отсутствие каких-либо шрамов на теле делали его эталоном подобно картинке в глянцевом журнале. Только теперь мне стало понятно, что мой Лорд – вкуснейшая приманка для отбивших от рук хищников, для укрощения которых он и был создан.

Переодевшись во всё чистое и более или менее подходящее новому образу, Лорд спустился вниз. Родители завтракали на кухне, обсуждая предстоящие выходные. Он, немного смутившись от их голосов, как будто слышал их впервые, покачал головой и вышел из дома так, что они его не заметили. Как я выяснила позже, Лорд отправился в центр города, где обычно в это время суток жизнь уже бьёт ключом. Сидя совершенно один за столиком в уличном придорожном кафе и стуча столовыми приборами по тарелке, мой Лорд хищно стрелял помутневшими глазками по сторонам в поисках подходящего средства передвижения, необходимого для достижения его пока что единственной цели.

Его отчуждённый, веющий злобой вид отпугивал всех людей от себя, в том числе и официантов, не раз желающих выпроводить его из кафе за отсутствие каких-либо заказов. Где-то к полудню желание Лорда начало наконец-то сбываться, потому что на парковки кафе показалось новое воплощение «американской мечты» в виде красного «Шевроле Корвет Стингрей», выполненного в кузове «Тарга».

Маленький хищный зверёк с вытянутой мордочкой сразу привлёк Лорда своим обжигающе кровавым окрасом, а жёсткая убирающаяся на ходу крыша купе была очень подходящей для его замыслов: показная открытость, но закрытая тайна – всё, что пока говорило мне о моём недавнем знакомом. Решительный, загадочный юноша нравился мне больше и больше, но что-то мешало мне его полюбить, пока я не смогла выяснить что же, но надеюсь, сделаю это позже.

Когда «инвентарь» для работы подобран, то остаётся дело за малым – стать обладателем всего выбранного. Но и это с возможностями Лорда, оказалось, сделать проще простого, как будто развернуть фантик конфетки, мне бы его данные, хотя, что я несу, мне необходимы не данные, а в нужную сторону повёрнутый мозг, чего при жизни у меня совершенно не наблюдалось, но сейчас я не могу думать об этом, потому что все мои мысли полностью заняты Лордом.

Отправляясь за так ему нужной вещицей, Лорд просто встал из-за стола, прихватив с собой один из ножей всего многообразия столовых приборов, и двинулся в направлении стоянки авто. Подойдя лицом к лицу к рыжеволосому хозяину «недешёвой игрушки», Лорд просто попросил ключи от выбранной им машины, и парень, качнув медной шевелюрой, спокойно отдал их ему. Ни капли сопротивления, крика или недовольства, всё было просто и предельно легко. Ай да Лорд, ай да удивил! А я-то глупая ожидала увидеть резню.

Около трёх часов дня Лорд был уже на парковке торгового дома «Селебрити» неподалёку от школы, поджидая здесь свою Каролину, которая не могла пропустить ежедневное погружение с подругами в мутные воды магазинного плена. Даже не представляю, как можно каждый день тратить своё драгоценное время на выбор каких-то шмоток, которых в твоём шкафу и так изобилие.

Как всегда наслаждаясь бокалом коктейля после продолжительного и приносящего плоды шопинга, Каролина сидела в роскошном кафе торгового комплекса, сплетничая с подругами. Лорд, поджидающий жертву, сидел неподалёку и, словно хищник, готовился к решающему прыжку.

Когда дело дошло до оплаты счёта, Каролина с подружками, как всегда, начали строить глазки официанту, заставляя его под действием женского шарма оплатить их внушительный счёт, но официант на сей раз был непреклонен. Когда замешательство девочек возросло до небывалых доселе размеров, и появился на горизонте мой Лорд как спаситель «глупых молодых курочек».

– Дамы, я могу вам помочь, – с наглой улыбкой во всё своё идеальное личико подошёл к девочкам Лорд, – я с огромным желанием оплачу весь ваш счёт.

– Я могу поинтересоваться причиной, по вине которой исходит от вас подобная щедрость? – Каролина всегда была самой наглой и отвратительной девушкой, и как прежний Лорд раньше этого заметить не мог? Глупый влюблённый подросток, другое тут и не скажешь!

– Я всегда готов заплатить за женщину, которая мне понравилась, если она неожиданно попала в неловкую ситуацию! – Лорд заправил за ухо Каролины выбившуюся прядь золотистых волос, а сам аккуратно положил во внутренний карман бокал, из которого пила Каролина. – Я могу развести вас с покупками по домам, если, конечно, вы этого захотите.

Естественно Каролина, привыкшая получать от мужчин всё, что они готовы ей дать, с лёгкостью на всё согласилась. Не много-то нужно заплатить, оказывается, чтобы купить ключик от тела, казалась бы, дорогой Каролины! Да, и именно от тела, потому что сердца у такой девушки никогда не было!

– Я заеду за тобой в девять, – Лорд, не стесняясь, целовал Каролину около её дома, а она не сильно-то и сопротивлялась, думая, что поймала в свои сети воистину золотую рыбёшку.

– Буду ждать, не опаздывай! – щебетала Каролина, выходя из машины. Лорд же, не смотря ей даже в лицо, нажал до отказа чувствительную педаль газа так, что машина со свистом умчалась прочь от девчонки.

До названного им часа было ещё достаточно времени, и Лорд вернулся домой, но не для того, чтобы попрощаться с родителями, а скорее, доделать дела и подчистить хвосты. Это был уже не тот Лорд, который беззаветно любил свою маму, а тот, который должен был отомстить, ибо зло всегда и везде должно быть наказано. Раскидав вещи по лестнице и устроив погром в своей комнате, он оставил распечатанную бутылку вина на столе с парой бокалов, один из которых был недавно украден из дорогого кафе. Осмотрев свою комнату ещё раз и уничтожив давшее ему такие возможности издание, Лорд отправился на свидание с Каролиной.

Ровно в девять часов огненно-красный хищник издал зазывной клич возле дома Каролины, и девушка пулей вылетела из дверей своего дома, откликаясь на призыв дорогого самца.

Катаясь по городу и посещая отнюдь не самые дешёвые места, Лорд всё больше и больше завоёвывал ледяное сердце Каролины, затягивая её в свои сети, хотя она думала об обратном. Уже глубокой ночью «Шевроле» мчался по улицам нагорного парка, достигая единственной цели – обрыва. Не каждая парочка получает возможность посетить это место, но для Лорда нет ничего невозможного, это уже подтверждаю вам я, девчонка с загадочным именем Наоми.

Вид с этой точки на город был изумительный: небольшой ленточкой город опоясывала река, плавно втекая в спокойное мутное озеро, которому уступил место обрыв, яркие огоньки улиц и неоновая реклама магазинов освещали город, раскрашивая небосвод пёстрыми огоньками. Ветер легко задирал воздушное платье Каролины, оголяя её чудесные ножки. Теперь-то Лорд видел и знал её лицо без всяких теней и сомнений, жаль, что она его узнать не смогла, а может, просто и не хотела. Лучше кататься по городу с богатым владельцем авто, чем идти за ручку с начитанным лузером, заглядываясь на звёзды. Внушительная порция алкоголя совсем развязала руки Каролине, и девушка первая бросилась в объятия Лорда. Ещё пару дней назад этот кудрявый очкарик всё бы отдал, чтобы переспать с Каролиной, а теперь этого для него было совсем недостаточно. Но Лорд всё же и в этом не смог себе отказать, да и не хотел этого, желая получить всю её без остатка.

Окончились страсти перед самым рассветом, когда натуральные природные маячки начали вытеснять искусственные неоновые, освещая небосвод естественными сочными красками: кремовая лазурь плавно двигалась с востока, постепенно вдыхая палитру жизни в окружающий нас мир.

– Я всё, что угодно, отдала бы сейчас, лишь бы запомнить этот чудесный рассвет навсегда, – произнесла Каролина, запустив руки в свои пышные волосы, а затем откинулась назад на кожаное сиденье авто.

– Желания по своей сути, а тем более, если они принадлежат женщине, для меня нечто вроде закона. Я с неимоверной радостью воплощу твою мечту в эту реальность. Тем более наши желания тут совпадают! – Как только слова Лорда сошли на нет, он с силой вонзается в грудную клетку девушки, вырывая её испорченное этим временем сердце, и, не дождавшись пока оно остановится, заталкивает его себе в рот. Только на последнем издыхании Каролина узнаёт в мажоре того очкарика, которого ещё совсем недавно унижала прилюдно, но последние слова Лорда, произнесённые в период между жеванием, навсегда остановят её девичье сердце. – Теперь-то, когда я изменился, ты была рада со мной прошвырнуться по городу? Хотя какая мне разница! Этот рассвет и я вместе с ним никогда не сотрутся из твоей памяти, они яркой вспышкой будут сопровождать тебя в любом из миров, в котором ты вскоре окажешься. Счастливого пути тебе, детка! – заканчивая фразу, Лорд просто проглатывает всё содержимое рта, слегка причмокивая губами.

Выйдя из машины, он ещё долго будет наслаждаться рассветом, а затем, когда нежные робкие лучи солнца сменятся более опытными дневными, он воткнёт в своё сердце обычный кухонный ножик, взятый в придорожном кафе, и провернёт его несколько раз. Лорд вытащит холодный клинок из грудины, но не для того, чтобы выкинуть в пропасть, а для того, чтобы вложить его в руку уже давно посиневшей бессердечной Каролины. Сам же он уверенно спрыгнет с обрыва в спокойное, покрытое тиной озеро, глубокие воды которого на первое утро после каждого полнолуния будут выпускать чудовище для исполнения желаний Великих, которые слишком погрязли в своей уникальности.

Глава 7

Дверь пятая – «По ту сторону от мечты»

Наверно, людям не дано

Испить всей истины вино:

Цветок, внесённый в полутьму,

Схож с брошенными на свету.

Наоми Томпсон-Саммерс

Тьма отступает, но холод, сковавший всё моё тело, по-прежнему не отпускает меня. Замерло всё, даже ход моих мыслей не может набрать прежнюю прыть, медленно волоча за собою идеи и факты. Теперь-то мне как нельзя лучше понятен внешний вид Лорда, когда он вошёл сквозь стекло в мою комнату. Бедный несчастный подросток, так и не сумевший перебороть все свои трудности в человеческом теле, поэтому-то он с такой пузырьковой лёгкостью от него и смог отказаться, хотя повторюсь, сущность сделки мне, как никому другому, понятна без слов. Неужели Лорд хочет провести остаток своих дней в Преисподнии, а не находиться в потоке живых? И только тут мне становится ясно, что он презирает людей ровно на столько, сколько ненавидит то, кем он стал, и, возможно, это единственный способ существовать в гармонии с тем, кем ты стал по собственной глупости. Грязное стекло догадок и сомнений наконец-то очистилось, превращаясь в прозрачный тоннель, перенёсший нас в привычную и до боли знакомую красную комнату.

– Долго ещё будешь копаться в фантазиях или всё же продолжишь своё путешествие, только учти, что я вряд ли смогу и в дальнейшем сдерживать твою кару от необдуманных тобою поступков, – Лорд отвернул край рубахи, обнажая кровавую дыру в области сердца.

Путешествие в начало своего пути было для Лорда не самым лёгким, но он всё же решился отправить меня туда, в душе, конечно, желая хоть как-то этим настроить меня на положительный лад. И не буду лукавить, ему это в принципе удалось сделать.

– Я всё поняла и готова продолжить! – с энтузиазмом произнесла я и, поднимаясь на своих скрюченных ножках, направилась к пятой двери.

Дубовая деревянная дверь ожидала меня, подготавливая новое испытание. Никто из нас не знал, что на этот раз преподнесёт мне шальной случай, только латунная ручка в виде полузакрытого глаза смогла вызвать в моём подсознании сумбур блёклых видений, рассматривать которые у меня ни сил, ни времени не было, и я просто дёрнула за ручку, запутываясь в корнях новой легенды.

Пока моя потрёпанная душа до конца ещё не переселилась в новое тело, управлять которым с каждым разом становилось всё труднее и труднее, поскольку чья-то чужая воля всегда побеждает мою, я просто стараюсь хотя бы понять, где же я нахожусь, и что же меня ожидает. Так, возможно, мне меньше удастся наделать глупостей в надежде на то, что тот, в кого я вселилась, будет умнее и гораздо разборчивее меня.

Мерцающие огни и танцевальная музыка становятся громче и громче, я распахиваю глаза, оказываясь в толпе полутрезвой молодёжи, безудержно дёргающейся на танцполе. Я – молодой, симпатичный, статный брюнет лет двадцати, хорошо одет и неплохо танцую при этом. Куча девушек вьётся рядом со мною, что в принципе и неудивительно, если оценивать меня со стороны, то я – лакомый и наивкуснейший кусочек! Музыка, выписывающая свои громкие и раздражающие кульбиты, звучит в моей голове, мешая Наоми на первом этапе хоть как-то освоиться, и она уступает бразды правления, отдаваясь полностью в руки прекрасного незнакомца. И он, внезапно остановленный вселением Наоми, но получивший её одобрение, моментально переходит к действию. Наши сознания сливаются воедино так, что едва ли можно разобрать источник происхождения мысли. Из всей толпы почему-то выбираю не самую симпатичную и даже не лучше всех танцующую девушку и иду к ней. С трудом пытаюсь разобрать, что именно вдруг привлекло существующее до меня я в этой странной, ничем на первый взгляд не выделяющейся особе, и ничего ровным счётом не нахожу, но когда девушка разворачивается ко мне спиной, прижимаясь своим тазом к моему телу, моё сердце начинает стучать с неистовым ритмом, только завидя огромную татуировку коралловой розы во всю поясницу, листья которой нежно касаются попы. Я прижимаюсь к ней всем своим телом и просто танцую, излишне поглощённая горячительная водица делает девушку слишком доступной для моего пользования, и я не отказываюсь от этого, наоборот, тороплю события, как могу.

Комната в её общежитии, куда мы тайно, прикрываясь пологом ночи, пробрались по балконам невысокого здания, становится нашим прибежищем. Она толкает меня на кровать, и я падаю, не смея противиться этому. Девушка срывает с себя и без того слишком откровенную кофточку и прыгает на меня. Я смеюсь, но не от её страстного поступка, а от того, что собираюсь сделать с глупышкой в дальнейшем. Обнимаю её одной рукой, а другой, пока девушка безудержно меня целует, я достаю из кармана своих джинсов небольшой складной ножик, лезвие которого я заменил самолично, превращая в настоящий клинок, и втыкаю со стороны спины до самого сердца. Девушка пытается вскрикнуть, но мои губы жёстко удерживают её, не давая ни единого шанса выпустить звук. Немного полежав и дождавшись, когда сердце девушки замрёт навсегда, я скидываю её с себя на пол. Бесцеремонно копаясь в её скудных вещах, я забираю лишь деньги, а затем ухожу из комнаты точно так же, как и вошёл в неё.

Моя половина сознания, принадлежащая девочки Наоми, была обескуражена, не понимая телом какого монстра ей пришлось овладеть, хотя на самом деле сама я не раз проявляла подобную жестокость, взять хотя бы мой выпускной. Но не этот факт сам по себе даже пугал меня как Наоми, а то, что я не в силах была ему противостоять: как бы я ни хотела уберечь эту девушку – мои желания были ничем по сравнения с его нарастающей жаждой! Что ж, если мне не по силам ему открыто противостоять, стоит хотя бы понять его, возможно, это даст мне определённое преимущество над этим чудовищем человеческого происхождения.

Ночь. Прохлада тихого ветерка сменяется затхлостью воздуха, пропитанного бедным кварталом, по улицам которого я шёл, возвращаясь в свой дом. Битые окна, кучи мусора на каждом углу и дешёвые проститутки, согласные переспать с тобой за любую копейку. Да, мой нынешний мир совсем уж не радужен и прекрасен. Но есть в нём что-то такое, что нас, безусловно, объединяет, связывает друг с другом тонкой невидимой нитью. Это нельзя увидеть или потрогать, это можно только прочувствовать. Как паутина, она оплела нас, проникая в каждую клеточку организма, которая теперь источает лишь злость: злость к богатым за их достаток и презрение к нам, злость к таким же бедным, потому что визуально мы отвратительны, и злость к тем, кто погрузил нас в это уныние, волей-неволей не оставив нам выбора и руководства, как же существовать в этом мире. Но мы существуем в действительности, живя в этом безразличном к нам и нашей судьбе мире, кто как может, и выданные мне свыше возможности привели меня к такому вот образу жизни.

Моей квартиркой была комната в одной из колонн автомобильного моста через реку. Здесь когда-то было рабочее место дежурного переправы, но сейчас, когда этот район пребывает в упадке, надобность в дежурном отпала, и я занял свободное место. Небольшое помещение, в котором близко друг к другу стояли обшарпанный стол, железная на пружинах кровать и стопка грязных намоченных книжек, подобранных, вероятно, мною с помойки, абсолютно ничего не говорило о своём странном хозяине. Ничего личного или памятного, даже воришке нечего взять, если он вдруг проникнет сюда. Один комплект дорогой одежды и тот, надетый сейчас на меня, и эта скудная комната сразу мне дали понять, что стремление жить, создавая семью, у меня напрочь отсутствует. Одно только интересовало меня в этом мире – это девушки с татуировками на пояснице, причина сего явления остаётся пока мне неизвестной, но надеюсь, я скоро узнаю ответ, и лучше, если это произойдёт побыстрее.

Вытащив из-под подушки спрятанную бутылку прозрачного алкоголя, я залпом выпиваю половину её содержимого и просто падаю на кровать, даже не раздеваясь. Ритмично стучащий по конструкции моста звук свидетельствовал о том, что начался дождик, но это даже и хорошо: он сотрёт все следы, которые я вряд ли оставил.

Пришедший сон моментально завладел моим рассудком, погружая Наоми в новые тайны, содержимое которых ещё хуже, чем окружающее меня настоящее. Неудивительно, что вокруг меня существует такой вот унылый изживающий себя мир, созданный, кстати, не только моею рукой. Мой сон слишком эмоционален и похож, скорее, на правду, чем вымысел, словно пелена из далёкого прошлого накрыла меня, заставляя заново пережить мою хрупкую душу все выпавшие на её долю невыносимые испытания. И зерно злости проросло, оказывается, во мне ещё в далёком-далёком детстве и с годами не изменилось или засохло, а только окрепло, вбирая в себя новые эмоциональные краски. Я замер или, лучше сказать, застыл, напряжение волнами прокатилось по моему телу, потому что предо мною открылась первая сцена спектакля из прошлого, и я погрузился в неё с головой.

Вижу себя ребёнком пяти, а может быть, и шести лет. Я красивый, но слишком худой, поэтому мне тяжело угадать свой возраст. Судя по увиденной мною картинке, мы бедны, но, несмотря на всё это, у меня есть своя пусть и небольшая, но комнатка. Грязные стёкла в оконной полураскрытой раме и стены со слегка потемневшими от старости обоями, на которых изображены детёныши диких зверей: слонята, тигрята, львята, жирафики и многие другие с милыми детскими мордочками, задорно веселящимися на полотнах бумажных обоев, навевают мне тоску, свидетельствуя о крайне слабой заботе. Хотя, если судить по моей плохо постиранной и невыглаженной одежде, можно вообще сказать, что я забочусь о себе сам и, вероятно, довольно давно. Неожиданно слышу звук открывающейся входной двери и автоматически бегу в коридор, натыкаясь на вошедшую в квартиру красивую женщину, в которой сразу же узнаю свою мать.

– О, это опять ты, – произносит она, едва подняв на меня свои огромные изумрудные глаза. – Будь проклят тот день, когда я поверила этому гаду и сохранила беременность. – Она кинула в меня своей сумкой, больно ударив лямками по лицу. – И где он сейчас? Если бы сейчас я была без хвоста, то явно не ютилась бы в этой квартире. Ну, а с тобой-то кому я нужна?

– Мама, что ты говоришь! Всё скоро наладится, мы с тобой будем счастливы, ты только верь в это! – всхлипывая, я цеплялся за её красивые руки.

– Верить тебе? Ещё чего не хватало, одному я уже доверилась, и что из этого вышло? – она выдернула свои руки из моих детских объятий. – Иди лучше поставь чайник, у меня есть немного еды, сделаешь это быстро, и я поделюсь ей с тобою.

Я как бешеный побежал на кухню, чтобы согреть нам чаю, а главное, порадовать маму, которую мамой-то назвать было можно только с большою натяжкой, но вот, что самое странное, несмотря на всё это, я её очень любил. Мне даже казалось порою, что я сам виноват в том, что её отношение ко мне было такое. Ей и так нелегко в этой жизни, а тут ещё я со своими желаниями и интересами.

Схема по приготовлению и наливанию чая была отлажена мной в совершенстве, поэтому я накрыл на стол ещё до того, как мама вышла из ванной. Вся чистая и благоухающая, она села за стол и, не думая, поделилась со мной порцией жареных крылышек, видимо, украденной со стола в баре, где работала стриптизёршей. Я был доволен и счастлив от того, что поел, но в большей степени я радовался тому, что мама была наконец-то рядом со мной, хотя она даже не смотрела в мою сторону, сидя в полуметре от меня – своего единственного сына. Докушав, она просто молча встала из-за стола, оставляя меня с грязной посудой наедине, и направилась в свою спальню, но мне было плевать – сегодня я счастлив, и ничто не испортит мне настроение.

Эта картинка мнимого счастья, где я словно летал в небесах от маминого ко мне снисхождения, резко сменилась другой, пропитанной болью и горечью, она нагло и бесцеремонно вторглась в моё сознание, уничтожая счастье до последней крупицы и обнажая свою мерзкую личину. Всё, что я сейчас чувствовал, было лишь пустотой – безэмоциональная чёрная дыра поглощала детскую душу, не давая ни шанса, ни выбора хоть как-то её избежать.

Темнота, вокруг ни единого светлого пятнышка. В коридоре около недели назад перегорела лампочка. Я слишком мал и не в силах её заменить, а мама отсутствует уже несколько дней. Мне страшно – вдруг с ней что-то случилось? Я выел последние запасы печенья и даже не знаю теперь, что больше мучает меня: голод или тревога о маме? Наконец-то я слышу заветный скрежет ключа в замочной скважине и бегу в коридор, радостно встречая «свою потеряшку». Я крепко цепляюсь за неё обеими ручонками, боясь потерять снова, но она отталкивает меня, с силой швыряя в угол.

– Ты что удумал? Когда это я была рада твоим телячьим нежностям? Я в них никогда не нуждалась и не нуждаюсь сейчас, особенно сейчас, когда у меня к тебе есть разговор. – Мама замолчала, но не потому, что ей было тяжело это произнести, а потому, что в молнию на её втором сапоге попала висюлька от шарфика, и она не сразу расстегнула сапог. Когда же наконец ей это удалось сделать, она выпрямилась и схватила меня за плечо. Чёрствые злые глаза стреляли по сторонам, не давая мне возможности пошевелиться. Наконец сквозь скалы молчания она выдавила из себя фразу, – иди в комнату и собери все свои пожитки.

– Мы уезжаем отсюда? – с непониманием обращался я к ней. – Мы больше не будем жить в этой квартире?

– Ты больше не будешь! – её глаза, полные отвращения и брезгливости, казалось, высверливали во мне дырку. – Давай шустрее, скоро ко мне придут. Они не должны тебя видеть!

– Но куда я пойду? – Моя нижняя челюсть тряслась от страха и отчаяния, невыносимая боль и обида от слов родной матери терзала моё юное сердце, сковывая ужасом детское тельце. Впервые меня стала пугать неизвестность. Я остался совершенно один и не знал, что мне делать. Я упал на колени, пытаясь обнять её ноги, – мама, я же люблю тебя! Не бросай меня! Я умоляю!

– Зато я тебя не люблю! Ты – жалкий отросток этого негодяя, собирай свои вещи и проваливай, иначе я вышвырну тебя отсюда голого и совсем без всего, – мама кричала как резаная, она не то, что не любили меня, она меня ненавидела.

И я, будто получивший пощёчину, весь в слезах бросился в комнату, захватив с собой какую-то драную сумку из коридора. Своими дрожащими детскими ручонками я, правда, пытался собирать свои вещи, но они выпадывали на пол из рук. Наконец мама, не выдержав подобной картины, сама выхватила у меня сумку и начала с яростью запихивать мои детские вещи, к счастью, их у меня было немного, и уже через каких-то двадцать минут я стоял в коридоре, напяливая свои единственные пошарпанные сапожки.

– Мама, прости, если я что-то сделал не так! Прошу не выгоняй меня, я умоляю! Я исправлюсь! – кое-как в периоды между всхлипываниями я повторял ей раз за разом одни и те же слова, но она схватила меня за шкирку и вытолкала за дверь. – Мама, прошу тебя, я всё исправлю, если в чём-то действительно виноват.

– Ты виноват только в том, что родился! Пошёл прочь! – она захлопнула дверь, и моя жизнь словно остановилась.

Несмотря даже на то, что сейчас это был только сон, боль в моём сердце была настолько невыносима, что, казалось, всё происходит в действительности, оголяя кровавые рубцы прошлого. Боль мальчишки, увеличенная состраданием и болью Наоми, была непосильна. Одышка и судороги сковали всё тело, но я почему-то не смогла заставить его проснуться сейчас, и мы вдвоём, окутанные тревогой, продолжали плутать в сновидениях, борясь с собственной болью.

Неизвестно, сколько уже времени я простоял у закрытой двери, и неизвестно, сколько стоял бы ещё, пока мать не открыла её. Лучик надежды засветился на моём измученном личике, но всё было тщетно: она толкнула меня с лестницы так сильно, что я упал и катился по ступеням лицом вниз, думая, что умру. Потом она догнала меня внизу, когда я уже пытался подняться на ноги, и вцепилась в моё горло своими наманикюренными пальцами.

– Если ты не уберёшься отсюда, то я клянусь тебе, что задушу тебя своими же руками. Я сделаю то, что должна была сделать уже давно. Убирайся из этого дома и из моей жизни!

Я схватил свою сумку и выбежал прочь из подъезда. Её полные ярости глаза преследовали меня ещё долго, пока чувство вины не сменилось чувством обиды и злости. Я остановился. Мне вдруг захотелось узнать ради чего или кого она меня выгнала. Кто этот счастливчик, который достоин её любви больше, чем я? Так впервые и родилась в детском сердце ненависть, легко и просто пустив свои корни в плодородную и чистую душу ребёнка. Как оказывается, легко взрастить зерно злобы, только вот никто не ожидал, что из маленького давно посеянного зерна вырастет вот такое всепоглощающее зло, от которого пострадают многие люди.

Зная, что в моей бывшей комнате окно полностью не запирается, так как замок сломан давно, я тайком проникаю в квартиру, используя пожарную лестницу, прикреплённую к торцу дома. На цыпочках я прохожу в коридор и заглядываю в мамину спальню. Она спит, но спит не одна. Какой-то толстый бородатый мужик её обнимает, прижимая к себе. Мама уткнулась своим лицом в его тело и всё, что я смог разглядеть и запомнить на ней, свелось всего лишь к татуировке паука во всю поясницу. От боли и отвращения я закрыл глаза, сдерживая себя кое-как от того, чтобы не забежать в спальню и не накинуться на них с кулаками. Неожиданно в моей детской головке вспыхнула мысль: на кухне, в нижнем шкафчике, лежал мешочек с остатками крысиного яду. Я знал о его наличии в доме только потому, что сам недавно протравливал крыс в нашей квартире. Забежав на кухню, я осторожно открыл дверцу, чтобы она не заскрипела, и аккуратно вытащил яд. Я подсыпал немного в сахарницу, в баночку с кофе и молоко, зная, что мама всегда утром пьёт кофе в таком вот составе, и спокойно покинул квартиру тем же путём, что и проник в неё ночью. Через несколько дней я уже был тайным свидетелем двойных похорон, наблюдая за происходящим из-за угла. Никто с маминой работы не знал обо мне, поэтому и не искал. Соседям на глаза я тоже не попадался, жил с мамой в квартире, как мышь в норе, выходя по ночам. Теперь же всё кончено. Теперь я свободен. Я долго скитался по городу, пока не набрёл на эту вот комнатушку в опорной колонне автомобильного моста, которая и стала моим одиноким пристанищем на все времена. Питаясь дарами помойки, я учился жизни на улице. Брошенный и отвергнутый, я старался стереть из памяти любые воспоминания о моей прежней жизни и о маме, и мне почти удалось это сделать: я не помню адреса квартиры, расположения комнат, не помню лица моей матери, её телосложения, но помню обиду, которую мне нанесли, ненависть, заставившую меня сделать ужасное, и татуировку во всю поясницу, при виде которой я моментально оправдываю себя и хочу повторять содеянное раз за разом, потому что не хочу и не буду больше страдать. Конечно, время сгладило и это, но оставило еле заметный след, налёт, от которого внутри разгоралась и тлела невидимая искра злости, возбуждающая струны когда-то зародившейся ещё в детском теле скверны убийцы.

Ох, если бы я могла покинуть это тело, то сделала бы это незамедлительно. Я осуждала его и сочувствовала одновременно. Как можно контролировать человека, если частично оправдываешь его, понимая в глубине души причину его изменения. И, кажется, воды времени и сочувствия приведут Наоми к тому, что она опять провалит своё путешествие, подводя себя и Лорда к невозвратимой черте, но по-другому тут, наверное, сделать нельзя.

Моё сознание и сознание парня переплеталось так сильно, что я уже еле-еле различала границы. Всё было как в тумане, словно не со мной и не здесь. Десятки девушек и женщин, чьё тело украшала или портила тату на пояснице вне зависимости от её художественного содержания: роза, змея, иероглиф или другое – вызывали во мне ярость и ненависть, и всегда всё заканчивалось одним и тем же исходом – смертью разукрашенной жертвы!

После бутылки выпитого горячительного напитка я хоть и страдал, но спал как убитый. Теперь Наоми во мне утихла, вероятно, смирившись или хуже поддерживая и принимая такой вот новый для неё образ жизни. Внезапно во сне ко мне явился образ Лилиан. Она, с горящими как огонь глазами, поначалу только молчала, рассматривая меня со стороны, но потом её фраза, произнесённая тихо-тихо, заставила что-то щёлкнуть внутри, словно некий тумблер поставили на таймер отсрочки.

– Наоми, монстрами мы не рождаемся, а делаем себя сами! – она прижала указательный палец ко рту, а затем резко метнулась в мою сторону, скидывая меня в пропасть, отчего парень проснулся.

Сев на кровать и схватившись руками за голову, я долго смотрел на завещанный целлофаном проём, наблюдая, как слабый утренний свет пытается осветить мою скромную комнату. Несколько раз вздохнув, я списал всё на усталость, нисколько не сомневаясь в своих прежних деяниях. Сегодня я решил остаться дома, чтобы привести одежду и мысли в порядок. Ну, а уже завтра вновь продолжить свои поиски, потому что нельзя отступать и останавливаться и потому что я не хочу и не буду больше страдать.

Я всегда стирал свою одежду в той самой реке, в колонне моста через которую я и жил. Здесь никто и никогда меня не искал, а если кто и видел меня, то не обращал никакого внимания, потому что люди, обитающие здесь в округе, были как призраки, брошенные и потерявшиеся в тёмных улочках жизни. И я был одним из них: ребёнок без матери и без семьи, тот, чьё имя стёрло время, тот, которого никто не ищет и не ждёт, как впрочем, и он, не желающий никого и никогда впускать в свою одинокую жизнь.

На следующее утро я как ни в чём не бывало встал со своей одинокой холодной постели, и, позавтракав очередной дрянью, двинулся в путь на поиски новой жертвы, оправдывая себя тем, что избавляю человечество от людей, подобных моей гнусной матери, чьё рождение и, в общем-то, вся жизнь являются какой-то ошибкой или сбоем в программе, которую я и должен исправить.

С утра было пасмурно. Тонкие серые облака затянули небо, не давая возможности пробиться даже слабому лучику солнца, превращая раннее утро в поздний, прохладный и полный уныния вечер, где каждая крупица воздушного окружения намекает на предстоящую этой ночью бурю.

Шагая спокойным и уверенным шагом по каменной мостовой, я ни о чём глобальном не думал, вакуум царил в моей голове, лишая меня напряжённости и, как ни странно, рассудка. Съедобная дрянь, поглощённая мною утром, наконец-то дала о себе знать. Мой желудок изнывал от боли, требуя приёма более качественной пищи. Поблизости не было ничего кроме низкосортных забегаловок, но и такая еда будет куда лучше, чем я ел накануне. Зайдя в первую попавшуюся, я сел за единственный оказавшийся свободным в тот момент столик и ждал визита официантки, которая в час пик еле справлялась с заказами.

– Сэр, что желаете? – неожиданно из паутины раздумий вырвал меня нежный голосок, произнесённый со стороны спины, что я не сразу увидел объект моего диалога.

– Кофе, пончики и лазанью, – без энтузиазма извлёк из себя, наслаждаясь её миловидным ликом.

– Сэр, лазанья будет только к обеду, а утром мы обычно подаём чудесный омлет с беконом, – хлопая огромными ресницами, произнесла девушка, прикрывая свои измученные жизнью голубые глаза.

– Ну, омлет так омлет, – уже с улыбкой произнёс я, явно симпатизируя этой особе, что для меня в принципе было редким явлением. Она, отвечая улыбкой, приняла мой заказ и, резко повернувшись, зашагала к кухонной двери, чтобы передать вне очереди мой заказ повару. И всё бы ничего, да только еле заметная татуировка коварно вылезла из-под слегка опустившихся на бёдрах джинсов, обнажая всем уже не просто картинку лихой молодости, а скорее, как думал я, свою сущность и приговор для ни в чём неповинной особы.

Когда она принесла мне мой завтрак, земля уже вращалась в другом направлении, изменяя свои координаты. Я мило беседовал с ней, а на прощание оставил неприлично большие по размеру чаевые. Девушка явно была рада моему с ней общению и тянулась ко мне, подтверждая свою природу и мои убеждения. Я договорился с ней встретиться в баре на другом конце города вечером этого дня. Девушка сказала, что работает там, и после смены будет свободна, но я караулил её даже всю смену в кафе, следуя за ней вплоть до самого дома, в котором она проживала. Небольшой многоквартирный домик с серыми, привычными для этого города фасадами был наполнен жильцами. Я не рискнул подойти к дому вплотную, поэтому следил за входом, стоя на противоположной от него стороне. К моему счастью, девушка недолго пробыла там, но выйдя на улицу, она неожиданно махнула рукой проезжающей машине такси. Толпа разгулявшейся молодёжи, стоявшей неподалёку от входа, не позволила мне увидеть момент, когда она села в машину, но мне показалось почему-то, что там она была не одна.

Я пришёл в бар около двенадцати ночи, ожидая увидеть девушку, работающую здесь, как и там, официанткой, но в зале её нигде не было. В баре было немного народу, звучала приятная музыка, а на сцену то и дело выходили танцовщицы, обнажая своё роскошное тело.

Пока я сидел сам не свой, охваченный весь чувством неудовлетворённости и дурмана, думая, что девушка меня обманула, на сцену вышла особа, пленённая нитями латекса, лицо которой скрывала маска из розовых перьев. И я наслаждался выступлением девы до тех пор, пока она не стянула маску со своего личика, а я не узнал в ней ту особу, за которой сюда и явился. И хотя в её танцах не было ничего неприличного: она не обнажала своё роскошное тело, а лишь демонстрировала людям свои шикарно поставленные танцы, ненависть к ней росла в прогрессии, увеличиваясь буквально каждую секунду нахождения меня в этом баре. В одном из своих выступлений она спустилась в зал и, умело работая с публикой, передала мне записку. Я не сразу развернул её, борясь инстинктивно со своей внутренней злобой, чтобы сразу не завалить её на пол в зале многолюдного бара. Только кое-как переведя дух и совладав со своими не на шутку разгулявшимися нервами, я смог развернуть листочек, чтобы разоблачить все её планы, а заодно и насладиться манерой письма и почерком, который был превосходен.

«Зайдите за мной полтретьего ночи в двадцать второй номер. Я буду ждать вас там, а потом, если вы захотите, конечно же, мы можем прогуляться, а вы заодно проводите меня до дома, и я всё вам расскажу и покажу, ну, а пока наслаждайтесь вечером, мой туманный мечтатель. Надеюсь, что не сломаю сложенные вами обо мне идеалы! Ваша Николь!»

Весь вечер я наблюдал за моей жертвой, которая только строила из себя невинный нежный цветок мимозы стыдливой, а по сути, являлась венериной мухоловкой, завлекающей мужчин, но сегодня я раз и навсегда растопчу этот смертоносный цветочек.

Половина третьего ночи. Программа из танцевальных постановочных номеров плавно перешла в обычный стриптиз, и мой цветочек исчез из моего поля видимости, приспуская завесу тайны. Встав из-за стола, я направился в холл, чтобы подняться по лестнице на второй этаж, где и находились эти развратные комнаты, но меня интересовала лишь та, которая была с номером двадцать два. Дойдя до нужной мне цели, я останавливаюсь у двери и, слегка отдышавшись, просто вхожу.

Полумрак и играет тихая музыка, классика, кажется. Вижу Николь, сидящую на кровати ко мне спиной и застёгивающую длинный сапог. Она полностью одета, что первоначально вызывает во мне бурю сомнения, и я останавливаюсь, но неожиданно она поворачивается и лишает меня всякого выбора, поэтому я просто наотмашь ударяю её по голове, и Николь падает на пол, теряя сознание. Быстро обхожу кровать и, садясь на девушку сверху, достаю тот самый складной ножичек, которым обычно и пользуюсь. Но в тот момент, когда я уже готов был нанести удар в самое сердце Николь, по комнате раздаются два коротеньких слова: «Не надо!» Я резко оборачиваюсь назад и вижу мальчишку лет шести или семи, который, опираясь одной рукой за косяк, стоит в проёме ванной комнаты впереди инвалидной коляски.

– Прошу вас не надо! Я умоляю вас! – мальчишка кое-как стоял на ногах, его речь дрожала и переходила то и дело на шёпот. – Это моя мама! Не трогайте её. – Он ринулся ко мне, но упал, едва сделав мизерный шаг.

– Она – чудовище и должна умереть! – злобно прыснул я на него словами.

– Она идеальна! И она – всё, что у меня есть в этой жизни! – мальчишка плакал навзрыд, не в силах подняться с пола, он даже полсти-то был не в состоянии.

– Ты что инвалид? – я со злобой произнёс фразу, но не заметил сам, как чувство зависти закралось мне в душу.

– Да, но я таким не родился. Когда-то давно я попал в аварию, и моя жизнь так же, как и мамина, круто переменилась. Одним поздним вечером мы ехали с отцом на машине забирать маму со школы после факультативных занятий. Она до того, как я стал инвалидом, работала учительницей в старших классах. – Пацан, по-прежнему лёжа в проёме, кое-как переводил дыхание, чтобы продолжить рассказ. – В одном квартале от школы в нашу машину на бешеной скорости врезался пьяный лихач. Папа умер на месте, а я, получив многочисленные переломы позвоночника и травму глаз, три месяца пролежал в реанимации, но всё-таки выжил. Мама, чтобы ухаживать за мной уволилась с работы. Мы, конечно, получили страховые выплаты, которых едва ли хватило на первый курс моего лечения. Мама устроилась в этот ночной бар сначала обычной официанткой, а потом благодаря её занятиям спортивной гимнастикой в детстве со временем перешла в танцовщицы, создавая сама свои номера. Когда я уже более или менее смог ухаживать за собой, это я говорю об обычном держании ложки в руках и приподнятую голову на кровати, мама устроилась ещё и на дневную работу в кафе.

Злоба и зависть бурлили во мне, разжигая адское пламя. Я ненавидел свою мать и завидовал этому малышу, потому что его мать не отреклась от него даже после того, как он стал инвалидом, а моя вышвырнула меня даже здорового. И я в глубине души боялся даже представить, что было бы, если бы я был таким же, как этот малыш. Она, наверное, даже не подошла бы ко мне.

– Оставьте нас! – речь пацана наполнилась нотой решимости, – я почти слеп и вижу лишь очертания, а мама вряд ли пойдёт в полицию, ведь она работает здесь, да ещё нелегально.

Я молча разглядывал пацана, борясь с чувством двоякого восприятия ситуации. Встав с девушки, я положил её на кровать. Лицо Николь, измученное жизнью и моим ударом наотмашь, было прекрасно, но слишком потрёпано. Я наклонился к ней ближе, проводя указательным пальцем по приоткрытым и слегка припухшим губам, и она рефлекторно дёрнулась от меня, но не пришла в себя, как я думал, а просто перевернулась на бок, обнажая злополучную татуировку, напоминающую мне о единственном человеке, которого я ненавидел всей душой и всем сердцем, и я, не выдержав, занёс руку с ножом над головой, готовясь к удару, но следующая фраза мальчишки разбудила во мне ещё одно существо, с недавних времён поселившееся во мне, и это была малышка Наоми!

– Знаешь, о чём я мечтаю? – парнишка из последних сил пытался ползти к своей матери, чтобы спасти её, хотя вопрос о спасении тут был явно спорным. – Чтобы я умер в аварии вместе с отцом, тогда маме не пришлось бы стольким пожертвовать ради меня, тогда она была бы счастлива и не плакала по ночам, сидя возле моей кровати, тогда бы она начала жизнь заново, а не пыталась рьяно склеивать то, что осталось.

Рука моя была занесена слишком высоко, и одна часть меня по-прежнему не сдавалась и хотела покончить с начатым, но Наоми, понимающая то, о чём говорит этот мальчик, не могла допустить такого финала, поэтому рука, держащая подготовленный смертоносный клинок с силой врезалась в плоть, разрезая сердце, но не отважной Николь, а монстра, в котором до сих пор пребывала. И в первый раз за все свои предыдущие приключения я радовалась такому исходу, в глубине души зная, к чему он меня приведёт. Но даже страх превращения в большего монстра в реалиях красной комнаты меня не пугал, поэтому мне довольно легко было исполнить свой приговор. К тому же по-другому я не могла, по-другому просто нельзя было сделать, и воронка кучевых облаков заволокла мою душу, отправляя назад в комнату к Лорду, который явно будет мной недоволен, но всё пусть катится к чёрту, главное, что я собою довольна. Сейчас мне и этого хватит, хотя, конечно, это не предел моих мечтаний, но это, по крайней мере, уже чего-то да стоит.

Глава 8

Дверь шестая – «Одинокий воин»

Повелевая всеми звёздами и небом,

Взрастил я семя, вскормленное хлебом,

Но, вырастив и накормив его сполна,

Удар кинжалом в спину получаю я.

Наоми Томпсон-Саммерс

Абсолютно не желая себя хоть как-то оглядывать, я с закрытыми глазами и лёжа на пропитанной кровью половице просто произнесла короткое «прости», которого явно для Лорда будет недостаточно, но другого я всё равно не могла ему дать, да, наверное, и не хотела. Но внезапно вспыхнувшая резкая боль сама заставила меня распахнуть свои отёкшие и полустыдливые очи так, что они выпучились наружу, едва не порвав третье веко. Всё моё тело теперь было покрыто этой склизкой чешуёй болотного цвета, а в районе сердца была сквозная дыра, в которой виднелось живое, бьющееся ещё человеческое сердце, заполняя всю комнату музыкой ритмичного стука. И всё бы ничего, но моя спина сгибалась, обнажая позвоночник, который буквально прорывал плоть, вылезая наружу. Длинные заострённые позвонки с торчащими из них шипами теперь украшали всю мою спину. Я заорала так громко и истерично, как только смогла, и с психом сорвала с себя остатки нелепой одежды, в которую была ещё недавно одета.

– Это я прошу твоего прощения, потому что не в силах больше принимать удары неудачных попыток на себя. – Лорд поднял меня с пола, хлопая по плечу. – Теперь, Наоми, ты сама будешь отдуваться за свои промахи, и я надеюсь, что мы с тобой всё-таки выдержим, потому что я чувствую запах середины пути.

– Ты хочешь сказать, что мой путь имеет какой-то запах? – недоумённо таращила свои мутно-жёлтые змеиные глазки на Лорда, и они действительно выглядели так, словно выкатывались из глазных отверстий сантиметра на два, и другого слова, чем таращились, мне и подобрать-то теперь было трудно.

– Не путь, а запах близости с новой жертвой, – Лорд пожимал плечами, слегка покачивая головой из стороны в сторону, – его я начинаю уже ощущать где-то в середине пути первой жертвы.

– Ты будешь заниматься этим и после меня? – я кое-как могла сдерживать от гнева себя и без того постоянно льющуюся из моего рта слюну.

– Меня выпустили на волю пусть и благодаря тебе, ну, или из-за тебя, но то, чем я занимаюсь, является моей сущностью, поэтому другого я делать не могу, да и не буду.

– А ты, Лорд, я смотрю, ни капельки и не изменился с моего последнего путешествия, – я с отвращением посмотрела на Лорда, но жалость, внезапно нахлынувшая на меня, заставила мгновенно вспомнить его слова о том, что он был счастлив от того, что Мама его заточила.

– Я же сказал тебе, что больше не могу брать на себя утерянную тобой человеческую энергию, теперь она уходит из этой комнаты безвозвратно. – Лорд нервно начал расхаживать по комнате возле меня, раздражаясь от каждого вновь произнесённого мною слова только сильнее.

– Значит ли это, что если мне удастся как-то вернуться домой, я уже не буду такой, какой была прежде? – Слегка опираясь спиною на зеркало, рама которого потрескалась и разошлась в нескольких местах, что она еле держала само зеркальное полотно, а не то, что меня, я взяла Лорда за воротник, притянув к себе так, что смогла заглянуть в его прозрачные, как озёра, глаза, но увидела там лишь отчаяние.

– Наоми, я хочу быть честен с тобой, поэтому скажу тебе, что не знаю. Я никогда не следил за своими жертвами после их возвращения, хотя их можно и по пальцам-то пересчитать, но в одном я уверен на сто процентов – потеря энергии не может никак не отразиться на твоём будущем, и что-то всё равно уже будет не так.

– Ладно, к чёрту всё! – я махнула рукой, прерывая пессимистические разглагольствования Лорда, – давай продолжим наш путь, чтобы скорее увидеть его хвост, хоть до него нам ещё и не очень-то близко.

Я подошла к шестой дубовой двери, уверенно шагая на своих до боли обезображенных экзотических ножках. Новая латунная ручка приветствовала меня, теперь она была выполнена в виде маленькой кроватки на металлических прутьях. Я оглянулась назад и, подмигнув левым глазом своему уже, казалось бы, вечному попутчику, открыла эту чёртову дверь.

Слишком быстро туман, вырвавшийся из дверного проёма, затянул меня в новый ещё незнакомый мне мир, заставив тело, в которое я попала, упасть без чувств на хорошо вымытый пол кабинета.

– Миссис Купер, что с вами? Стэлла? – слышала я лишь голоса, пока моё сознание гуляло где-то неподалёку, явно встревоженное таким вот соседством.

Когда моё прошлое и нынешнее я наконец-то воссоединились друг с другом, я медленно открыла глаза, осматривая кабинет и всех нервно вокруг меня скачущих от испуга людей, понимая, что я далеко не последний человек в этой странной компании. Роскошное по всем меркам место с огромными окнами во всю стену, открывающими как на ладони предо мной потрясающий по красоте город, которого я точно никогда прежде не видела. Пики небоскрёбов, умело соседствующие с зеркальными фасадами деловых зданий и металлическими конструкциями, надёжно сковывающими их, держа в своих надёжных стальных лапах, создаёт ощущение достатка и комфорта. В этот раз я более чем удачно приземлилась, обретя своё второе я. Не знаю, конечно, что может приключиться со мною в дальнейшем, но, по крайней мере, я не побираюсь как прежде, и это меня уже несказанно как радует.

– Миссис Купер, всё в порядке? – какой-то изысканно одетый очкарик пробует поднять меня с пола.

– Что со мной случилось? – нелепо помогаю ему поднять меня, задавая постепенно вопросы, которые помогут мне окончательно понять, кто же я теперь, чтобы слиться с этим телом и разумом для полного ощущения своей целостности.

– Вы упали в обморок прямо посреди совещания, – очкарик бубнил, усаживая меня в кресло, – нельзя же так много работать. Вам, Стэлла, имея огромную корпорацию и столько замечательных взрослых детей, надо почаще отдыхать, перекладывая хоть и ненадолго бразды правления на их уже давно не хрупкие плечи.

– Обязательно приму это к сведению, – произношу я, не желая обидеть этого странного индивида. – Запишите, пожалуйста, на завтра меня к врачу и подготовьте машину, – автоматически произношу фразы, в глубине души зная, что меня не только слушают, но и записывают, – на сегодня я свою работу закончила.

– Мэм, всё уже сделано, – неожиданно произносит прилежно одетая и ухоженная блондинка, чем заставляет меня слегка испугаться, видимо, моя новая подопечная хорошо их до меня муштровала, – ваша машина уже ожидает вас. Я сообщу вам время приёма у врача, когда свяжусь с ним. Будут ли предпочтения в этом вопросе?

– Постарайтесь записать меня где-то на утро, я не хочу, чтобы визит к врачу отнял у меня слишком много времени от работы! – До ужаса монотонно и чересчур деловито выдавливаю из себя я слова, подтверждая свою обычную чёрствость, но в то же время и хватку, демонстрирующую меня как умелого и удачного предпринимателя и бизнесвумен.

– Хорошо, мэм, всё будет сделано! – Блондинка протягивает мне стакан холодной воды, явно угадывая мои желания.

Выпив бокал прохладной и приводящей окончательно всё моё тело в полную гармонию с моим двойным разумом минеральной воды, я встаю наконец-то со своего директорского кресла, чтобы спуститься к ожидающей меня у центрального входа машине. Чёрный «Бентли Континенталь» быстро заставляет мою голову кружиться опять, но к великому счастью сейчас я удерживаюсь на ногах, никак и никому не выдавая свою неожиданно возникшую неловкость.

– Миссис Купер, куда направляемся? – не слишком молодой, но приятный на внешность водитель открывает мне дверцу, помогая усесться в машину.

– Домой, Стивен, и побыстрее, – я слегка прикрываю глаза от усталости и от новой информации, которая течёт в моей голове непрерывными потоками, освещая мой разум.

– Хорошо, мэм! – Стивен пристёгивается ремнём безопасности, а я в этот момент закрываю глаза и сворачиваюсь калачиком на заднем сидении, желая поскорее оказаться в кровати, чтобы хоть как-то облегчить своё болезненное нынешнее состояние, которое ни в одном из прошлых дверных путешествий мне было абсолютно несвойственно, как будто причиной всему этому было что-то отличное от прошлых перемещений, и именно это и вызывало во мне столь неприятное и нездоровое ощущение.

– Миссис Купер, Стэлла, – Стивен аккуратно взял меня за плечо и немного сдавил, чтобы я пришла в себя, – мы приехали, можете выходить из машины.

– Спасибо, Стивен, немного задремала в дороге, мне сегодня что-то нездоровится, но хорошо, что мы уже дома.

– Мэм, я буду у себя в комнате на случай, если вдруг вам понадоблюсь, – я кивнула Стивену в согласии с его словами.

Выйдя из машины, я очутилась на пороге шикарного трёхэтажного особняка, оплетённого белыми розами, огромным садом со стоящими, как солдатики, кипарисами и собственным выходом к побережью прогретого лучами яркого солнца заливу Тихого океана. Вдохнув полной грудью чистый прибрежный воздух, я шагнула на первую ступеньку округлого, дышащего помпезностью, мраморного крыльца и неожиданно сзади услышала суетливый голос своей дочери.

– Мама, ты нас так напугала, – белокурая двадцати пятилетняя особа в бикини догнала меня на крыльце, – нельзя же так много работать.

Да, леди просто пылала красотой, но вряд ли своей собственной, вот, оказывается, куда уплывает часть моих честно заработанных таким трудом денег. Она подбежала ко мне и прижалась мокрым, пропитанным солью, купальником с непрекращающимися воплями о бережливости моего здоровья, подытоживая в конце, что если я и дальше буду столь рьяно отдаваться работе, то не смогу в дальнейшем усердно заботиться обо всех своих детях. Я обнимала её, хотя в душе была не в восторге от того, кого я сейчас перед собой видела, и это только лишь моя младшая дочь – Шейла – глупая салонная куколка, взращённая такою, как ни странно, но по моей же вине. Боюсь даже представить себе, какой бы была моя девочка, если бы я не настояла на юридическом образовании для неё, а так хоть и нелёгкими стараниями педагогов, но немного умных слов всё же заложено в её голову помимо всей этой гламурной дребедени. Но это лишь одна из трёх рождённых мною детей, причём самая младшая, которая живёт со мной в этом роскошном особняке. Есть ещё средняя – Кэтрин, живущая с мужем и двумя своими детьми в отдельном доме недалеко от меня, и старший сын – Арон – исполнительный директор и моя правая рука, который ввиду своей занятости и отречённости предпочитает жить в фешенебельной квартире на крыше элитного небоскрёба.

Жужжащий в моём правом кармане телефон позволяет мне вырваться из крепких объятий моей милой, но глупенькой Шейлы.

– Миссис Купер, уведомляю вас о том, что вы записаны к вашему лечащему врачу завтра на девять утра, – голос моей ассистентки звучал спокойно и деловито, внушая мне слабую уверенность в том, что не все в моём окружении страдают дефицитом ума.

Отказавшись от ужина, я просто валялась в своей уютной постели, считая часы до приёма в надежде, что доктор всё же сможет облегчить мою странную боль. Я всматривалась в фотографии на стенах, пытаясь сопоставить этих смотрящих на меня с чёрно-белых полотен сладеньких полнощёких пупсиков и моих испорченных временем и, наверное, мною же современных детей. Их по-доброму наивные улыбки грели моё сердце, хотя в большинстве этих снимков мы просто были запечатлены на фоне старых потёртых обоев в нашей бывшей двухкомнатной квартирке. Тогда у нас не было ещё этих денег, тогда мой муж был ещё жив, тогда ещё мой Патрик был рядом со мною, и мы впятером были большой по-настоящему счастливой семьёй с единственной общей для всех осью пути и вектором плавного и направленного движения. Я начала бередить свою память, вспоминая о том, как мы все пришли к такому вот образу жизни, и картинки и образы начали влетать в мою голову, нагружая и без того обессиленное от фактов и боли сознание.

Как оказалось, поднять свой первый миллион моему мужу удалось, как ни странно, на брокерском поприще, только двумя годами спустя мы смогли совместными усилиями открыть небольшую консалтинговую компанию, которая уже в первый год смогла увеличиться до таких размеров, что стала одной из ведущих в стране. Деньги поплыли рекой, только сердце Патрика, не выдержав такой радости, остановилось прямо посреди совещания, не желая больше работать ни единой секунды. Я во избежание тогда казалось мне самого страшного, а именно того, что все старания мужа могут разлететься прахом по воздуху, тратила все свои силы и время на компанию, упустив при этом детей. Я, если честно, не была свидетелем таких важных моментов, как первый шаг моей Шейлы или её первое слово, я совершенно не помню первого парня Кэтрин или выпускного Арона, хотя это очень важные этапы в жизни детей. Не я причёсывала девочек по утрам, учила их краситься или давала им женские советы, не я хлопала из зрительного зала Арону, когда он получал свой аттестат, хорошо хоть на свадьбе Кэтрин я как-то присутствовала, но от этого ощущение того, что полжизни было утеряно мной с моего же согласия, только крепло в моей растерзанной временем и сомнениями душе. Да, я утвердилась в статусе бизнес-леди, но абсолютно потеряла себя в роли матери, и это ужасно. Я внуков-то своих вижу раз в год на их день рождение. И к чему все эти деньги, если я растеряла семью. Даже Шейла, живя рядом со мной, далека от меня как никогда, и от этого мне становится страшно.

Терзая себя жалкими сожалениями, я окунулась наконец-то в сон. Только лишь во сне Стэлла уступила место Наоми, которая, обливаясь слезами, просилась к Маме на ручки после того, как намеренно залила жёлтой краской стены комнаты одиноко стоящей в нашем саду часовни. Даже тут Лилиан проявляла терпение, освобождая вместе со мной расписные стены и иконы от жёлтого смрада. Только сейчас её слова доходят до моего разума, обнажая суровую правду: «Наоми, если ты любишь мясо, а кто-то ест только рис, то это не значит, что его вкус испорчен или неправилен, просто его тело способно принять только лишь эту пищу, но за это ненавидеть его не следует. Нужно просто попытаться понять его. Иногда за сложным скрывается нечто простое, жаль, что не каждый способен это вовремя разглядеть!».

Плавная трель будильника вырывает меня из плена детских грёз Наоми, погружая далеко не в радужную действительность. Тело по-прежнему болело и изнывало, даже сон, пускай и короткий, и хоть какой-то физический отдых абсолютно не пошли мне на пользу. Мне напротив даже казалось, что боль немного усилилась, создавая серьёзный дискомфорт при движении. Не решившись даже позавтракать лёгкой творожной запеканкой, я лишь только приняла успокаивающую душу и тело ванну в качестве одной из обязательных утренних процедур, а затем только направилась на приём к своему семейному доктору, который естественно меня уже ждал.

Стивен привёз меня вовремя и помог даже выйти из машины. Его помощь сейчас была мне очень нужна, но самое странное заключалось не в этом, а в том, что я воспринимала эту нужду как нечто само собой разумеющееся, в глубине души заранее соглашаясь с внутренним своим состоянием. Я просто улыбнулась Стивену в ответ, хотя никогда не делала этого прежде, чем вогнала его в краску и заставила не на шутку смутиться, а только потом позволила себе неуклюже ввиду своего состояния зашагать к центральному входу больницы.

Кабинет мистера Джонса был на шестом этаже двадцатиэтажной больницы. Обычно я поднималась к нему по лестнице, но сегодня, не имея на это обычных физических сил, просто воспользовалась комфортабельным лифтом.

– Стэлла, доброе утро! – улыбчивый слегка облысевший доктор вышел ко мне навстречу, приветствуя меня лично! – После звонка твоего ассистента, каюсь, немного занервничал, но от того и ждал тебя с нетерпением, чтобы развенчать все сомнения и страхи. Давай, чтобы это скорее случилось, пройдём ко мне в кабинет для требуемого осмотра.

Судя по манере его со мною общения, мне сразу становится ясно, что мы с ним не просто общаемся как два любых среднестатистических человека с прописанными ролями пациента и врача, а скорее, как близкие и давно знающие друг друга люди. Копаясь в задворках своей памяти, я вспоминаю, что мы с ним когда-то в прошлом жили по соседству и дружили целыми семьями, что позволило мне облегчённо вздохнуть, зная, что Брайан, именно так звучит его имя, сделает всё на самом высоком уровне и выяснит причину так сильно мучащего меня недуга.

Весь свой день я посвятила всевозможным анализам и обследованиям. Мне прокололи всё, что можно было только проколоть, поместили туда, куда только можно было поместить, рентген различных частей тела, ультразвуковое исследование, кардиограмма, эхограмма и многое другое, на что только была способна эта выдающаяся во всех направлениях клиника.

Вернуться домой мне удалось только после того, как солнце неловко спрятало за горизонт свои бесконтрольно вырывающиеся лучи света, а город захватнически поглотили искусственные источники света, в которых было слишком много соблазна и блестящего шелеста, но совсем мало естественных красок и звуков обычной человеческой жизни. У меня не было ни капли желания встречаться с кем-то из моих дорогих родственников, и, к счастью, к этому всё и свелось: Шейла с приподнятым духом и полным карманом наличностей уехала на открытие какой-то очередной помпезной гостиницы, Кэтрин удосужилась только уведомить меня по телефону о том, что прибудет ко мне лишь на предстоящих своих выходных, ну, а Арон, не покладая рук, трудился на благо нашего бизнеса, поэтому ему было не до меня. Я кое-как приняла душ и, выпив лишь стакан свежевыжатого апельсинового сока, рухнула с жаждой беспамятства на кровать. Тело абсолютно не слушалось меня, едва позволяя мне шевелить руками и ногами. Боль от любого движения была адская, поэтому я замерла, боясь даже дышать. Завтра Брайан будет ждать меня в клинике в районе полудня с полнейшей расшифровкой диагноза. От того, как я себя чувствовала, в голову закрадывались самые коварные мысли с обнаружением неоперабельных опухолей или констатацией других неизлечимых болезней. Больше всего я боялась озвучивания временного отрезка в диагнозе, мне слишком много ещё нужно было всего сделать, что я вряд ли смогу уместить все свои желания и идеи в какой-то установленный срок. Не желая больше терпеть себя и свои ужасные мысли, я выпила таблетку снотворного с жадным желанием погрузиться в сон без каких-либо снов. Я хотела обычного забытья и простого неведения хотя бы пару часов. Не думала я, что когда-нибудь буду просто мечтать об обычном спасительном сне, но, оказывается, всё бывает впервые!

Проснулась я в девять утра, но не сама, а от звонка на мобильный. Это был Брайан, он просил меня приехать в клинику и как можно быстрее. Я, ошарашенная таким его поведением, вскочила с кровати, но боль быстро сломила меня, свалив безудержно на пол. Совершив несколько попыток подняться и убедившись в своей полной неспособности сделать это самостоятельно, я набрала телефон Стивена – человека, который был со мной больше, чем все другие, и внушал мне какое-то спокойствие и доверие.

– Стивен, – тяжело дыша, я с трудом произносила каждое слово, – помоги мне, я не могу.., – тут телефон выпал из моих рук, а слёзы градом посыпались из моих глаз. Я зарыдала первый раз с тех пор, как похоронила своего Патрика. И тут я поняла, что годами укрепляемый фундамент мраморной статуи «Стэлла» начал трескаться, разрушая само изваяние, а зевак, которые поначалу восхищённо восторгались ею, уже давно не было рядом. Статуя сама распугала их своей леденящей душу энергией, она была всем для них, но только не Матерью, она давала им всё за исключением собственной любви, в которой они и нуждались больше всего.

– Стэлла, что с тобой? – Стивен так быстро ворвался в мою спальню, что я даже не успела унять свои слёзы, да я, наверное, и не смогла бы этого сделать, уже не смогла. Время пришло, и я просто разрушилась.

– Прошу тебя, Стивен, отвези меня в клинику, Брайан уже ждёт меня, – я плакала, просто плакала, а он молча поднял меня на руки и понёс вниз к машине, не говоря больше ни единого слова.

У больничного входа меня поджидал Брайан с каталкой. Санитары быстро переложили меня, унося прочь по белому коридору. Страх, жалость к себе, злость – не знаю даже, чего было больше, но, когда я услышала слова, которые Стивен крикнул мне напоследок, я поняла, что это просто безнадёжность в результате великой ошибки одного поворота не в ту сторону.

– Стэлла, прошу тебя, не сдавайся, я прошу тебя, я прошу ради.., – а дальше двери лифта закрылись, и тишина стала моей спутницей. Эти слова повисли в воздухе, заставляя мои слёзы остановиться. «Ради», а ведь действительно ради чего или кого мне не стоит сдаваться, кто из моих любимых детей будет скучать по мне и нуждаться в моём возвращении? Боюсь, что никто, у них останется то, что и было, это деньги, а меня у них и раньше-то не было.

Я закрыла глаза, позволив судьбе делать со мной всё то, что я и заслуживала. Добровольно отдавшись на суд победителей, я просто опустила свои руки без малейшего желания хоть как-то сопротивляться. Всё кончено, я сама всё начала и всё разом закончила. Сама. Всё сама.

К полудню Брайан, как и обещал, пришёл в мою палату с огромной папкой бумаг. По его трясущимся рукам сразу понятно было, что дела плохи, но насколько? Мне нужно на всё про всё ещё хотя бы пару недель: сделать завещание, попрощаться с родными, передать бизнес, дать наставления, ну, а потом уже и можно уходить без зазрения совести.

– Брайан, сколько по времени мне осталось? – я первая нарушила тишину, не желая больше терять ни минуты драгоценного времени.

– Я не знаю, – Брайан опустился ко мне на кровать и взял за руку, – Стэлла, у тебя выявлено очень редкое генетическое заболевание, при котором твой организм формирует вторичный скелет, превращая все твои мышцы в кости. Мои коллеги называют это заболевание прогрессирующей оссифицирующей фибродисплазией. Я с этим не сталкивался никогда, но смог пригласить к нам специалиста из другой страны. Стэлла, он будет сегодня вечером в нашей клинике, мы будем бороться.

– У меня невыносимая боль от этого? – я в своих худших прогнозах даже и подумать не могла об этом, я вообще не думала, что такое возможно, да ещё и со мной.

– У тебя сейчас в организме происходит спонтанный рост костной ткани в районах суставов и мышц, в результате чего ты и испытываешь боль, но самое страшное, Стэлла, что скоро ты потеряешь способность к передвижению и попросту «окаменеешь», превращаясь в камень из плоти.

– Разве такое возможно? – я просто не верила своим ушам, не верила в то, что такое вообще может случиться. Всё это напомнило мне историю из какого-нибудь славного комикса.

– К сожалению, да! Стэлла, тебе придётся сделать выбор, в каком положении ты хочешь остаться: сидя, лёжа или стоя.

– Моё тело уже окаменело? – я была словно в сказке или фильме ужасов.

– Ещё нет, у тебя сейчас стадия формирования по всему телу опухолей, которые, меняя местоположение на теле, прогрессивно парализуют его. Когда твоё тело полностью будет обездвижено, ты начнёшь каменеть.

– Я не смогу разговаривать? – мне вдруг захотелось знать то, насколько же я буду беспомощна.

– Да, Стэлла, ты не сможешь даже жевать, – и врачебная маска наконец-то пала, обнажая скупые мужские слёзы, которые так много мне говорили о нас, нашей дружбе и прошлом. Я сжала его ладонь, как могла, это всё, что я сейчас могла ему дать, сама нуждаясь в подобном знаке поддержки.

– Я поеду домой. Позвони Стивену и скажи, чтобы забрал меня. – Моментальное решение всплыло в моей голове. – Если это никак не лечится, то я не буду тратить время на пребывание в стенах больницы.

– Стэлла, а врач? – Брайан всеми силами пытался меня удержать.

– У меня нет на него времени, уже нет. – Я схватила себя за лицо, словно наконец-то слова о произнесённом диагнозе дошли до камер моего перегруженного информацией мозга. – И, кстати, я хочу остаться в сидячем положении, это хоть как-то будет отличать меня от других лежачих больных.

– Я распоряжусь сейчас о выдаче тебе кресла. – Брайан с врачебной выносливостью поднялся с кровати и произнёс слова уже без показной напускной решимости, – Стэлла, мне жаль. Мне так жаль, что эта напасть обрушилась именно на тебя, но больше всего я жалею о том, что не в силах тебе помочь в этом.

– Брайан, прошу тебя, ты мне уже помог и поможешь ещё, если сделаешь для меня кое-что важное, но только, пожалуйста, пусть это будет наш с тобою последний секрет, если хочешь, последняя тайна. Обещай мне! – я протянула к нему свою руку, и он моментально отреагировал на мой жест, заключив меня в свои мужские объятия.

– Всё, что угодно, Стэлла, для тебя я сделаю всё, – Брайан внимательно выслушал меня, не перебивая и не переча ни в чём, пообещав, что подготовит всю информацию и завезёт ко мне домой этим вечером.

Попрощавшись с Брайаном, но только до этого вечера, я направилась домой, чтобы сделать последние штрихи на моей блёклой картине не слишком старой, но уже увядающей жизни, которую я с таким неимоверным трудом рисовала, хотя в ней и не было ярких красок, а лишь чёрно-белые пятна, которые так тяжело ложились на мой изношенный временем когда-то изнеженный холст.

О, дом, милый дом! Впервые за столько лет я почувствовала себя здесь неуютно. Вся воссозданная мною обстановка была словно не для меня, здесь я была когда-то так счастлива, и желание омрачать это место плохими воспоминаниями, а тем более смертью у меня напрочь отсутствовало. На вечер у меня было запланировано две встречи: одна – с Брайаном, а другая – с моим адвокатом, и я ждала их как никогда прежде, чего давно уже не делала в своей жизни.

Войдя при помощи Стивена в свою комнату, а затем, пересевши в мой новый, а скоро и единственный транспорт – коляску, я попросила Стивена достать чемодан и оставить меня ненадолго одну. Именно в таком положении, сидя посередине комнаты в своём инвалидном кресле, я впервые смотрела на свою жизнь под другим вовсе не радужным углом зрения. В этой комнате есть всё, но чего действительно мне будет так не хватать? Немного подумав, я начала суетливо ездить по комнате, наполняя свой чемодан. Сборы были окончены как раз тогда, когда Брайан посетил меня с вечерним визитом. Я подумала о том, что, наверное, это и будет нашей с ним последней встречей при жизни, но потом отогнала прочь сентиментальные мысли.

– Вот документы, о которых ты говорила. – Брайан привёз огромную папку, которую, честно говоря, изучать у меня не было никакого желания. – Я сделал пару звонков и направил туда рекомендательное письмо с клиники. Они ждут тебя, Стэлла.

– Ты уверен, что это лучшее место? – я взяла Брайана за руку, немного сдавив его пальцы, – у меня нет желания читать все эти бумаги, но я доверяю тебе. Если ты, Брайан, правда, считаешь, что именно это место является самым лучшим из всех, то я не буду спорить с тобой и последую твоему совету и мнению.

– Я, сказать по правде, считаю, что тебе будет лучше дома с родными. – Брайан виновато пожимал плечами.

– Разве ты видишь их рядом? – я иронично улыбалась, нисколько не обвиняя их.

– Если не дом, то тогда заверяю тебя, что лучшего места ты, Стэлла, в нашей стране и с лупой не сыщешь, – Брайан выдернул свою руку из моих крепких объятий и просто обнял меня. – Ох, Стэлла, мне действительно будет тебя не хватать.

Я кое-как смогла морально оправиться после визита Брайана, хорошо хоть, что мой адвокат попал в пробку и задержался. Весь вечер вплоть до наступления поздней ночи я потратила на работу с ним и была очень довольна тем, как именно эта работа была проведена и окончена. Теперь осталось только одно – встретиться со своими детьми, которые прибудут в мой дом завтра к обеду.

Впервые за свою жизнь я спала сидя: первоначальное неудобство быстро сменилось отсутствием боли и, как следствие, сонной истомой и сном. Как же чудесно, оказывается, спать, не испытывая ужасных судорожных мук.

Ночь пролетела как миг, а утро ушло на мою подготовку, я и не заметила толком, как часы пробили двенадцать. И точно к обеду съехались все мои дети, которых встречать я решилась только в своём кабинете. Шейла, Кэтрин и Арон спокойно и как ни в чём не бывало зашли в кабинет, но тут же шокировано замерли, увидев меня в инвалидной коляске.

– Мама, что с тобой? – первая, не выдержав такой картины, бросилась ко мне Шейла, она хлюпала носиком и бегала вокруг меня, создавая хаос и неразбериху.

– Мама, ну не молчи ты и наконец-то объясни нам хоть что-нибудь, – Кэтрин требовательно, как всегда, заявляла мне свои просьбы, лишь только Арон, взяв сестёр за руки, молча усадил их в мягкие кресла.

– Так-то лучше! Сейчас я прошу вас, дети мои, выслушать меня не перебивая, потом мы сможем поговорить менее официально. – Я вздохнула и, взяв папку с подписанными документами, над которыми мы с адвокатом трудились вчера, начала говорить. – Я больна, и это неизлечимо. Все мои мышцы скоро превратятся в кости, и я не смогу двигаться, говорить и даже кушать самостоятельно.

– Мама, это ужасно, как же так, разве такое возможно? – Шейла никогда не умела спокойно сидеть и даже сейчас, когда я просила, она не могла удержать свои неконтролируемые порывы души.

– Я долго думала, но в итоге приняла решение и оно таково: завтра утром я уезжаю в пансионат на юге страны, где круглый год тепло и дует свежий морской бриз, где за мной будет уход и забота. Я не хочу и не буду становиться обузой для вас. – Я ещё раз глубоко вздохнула, а затем резким движением открыла папку, чтобы зачитывать документы дословно. – Теперь перейдём к финансовым вопросам, которые, я думаю, вас интересуют больше всего. Свою фирму я отдаю Арону, во-первых, потому что он знаком с ней и хорошо в ней разбирается, а во-вторых, потому что он – старший из вас. Но тут есть пара условий: ты, Арон, будешь отчислять по двадцать пять процентов от прибыли Шейле, Кэтрин и мне, пока я жива, а потом мою долю после моей смерти присвоишь себе. Свой дом я завещаю Шейле, а «Бентли», на котором ездила до сих пор, я подарю Стивену в дань уважения к этому человеку.

– Мама, ты хорошо подумала? – Кэтрин была недовольна судьбой «Бентли», но не моей поездкой в пансионат.

– Это моё решение и изменению оно не подлежит! – кого же я воспитала, но это был, наверное, в большей степени риторический вопрос, чем взывание к собственной совести.

Не имея другого выбора, мои дети просто приняли всё так, как было написано. Я спокойно рассказывала им про пансионат и про болезнь. Кэтрин была очень обеспокоена тем, что это генетическое заболевание могло передаться ей и её детям, Арон больше молчал, а Шейла плакала. Наше собрание разошлось к вечеру: Кэтрин и Арон уехали по домам, а Шейла, вся залитая слезами, пошла отдыхать в свою спальню. Я же позвала Стивена, чтобы попрощаться с человеком, который стал мне так близок просто лишь потому, что был со мной двадцать четыре часа в сутки и все семь дней в неделю. Мы устроились с ним на террасе с бутылочкой знатного коньяка и просто беседовали. Я рассказала ему про машину. Он вначале наотрез отказывался от неё, но потом, поняв, что этим меня обижает, вынужден был принять мой подарок. Спать он ушёл где-то в двенадцать, но не потому, что я ему надоела, а потому, что меня завтра с утра надо было отвезти в выбранный мною пансионат. Я же осталась спать на террасе, укрытая шерстяным одеялом. Все мои мысли о том, что будет трудно попрощаться с детьми, канули в прошлое, я не сейчас с ними прощалась, а потеряла их очень давно, жаль, что осознание этого пришло ко мне слишком поздно, когда исправить уже ничего невозможно.

В восемь утра, позавтракав и попрощавшись с маленькой Шейлой, мы со Стивеном мчались по федеральной дороге на юг. Тишина и какая-то неловкость витали вокруг, сковывая наши мысли, но тут, посмотрев на Стивена, лицо которого я пыталась запомнить, я неожиданно для себя просто запела так, как делала это в молодости: заливисто и энергично. И Стивен с улыбкой на грустном лице поддержал меня, подхватив на припеве. Вот так мы и развеяли сгустившийся грозовой фронт в нашей машине.

В пансионате меня уже ждали. Для меня подготовили люксовый номер со спальней, гостиной и собственной ванной комнатой, оборудованной для инвалидов. Я обняла Стивена на прощание, пожелав ему удачи от всего сердца. Напоследок, действительно считая себя ответственным за него, я вручила Стивену письмо, в котором заочно устроила его на работу к своему лучшему другу, который как раз в это время искал себе надёжного и опытного водителя, а затем быстро, как только могла, развернулась по коридору на инвалидной коляске и покатилась прочь, не желая ничего слышать в ответ. Да и что он мне мог пожелать? Я сама знала, что меня ожидает, просто не знала когда. Заехав в свою новую спальню, я, чтобы не тратить время на слёзы и сожаления, принялась сразу распаковывать свой чемодан: два спортивных костюма, кроссовки, тапочки, фотографии, где я с детьми, когда они ещё маленькие, детский рисунок Шейлы и белый плюшевый мишка, с которым она спала до пятнадцати лет – вот и всё, что я захотела взять с собой в эту последнюю ссылку. Моя кровать была переведена в сидячее положение так, чтобы форма моего тела не менялась, и санитары легко меня могли усаживать то на кровать, то в инвалидное кресло. В моей комнате был установлен огромный телевизор. Раньше я не увлекалась телевизионным просмотром, зато сейчас он здорово меня выручал, привнося в мою жизнь разнообразие, потому что дни плыли один за другим как монотонные серые облака без какой-либо капельки краски, вскоре превращаясь в большую серую ничем не примечательную для меня массу.

Я прожила в пансионате двадцать пять лет. Мои дети ни разу не посетили меня, но зато изредка присылали мне открытки и письма, напечатанные на компьютере. Стивен приезжал ко мне каждый Сочельник, чтобы встретить со мной Рождество. Он так и не завёл свою семью и был одинок, впрочем, так же, как я. Он работал по-прежнему у моего бывшего друга. Иногда он рассказывал, что видел кого-то из моей дружной семейки, но потом я запретила ему поднимать эту тему, не желая больше терять ни единой слезинки. Такими и были наши с ним встречи: Он болтал без умолку, а я просто смотрела на него, не в силах вымолвить не единого слова.

Я умерла двадцать пятого декабря на семидесятом году своей жизни. Это было моё первое Рождество без Стивена, в этот раз он не приехал ко мне. Позже стало известно, что он попал в дорожно-транспортное происшествие и скончался на месте, но этого я уже перенести не смогла. Моё сердце просто остановилось, перегруженное муками, терзаниями и слезами. Теперь на этом свете не осталось ни одного человека, которому именно я была бы нужна. Жизнь моя теперь лишилась всякого смысла, теперь-то точно пришло нужное время, чтобы исчезнуть, просто исчезнуть, как будто меня никогда и не было в этой жизни. Вряд ли мои дети приедут ко мне на могилу, да я и сама не знаю, буду ли я их там ждать. В одном я уверенна на все сто, что там, в другом мире, я обязательно встречусь с тем, по ком так сильно скучала в мирке моей пансионатной спальни, которая за долгие годы стала мне самой родной.

И с этой мыслью я просто уснула, погружаясь в ледяной вечный сон, из которого меня быстро вытянула голубая дымка пространства двери номер шесть, возвращая в красную комнату. Впервые я выдержала все испытания, очутившись в комнате, стоя на своих пускай и нечеловеческих, но твёрдых ногах, и лёгкий ветерок надежды на то, что, возможно, есть ещё шанс вернуться домой, подул в моём направлении.

Глава 9

Дверь седьмая – «Медсестра Надежда»

Скрижаль твоей судьбы чиста,

Но в воздухе висит рука,

Чтобы внести туда завет,

Но жаль, в руке лишь чёрный цвет.

Наоми Томпсон-Саммерс

Я мгновенно осмотрелась по сторонам, стоя посередине красной полутёмной комнаты на своих внеземных, но уже до боли знакомых и привычных ногах. И, как ни странно, на сей раз мне удалось совместить оба действия вместе, хотя прежде я едва ли могла исполнять хотя бы одно из них без каких-либо от меня усилий. Некогда заляпанный сгустками крови ковёр был опять чист, а его ворс нежно щекотал мою огрубевшую покрытую чешуйками и слоем зеленовато-землистой слизи кожу, обволакивая почти всю стопу своими ворсинками. Не столь давно появившееся в комнате раритетное трюмо с мелкими вставками золота и серебристой оправой большого округлого зеркала, казалось, дышало, освобождаясь от покрывала вековой пыли и создавая ощущение наполнения изысканной старины свежим неопытным дуновением воздуха. Само же зеркальное полотно представшего передо мною искусно выполненного трюмо выглядело странно или, лучше сказать, загадочно – холодное и покрытое капельками воды, оно слегка потрескивало и бренчало в оправе. Я ещё раз пробежалась глазами по комнате в поисках Лорда, но его, к моему удивлению, нигде не было видно, а шесть пройденных мною дверей были настежь распахнуты. В проёме пяти первых дверей стеной стояла кровавая бурлящая каша, временами выплёскивающаяся в комнату, а междверье шестой же двери было заполнено голубоватым суфле, приятным на вид, но имеющим отвратительный запах. Внезапно зеркало начало греметь и потрескивать гораздо сильнее, отвлекая моё внимание от изменившихся до странности дверей, но как только я решилась приблизиться к источнику шума, из зеркала неожиданно выпрыгнул Лорд, который сейчас выглядел точно так же, как и при первой нашей с ним встрече ещё тогда, в моей комнате. Пока он необычным образом морщился, видимо, превозмогая какую-то боль, зеркало треснуло и разбилось на части, которые моментально превращались в горстки золотистого речного песка. Лорд, не говоря ни единого слова, схватил крайний зеркальный кусочек и, неожиданно резко метнувшись ко мне, резанул им по моей склизкой спине. Кровь неудержимой и напористой струйкой забрызгала по сторонам, окропляя пол и зеркальный фрагмент, плотно зажатый в руках Лорда, который почти моментально с неистово бешеной скоростью швырнул ещё неразрушенный кусочек некогда шикарного зеркала в голубую вату пространства двери номер шесть. Как только окровавленный фрагмент исчез из моего виду, утопая в странном веществе шестого междверья, все двери разом захлопнулись и загорелись, превращаясь в смольно-чёрные кучки пепла, уничтожая разом первую половину моего испытания.

– Что, чёрт возьми, тут происходит? – не сдерживая больше себя, я закричала как фурия, – что же ты делаешь?

– Я не могу сейчас тебе объяснить, но мне нужны силы, – Лорд тяжело дышал и еле стоял на ногах, – поэтому я чуть-чуть тебе наврежу, но это будет не слишком опасно, ну, или не сильно для тебя значимо.

– О чём ты, Лорд, я не?.. – я даже не успела договорить свою фразу и хоть как-то при этом ему возразить, как боль в моём теле просто сваливает меня с ног, лишая обычного дара речи. Того, что будет со мной происходить в ближайшие десять минут, я даже представить себе не могла, но в большей степени я была шокирована тем, что всё это исходило от самого Лорда.

Прямо из того места спины, где располагалась глубокая рана от свежего ещё не до конца затянувшегося пореза куском зеркала, начал расти какой-то странный отросток, напоминающий больше хвост скорпиона. Длинный, гибкий и с ядовитой головкой на самом конце, он покачивался за моей спиною из стороны в сторону, но как только я пыталась к нему прикоснуться своей запрокинутой назад рукою, он, мгновенно реагируя на мои действия, выпускал двадцати сантиметровый острый и твёрдый как сталь костный шип. Но самым удивительным и непостижимым из всего этого было то, что весь отросток длиною больше двух метров мог спокойно исчезать, погружаясь обратно в мою уже нехрупкую девичью спину.

– Не будем больше терять ни минуты на всякие там вопросы-расспросы, – Лорд подхватил меня на руки и, не дав даже посмотреть на форму ручки седьмой дубовой двери, открыл её сам, выбрасывая меня, точнее сказать, моё тело в неизвестную пропасть.

Гнев и злость бурлили в моей истощённой душе и моём измученном сердце, просто разрывая их изнутри. Как только Лорд мог так со мной поступить, ведь я прошла предыдущее испытание, а он взял и искалечил меня, да ещё таким образом. Хорошо хоть время на появление в среде новой для меня обстановке всё уменьшалось и уменьшалось, и злость быстро заменилась на страх перед неизведанным, ведь препятствия с каждым разом обрастали всё большей непредсказуемостью и, как ни странно, становились для меня от погружения к погружению всё непреодолимее, но в этом, наверное, и кроется вся сложность этого испытания, Лорд, как ни крути, малый-то изобретательный, но, я думаю, что не всё здесь зависит только лишь от него.

Резко открываю глаза, инстинктивно осматривая себя и место, в котором на этот раз очутилась. Белые стены и холодное освещение заставляют мурашки энергично бегать по моему молодому девичьему телу. Специфический запах и приглушённая атмосфера заставляют меня немного съёжиться на холодном металлическом стуле, но уходить почему-то отсюда я даже не пробую и не пытаюсь, словно именно такая среда мне для чего-то была абсолютно необходима или я к ней стремилась уже довольно давно, что, в общем-то, и несильно для меня отличалось.

– Мисс Робертсон, главный врач готов вас принять. – Произносит девушка в округлых толстых очках, слегка привставая из-за стола, видимо, для того, чтобы лучше суметь меня разглядеть, а затем, удостоверившись в том, что я до сих пор ещё не ушла, произносит уже менее официально. – Пройдите прямо по коридору до лестницы, дальше поднимитесь на второй этаж и повернёте направо. Первая к лестнице дверь и будет той, которая вам нужна.

Пока я медленно шагала по коридору, звонко выстукивая маленьким, недавно подбитым каблучком о бетонную поверхность неидеально гладкого пола, цель моего здесь появления стала приобретать в моих затуманенных отголосками знаний глазах прозрачный оттенок, чётко прорисовываясь в уголках моей обновлённой и модифицированной памяти. Оказывается, я пришла сюда для того, чтобы устроиться на работу. «Медсестра лечебного отделения психиатрического стационара» – именно так значилось в слегка смятом, но подписанном мной заявлении. Мне двадцать пять лет, но выгляжу я намного старше своего возраста. Крутые повороты и пороги реки под названием «жизнь» чётко пропечатались на моём девичьем личике, придавая ему некую статность при отсутствии возрастных вех в виде морщин. С успехом окончив в прошлом году медицинское училище по курсу психиатрия, я, подтвердив окончательно свой правильный выбор профессии, решаю сразу же поступать в университет по этому же направлению, а чтобы зря не терять времени, перевожусь на заочное отделение и устраиваюсь на работу, чтобы по окончании университета иметь за спиной неплохой профессиональный опыт и стаж. Умная и целеустремлённая девочка, знающая что и где брать от жизни, всегда чётко и упорно шла по намеченной ею же дороге, не смея с неё не то, что сворачивать, обычная остановка была для неё нежелательна или, лучше сказать, недопустима. Что ж, так уж меня воспитали или, возможно, с такой установкой я изначально появилась на свет, чтобы бороться с судьбой чуть ли не с первых дней своей жизни.

Быстро достигнув своей крохотной цели в виде кабинетной двери главврача, я, тихонечко стукнув в неё, с кислой улыбкой на симпатичном, мечтающем о любви и заботе лице захожу в кабинет. Главный врач – суровый мужчина лет сорока с воодушевлением принял меня, обещая, что если мы сойдёмся характерами, именно с такой формулировкой он пожал мою руку, то он будет курировать мой диплом и всячески меня продвигать. Я, конечно, ничего не поняла из его слов, но любезно кивала ему головой: кто же будет спорить с начальством тем более, когда оно ещё не совсем стало твоим. Согласившись со всем, что излагал мне в ближайшие тридцать минут главврач, я наконец-то получила заветную подпись в листке о приёме на первую в своей жизни работу и вся исполненная радости приступила к непосредственному знакомству со своим отделением и с людьми, которые уже с завтрашнего дня будут моей рабочей семьёй.

Лечебное отделение психиатрической больницы было переполнено пациентами, что говорить, время сейчас нелёгкое, и у многих нервы стали ни к чёрту. «Чем хуже жизнь, тем больше у нас работы!» – поделилась мыслями со мной одна из моих будущих коллег. Я, конечно, в глубине души с ней согласилась, но радости такой, как исходила при этом от неё, уж точно не испытывала. Для меня важен был сам процесс по восстановлению, возвращению душевно травмированных людей к обычной человеческой жизни. Работать для того, чтобы избавить людей от пелены нереальности или хотя бы помочь им подстроиться под течение жизни так, чтобы они могли плыть хоть и медленно, но против течения, сопротивляясь потокам и ударам жизненных судьбоносных вод, – вот, что для меня является основным и единственно верным!

Я где-то за час успела познакомиться с заведующей отделением, старшей сестрой и санитарами, увидела сестринскую и пост и уже готова была покинуть это заведение в приподнятом настроении, но неожиданная встреча слегка подпортила моё первое впечатление и ощущение идеального настроя на рабочую деятельность. В тот момент, когда я воодушевлённо плыла по коридору с целью покинуть этот рассадник безумия, меня неожиданно схватила за руку какая-то женщина. Растрёпанные волосы и грязные обгрызенные ногти моментально дали понять мне, что это одна из пациенток, проходящих здесь длительное лечение.

– Девушка, бегите! – Одной рукой она закрывала своё испуганное лицо, а второй по-прежнему держала меня за руку. – Я предостерегаю вас заранее! Это гиблое место! Пока оно не поглотило вас с головой, вы ещё можете убежать! В противном случае, у вас всего одна дорога и две остановки. И всё здесь будет зависеть от вас и только от вас: на какой остановке захотите – на той и выйдите. Вы – монстр или его жертва, выбирайте, а лучше бегите, не искушайте судьбу!

Я выдернула руку, которая уже посинела от крепкого стального пожатия. Санитары вмиг схватили больную, заламывая ей руки за спину, и поволокли по коридору, буквально впихивая в палату.

– Не очень-то хорошее окончание дня, но у нас здесь случается всякое. Просто поверь, это не самое плохое, что может случиться! – девушка-медсестра похлопала меня по плечу, – надеюсь, ты быстро втянешься! Нам очень нужны новые кадры, думаю, ты примешь нас всех и с лёгкостью войдёшь в нашу семью!

Да уж семейка, но изменить или переиграть всё равно ничего невозможно, и я, кроме того как улыбаться ей во весь рот, ничего другого и не придумала. Странные все они, но надо было думать об этом раньше, когда выбирала это направление в медицине. Невозможно быть психиатром, если сам в какой-то степени не являешься психом, так скажем, побочный эффект, но и к этому я готова и, можно сказать, даже привыкла!

Я вышла из помещения, полной грудью вдохнув прохладный лесной воздух, пытаясь хоть как-то вернуть себе настроение. Затхлое помещение было спрятано в зарослях хвойных деревьев, оберегая своих обитателей от посторонних глаз обычных зевак, словно скрывая все свои тайны, в дебрях которых, видимо, мне и придётся в этот раз разбираться.

Наоми тихонечко располагалась внутри девушки, похлопывая своими удивлёнными глазками и немного поскуливая. Всё, о чём сейчас думала Наоми, сводилось лишь к одному, но самому важному – только бы найти в себе силы принять все испытания и выдержать их гнёт на себе, только бы всё стерпеть и не сломаться заранее.

Желание вернуться домой к Матери, отцу и двум своим дядям было огромным, наверное, самым большим когда-то испытанным мною. Я скучала, что зря говорить! Ох, Мамочка, Мамочка, какая же я была глупая! Дай мне силы всё исправить! Клянусь тебе, я больше никогда не сделаю ошибок, сотворённых мною по глупости или из наглости! Теперь, будь уверенна, я не отступлюсь от идеалов просто лишь потому, чтобы доказать, а в большей степени, наперечить тебе, глупость-то познаётся со временем, а исправляется, оказывается, годами и лишениями, знала бы – была бы умнее! Но ни познавать, ни прислушиваться я тогда не хотела, видимо, не пришло ещё моё время!

Вечер. Слабые лучи потускневшего солнца еле-еле пробивались сквозь дружную хвою обильных сосновых веток, не давая ни малейшей возможности наглой и смелой травке расти под ногами. Странное место, где слабый сжат руками сильного, где умные мысли соседствуют с бредом, где радость сменяется гневом, а реальность намного хуже, чем чьё-то неведение, но именно эту среду я и выбрала себе сама, желая, чтобы она постоянно присутствовала в моей девичьей жизни.

Настало утро первого рабочего дня. Я, полная сил и надежд на своё светлое будущее, приступила к выполнению своих служебных обязанностей. С первых минут моего рабочего времени буквально уже на первой ступени карьерной лестницы для меня не стали делать поблажек. В основном, мне доставались тяжёлые пациенты, для которых характерно было раздвоение личности и часто вообще неподдающаяся лечению наследственная форма шизофрении. Сильные, здоровые телом, но слабые душой и рассудком окружали меня, заставляя всерьёз задуматься о таком понятии как относительность, словно обделённые в одном были чрезмерно наделены или, лучше сказать, одарены другим компонентом. Самым же удивительным и неподдающимся объяснению было то, что не все они были буйными и агрессивными неадекватами: одна прилично рисовала углём, другой писал стихи и поэмы, а третий, особенно мне полюбившийся, мог часами говорить о высоком, не давая возможности вставить в разговор даже короткое слово. Художники, поэты, астрономы, политики и другие деятели искусств – все как один сходили с его импровизированной киноленты, раскрывая мне мир и тайные уголки бытия. На первый взгляд, казалось бы, нормальный человек, он абсолютно не терпел любого телесного прикосновения, никакого контакта, даже сквозь перчатки и толстые варежки. Это был его мир и его оболочка, прикасаться к которой он не позволял никому, даже мне.

Итак, моего нового друга звали Кристофер. Молодой темнокожий мужчина сорока лет уже как второй год находился в безрадостных стенах этой клиники после того, как его старшая дочь отказалась от него не в силах больше терпеть выходки некогда любимого и дорогого отца. Награждённый от рождения тремором Холмса, который вдобавок усилился ещё после аварии, унёсшей жизнь его жены и младшей дочери, Кристофер был просто убит горем, что, в конечном счёте, и побудило психику устоявшегося мужчины расколоться буквально на два эпизода: до и после злополучного дня. Иногда он мог как ни в чём не бывало спокойно ходить днями по корпусу, мило беседуя и улыбаясь каждому из персонала, а иногда, когда призраки прошлого настигали его в закоулках больничных апартаментов, Кристофер просто забивался в угол и оглашал клинику стонами и дикими воплями. Мне ещё ни к кому не приходилось так долго искать нужный подход, да если честно, то не я его и нашла. Просто серьёзно вымотавшись с Кристофером и не получив требуемого врачами от меня результата, я забилась в тёмный угол тыльной стороны здания, чтобы вволю нарыдаться и сбросить эмоции. Когда мои страдания уже подходили к кульминационной отметке, я услышала спокойную реплику, произнесённую в мой адрес: «Кожа вокруг глаз слишком чувствительна, чтобы её баловать таким количеством соли!». Я подняла свои заплаканные и опухшие веки и сквозь мутные солевые капли на склеенных от смеси туши и слёз ресничках разглядела стоящего неподалёку улыбающегося во весь рот Кристофера, который осторожно протягивал мне сорванную полевую ромашку.

– Вы думаете, что отвар из ромашек исправить моё настоящее положение, – я протянула руку в его сторону в попытке забрать цветок из его дрожащих уже не только из-за тремора рук.

– Думаю, что нет, но я готов целыми днями рвать их для вас уже потому, что эти цветы заставляют вас улыбаться, – Кристофер осторожно протянул мне ромашку, и я, не касаясь его руки, осторожно выхватила цветок. Это и был наш с Кристофером первый разговор по душам, который и положил начало для более тесного общения и обоюдного друг к другу доверия.

Я со временем, но всё-таки смогла добиться его искреннего расположения и научилась ухаживать за ним так же, как и за другими своими пациентами. И наконец-то мой Кристофер хоть и побритый наголо, но всё же приобрёл довольно опрятный и ухоженный вид, и мне даже разрешили ежедневно прогуливаться с ним по прилегающей территории, рассекая каменные дорожки поросшей мхом психиатрической больницы. Трудно себе даже представить, сколько же нового я узнала от Кристофера, но ещё труднее было поверить в то, что он тоже учился у меня, и эти навыки были важнее, потому что учили его самому главному – умению жить среди людей, умению доверять и не отказываться от помощи, какой бы она ни была. Жаль, что не все люди готовы к искренней помощи и самоотдаче, но это я поняла уже гораздо позднее.

Однажды в одну такую прогулку Кристофер вёл себя более чем странно: всё время молчал и тихо перебирал пальцами, а на мои вопросы лишь односложно кивал головой, но когда мы уже достаточно удалились от здания, он внезапно затащил меня в колючие кусты какого-то хвойника и плотно зажал рот. Я так испугалась, думая, что сейчас Кристофер набросится на меня и будет насиловать, не заметив даже такого важного факта, что он сам ко мне прикоснулся своей голой рукой, хотя боялся этого больше всего на свете.

– Милая Элис, прошу тебя, попытайся сейчас не кричать! Здесь что-то творится. Вчера моего соседа по комнате, который, как ты сама знаешь, шёл на поправку, почему-то увезли в реанимацию, а потом я слышал крики, но большего всего меня поразило то, что ночью его перевели в закрытую палату для буйных, а весь путь перемещения его до палаты украсила ленточка крови. – Кристофер отпустил меня, но руку по-прежнему держал у моего рта, – Элис, с ним накануне всё было отлично, он выздоровел, его должны были выписать, а тут такое странное дело.

Я аккуратно дотронулась до руки и наконец-то убрала её от своего рта. Его спокойная на это реакция дала мне возможность и в дальнейшем не выпускать его дрожащую теперь уже от испуга руку из своей надёжной и крепкой.

– Кристофер, я обязательно узнаю подробности того, что с ним по правде случилось, я уверенна в том, что тебе не о чём так волноваться. – Я всячески пыталась его успокоить, хотя в душе сама немного была взбудоражена.

– Элис, Элис, я боюсь, что он не единственный с кем так внезапно случилось обострение. Прошу тебя, будь осторожна. – Кристофер потянул меня за руку, вытягивая из колючих зарослей, – надо идти, а то остальные что-нибудь заподозрят.

Мы как обычно вернулись в больницу. Внезапно возникшее волнение в тех кустах быстро улетучилось, и наступила какая-то пустота, которая сгладила мою напряжённость. Ничего удивительного в том, что я в дальнейшем не придавала этому разговору никакого значения, ведь в этих стенах день ото дня ведёшь с кем-нибудь разные дискуссии о катаклизмах, неизвестной инфекции, превращающей людей в зомби, а главное, о конце света, который у разных людей наступает в разное время и по разным причинам. Я, как обычно, предпочла всё списать на сезонные обострения Кристофера, игнорируя факт моего доверительного общения с ним, но проблема сама довольно быстро решила напомнить мне о себе, выдёргивая из пелены заблуждений.

Первые симптомы опасности начали появляться только тогда, когда однажды я не нашла одного своего пациента в палате. Потом мне сказали, что он в отделении для буйных и полностью неадекватных людей. Несколько позже подобным образом исчезает другой пациент, которого я не вела, но точно знала, что его должны были выписать. Самое главное, что среди всех этих людей было нечто общее, объединяющее их, связывая плотной невидимой нитью: ни у кого из всех перечисленных не было родственников, вернее, они были, но только не собирались их забирать, то есть все перечисленные были людьми глубоко одинокими. Они все были из тех, кого вряд ли кто-то и когда-то будет искать.

Что-то зловещее витало в этой больнице, но только вот что? Я вечерами сидела и думала дома о том, как же мне всё узнать и выведать, но потом, как ни странно, привыкла к столь странным обстоятельствам, то ли найдя в них какое-то логическое объяснение, то ли просто перестала их замечать. И всё возможно так и шло бы само собой, если бы в одно прекрасное время зловещая правда действительности ни коснулась единственного человека в больнице, к которому я была крайне привязана. Пропал мой дорогой Кристофер, вернее не пропал, а переведён в палату интенсивной терапии для буйных больных. Мой Кристофер, в котором я была на все сто процентов уверена, просто не мог ничего натворить, тем более что все процедуры и занятия он проходил под моим личным присмотром. Что же такого могло с ним случиться, да ещё ночью, когда в больнице только один дежурный врач и несколько санитаров? Это я во что бы то ни стало должна была выведать. Теперь это напрямую затрагивало меня, переведя статус вопроса из чисто профессионального в сугубо личный характер.

– Почему Кристофера перевели в другую палату? – настойчиво интересовалась я у главной медсестры нашего отделения, когда с утра разбирала карточки вновь поступивших больных.

– С ним ночью случился приступ. Санитары едва смогли его успокоить. – Женщина говорила быстро и невнятно, боясь оторвать от карточек свои смотрящие в одну точку глаза. – Пришлось вколоть ему несколько кубиков успокоительного, а затем перевести в другое отделение, в котором, к сожалению, наши методы лечения уже бесполезны.

– Я хочу его видеть. – Я так сильно схватила её за руку, что моя раздражённость волнами перешла к ней, отчего медсестра дёрнула руку, оттолкнув меня к стенке.

– Это всего лишь твой пациент, даже не родственник. Постарайся к ним не привязываться. – Пожилая, измученная опытом женщина вздохнула, сменив гнев на сочувствие, – Элис их тысячи, а ты такая одна! Будь умнее, не вмешивайся! Пусть всё идёт само собой, ты привыкнешь к тому течению времени и смене событий.

Привыкну! К чему? Что она имела в виду? Конечно, мне стоило бы поменьше времени проводить с Кристофером, ведь он пациент, но что-то такое было в этом человеке, что заставляло меня возвращаться к нему снова и снова, я, словно бабочка, стремилась к нему, завлекаемая яркими лучами смертельно опасного солнца. Что именно привлекало меня, я до сих пор сама себе с трудом могу объяснить: то ли некая жажда свободы и независимости, то ли сопротивляемость миру, а может быть, жалость, как ни прискорбно, но от неё никуда тут не денешься. Я молча посмотрела в её приопущенные глаза, беззвучно согласившись с жестокими аргументами, но, к сожалению, лишь только поверхностно, в душе же всё кипело и жаждало ответов и гласности.

Отработав свой день, как всегда, до восьми, я переоделась и вышла на улицу, но, обойдя больницу с торца, я вошла в здание с чёрного хода. Затаившись в каморке со швабрами, я ждала наступления ночи. Не думала я, что соседство с пропитанными хлоркой тряпками может быть настолько утомительно и раздражающе тяжело. Когда настал нужный «час икс», я аккуратно, чтобы никто не заметил, пробралась в сестринскую и взяла ключи от другого отделения, где и находился мой Кристофер. Что мною тогда двигало, я не могу объяснить: просто поговорить, просто увидеть – вот, наверное, и всё, что сейчас мне было действительно нужно.

Я, в бешеном ритме натянув на себя халат, колпак и маску, спокойно, еле сдерживая эмоции, зашагала в сторону отделения интенсивной терапии. Хорошо, что на моей связке было всего лишь восемь ключей, что серьёзно облегчило мне работу по проникновению в неизведанные чужие владения.

С третей попытке открыв первую дверь в фойе отделения, я шагнула на покрытый белой мраморной плиткой пол. Тишина и сумрак сразу вывели меня из придуманного собою чувства мнимого равновесия, а я-то ожидала услышать здесь сумбур истошных криков больных, но лишь тишина обитала вокруг. Тишина и отсутствие персонала не могло меня не насторожить, как по копирке подтверждая слова Кристофера. От наплывшего адреналина мне стало трудно дышать, я стянула ненавистную маску вниз, продолжив своё детективное путешествие в поисках правды. Я настойчиво заглядывала в каждое окошко палаты в поисках моего друга. В каждой палате была непроглядная тьма, и это ещё больше осложняло мой поиск. Я шла по коридору с нарастающей истерикой внутри тела. Неужели я, проникнув сюда, в конечном счёте, так ничего и не смогу выяснить? Неужели я так и не увижу своего Кристофера, неужели не смогу помочь ему вернуться обратно к жизни пускай и ограниченной, но хотя бы той, где он не является узником ватных стен и крепких кожаных ремней. Дойдя уже почти до конца коридора, я внезапно услышала шёпот, который показался мне до боли знакомым. Я остановилась напротив предпоследней двери, прислушиваясь к каждому шороху.

– Элис, – неожиданно донеслось из темноты моё имя, и этого мне было достаточно, чтобы ринуться к двери, судорожно открывая её.

– Кристофер, я пришла, я здесь. – Подбежала я к кровати, нащупывая тело руками. Зная, что Кристофер плохо переносит прикосновения, я не могла себя удержать от прикосновений к нему.

– Элис, помоги, – он обездвижено лежал пристёгнутый ремнями по всему туловищу. Я дотронулась до его лица в темноте, но сразу поняла, что он плачет. Человек, столько перенёсший на своём веку, опять страдает, но за что? – Они прикасались ко мне, Элис. Они что-то вкололи мне, а потом, видимо, били, потому что слишком болит живот и спина.

– Где именно, Кристофер, тебе больно? – Я начала путешествовать руками по телу, приближаясь к обоим бокам.

– Правый, – он ойкнул, когда я прикоснулась к нему. Кончиками пальцев я ощутила влагу, но в темноте природу сразу её разобрать не смогла? Неужели они его били до крови? Я задрала подол рубахи, чтобы попытаться ощупать мокрое место, но была просто обескуражена от того, что в итоге там выяснила. Плохо зашитый порез совершенно точно прощупывался под моими дрожащими пальцами. – Элис, что там, скажи мне немедленно? – У меня не было слов, да я, если честно, и не знала, что ответить ему. Они били моего Кристофера? Или просто свалили на пол, когда его неожиданно охватил приступ гнева, а он в свою очередь, падая, просто порезался обо что-то и всё. Я вздохнула, а когда, уже собравшись с остатками сил, хотела было сказать ему про порез, внезапно зажигается каждый светильник в палате, на доли секунды ослепляя меня полностью. Когда я наконец-то смогла привыкнуть к яркому свету, то увидела стоящих возле меня главного врача этой больницы и двух санитаров.

– Милая Элис, я думаю нам с тобой необходимо кое-что прояснить. – Голос главврача звучал как стальная струна, чем вызывал холодок и мурашки по моей и без того озябшей от страха коже.

– Хорошо. – Я склонила голову, зная, что незаконно проникла сюда, не имея никаких прав, входить в это отделение.

– Тогда пройдём ко мне в кабинет, я думаю, что Кристоферу незачем слышать наш с тобой разговор, – он легонечко подхватил меня под локоть, выводя из палаты.

– Будь осторожна, Элис, думай сейчас о себе, мне уже не помочь, – вот и всё, что Кристофер вымолвил мне напоследок. Его последние слова, к которым я, к сожалению, не прислушалась.

Оставшись наедине с главврачом, я и подумать не могла о том, какой человек сейчас стоит напротив меня. Его прищуренные глаза и хитрая, еле заметная, улыбка визитной карточкой покрывали его огромнейший статус и значимость. Король пригласил меня на свою территорию, и я, словно хрупкая крупинка жалкого общества, не могла покинуть его веющие опасностью владения.

– Милая Элис, что-то сейчас мне подсказывает, что нам нужно выпить. Коньяк, я думаю, подойдёт. – Врач открыл дверцу шкафа, показывая мне бутылочку элитного коньяка.

– Я на работе не пью, – выпалила я как на духу.

– А разве мы с тобой на работе? Уже минимум часов шесть, как мы должны разъехаться по домам и заниматься своими делами, ты так не считаешь?

– Конечно, вы правы, – теперь мне более чем понятен ход его мыслей.

– Вот и молодец! – Главврач резко и громко хлопнул в ладоши, чем заставил от страха меня подпрыгнуть на одном месте. – Тогда садись на диван, Элис, я подойду к тебе, как только наполню бокалы.

Я села, пытаясь осмотреться внимательнее. Дорогая мебель, дорого питьё, хорошая машина и одежда, неужели это на зарплату врача, тогда почему мне так мало платят, хотя, что с меня взять, я ведь не врач, а только учусь.

– Моя милая Элис, пожалуйста, возьми свой бокал, – он протянул ко мне чуть ли не до краёв наполненный бокал, вырывая меня из раздумий. – Давай выпьем, а потом я тебе кое-что расскажу. – Он приподнял своей грубой рукой огромный бокал, зажатый в моих хрупких ладонях, приговаривая от удовольствия, – пей, Элис, пей. – Я хотела лишь смочить свои губы или хотя бы сделать маленький, еле ощутимый, глоток, но врач не отпускал бокал, заставляя жидкость литься и литься, наполняя мой рот. Слёзы градом текли по лицу, как сопротивление крепкому градусу вливаемого в меня напитка, но выбора и выхода у меня просто не было. – Вот и умница, – произнёс он, вытирая мне слёзы, а затем, глотнув сам, начал свой долгий рассказ. – Я пришёл в эту больницу, когда мне было так же, как и тебе.

– Можно мне воды? – перебила я его, не в силах больше терпеть обжигающую горечь в пищеводе.

– Конечно, Элис, налей сама, если можешь, – я кивнула, собираясь встать и налить воду из кулера, но ноги не слушались меня.

– Ладно, я сам, – увидев мою неспособность к передвижению, врач сам принёс мне воды. – Так вот, я пришёл сюда в том же возрасте, что и ты, – он сел ближе ко мне, протягивая мне бокал холодной воды, – гиблое место без перспектив и надежд, много проблем и крошечная зарплата ждали меня. Молодой, симпатичный мужчина с такой работой и малой доходностью вряд ли бы привлёк женщину для досуга и создания в дальнейшем семьи.

– Но у вас, по-моему, и сейчас нет семьи? – неожиданно для себя перебила я, наверное, алкоголь уже проник в мою голову.

– Не перебивай меня, Элис, надеюсь, я скоро это исправлю, возможно, именно ты и поможешь мне в этом. – Я выкатила от удивления глазки так сильно, что была похожа больше на лемура, чем на человека. – Так, управляя больницей на мнимом энтузиазме, я еле сводил концы с концами, едва сам не лишившись ума. Я пил, много пил, дешёвый алкоголь отравлял мой организм, превращая в ошмётки чудовища. Но однажды я увидел выход. Как бы тебе объяснить: он был похож на свет в конце тоннеля, как последняя возможность переплыть бурную реку или утонуть и исчезнуть навсегда.

– И что же это было? – я еле держала свои веки открытыми, пытаясь улавливать каждое слово и движение врача. Я теперь почему-то обратила внимание на то, что он в свои сорок довольно неплохо выглядел: ухожен, свеж и красив. Не знаю, что больше говорило от моего имени: я или алкоголь, но с каждой минутой я считала так всё сильнее и сильнее.

– Заведующий отделением интенсивной терапии однажды аккуратно мне намекнул, что существуют больные, исчезновение которых никто не заметит, только статистика могла бы выдать их смертность, но если просто сделать так, что они окажутся асоциальными, но живыми, то вообще можно решить все проблемы.

– Как, я не понимаю, – я уже облокотилась на спинку дивана, не в силах держать спину прямо. Врач положил мне руку на колено, сжимая его, а затем, плавно скользя, начал двигаться пальцами к юбке.

– Элис, зачем психу весь комплект органов? Ему уже всё равно, а вот таким, как мы, они серьёзно облегчат жизнь, поверь мне.

– Что? – я дёрнула коленкой, пытаясь сбросить его властную руку, но он ещё сильнее начал сжимать её, продвигаясь дальше по бедру. Когда он проник в мои трусики, я заорала как ненормальная, – так же нельзя, это преступление, вы – преступники, я не хочу!

– Жаль, Элис, очень жаль, ты могла бы сделать меня самым счастливым, – он дёрнул халат, разрывая пуговицы, – жаль, что счастье будет неполным, – произнёс он, совершая насилие надо мной.

Я закричала и потеряла сознание, оставляя моё тело наедине с монстром. Наоми в теле Элис бесилась от того, что не могла ему помешать. Она бездействовала не потому, что не хотела что-то менять, а потому, что уже не могла – слишком мало было самой Наоми в теле Наоми, главенствующую роль в её организме теперь играл монстр, которого она же сама и создала, проходя по предыдущим дверям, а монстру нравилось превращать бедную девочку в чудовище, получая полную власть над её неопытным телом.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я рухнула в кабинете в беспамятстве, только очнулась я уже в палате привязанная ремнями. Страх овладел мной, заставляя издать до боли истошный и противный мне вопль. На мой крик моментально явились и, конечно, это были никто иные, как главный врач больницы и заведующий этим злополучным отделением.

– Проснулась, милая Элис, я рад этому. – Главврач гладил меня по голове, – а ещё больше я рад тому, что, оказывается, ты у нас сирота и тебя, как многих тут лежащих, никто не будет искать.

– Что вы со мной сделали? – я попыталась дёрнуться, хотя ремни плотно держали меня, но не они меня остановили, а боль, пронзившая моё тело повсеместно.

– Мы удалили тебе правое лёгкое, левую почку и правую долю печени. – Он улыбался, продолжая поглаживать меня по голове. – Ты будешь жить, это тебя не убьёт, а лишь ограничит, зато это здорово поможет всем нам. Я как раз хотел сменить себе жильё и машину. Поначалу я хотел было поделиться всем, что я имею, с тобой, но ты не приняла меня таким, каким я являюсь в действительности. Жаль, ты ведь мне больше чем нравилась.

– Ты – чудовище! – кричала я, – вы все здесь чудовища!

– Тише, Элис, тебе нельзя так кричать, ты слишком слаба. Обычно мы не удаляем несколько органов сразу, но тут, извини, простая обида за то, что ты отвергла меня, стала выше всех принципов. – Главврач пожал плечами, словно это то оправдание, согласно которому можно всё им списать. – Детка, я же всего лишь мужчина, а ты – глупая женщина, – сухо произнёс он, выходя из палаты, – а могло ведь быть всё по-другому.

Он ушёл, а я осталась одна наедине со своими страхами, болями и ужасом, охватившим всё моё тело. Я плакала, не зная кого мне винить и что мне делать в дальнейшем. Всерьёз думая смириться с предложением главврача, когда он придёт, но он не приходил, зачем я ему? Инвалид, по-другому тут и не скажешь, а он ведь ценил полный комплект внутренностей в человеке. Какая же я всё-таки глупая, к чему было обвинять его в кабинете, надо было просто уволиться с работы и всё, хотя вряд ли бы они меня отпустили. Принять его и то, чем он занимался долгие годы? Я так не могу, нет во мне всего этого, что позволяет человеку быть монстром. Сиротство и лишения научили меня уважать и ценить жизнь как свою собственную, так и чужую, и вряд ли я смогла бы мириться с таким вот вопиющим действом, рушащим все существующие моральные устои и принципы. Так что же, за то, что я не согласилась, теперь буду терпеть такую вот жизнь? Я и так слишком много всего пережила, теперь ещё и вот это?

Слёзы высохли, а мысли все кончились. Я пролежала в палате всего лишь неделю, а потом моё самочувствие ухудшилось. Сырой и холодный воздух палаты стал губительным для моего лёгкого, которое работало теперь с удвоенной нагрузкой. У меня моментально развился отёк лёгкого с крупозной пневмонией, которая и сломила меня в течение трёх суток. Я умерла, наконец-то обретая свободу и лёгкость. Моя радость тому, что я быстротечно уходила из жизни, была феноменально большой, настолько большой, что я не замечала ни боли, не одышки, ни кашля. Свобода и покой наконец-то принимали меня, обволакивая своим махровым одеялом и погружая в пушистую негу, но лишь на чуть-чуть, потому что Наоми неожиданно решила вернуть Элис назад, отпуская себя в следующее плаванье. Дух Элис навсегда поселился в стенах этой больницы, пугая персонал и пациентов. Даже после того, как девушка до смерти замучила главного виновника своей гибели, она не смогла успокоиться и вернуться на небо, потому что Наоми не дала ей такой возможности, потому что она ушла одна, навсегда оставляя Элис в этих холодных и мрачных стенах, наполненных воплями и истошными криками, хотя уже и без преступлений и торговлей органов пациентов, но по-прежнему безжизненными и убивающими, потому что сила жизни уходит от тех, кто отчаялся, а здесь такими были почти все, включая и сам персонал.

Глава 10

Дверь восьмая – «Ангел без нимба»

И в нашей жизни не случайны чудеса,

Бывает, сами ангелы теряют небеса,

Но, даже оказавшись средь людей,

Они не забывают истину чужих идей.

Наоми Томпсон-Саммерс

Путешествие по порогам течения жизни седьмой двери далось мне нелегко, тем более что испытание я, как всегда, провалила: умышленно оставив монстра блуждать среди людей, сама я добровольно превращалась в такого же или ещё хуже. В районе правого лёгкого, потерянного Элис и мной, кожа немного потрескалась, а из трещин то и дело вырывались язычки огненно-красного зарева, и чем больше я волновалась, тем сильнее разгоралось в моей груди пламя. Места, где должны были бы находиться другие мои потерянные внутренности, покрылись плесенью, при надавливании на которую из тела сочилась ядовитая грязно-коричневая жидкость. Болело всё: и тело, и душа. Я с трудом понимала, где сейчас нахожусь, потому что связь с Элис по-прежнему ещё сохранилась. Я хотела позвать Лорда, но изо рта вырывались лишь пепел вперемешку с клубами едкого дыма. Кашель и хрипы глушили попытки вырывающегося изнутри голоса. Я встала на колени, руками ощупывая коврик, но когда я только предприняла попытку подняться, Лорд схватил меня за волосы на затылке, которых и так было немного, и швырнул в открытое пространство восьмой двери. Ужасный рык – вот и всё, что смогла я ему противопоставить в ответ на череду его весьма странных поступков, и это естественно было совсем недостаточно для того, чтобы хоть ненадолго, но удержаться в стенах, как теперь оказалось, успокаивающей меня красной комнаты.

– Разговоры пока что нам ни к чему, – произнёс Лорд, суетливо захлопывая за мной дверь.

Сказать, что я была возмущена его странным деянием, значит, вообще ничего не сказать. Я была в бешенстве, мне хотелось разорвать его на куски, раскидывая безжизненные части его и без того уже мёртвого тела по всем уголкам этой комнаты.

Мерзкая среда дверного пространства уже совсем меня не беспокоила, зато злость серьёзно подпортила моё появление, не дав мне должной возможности даже оглядеть себя, чтобы понять, кем же я стала в очередном своём воплощении.

– Дэнис, я же ещё двадцать минут назад попросила тебя вытащить Эмму из манежа и принести ко мне в кухню, – женщина лет тридцати дёрнула меня за плечо, вырывая из блужданий по просторам запутанных мыслей. Теплота, внезапно появившаяся на моём лице, сразу дала мне понять, что напротив меня стоит моя мама, моя любимая мама.

– Прости, мама, я просто задумался. Сейчас я принесу Эмму, – я выбежал из комнаты, направляясь вверх по лестнице прямо в спальню малышки, чтобы доставить её маме к очередному кормлению.

Маленькое блондинистое чудо ползало по манежу, облизывая резинового кролика в очередной попытке откусить его ухо. Я быстро перевёл дыхание, бегло оглядывая себя. На вид мне лет восемь, и я – мальчик, моей сестрёнке Эмме ещё нет и года. Я взял её на руки, заглядывая в небесного цвета голубые глаза, она засмеялась, вцепившись в меня своими маленькими, но цепкими ручками.

– Эмма, привет, пойдём вниз, тебе пора кушать, – я прижал сестрёнку к груди, испытывая мощные, совершенно незнакомые Наоми волнения и любовь к этому милому, совсем недавно появившемуся на свет, крохотному созданию.

– Наконец-то вы появились, – мама с улыбкой на лице взяла Эмму из моих рук, чмокнув меня нежно в макушку. – Дэнис, ты можешь поесть крылышки под маринадом, а малышку Эмму ждёт наивкуснейшая каша.

Мы обедали втроём под звуки чудесного маминого пения и завораживающий смех Эммы. Наш пап, как обычно, находился на службе, охраняя покой нашего слишком порядочного городка. Служба в полиции – это ведь вам не шутки, даже если охранять-то в принципе некого, да и незачем, но всё равно нужно.

После сытного обеда я направился в свою комнату для того, чтобы наконец-то закончить свой проект по естествознанию – модель вулкана с электрической платформой для естественного разогрева модельной жидкости с целью демонстрации наглядного извержения с вылетом чёрных прессованных комочков бумаги в качестве кусочков затвердевшей лавы и пепла. Первая стадия моего творения была практически завершена: я покрасил модель, залил жидкость и засыпал бумажные комочки разных диаметров. Теперь осталось только провести опыты, чтобы точно знать, какой силы мне ожидать извержение, чтобы не стать угрозой безопасности для одноклассников.

– Дэнис, зайди сейчас же на кухню, – мамин голос звучал напряжённо, чем обеспокоил меня. Неужели что-то с Эммой стряслось, но мама вряд ли меня позвала, обычно она управлялась сама.

– Сейчас иду, мама, только выключу вулкан из розетки, – я всегда выключал модель из розетки, хотя мой вулкан и был оснащён тумблером включения-выключения, но мне так было спокойнее.

Я вошёл тихо на кухню и сразу заметил мамино напряжённое тело: одна рука нервно тарабанила по столешнице, а вторая прикрывала приоткрытый от ужаса рот. Мама уставилась в телевизор, не обращая никакого внимания на меня. Резко повернувшись, видимо, почувствовав меня сзади, она схватила мою руку и притянула к себе.

– У нас в городке появились какие-то лихачи, говорят, что они угоняют чужие авто. Я смотрю погоню за одним из таких нехороших людей, – мама всхлипнула носом, и я понял, что она плачет.

– Почему ты плачешь? – я ввиду своей детскости совершенно не понимал истинной причины её страха, – это же простая погоня.

– Да, но в погоне участвует твой отец! – она вздохнула, – ты же знаешь, что он далеко не самый лучший гонщик. По части обыска или допроса – да, но не погони, тут его слабое место. – Мама слегка наклонилась вперёд, чтобы коснуться своим заплаканным личиком моей головы. Даже сквозь копну густых медных волос я ощущал непрерывно текущие слёзы.

– Глупости, мама, папа отлично всегда и со всем управляется, ты просто любишь нагнетать обстановку. К тому же в машине он не один. Переключи канал, чтобы успокоиться. – Как мог я по-детски пытался её успокоить, мне же всего-то восемь, где мне найти нужных для этого аргументов.

– Хорошо, иди в комнату. Прости, что напугала тебя, – мама поцеловала меня в лоб, отпуская из своих тёплых объятий. Её нежные руки немного дрожали, делая объятия слишком отчаянными с неимоверным налётом грусти и страха, как будто было в этой погоне что-то гораздо большее, чем обычная взрослая игра в догонялки.

Весь день я провёл в приятных хлопотах над моделью, регулируя уровень жидкости и размеры бумажных комочков. Выполнив резервуар в виде вертикальной двухцилиндровой колбы с тонким перешейком посередине, я заполнил нижний отсек наполовину крашенной в оранжевый цвет водой с добавлением этилового спирта, чтобы уменьшить температуру кипения, а верхний – набил до отказа прессованными комочками лёгкой бумаги, придав им заранее чёрный и пепельный цвет. При включении модели в сеть плитка внизу конструкции нагревала жидкость вплоть до кипения, что способствовало тому, что невесомые комочки бумаги вылетали из жерла вулкана под действием пара. Чем больше нагревалась жидкость, тем сильнее, дальше и больше вылетали комочки в сопровождении с пузырьками и потоками кипящей огненной жидкости. Я был весьма доволен проделанной работой и думал, что завтра на уроке сорву куш в виде нешуточных аплодисментов одноклассников и хорошей отметки учителя. Испытания были завершены, но я хотел провести показательный контрольный пуск для родителей и крошечной Эммы вечером сразу же после ужина, так сказать, подготовить всем благоприятную и полную впечатлений почву для сновидений.

Около пяти часов вечера мама попросила меня полить цветочную рассаду в палисаднике и выловить все наши игрушки из бассейна, потому что завтра придёт специалист по очистке. Мамины розочки принялись и окрепли, но ещё не цвели, а небольшие туи, посаженные по периметру дома, были слишком малы, чтобы я мог визуально представить себе наглядную картину маминых стараний по озеленению нашего совсем ещё недавно купленного дома. Новый, построенный по модному проекту и на заказ, дом был возведён на месте старого когда-то сгоревшего особняка и должен, если верить всем документам, быть оснащён всеми примочками техники, не исключая и безопасность. Но пока строительство до конца ещё не было завершено, нафаршированный дом стоял недоподключенным, ожидая своего часа для демонстрации всех своих внутренних возможностей и защит. После пожара тут вообще ничего не росло, гиблое место без комочка плодородного слоя. Мама и папа завезли сюда не одну грузовую машину перегноя, чтобы вдохнуть жизнь на участке в несколько акров. Большой дом, лужайка перед домом, палисадник, зимний сад, бассейн и небольшая теннисная площадка умещались на нашем участке, гармонично сосуществуя друг с другом. Всё, что более или менее радовало неискушённый мой глаз, так это газонная трава, которая как на дрожжах росла в плодородном слое привезённого к нам перегноя, остальным же растениям приходилось приспосабливаться к выжженной огнём мёртвой земле.

Около семи часов вечера мы с мамой готовили ужин. На этот раз наш выбор пал на аппетитную лазанью. Я занимался начинкой, а мама – тестом для отделения слоёв и соусом. Мелко рубленное куриное мясо с грибами и болгарским перцем должно было как нельзя лучше сочетаться с кисло-сладким сметанным соусом, а мамины тонко раскатанные прямоугольные кусочки теста по её фирменному рецепту просто укутывали самое вкусное, ценное и дорогое в точности, как она сама оберегала нашу семью, так и они защищали начинку от пересыхания и распада. В общем, чтобы сейчас я не говорил про лазанью, а наша мама и правда была той субстанцией, которая нас связывала, не давая потерять друг друга, она и только она создавала занятия и увлечения, которыми бы занимались все члены семьи, да ещё и с немалым интересом. Моя мама – волшебница, и я, как никто другой, всегда хотел её только радовать. Её улыбка и смех были лучшей наградой для меня чуть ли не с самого детства, хотя я и сейчас не особо считался большим, но в семье, когда отец ввиду своей занятости появляется редко, приходится быстро взрослеть. Что же касается Эммы, то ей повезло. Имея такого старшего брата, можно не торопиться и оставаться ребёнком долгие годы. Лучше играть в куклы, чем копаться во взрослых проблемах. Мама, конечно, не хотела посвящать меня в них, но просто, когда некому больше открыться или не с кем поделиться, то будешь волей-неволей обращаться к тому, кто рядом с тобой, даже если этот кто-то не кто иной, как твой маленький сын.

В половине девятого, так и не дождавшись возвращения отца со службы, мы сели ужинать. Мама и я наслаждались лазаньей, запивая её обильным количеством молока, а Эмма забавно чмокала губами, посасывая бутылочку с жидко сваренной кашей. Я не хотел загружать маму своей демонстрацией, но она настояла сама на том, что обязательно должна это видеть. Быть первым зрителем – главная обязанность мамы, и она отчасти права. Никто не будет радоваться твоим достижениям так, как радуется им мама: твои первые шаги, первое слово, заплыв в бассейне, первая езда на велосипеде, первый поход в школу или твой первый проект – для неё все они весомы и значимы, потому что она – твоя мама, и неважно каких высот ты при этом достигнешь.

Сложив грязные тарелки и стаканы в посудомоечную машину, я побежал наверх в свою комнату, чтобы подготовить вулкан к демонстрации. Вставив вилку в розетку и воодушевлённо дёрнув тумблер включения, я ждал момента, когда плитка внизу нагреется до нужной мне температуры. Крикнув маме, что процесс мой запущен, я совсем не услышал её мне ответ, поэтому решил сам спуститься вниз, чтобы поторопить её.

Мама стояла на кухне с зажатой в руке трубкой от телефона. Каменное холодное лицо выражало лишь ужас. Большие голубые глаза блестели от стоящих в них слёз. Услышав мои радостные шаги, она повернулась к окну, чтобы я не мог видеть её испуганный взгляд.

– Мама, что с тобой? Что-то случилось? – подойдя к ней вплотную, я обнял её, уткнувшись лицом в её худенькую статную спинку. Дрожание и всхлипы отчётливо прорисовывали картину того, что она плачет. – Мама, прошу тебя, не молчи.

– Папа! – она прервалась, не в силах вымолвить сразу, – машина отца слетела с моста, – рыдания хлынули из неё неиссякаемым бурным потоком.

– Он упал в воду? – я никак не мог понять маминых слёз, ведь отец запросто мог вплавь добраться до берега.

– Его машина упала при выезде с моста, так что она сразу воткнулась носом в прибрежные скалы и загорелась, – мама упала на колени, прикрывая рот рукой, чтобы не напугать Эмму.

– Мама, скажи чётко, папа в больнице, его успели спасти? – дрожь от её тела плавно переходила ко мне, заражая страхом и неизвестностью.

– Он погиб, меня просят поехать к ним, чтобы подписать какие-то бумаги, – мама сжала мои обнимающие её руки, – побудь с Эммой наверху в её комнате, пока я буду в больнице.

– Хорошо, мама, я буду, – первый раз я заплакал, мои слёзы ручейками стекали по щекам, оставляя блестящий солёный след. Я сильнее обнял маму, потому что слов для поддержки я не имел, меня самого сейчас нужно было поддерживать только вот некому.

Медленно поднявшись с колен, я взял на руки маленькую Эмму и направился в её спальню, которая была на втором этаже по соседству с моей, но чуть дальше по коридору. Дверь же моей спальни была напротив лестницы, по которой мы все спускались вниз на первый этаж. Я часто, стоя в дверях своей комнаты, катал машинки, смеясь от того, как они брякали, скатываясь по нашим ступенькам.

Я слышал, как хлопнула дверь и завелась с рёвом машина. Мама выбежала из дома, даже не попрощавшись. Поначалу обида захлестнула меня, а потом я понял, что ей было трудно смотреть мне в глаза. Она бы искала во мне защитника и опору, а по сути, должна была быть ей сама, ведь кроме неё у нас с Эммой больше никого не было. Наверно, решающую переломную роль сыграли здесь мои слёзы, которые до сегодняшнего дня она практически и не видела. Первый раз её, казалось бы, взрослый мальчик дал слабину и заплакал, но нестерпимо больно ей стало вовсе не от того, что он плакал, просто пришло понимание, что он всего лишь ребёнок, а взрослым она его делала сама, лишая нормального детства. Раньше, находясь перед выбором оставить ли ребёнка ребёнком, она сделала неправильный ход, а теперь вынуждена его повторить, не имея другого выхода, теперь-то выбора действительно не было, но уже было поздно.

Комната Эммы в нежных розовых тонах с кучей мягких игрушек, музыкальных светильников и погремушек чуть-чуть успокоила меня, погружая в неоновый сон заблуждения, в некую мечту о розовом счастье, которое у нас непременно должно было быть. Я смотрел на младшую сестрёнку глазами, полными надежд, обещая ей, что всегда буду с ней, всегда смогу защитить её, ведь я – её старший брат и пока что единственный мужчина в её жизни.

Погрузившись в проблемы, я совершенно забыл о вулкане. Мне и в голову не пришло отключить модель от сети. Успокаивая маму, а затем и укачивая Эмму, я просто не думал ни о чём, кроме моей семьи, которой требовалась защита и мужское плечо, не мальчишка, распустивший нюни, а надёжное плечо и опора. Когда Эмма наконец-то уснула, я лёг на диванчике с нею рядом и задремал. Из сна меня выдернуло странное потрескивание и едкий запах, плавно заполняющий комнату. Едва открыв дверь спальни, я увидел огромные языки пламени, нещадно сжиравшие обои и мебель, и тут только я вспомнил о своей школьной модели.

За столько времени жидкость в нижнем отсеке не только успела вскипеть, вышвыривая бумажные комочки по комнате, но полностью улетучиться. От перегрева стеклянная колба треснула, повреждая бумажно-пластиковый каркас вулкана так, что один его край лёг на раскалённую поверхность конфорки и загорелся практически сразу, увлекая за собой мой письменный стол, кровать и всю комнату. Комната, коридор, лестница уже были охвачены пламенем, я резко захлопнул дверь и подбежал к Эмме. Ужасные мысли крутились в моей голове, не давая возможности рационально обдумать всю ситуацию. Я подбежал к окну и, распахнув его, остановил свой мечущийся взгляд на недостроенном зимнем саду, который должен был быть прямо под окном спальни моей младшей сестры. Каркас помещения уже возведён, лежали лаги без кровли, и я подумал, что смогу просто вылезти с Эммой на руках из окна и аккуратно спуститься по каркасу зимнего сада на землю. Я увидел приставленную к каркасу с другой стороны лестницу, что ещё больше вселило в меня уверенность в том, что я справлюсь. Сдёрнув шторы с окна, для того чтобы зафиксировать Эмму у себя на груди, я направился к ней и, осторожно разбудив, вынул её из кроватки. Подойдя к распахнутому настежь окну, я положил Эмму на подоконник, пока сам обвязывал спину шторой. В это время одни язычки пламени потихоньку проникали в спальню, разрушая крепление натяжного потолка с противоположной от окна стороны, пока другие – бушевали под полотном, превращая его в липкую тянущуюся субстанцию. Я поднял Эмму на руки перед собой, для того чтобы привязать её спереди, а в это время крепления разъедаются сильным пламенем, и раскалённое тягучее полотно падает мне на спину, прилипая и обжигая её. От боли и испуга я машинально выбрасываю Эмму из рук прямо в распахнутое настежь окно. Последнее, что я отчётливо видел, было то, как малышка ударяется головкой о бетонный каркас стены и с окровавленным черепом падает прямо на невычищенный от осколков кирпичей и бетона пол зимнего сада. Обёрнутый липким полотном, я падаю на пол, моя кожа моментально покрывается волдырями, а вскоре, когда полотно воспламеняется, я теряю сознание, попав в плен адского пламени. Чуть позже я и Наоми стоим и просто смотрим на обгоревшее тело мальчишки, которое ещё недавно было моим, на захваченный пламенем дом, на маленькое бездыханное тело Эммы, душа которой практически моментально покинула землю. Вереница пожарных машин, подъехавших к дому, даже не пытается тушить дом, потому что нет смысла. Весь охваченный пламенем, он складывается на глазах, словно карточный домик, укрывая горячими обломками красивое наивно-юное тельце Эммы, которую я не сумел спасти от напасти. Теперь не будет на пути моей милой сестрёнки трудностей и ненужных хлопот, от которых её стоит оберегать и защищать. С этой минуты я уже не старший брат и не сын, я лишился всего: дома, семьи и себя самого, но разве в этом я виноват?

Неожиданно я заплакал. Нечасто бывает такое, чтобы души умерших плакали, но я просто увидел маму, которую удерживали полицейские и врачи, когда она билась в истерике, увидев дом и не найдя нас с Эммой на улице. Бедная моя мамочка, как же так? Это всё я, моя дурацкая моделька вулкана, это я виноват в том, что ты осталась одна, я бросил тебя и не смог спасти Эмму. Я упал на колени, заглушая рыдания, но ничего уже не мог ни исправить, ни изменить.

Наоми тоже плакала. Никогда ещё перед её глазами не проявлялась чёткая картина одиночества и утраты. Счастье, оказывается, так мимолётно, что стоит ценить каждое его мгновение, наслаждаться каждой секундой, потому что не знаешь, что может случиться с тобой в следующее мгновение. Ты и понятия не имеешь, где можешь найти, а где потерять, поэтому не стоит растрачивать драгоценные мерцания мимолётного счастья.

Всё, что я сейчас мог сделать, так это приблизиться к своей матери. Пускай я уже неживой, но я хочу это сделать и, подойдя к ней, я прикоснулся к маминому припухшему личику. Она, конечно, меня и не видела, но думаю, что почувствовала, потому что дрогнула и озябла. Я долго смотрел ей просто в глаза, прежде чем решился что-то сказать. Очень трудно подобрать слова для человека, который всё потерял.

– Мама, живи! – она кивнула мне, как будто всё слышала, – живи ради меня, папы и Эммы, живи ради себя, потому что должна, ты единственная, кто связывает нас с этой землёй. Уйдёшь ты, исчезнем и мы, не имея никакого шанса вернуться сюда снова. Мамочка, я люблю тебя! Прости, что не сберёг нашу семью, прости, что потерял счастье, так долго и тщательно тобой создаваемое. Прости меня, мама, прости!

– И я тебя, Дэнис, очень люблю и всегда буду любить, чтобы со мной, сынок, не случилось! – и она отключилась, падая на руки офицеру.

Маму погрузили в машину скорой помощи и увезли, а мы с Наоми отправились по тоннелям, возникшим специально для нас, но держась за руки так долго, насколько это было возможным. Две сиротки, две заблудшие души, не желая терять друг друга из вида, расстались навсегда, давая клятву встретиться в мире ином или в другой жизни, надеясь, что там их судьба сложится куда лучше, чем эта.

Когда наши руки расцепились, я как Наоми наконец-то обрела себя и с неимоверным осадком печали поплыла вверх по тоннелю, покидая пространство двери. Так тяжело и страшно мне ещё не было никогда. Я вспомнила Лорда и его странные поступки и, не найдя в них оправдания, я чётко решила, что больше не позволю ему так с собой поступать, потому что не хочу, а если честно, не могу пока продолжать. Сейчас мне нужна передышка, затишье, чтобы успокоиться и настроить струны своей души на новую неизвестную мне мелодию, иначе я просто сломаюсь, так и не доиграв свою последнюю песню.

Глава 11

Островки памяти

Звезда твоя мне не видна,

Но мчит по памяти душа

Туда, где ночью у окна,

Ты пела песни для меня.

Наоми Томпсон-Саммерс

Как только я влетела обратно в до боли знакомую мне красную комнату, ощутимый запах слизи и собственной крови ударил мне в нос, возбуждая и возмущая рецепторы. Привычное уже шипение, вырывающееся время от времени изнутри, и мутный взгляд сквозь пожелтевшие грани хрусталика окончательно убедили меня о моём возвращении. Как только за спиной с треском хлопнула дверь под нечётным номером восемь, я почувствовала, как чья-то рука нависла над моим правым плечом. Инстинктивно ударив по чужому запястью, я ранила, но не сильно скрывающийся сзади субъект, хотя могла бы и вовсе убить. Сквозь оторванную под моими когтями кожу я мгновенно впитала холодные, пахнувшие болотом и тиной, кусочки не чуждой мне плоти и поняла, что за спиной находится Лорд. Не за что больше ему не позволю толкать себя без разбору в разные двери. Сама и только сама буду входить и выходить из них. Никому больше не позволю собой помыкать.

Резко отскочив на своих изогнутых в полумесяц ногах, я очутилась на другом конце комнаты. Оказывается, в них тоже есть что-то полезное, помимо ужасного вида. Шипение и звериный оскал вырывались из моей пасти вместе с пузырьками красно-оранжевой пены. И впервые по собственному желанию я выпустила из спины гибкий двухметровый отросток с отравленным пиком. Я щёлкнула им, как хлыстом, в направлении Лорда, как бы предупреждая, что сейчас я во что бы то ни стало свои позиции не сдам никому, даже Лорду, чёрта с два я теперь ему уступлю. Терять мне всё равно нечего, я никогда уже не увижу ни дом, ни родных, ни любимую Маму.

– Тише, Наоми, я не причиню тебе вред! – Лорд поднял вверх руки, обнажая свою беззащитность и всеми способами выказывая отсутствие какого-либо умысла к нападению. – Прости, мне нужно было так сделать, потому что силы мои были уже на исходе, а испытаний впереди ещё много.

– Всё беспокоишься о себе любимом! – я покачала головой, но всё же свернула свой щип и затянула отросток назад в спину.

– Пускай будет так! – Лорд вздохнул, будто печаль накрыла его лицо плотным тяжёлым одеялом уныния. – Не буду с тобой спорить, по крайней мере, не сейчас это точно!

– Мне нужна передышка, – громко вздохнув, я покачала своей головой, слегка разбрызгивая капельки тягучей жёлто-коричневой слизи, – как-то с трудом мне даются все эти твои испытания. – Мои слова, в принципе, были лишними, поскольку измученный вид и полузакрытые от усталости веки в совокупности с бешеным тремором всего тела и так говорили сами за себя, подчёркивая мою неспособность и несостоятельность.

– Да ну, а так сразу и не скажешь! Особенно если будешь смотреть на тебя, то вообще мысли такие и в голову не придут, – со смехом вырвалось у него.

Лорд опустил свои руки из позиции сдающегося и невиновного и просто подошёл ко мне так близко, что, взяв меня за липкие, испорченные испытанием руки, он уткнулся своим посиневшим от постоянного пребывания в толщах воды ледяным лбом.

– Всего только восемь дверей открыто мною, а я уже выгляжу вот так. – Я попыталась вырвать свои запястья из его рук, чтобы описать и потрогать себя, но Лорд ещё сильнее сжал их. – Уже и так ясно, что всё мною испорчено. Я провалила свою миссию в совокупности испытаний, к чему продолжать?

– Наоми, ты должна все их пройти, иначе мы не выйдем отсюда. – Рассерженный всхлип сожаления вырвался изо рта Лорда в сопровождении с затхлым воздухом гниющего ила. – Что трудного было в последнем, что ты так серьёзно сдала мне позиции, хотя твоя воодушевлённая защита мне очень даже понравилась.

– Ах, Лорд, лучше отойдём от дверей подальше, а лучше давай сядем на наш шикарный испачканный коврик, и я всё тебе расскажу. – Молча со мной согласившись, Лорд плёлся позади, всё так же держа меня за руки. И я наконец-то почувствовала, что он не такой уж плохой, вернее в его поступках так много всего нелогичного, но не злого. Лорд всегда мне симпатизировал и давал много поблажек, если судить по тому, что он частично брал изменения от моих неудачных попыток на себя, превращаясь опять в человека. Хорошо хоть у него хватило ума, чтобы в один прекрасный момент прекратить это делать, иначе мы, правда, и могли бы застрять с ним в этой дыре, потому что на свои силы я уже давно не надеюсь.

– Наоми, Наоми, изо всех сил я хочу тебе помочь, но мои возможности не беспредельны. – Лорд завалился на коврик, как бесформенная масса, видимо, тоже изрядно устав от наших с ним совместных прогулок.

– Я знаю это, Лорд, я всё понимаю. – На выдохе я также ухнула на пол, пристроившись рядом с ним. В голову мне пришла странная мысль о том, что мой отросток, вырывающийся время от времени из спины, абсолютно не ощутим сейчас, и это, в принципе, плюс. – Понимаешь, Лорд, в последнем своём испытании я была тем, кем никогда не являлась в настоящей жизни, вернее тем, кем так и не смогла стать.

– И кем же, Наоми? – Лорд повернул голову, заглядывая в мои жёлтые напоминающие рептилию глаза, ища в них правду и откровения.

– Ребёнком, беззаветно любящим своих родителей. – Вздох разочарования коснулся моего изменившегося лица, искажая его ещё больше. – Я всегда была монстром и только им, а должна была быть дочерью. Знаешь, сколько всего я, оказывается, упустила? Ах, Лорд, как же ужасно, что лишь спустя столько времени я наконец-то поняла то, о чём говорила мне Мама.

– Лилиан без всякого пафоса есть Великая в своём роде, нам до неё расти и расти! Нет ничего плохого в том, что ты не сразу всё поняла. Истина приходит с годами, она постигается нами лишь с трудностями и лишениями. Очень редко появляются те, кто волей-неволей являются источником истины сами. Одной из них и была твоя Мать. Тебе нечего стыдиться и не о чем тут жалеть, всё ещё не потеряно, по крайней мере, у нас остаются ещё наша вера и надежда на светлое будущее, а они, как известно, всегда умирают последними!

– Я упустила всякий шанс вернуться к ней! – Крик вырвался из моей пасти, а шипение распространилось по комнате, заполняя, казалось, любой свободный уголок и без того мрачного, вызывающего ужас и страх помещения.

– Как знать, Наоми, может, не всё ещё и потеряно! – Лорд толкнул меня своим плечом в знак поддержки или просто для того, чтобы отвлечь от нагоняемых мрак в мою душу мыслей. – Расскажи мне о своём детстве, я хочу лучше тебя узнать.

– Думаешь, это серьёзно поможет нам выйти из этой уже опротивевшей мне комнате? – ответный толчок плечом был куда сильнее, чем первый, но Лорд не подал мне даже виду.

– Нет, но это поможет нам убить время и перевести дух перед следующим твоим испытанием.

– Тогда слушай, тебе вряд ли понравится то, что я тебе расскажу, но ты сам попросил меня об этом.

Я легла ровно, немного вытянувшись в длину. Закрыв свои глаза, я начала путешествие по забытым затворкам своей девичьей памяти, обнажая правду, которую так умело скрывала, скрывала не только от всех, скорее, я прятала её от себя любимой, чтобы не видеть то, во что я со временем себя превращала.

Первое, что я увидела, копаясь в сознании, меня, мягко сказать, потрясло. Не моё первое слово или шаги, не мамины жаркие объятия, не папина забота или шалости с дядями, а убийство, своё первое убийство, совершённое мной где-то в шесть лет, чётким фрагментом зависло в моей фильмотеке. Тогда я изрядно напакостила в часовне, что стоит у нас позади дома. Я часто вымещала зло именно на этом здании, считая, что оно лишнее на нашем участке. В этот раз я замазала икону и стены белой эмалью. Мама, конечно, всё позже оттёрла, но я была за это наказана. Меня заставили почему-то убираться на могиле тётушки Меган, при жизни которой меня ещё и в помине не было. Моё недовольство утихло при виде слабой травяной растительности у надгробья. Но Мама, очевидно зная об этом, настояла на том, чтобы я тщательно вымыла памятник, который частенько обгаживают птицы, садящиеся по вечерам на дерево ивы, растущее прям на могиле, а в завершении ещё и посадила цветы, если мне память не изменяет, то это должны были быть незабудки. Когда моё наказание вошло в заключительную фазу, а именно, посадку рассады, внезапно севшая на ветку ивы птица нагадила прямо на только что помытый мною памятник. Я сильно взбесилась от подобного действа, а ещё больше от того, что мне предстоит мыть этот памятник заново. Но внезапно вырвавшаяся из меня фраза «да чтоб ты сдохла безмозглая тварь» мгновенно умертвила птицу, которая, падая на тётушкину могилу, скатилась мне в ноги. Это был первый раз, когда я обнажила для всех мой ужасный талант. Я не могла превращаться, как мама, в фурию, не умела летать, мне не нужно было убивать для того, чтобы жить, и мой дар не был мне наказанием, и, возможно, от этого я так вольготно им пользовалась в будущем, лишая жизни людей. Ощущая себя такой важной и могущественной, шутка ли, я могла останавливать силой мысли любое бьющееся здоровое сердце, кроме маминого, конечно, говорю так, потому что пыталась, я забыла о главной своей составляющей – человечности и любви, с которой меня зачали родители. Ведь, честно сказать, если бы папа умер или так и остался бы Ангелом Смерти, то меня вовсе и не было бы на этой грешной земле.

Следующая картинка всплыла в моей памяти автономно, словно подтягиваясь на ниточках за первым фрагментом, и, как ни крути, она так же не была образцовой. В декабре мы с мамой, как обычно, ездили по магазинам в поисках нужных подарков на Рождество. Куча всякого товара, ожидающего своего предпродажного часа, было вывалено на полки в супермаркетах в надежде на ликвидацию новогодних запасов. Мама всегда на меня денег не особо жалела, но и не баловала, хотя ведь могла. Всегда покупка дорогой и желанной мне вещи, будь то одежда, мебель в детскую или игрушка, сопровождалась какой-то отдачей с моей стороны. Обычно она заключалась в отличных отметках по учёбе или достижениях в спорте, но всегда, несмотря ни на что, имела место быть в наших с Мамой непростых отношениях. Только сейчас я подметила, что вообще мало кому известен был факт моих профессиональных занятий спортом, а точнее фигурным катанием. И это произошло не потому, что у меня были плохие успехи, а потому, что я была одиночкой в своих стремлениях и желаниях – одинокий волк без друзей, без подруг и даже без собственной семьи, как выяснилось, но уже позже. Я сама настолько отстранилась от всех, что иной раз люди просто боялись приближаться ко мне. Так постепенно и получилось, что я была вроде бы со всеми, но, в сущности, одна одинёшенька. Я, как дикая роза, привлекала внимание окружающих, но держала всех на расстоянии, запугивая своими шипами.

Наконец-то, подобрав подарки для всех членов семьи, Мама разрешила и мне выбрать себе что-то особенное. При выборе особо я не была ограничена и могла позволить себе всё, что угодно, в пределах дозволенного, разумеется. Поэтому мне необходимо было выбрать что-то такое, чего у других бы не было, или просто я должна захотеть эту вещь всеми фибрами своей испорченной детской души.

С внутренней, заданной чуть ли не при входе в магазин, установкой прогуливаясь между рядами детских игрушек в специализированном отделе супермаркета, я не замечала ничего такого, что всерьёз бы привлекло моё испорченное внимание. Ничего особенного не попадалось мне на глаза до тех пор, пока я в буквальном смысле не наткнулась на это чудесное творение кукольной индустрии. Огромная пластмассовая девочка метр двадцать в высоту с шелковистыми русыми волосами и голубыми, как ясное небо глазами, стояла на полке внизу, борясь со своим одиночеством. Её бальное платье и диадема были настолько восхитительны и прекрасны, что в первый раз в своей жизни у меня не было слов. Я замерла в предвкушении уже сегодняшним вечером играть с потрясающей Леей – именно так звали эту особу. Но когда Мама спросила консультантов о кукле, оказалось, что она последняя из прибывшей коллекции и, к сожалению, только что продана. Я глазами искала свою конкурентку, тогда уже зная зачем. Наоми никогда и никому ничего не отдаёт просто так. Не умея делиться, вернее, не желая делиться ни с кем, хотя с рождения меня этому не просто учили, а заставляли чуть ли не ежедневно, я молча следовала своему идеалу, невзирая на чужие старания, которые всё равно не принесли бы никаких плодов, хотя зацветали с огромным успехом. Всегда обозлённая, я жаждала мести. Этот раз не был моим исключением из правил, скорее, он напоминал мне демонстрацию моих возможностей или простую констатацию факта.

В скором времени мы с Мамой покинули магазин, но не потому, что я отступила и приняла всю сложившуюся для меня ситуацию, а от того, что я со злости и зависти остановила сердечко ребёнка, абсолютно невиноватого в том, что она увидела эту куколку первой. Избегая шумихи и чрезмерной суеты, наша семья больше не посещала этот запомнившийся нам магазин никогда за исключением того случая, когда Мама всё-таки купила мне Лею. Зная, что я всегда иду напролом и добиваюсь намеченной цели, она приобрела куклу, понимая, что таким событием как смерть ни в чём неповинного ребёнка меня вряд ли можно остановить. Но и потакать моим прихотям она не хотела, поэтому спрятала желанную Лею от меня в зазеркалье миров, а перемещаться по ним я никогда не умела, только лишь Мама открывала для меня эти чудесные взору места, хотя иногда они и были ужасны, но мне всё равно нравились, потому что со мной всегда была Мама, готовая защитить меня в любую минуту.

Я часами могла бы рассказывать Лорду о том, что такого плохого я сделала в жизни, но решила ограничиться случаем на выпускном, потому что именно он и стал той высотой, с которой мне пришлось спрыгнуть, чтобы спустя время попытаться подняться на неё вновь. Не убей из-за короны тогда свою одноклассницу, я не поругалась бы с Мамой и не встретила Лорда. Побыв немного бы дома, я отправилась в выбранный колледж, где меня ожидала вне всяких сомнений новая жизнь. Нестерпимая злоба, чрезмерное самолюбие или, лучше сказать, самовозвышение над другими меня, в конечном счёте, и погубили. В моей бурлящей молодой крови всегда присутствовала какая-то ужасная тяга к убийству, хотя и без него я могла бы счастливо жить, но, несмотря на это, я пользовалась данным деянием куда чаще, чем моя Мама, которая не могла без этого существовать в реальном человеческом мире. И от этого раньше я считала её слишком слабой, а теперь-то я вижу, что Мама была непросто сильна, она была, есть и будет самой могущественной в своём роде, и мне бы надо было ей восхищаться, а не копаться в её естестве, рьяно отыскивая её слабости.

– Твои мысли меня ужасно расстраивают. – Лорд тихо и медленно произносил каждое слово то ли, в самом деле, правда не зная, как завязать со мной разговор, то ли боясь моей неадекватной реакции на выбранную им тему. – Неужели, Наоми, ты не можешь вспомнить ни одного радостного события?

Я опять с силой сдавила свои сморщенные излишними складками веки, чтобы пуститься галопом по холмам моих воспоминаний в надежде найти хоть одно положительное. И я нашла его, кстати, оно было совсем не единственным.

Сразу яркой отчётливой вспышкой предстал в моих перепутанных испуганных мыслях случай из детства, когда забавы были ещё слишком детские, а последствия незначительными. Когда я без налёта испорченных мыслей бегала по нашему роскошному саду, создавая Маме и всей своей любимой семье лёгкие неприятности, а скорее, просто неловкости. Я часто спутывала язычки на колоколах нашей часовни, а потом, дождавшись нежных порывов вечернего ветерка, наслаждалась звонким сумбуром колокольного звона и гневным папиным ворчанием. Я только сейчас начала задумываться над тем, как же сильно я всё-таки люблю свою необычную до странности семейку. Мой папа – слишком мягкий, слишком заботливый, на фоне маминой строгости он просто казался мне неженкой и тюфяком, но я любила его уже только за то, что он жалел меня, когда я серьёзно огребала от Мамы. Мои дядя – самые чудесные на свете, их доброта, заботливость, чрезмерное ворчание и защита всегда сопровождали меня вне зависимости от места моего нахождения. Как же классно было посидеть с дядей Эриком на козырьке башни, где находилась моя детская комната, когда яркие лучи уходящего солнца мягко ложатся на твою побледневшую кожу, придавая ей потерянное свойство бархатистости и забытой временем зрелости. Как же я любила просто валяться на зелёном, буйном от того, что я вовремя его не подстригла, газоне, зарываясь в густую чёрную шерсть дяди Майкла, как же приятно было касаться губами его мокрого носа, видя, как он от удовольствия трясёт задней лапкой. Пока это было возможно, я с удовольствием каталась верхом на нём, вцепившись своими ручонками в густую шевелюру дикого волка. Но больше всего на свете я любила летать с Мамой и папой. Обычно мы предавались этому занятию по ночам, когда меня трудно было заметить. Я не имела других форм представления, как другие члены моей семьи, поэтому всегда находилась лишь в образе человека, хотя и очень удачно сложенного. Ночное небо и облака манили меня с самого детства, показывая мне предел недозволенного или, лучше сказать, недосягаемого. От этого я злилась на Маму ещё сильнее, хотя никогда не отказывалась летать с ней, если она приглашала. Там, в небесах, подхваченная порывами ветра, я расставляла руки по сторонам, цепляя небесные перья белоснежных или дымчатых облаков. Только там я была свободна и счастлива, только там зависть и злость во мне замирали, отступая на второй план, выпуская блаженство и удовольствие. Как же прекрасен был наш городок с высоты птичьего полёта. За каких-то там семнадцать с небольшим лет он неплохо расстроился, но не потерял своей уникальности. Возможно, городок и потерял прелесть девственности и непорочности, но всё же обрёл шарм загадочных блёсток неоновых фонарей и реклам, скрывающих за пеленой яркого света куда большие тайны, чем я тогда могла бы представить. Мама часто показывала мне просторы, казалось бы, бескрайних Великих озёр, сама не на шутку упиваясь их красотой.

Ох, эти чудесные времена! Когда же настало то время, когда я начала отдаляться от них? Что и кому я хотела тогда доказать? Что я – самая важная, но зачем? Для них я и без силы и всяких возможностей являлась без сомнения нечто большим, чем просто ребёнок. Я была их продолжением, показывая, что их жизнь не замерла, не остановилась, а била ключом, я, возможно, была их смыслом и поводом, чтобы жить, именно жить, а не существовать, как обычные монстры. Ах, милые мои, я от всего сердца прошу у вас прощения за то, что не выполнила всех ожиданий, за то, что подвела вас и бросила, а главное, за то, что лишила вас смысла, фактически я убила давно умерших, и мой теперешний вид – самое меньшее, что я заслужила.

Слёзы текли из моих глаз, я молча лежала, стараясь сменить в голове образы, чтобы закончить свой странный рассказ на более радостной ноте. Бессмысленно шагая по образам моего детства, я никак не могла избавиться от чувства вины, да и куда бы ему было деться, если всё оставалось по-прежнему, без каких-либо изменений. Неожиданно я вспомнила картинку, показанную мне мамой через призму разбитого зеркальца, в котором она, ещё совсем одинокая, бегает по прекрасной долине. Ветер развивает её шикарные тёмно-русые волосы, а задиристый смех отдаётся звоном в ушах. Она такая прекрасная и беззаботная, но одинокая, приложив столько усилий, она наконец-то обрела дом и семью, а я её уничтожила. Маму бросила её мать ещё при рождении, а она в свою очередь не отрекалась от меня даже после глупостей и убийств, которые были нелепы и слишком беспочвенны. Мама как фурия всегда защищала и оберегала меня, а я её бросила, бросила не сейчас, а уже давно, когда отдалилась так сильно. Чем я лучше, чем её мать? Скорее, мы одного поля ягоды, и от этого стало ещё тяжелее на сердце, оно-то у меня было ещё нетронуто и билось в прежнем знакомом мне ритме, только болело, что, в общем-то, было мне непривычно.

– Лорд, я не могу больше, – едва договорив, мои дрожащие губы издали стон, а вибрация с силой промчалась по моему измученному и изменённому до безобразия телу.

– Тише, Наоми, тише! – Лорд прижал меня к своему телу, давая почувствовать биение его живого тёплого сердца.

– Оно такое живое, – я, заикаясь, произносила слова, – но как такое возможно?

– Это всё ты и только лишь ты! Твоё прохождение испытаний такое бездарное, но такое живое и эмоциональное, ты подарила мне искру тепла и надежды, что, возможно, наступит то время, когда я буду свободен от своих ужасных пороков.

– А знаешь, я хочу, чтобы ты успокоился и наконец-то попробовал жизнь целиком или хотя бы её кусочек, но самый что ни на есть лакомый.

– Я тоже этого хочу и тебе желаю того же, – Лорд погладил меня по щеке, – если нам и не удастся успешно пройти испытания, то давай, по крайней мере, в Преисподнии будем свободны и счастливы. Я согласен даже на это.

– Знаешь, я, наверное, тоже была бы счастлива там, если – Ах, Наоми, всегда есть что-то, о чём мы будем сожалеть вечно, потому что, живя, мы слишком поздно поняли это, а время не лечит, оно лишь отдаляет моменты, оставляя нас наедине со своими пороками.

– Всё будет хорошо, – я положила свою руку на бьющееся сердце Лорда, отчётливо распознавая его жаждущие свободы удары, – думаю, я смогу, – немного помедлив и взвесив, я продолжила фразу, – давай начнём новое испытание!

Лорд лишь кивнул мне, отпуская из ладоней моё чешуйчатое лицо. Но встав с пушистого коврика, он сам повёл меня к новой двери, взяв крепко в ладонь мою руку, которая ещё недавно чувствовала биение его ожившего сердца. Девятая дверь была такой же, как все предыдущие, лишь латунная ручка была выполнена в особом, присущем только этой двери, стиле. Бесформенная субстанция, напоминающая облачко, несуразно висела на ручке.

– Да, подсказка, скажем честно, не сильно-то и помогла мне, но деваться всё равно некуда, – пожав плечами, я схватилась за ручку, но прежде, чем открыть дверь, я повернулась лицом к Лорду, – если хочешь, то можешь скучать по мне!

– Непременно, – Лорд улыбнулся мне, – будь осторожна, Наоми! Я буду здесь!

Слова, произнесённые чужим мне человеком, который за это короткое время стал для меня роднее родных, словно впитались в мою кровь, будоража все мои нервные окончания, и, чтобы не разрыдаться на его глазах снова, я слишком быстро открыла дверь, впуская страшную неизвестность, и просто рухнула в серую жижу, позволяя ей завладеть мной без остатка.

Глава 12

Дверь девятая – «Призрачное счастье»

Мне запах полевых цветов

Навеял тихо привкус детства,

Но сладость вечных детских снов

Случайно стала каплей рабства.

Наоми Томпсон-Саммерс

Лето. Зелёный городской сквер укрыл меня в прохладной тени своей обильной растительности. Я сижу на деревянной скамейке с лёгкими, почти парящими, коваными ножками, и у меня складывается впечатление неземного полёта. Редкие лучи палящего солнца всё-таки пробиваются сквозь густую листву и попадают мне на лицо. Я счастлив. Чувство гармонии, стойкого баланса, эфемерной пузырьковой радости охватило всё моё тело, погрузив в свои сети мой мозг и рассудок, завладев в одночасье всеми желаниями и мыслями. Яркие сочные краски в моём сознании немного притуплены, создавая иллюзию мечты и блаженства. Некий розовый мир, в центре которого сижу я, поглотил всё, подстраивая под меня. Ничто не выводит меня из себя, ничто не провоцирует, а лишь отголоском напоминает мне, что я здесь совсем не один. Вопли горластых детей и их странных мамашек звучат как-то смягчённо и отстранённо. Даже дискомфорт от слишком реденьких досок скамейки сглаживается ощущением воздушности, словно я сижу в гамаке между деревьями божественно красивой долины, где журчание ручейков, сладкое пение птиц и дивные крики животных не будоражат, а ласкают мой слух. Неожиданно мой таинственный мир рассеивается, впуская в себя кричащие краски реальности, ужасные звуки и отвратительную наружность. Моя розовая иллюзия растворяется, оставляя лишь лёгкий привкус наслаждения и неотъемлемое желание вернуться сюда снова, и я обязательно это сделаю, чего бы мне это ни стоило.

Слегка приоткрыв правый глаз, боязливо осматриваюсь по сторонам. Поняв, что я сижу на привычной для моего тела скамейке в сквере около дома, немного вздыхаю, и чувство тревоги машинально сменяется налётом спокойствия. Размяв шею и руки, которые изрядно затекли от многочасового неподвижного сидения с опущенной головой, я автоматически выбрасываю в стоящую рядом урну плотно зажатый в руке недавно использованный мною шприц, и как ни в чём не бывало встаю со скамейки, слегка отряхивая свои воздушные кремовые брюки, нещадно заляпанные в районе бедра каплями бесконечной слюны, потоками вырывающейся из моего приоткрытого рта.

Плетусь домой, немного покачиваясь, хорошо, что многоэтажка, в которой располагается моя с мамой двухкомнатная квартира, находится через дорогу от парка. Скорее бы добраться до заветной двери и моего любимого мягкого дивана. Знаю, что встречу там мать, которая опять будет кричать и биться в конвульсиях, но меня это не особо волнует, навру ей опять что-нибудь, лишь бы отстала и оставила меня ненадолго. Её слёзы и сопли давно уже не заботят меня, потому что всё это препятствует моему возвращению в иллюзорный фантастический мир, где нет места боли и страху, где наслаждение превыше всего. Лифта как всегда невозможно дождаться, иду пешком, кое-как переступая ногами по, казалось бы, невозможно высоким ступенькам. За весь мой путь в шесть этажей встречаю несколько соседей, которые молчаливо и слишком быстро проскакивают мимо меня.

– Бегите-бегите, жалкие угрюмые люди! – произношу мямлящим заплетающимся языком, когда наконец-то достигаю своей долгожданной площадки.

Шаркаю своим ключом по замку, никак не попадая в замочную скважину. Желание ударить по ненавистной мне двери растёт в геометрической прогрессии, и, когда уже достигает своего апогея, я заношу кулак, но в это время дверь отворяется изнутри, и в поле моего зрения оказываются маленькие худощавые мамины ножки.

– Явилась, скотина! – молча махаю ей головой и вваливаюсь в квартиру.

– Очень радушный приём! – схватив маму за плечи, пытаюсь смотреть ей прямо в глаза, но моя попытка проваливается с треском, потому что мама высокая, а моя голова безудержно клонится вниз. – Мне нужно поспать.

– Зачем ты утащил последний наш маленький кухонный телевизор? – Мама пытается меня остановить, хватая то за руки, то за края моей буйно выбравшейся наружу из плотного плена брюк светлой летней рубашки. – Мэтью, сынок, но как же ты можешь? У нас и так в доме осталась лишь пустота, сколько ещё будет так продолжаться? Ты же обещал, клялся мне завязать, когда отец заболел, ты плакал и божился на его могиле, что бросишь эти дурные дела. Что же ты? Как же ты можешь?

– Отстань, – я толкаю её в сторону, а сам еле-еле доплетаюсь до дивана и просто падаю на него без каких-либо признаков жизни, опять погружаясь в свои эфемерные розовые мечты.

Период неги и комфорта всегда длится недолго, и с каждым разом мне кажется, что он становится невозможно короче, а степень наслаждения притупляется. Хорошо, что хоть в этот раз я позаботился о себе и припрятал ещё одну дозу в обшивку дивана. Защищённость даже во сне сменяется тревогой, а затем страхом. Ужас пронизывает каждую клеточку моего организма, все волоски на теле поднимаются, источая колючее беспокойство. Наконец, когда во рту нестерпимо становится сухо, а в голове то и дело раздаётся низкочастотный выворачивающий всё тело наружу писк, я просыпаюсь.

Не открывая глаза, я протягиваю свою руку в щель между сидушкой и спинкой дивана преисполненный радости продлить своё безмятежное счастливое будущее, но, не найдя то, что искал и так тщательно спрятал сюда накануне, резко вскакивая с дивана. Но неожиданно тут же падаю. Моя правая рука надёжно прикована цепью к металлическому ушку, торчащему из-под дивана. В своём состоянии я его никогда и не замечал, поэтому не смог дать себе точный ответ о времени его здесь появления.

– Мама, – мой вопиющий негодующий крик разошёлся по комнатам полупустой квартиры, отражаясь от голых стен.

– Это всё ради тебя, ради меня и нашей семьи, – шептала она, стоя за углом, боясь мне показаться. – Сам ты не можешь, а в государственную клинику идти ты не хочешь, а на частых врачей у меня больше нет денег.

– Ты, драная стерва, отцепи же меня, я не животное! – крик становился всё более яростным, а её всхлипы стали слышны и в моей комнате.

– А раньше ты звал меня мамочка! – рыдания оглушили меня, ненадолго взывая к рассудку, но внезапно всплывшее в голове осознание, что моя доза потеряна, навсегда выбило жалость из моей головы, только злость и отчаяние парило по моему телу, взывая лишь к ненависти.

– Отдай мне мою дозу, жалкая тварь, отдай! – бешеные крики вырывались у меня изнутри.

– Здесь таких нет, – сквозь слёзы еле проговаривала женщина, – хотя, если посмотришься в зеркало, то, наверное, сможешь увидеть. – Удаляющиеся еле слышные раздражённому уху шаги показательно демонстрировали злобному сознанию её отстранённость и предельность беспредельного моего поведения.

Вцепившись пальцами в свои слегка уже отросшие грязные волосы, я, нервно покачиваясь, сажусь на пол, спиной облокотившись о бежевый купленный ещё при отце и изрядно уже заляпанный мною диван. Ощущение голода, с которым, мне казалось, я встал, исчезло, трансформируясь в тошноту. Мелкая дрожь и мурашки по всему телу придавали ещё больший дискомфорт моему состоянию. Я залез на диван и свернулся калачиком, плотно прижимая ноги к своему животу, пытаясь спрятаться или вовсе исчезнуть. Страх от того, что скоро наступит то состояние, с которым я никак не мог справиться, нагнетает уныние и слабую жалость. Сна нет, только с неистовой силой нарастающая раздражённость парализует тело и здравые мысли, которые и так посещают мою голову в последнее время нечасто. Тело покрывается мелкими капельками пота, а затем и озноб вырывается изнутри, помещая меня в арктический надуманный холод. Огромный комок горькой жидкости поднимается по пищеводу, быстро достигая моего рта. Отсутствие какой-либо силы препятствовать его высвобождению приводит к самопроизвольному выплеску желчи из моего организма. Обливая едкой жидкостью лицо, руки, подушку, диван и крашенный истёртый ногами пол в комнате, я подскакиваю, не давая себе возможности захлебнуться. Боль пронизывает мой организм, кажется, от макушки до пяток, скрючивая на ногах каждый мой палец. Я чувствовал себя так, словно острый металлический штырь образовался внутри и судорожно пробивается наружу, искалечивая плоть, возникающую у него на пути. Сил терпеть больше не было, дрожь сменилась тремором и частыми судорогами. Я вскочил с дивана и дёрнул цепь, но она была, на удивление, крепкой.

– Мамочка, отпусти меня, – я упал на колени, а льющиеся фонтаном из моих глаз слёзы свидетельствовали о бессилии.

Она не показывалась мне на глаза и просто молчала. Лёгкий призыв к её жалости моментально сменяется яростью, злобой и ненавистью к человеку, который меня родил, вырастил и заботился обо мне.

– Сними это с меня или отдай мне мою дозу, иначе я за себя не отвечаю, – змеиное шипение вырывалось из полного слюнной пены орущего рта.

Она неизменно молчала. Дикий вопль вырвался из меня, и я, не совладав со своим внутренним демоном, начал дёргать из стороны в сторону толстую цепь. Наоми в это время безмолвствовала, поражённая таким отношением к матери и к себе. Да, она сама была неидеальна, но теперь ей казалось, что не так безнадёжна, и лёгкая дымка надежды появилась в её испорченном теле. И теперь, будучи точно уверенной в том, что все испытания на её нелёгком пути не случайны, Наоми старалась всё не испортить, поэтому отдала полностью все бразды правления в бешеные неадекватные руки Мэтью, у которого в голове не было и мысли о том, чтобы перетерпеть это болезненное состояние во имя семьи, которую он почти потерял.

Дикая ярость, поселившаяся в моём теле, совершенно затмила мои ясные глаза, превращая в гадкого монстра. Я мотал цепью, ударяя себя по ногам и оставляя немалые ссадины, но боли я теперь не ощущал. Наступив одной ногой прямо на цепь, я начал тянуть руку, пытаясь выдернуть её из металлического кольца наручника, но он довольно плотно сидел на запястье. Тогда я дёрнул так сильно, что вывихнул косточки большого пальца руки и мизинчика, протолкнув руку наполовину в кольцо металлического плена. Выдернуть её совсем уже не составило для меня никакого труда. Болтающиеся пальцы и повреждённую кожу я даже не видел. Как только цепь со звонким ударом металла об пол победно упала, я выскочил из своей комнаты в поисках матери. Искать мне особо долго и не пришлось. Спрятавшаяся за спинкой кровати, она сидела на корточках, прикрывая лицо своими руками. Я ударил её по лицу так, что голова её зазвенела, ударившись о спинку кровати. Она упала на пол, стараясь прикрыть руками лицо. Пнув её под живот, я схватил рыдающую мать за одну руку, волоча её за собой. В коридоре я наконец-то развернулся к ней, заглядывая в её испуганные и мокрые от боли глаза.

– Где моя доза? – схватив её за подбородок, я орал ей прямо в лицо.

– Я её бросила в унитаз, – мать схватилась за мою руку, пытаясь высвободиться, но смысла никакого в этом действии не было.

Взяв свою мать за шиворот, я полной уверенностью поволок её в уборную, чтобы отправить туда же, куда она ещё совсем недавно смыла мою последнюю дозу. Но неожиданно перед самой дверью мне бросились в глаза её золотые серёжки с большим алым камнем по центру. Недолго думая, я со всей силы дёрнул, вырывая их из ушей. Мама схватилась резко за голову, прикрывая израненные уши, а кровь тонкой струйкой стекала у неё между пальцев.

– Это последний подарок отца, – одной рукой она схватила меня за рубашку, пытаясь остановить, – у меня больше ничего нет.

– Это твои проблемы, – я брезгливо одёрнул свою руку, – надо было подумать об этом прежде, чем топить в унитазе принадлежащие мне вещи.

Я поправил рубашку, а затем, взглянув ещё раз на серьги, но не потому, что говорила мне о них мать, а просто оценивая их стоимость, я вышел довольный из квартиры, направляясь прямо к дельцу, совсем не обращая внимания на мольбу и слёзы собственной матери. Как же, оказывается, тупеет мозг и черствеет сердце, когда в них не остаётся ни крупинки места для обычной любви, любви к собственной матери, миру и даже к себе самому. Гонимый лишь одной мыслью: получить заветную дозу – я словно летел по многолюдным улочкам, не замечая людей. Вечернее время переполняло город людьми: кто-то возвращался с работы, кто-то наоборот шёл на смену, а кто-то просто, закончив домашние хлопоты, вышел прогуляться и насладиться вечерней прохладой. Чтобы дойти до нужного мне человека, пришлось пересечь пару тройку кварталов, но я не замечал ни пути, ни времени, мне просто нужно было во что бы то ни стало достичь своей цели. Помнится, этот человек лет десять назад предложил двенадцатилетнему подростку попробовать одну штуку, обещая невероятное наслаждение. Что ж, он был прав! Наслаждение и правда невероятное, только вот быстротечное и с каждым новым уколом менее яркое, совсем не то, какое было вначале. Я помню то ощущение, когда земля уходила из-под моих ног, погружая меня мягкое пушистое облако, я смеялся, каждая моя клеточка пищала от восторга как ненормальная. Такой бешеной радости я не знал никогда, это то ощущение, когда исполняются все мечты и больше нечего больше желать, кроме как продолжения. Вот только оно не получится, того изначального ощущения я больше не испытал, как бы не изгалялся всё равно это было не то, но и отказаться уже я не мог. Поначалу мозгом осознавая зависимость, я не мог подчинить своё тело, но потом и рассудок уже не стал реагировать на тревожные импульсы, возводя на пьедестал лишь желание. Меня не смущали даже посиневшие сгибы рук и ног, пожелтевшее тело и пустые глаза. Не особо заботили материнские слёзы, хотя поначалу я откликался на них, пытаясь доказать матери, что больше не буду. Меня не остановила и смерть отца от сердечного приступа, виной которому был не кто иной, как я. Опустошая квартиру, я опустошал и души тех, кто меня любил больше всего. Разрушая себя, я убивал их, мучая, как и себя, потихоньку. Моя вечная гонка за наслаждением в скором времени превратилась в настоящую игру на выживание, а мечта отдалялась от меня дальше и дальше, но желание испытать её снова, насладиться её махровым всеобъемлющим миром никак не иссякало, а превращалось в маниакальную зависимость на пределе возможного. Некогда красочный мир для меня потускнел, все интересы свелись к одному, моё развитие замерло, превращая меня в живую куклу без взглядов и мнения, пустой ничем не наполняющийся сосуд, вакуум и пустоту. Мне даже и в голову не приходила мысль о том, что моя жизнь могла бы сложиться иначе, откажись я тогда от манящего меня предложения. Какую радость я хотел тогда испытать, имея всё о чём только может мечтать обычный ребёнок. Глупо, печально и больно, но не сейчас и не мне, сейчас я думаю лишь об одном и совсем скоро я это уже получу.

Свернув с центрального городского проспекта, я попадаю во владения частного сектора, где непохожие друг на друга дома на меня, казалось, смотрят враждебно, где слышится после каждого шороха протяжный гул собачьего лая, где время от времени увидишь сидящего на заборе кота. Идя вглубь по одной из узких петляющих улочек, я спускаюсь к реке, где почти на самом берегу стоит небольшой домик. Это хата дельца, он бы, конечно, жил бы получше, не будь сам заложником своих же пороков, но, попробовав раз, так же не смог отказаться.

Я пробил кулаком по двери комбинацию из ударов, оповещая его, что на пороге свои. Через пару минут дверь, скрипя, отворилась, выпуская на свободу пары едкого воздуха вместе со своим слегка ошалелым хозяином.

– Привет, мне нужна доза, – без предисловий выпаливаю я, не в силах больше терпеть.

– Заходи, у меня как раз для тебя кое-что есть, – наглый рыжий мужчина слегка похихикивал, потирая ладони, его согнувшееся худосочное тело ритмично дрожало, когда он меня пропихивал в комнату. – Вот новая партия, немного усиленная, но зато эффективная и, конечно, дороже, чем прежняя.

– Вот этого хватит, – я протянул треморными руками серёжки, надеясь, что этого будет достаточно. – Это чистое золото и камень настоящий.

– Я вижу, – немного помолчав, добавил, – думаю, этого хватит, во всяком случае, если что, то я тебе продам по специальной цене, как одному из своих лучших клиентов.

Смех облегчения вырвался из моих уст, и лёгкая волна предвкушения разлилась по моему напряжённому телу. Кое-как дождавшись, пока он из домашнего погреба достанет для меня дозу, я выхватил её из его дрожащих грязных рук и наполненный счастьем побежал в привычный для меня сквер.

Ночь потихоньку вступала на трон, погружая всё в сон. Едкие лучи от уличных фонарей раздражённо мерцали в глазах, создавая огромные по величине блики. Я бежал по городу, фактически не открывая глаза, как крыса по памяти. Я почувствовал, как под моими ногами твёрдый бетон сменился каменистой аллеей, а затем и вовсе травой. Запах зелени и чистоты ударил мне в нос, оповещая о том, что уже скоро я приземлюсь на свою любимую почти уже десять лет скамейку и забудусь неведеньем снова.

Еле уловимые для меня звуки стали чётче слышны, и я открыл глаза, привыкая к тусклому свету. Группа подростков ютилась на моей любимой скамейке, чем вывела меня из себя. Я схватил лежащую неподалёку сломанную недавними порывами ветра ещё не засохшую ветку и с диким бешеным воплем бросился на толпу, отгоняя подростков от моего места. Когда все дела были сделаны, я завалился на скамью и вытащил аккуратно спрятанный в нагрудный карман рубашки двух кубовый одноразовый шприц, до краёв наполненный заветной слегка белёсой жидкостью. Задрав рукав своей уже несвежей рубашки так, что она перетягивала мне руку выше локтя, я, нащупывая вену, почти наугад делаю укол, вводя всю жидкость в себя до конца.

Первая волна наслаждения накрыла меня, когда я ещё не успел вытащить шприц. Тёплый обжигающий воздух силой ударил меня по лицу, а лёгкий туман погрузил в неизвестность. Я дёрнул рукой, сбрасывая с себя шприц, и вцепился обеими руками в скамейку. Меня бросало по ней из стороны в сторону, словно невесомый полиэтиленовый мешок, подхваченный слабыми порывами ветра, иногда обжигая почему-то лицо. Лёгкая боль в ногах сменилась судорогами пальцев, а затем острая боль в животе, как будто в него вонзили нечто острое и холодное, разошлась по всему телу, но вскоре розовая пелена начала появляться, одурманивая рассудок. Неожиданно со мной рядом сел огромных размеров плюшевый мишка в точности, как был у меня в детстве, но только в человеческий рост. Он обнял меня, балуя своей плюшевостью и запахом дома. Так счастлив я ещё не был, я забыл о моей боли и мотаниях меня по скамейке, полностью расплываясь в медведе. Когда он исчез, счастье осталось. Я сидел в ожидании новой волны радости, но, когда резко повернул голову вправо, то увидел отца. Он по-прежнему молодой сидел на скамейке, слегка покачивая своими ногами. Отец не смотрел на меня, одна его рука была завёрнута за спину, что-то от меня пряча. Безмятежный стук сердца сменился неистовым биением и, казалось, что сердце вот-вот вылетит, разрывая грудину на части.

– Папа, – это всё, что я из себя выдавил.

Он покачал головой, будто прерывая меня или отрицая эти слова, а затем он просто поднялся и положил на скамейку еловую веточку, так надёжно скрываемую у него за спиной, и просто пошёл по аллее навстречу белому свету. Вскоре он просто исчез, а свет начал касаться моих скрюченных ног и, как только он достиг моего сердца, которое ещё недавно билось в конвульсиях, он растворился, погружая меня в темноту. Сердце замедлилось, а вскоре и вовсе остановилось, оканчивая свою работу. Я умер. Мне казалось, что на моём лице отразилось неведенье и испуг, а когда я взглянул на себя со стороны, то обнаружил отчаянье. Запрокинутая назад голова и лужи кровавой пенной жидкости – вот всё, что я там увидел. Никакой радостью и безграничным счастьем там и не пахло, отчаяние и уныние витало повсюду. Вот так некрасиво я бросил эту ненужную мне жизнь, вот так обо мне и будут говорить те, кто утром найдёт меня на скамейке. Моя бедная мама будет рыдать, но наконец-то это будут искренние слёзы свободы и облегчения. Я оставил её, оставил в покое, первый раз в своей жизни сделал поступок, достойный любящего настоящего сына – я перестал мучить свою мать, которую, если честно, любил больше своей жизни, любил всегда, жаль, что едкая жидкость не давала мне этого вспомнить.

Когда души Мэтью и Наоми наконец-то стали друг от друга свободны, они разлетелись по сторонам, совсем не желая заглядывать в глаза того, кто так же, в принципе, как и он сам, был хорошим в кавычках ребёнком, боясь в первую очередь увидеть в их отражении собственное проявление я. Но тут, в принципе, и смотреть-то не особо и нужно было. Теперь каждый из них знал, где именно то место, на котором он изначально споткнулся, но не у каждого, к сожалению, было время и шанс попытаться всё изменить, поэтому-то Наоми и летела быстрее ветра назад в красную комнату, желая закончить все испытания, подсознательно зная, конечно, что первая часть пути бессмысленно ею испорчена, но надежда всё же была, она, как маленький уголёк в костре бытия, всё ещё тлела. Наверное, в нашей семье просто не привыкли сдаваться даже тогда, когда кажется, что выхода нет, мы всегда находили скрытую дверь, не желая мириться с действительностью.

Глава 13

Дверь десятая – «Кусочки целого»

Пустота сменилась светом,

Тишина – чужим советом,

И должна бы я жалеть,

Но нельзя мне боль терпеть.

Наоми Томпсон-Саммерс

Широко раскрывая рот, я стояла посреди комнаты, пытаясь захватить как можно больше воздуха. Необычная отдышка охватила моё новое тело, слегка выбивая меня из привычной для меня колеи. Надёжные руки Лорда подхватили меня за подмышки, унося подальше от стоящих неоткрытых дверей. Хорошо хоть мне хватило ума не вмешаться в течение предыдущей истории, отпуская всё на самотёк, хотя это и было ужасно трудно, а местами почти невозможно.

– Успокойся, Наоми, просто монстр, взросшенный тобой, из тебя же рвётся наружу.

– Я же прошла испытание, – задыхаясь при очередной попытке втянуть в себя воздух, я произносила слова чересчур медленно с большим интервалом между слогами, создавая иллюзорную картинку забывчивости собственной речи.

– Да, ты прошла это, но с треском провалила многие из предыдущих, – Лорд покачал головой, – Наоми, ничто не проходит бесследно.

– Я уже поняла это! – и ещё раз вздохнув, добавила, – мне даже страшно подумать, что ещё мне может свалиться на голову в качестве наказания за мои грехи прошлых или нынешних дней.

– Что бы сейчас ни случилось, ты не умрёшь, – Лорд, взяв моё липкое чешуйчатое лицо в свои холодные мокрые руки, резко ударил своим лбом о мой лоб, – хотя смерть для нас была бы немалой наградой!

– Знаешь, я ещё не сдаюсь! – Высвободившись из его крепких странных объятий, я уверенным шагом направилась к десятой двери, – вот, когда я пройду все эти истории, тогда и будешь подытоживать мои достижения, выписывая награды или лишения, но, а пока я прошу заранее не оглашать для меня результаты.

– Рад слышать от тебя именно это! – Лорд прошёл вперёд меня, почтенно указывая на десятую дверь.

– Ну, надо же и тут постарались и сделали ручку особенной со свойственным только этой двери уникальным орнаментом. – Я, еле касаясь грязно-золотого металла, водила пальцами по фигурке собаки, пытаясь прокрутить в голове все возможные для меня сценарии новой пьесы, но, как всегда, угадать всё равно не смогла бы, да это вряд ли вообще было возможно, поскольку историй человеческих жизней, так или иначе связанных с этой фигуркой, было несметное множество. Хотя у моей кинокартины обязательно будет трагичный конец, или в этот раз мне всё же удастся всё изменить. Не прощаясь с Лордом, я открыла дверь и просто прыгнула в неизвестность, прося, не знаю только вот у кого, быть ко мне не слишком суровыми.

Серая тоннельная пелена быстро сменилась яркими многоцветными вспышками в темноте. Неожиданно для себя я увидела знакомый городок, двухполосную дорогу и папину машину. Чёткие картинки, плавающие в сознании, в одночасье нелепо расплылись в полутьме, превращаясь в абстрактные по форме фигурки, уступающие место непроглядной многоснежной метели. Затем все изображения поисчезали вовсе, оставляя меня наедине с пустотой. Я могу заблуждаться, но мне показалось, что я просто спала. Слишком несвязны были образы в череде явлений возникающей ленты сознания. Но сам факт того, что я просто спала, сильно притупил моё эмоциональное восприятие, снимая нагрузку.

Сон смог прерваться только тогда, когда тишину утра резко разбавило внезапно раздавшееся заливистое щенячье гавканье. Я резко откидываю с себя одеяло и, еле продрав свои очи, мчусь вниз, желая увидеть источник приятного шума своими глазами. Вбежав сумбурно на кухню, я натыкаюсь на пушистого щенка хаски, чей серо-белый окрас роскошно переливается под лучами яркого и поблёскивающего от морозного воздуха только что поднявшегося над землёй солнца. Некое подобие маски и небесного цвета голубые глаза делают мордочку щенка слишком милой и привлекательной, и моё детское сердце таит, не выдержав наплыва эмоций. Я падаю на колени, прижимаясь ногами к прохладному полу, но мне всё равно: в середине зимы вблизи полярного круга эта особенность не сильно-то будоражит сознание ребёнка, пребывающего, мягко сказать, в эйфории. Я прижимаю щеночка к себе, целуя его слегка раскосую мордочку, и, кажется, детскому счастью не будет конца.

– Эмбер, прошу тебя, не сиди на полу, – позади меня раздаётся строгий, но радостный мамин голос.

– Хорошо, мамочка, – я поднимаюсь с пола, утягивая за собою щенка.

– С днём рождения, солнышко! – папа сзади хватает меня в охапку, отрывая от пола.

– Спасибо вам, я так счастлива, это лучший подарок из всех, какие я когда-либо получала и, думаю, получу в будущем, – я визжала как поросёнок, пока папа меня мотылял в своих крепких руках.

– Отпусти его, а то он недавно поел, – мама с заботой о пёсике прервала наши феерические полёты по кухне. – Ступай наверх и оденься, а мы с папой подождём тебя здесь.

Я пулей побежала назад в свою комнату, чтобы как можно быстрее привести себя в порядок и спуститься вниз к завтраку. Напевая себе под нос всякие песенки, я пыталась придумать имя моему подарку, но никак не могла выбрать. Дружок, Беляш, Чарлик – все они как-то не очень подходили для моего нового друга, ведь он такой особенный, красивый и лучший, а как можно вообще придумать имя, достойное идеала? Оказывается можно, если оно исходит от сердца, проносясь без запинки по коридорам души. Когда я неслась обратно на кухню, то уже знала, что моего нового друга будут звать Харт. Ну, а как можно ещё назвать собаку, навсегда покорившую моё сердце?

Когда я вошла, мама и папа сидели уже за столом, на котором красовался большой, наверное, накануне испечённый мамой шоколадный торт, а мой Харт сидел на лежанке с колпаком между ушей. Я обняла родителей крепко-крепко, а затем задула десять горящих свечей, загадав одно единственное: не расставаться со своим Хартом никогда. И как бы странно и загадочно это ни прозвучало, но оно в точности сбудется, навсегда объединяя наши сердца. Оказывается, надо с осторожностью произносить наши желания, чтобы так невзначай не материализовать то, о чём потом мы могли сожалеть бы, но судить об этом я смогу чуточку позже.

Мой папа – заведующий лабораторией геофизических исследований, которая занимается изучением необычных природных объектов и их влиянием на человека. Около трёх лет назад его перевели в этот северный филиал, дав в руки бразды правления, и мы, нисколько не думая, отправились за ним покорять прежде неизвестные нам широты, где климатические условия почти схожи с полярными. Уже четвёртый год подряд мы живём здесь всей нашей семьёй, и, если судить по количеству и значимости папиных открытий, будем жить здесь ещё долго. Мама с трудом оставила карьеру успешного адвоката, безоговорочно последовав за отцом, став, по сути, его тенью и тайным помощником. Но спустя год, превозмогая моральный упадок, она всё же смогла найти в себе силы, чтобы устроиться правозащитником в местном отделении полиции, хотя тут и защищать-то было совсем некого с такой-то густотой населения. Со мной же дела обстояли куда сложнее. Я в возрасте семи лет оказалась оторванной от всех благ цивилизации и ужасно страдала. Здесь, конечно, был интернет, с помощью которого уже несколько лет я дистанционно и училась в школе, но не было кружков, кафешек, секций, здесь совершенно не было друзей и подруг. Местных детей было мало, а эскимосские дети были до ужаса странные, но продуманные. Для них самым важным и значимым было научиться ловить рыбу и управлять оленем – вот и всё, что им нужно было для выживания, куда им до мировых памятников и произведений искусства. Мне же хотелось узнать и познать мир, мне хотелось путешествовать и открывать новые страны, знакомиться с новыми интересными людьми, а не сидеть в комнате, наблюдая за снежной нескончаемой бурей. Бесспорно, здесь тоже было на что посмотреть, одно только полярное сияние чего стоит: небо перьевыми ошмётками окрашивается в лазурные сине-зелёные полутона, создавая ощущение космоса. Ещё большее удивление вызывают горячие озёра, которые никогда, даже в самый жгучий мороз, не покрываются и тончайшей корочкой льда. Их раньше было немного, но с каждым годом число их растёт, а температура в них повышается. Мой папа серьёзно этим обеспокоен, но если говорить о себе, то мне более чем нравятся клубы белого пара над постоянной растущей водной долиной. Папа говорил, что бурлящие озёра или, как он по-научному он называл их, гейзеры расплавляют ледники, чем создают опасность схода лавины, образование селей или оползней, но в большей степени всё это влияет на увеличение вод мирового океана, что может грозить для нас наводнением. Я часто тайком бродила по долине и её окрестностям, любуясь паровыми выхлопами природы. Опасно, но нужно же было хоть чем-то заниматься ребёнку между сидениями в давящих стенах своей комнаты. Теперь, когда я уже совсем не одна, блуждать по поражающей дикостью и великолепием местности будет куда интереснее. Но, а пока мой Харт ещё совсем маленький я буду рассказывать ему обо всех прелестях, которые ожидают его за порогом.

Отрезав по огромному куску торта, мы принялись за праздничный завтрак. Нежный бисквит с орехами и изюмом просто таял во рту, создавая ощущения радости ещё до того, как попадал в мой желудок. Затем мы связались по интернету с бабулей, которая не могла не поздравить свою любимую внучку с первым в её жизни юбилеем. Десять лет – это вам уже не шутки шутить! Как ни крути, но первая ступень в строительстве лестницы во взрослую жизнь уже мной заложена, но мама попросила меня не взрослеть быстро и оставаться ребёнком подольше, понимая в душе, конечно, что в этих краях дети не то, что махом взрослеют, здесь они рождаются уже взрослыми. Я познакомила бабушку с Хартом, называя его наилучшим подарком на всём белом свете, кроме, конечно, подаренного ею свитера с огромными снежинками на груди. Она посмеялась со мной над местными детьми и папиной жаждой открытия, но в конце, когда настало время прощаться, немного всплакнула. Я тоже сегодня была щедра на эмоции, наверное, от того, что была чересчур переполнена счастьем, и стенки живого сосуда с именем Эмбер истончились, пропуская бурю скрываемых во мне чувств.

Затем, когда все успокоились после слёзного бабушкиного расставания, я стала заниматься устройством спального места Харта в своей комнате, наотрез отказавшись оставить его на кухне внизу. Его круглую лежанку с мягким валиком с одной стороны я поместила между кроватью и рабочим столом. Его любимая игрушка, по сути, обычная кроличья шапка, заняла почётное место в самом центре лежанки, которая, кстати, использовалась Хартом крайне редко, потому что мы с ним зачастую вместе ложились на моей недетской кровати.

Пока длилась полярная ночь, и Харт был ещё маленький, мы с ним играли на улице, не отходя далеко от нашего дома. Я учила его разным командам, а он всегда норовил от меня улизнуть – слишком задорен был его нрав, но мне это нравилось, хоть кто-то из нашей семьи был настоящим ребёнком с капризами, шалостями и сплошным отъявленным непослушанием. Как-то раз я услышала маму, говорящую отцу обо мне, она говорила, что я наконец-то вспомнила детскость и озорство и что ей приятно видеть мою искрящуюся улыбку. Харт был для меня не просто собакой, он был для меня другом и братом, моей опорой и вдохновителем, а сколько игр мы освоили вместе: прятки, догонялки, катание на санях, кидание мячика и поиск игрушек. Его преданные глаза и мокрый холодный нос были для меня всем, о чём только можно мечтать.

Короткое лето запомнилось Харту травой, кое-где пробивающейся из-под снега, и грызунами, которые почему-то в этот раз массово мигрировали по территории. Мама хотела меня отправить на всё лето к бабушке, но я отказалась, не желая ни на минуту расставаться со своим Хартом. Я думала, что мама обидится, но она осталась довольна, сама пребывая не в восторге от мысли возможной разлуки со мной.

Папа всё чаще пропадал на работе, точнее сказать, он там жил, лишь изредка навещая нас с мамой, которая, кстати, тоже не стала терять много времени и устроилась заместителем местного мэра. Естественно перевес на чаше весов её времени теперь был не на моей стороне и не в мою сторону. Хорошо, что со мной всегда был мой верный друг и напарник, да и родители были рады, что полгода назад сделали мне такой вот подарок.

Время не просто шло, оно летело как птица, не оставляя ни единого шанса на переделку поступков, которые, возможно, и были ошибочными, но которые в свою очередь невозможно было нам всем избежать. Короткое лето сменилось такой же мимолётной осенью, чтобы пустить в свои законные владения затяжную красавицу зиму, которая явно чувствовала себя тут хозяйкой. С наступлением первых заморозков стали видны паровые столбы тёплых озёр, а всплески гейзеров доносились шумом хлопков ещё чаще. Снег в этих местах практически шёл каждый день, исключением была лишь его консистенция: то крупный, рыхлый и мягкий, то мелкий, твёрдый и острый, часто с ветром, то нежно ласкающим пологие и острые склоны гор, застилая их глянцевым белоснежным покрывалом, то нещадно бьющим в стёкла домов и щипающим лица людей. Вернулась и полярная ночь с её великолепием и живой неповторимостью, заставляя каждый раз нас с Хартом любоваться свечением, сильно открыв свои рты. Дистанционное обучение ненавязчиво присутствовало в моей жизни, поэтому оставалось много времени на приключения и освоение местности. Как всегда говорил мой отец: «Наука и жажда познания были у меня в крови или родились даже чуть раньше меня!»

В ноябре Харту исполнился год, мы отмечали это событие всей нашей в кавычках дружной семьёй. По моему выбору бабушка выслала мне ошейник для Харта с медальончиков в виде сердца, который раскрывался на две половинки. В одну я вставила своё фото, а во вторую фотографию маленького Харта с колпаком на голове в день, когда мне его подарили. Самое яркое и запоминающееся событие в жизни, наверно, любого ребёнка – его первая собака, его первый друг, стереть воспоминания о котором из памяти человека никому невозможно, оно, словно по волшебству, ложится на подсознательном уровне, проникая в самые потаённые уголки бессознательного.

Вот и наступил наконец-то декабрь. Осталась ровно неделя до одиннадцатого моего день рождения. Подготовка шла полным ходом, тем более в этот раз к нам должна была прилететь сама бабушка. Папа приступил к завершительной фазе какого-то очень важного для всего человечества исследования, а мама занималась подготовкой к открытию отреставрированного дома культуры, которое должно было состояться на рождество, ну, и по совместительству подготовкой к моему дню рождения.

Проснувшись утром в бодром жизнерадостном настроении и убедившись, что родителей нет уже дома, мы с Хартом, позавтракав, чем попало, побежали на улицу, потому что день выдался, на удивление, очень удачным: без снега, без ветра, но с лазурным свечением. До первого холма мы не шли, а бежали как бешеные, иногда валяясь в снегу, затем, чуть-чуть подустав, шли, немного подпрыгивая, пока окончательно не приступили к медленному основательному серьёзному шагу. Дойдя до границы долины озёр, мы уселись на торчащий из земли камень, чтобы просто понаблюдать за недовольным бурчанием гейзеров. Харт всегда заливался прерывистым лаем, когда неожиданно для него происходил очередной выплеск пара, но никогда не спускался в долину. Сегодня мы решили обойти долину и посмотреть, что же скрывается с другой стороны. Потратив всего каких-то сорок минут, мы всё-таки достигли задуманной цели. То, что увидели мы сейчас, надёжно оберегала долина и ночная завеса сумерек от постороннего глаза. Огромное ровное плато с группой одиноко стоящих деревьев было покрыто блестящим глянцевым льдом, на полотне которого сияние играло своими радужными холодными зайчиками. Харт, не стерпев подобной игры, ринулся вниз, я же последовала сразу за ним, но только намного медленнее. Его весёлые прыжки и светящиеся от радости глаза были лучшей наградой и для меня. Мне оставалось несколько метров, чтобы окончательно спуститься по пологому склону на ровное плато. Боясь поскользнуться, я долго смотрю лишь себе под ноги, поэтому пропускаю важный момент, когда Харт неожиданно пропадает из виду. Лишь скрежет льда и лёгкое бултыхание позволяют мне догадаться о том, что Харт провалился. Разноцветные блики на льду мешают мне сразу определить его местонахождение, заставляя судорожно бегать глазами по всему периметру полотна. Наконец, когда я увидела Харта, который уже из последних сил пытался выбраться из воды. Крик отчаяния вырвался из меня, я упала на живот и поползла до него. Расстояние было огромным, а силы его покидали. Резко встав, я побежала по тонкому льду, упав уже перед самой пробоиной. Я тащила его за ошейник, но он слабо шевелил лапами, которые свело судорогой от холодной воды. Не раздумывая, я прыгнула в воду и, поддев Харта под передние лапы, я не с первой попытки, но всё же выкинула с трудом его тело на лёд. Теперь осталось дело за малым – выбраться самой из воды. Харт вцепился зубами за рукав моей куртки и пытался тянуть, около двух минут совместной работы и нам удалось вытащить меня из пробоины. Вода была холодной, но не ледяной, а вот температура окружающего воздуха было до ужаса низкой. Когда мы с Хартом покидали наш дом, на уличном термометре значилось минус тридцать пять градусов по Цельсию. Сейчас, казалось, куда меньше. Ноги сводило, и руки немели, а ещё этот ужасный скрежет зубами. Идти я уже не могла, поэтому тихо ползла в точности, как и мой Харт. Мы добрались до ближайшего дерева, явно понимая, что здесь воды уже нет или, по крайней мере, уже будет не так глубоко. Единственная надежда была на то, что папа и мама нас быстро найдут. Я села, облокотившись спиной о ствол дерева, Харт лёг справа, положив свою голову мне на колени. Он немного поскуливал, поэтому я наклонилась и обняла его. Слёз не было, лицо посинело, я поцеловала Харта в ледяной нос и закрыла глаза, обнимая по-прежнему своего пса. Спать хотелось ужасно. Поначалу я пыталась сопротивляться, запрещая спать себе и моему Харту, но ввиду растущего страха я быстро сдалась, отдаваясь ложным грёзам прямо в цепкие руки. Боль и дрожь вскоре сменились приятной дремотой, разливая по всему телу эликсир счастья, а когда оно достигло своей кульминации, лёгкая улыбка коснулась лица. Успокоение я получила, но проиграла войну. Битва за жизнь как за свою, так и за жизнь бедного Харта, была мною проиграна. Я сломалась, навсегда подчинившись ледяному закону.

Так нас и обнаружили спустя сутки: сидящих в обнимку друг с другом, голова к голове, щека к щеке, с закрытыми примёрзшими веками, но с улыбкой на лицах, даже Харт и тот улыбался. Нас не смогли разделить – так крепко я сжимала своего любимого пса, не желая с ним расставаться. Ждать, когда наши тела растают, никто не хотел, да и смысла, в принципе, не было, поэтому меня и Харта кремировали, сжигая вместе за раз. Вот и сбылось моё желание не расставаться с ним никогда. Мы не просто остались в сердцах друг друга, мы стали едины и неделимы. Мама и папа, развеяли наш прах над полюбившейся мне долиной тёплых озёр, оставив себе лишь на память медальон Харта, в котором мы с ним выглядели так, словно только что повстречали друг друга.

Наоми пока летела, возвращаясь назад, всё время плакала, сожалея об Эмбер, о Харте, их дружбе и вечной любви, вспоминая при этом Маму и дядю Майкла. Та жертвенность, на которую Мама шла ради семьи, и та, на которую пошла Эмбер, были прежде ей чужды, только теперь Наоми начала понимать, что значит любить, только теперь она стала понимать всё значение этого слова, проникая в его глубочайшие мысли и витиеватые коридоры. Какой же глупой была Наоми, лишая кого-то запросто жизни, не понимая, что этот кто-то любит и, наверно, кем-то любим.

Лёгкое свечение стало обретать красноватый оттенок, оповещая Наоми о приближении красной комнаты. Пустота или опустошённость были внутри у Наоми, разрывая сердце некогда бессердечного монстра на куски, чем заставляя стонать и бояться, что игра в возвращение ею проиграна. Десять дверей позади, осталось лишь три, а опыта за спиной столько, что ощущаешь себя не стариком, а вековым трупом, когда к тебе прикасалось нелёгкое бремя не только твоей неудачной жизни, а бремя всей памяти предков, оставляя на душе зазубринки в целый кулак.

Глава 14

Дверь одиннадцатая – «Чужая душа»

Я знаю, как болит душа,

Я часто слышу стон,

Когда живём мы, не дыша,

То слышим только звон.

Наоми Томпсон-Саммерс

Когда за моей спиной наконец-то захлопнулась десятая дверь, и я поняла, что красная комната своим показным холодом приветствует меня, я незамедлительно на своих раскосых ногах бросилась на шею к ожидающему меня Лорду. Мои чешуйчатые покрытые слизью руки касались его холодного посиневшего тела, сея внутри меня ледяные мурашки. Лорд молча обнимал меня, давая возможность выплакаться и успокоиться.

– Я так больше не могу, – сквозь слёзы я пыталась хоть что-то сказать в своё оправдание, но слова звучали отрывисто и как-то несвязно. – Какая же глупая я была? Эти люди, эти жизни, это так больно. У меня больше нет сил. Как же я могла считать их пустыми сосудами, никчёмными обывателями, не замечая их живые страдающие души, их самопожертвования, их чувства и поступки? Как же можно было этого не заметить прежде?

– Милая Наоми, просто ты была слишком слепа, – Лорд поглаживал меня по спине, сознательно избегая того места, откуда неожиданно мог появиться мой смертоносный отросток. – Понимаешь, если твоя Мать боролась с человеком внутри монстра, то ты же борешься с монстром внутри человека, а это, моя дорогая, разные вещи. Приручить своего монстра стало возможным только после того, как ты прожила жизни людей, но испытание оно потому и длинное, что осознание обычно приходит до того, как ты войдёшь в заключительную его фазу.

– Лорд, я всё поняла, я не могу, я не пойду! – Упав на колени, я держала его за руки, умоляя пощадить меня. – Лучше Преисподняя, лучше туда, чем ещё раз пережить вот такое. Она же ребёнок, ей было так больно, а я смотрела и ничего не могла изменить. Её желание спасти собаку было так велико, что я и не смогла бы что-либо предпринять вопреки её воле.

– Тебя это не нравится? – Лорд тихо-тихо произнёс фразу, заглядывая мне прямо в глаза, и в тот момент, когда плёнка на них опустилась к нижнему веку, я почувствовала его ледяной взгляд.

– Не нравится? – закричала я, сама не ожидая того, – меня это раздражает!

– И отчего же? – всё тот же надменный и высокомерный тон звучал из его рта.

– От того, что я на такое не решилась бы пойти никогда! – высокие ноты в начале сменились низкими в конце, и я упала на пол, закрывая лицо руками. – Им больно, а они всё равно делают так!

– Наоми, это же люди! У них есть душа, которая и позволяет совершать им такие поступки. Мы – монстры, и по своей природе бездушны, лишь некоторые из нас сохраняют частичку человечности, преобразуя её в некое подобие души. Исключения тоже бывают, но их единицы, одним из таких вот уникумов и является твоя Мать. Лилиан такой родилась, тут уж поделать нельзя ничего. Её двоякое происхождение всегда будет с ней, ты же родилась уже без той доли райской составляющей, ты – истинный монстр, и тебе тяжелее, потому что трудно признать, что кто-то без определённых даров тоже имеет право на своё место под солнцем в этот существующем мире. – Лорд поднял меня с пола и вытер кровавые слёзы с лица. – Ты выполнишь своё испытание уже потому, что так нужно, и потому, что выбора у тебя собственно нет.

– Я всё это знаю, – немного склонив голову книзу, как нашкодивший малолетний ребёнок, я медленно шла к одиннадцатой двери. Чего я ждала или хотела от неё? Да ничего. Мне было уже всё равно, скорее бы всё это кончилось.

Древесина одиннадцатой двери была массивнее, чем у других, немного пошарпанная и вишнёвого цвета, все другие были обычного красного цвета. Латунная ручка с вырисованной на ней портретной рамкой мне абсолютно ни о чём не говорила. Надумывать я себе не хотела, да и уже не могла, будь что будет, лишь бы не затянулось надолго. Без прощания и каких-либо слов я открыла эту чёртову дверь, молчаливо шагая в мучнистую бездну, которая, на удивление, была приятна наощупь и пахла ванилью. Затяжное пребывание в неизвестности смягчилось тихим приземлением в тело мужчины, который пристально разглядывал чью-то фотографию, прикрывая второй рукой лоб.

– Макс, ты засыпаешь, – женский голос выдернул меня из спокойного забытья, погружая уже в реалии новой истории.

– Просто задумался, – машинально отвечаю я, стараясь отвести от себя цунами вопросов, потому что всегда нуждаюсь в энном количестве времени, необходимым мне лишь для того, чтобы понять, кем же я являюсь в этой искусственной жизни.

Я – высокий светловолосый мужчина лет тридцати, если в первую очередь обратить внимание только лишь на мою внешность, но это то, что в основном видели люди, потому что оно лежало прямо у меня на поверхности, а вглубь себя я заглядывать никому и никогда ещё не позволял, вероятно, боясь обнажить перед другими свою ранимую душу. Ещё было кое-что, о чём знали многие: я представлял волонтёрскую организацию помощи людям и, судя по всему, являлся её непосредственным руководителем. Фотография, которую так пристально разглядывал я под слабым освещением комнаты, принадлежала пропавшей накануне девочке, которая вечером не вернулась от своей школьной подруги. Ребёнок семи лет с чёрными волосами, подстриженными в виде каре, смотрел на меня своими малахитового цвета глазами, словно умоляя найти её поскорее. Её детская улыбка и маленькая родинка в уголке левого глаза придавали ребёнку странный кукольный вид. Некая фарфоровая барышня нуждалась сейчас в моей помощи, и Наоми первый раз в своей жизни захотела кому-то помочь, пускай и в косвенном смысле, но возникшее желание уже само по себе было огромным шагом вперёд для потерянной души бедной Наоми.

– Макс, ты согласовал план поиска у спасателей? – слегка писклявый женский голосок опять отвлёк меня от фотографии.

– Да, он лежит у тебя на столе, – быстро ответил я, желая поскорее вернуться к изображению. – Листовки с описанием и приметами девочки готовы?

– Да, вот возьми, – худощавая брюнетка протянула мне своими дрожащими руками цветную поисковую брошюру, а когда она коснулась своими пальчиками моего мужского слегка подопущенного плеча, я неожиданно вспомнил её прекрасное имя. – Спасибо, Моника, хочу ещё раз прочитать текст, может, что-то из написанного наведёт меня на мысль о местонахождении девочки. Сама знаешь, что сейчас каждая секунда на счету, и мы не должны ничего упустить.

Я скатываюсь в кресло, занимая, кажется, всё отведённое для сидения место, чтобы, словно из панциря, тайком взглянуть на мою фарфоровую мисс.

«Фиби Райан. Родилась первого мая две тысячи шестого года, но на вид выглядит лет на двенадцать. Рост около одного метра семидесяти трёх сантиметров, тёмные волосы, оформленные стрижкой каре, и зелёные, малахитового цвета, глаза.

Высокая спортивного телосложения девочка была одета в тонкую серую шапку с сиреневым помпоном и эмблемой лыжного клуба на лбу, в котором занималась уже на протяжении пяти лет, чёрную куртку, сникерсы и крупной вязки сиреневый шарф с эмблемой того же клуба.

В среду двадцать четвёртого февраля после школы (приблизительно в половине второго) Фиби отправилась к подруге, чтобы вместе с ней подготовиться к контрольной работе по алгебре, о чём известила родителей по телефону. Ровно в четыре часа, выйдя от подруги и позвонив маме, Фиби направилась к себе домой, но к родителям она так и не вернулась. Около шести часов вечера, когда телефон Фиби выдавал странный до боли сигнал «Абонент временно недоступен», а все подруги единогласно сказали, что её больше не видели, мама забила тревогу».

Сейчас около девяти вечера, все поиски запланированы на завтра в надежде, что девочка просто загулялась и всё-таки явится скоро домой, но я лично был противник подобных суждений и считал, что нужно «ковать железо пока горячо». За эти восемь – десять часов с девочкой может произойти, что угодно. Хорошо, что сейчас ещё не зима, и ночная температура опускается не ниже пяти градусов по Цельсию с отметкой «плюс», что не позволит ребёнку моментально замёрзнуть.

Я неожиданно подумал о том, как беспомощный десятилетний ребёнок, попавший в беду, умоляет кого-то о помощи. Самые страшные мысли я заведомо гнал от себя, не желая им даже близко подойти к моей голове, а не то, что проникнуть в моё чересчур сердобольное сердце.

– Моника, а девочка была лыжницей? – внезапно возникший в моей голове вопрос подтолкнул меня к новой не заявленной нами вообще территории обыска.

– Да, но если быть точнее, она занималась в секции по биатлону и подавала серьёзные надежды тренерам. – Моника тяжело вздохнула, словно была не очень уверена, что результат наших поисков окажется таким, как мы и ожидаем. – Спортивная, целеустремлённая и выносливая, Макс, она не могла просто потеряться, здесь что-то другое.

– Моника, а что делают биатлонисты и лыжники, пока не выпадет снег? – меня даже слегка затрясло от нахлынувшего на меня возбуждения. Все органы работали на пределе, помогая мозгу продолжать генерировать идеи в нужном мне направлении.

– Занимаются в спортзале и просто бегают? – на лице Моники пробежала лёгкая искра понимания.

– А где они бегают? – я почти определил нужную мне зону поиска.

– Профессиональные – обычно в парке за городом. Он хоть слегка и запущен, но для бега вполне пригоден, тем более там, если память меня не подводит, последнее круговое парковое кольцо аллейных дорожек имеет километровую длину, что удобно для подсчёта пробега.

– Собирайся, едем туда, – я схватил куртку, фонарик, небольшой складной ножик и телефон.

– Нам же нужно согласовать зону поиска, – Моника хоть и была словесно немного против моего решения, но сама собиралась в дорогу.

– Слишком долго, нам надо ехать! – я похлопал её по плечу, подбадривая, и она растаяла как масло под солнцем.

Моника пылала ко мне всеми чувствами, какими только может пылать влюблённая девушка. Иногда мне кажется, что в волонтёрской бригаде она работала только из-за меня, что вся эта добровольная и не приносящая ни капельки денег возня была абсолютно ей не по вкусу или, точнее сказать, не по душе. Но, так или иначе, она была единственная из тех, кто целый день провёл вместе со мной, согласовывая кипы бумажек, и даже сейчас она мчалась на поиски маленькой Фиби просто лишь потому, что так хотел именно я. Но, как ни крути, времени действительно было мало, и дорога была каждая затраченная секунда. Тем более вряд ли Наоми позволила бы мне сидеть в офисе в ожидании наступления утра.

Согласованная карта поиска напоминала скорее проход по городу с полицейскими и расклейку поисковых брошюр, чем реальные действия по обнаружению пропавшего накануне ребёнка. Заброшенный и заросший парк не входил в список мест, которые мы должны были обойти завтра. Когда-то удачное место для ярмарок и карнавалов теперь пустовало, постепенно зарастая неприглядной обильной растительностью. Узкие аллейки, по периметру пронизывающие парк, походили на кольца удава, постепенно сужаясь к середине, где стояли как истуканы забытые временем аттракционы, кое-где покрываясь ржавчиной, мхом и вредоносной растительностью. Ларьки, где когда-то торговали сахарной ватой или стреляли по импровизированным ракетам детишки, теперь пустовали, извергая лишь металлический скрежет оторвавшихся кое-где листов потёртой временем и проказами непогоды измученной стали. Мёртвое место, которое буквально недавно дышало жизнью, источая её буквально на каждом шагу, теперь было потеряно, задохнувшись одиночеством и скрытностью леса. Смех и радостные повизгивания детей навсегда утеряны этим местом, лишь иногда ветер напоминает случайным прохожим о счастливых былых временах, донося из прошлого счастливые отголоски безмятежности. Что это? Суровая правда жизни или непростительные ошибки человечества: когда что-то дорогое и нужное забывается, заменяясь комфортным, но менее интересным и совсем бесполезным? Если бы люди могли, то, возможно, не допускали подобных казусов времени. Хотя как знать, иногда мне кажется, что они делают это специально, растрачивая годы, посвящённые тому или иному событию, дабы принизить его значимость в своей жизни, или просто показать, что ничто не вечно: ни я, ни парк, ни земля, ни планета, ни жизнь.

Подъехав к парку, мы поначалу хотели открыть главные железные ворота, чтобы проехать вглубь на машине, но не смогли сломать замок, зачерствевший под натиском времени. Пришлось идти пешком, Моника еле переступала ногами по заросшей увядшим от благ осени плетистым плющом бетонной дорожке, цепляясь каблуками за торчащие корни. Была уже почти ночь, сумерки накрыли плотным одеялом весь город, если бы не молодая ещё не до конца оформившаяся луна, то идти вообще было бы невозможно.

Мы довольно быстро прошли несколько бетонных дорожек, плотно опоясывающих парк, приближаясь к его мёртвому сердцу – скопищу заброшенных аттракционов. Первым встретило нас колесо обозрения, покачивая своей склонённой и немного погнутой головой. Своеобразный страж парка приветствовал заблудившихся путников, указывая им направления дальнейшего их продвижения. Заброшенный заросший фонтанчик, с одной стороны, обветшалый вагончик бывшего тира, с другой, свидетельствовали о проделках человека и времени, но не давали и слепого намёка на присутствие в этом забытом Богом месте черноволосой фарфоровой куколки Фиби.

– Макс, подожди, давай немного отдышимся, – я оглянулся назад с острым желанием пристыдить Монику, но, когда увидел полусогнутую и держащуюся своими руками за дрожащие разведённые немного по сторонам колени девушку, мне сразу расхотелось этого делать.

– Прости, Моника, я просто бегу будто заговорённый, – мне стало немного неловко за то, что я так пагубно использую свои, можно сказать, лучшие кадры, нисколько не заботясь об их благополучии и здоровье. – Отдохни, пока я немного осмотрюсь здесь.

Я пристально вглядывался в брошенные металлические остовы, бетонные заросшие дорожки и старые вагончики, судорожно освещая их сверхмощным поисковым фонариком, который, как тогда мне казалось, буквально просвечивал их насквозь. Ночь, на удивление, оказалась весьма ласковой с нами: бархатный полумрак, наведённый растущей луной, и слабый еле заметный ветерок, разгоняющий затхлость и безлюдность в этом покинутом месте. Тишина и покой, только неровное дыхание Моники разрезало, словно ножами, возникшую безмятежность. Неожиданно раздавшийся хруст веток при гармоничном затишье не мог не привлечь моё испорченное внимание, привыкшее копаться в мелочах с утра и до вечера. Ничего не сказав Монике, которая выглядела более чем неудовлетворительно, я медленным шагом пошёл к источнику звука. В двадцати шагах от меня, сразу за плотной стеной колючего непонятного мне кустарника, находился вытянутый сарайчик со страшными рожами, нарисованными на стенах. Это был некогда популярный коридор страха, я помню, что в детстве не раз посещал его. Длинное контейнерного типа помещение без окон имело только две узкие двери при входе и выходе. Я стоял возле кустов, пытаясь понять, откуда именно я слышал хруст веток. Пока я стоял весь в размышлениях, машинально перебирая пальцами колючие веточки находившегося передо мною кустарника, я неожиданно нащупал кое-что странное. Наклонив голову книзу и подсветив осторожно фонариком, я увидел сиреневую шерстяную ниточку, тянувшуюся от веток к этому самому страшному коридору. Невольно всплывшее в голове описание Фиби, а конкретно элементов её одежды заставило мои ноги подкоситься в коленях, но адреналин моментально привёл их в нормальное состояние, заставляя не просто двигаться вперёд, а бежать сломя голову к этому чёртову вагончику.

Когда я вбежал в это заброшенное здание, то почти сходу наткнулся на чёрную изрезанную куртку Фиби и шапку с помпончиком. Резко посветив вперёд, я увидел то, чего опасался с самого начала, то, что так надеялся никогда не увидеть. Полуголое растерзанное тело ребёнка с синяками на шее и бёдрах лежало без признаков жизни. Странные полукруглые отверстия в области сердца и кровавые надписи по всему телу, заставили фонарик просто вывалиться из моих рук. Я упал на колени от бессилия, но вскоре опомнившись и смотря на ребёнка, начал наощупь искать на земле свой фонарик. Когда, наконец, я прочно держал его в своих дрожащих мужских руках, то, набравшись смелости, решил поближе подойти к ребёнку. Чистый по-детски наивный десятилетний ребёнок лежал, словно измызганная кукла. Злость и ненависть кипели в моём теле, и чем больше я смотрел на ребёнка, тем больше я ненавидел чудовище, которое способно было сотворить вот такое с нежным ещё нераспустившимся цветочком. Я наклонился вперёд, желая прикрыть испуганные глаза девочки, но с диким ужасом там их не обнаружил. У девочки не было ни глаз, ни языка. Я резко взметнул фонариком вверх, освещая дверь выхода, и случайно заметил какую-то тень. Абсолютно не думая, я побежал к ней, даже не удосужившись крикнуть Монике, что обнаружил ребёнка. Но как только я выскочил из двери, то моментально увидел того, кто сотворил с ребёнком такое. Мужчина, чьё лицо было покрыто татуировками, был одет в чёрный спортивный костюм с огромным капюшоном на голове. Густая слегка посидевшая борода и блестящие от одержимости увеличенные зрачки – последнее, что бросилось мне в глаза до того, как он абсолютно холоднокровно нанёс мне удар по шее в область сонной артерии крестовой отвёрткой с длинным наконечником, наверное, сантиметров за двадцать, который насквозь пробил мне шею, показываясь с другой стороны. Я упал, сильная боль в горле теперь уже не позволяла мне крикнуть Монике, чтобы она была осторожна и вызывала полицию. Возникшие холод в ногах и ватная слабость не давали мне ни единого шанса на то, чтобы просто подняться, а не то, чтобы броситься на противника. Я просто сидел и смотрел, как чудовище с улыбкой на измазанном татуировками лице уходил прочь в неизвестность, понимая, что я без минуты покойник, и некому будет даже составить фоторобот полиции и опознать этого монстра. Как только последнее слово эхом пронеслось по моей скорбящей душе, верх надо мной одержала Наоми, которая как никто знала, что делать с такими вот экземплярами, и я, нисколько не сопротивляясь, отдал бразды правления в руки девушки-монстра.

– Наконец-то я сделаю то, что умею, и буду при этом безмерно счастлива, зная, что поступила в первый раз в своей жизни правильно, – произнесла я, невольно сжимая сердце человеческого монстра так, чтобы он умер не сразу.

Неизвестно откуда я взяла в себе силы, чтобы поднять на ноги увесистое тело Макса. Я подошла к лежавшему на земле чудовищу, который, как ни странно, просил о пощаде. Я вспомнила, что Макс с собой брал маленький складной ножик, которого мне будет достаточно для того, чтобы вырезать им глаза и язык ходящей по земле твари. Проделывая всё руками умирающего Макса, я не давала сердцу чудовища остановиться, желая, чтобы он чувствовал всё, что я с ним медленно делала. Я хотела, чтобы он понял, каково это быть жертвой истинного монстра, справиться с которым ни одному человеку никогда не представится даже возможным.

– Чувствуешь, каково это быть таким вот беспомощным! Никогда твоя душа не найдёт себе места, потому что я лишила тебя возможности видеть и говорить, а когда я буду дома или в Аду, то обязательно пришлю за тобой демонов Галла, которые уж точно знают, что делать с такими вот экземплярами.

Договорив, я взялась двумя руками за рукоятку отвёртки и дёрнула со всей силы. Алая кровь огромным потоком хлынула из шеи бедного Макса. На последнем издыхании я позволила Максу позвать Монику, а затем воткнула отвёртку в чёрное давно уже мёртвое сердце людского чудовища.

Макс упал. Я слышала дикий вопль Моники, которая, вероятно, первоначально наткнулась на истерзанного ребёнка. Тело мужчины, которого она так любила, Моника обнаружила тогда, когда кровь уже перестала хлестать из сквозной раны на шее. Её слёзы и пустые попытки привести меня в чувства выглядели чересчур трогательными, но, к сожалению, безрезультатными. Макс умер задолго до приезда скорой помощи, но хочу заметить, что умер он не напрасно. Если бы не этот человек и Наоми, то полиция ещё долго искала бы убийцу, и одному Богу только известно, сколько бы ещё жизней он унёс за собой.

Душа Наоми летела обратно в красную комнату, ясно понимая, что подобные вмешательства с её стороны не пройдут незамеченными, и она на собственной шкуре ощутит все изменения, уготованные ей в качестве наказания, но другого выхода здесь не было, и Наоми абсолютно сознательно сделала свой выбор, руководствуясь в первый раз не только инстинктами, но и здравым человеческим смыслом, оттого наказание казалось ей не таким уж и страшным.

Глава 15

Дверь двенадцатая – «Пустая забава»

О, дети роскоши и неги,

Бликуя лицами на небе,

Вы забываете о том,

Что спросят с Вас в краю ином.

Наоми Томпсон-Саммерс

Чем ближе была красная комната, тем сильнее ощущалась боль, пронизывающая насквозь моё тело. Я повторяла сама себе одну короткую фразу: «Так должно быть, это всё не напрасно!». От этого боль, конечно, не уменьшалась, но силы, превозмогающие её, значительно увеличивались. Прикрывая дрожащими, покрытыми чешуёй с небольшими торчащими кое-где отростками, руками глаза, из которых буквально струились потоки грязно-кровавой жидкости, я слепо продвигалась к выходу из пространства одиннадцатой и самой мучительной, как оказалось, для меня двери.

Вылетев из мутной серо-коричневой массы и упав сразу же возле злополучной двери, моё сознание как юной семнадцатилетней девушки Наоми было бесследно разрушено, ничем и никому не напоминая о существовании прошлой моей жизни, какой бы сложной и витиеватой она ни была.

– Вот ведь чёрт! – Лорд вскрикнул от одного только моего вида.

Конечно, моё и без того измученное и обезображенное лицо вызывало бы у всех отвращение, а теперь, когда мои жёлтые, мутные и застланные третьим веком глаза ящерицы были вдавлены в голову настолько сильно, что их даже не было видно, вообще на меня было страшно взглянуть. Но изюминкой этого изменения был не сам факт углубления глаз, а то, что они могли выкатываться наружу тогда, когда я вдыхала запах свой новой жертвы. Теперь, после того, как моё сердце перестало биться окончательно, я жила лишь инстинктами. Идеальная машина для убийств – бездушный отвратительный монстр – вот в кого в итоге я превратилась, а, если честно, то я им и была, только теперь мой внутренний мир и внешняя оболочка стали едины.

– Наоми, как же ты так? – Лорд пытался меня поднять на ноги, но я отвечала ему лишь коротким шипением. Мне незачем было вставать, жертвы-то рядом не было? – Ещё же целых две двери! Как ты будешь их проходить, если тебе чужды эмоции и здравый человеческий смысл? Ты же душевно мертва!

– Я, – скрипя зубами, выдавливала слова, – не, – проглатывая скапливающуюся во рту грязно-кровавую слюну, – могла, – подавляя шипение, – по-другому.

Это будут последние слова, которые я произнесу Лорду в этой красной, забытой Богом и Дьяволом, комнате. Наоми Томпсон-Саммерс больше нет, есть лишь монстр, который будет охотиться за чужими не всегда в чём-то повинными душами.

Лорд подхватил меня на руки и, больше не говоря мне ни слова, просто швырнул меня в открытую им же двенадцатую дверь. Говорить было бессмысленно, я всё равно ничего уже не понимала, а проходить испытание до конца всё же требовалось просто лишь для того, чтобы наконец-то покинуть это ужасное место и оказаться в новом, но, по сути, таком же не очень приятном на вид постоянном пристанище.

Теперь людям, в чьё тело я попаду, будет сложнее вдвойне. Мне знакомы теперь лишь инстинкты, а им часто не хватает материи тонкой души, которую дать им теперь я буду не в состоянии. Я могу лишь усугубить их пагубные стороны, усилив их обычными животными желаниями и позывами. Так, в принципе, я и сделаю, и с каждым разом это будет выглядеть всё хуже и хуже. Зато никаких ощущений, только что была в комнате, а сейчас я уже в теле какого-то солидного сорокалетнего мужика. Оказывается, и в жизни без чувств есть свои плюсы.

– Мистер Шелдон, в приёмной вас ожидают директор Национального парка «Дыхание ветра» и главы юридического и финансового отделов «Селебрити», – нежный голосок и не менее миловидное личико моей секретарши оповестили меня о прибытии долгожданных гостей.

– Пусть войдут, Дороти, – кивнул ей в ответ с наглой и самодовольной улыбкой на своём нахальном лице, – сегодня я тебя не буду задерживать. – Девушка, покраснев, быстро сбежала в приёмную, не желая больше говорить мне ни слова.

Я был ужасным боссом, что ни говори. Часто злоупотреблял своей властью. Взять хотя бы милую девушку Дороти родом из бедного захолустного края, которая, не имея должного образования, была вынуждена работать на меня, терпя все мои домогательства, в том числе и сексуальные, лишь бы помочь своей матери прокормить восемь младших братьев и сестёр. Их отец умер на собственной только что выкупленной ферме от сердечного приступа во время первого посева семян. Вложив все свои деньги в этот проект, он не успел даже запустить его толком, оставив свою семью без копейки, но с перспективой развития, на которую, как ни странно, так же нужны были деньги. Поэтому Дороти, которая была вообще единственной, кто работал в этой семье, была для них на вес золота, сама не имея даже малейшей возможности на собственную свободную жизнь. Меня же лично это устраивало. Она – молчаливая, терпеливая и никому и никогда ни о чём не рассказывающая девушка, была просто находкой для такого, как я.

Трое рослых взрослых мужчин ввалились в мой кабинет, разрушая устоявшуюся с утра тишину своим диким хохотом. Сегодня пятница, и мы все вчетвером планировали посетить Национальный парк «Дыхание ветра» с одним только умыслом: развеяться и отдохнуть так, как это делают настоящие мужики.

К единому согласованному образу мыслей мы пришли быстро, видимо, от того, что каждый желал одного и того же. Было решено выезжать прямо сейчас, чтобы приехать в парк на закате. Там нас будет ожидать застолье и немного веселья, а на рассвете за нами прилетит вертолёт, чтобы обеспечить уютный и комфортный осмотр территории с одной только целью: уменьшить популяцию зверушек, головы или шкуры которых прилично бы смотрелись в наших гостиных.

Насладившись бокалом терпкого коньяка «Дженсен Аркана», который сам по себе имеет чрезвычайно насыщенный вкус, способный воссоздать в самых невероятных фантазиях человека особый мир наслаждения, он только усилил все наши желания по получению долгожданного трофея из путешествия.

– Мистер Шелдон, ваш автомобиль и водитель ожидают вас на подземной парковке, – приятное наивное личико выглядывало из полуоткрытой двери, суетливо хлопая глазками, – рабочий день кончился, могу я быть свободна?

– Да, Дороти, можешь идти, – я подмигнул ей прищуренным слегка окосевшим от алкоголя левым глазом, – не опаздывай в понедельник, а то заставлю отрабатывать упущенные минуты. – Громкий хохот коллег заставил бедную Дороти моментально исчезнуть из проёма двери, а шум её убегающих небольших каблучков долго ещё доносился до нас, веселя и забавляя ещё больше.

По второму бокалу дорогого и специально привезённого для меня коньяка я наливать им не собирался, поэтому, спешно собравшись, скомандовал им спускаться к машине. Мой представительский «Мерседес», как всегда безупречно вымытый и начищенный, блестел как новенький цент. Конечно, для четырёх крупных мужчин и водителя там было слегка тесновато, но меня это не задевало особо лишь потому, что я выбрал себе местечко спереди, и теснота на заднем сидении меня особо ничем не смущала.

Быстро, легко и с комфортом мы добрались до Национального парка, где нас ожидал уже большой внедорожник, который и должен был нас доставить к небольшому домику в лесной чаще, где остывал уже праздничный ужин. Там же неподалёку была и вертолётная площадка, с которой мы с утра и отправимся на экскурсию.

Национальный парк «Дыхание ветра» был, казалось бы, недоступным для проделок человека уголочком планеты. Начинающийся на равнине, он постепенно набирал высоту, достигая нешуточных горных вершин. Райское место для скопления разнообразных видов животных, которых здесь было просто великое множество. Хочешь косулю – есть и такая, желаешь встретиться с бараном или кабаном – вполне выполнимо, а если тебе повезёт, то вообще можешь увидеть главное достояние этого парка – свободолюбивого и недосягаемого снежного барса. Вот за ним-то я и отправляюсь завтра в эту вертолётную экспедицию.

Нас еле разбудили с утра после ночи такого веселья, пребывать в котором мне не доводилось довольно давно. Не до конца протрезвевшие и с трясущимися от алкоголя руками, мы, переодевшись в охотничий камуфляж, с ружьями и винтовками на своих спинах сели в ожидающий нас вертолёт. Яркое восходящее солнце буквально ослепляло нас, обжигая глаза. Тихая безветренная погода была более чем подходящей для такого вот приключения, но полнейший штиль, как и отсутствие каких-либо звуков, был нетипичен для этих пышущих жизнью мест, словно затишье перед надвигающейся бурей или бедой, что часто в таких местах совпадает.

Поднявшись в воздух, я увидел под собой полосы зелёной растительности, отличающиеся друг от друга глубиной и насыщенностью оттенка. Голубая ветвистая нить питающей эту долину реки простиралась сквозь непролазную поросль, словно отодвигая ветви своими руками. Могучая вначале пути, она вальяжно струилась по окраинам парка. Небольшое озерцо, созданное этой рекой, было пристанищем для водоплавающих птиц, скрывающихся от постороннего глаза. Но самое удивительное из чудес ожидало меня впереди. Чёрные, у основания кое-где покрытые одиночно стоящими елями, предстали наконец-то перед нами непокорные горы. Чем выше мы поднимались, тем реже встречались у нас на пути странно торчащие из скальных расщелин кривые деревья. Чёрная и темно-серая палитра горных красок постепенно сменялась белоснежным налётом, который в скором времени одержал окончательную победу. Годами не тающий снег лежал глянцевыми толстостенными пластами, играя на свету с задорными солнечными зайчиками. Мы кружили над парком в ожидании неловкой встречи с её обитателями. И таких встреч было не мало.

Первым мы подстрелили кабана, который топтался в предгорьях. Огромная клыкастая голова будет неплохо смотреться на стене у бильярдного столика. Стив, глава финансового отдела, подстрелил увесистого барана, но с плохо развитыми рогами, вероятно, ещё молодого. Подбирать его мы не стали. Такая дефектная голова не была бы украшением в любом помещении. Поездка подходила к концу, но я всё равно не терял надежды на встречу с моим мохнатым кумиром, и он меня не разочаровал.

Грациозный дымчато-серый котяра бежал по южному склону горы, нервно дёргая своим непропорционально длинным относительно тела хвостом. Я замер в ожидании приближения к нему вертолёта, но хищник начал двигаться ещё быстрее, играя на солнце своими сплошными или кольцевыми пятнами шкуры. Я принял решение стрелять, не приближаясь к нему. Первый мой выстрел лишь вскользь ранил животное, задев его правое бедро. Нервный оглушительный рёв донёсся до нас, даже невзирая на шум работающих винтов. Я выстрелил ещё раз, но промахнулся.

– Подлети к нему настолько близко, как только сможешь, – крикнул я пилоту, который показал мне, что это опасно. – Я оплачу риск сполна!

Пилот недолго думая, потянул вертолёт ближе к барсу. Когда расстояние между нами было самое минимальное, я наконец-то выстрелил снова, но барс, неожиданно спрыгнул в расщелину, которую я не заметил, а пуля, ударившись о камни, покрытые льдом, неожиданно отрикошетила и попала в несущий винт вертолёта, отрывая одну из его лопастей. Пилот начал тщетные попытки маневрировать выведенной из равновесия машиной, но естественно не сумел. Мы ударились хвостом о торчащие скалы и упали в ущелье. Высота была не большой, и вертолёт не взорвался. Он пробороздил кабиной об узкие стены до самого низа ущелья, превращаясь в смятую банку. Пилота и спереди сидящего директора Национального парка убило камнями, которые сыпались сверху сквозь пробитое лобовое стекло. Мои коллеги так же, как и я, оказались зажатыми в салоне вертолёта. Мне сильно передавило ноги и правую руку. Стиву сдавило грудину, отчего он хрипел и задыхался, а Пол, который, казалось бы, отделался лёгким испугом, лежал на полу, прикрывая руками огромный порез, вероятно, от разбитого камнями стекла, и фактически не мог быть нам нужным помощником.

Весёлая и увлекательная поездка потерпела фиаско. Мы были здесь нелегально, поэтому неизвестно, сколько ещё пройдёт времени, когда нас хватятся и будут искать. Я застонал, но не от боли, а скорее, от бессилия. В одночасье вся моя успешная жизнь истощилась, превращаясь в мыльный пузырь. Всё, что я сделал, всё, через что переступил, было сделано зря, потому что такая кончина была не лучшей кульминацией жизни. Зажатый искорёженным металлом в полутёмном ущелье, я фактически был обречён на смерть, но неожиданно раздавшийся голос заставил меня поверить в чудо спасения.

– Есть кто живой? – тоненький голосок, произнесённый неизвестно откуда, быстро усиливался, свидетельствуя о приближении к нам объекта, его издающего.

– Я здесь! – крикнул изо всех сил, забывая о своих попутных друзьях.

Неожиданно в разбитое боковое стекло заглянул мальчик лет двенадцати в простой холщовой рубашке. Весь бледный, он смотрел на меня своими небесного цвета голубыми глазами, немного поворачивая голову набок.

– Мальчик, помоги мне, – откинув все сомнения, я начал умолять его о помощи, – я заплачу тебе, только приведи к нам кого-нибудь из взрослых. – Я почему-то подумал, что он живёт где-то неподалёку отсюда, в каком-нибудь горном ауле, поэтому и такая одежда, хотя мороз с утра был неслабый, и любой закалённый человек вряд ли будет ходить по горам в тонкой рубашке.

– Ты всё меришь деньгами! – неожиданно он заговорил скрипучим недетским басом, от звука которого по телу побежали мурашки. – Неужели ты, правда, считаешь, что всё и всех можно купить? Ты думаешь, что деньгами можно приобрести главную ценность?

– С деньгами можно всё! – выкрикнул я ему прямо в лицо, слегка забрызгав слюной.

– Ты ошибаешься, но скоро твои заблуждения навеки исчезнут. – Мальчик наклонил голову в противоположную сторону. – Скоро тебе откроется правда, которую ты всегда отказывался воспринимать.

– Ну, что ты несёшь? Что я не могу сделать при помощи денег? Ну, скажи мне, мальчик! – Ребёнок засмеялся так сильно, что от этого загудело в ушах.

– В данный момент, – он тихонечко буркнул, внезапно прервав свой оглушительный смех, – при помощи денег ты не можешь вылезти их этого вертолёта. Ты не можешь помочь ни себе, ни друзьям. При помощи денег ты не сможешь вернуть к жизни животных, которых, кстати, убил только из прихоти. Ты же сытый, к чему нужны были эти убийства?

– Так ты из общества защиты животных, – я рассмеялся, – это просто охота, хобби, развлечение, – я махнул свободной левой рукой, – тебе не понять!

– Развлечение! Ты считаешь, что лишать кого-то жизни есть увлечение? – его выпученные наружу глаза страшно и странно шевелились.

– Это же просто животные! – мой голос полный негодования сорвался на крик.

– Ты по сравнению с ними ещё больше животное, однако, тебя никто не отстреливал. – Его слова заставили меня замолчать, погружая в некое несвойственное мне состояние.

– Что за бред ты несёшь? – минутная слабость и попытка пробудить во мне что-то живое и способное чувствовать не увенчались успехом. – Кто ты такой? – я попытался схватить пацана своей свободной рукой, но, когда мне это почти удалось сделать, рычание и мелькнувший перед глазами белоснежный оскал недавно подстреленного мною барса спутал все мои планы.

– Тише, он не стоит твоих усилий, – мальчик спокойно поглаживал дикого агрессивно настроенного кота по спине.

– Это твой? Он ручной? – никак я не мог сложить в голове элементы мозаики.

– Разве может свобода кому-то принадлежать? – Мальчишка неестественно подмигнул мне глазами. – Разве можно приручить ветер? – Затем он прищурил глаза, сдавливая голубую воздушность, но не прекратил ни на секунду почёсывать при этом барса за ухом. – Ты можешь ограничить кого-то в действиях: заставить, запереть или убить, как ты всегда делал, но непоколебимый и неподвластный ни тебе, ни кому бы то ни было истинный дух свободы тебе не сломать, не уничтожить и не приручить!

– Помоги мне, и я, клянусь тебе, больше никогда не сунусь в ваш до ужаса странный парк, – я уже не знал, чем можно подкупить этого сорванца: деньги ему не нужны, положение в обществе тоже, может он согласится помочь мне, зная о гарантии защищённости этого парка. Эти зоозащитники – странный народ!

– Опять ты пытаешься со мной торговаться! – его улыбочка начинала меня уже серьёзно нервировать. – Мне ничего не нужно!

– Так не бывает! Всегда кому-то что-то, да нужно! Поверь мне, у всего есть цена, и у тебя тоже, – размахивая по воздуху левой рукой, я пел ему свои дифирамбы.

– То, в чём я нуждаюсь, ты дать мне не сможешь! Хотя когда-то у тебя это неплохо получалось! – мальчик прикрыл свои голубые как озера глаза, словно вспоминая что-то хорошее.

– Раз когда-то мог, то смогу и сейчас! – мизерный шанс завилял своим хвостиком на моём горизонте.

– Можно найти то, что потеряно, мёртвое же оживить невозможно. – Он резко раскрыл свои глаза, погружая меня в бездну голубых водоворотов, и мне стало действительно не хватать воздуха.

– Кто ты? – уже задыхаясь, выпалил я.

– Твоя давно потерянная совесть! Ты обронил меня в первый раз, будучи зелёным подростком, поэтому я такой – вечно молодой и красивый! Тогда твоё воровство мёда на пасеке, казалось, обычной детской забавой, хотя многодетная семья благодаря выручке с продажи ворованного продукта могла существовать половину зимы. – Мальчик обидно вздохнул, но продолжил рассказ. – Во второй раз ты меня променял, подделывая чужую фамилию на выпускной университетской работе своей. – Он уткнулся своим лбом в лоб барса, продолжая говорить монотонно и тяжело. – В третий раз, ты меня замарал, украв у бедной уборщицы, которая поделилась с тобой совершенно без задней мысли радостной новостью о наличии выигрышного лотерейного билета на крупную сумму. Окончательная потеря и убийство меня совпадает с фазой принятия на работу бедной, но доброй и светлой девушки Дороти. Ни один человек не заслуживает того, что терпит от тебя эта бедняжка. Но ты превзошёл сам себя, оказавшись вот здесь. Тебе мало было того, что ты делал? Вот скажи мне, или власть и отсутствие совести напрочь застилает глаза?

– Я, наверное, сплю, – едкое похихикивание вырывалось у меня изнутри, – я не могу говорить со своей совестью. Это бред. Просто я сплю или брежу!

– Или ты почти умер, поэтому-то и видишь меня! Всё в этом мире проще простого, не пытайся усложнить себе жизнь, точнее, последние её минутки.

– Что? Я не могу умереть! У меня же столько возможностей, денег и власти, – крик и злость вырывались из меня так, что, казалось, я сейчас загорюсь.

– Вероятно, этого недостаточно, раз ты всё-таки валяешься здесь и вот-вот уже сгинешь. – Мальчик кивнул своей огненной и блестящей на свету шевелюрой, чем дал сигнал барсу, который спрыгнул с искорёженного вертолёта.

– Ты куда? – Паника впервые посетила меня. – Ты не бросишь меня! Я же здесь просто умру.

– Мёртвым ты сделал сам себя, и уже прилично давно. Я же просто оставляю тебя, помнится, ты и раньше во мне не сильно нуждался! – Он спрыгнул с вертолёта и зашагал рядом с барсом.

– Ты оставляешь меня, лишая тем самым жизни, – я пытался зацепить его за больное. Я пытался надавить ему на то, о чём он мне тараторил всю эту встречу.

– Нет, – мальчик остановился и повернулся ко мне, давая мне нешуточную надежду, – это мы просто так развлекаемся!

Животный крик вырвался из меня. Он платил мне той же монетой. Я никогда не задумывался о том, что я могу оказаться на месте других: тех, кого я обижал, обманывал, притеснял, издевался. Абсолютно не ценя чужую жизнь, а тем более жизнь животного, я сам превращался в него, живя лишь инстинктами, но даже в животном помимо инстинктов могут проснуться и чувства, которые-то и одаривают его человечностью. В моём же случае, стадия животного промелькнула на улице моей жизни слишком быстро, обращая меня не в человека, а в живое чудовище, способное ради своей прихоти сметать всё на своём пути. Хорошо, что жизнь и судьба сами наказывают таких вот, как я.

Я закрыл глаза, и тихий морозный поток воздуха обдал моё разгорячённое лицо и тело, освобождая наконец-то от суетливых вскормленных мною пороков. Впервые за свои сорок лет я ощутил то, что чувствуют многие, но не все – свободу и лёгкость. Настоящее дыхание ветра снизошло на меня только в минуту моей истинной смерти. И я был этому рад. Больше не было слов, не было зависти, не было разврата и денег, лишь тишина и покой. Именно этого я и лишил себя сам, создавая искусственную оболочку спокойствия. Ничто не проходит бесследно, каждая обида возвращается, горе, принесённое тобой в чужой дом, удвоится для тебя. Возможно, не сейчас и не здесь, но это произойдёт непременно, и хорошо бы вам помнить об этом, тогда, возможно, демонам и незачем было бы являться в человеческий мир.

Вечернее солнце и последний лучик заката говорили не только о кончине этого дня, но и о смерти чудовища, вскормленного людьми с их непреодолимой жаждой красивой жизни. Выходит, мы получаем то, за что сами же платим, так может надо меньше посещать магазины порока, возможно, и жизнь от этого изменится в лучшую сторону. Кто-то подумает, что не намного и изменится, но всё же изменится, а если рассматривать жизнь как поток, то всякая положительная динамика есть единица прогресса. Так изменим жизнь в лучшую сторону, только вот начинать всем придётся с себя и сейчас, а не со следующего понедельника!

Глава 16

Тайные мысли

Пройтись по лугу босиком,

Послушать птичек вечерком,

Я мог бы делать так всегда,

Но жаль, что у меня дела.

Наоми Томпсон-Саммерс

Оставив мистера Шелдона с группой товарищей на дне глубокого ущелья в горах, душа Наоми или, точнее сказать, то, что от неё осталось, свободно парила в кашеобразных слоях междудверного воздуха, не особо желая вернуться назад. Здесь она была свободна от всего: от желаний, пороков, чужого влияния и своего нового предназначения. Здесь она могла часами летать, и никто не мог вернуть её в злополучную красную комнату. Это было своего рода спасение от тягот и мук выбранной ею же жизни. Кому будет нужен монстр, в которого она превратилась? Маме? Семье? Да они будут меня презирать уже за то, что, не совладав с собственным эго, я позволила себе превратиться в существо, которое сейчас лежало без движения на полу в красной комнате, ожидая возврата из долгого плавания своей грешной души. Я как птица летала по заполненному грязными тучами грозовому небу, иногда подглядывая за миром живых. Толпы людей, суетливо пробегающих по узеньким улочкам города, или нескончаемые пробки на больших автомобильных дорогах теперь казались мне пустяком, пустыми бренными забавами странного человеческого бытия. Ничего не заостряло и не привлекало моего расслабленного внимания. Ни о чём не думающая и ничего не желающая, я пролетала мимо десятка городов, не останавливаясь нигде. Я сменяла фоновые картинки так быстро, что даже не всегда их чётко различала и разграничивала. И так обстояли мои дела до тех пор, пока я неожиданно не увидела ту, перед кем была виновата, ту, чьи ожидания я никогда не оправдывала.

Мама одиноко посиживала на огромном гладком валуне посредине какого-то озера. Её настоящий землисто-зелёный оттенок кожи был ещё темнее, наполняясь безжизненностью. Карие огромные глаза были опущены вниз, всматриваясь в тихие потоки кристально чистой воды. Внезапно образовавшиеся на водной глади плывущие круги, как ножом ранили мою и без того мёртвую душу. Она тихо плакала. Моя Мама, Лилиан, которая веками боролась сама с собой и со злом, которое частенько ей докучало, никогда раньше не плакала, по крайней мере, так или по этой причине. Её спущенные и касающиеся воды крылья, её костлявая спина и мускулистые жилистые руки были опущены и немного сжаты, показывая всем своим видом, что она проиграла. Могущественная везде и со всеми, она была беззащитна и беспомощна рядом со мной. Ах, Мама, любовь делает нас такими ранимыми, позволяя тем, кого мы так беззаботно любим, вытирать о нас ноги.

Мама долго сидела без движения, лишь одной рукой теребя медальон, подаренный девочкой Стейси. Плетёный шарик с вкраплениями красных, синих, зелёных драгоценных металлов всегда болтался на её шее. Я лишь к годам десяти удосужилась вообще рассмотреть этот медальон поближе. Теперь-то я понимаю всю его значимость. Женщина, державшая на руках младенца, была своего рода символом для Мамы, которая и не смела даже мечтать о моём появлении. Стейси, которая в Маме души не чаяла, всегда противопоставлялась мне как пример. Добрая, сильная, солнечная и смертная девочка не могла быть лучше меня – так я считала всю свою прежнюю жизнь, в чём каюсь и корю себя сейчас. Сейчас, когда все эти люди и их жизни прошли мимо моих глаз, когда я прочувствовала каждого: хорошего и плохого, доброго и злого, корыстного и бескорыстного, я уже точно заявляю всем и каждому, что я заблуждалась. Человеческая душа способна на всё, иногда это всё выливается во что-то плохое, а иногда люди при помощи своих внутренних сил совершают воистину потрясающие ум, логику и здравый смысл поступки, которые по душевным своим составляющим абсолютно бесценны.

Впервые за свою жизнь я захотела обнять свою Маму, я хотела вытереть все её кровавые слезиночки, которые в данном случае были огрехами обиды и боли, а не шансом на чьё-то спасение. Я бы положила свою голову ей на колени и просто слушала её голос, когда она своею рукой водила бы по моим рыжим частенько перепутанным локонам. Мне так много хотелось бы ей рассказать, так многим хотелось бы с ней поделиться, но я не могла. Единственный раз, когда мне хотелось крикнуть ей: «Я люблю тебя», вырвался из моих уст простым беззвучным мычанием. Стены непролитых слёз стояли в моих изумрудных глазах, но лишь тишина и тревога были сейчас моими попутчиками. Я задрожала, но внезапный резкий порыв воздуха не позволил мне окончательно усомниться в себе.

Это был дядя Эрик. Папа тоже обладал с некоторых пор крыльями, но, очевидно, ему нечего было сказать Маме, потому что он так же, как и она, переживал за меня и винил себя, а чувство вины вперемешку с любовью делают нас вдвойне безоружными.

Чёрные, блестящие на свету, крылья дядюшки, слегка подросшие за последние годы, но не потерявшие силы и грации, разогнали затхлый застоявшийся воздух, образовавшийся возле меня, не позволяя накопившимся слезам ручьями течь из моих опухших расстроенных глаз.

– Вот ты где? – дядя Эрик, моментально перевоплотившись, обнял Маму. – Лили, я напрочь сбил все свои крылья, пока тебя отыскал! Прошу, не делай так больше.

– Почему ты, а не Сэм? – монотонным металлическим голосом отвечала ему Мама, слегка прикрывая свои глаза трясущимися от расстройства руками, как будто дядя Эрик не знал, что она только что плакала.

– Он не в состоянии, – с сожалением произнёс Эрик, – ему поддержка нужна ещё больше, чем тебе, моя дорогая! – Мама немного улыбнулась, но грусть по-прежнему держала её в своих цепких руках, не отпуская ни на минуту.

– Вот скажи мне, Эрик, в чём я виновата? Где та ошибка, которую я допустила при воспитании моей Наоми? – оказывается, не только грусть держала Маму в своих когтистых лапках, но и сама матушка-злоба.

– Лили, дело тут не в тебе. – Дядя Эрик сел рядом и положил руку на её согнутое колено. Надо отдать Маме должное, что даже в таком состоянии она выглядела великолепно, как всегда одетая как с иголочки: чёрные леггинсы, модные сине-белые сникерсы и топ в той же гамме с надписью: «Ты и только ты – вершитель судьбы и Вселенной!». – Понимаешь, сколько бы часов солнце ни светило на яблоню, яблоко на ней всё равно покраснеет. Рано или поздно, но так будет, и от этого нам никуда уже не деться. Если, конечно, яблоко не сорвут, или оно не сгниёт раньше времени. Так уж устроена жизнь! Всё, что ты и все мы можем сделать для нашей Наоми, заключается в следующем: просто не дать раньше времени её яблоку испортиться или кому-то его испортить прежде, чем оно дозреет до семечек.

– Выходит, я плохо слежу за своими яблоками? – Мама ударила рукой по воде, отчего почти до самого дна образовалась воронка из воздуха. Я всегда восхищалась маминым даром управлять стихиями, жаль, что мне этого не дано.

– Ты всё делаешь правильно и достаточно, просто Наоми очень строптивая и сама должна избавиться от червоточинки, прежде чем стать наливным яблочком. – Дядя пожал плечами, словно от недостатка высказанных им аргументов.

– Ах, Эрик, я так хотела уберечь её от всех опасностей и неприятностей, возникающих на каждом шагу в пути нашего следования по витиеватым вехам истории, сквозь которую мы проносимся невидимой дымкой, что потеряла её из виду, не заметив момента, когда расстояние между нами стала предельно непонимающим. – Глаза Мамы опять налились багряными слезами с ноткой отчаяния, заставляя моментально в моих глазах твориться такому же. – Я была брошенкой и сама училась жизни на своих совершённых ошибках, иногда или, лучше сказать, часто они были непоправимыми, поэтому я многократно начинала жизнь среди людей с нового, чистого и беспамятного листа. У Наоми же есть родители и семья, которые оберегали, учили и наставляли её. Если бы не дурацкий характер, жизнь моей дочки складывалась бы куда проще. – Мама схватила дядю за плечи и начала трясти с неистовой силой, отчего его медная шевелюра приобрела растрёпанный вид. – Мы же ей ничего не запрещали, кроме запредельного и совсем недозволенного, так в чём же наша ошибка?

– Помнишь, когда ты нашла меня в той пещере после почти двухнедельного твоего отсутствия? – Мама наконец-то перестала трясти дядю, а её сосредоточенный вид давал мне понять, что она думает.

– Да, когда я вместе с Сэмом и Майклом задержалась в гостях у Архонтов. – Мама коснулась своей правой рукой напряжённой щеки дяди Эрика. – Ты тогда на себя был совсем не похож.

– Тогда я в первый раз в своей жизни подумал, что потерял тебя. Только перед чертой опасного и безмолвного скитания я понял, что моя гордыня и самодостаточность сошли на нет перед трагедией утраты любимых. Ты, Майкл и несколько позже и Сэм стали для меня всем, о чём я только бы мог мечтать в прежней жизни. Ты только пойми, Лилиан, если бы ты не вернулась за мной, то я бы так вечно и просидел у этого зеркала не в состоянии подняться с земли. Я бы ждал тебя там до скончания своих дней.

– Знаю, мой дорогой! – Чувство заботы пересилило внутреннюю мамину напряжённость, и она обняла дядю Эрика.

Я раньше и не понимала, отчего у них между собой у всех такая привязанность. Отчего они, как винтик и гаечка, иголка и ниточка, всегда следуют друг за другом. Навечно связанные между собой, они были друг для друга больше, чем простая семья, они дополняли друг друга, являясь единым живым организмом, все они, но только не я. Безумно обожая свою семью, я умело скрывала от них мучащих и грызущих меня «тараканов», а надо было просто открыться им, давая возможность помочь мне. Но я не могла или просто тогда не хотела. К чему мне их помощь, если я справлюсь сама? Моя переоценка и недооценка позиций меня и сгубила. Теперь-то, после таких испытаний, мне ясны и понятны слова дяди Эрика, теперь он говорит на одном со мной языке.

Немного абстрагировавшись от их разговора, я летала в сознании, цепляясь за лохмотья разорванной памяти. Хорошо хоть у меня хватило сил, чтобы вернуться к их грустной беседе.

– Именно тогда-то я и понял, что ты, Лилиан, и все вы, в сущности, для меня значите. – Дядя изысканно взял Маму за руку и поцеловал внутреннюю сторону её ладони. – Помнишь своё ощущение, когда ты нашла меня, привязанного к стулу в канализационной шахте, или, когда один из демонов Галла вырвал сердце Сэму после того, как ты пошла для них на уступки?

– Я не хотела жить. Смысл для этого был мною потерян. – Мама села опять на гладко вышлифованный когда-то давно здешними водами огромный валун, устремив свой взгляд в лиловый бархатистый закат. – Но к чему всё это сейчас?

– Мы поняли, что у нас есть, когда это почти потеряли. Вся ценность нашего совместного пребывания обнаружена нами только на последней ступени лестницы жизни, но всё-таки обнаружена, поэтому-то наша лестница и не закончилась, а нарастила всё новые ступени для будущего развития. Наоми – умная девочка, но её любовь к нам скорее заложена нами, чем ею самой. Понимаешь, она не дорожит нами настолько, чтобы бояться нас потерять, она не считается с нашими мнениями, желаниями и увлечениями, они видит лишь свою сторону бытия. – Дядя сел рядом с Мамой, спуская одну руку в воду. Глубоко вздохнув, он зачерпнул немного воды и умыл своё разгорячённое от правды лицо.

– А я хотела быть для неё всем: и Мамой, и подругой, и наставником, жаль, что она мне этого не позволила. – Мама положила голову ему на плечо, прикрывая глаза от слёзной усталости.

– Мама, – вырвалось из меня, словно раскат грома среди ясного неба, – ты для меня всё! Была, есть и будешь самым дорогим и бесценным. Я действительно за свою короткую жизнь совершила слишком много ошибок, но всё же в моём сердце теплится искра надежды. Моя вера в то, что когда-нибудь я всё же смогу произнести это лично, глядя в твои шоколадного цвета глаза, пока что не гаснет и, надеюсь, что не погаснет уже никогда. Я хочу, чтобы ты знала и услышала это, потому что я безмерно тебя обожаю и очень люблю! – Когда я договорила, одинокая скупая слеза вырвалась из моих глаз и ударилась о спокойную водную гладь.

– Наоми! – Мамины глаза уставились на меня, словно она увидела моё отражение в одиноко падающей солёной капле.

То ли от страха, то ли от неожиданности моя душа, подхваченная потоками попутного ветра, устремилась наверх, в махровое пространство прожитой мною двенадцатой двери, не давая мне ни единого шанса при попытке поговорить с моей любимой и теперь самой бесценной и дорогой Мамой.

Красная комната и отсутствие чувств – вот, что ждало меня наверху, одни только рефлексы и инстинкты. Ничего не вижу и абсолютно ничего больше не чувствую.

– Что ты творишь? Если бы ты не вернулась, то за тобой отправили бы демона Галла, а тот не всегда доставляет монстров живыми. – Лорд кричал на меня, мотыляя из стороны в сторону. – Наоми, то, во что ты себя превратила, есть отвратительная глупая тварь. Твоя Мать с меня, когда узнает, спустит все шкуры, но ты просто невыносима. С тобой же не договориться, ты срываешь всякую сделку. Видит создатель и твоя Мать, я старался, как мог, но мне не удалось тебя сохранить. – Где-то внутри себя я понимала его речь, и, как бы странно они ни звучала, в душе я с ним соглашалась.

Ещё минут пять или десять содрогания моего тела и тринадцатая последняя дверь была Лордом открыта. Он пихнул меня, приговаривая: «Постарайся, Наоми, до конца всё не испортить! Я тебя жду!».

Ужасный водоворот подхватил меня, вероятно, не зная, что же мне предоставить в качестве испытания напоследок, не желая делать заключительный штрих простым мазком кисти. Эта картина не должна вырисовываться на моём холсте запросто, я должна её выстрадать буквально каждой клеточкой своего организма. Ну что ж, надо так надо, не буду медлить, чем быстрее начну, тем быстрее закончу.

– Я не подведу тебя Лорд! – крикнула я, когда за спиной захлопнулась дверь, а впереди показался свет новой заключительной жизни.

Глава 17

Дверь тринадцатая – «И всей жизни не хватит»

Туша пожар, что сам разжёг,

Мне было явно невдомёк,

Что, заливая всё водой,

Топил я стержень жизни свой!

Наоми Томпсон-Саммерс

Быстро и без разбору заскочив в чьё-то чужое тело, моя душа моментально ощутила странную головную боль. Я попыталась заставить всё ещё инородное и чужое мне тело, в которое всего-то около пяти минут как вселилась, открыть хотя бы глаза, но после того, как это произошло, моему взору явилась масса жужжащих вертолётиков или мушек. Кажется, судя по странным симптомам, мы были пьяны, и, к сожалению, мне не удастся понять, кем же я стала до полного своего протрезвления, а тогда уже я буду не я, и душа Наоми соединится с душой этого человека. Очень продуманно и коварно со стороны моих испытателей было вселить меня в человека, который в себя-то придёт только на следующее утро. Чем вам не самый заковыристый хитросплетённый поворот в моей нелёгкой судьбе прохождения чужих человеческих жизней. Но я торжественно клянусь стараться ни во что не вмешиваться, чтобы явиться в красную комнату хотя бы с малой долей сознания, которая и так дремала во мне где-то в самых дальних отделах моего головного мозга, теряясь в глубинах рассудка.

Наступило утро. Как и ожидалось, от Наоми не осталось и следа, а существовал только седовласый, но не от возраста, а скорее от образа жизни мужчина, которому с трудом-то можно было присвоить полтинник, но в реалии ему было всего-то тридцать два. Запитый, неухоженный, с жёлтым потрескавшимся лицом и красными от суррогатного алкоголя глазами мужчина лежал на грязном испачканном временем и испражнениями диване и звал кого-то на помощь.

– Пить, я хочу пить, – охрипшим и осипшим голосом я стонал, в душе, определённо, зная, что кто-то должен ко мне подойти.

– Держи, папочка, – слегка шепелявя и картавя, произносит подошедший ко мне ребёнок лет четырёх, протягивая наполненный до краёв стакан воды.

Я выпиваю полную кружку воды, поданную мне маленькими дрожащими ручонками с плохо вымытыми погрызшими ногтями, а затем резко усаживаюсь на диван. Немного помедлив, но не для того, чтобы вспомнить, память для Наоми уже была восстановлена полностью, а для того, чтобы выпустить пары отвратительной алкогольной отрыжки, я хлопаю мальчонку по плечику. Оказывается, у меня двое детей: четырёхлетний Кевин, который и подал мне спасительную кружку воды, и двухлетняя Сара. Симпатичные мордашки, хотя им и не мешало бы немного ухода, но у меня и гражданской жены на это просто не было времени. Всё наше время тратится на очередные попойки: междоусобные или коллективные с соседями и друзьями по рюмке.

– Где мать? – взяв себя за голову, я потряс копной спутавшихся когда-то в прошлом медных, а сейчас бледно-серых сальных волос.

– Она ещё спит, – пожимая плечами, произносит ребёнок, – мы с Сарой хотим кушать, приготовь нам что-нибудь, папа.

– Вот, когда ваша мамаша придёт в себя, у неё и просите, – рявкаю я на него, отшвыривая в сторону от себя.

Немного погодя, я встаю и, перебирая не до конца протрезвевшими ногами, плетусь к входной двери. Трубы горят так, что мочи нет больше терпеть, поэтому я отправляюсь на поиски целебного эликсира для нестерпимого и нескончаемого похмелья. Кевин, не проронив ни слезинки, встал с давно немытого пола и подошёл к своей синеглазой сестрёнке, которая, шмыгая носиком, играла со сломанной пластмассовой машинкой, сидя на холодном полу в одной коротенькой рубашонке.

– Сара, пойдём, я одену тебе штанишки, – мальчик взял сестрёнку за ручку и потянул за собой в другую комнатку дома.

Старый покосившийся дом достался моей семье от бабушки, которая в отличие от всех нас никогда не пила. Всегда в уме и достатке она произвела на свет пьющую дочь, а потом и меня, драчливого запойного алкоголика, который сейчас вместо того, чтобы заниматься с детьми, пошёл в очередной раз заливать своё горло. Так что, когда кто-то говорит мне о наследственных генах, я громко смеюсь им в лицо, заявляя, что не молекулы, а мы сами куём свой жизненный путь, правда, я это делаю не очень удачно и не потому, что не могу измениться, я просто не хочу прилагать к этому даже минимум своих, кстати, ни на что не потраченных усилий. Когда я уходил из дома, жена валялась за печкой, которая дня два как была нами не топлена, поэтому в доме еле набиралось градусов десять в плюсе. Холодно, но терпеть можно. Нам, запойным пьянчужкам, самый раз, к сожалению, этого не скажешь о детях, которые были вынуждены мучиться не только от голода, но и от холода.

Я вернулся вечером подшофе с полной бутылкой мутной вонючей жидкости. Моя жена уже была на ногах: затопила чем-то старую печь и сварила в грязной плохо вымытой кастрюле какой-то помойный супчик, который дети хлебали с таким неимоверным аппетитом.

– Где ты шлялся? – с порога заявляет мне жёнушка, хватаясь обеими руками за бутылку.

– В отличие от тебя я занимался делами, – язвительно выпаливаю ей в ответ, откидывая от своей бутылки. Испугавшаяся падения матери Сара начинает громко рыдать, а Кевин выскакивает из-за стола и поднимает мать с пола, приговаривая: «Папа, прошу тебя, не бей больше маму!».

– Угомонитесь, чертята! – немного утихомирив свой пыл, я также сажусь за стол с ними и принимаюсь поглощать странный, слегка вязковатый, суп.

– Налей мне стаканчик, – произносит жена, едва поднявшись с пола.

– Ну, давай, выпьем для аппетитчику! – уже улыбаясь, соглашаюсь с ней я, потому что сам начинаю сильно нуждаться в очередной дозе спиртного.

Выпив почти половину бутылки, я командую всем ложиться спать с мнимой надеждой проснуться ночью и допить её в одно горло. Мои ноги как ватные, а голова давно уже ничего не соображает, но бутылку я забираю с собой, кладя её под подушку – на это-то ума много не требуется!

Ночью около двух часов малышка Сара закатывается диким воплем. Никак не реагируя, я лежу на своей половине дивана до тех пор, пока ко мне не подходит Кевин.

– Мама, папа, Сара такая горячая, – дрожащими ручками мальчик теребит меня за рукав замасленной грязной рубахи, потому что я лежу с краю, – она говорит, что у неё животик бо-бо.

– Вставай, твой ребёнок болеет, – тормошу свою названую супругу, но она только мычит мне в ответ. Не выдерживая её подобной реакции, встаю с дивана и хватаю её за волосы, волоча по холодному полу в детскую комнату.

– Она такая же твоя дочь, как и моя! – женщина орёт, пытаясь отбиться.

– Папа, прекрати! Маме же больно! – только после хлюпающих слов Кевина я всё-таки отпускаю жену. На моей потной руке остаются выдранные волосы, поэтому, стараясь убрать их, я потираю ладони о спортивные вытянутые штанишки.

– Что ты ревёшь? Не могла подождать до утра? – Я сажусь на кровать, щупая лоб ребёнка. Девочка действительно была обжигающе горячая. – Скорее всего, живот разболелся у Сары от твоего супа! – обращаюсь я к жене, – как раньше не умела готовить, так до сих пор и не научилась.

Я резко встаю и иду к своему дивану, чтобы вытащить бутылку мутной спиртной жидкости. Затем наливаю полстакана смрадного вонючего напитка и иду назад в детскую спальню.

– Открывай рот, – говорю я своему светловолосому ангелу, поднося стакан к детскому личику.

– Не переводи на неё, – промямливает жена, – ей это всё равно не поможет!

– Папа, я не хочу, – картавя, произносит Сара, но я непреклонен.

Схватив ребёнка, я прижимаю одной рукой её личико к детской кровати, а пальцами другой приоткрываю ей рот и начинаю вливать мутную жидкость. Ребёнок орёт, кашляет и немного захлёбывается. В это время ко мне подлетает Кевин и ударяет своим детским кулачком по лицу.

– Оставь её, – кричит Кевин, пытаясь ударить ещё раз. Я хватаю одной рукой его за шиворот и со всего маху швыряю в дальний угол комнаты. Пацан сильно ударяется о стену и падает. Допив остатки алкоголя в стакане, я ухожу спать, но краем глаза замечаю, как Кевин ползком добирается до Сары и, обняв её, ложится рядом с девочкой на кровать. В это время моя жена храпит уже во всю на диване.

– Проснись, свиная туша, невозможно уснуть под такие завывания твоего организма! – Толкаю её в бок, чем заставляю перевернуться и хотя бы на время утихомирить свой храп.

Проснулся я ближе к обеду. Ещё лёжа на диване, просовываю руку под свою подушку. Подумать только, в мою голову не пришла мысль о том, что нужно встать и посмотреть, как там себя чувствует дочка. Зато мысль о спрятанной бутылке меня посетила ещё раньше, чем я смог проснуться. Шаря рукой под подушкой, я резко открываю глаза и окончательно просыпаюсь, потому что заветной бутылки там уже не было. Подскочив, я вспомнил, что оставил её на столе. Её и там не было, впрочем, как и жены, которой с утра, словно след простыл. Немного пометавшись по дому, я всё-таки обнаружил свою драгоценную ёмкость за печкой, и она была совершенна пуста. Я не помню себя ещё таким злым. Бегая по дому взад-вперёд, я орал и матерился как сапожник, обливая грязью свою жену. Мне и в голову не пришло, что меня слушают дети, да мне, если честно, было тогда всё равно, ну, а лучше сказать, плевать на то, что чьи-то детские ушки сейчас улавливают скверные грязные слова, но ведь это были даже не чьи-то посторонние уши, а ушки своих собственных малолетних детей. Решив никуда не ходить, а дождаться свою благоверную дома, я лёг на диван и заснул. Сквозь сон я слышал, как Кевин гремел кастрюльками в поисках еды, а затем слышал писк вскипевшего чайника, но даже не пытался подняться, чтобы ему как-то помочь.

Моя жена явилась домой, когда сумерки накрыли наш захолустный городишко, погружая всё в унылые чёрно-белые краски. По звуку шаркающих ног я понял, что она изрядно пьяна. Я подумал, что дам её последний шанс, если она принесла и мне выпить, но она просто заваливается, полусидя, возле печки и спит. Когда уровень ярости и бурлящей во мне злобы просто зашкаливает, я вскакиваю с кровати и подбегаю, слегка подпрыгивая к ней.

– Ах ты, сволочь! – я ударяю её по лицу, не удосужившись даже слегка её разбудить. – Ты выпила весь мой самогон, а потом где-то шлялась! – Повторный удар был уже по другой стороне и без того её опухшего от пьянства лица. Женщина падает на пол, прикрывая лицо руками. Я пинаю её под живот и вижу, как маленький шкалик выкатывается из кармана. Надо же, она принесла и мне выпить, но мысль о том, что она хотела выпить это сама, без меня, автоматически заново подзадоривает меня, побуждая на новые с превышающей силой, чем прежние, размашистые удары. – Ах ты, скотина, ненавижу тебя, чтоб ты сдохла! – кричу я так, что слюни ошмётками вылетают из моего рта, забрызгивая пол.

Неожиданно ко мне подлетают малолетние дети. Кевин машет своими ручонками, пытаясь защитить мать, а Сара, ещё не оправившись от болезни, просто вцепилась в мой рукав и повисла. Даже сквозь рубаху я чувствовал, что у неё жар, но времени на заботу о ней у меня не было, я был порабощён собственной яростью и желанием. Схватив обоих за шиворот, я понёс их прямо в том, в чём они были одеты, на улицу, чтобы запереть их в холодной полуразвалившейся бане, пока я буду разбираться с женой. На улице было около двадцати мороза, а в бане, казалось, и того больше. Я кинул полураздетых детей на сгнивший пол в бане, а затем запер её со стороны улицы. Когда я зашёл в дом, моя жена доползла до дивана, но, не сумев залезть на него, спала, полусидя: голова на диване, а ноги на полу. Я схватил женщину за волосы, ещё раз размашисто хлестнул по лицу, а затем начал срывать с неё запачканное кровью тряпьё с целью овладеть её телом. Она, кстати, не особо мне сопротивлялась, сама в глубине души желая этого. После недолгой полупьяной оргии я подхватил выкатившийся шкалик и залпом выпил так необходимую моему организму жидкость. Затем лёг на диван и уснул крепким спокойным сном. Сейчас было около десяти часов вечера. И мороз, судя по непроглядным узорам на наших неутеплённых окнах, крепчал на улице с каждой новой минутой.

Проснулся я только около пяти часов утра от невыносимой жажды. На улице ещё было темно, но рассвет скрывался не за горами и просто ждал нужной минуты для наступления, когда он сможет ворваться в город, чтобы спасти всех от скучной, скрытой в бедноте и неграмотности, злой и безнравственной жизни.

– Я хочу пить, – крикнул я громко, явно ожидая, что Кевин сейчас подскочит ко мне со стаканом холодной водицы, но его не было.

Даже тогда я не понял причины его отсутствия, потому что позвал его ещё громче, а затем, когда терпение кончилось, я ворвался в их комнатку, и, не обнаружив детей, только тогда вспомнил, что я сам их запер в холодной нетопленой бане. Первый раз трезвость ко мне явилась раньше, чем планировал мой организм. Я задрожал. Мольба о том, чтобы с детьми всё было в порядке, всё же родилась в моей гнилой пропитой душонке. Я выскочил босиком на улицу с огромной надеждой в сердце, но, когда я открыл запертую мной снаружи дверь бани, улыбка и всякая надежда сошли на нет. Я упал на колени, не отрывая своих бесстыжих глаз от моих маленьких пташек.

Посиневшие и немного покрытые инеем, они сидели в дальнем углу, обнявши друг друга. Кевин как старший брат и единственный, кто действительно заботился о бедной малышке, посадил её себе на колени, а сам сидел своей худенькой попой на ледяном полу. Её головка лежала на плече Кевина так, что грива светлых переливающихся на первых лучах ворвавшегося рассвета едва касалась пола и немного шевелилась от проходящих через раскрытую дверь утренних порывов холодного ветра. Ручки Сары крепко-крепко обнимали Кевина за шею, вцепившись в замочек со стороны его спинки. Кевин обнимал Сару за талию, максимально прижимая к себе. Его рот был приоткрыт, видимо, он до последнего своего вздоха пел ей какие-то песни. Кевина этим песням никто не учил, просто когда-то давно у нас был телевизор, и сын слышал их в утренней передаче, а потом мы продали телеящик, потому что нам не стало хватать денег на выпивку.

Я прикрыл рот руками, боясь выпустить крик из себя. Ужас сковал моё тело, я боялся приблизиться к детям, словно думая, что, если я останусь на месте, они будут живыми, как прежде, когда я впихнул их сюда. Затем в мою душу закрался страх. Страх за себя любимого прогрессивно увеличивался во мне, отодвигая на второй план ужасное событие, виновником которого был именно я. Что же будет со мной, когда все узнают об этом. Меня посадят в тюрьму? Я не хочу, чтобы меня лишали свободы. Если я убегу, меня не найдут. Возможно, если меня здесь не будет, все подумают, что это жена их заперла в бане, и тогда накажут только её. Её, а не меня. Надо бежать, бежать скорее, пока на улице ещё не до конца рассвело. Я встал на ноги. Ужас и страх были такими, что я даже не стал заходить в дом, чтобы хотя бы обуться. Я побежал по нашему огороду, чтобы перескочить через забор с тыльной стороны дома, там, где меня никто не заметит. С одного маху я заскочил на забор, но не смог удержаться своими уже слегка обмороженными руками, поэтому сорвался и полетел вниз головой с бетонного доставшегося нам ещё со времён житья моей матери забора, который она выписала со своего места работы. Мы никогда не заходили за этот забор: ни для того, чтобы убраться там, ни для того, чтобы просто проверить, что там за забором творится. Когда я упал прямо в рыхлый неутоптанный снег, то подняться уже не смог. Парочка заржавевших и покрытых плёночкой крови прутьев арматуры вышли со стороны моей спины, обнажая причину потери моей неспособности двигаться. Оказывается, снег прикрывал не только нескошенную траву за забором, но и, вероятно, куски от прежнего, некогда демонтированного, забора.

Возможно, я шокирую всех, если скажу, что меня обнаружила не жена, а соседские дети, случайно забредшие сюда для того, чтобы покататься на санках с горы. Моих детей обнаружили после меня, когда приехала полиция. Моя жена эти два дня веселилась в своё удовольствие, думая, что я ушёл из дома и забрал с собою детей. Вот ведь пьяная дура, это ведь дом моей матери, я, скорее бы её выгнал, чем ушёл сам, да ещё и с детьми.

Всё это я знал, потому что Наоми, высвободившаяся из моего тела, держала за шкирку мою душонку, не давая возможности покинуть этот ненавистный мне мир. Она хотела, чтобы я видел все ужасы, которые сам же и натворил. Поэтому я видел, как пытаются разделить моих замёрзших и слипшихся детей, видел истерику гражданской жены, когда её запихивали в полицейскую машину, видел слёзы медиков и полицейских, которые погрузили в машину так и не пожелавших разъединиться детей. В общем, когда бездна разверзлась, мне было уже не так страшно, потому что своё наказание я уже получил. А Наоми, взяв юные души Кевина и Сары за ручки, полетела наверх, скрываясь в лучах яркого дневного солнца, оставляя меня на пороге кроваво-чёрного плена, не дав даже проститься с ними, а самое главное, не дав вымолить у них даже крупинки прощения. И я в этом её не виню!

Глава 18

Осколки реальности

Чего бы ты ни избегала,

Но не удастся превозмочь

Судьбу, которая скрывала

Всю правду истины как ночь.

Лилиан Саммерс

Всё, я наконец-то свободна! Кончилось моё мытарство по чужим судьбам. Теперь только я и моя новая жизнь! А какая она будет? Что за жизнь у бездушного монстра, в которого я превратилась? Вернее, я им и была, только внутри. Сейчас всё поменялось: моя внутренняя составляющая очистилась полностью, обретя себя и понимание того, что я лишь крупица бытия такая же, как и все люди, что мой дар не был для меня чем-то меня возносящим над толпами зевак и вечных борцов, лишь деталью меня выделяющей, но у каждого из нас есть такие детали, даже у людей, и эти тринадцать испытаний помогли мне понять и увидеть это своими глазами, а лучше сказать, прочувствовать всё на собственном теле.

Я после того, как отправила детишек туда, где они наконец-то будут спокойны и счастливы, сломя голову, летела в красную комнату навстречу трудностям и решению Лорда. Зная, что он просто пешка в хитрой шахматной партии судеб творящих, мне всё равно важно было его мнение и отношение ко мне и моей сложившейся в таком направлении жизни. Без сомнения, виновата во всём я и только я: ни Мама и семья, которые старались направить меня, ни Лорд, пытающийся объяснить и помочь, ни даже мой Дедушка, для которого Мамина жизнь есть самое ценное и неприкосновенное. Сейчас я Его понимаю, потому что знаю, что значу и я для Мамы, но знаю только теперь. Глупая, глупая Наоми, как же мне себя жаль, но, к сожалению, этого мало и поздно, ничего уже сделать нельзя, да я, наверное, и не буду, просто приму всё, что мне уготовано с гордо поднятой головой, потому что, как ни крути, я заслужила всё это.

Влетев в пространство красной комнаты, я почувствовала, как дверь за моей спиной с треском захлопнулась. Лорд стоял рядом с моим дрожащим чудовищным телом, и я, нисколько не мешкая, вселилась в него.

– Я рад тебя видеть, Наоми, – ледяными руками Лорд обнял меня, его глаза были наполнены нескончаемыми потоками слёз, – скоро всё кончится, и тебе станет легче! Я помогу тебе сделать свой собственный выбор, дав возможность рассудительно мыслить, пока я рядом с тобой. Знаю, что тебе ничего не видно из-за специфики твоего образа, но я тебе помогу – буду твоим покорнейшим гидом в этом последнем твоём путешествии.

– Пока я всё ещё я, можно мне тебя, Лорд, поблагодарить, от всего сердца. Знаешь, я действительно тебе благодарна за то, что ты открыл мне глаза, за то, что разрушил завесу моего непонимания и нехотения замечать важное, а самое главное, что дал возможность видеть в окружающих их сильные и слабые стороны, а не считать всех ничтожной обезличенной массой. – Я обняла Лорда, положив голову ему на плечо так, чтобы случайно не задеть торчащим из-под редких волос острым шипом.

– Всё хорошо, Наоми! Всё хорошо. – Лорд слегка похлопал меня по спине, боясь, наверное, что ужасный отросток вырвется на свободу.

– Кто я теперь? – набравшись смелости и сил, я отпрянула от Лорда и задала единственный интересующий пока меня вопрос.

– Ты теперь стала одной из демонов Галла, способная по команде убивать и возвращать в Преисподнюю всех сбежавших и скрывающихся от правосудия душ. – Лорд замолчал, но я слышала, как он судорожно сглотнул накопившуюся во рту слюну, а потом резко добавил, – теперь-то ты будешь безоговорочно делать то, что скажет тебе Лилиан, ибо она – богиня твоей заново выстраданной личности!

– Мама командует Галла? – чуть не захлебнувшись собственной слизью и кровью, я выпалила эту страшную фразу.

– С недавних пор, да! – резким точным ответом Лорд буквально сбил меня с ног, на которых и так-то было стоять весьма затруднительно. – Она тебе не рассказывала?

– Никогда! Мама никогда мне даже не намекала об этом! Она говорила мне об «охоте», но то, что она командует демонами Галла, от меня почему-то решила утаить.

– Наоми, она всегда хотела, чтобы ты прислушивалась к ней, а не повиновалась, поэтому она тебе и не говорила. – Лорд уверенно поднял меня с пола, но я слышала, как нервно бьётся его сердце.

– Хорошо, давай перейдём с тобой к завершающему этапу нашего и без того такого затяжного знакомства. – Я не хотела больше никого мучить, поэтому торопила Лорда и время.

– Похвально, тем более потому, что я не могу долго тут оставаться, меня ждут новые герои моих испытаний!

– Скажи мне только одно: всегда после твоих испытаний итогом является новый демон Галла? – мне захотелось узнать правду, какой бы она ни была.

– Если герой моей сумрачной сказки сам является демоном, – Лорд немного замешкался, – то в случае провала им испытаний, исход однозначно такой! – Он немного наклонил голову книзу, а затем, протестно качнув, добавил, – Но сама знаешь, что количество демоном Галла до сих пор оставалось абсолютно неизменным, догадываешься почему?

– Они все выдерживали испытания? – не подумав, выпалила я.

– Нет, – Лорд засмеялся, – никто и никогда меня не отправлял испытывать демона. Это мой первый раз! – Лорд вздохнул, – Поздравляю тебя, Наоми, и себя с таким вот дебютом! – Ирония была тут естественна неуместна, я была в таком шоке, какой не испытывала никогда в жизни. Ощущать себя в роли подопытного кролика было крайне неприятно, но больше обидно, что именно я удостоилась такой вот, не могу сказать, что желанной, но всё-таки главной и судьбоносной роли.

– Ну, Лорд, объясняй мне, что нужно делать дальше, – я взяла его за руку и просто крепко сжала, – не хочу больше здесь находиться.

– Хорошо, – тихий спокойный Лорд вырвал свою руку из моих крепких объятий и громко хлопнул в ладоши.

Я отчётливо слышала треск древесины, будто тысячи лесорубов моментально принялись рубить лес своими острозаточенными топорами, и сразу стало светло. Этот яркий, почти что неземной, свет был виден мною даже с учётом моего строения глаз с глубоко сидящими внутри черепа глазами. Я ощущала чистый прохладный воздух, вдыхая его полной грудью, словно напоследок хотела им надышаться. Но, к сожалению, это продлилось недолго, и опять темнота, затхлость и тревога стали обитать по соседству со мной, приводя все чувства и эмоции к осознанию того, где я всё же сейчас нахожусь.

– Наоми, тринадцать дверей остались позади нас как прошлое. – Лорд сделал паузу, а потом быстро добавил, – то, где мы сейчас, это настоящее, а поскольку этого места, в сущности, нет, то это означает только одно, что для нас с тобой в таком статусе его не существует и вовсе. – Вторая пауза, сделанная им, была вроде площадки или подготовки к новому словесному лестничному маршу в его многоэтажном смысловом здании. – Перед нами находятся три двери – это наше с тобой будущее, вернее, твоё, хотя я могу присоединиться к тебе тоже.

– Эти двери другие, почему? – запах от новой ранее не ощущаемой мною древесины бил прямо мне в нос, будоража сознание.

– Они, правда, другие. – Усмешка Лорда доносилась до меня так, словно я видела её своими глазами. – Во-первых, они из сосны, а не из дуба, во-вторых, их значение не в том, чтобы испытать и доказать тебе что-то, они приведут тебя туда, где ты и должна быть, ну, а в-третьих, только в одном из них ты можешь быть счастлива. Это тебе и предстоит угадать.

– Мне нужно выбрать одну из дверей? – непонимающе спросила я, потому что явно не так себе представляла расплату.

– Нет, не дверь, а место, которое она в себе таит. – Лорд был, как всегда, немногословен.

– И какие они – места, скрывающиеся за тыльной стороной двери? – словно по капли я вытягивала из него информацию, которую он так старательно медленно мне выдавал.

– Первая дверь скрывает за собой место, где душа и тело погружаются в негу, где мысли и желания тщетны, а порывы ничтожны, где гармония будет соседствовать с безмятежностью, впадая в уныние.

– Моя Мама бы сказала, что это похоже на рай, – нечаянно вырвавшееся изречение заставило Лорда замолчать, но несколько секунд спустя из него вырвался хохот, и напряжённость между нами опять канула в пропасть.

– Возможно, это так, только это то место, где ничего ты не будешь хотеть, но это не значит, что у тебя там будет всё, что действительно нужно.

– Что таит вторая сосновая дверь? – быстро перевела тему с этой странной двери, где нет желаний, а всё, что есть, воспринимается как некая данность.

– Вторая приведёт в Ад. Это наше с тобой пристанище, но там тяжело. Там наши желания вознесутся к Олимпу, но возможностей не будет совсем. В этом месте пороки управляют всем нашим естеством, подчиняя себе каждую клеточку нашего организма. И там нам придётся с тобой исполнять волю другого, просто полагаясь на свои животные позывы и инстинкты.

– Ясно, расскажи мне о третьей двери, возможно, там то, что я и ищу! – Я кивнула головой в надежде, что мои слова окажутся верными, и за третьей дверью скрывается моя комната, в которой я когда-то встретилась с Лордом.

– Я надеюсь, что это не так, потому что за третьей дверью скрыто небытие – место, где материя убивает всё в неё погружаемое. Там ты исчезнешь навсегда для всех, словно тебя, Наоми, никогда и не существовало. – Я вздохнула с грустью, понимая, что дороги домой для меня больше нет. Жаль, что я никогда не смогу увидеть свою Маму, а ведь мне так много ей хочется рассказать и сказать, но, увы, время упущено.

– Хорошо, я сделала выбор, – подавшись вперёд, я остановилась, – первая дверь заманчива, но не для меня. Я не хочу довольствоваться обычным, а может, просто не заслуживаю этого. Вторая – меньшее, чего бы я себе желала, ведь стать таким монстром значит для меня, что я проиграла, позволяя одержать вверх моему внутреннему искажённому я. Третья это моё облегчение. Исчезнуть раз и навсегда после того, что я сделала в жизни, и после того, как прошла испытания, было бы для меня самым лучшим итогом: ни мучений, ни монстров, ни желаний – одна благодать, но этого не хотела бы моя Мать. Я думаю, что моя семья заслуживает знать, что я у них когда-то была, что их союз не напрасен, хотя я совсем и не гордость родителей. – Я немного помедлила, а потом резко вымолвила, – я пойду во вторую!

– Ох, Наоми, я найду тебя там, только ты вряд ли меня сможешь узнать. – Лорд взял меня за руки и подтянул ближе к себе. – Мне так жаль! Прости меня за то, что не получилось помочь тебе пройти испытания, но в большей мере, прости за то, что провалилась моя попытка спасения, которая ещё больше тебя изуродовала.

Его слова были для меня неожиданностью, они как гром среди ясного неба открыли мне его добрую сущность, которая не умерла тогда, а просто скрывалась за омертвевшей спустя годы плотью. Он изначально пытался меня спасти, просто скрывал это. Но когда я хотела спросить его почему, из глаз моего мучителя и напарника прямо на залитый когда-то моей кровью пол упала огромная голубая слезинка. Резкий порыв воздуха и знакомый мне с детства аромат волнами разошёлся по красной комнате. Лорд дрогнул и замер, мне не оставалось ничего, кроме как догадаться о том, что сейчас мы уже не одни в этой багровой страдающей комнате.

– Мама, – крикнула я, – это ты!

– Да. Наоми, это я! – Мамин дрожащий полный слёз и горечи голос выдавал мне её настрой. – Как же так? Я убью тебя, – воинственно произнесла Мама, явно адресуя это не мне.

– Мама, он тут не при чём, я сама виновата. – Я пыталась двигаться в её направлении, идя просто на голос и запах, но, слишком расстроенная, я едва могла стоять на своих искривлённых ногах, а не то, что продвигаться вперёд. При очередной попытке переступить ногами я падаю, но меня подхватывает Мама, не давая расстелиться на грязном полу. – Мама, я так перед тобой виновата. Ты прости меня за всё: за гордыню, за глупость, за ненависть к людям, к семье и к тебе. Я растоптала веками тобой создаваемое. Мне жаль. Прости, что не оправдала надежды, на меня возлагаемые. – Слова, градом вырывавшиеся из моих уст, уступили место слезам, которые ручьём вытекали из моих глаз.

Мама обняла меня, плотно прижимая к себе. Она не боялась ни льющейся крови из моих ран, ни гнилостной серо-зелёной слизи, её абсолютно не раздражали ни чешуйки и торчащие из моего тела шипы, она гладила меня по спине, не опасаясь того, что я могу навредить ей вырвавшимся из моего тела огромным отростком. Навредить ей, конечно, я не могла, ведь среднестатистический демон Галла вряд ли может навредить своей Богини, но в том, что Мама обнимала меня так, словно со мной ничего и не случилось, словно перед ней стояла всё та же девчонка Наоми, только что вернувшаяся со школьного бала, для меня было более чем очевидно.

Когда мои страдания немного утихли, Мама начала говорить странные вещи. Если первая часть её речи была мне понятна, то вторая абсолютно не укладывалась в моей голове. По меньшей мере, в этих словах было то, что я вряд ли заслуживала.

– Для начала – спасибо тебе, Лорд, за твою весточку. – Мама кивнула по-прежнему далёко стоящему от нас Лорду в знак благодарности. – Благодаря слезинке Наоми на том озере я поняла, что что-то не так, а благодаря вырвавшемуся в тот момент из пучины воды куску окровавленного зеркала я смогла увидеть, что же в действительности случилось с моей дочерью, а главное, смогла её отыскать в лабиринтах Межмирья.

– Лилиан, я не могу просто так отпустить твою дочь! – Лорд мямлил как ребёнок, признавая мощь и авторитет моей Мамы. – По итогам испытаний у Наоми на выбор есть три двери, в одну из которых она должна непременно войти, и, если мне память не изменяет, то она уже выбрала себе дверь под номером два.

– Ты немного лукавишь, Лорд! – Мама удостоверилась в том, что я твёрдо стою на ногах, и только потом шагнула в сторону Лорда.

– Мама, не трогай его, он тут не при чём, – почти со слезами вторила я ей вслед.

– Успокойся, Наоми, Лорд слишком ценен для нашего мира, у меня к нему разговор. – По её голосу понятно было, что разговор будет серьёзным, и это было естественно, ведь дело касалось не кого-то другого, а её единственной дочери. – Одна из дверей действительно должна принять душу, но это не обязательно должна быть душа моей дочери. – Мама замолчала. Я слышала, как она шептала что-то на ухо Лорду, а тот только положительно угукал в ответ. Когда шёпот затих, Мама промолвила, – сделаешь для меня это?

– Но Лилиан? – по восклику Лорда можно было догадаться об абсурдности Маминого решения, но вот насколько оно абсурдно, мне было абсолютно неведомо.

– Всего две вещи, Лорд! Я так решила! – Мама крикнула, оставляя за собой любые восклицания Лорда, просто не давая ему и малейшего выбора.

– Хорошо, – сдавшимся без борьбы голосом вымолвил Лорд.

– Что вы задумали? – последнее, что произнесла я, находясь в своём уме и сознании, и мир для меня растворился, погружаясь в странную неизвестность.

Уже через пару минут на пороге неизвестного дома стоял молодой рыжеволосый мужчина, одетый во всё чёрное. Сумерки накрыли спальный район неизвестного городка. Белый полупрозрачный туман стелился по улочкам, обволакивая каждый дюйм открытого пространства, погружая строения и деревья в неизвестную манящую дымку. Небольшой аккуратненький дом с белыми стенами, покрытыми плетистыми сочно цветущими розами, абсолютно не имел никаких особенностей, кроме как неестественного духа пылающей свободы и справедливости. Странный, местами почему-то знакомый запах, впивался в нос, будоража сознание. Все окна были зашторены, кроме одного, которое располагалось прямо над входной дверью. Его отличительной чертой была обильно цветущая белая роза с большой раскидистой кроной, напоминающей ивовый ствол. Мужчина медленно позвонил в дверь, а затем, оставив небольшую корзину на пороге загадочного дома, удалился, растворяясь в тумане.

Послышался топот ног, и спустя тринадцать секунд дверь открылась. На пороге стоял парень лет двадцати пяти в махровом домашнем халате. Он не сразу обнаружил подброшенную им в дом корзинку, поэтому долго всматривался в туман, а когда его взгляд опустился к ногам, то он, слегка ошеломлённый от увиденного, машинально закричал: «Стейси!».

Моментально в дверях появилась особа с кудрявыми медными волосами и глазами зеленей малахита. Она упала на колени перед корзинкой, слегка прикрывая от удивления раскрытый рот своей дрожащей рукой. В небольшой плетёной корзине лежала девочка месяцев четырёх от роду. Её рыжеватенький чубчик выбивался из чепчика, слегка прикрывая изумрудного цвета глаза. Большой медальон в виде плетёного шара с вкраплениями разноцветных камней и сидящей внутри женщиной, держащей на коленях младенца, красовался на тоненькой шее ребёнка. Рядом с корзиной сидела огромная кукла высотой более метра с шелковистыми русыми волосами, голубыми, как ясное небо глазами. Она была одета в бальное платье, а на голове красовалась блестящая диадема. Бирка на её пластмассовой ручке говорила об имени куклы, которое звучало как Лея. Девушка наконец-то протянула руки к ребёнку, чтобы взять её из корзины.

– Дорогой, это подарок судьбы. У нас пока нет с тобою детей, давай оставим малышку себе, – Стейси прижимала спящего младенца к себе с довольной улыбкой на лице.

– Хорошо, милая! – Парень приобнял свою молодую жену в знак одобрения, – как мы назовём нашу дочку?

– Нам не нужно её называть, имя ей уже дали, – Стейси стянула мягкое розовое расшитое золотою тесьмой одеяльце, демонстрируя мужу крупно вышитую ажурными буквами надпись «Наоми».

Эпилог

Обидно, когда твоя исходная точка пути совпадает с конечной, свидетельствуя о тщетности и бесполезности твоей жизни. Но, если взглянуть на всё это с другой стороны, то можно подумать, что жизнь-то ещё и не начиналась!

Лилиан Саммерс

Преисподняя. Это же время

Меня зовут Лилиан, просто Лилиан! И я дома! Чёрно-красные оттенки действительности успокаивающим покрывалом окутывают меня, приводя все мысли в порядок. Багровые реки крови и стоны не покаявшихся грешников ласкают уши и взор. Приятный запах страха и серы, а также близость с Отцом делают меня ещё сильнее, чем прежде. Наконец-то в мою душу пришёл долгожданный покой, и я нахожусь на своём месте, где и должна быть. Я прогуливаюсь по кровавой долине, осматривая свои владения и вновь прибывших в наш мир демонов и людей. Столько знакомых лиц я никогда ещё не встречала. На одних я смотрю с сожалением, на других – с отвращением, но одно лицо мне особенно приятно видеть в толпе. Это только что вернувшийся после моего поручения Лорд, безукоризненно исполнивший мою волю. Теперь он и я будем жить здесь, теперь здесь наше пристанище и родной дом. Моя душа спокойна и радостна. Жизни Наоми теперь ничто не угрожает, теперь моё сердце за неё не болит и не потому, что я уверена в ней, а потому, что у меня просто больше нет сердца: ни первого, ни второго. Лорд, после того как пристроил Наоми в семью, спрятал мною вырванные сердца на территории фамильного особняка, который теперь скрывается под пологом ночи за чащей густой непролазной растительности. Охраняют покой моего дома и спрятанных там Лордом сердец окаменевшие стражи: пёс, застывший в проёме входной двери, огромный ворон на иве возле часовни и Гаргулья в образе человека, сидящего на подоконнике бывшей спальни Наоми. Только тот сможет отыскать это логово, кто душою связан со мною, кем действительно движут добрые помыслы. Надеюсь, что когда-нибудь этот человек вырастет и сможет меня отыскать, чтобы вернуть снова к жизни. Надеюсь, две души, соединившись воедино, смогут отпереть кованые врата Преисподнии, потому что сама я оттуда не выйду и не потому, что не могу, а потому, что просто не вижу сейчас в этом смысла. Пусть время идёт, жизнь движется своей чередой, а зерно, оставленное мной на земле, прорастает, превращаясь в райский цветок, а не в волчью ягоду, как случилось некогда прежде, и, возможно, тогда я смогу вновь обрести добровольно утерянное человеческое начало! А пока я только могу прокручивать в своей голове раз за разом суть своей жизни, чтобы не потерять окончательно человеческий её смысл:

Я многое пыталась изменить,

Я многое пыталась переделать,

Но жизнь сама заставила винить,

Сказав тихонько, что же нужно делать!

И мне бы сетовать на жизнь,

Но в бедах виноваты сами,

Мы где-то сильно напряглись,

А где-то стали тюфяками.

Но, благо, мы наделены

Возможностью всё переправить,

Но надо помнить, что «чины»

С трудом позволят вновь нам править!

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Content

Нана Блик
Наоми

Пролог

Глава 1 Желание

Глава 2 Дверь первая – «Секунда»

Глава 3 Дверь вторая – «Точный удар»

Глава 4 Дверь третья – «Закон подлости»

Глава 5 Дверь четвёртая – «Последний трамвайчик»

Глава 6 Тёмные закоулки

Глава 7 Дверь пятая – «По ту сторону от мечты»

Глава 8 Дверь шестая – «Одинокий воин»

Глава 9 Дверь седьмая – «Медсестра Надежда»

Глава 10 Дверь восьмая – «Ангел без нимба»

Глава 11 Островки памяти

Глава 12 Дверь девятая – «Призрачное счастье»

Глава 13 Дверь десятая – «Кусочки целого»

Глава 14 Дверь одиннадцатая – «Чужая душа»

Глава 15 Дверь двенадцатая – «Пустая забава»

Глава 16 Тайные мысли

Глава 17 Дверь тринадцатая – «И всей жизни не хватит»

Глава 18 Осколки реальности

Эпилог