Николь Мэри Келби

Розовый костюм

Nicole Mary Kelby

The Pink Suit

Copyright © 2014 by Nicole Mary Kelby

© Тогоева И., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Ноябрь 1963

Какая странная сила заключена в одежде.

Исаак Башевис Зингер

Он вел себя как-то необычно: склонился к ней, словно желая что-то шепнуть на ушко, как это часто делают влюбленные, и даже немного привалился к ней боком. Она повернула голову и совершенно инстинктивно прижалась к нему, словно ожидая поцелуя; она чувствовала, что все у нее в порядке и хорошенькая шляпка по-прежнему сидит идеально.

И вдруг лицо странным образом обмякло.

Она даже не сразу поняла, в чем дело.

А потом что-то – серое, темное – рухнуло на багажник лимузина сзади. И она, оттолкнув мужа, попыталась это схватить. Вцепилась и не выпускала. Серое нечто больше всего походило на сломанное птичье крыло.

Документальная съемка запечатлела эту сцену: полицейский, прыгнув сверху на «Линкольн-1961», рывком бросает ее на сиденье, прямо на тело мужа, и прикрывает их обоих своим телом.

В кадре не видны ни тридцать шесть красных роз на длинных стеблях, рассыпавшихся по полу, ни лицо этого полицейского.

Их сердца бились в унисон – одно над другим. Затем наступила тишина.

Это было вовсе не крыло птицы.

– О нет… – только и сумела вымолвить она.

В хаосе этих мгновений внимание полицейского отчего-то полностью сосредоточилось на ее костюме. Он понимал, что буквально сокрушил женщину, навалившись на нее всем телом и вдавив ее лицо в лицо раненого мужа. Но ничего не поделаешь, так уж вышло. Хотя ему было страшно даже об этом подумать. И он постарался думать только о розовом костюме, который был сейчас под ним.

Она была странно спокойна. Он ожидал пронзительного вопля, но она даже не вскрикнула.

«Красивый костюм», – напишет он впоследствии в мемуарах.

Большинство тех, кто помнит тот день в Далласе[1], сразу вспоминают черно-белые кадры не самого лучшего качества. Однако непосредственным свидетелям трагедии навсегда запомнился розовый костюм.

В то утро весь зал ждал только ее прибытия. Президент в шутку заметил, что она, как всегда, опаздывает, однако она совсем не опаздывала. Ведущий собрание прекрасно понимал: появление супруги Президента должно произвести поистине незабываемое впечатление. Оркестр наигрывал «The Eyes of Texas Are Upon You»[2].

Когда она, наконец, вошла в зал, все головы разом повернулись в ее сторону; все глаза следили за тем, как она поднимается на сцену. Ее встретили оглушительными аплодисментами. Даже Президент встал и сказал, смеясь:

– А во что одеты мы с Линдоном[3], никому не интересно.

Этот розовый костюм был его любимым. Она часто его надевала. «Ты выглядишь в нем потрясающе», – говорил он. И заранее попросил надеть в тот день именно розовый костюм.

И она «выглядела просто прелестно», как впоследствии заявил репортерам пресс-секретарь Президента. Даже Линдон при виде нее улыбнулся.

Когда на подземной автостоянке госпиталя стало ясно, что все кончено, Lady Bird[4], уходя, оглянулась через плечо, чтобы в последний раз увидеть Президента. Его лимузин стоял в сторонке, как брошенный пес. Дверцы были распахнуты настежь. Вокруг царил невероятный хаос, и ей бросилось в глаза «нечто бесформенное, розовое, цвета опавших яблоневых лепестков, лежавшее на заднем сиденье». Полицейские никак не могли внести Президента внутрь: они толпились вокруг темно-синего «Линкольна», умоляя супругу Президента выйти, но она по-прежнему без движения лежала на теле мужа.

Ни врачей, ни медсестер рядом не было. Да они, собственно, и не требовались.

Все началось девяносто минут спустя на борту номер один ВВС США. ЛБД[5] стоял, опустив руку на Библию. Вдова стояла с ним рядом, по-прежнему одетая в розовый костюм. Фотограф так ее поставил, что разглядеть можно было лишь крошечное пятнышко крови на рукаве. Lady Bird пыталась заставить ее переодеться; горничная приготовила какое-то белое платье.

– Вы очень добры, – машинально сказала она, но не стала переодеваться и согласилась лишь умыться, о чем впоследствии пожалела. – Но пусть они видят, что натворили.

Сделали только черно-белые фотографии; на них мало что можно было рассмотреть.

В пять утра 23 ноября, через двадцать часов после того, как она надела розовый костюм, чтобы встретиться с мужем в парадном зале – и уже после того, как тело Президента доставили для вскрытия в Военно-морской госпиталь Бетесды, – она в последний раз вернулась в свои апартаменты. Двадцать часов. Тысяча девятьсот километров. Расстояние от жены до вдовы.

Там она, наконец, сняла с себя этот костюм.

Пока она находилась в ванной, костюм унесли. Одни говорят, что горничная сунула его в пакет из плотной коричневой бумаги и спрятала в кабинете. Другие утверждают, что костюм сразу отдали сотрудникам секретной службы. Но тогда на розовый костюм никто толком внимания не обратил.

Сквозь хаос того дня словно просачивались обрывки сведений: перепечатанная на машинке копия маршрута Президента, покрытое пятнами меню завтрака, разрозненные листки списка приглашенных на собрание в Далласе, фотографии вереницы автомобилей перед зданием отеля «Техас». Но розовый костюм куда-то исчез.

В Национальном архиве, в Вашингтоне, округ Колумбия, хранятся Конституция, Билль о правах и все, что осталось в Далласе от того дня. Специальное поддерживающее спину кресло для машины – у Президента в последнее время сильно болела спина, и без этого кресла он просто не мог сесть в машину. Его галстук, пробитый пулей; его рубашка, буквально срезанная с тела членами медицинской команды. И где-то в Канзасе, в тайном месте, неизвестном до сих пор, сотрудники Национального архива спрятали все записи отделения травматологии техасского «Паркленд Хоспитал», где в час дня центрального времени было объявлено, что Президент мертв.

А еще в Национальном архиве хранится тот самый розовый костюм.

Его так и не отдали в чистку. Никто из сотрудников архива, похоже, не в состоянии внятно объяснить, как костюм туда попал. В настоящее время он хранится в особой ячейке с климат-контролем в секции 6W3, но никто так и не может вспомнить, каким образом он там оказался. Возможно, его прислали по почте, хотя на упаковке не было никаких почтовых штемпелей. Костюм был просто завернут в плотную коричневую бумагу. Обратный адрес тоже отсутствовал. Адрес получателя был снабжен однозначным цифровым кодом, впрочем, пятизначный почтовый код был принят в США только 1 июля 1963 года. В коричневом пакете оказались аккуратно свернутый розовый костюм, блузка, дамская сумочка, туфли и даже чулки, а также записка без подписи на почтовой бумаге, принадлежавшей ее матери. Записка состояла всего из нескольких слов: «Она была в нем 22 ноября 1963 г.».

Как у ее матери оказался этот костюм – вопрос, до сих пор являющийся предметом всевозможных догадок и предположений; впрочем, в Президентской библиотеке хранится аудиокассета с записью признания старухи в том, что она хранила его на чердаке своего дома в Джорджтауне. Когда ее мать давала это интервью, она давно уже страдала болезнью Альцгеймера. Она не сказала, каким образом получила этот костюм, почему хранила на чердаке и как долго он там находился. Однако она помнила, что строго-настрого запретила горничной отдавать его в чистку. Этот костюм был, как она выразилась, «последним звеном», и поэтому она спрятала его на чердаке вместе со знаменитым подвенечным платьем дочери.

Кто отослал его в Национальный архив вместо Президентской библиотеки и почему – до сих пор неизвестно. Когда костюм в итоге обнаружили, он лежал уже не в бумажном мешке, а в коробке с логотипом ателье «Chez Ninon»[6].

Сентябрь 1961

Элегантность – это состояние души.

Олег Кассини

Глава 1

В газете рядом с фотографией Первой леди, запечатленной на пляже Палм-бич, была помещена история о том, как в День матери[7] в автобус-экспресс бросили зажигательную бомбу. Министр юстиции США, которого все в Инвуде называли просто Бобби[8], сообщал, что расследование завершено, и обвинял «экстремистов с обеих сторон». Кейт считала, что просто позор – помещать подобную статью рядом с фотографией Супруги П., которая выглядела такой счастливой, проведя уик-энд у озера со своими родственниками, детьми и целой стаей разнообразных собак. По соседству с этой фотографией история об автобусе выглядела особенно мрачно и печально. Кейт ненавидела такие публикации – страшно подумать, что подобные вещи все еще продолжаются, – но ужаснее всего было то, что преступление произошло в День матери. Если бы мать Патрика Харриса, упокой, Господи, ее душу, не помогла ей устроиться в «Chez Ninon», Кейт просто не знала бы, куда податься. Пег Харрис была потрясающей швеей. А ее сын, мясник, отлично умел жарить бифштексы.

Кейт дала продавцу газет десять центов, купив сразу две газеты – уж больно ей понравилась фотография Первой леди, – и сунула проездной в щель турникета. Ожидая своего поезда-А[9], она помолилась про себя за всех, кто ехал в том злополучном автобусе, и за их матерей, а также и за свою мать, умершую совсем молодой, и за мать Патрика Харриса, Пег, которая умерла не так давно, и за Мать-Церковь – просто чтобы помянуть ее добрым словом. И всю дорогу из Инвуда до Манхэттена, до остановки «Коламбус сёркл», Кейт рассматривала на фотографии Супруги П. ее платье. Платье было на редкость удачное и весьма льстило Первой леди, которую щелкнули как раз в момент, когда она собиралась покинуть Флориду на борту № 1 – улыбающаяся, подтянутая, загорелая. На ней был белый шарф и перчатки. Вырез платья заканчивался ровно под ключицами, то есть именно там, где ему и положено было заканчиваться.

Кейт просто упомнить не могла, сколько раз пришлось поправлять этот вырез, чтобы платье так замечательно сидело. Впрочем, усилия портних того стоили. Платье выглядело поистине впечатляюще. И прекрасно скрывало все недостатки фигуры Супруги П. – а их было немало. Кейт, например, считала, что Первая леди «чуточку кривобока». Мясник Патрик Харрис говорил, что людям свойственно воспринимать окружающих в соответствии с их основным занятием. «Я вот всех воспринимаю в соответствии с тем, что они покупают. Миссис Лири, например, – это «кусок свиной ноги с косточкой».

Кейт, хрупкой, тонкокостной, с нежно-розовой кожей, всегда очень хотелось спросить у Патрика, с какой частью свиной туши ассоциируется у него она. Впрочем, она отлично его понимала – ведь и она порой помнила целые семьи только по тому, во что они были одеты; отцы и сыновья в таких семьях носили костюмы почти одинакового покроя, а матери и дочери щеголяли в похожих, как близнецы, купальных халатах, отделанных мехом кролика. И если эти люди не были достаточно знамениты, а их фотографии не появлялись на страницах газет и журналов, то Кейт не смогла бы сказать, как они выглядят на самом деле. В модном доме «Chez Ninon» придерживались строгих правил; каждый знал свое место, и Кейт никогда не покидала мастерской, находившейся в задней части помещения. Примеркой занималась Мейв, а Кейт просто следовала сделанным ею пометкам. Она помнила сложности фигуры каждой клиентки, понимала, где нужно присборить, а где заложить складки, но в лицо ни одну из этих женщин не знала.

И все-таки она их знала, ибо куда важнее знать, что люди о себе думают, кем себя представляют. В осознании этого как раз и заключалась работа Кейт. Стоило этим людям выйти из пеленок, как у них возникала потребность в самой разнообразной одежде – для катания на лыжах, для прогулок верхом, для частной школы, для весенних каникул в Париже. Ну и для того, чтобы позавтракать с любимой мамочкой в магазине «Одежда для четырех времен года» или в твидовом костюмчике «от Харриса» встретиться с другими детьми в Центральном парке.

Стежок за стежком, час за часом – за работой Кейт так живо представляла себе каждый официальный прием, каждый отпуск в экзотической стране, каждый первый бал, словно переживала все это сама. Собственно, это был единственный путь к тому, чтобы вещь действительно получилась. Кейт необходимо было понять, какой именно длины должен быть плащ, чтобы не оказаться слишком длинным, а значит, немодным, а какой тип подкладки следует выбрать для костюма из бельгийских кружев, чтобы в этом костюме не было жарко даже на карибском солнце, но чтобы он при этом не морщил на швах. Кейт было всего тридцать лет, но немалую их часть она просидела, сгорбившись над той или иной тканью и полностью сосредоточившись на работе. Ведь порой платье самого простого фасона требовало сотни часов кропотливого труда. А уж расшитое бисером вечернее платье могло потянуть и на тысячу часов, а то и на две. Но с клиентками Кейт никогда не встречалась.

Когда она вышла из метро на станции «Коламбус сёркл», утро показалось ей похожим на тщеславную, старательно прихорашивающуюся красотку. Бескрайние зеленые просторы Центрального парка были уже чуть тронуты золотом осени. Вокруг парка кружили стаи толстых желтых такси. В ряд стояли красновато-коричневые кареты, запряженные лошадьми; когда Кейт проходила мимо, возницы, готовясь к трудовому дню, как раз украшали головы лошадей венками из пластмассовых цветов. Это были поистине животные-стоики, смиренно воспринимавшие выпавшую на их долю тяжкую участь. Иной раз, правда, они недовольно потряхивали головой или всхрапывали, но никогда не ржали и не лягались. Шоры сильно сужали их кругозор. Кейт любила лошадей. Она выросла в Южной Ирландии, в Кове, на побережье графства Корк, где дикие лошади жили прямо на берегу. Если обращаться с ними по-доброму, да еще и предложить им яблоко, они могли иной раз подпустить к себе достаточно близко, так что на них можно было даже накинуть лассо. А если вести себя достаточно осторожно, можно было даже вскочить им на спину, и лошади галопом несли тебя вдоль самой кромки сверкающего сапфирового моря, и ты, прижавшись к шее коня, слышала, как стучит его неприрученное сердце. В обращении с ними непременно требовались ласка и осторожность. А Кейт как раз такой и была – осторожной и ласковой.

Городские лошади были совсем другими. Они носили шляпы и целый день только и делали, что ходили по кругу. Правда, и сама Кейт делала то же самое.

Я тоже хожу по кругу, цок-цок-цок, думала она.

С улицы модный дом «Chez Ninon» выглядел в лучшем случае неприметно. Он занимал несколько помещений на втором этаже в одном из офисных зданий на Парк-авеню, так что ничего не стоило пройти мимо него – но так, собственно, и было задумано. Осторожность и неприметность были основой бизнеса. Большинство клиентов «Chez Ninon» состояло в списках «Синей книги»[10]; немало было и представителей старинных богатых семейств. Владелицы модного дома, Софи Шоннард и Нона Парк, тоже состояли в «Синей книге». И обе были поистине великолепными плутовками.

Кейт рассказывали, что эволюция мисс Софи и мисс Ноны и их вступление на стезю «художественного воровства» являли собой постепенный процесс, зависевший от спроса и предложения. Почти сорок лет Хозяйки «Chez Ninon», как они себя называли, держали маленький магазин-ателье в торговом доме «Бонвит Теллер», где шили платья на заказ, всегда по оригинальному образцу. Но время шло, и все чаще их знакомые и друзья, состоявшие, как они сами, в «Синей книге», требовали настоящей французской моды, но желательно без французского ценника на платье. И вот, отдавая дань дружбе и соответствующему достойному происхождению, мисс Софи и мисс Нона стали регулярно летать в Париж и в прямом смысле красть там образцы самой модной одежды, представленной на разнообразных показах.

Шанель, Ланвен, Нина Риччи, Карден, Живанши, Баленсиага – показу каждой коллекции этих знаменитых модельеров мисс Софи и мисс Нона уделяли самое пристальное внимание; они впивались в каждую модель цепким взором, а затем опрометью бросались в ближайшее кафе и мгновенно по памяти зарисовывали увиденное. Вернувшись в Нью-Йорк, они воспроизводили на основе сделанных зарисовок штук пятьдесят или даже больше новых моделей, но каждую из них – не более чем в четырех экземплярах. А для особых клиентов, например для Первой леди, предлагались эксклюзивные копии той одежды, которая – как они знали – может вызвать интерес у подобных особ, и, естественно, цена на такие изделия была соответствующая. Не имело ни малейшего значения, с какого модного показа был украден тот или иной дизайн; на готовые изделия Хозяйки всегда пришивали собственный ярлык: «Chez Ninon. Нью-Йорк. Париж». Когда очередная коллекция была готова, мисс Софи и мисс Нона откупоривали бутылку шампанского и ровно в три часа дня открывали двери своего модного дома. Показ коллекции проходил три дня, со вторника по четверг, но обычно все бывало распродано уже в первый день, по принципу «Кто первый пришел, тому и досталось». Но приходили, разумеется, только по приглашению.

Каждый новый сезон Chambre syndicale de la haute couture et du pret-a-porter[11] заставляла «Chez Ninon» платить некий «залог» французским модельерам. Хозяйки всегда произносили слово caution, залог, как «cow-see-on»[12] – им казалось, что сумма и без того чрезмерная, а потому о произношении можно не слишком заботиться. Платить приходилось каждый раз, иначе их попросту не пустили бы на показы. И Хозяйки платили, а уж дальше им никто помешать не мог.

Мисс Ноне было уже далеко за семьдесят, но насколько «далеко», сказать было трудно. Она всегда пребывала в полной боевой готовности, одевалась в те оригинальные модели, которые сама же бесстыдно и скопировала, и на любом знаменитом показе требовала себе место в первом ряду. «Мейси», «Маршал Филд», «Орбах», даже «Бонвит Теллер» – где бы ни происходил показ, мисс Нона, если, конечно, хотела, всегда занимала самое почетное место, которое обычно занимает потенциальный покупатель. У нее были очень острые локотки и вид свергнутой с престола герцогини, так что никто не решался ей отказать. Ее партнерша, мисс Софи, лишь ненамного младше Ноны, обычно тащилась следом за партнершей, извиняясь и с точностью хирурга оперируя своим обаянием южанки. Впрочем, обе Хозяйки не потерпели бы ни малейшей попытки проигнорировать их или не дать им слова. Они всегда были очень точны в своих требованиях и никогда никому не уступали.

«Удивительные и поистине одержимые» – так однажды охарактеризовал их кто-то из редакторов журнала «Вог». А издатель журнала «Харпер базар» Кармел Сноу сочла их самыми «проницательными американскими покупательницами парижской моды». Мисс Нона даже как-то снялась в рекламе лака для ногтей. В общем, это были две очаровательные пиратки, но тем не менее все же пиратки.

К счастью, они никогда не приходили на работу раньше десяти.

Кейт любила раннее утро, когда в большие окна мастерской струился яркий свет, а швейные машины в отделе прет-а-порте еще молчали. Покрытые черной с золотом эмалью громкоголосые звери, они были снабжены допотопным ножным приводом и, перегревшись, частенько обжигали девушкам пальцы и предплечья – а перегревались они постоянно. Швеи из отдела прет-а-порте стояли в «Chez Ninon» на самой нижней ступени; они целыми днями жали на педали своих швейных машин, как на педали органа, успевая, впрочем, и болтать друг с другом, и весело смеяться. У многих волосы были накручены на бигуди в ожидании вечернего свидания; другие стягивали локоны шнурком на затылке, чтобы те не мешали; быстрые глаза и еще более быстрые руки помогали им строчить практически без оглядки. Кейт никогда не могла понять, зачем такой талантливой швее, как Пег Харрис, целыми днями торчать за машинкой и строчить одно за другим дюжины самых обыкновенных платьев, но Пег любила свою работу. «Одевать народ – дело очень даже благородное», – каждый раз говорила она тем, кто спрашивал, зачем ей такая скучная работа. Кейт была с ней согласна, но сама-то она определенно предпочла бы одевать Первую леди.

Кейт бросила газеты на рабочий стол и поставила чайник. С утра она любила выпить горячего чая. Было слышно, как мистер Чарльз разговаривает по телефону за закрытой дверью своего кабинета. Ноэль Чарльз считался «внутренним дизайнером» «Chez Ninon» и непосредственным начальником Кейт. У него были совершенно серебряные волосы, и он был абсолютно безупречен во всем, вплоть до кончиков тщательно ухоженных ногтей. Говорил он с еле заметным европейским акцентом и всегда утверждал, что у него бельгийские корни, но, с точки зрения Кейт, его акцент не был похож ни на французский, ни на немецкий. Внешность у него тоже была невнятно европейская, как и акцент; впрочем, этот акцент вел себя точно хамелеон – он то усиливался, то ослабевал в зависимости от того, с кем мистер Чарльз разговаривал.

Он надеялся вскоре открыть собственный магазин и поговаривал, что ему хотелось бы и Кейт взять с собой в качестве партнера. Это был великолепный план – вне зависимости от его осуществимости. В любом случае Кейт очень нравилось ранним утром сидеть в тихой мастерской, пить с мистером Чарльзом чай и разговаривать с ним о разных важных вещах вроде текущих событий, как полагается культурным людям.

Засвистел чайник. В буфете имелся неплохой запас чая «Barry’s Gold Blend», который Кейт ухитрилась отыскать в специализированном магазинчике в верхней части города. Чай оказался довольно дорогим и, увы, лежалым. Впрочем, даже лежалый «Барри» был лучше любого чая компании «A&P».

Из купленных в метро газет Кейт аккуратно вырезала фотографии Первой леди. Одна предназначалась для ее альбома с вырезками, а вторую она вложила в письмо к отцу – Старику она писала каждую неделю и каждую неделю посылала ему половину своего жалованья, двадцать шесть долларов. Правда, в ответных письмах Старик никогда не упоминал ни о деньгах, ни о вырезках из газет, ну и Кейт никогда о них не упоминала, но все же ей было интересно узнать, понимают ли авторы газетных сплетен, что, например, вот это платье «от Диора» на самом деле к Диору не имеет никакого отношения. Но было удивительно приятно видеть, как кто-то носит «ее» платье – как поворачивает плечи, как склоняет голову, как отражает свет вышивка стеклярусом. Кейт уже довольно давно работала в «Chez Ninon», но когда она видела на ком-то свою работу, в ее душе неизменно возникал трепет.

Мода – это искусство возможного. Кейт очень любила повторять эти слова и ни капли не сомневалась в их правоте. С ниткой и иголкой в руках она чувствовала, что для нее нет ничего невозможного – особенно если это касается Первой леди, потому что у сестры Кейт, Мэгги Куинн, были в точности те же размеры, что и у Супруги П. Кейт ничего не могла с собой поделать: довольно регулярно она превращала родную сестру в «маленькую Жаклин», как ее в результате стали называть соседи. Ничего плохого в этом не было. Сшитые из дешевого муслина примерочные образцы частенько куда-нибудь засовывали или попросту выбрасывали, так что иной раз Кейт приходилось вытаскивать их из мусорного ведра. Мэгги была чуть моложе Супруги П., но цвета им шли одни и те же. И обе были очень хорошенькие – сияющие, как парадный фарфоровый сервиз. Кейт всегда старалась с особым уважением относиться к подобному копированию. И никогда не повторяла все точь-в-точь – если, конечно, ей удавалось с собой справиться. Во-первых, она старалась выбрать другую ткань, хотя порой и сходного оттенка. И к тому, что шила сама, никогда не заказывала подходящих шляп, хотя Шуинн, с которым они вместе работали в «Chez Ninon», – знаменитый, кроме прочего, тем, что всегда ездил на работу на велосипеде, – делал очень неплохие шляпки, не хуже знаменитых модисток.

«Надеть такой костюм – это все равно что махать государственным флагом, – говорила Кейт сестре. – Хотя ты и без флага. Это патриотично».

Кейт считала, что таким способом как бы отдает честь Инвуду, самому северному из примыкающих к Нью-Йорку городков, ставшему для нее приемной родиной. В основном в Инвуде селились выходцы из Ирландии. Они даже Президента считали своим, местным парнем, который здорово преуспел в жизни. И потом Президент даже первое причастие принял в церкви Святой Маргариты Кортонской в Ривердейле, а это уж совсем по соседству, так что он, безусловно, был одним из них.

И хотя лично Кейт находила Супругу П. «чуточку кривобокой», что было связано с ее чрезмерным увлечением прогулками верхом, и хотя до замужества у Первой леди была еще французская фамилия[13], в Инвуде все по-прежнему считали ее представительницей старинного и весьма разветвленного семейства Ли из графства Корк. Мать Супруги П. была внучкой ирландских иммигрантов, решившихся пересечь океан еще во время картофельного голода 1840 года. А Кейт и сама происходила из графства Корк – точнее, из Кова (или Коба, как произносят это название сами ирландцы). Именно там в последний раз бросил свой якорь «Титаник», прежде чем начать плавание через Атлантику; именно пристань Кова видело семейство Ли, навсегда покидая Ирландию. И хотя эти Ли были откуда-то из центральных провинций Ирландии, их родичи и родичи отца Кейт – если, конечно, верить его словам, – были когда-то знакомы. Впрочем, Старик вечно путался в деталях и рассказывал об этом довольно туманно. Так что Кейт любила Супругу П. уже за одно это, что бы о ней ни говорили. Она убедила себя, что Супруга П., несмотря на свои французские манеры, наверняка тоже тоскует по родному Острову. Кейт, во всяком случае, страшно тосковала.

В день отъезда Кейт ее отец пошел в сад и стал кухонным ножом срезать одну за другой красные розы, а потом, словно утратив терпение, и вовсе принялся перекусывать стебли зубами. Он был похож на бешеного пса. От шипов на коже у него оставались тонкие кровавые царапины. Кейт понимала, что пароход ждать не будет. Отец тоже это понимал. Но все срезал, срывал, отгрызал розу за розой – а ведь слишком многое так и осталось недосказанным. Наконец Кейт не выдержала: подхватила чемодан и пошла к калитке.

– Ты можешь засушить их между страницами книги – говорят, это приносит удачу! – крикнул он ей вслед.

Кейт остановилась и обернулась.

Ах, эта его беспомощная улыбка! В руках – целый пук истерзанных алых роз. Старик заранее предупредил, что не пойдет ее провожать. Пристань находилась не так уж далеко от них – всего лишь завернуть за холм и пройти несколько километров по краю глубоко врезавшейся в сушу отмели. Но идти на пристань Старик категорически отказался. Не захотел, и все. А может, не смог, подумала Кейт.

Он уже потерял Мэгги и ее мужа, отдал их многообещающей Америке – и вот теперь уезжала Кейт. Больше у него детей не было, некого было терять.

Отец сунул ей букет растрепанных роз. Густой туман за его спиной скрывал роскошную зелень ирландских лугов, со всех сторон подступавших к дому. И в поведении тумана таилось даже некое милосердие.

– Оставь себе одну, – сказала Кейт. – Когда я вернусь, мы их сложим, и как раз получится дюжина.

– Когда ты вернешься, – возразил отец, – мы посадим новые розы. Твоей матери это понравилось бы. Она бы смотрела сверху, как ты да я копаемся в саду.

И, резко повернувшись, Старик ушел в дом. Он никогда в жизни не покидал родной Остров; у него даже слов для разговора об этом не нашлось бы.

Кейт снова подхватила чемодан. У калитки на дорожку упал лепесток розы. Затем еще один. И еще. Но она уже опаздывала. И не остановилась, чтобы подобрать лепестки.

Так, роняя лепесток за лепестком и волоча за собой чемодан, Кейт сбежала по длинной извилистой дороге на берег, к самой кромке воды, где так любили бродить влюбленные пары, а потом, не сбавляя хода, промчалась по главной улице мимо пабов с настежь распахнутыми дверями, мимо ржавых автомобилей, осевших то на один бок, то на другой, и, наконец, оказалась на пристани. Лавируя в толпе людей, направлявшихся к причалам, и огибая груды багажа, она пробилась сквозь печальную пелену напутствий и расставаний и поднялась на борт судна, ждущего отплытия из гавани, девиз которой был «Statio bene fide carinis», что означает «Самое безопасное место для судов». Вскоре корабль вышел в открытое море, а Кейт все роняла за борт лепестки роз, словно оставляя за собой след, как девочка из сказки, которая, бросая на землю хлебные крошки, думала только о том, что эти крошки помогут ей потом вернуться домой, но, к сожалению, совершенно забыла о существовании кроликов и лисиц.

С тех пор прошло ровно шесть лет, но Кейт казалось, словно прошла целая жизнь.

Она уже почти допила чай, когда мистер Чарльз, наконец, возник в дверях своего кабинета. Ожидая, пока он закончит телефонный разговор, Кейт успела два раза все переставить на рабочем столе и передвинуть фотографии в рамочках сперва слева направо, а потом справа налево; на фотографиях был изображен ее племянник Маленький Майк.

– Я уж думал, что состарюсь с телефонной трубкой в руках! – сердито сказал мистер Чарльз. – Мисс Софи кого угодно способна заговорить до смерти! – На дизайнере был его лучший костюм: серо-голубой, цвета голубиного крыла, жилет, черный в тончайшую полоску пиджак и серые брюки с острыми, как лезвие ножа, стрелками. В руках он держал большой конверт с Президентской печатью. – Как ты думаешь, что это такое?

– Не имею ни малейшего представления.

Неправда, она как раз легко могла себе представить, что в этом конверте: наверняка заказ на самые удивительные и замечательные вещи – от изумрудного бального платья в пол, сверху донизу расшитого искусственными кристаллами, до коктейльного платья из белоснежного шелка с черным атласным бантом. Когда речь шла о Супруге П. и Maison Blanche[14], то и возможности, и бюджет казались поистине безграничными.

– Это практически любовное послание, – сказал мистер Чарльз и вытащил из конверта акварельный набросок, вырезку из журнала «Лайф» с фотографией трех моделей, демонстрирующих один и тот же костюм Шанель, но исполненный в разных цветах и с небольшими вариациями, и письмо от секретаря канцелярии Белого дома.

В комнате вдруг отчетливо запахло духами «Шанель № 5». Статья в «Лайфе» была посвящена возвращению Шанель. Этой даме, знаменитому французскому модельеру, было сейчас примерно столько же лет[15], сколько мисс Ноне, но она, уже выйдя на пенсию, решила вернуться и создать костюм «must have» – то есть такой, который обязательно «должна иметь» каждая достойная женщина из высшего общества. Разумеется, Супруга П. тоже хотела иметь такой костюм.

Как и всегда, делая заказ, Первая леди изобразила свою версию того, как должен выглядеть этот костюм «от Шанель». Она, кстати, была весьма талантливым дизайнером и неплохой рисовальщицей, хотя акварельный набросок и был, пожалуй, излишне прихотлив и эксцентричен. Она нарисовала себя с вытянутой вперед рукой, словно только что держала на растопыренных пальцах тяжелый поднос, который кто-то поспешно убрал. Зато второй рукой она прочно подбоченилась. На заднем плане, как бы нависая над нею, виднелся Maison Blanche. В общем, Супруга П. выглядела как девушка из высшего света, которую вот-вот закрутит ураган истории. Она лукаво улыбалась, ее глаза игриво и зло сверкали. А голову украшала маленькая шляпка-«коробочка», сидевшая почти на затылке – шляпа ничуть не затеняла ее красивое лицо, как это иной раз случается с головными уборами. Подпись под рисунком гласила: «…Если это будет очередная унылая «коробочка», постарайтесь, пожалуйста, чтобы она не казалась украденной у обезьянки шарманщика. Лучше, если эта шляпа и на шляпу-то будет не похожа».

Кейт знала, что в мастерской у Бергдорфа Гудмана появился новый человек, который делает шляпки для всего Вашингтона. Мистер Чарльз говорил, что Холстон – он всегда называл его только по фамилии, – человек чрезвычайно дотошный. Раньше он работал в «Лили Даше». Голова у мастера оказалась того же размера, что и у Супруги П., так что он, по словам мистера Чарльза, примерял на себя все ее шляпки и подолгу любовался на свою работу в два зеркала, желая, чтобы шляпка непременно сидела под нужным углом и смотрелась идеально. Можно себе представить, думала Кейт, до чего у него дурацкий вид в дамских головных уборах, особенно в некоторых, например, в той, которую он создал недавно – летней соломенной шляпке с большим бантом в зеленый горошек. Впрочем, сама по себе шляпка получилась что надо, а только это, собственно, и имело значение.

Если акварельный набросок, сделанный Супругой П., был довольно игривым, то ее инструкции относительно того, как именно должен выглядеть костюм, отличались строгостью. Она страшно увлекалась модой и с ранней юности сама придумывала себе фасоны одежды. В старших классах колледжа она завоевала Prix de Paris журнала «Вог» за лучшее эссе, где, в частности, написала: «Если бы я могла стать, например, всеобщим арт-директором двадцатого столетия и наблюдать за всем с кресла, висящего высоко над землей…» Она всегда уделяла огромное внимание деталям.

– Почему вы называете это «любовным посланием»? – спросила Кейт.

– Потому что Президент хочет, чтобы его жена получила этот костюм. И чтобы «Chez Ninon» помог ей его получить.

Задняя дверь внезапно отворилась, и вошедший Шуинн, разумеется, тут же заметил конверт.

– Ну что, у нас Рождество? – спросил он.

– Да, Рождество, – кивнул мистер Чарльз.

Они всегда так говорили: всегда наступал праздник, Рождество, если они получали заказ из Белого дома.

Шуинн был худенький, веснушчатый, с выгоревшими на солнце светлыми волосами, словно прилизанными коровьим языком. Одевался он всегда одинаково: в тщательно отглаженную белую рубашку из чистого хлопка, черные брюки и черный галстук. Работал он, так сказать, на переднем крае, то есть непосредственно с Хозяйками, однако носил не пиджак, а ветровку, отчего вид у него был такой, словно он просто случайно остановился здесь на минуточку, направляясь куда-то еще. Таких, как Шуинн, Кейт до сих пор не встречала. Он, по всей вероятности, был примерно ее ровесником, лет тридцати, но вполне мог оказаться и значительно старше, и, наоборот, значительно моложе. В отличие от большинства мужчин Шуинн больше любил велосипеды, а не автомобили. Он так много знал о велосипедах, что некоторые девочки из отдела прет-а-порте считали, что он, возможно – из семьи Шуинн, семьи велосипедных магнатов, может быть, даже сын хозяина этой компании. Но Кейт казалось, что Шуинн – это просто прозвище. Она как-то спросила его об этом, и он сказал: «Фамилия Шуинн – в самый раз для велосипеда, а значит, она в самый раз и для меня». Кейт не совсем поняла, что именно он хотел этим сказать, но подобные высказывания были вполне в его духе.

Шуинн числился продавцом, но это было не совсем так. Его официальная должность называлась «стилист», и ему полагалось помогать женщинам подбирать подходящие аксессуары. Однако он и сам очень неплохо умел изготовлять шляпы и даже делал их для некоторых клиенток. Вообще, он был забавный и веселый. А еще Шуинн был католиком, и все это вместе Кейт очень нравилось.

Но ей отчего-то всегда казалось, что в глубине души Шуинн таит некую незаживающую рану или обиду. Глаза у него были серые с зелеными искорками, однако он никогда не смотрел прямо на собеседника. И, безусловно, был очень скрытным. О его прошлом Кейт знала только две вещи: он учился в колледже, где специализировался по истории искусств, но не доучился, потому что его призвали в армию и послали на Корейскую войну[16]. Сам он уверял ее, что только эти две вещи в его биографии действительно достойны внимания.

Шуинн взял рисунок, сделанный Супругой П., и стал внимательно его рассматривать.

– Президент хочет, чтобы она выглядела по-новому, – сказал мистер Чарльз. – Это первое.

– Даже Президент может быть просто влюбленным мужчиной. Кроме того, это, возможно, попытка достигнуть примирения после того, как во время выборов пресса травила его жену за излишнее пристрастие к французским нарядам.

До сих пор все пытались выяснить, кто именно сообщил сотрудникам небольшой газетки «Женская одежда на каждый день», что Супруга П. только за время предвыборной кампании потратила тридцать тысяч долларов на одежду, купленную в Париже. «Оба такие умные и обаятельные, – писали они о будущем Президенте и его жене, – но стремятся выиграть выборы по билетам на показ высокой парижской моды».

Зарплата среднего американца в то время равнялась пяти тысячам шестистам долларов в год, и когда разразился скандал вокруг парижских нарядов будущей Первой леди, миссис Никсон[17] не преминула подлить масла в огонь: постоянно твердила, что президенту США и его жене следует одеваться по-американски, а сама она, например, покупает себе одежду исключительно на распродажах, причем в самых крупных универмагах, где цены и так весьма умеренные.

Сперва Супруга П. решила не обращать на все это внимания, но когда агентство «Ассошиэйтед пресс» процитировало эту статью, все вокруг неожиданно заинтересовались газетой «Женская одежда на каждый день», и скандал стал разгораться. Первой леди тогда пришлось отвечать на всевозможные нападки с помощью эксклюзивного высказывания на «модных страницах» «Нью-Йорк таймс». «Такую сумму я смогла бы истратить, разве что если бы вздумала носить нижнее белье из собольего меха», – в частности, сказала она. За этим последовало официальное заявление центрального офиса избирательной кампании, в котором говорилось, что Супруга П. «очень огорчена незаслуженными обвинениями в излишней экстравагантности и чрезмерном увлечении модой, якобы играющей в ее жизни главенствующую роль». Ситуация развивалась чрезвычайно бурно и вскоре вышла из-под контроля; по всей стране газеты принялись публиковать весьма компрометирующие Первую леди материалы; писали, например, что ее пышные волосы «слишком сильно начесаны, так что прическа напоминает воздушный шарик», а то и что-нибудь похуже. Наконец, газета «Женская одежда на каждый день» извинилась перед Супругой П. и ее семьей и приклеила ей новый ярлык. С подачи этой газеты Первой леди присвоили титул «Ее Элегантность». Осознав, сколько неприятностей и боли незаслуженно ей причинили, в газете поклялись никогда больше ее не критиковать, однако ее имиджу уже был нанесен невосполнимый ущерб. Даже через восемь месяцев после выборов репортеры все еще кружили вокруг Первой леди, точно стервятники, выжидая, когда она снова совершит ту же ошибку.

– Кстати, такой розовый костюм может оказать ей весьма плохую услугу, – сказал мистер Чарльз. – И самое главное – он совершенно французский! А Белый дом к тому же хочет, чтобы мы купили у Шанель право на воспроизведение точной копии этого костюма. И если это просочится…

– Это уже не будет иметь особого значения, – возразил Шуинн. – Костюм будет считаться американским, раз его сошьем мы. Репортерам будет не к чему придраться. Раз костюм будут шить у нас, то этот заказ не лишит работы никого из американцев. И Первая леди сможет преспокойно носить французскую модель, не подвергаясь критике, – для нас это поистине благословенный подарок.

Если Шуинн прав, то это и впрямь было задумано весьма разумно.

В мастерскую, гогоча, как гуси, уже начинали вваливаться остальные работницы. Затем, как всегда с небольшим опозданием, явилась Мейв. Мейв отвечала за примерки. Когда-то она была такой же девчонкой из Инвуда, как и Кейт, но теперь ей давно перевалило за пятьдесят, а она так и осталась старой девой. Естественно, ирландка с волосами цвета стали. Крупная, широкоплечая, почти квадратная.

– У нас что, Рождество?

– Рождество, Рождество, – подтвердил мистер Чарльз.

И Мейв, взглянув на рисунок, который Шуинн по-прежнему держал в руках, заметила:

– Между прочим, эта женщина – отличная рисовальщица. Только, по-моему, самой Шанель этот вариант точно не понравится – уж больно розовый.

Глава 2

Розовый для Индии – что для нас темно-синий.

Диана Вриланд

На самом деле костюм был не совсем розовый; он был малиновый. Именно так обозначила этот оттенок Шанель, а следом за ней так его стала называть и Супруга П. Но в «Chez Ninon» все продолжали называть его «розовым». Розовый. Розовый. Розовый.

Это слово Шанель раздражало. Да и, по правде говоря, в просьбе этих американцев все ее раздражало.

Телеграмма пришла на адрес ее парижского офиса – улица Камбон, 31, – уже под конец дня. Шанель в это время была на шестом этаже в личном ателье; она стояла на коленях, и с ее шеи свисали на черной бархотке знаменитые золотые ножнички. Она выравнивала по подолу юбку из шерстяного крепа, надетую на тощую, словно недокормленную, манекенщицу. Ассистент Шанель, одетый в черный кашемировый свитер с высоким горлом, что в такой теплый день, да еще и в жарко натопленной комнате представлялось несколько избыточным, еще раз прочел хозяйке телеграмму от «Chez Ninon». Шанель вздыхала, качала головой, но так и не сказала ни слова в ответ.

– Поднимите руки, – велела она манекенщице. – Хорошо. Опустите. Хорошо. Снова поднимите.

Стены мастерской практически состояли из зеркал, так что Шанель было отлично видно, как черная шерстяная ткань реагирует на движения и как она смотрится на свету. Манекенщица поднимала и опускала руки уже, по крайней мере, час, а может, и больше, но Шанель все не унималась: ей нужно было, чтобы пройма жакета сидела идеально.

– Так, еще разок…

Манекенщица с трудом сдерживала слезы.

Шанель было семьдесят восемь лет – и она по-прежнему работала с прежней отдачей. В своем ателье она выглядела и абсолютно современной, и одновременно очень старой. Одета она была как обычно – в костюм и черную испанскую шляпу наподобие тех, что носят пастухи близ Севильи, с тульей, похожей на слоеный пирожок. Костюм тоже был старый – она носила его почти каждый день, – так что часть пуговиц на нем оторвалась и была заменена булавками. Жакет почти протерся на локтях и под мышками, но Шанель все равно очень любила этот костюм. Он был сшит из «фирменной», скрепленной ее подписью ткани цвета экрю за номером H1804 «Линтон Твидз». Пятьдесят процентов шерсти, пятьдесят процентов мохера. Эта чудесная смесь создавала эффект переплетения двух, чуть разнящихся по тону нитей. Но краска была одной и той же. Весь фокус заключался в том, что разные нити по-разному впитывали краску, а потому мохер казался чуть темнее чистой шерсти – и в итоге ткань выглядела как меланж двух оттенков белого. Это была та самая стильная утонченность, которую Шанель просто обожала. Ну и, естественно, на ней, как всегда, были жемчужные бусы. Ниток жемчуга на шее висело так много, что они не просто удлиняли шею, но делали ее немного похожей на страусиную.

Главная модель этого года – «маленький черный костюм» – сводила Шанель с ума.

– И еще разок, – скомандовала она манекенщице.

Девушка снова подняла над головой дрожащие руки. В комнате было слишком жарко. Ассистент Шанель, которому все это здорово наскучило, рассматривал себя в бесчисленных зеркалах. На носу у него сидело пенсне в золотой оправе, которое несколько уравновешивало острые углы, из которых, казалось, только и состояла его физиономия, однако никакого практического применения это пенсне не имело. И никого не интересовало, что ассистенту невыносимо жарко – он все равно обязан был стоять, обливаясь потом, возле Мадемуазель и ждать ее ответа – столько, сколько потребуется. Он осторожно держал телеграмму двумя пальцами, отнеся ее подальше от собственного тела и словно опасаясь, что и эта бумажка промокнет насквозь, как его свитер.

Мастер, осуществлявший примерку и тоже с головы до ног одетый в черное, подавал Шанель одну булавку за другой. Он тоже весь взмок и был страшно бледен. Но Шанель, похоже, не замечала, что для кого-то подобная духота может быть мучительной. Сама она всегда мерзла, и жарко натопленная комната была для нее в самый раз. Субтильную манекенщицу буквально поглотил огромный кусок черной шерстяной ткани, в который она была завернута. Ткань почти сливалась с ее черными волосами, и на этом фоне как-то особенно тревожно выделялись потрясающе красивые зеленые глаза девушки. В данный момент Шанель драпировала плотную ткань вокруг ее хрупкого тела, создавая невероятный объемный воротник, напоминавший капюшон монашеской сутаны. Шерстяная ткань делала стоявшую в комнате жару просто невыносимой, но никто не предложил бледной манекенщице стакан воды или несколько минут отдыха, чтобы она могла присесть и хоть немного прийти в себя. Монашеский клобук никак не желал сидеть как следует, да и в проймах жакет по-прежнему немного морщил. Когда Шанель в очередной раз перекалывала булавки, ее руки слегка дрожали.

– Еще раз. Руки прямо вверх. И держите так.

Это платье должно было стать «маленьким черным платьем» этого года – «LBD»[18], как говорила Шанель и как все называли его с 1926 года, когда она заявила, что черный цвет хорош не только для служителей церкви, служанок и монахинь. Впрочем, новая модель даже после бесчисленных примерок, сделанных за последние четыре дня, все еще представлялась Шанель далекой от совершенства.

Шанель была настроена во что бы то ни стало победить и сделать так, чтобы и в проймах все сидело идеально. Сколько бы времени это ни заняло. Золотыми ножничками, всегда висевшими у нее на шее, она удалила только что сделанную наметку и сказала ассистенту:

– Еще раз, пожалуйста. Прочтите эту телеграмму.

Голосом, лишенным всякого выражения, он прочел: ПРОСИМ СРОЧНО ПРЕДОСТАВИТЬ ПРАВА НА ТОЧНУЮ КОПИЮ ВАШЕГО КОСТЮМА ИЗ ЖУРНАЛА «ЛАЙФ» ТОЧКА ПО ТРЕБОВАНИЮ БЕЛОГО ДОМА ТОЧКА ЦВЕТ РОЗОВЫЙ ТОЧКА ПРОСИМ ПРИСЛАТЬ РАСКРОЙ ТОЧКА НЕОБХОДИМА ТКАНЬ РОЗОВОГО ЦВЕТА И ВЕСЬ ПРИКЛАД ТОЧКА ЦВЕТ ТОЛЬКО РОЗОВЫЙ ТОЧКА КАКОВА ЦЕНА ТОЧКА.

– Точка, – повторила Шанель.

Обычно ей даже льстило, когда у нее просили разрешения скопировать созданную ею одежду. И очень веселилась, когда костюмы, предназначенные для обеда с шампанским в «La Grenouille»[19], массово воспроизводились для рядовых сотрудниц всевозможных офисов, которые обычно перекусывают прямо за рабочим столом в помещении, освещенном отвратительными лампами дневного света, и достают свои бутерброды из коричневых бумажных пакетов. Однако в данном случае на передний план выходила политика – вечно эта политика! – причем, согласно требованиям американцев, данный костюм должны были шить обязательно в Америке; они были готовы оплатить права на точную копию и просили прислать именно ту ткань и приклад, какие использовала сама Шанель. И ткань обязательно должна была быть розовой. Розовой. Розовой. Розовой. Не малиновой, как на самом деле называется этот цвет.

– Господи, до чего эти люди меня раздражают! – сказала Шанель ассистенту в смешном пенсне. Тот понимающе кивнул.

Она никогда раньше не работала с дамами из «Chez Ninon», хотя, конечно же, знала обеих. И все еще была сердита на них за то, что они твердили всем, будто их копии лучше созданных ею, Шанель, оригиналов. А ведь это были самые настоящие подделки, да еще и скопированные без разрешения! Однако владелицы «Chez Ninon» упорно повторяли свою наглую ложь – в том числе и лучшим клиенткам самой Шанель. «Они там, в Нью-Йорке, заставляют своих клиенток по четыре раза приходить на примерку и уверены, что это дает им право считать «Chez Ninon» лучшим ателье на свете, – возмущалась Шанель, – тогда как нам требуется всего лишь одна примерка, и вещь с первого раза садится идеально!»

Этот костюм был не просто любимым детищем Шанель, он в определенной степени взорвал мир моды. Журнал «Лайф» поместил несколько фотографий модели, «исполненной с неподражаемым изяществом и идеально подчеркивающей фигуру». Но при этом крой был таков, что скрывал многие недостатки. Вы могли быть бокастой, как зрелая фига, но в этом костюме все же выглядеть замечательно. Двойные кармашки на обеих полочках жакета невольно приковывали к себе внимание, и казалось, что жакет сидит отлично, даже если это было не совсем так. Это был очень современный и одновременно вневременной костюм. Создать новое направление в моде может любой, но на то, чтобы создать истинную красоту, мало кто способен. Шанель закрыла свои магазины еще в 1939 году и на долгие годы отошла от дел[20]; слухи о ее тайном сотрудничестве с нацистами были плохо восприняты французской публикой. Однако, создав свой знаменитый костюм, Шанель вернулась. Она была прощена. Она снова была нужна и уместна. Перед ней снова преклонялись. Этот костюм обеспечил ей место в истории.

Шанель с задумчивым видом прошлась вокруг манекенщицы, что-то прикидывая в уме, что-то для себя решая. Она была похожа на ученого, увлеченного работой.

– Интересно, почему эти американцы в первую очередь непременно желают знать цену? – пробормотала она.

Манекенщица стояла очень прямо и неподвижно, держа поднятые руки над головой, но жара и духота ее уже почти доконали. И когда Шанель как-то слишком сильно дернула за ткань, девушка не сумела устоять на месте и слегка пошатнулась. Шанель грубым жестом заставила ее выпрямиться.

Манекенщица чуть повела головой, словно пытаясь снять напряжение с шеи и позвоночника, и Шанель тут же спросила:

– Я вам не надоела?

– Нет, что вы, мадемуазель.

– Это хорошо. Приятно это услышать. Выпрямите спину.

– Да, мадемуазель.

– Да?

– Oui.

– Вот именно. Oui. – В устах Шанель это прозвучало не зло, а нравоучительно. – Французский – язык дипломатов. Вы никогда не будете должным образом востребованы, если не выучите его как следует. А теперь опустите руки вниз – только медленно.

– Merci.

– И снова поднимите их. Медленно. Теперь вниз. И снова вверх.

Несмотря на все страдания, измученная манекенщица ни разу не позволила себе проявить какие бы то ни было эмоции. Она с безучастным видом смотрела прямо перед собой. Ассистент Шанель поправил пенсне – он довольно часто это делал, особенно когда хотел привлечь к себе внимание, – откашлялся и спросил:

– Мадемуазель, что мне написать в ответной телеграмме?

Шанель на мгновение прикрыла глаза, словно собираясь с мыслями. Затем закурила сигарету. Супруга американского Президента была одной из лучших ее клиенток и очень, очень милой молодой женщиной, но после выборов все как-то странно переменилось. Какое-то время Шанель еще делала вид, что не замечает всяких невинных хитростей, и спокойно воспринимала то, что сестра Первой леди Америки делает заказы якобы для какой-то «кузины подруги», «сицилийской аристократки», имя которой, впрочем, так и не назвала. Впрочем, у этой «кузины подруги» была в точности такая же фигура, как у жены Президента: размер 5,8 и мальчишеское телосложение – широкие плечи, узкие бедра и крупные руки; совпадал и немалый размер обуви: № 10. Да и вкусы Первой леди и «сицилийской аристократки» были на редкость схожи. «Мы должны делать вид, будто ее муж – Президент Франции», – говорила при этом сестра миссис К.

Франции?

Нет, это просто оскорбительно! Готовые вещи тут же отвозил в Вашингтон специальный дипломатический курьер – как и духи «Шанель № 5», их вообще отправляли туда довольно часто. Причем не только сами духи с их богатыми оттенками бурбонской ванили и бугенвиллей, но и «eau de parfum», отличающуюся более современными нотками майской розы и иланг-иланга, и даже «eau de toilette», в которой преобладал довольно сильный аромат сандалового дерева. Пресловутая «сицилийская аристократка» покупала «Шанель № 5» во всех ее вариациях и составах – для использования утром, днем и вечером, – и при этом счета почему-то отсылались свекру Первой леди в Гианнис Порт. А вот это было уже, по меньшей мере, смешно.

Особенно Шанель разозлила просьба владелиц «Chez Ninon» прислать им точный раскрой костюма – такой раскрой обычно делается из муслина и используется при первой примерке как пробный вариант. Хотя, в общем, ничего необычного в подобной просьбе не было – этот вопрос даже специально рассматривала Chambre Sydicale, желая достигнуть согласия с Международным союзом работников женской одежды, – но Шанель тем не менее всегда очень неохотно передавала кому-то точный раскрой своих изделий. Одно дело – сделать примерную копию – она так или иначе будет на несколько ступеней ниже оригинала; но совсем другое – позволить в точности повторить модель, которая была плодом ее, Шанель, бесконечных трудов, ее представлений о моде, ее искусства. Почему, собственно, она должна разрешать кому-то ставить свое имя на созданной ею вещи? С Chambre Syndicale она рассталась еще в 1957 году. Их юрисдикция больше на нее не распространялась. Она может делать все, что ей заблагорассудится. А эту просьбу ей выполнять особенно не хотелось.

Хотя, думала Шанель, интересно, почему к ней не обратился сам Олег Кассини? Ведь теперь именно он там, у них, в Белом доме, считается «официальным портным», как сам он выразился. Это даже хорошо. Возможно, Кассини больше уже не в фаворе?

Все были просто потрясены тем, с какой страстью боролась за Кассини издательница журнала «Харпер базар» миссис Вриланд, желая представить его Первой леди как лучшего из лучших. Зачем Вриланд понадобилось продвигать этого человека, пользовавшегося репутацией настоящего плейбоя, понять было невозможно. Его первую пресс-конференцию прокомментировали во всех передовицах. В отеле «Пьер», держа в руке высокий стакан с коктейлем, Кассини с неискренне любезной улыбкой на устах объявил, что для прессы два раза в год будут устраивать специальные показы одежды, созданной им для официальных случаев, но на широкие показы представителей прессы приглашать не будут. Эти показы будут проводить исключительно для членов нью-йоркской «Couture Group», то есть для тех, кто шьет одежду от-кутюр.

– А представители прессы все равно ничего в моде не понимают, – заявил Кассини.

Все так и ахнули.

Созданный им одеколон также произвел ошеломляющее впечатление.

Это была первая и последняя пресс-конференция мистера Кассини. Как могла Первая леди Америки, столь преданная Шанель и французской моде и, что куда важнее, французскому белью и платьям-рубашкам – которые Кассини, кстати, открыто высмеял на одном из модных показов, заставив манекенщицу надеть платье из грубого холста, практически мешковины, и, проходя по подиуму, ронять за собой клубни картошки, – выбрать такого человека своим личным модельером?

Это было необъяснимо. Нет, хорошо бы Кассини и впрямь выпал из обоймы.

– На сегодня довольно, – сказала Шанель манекенщице и, очаровательно улыбаясь, спросила: – Ну что, до завтра?

– Oui, mademoiselle. Merci.

– Вот и отлично.

– А телеграмма? – снова напомнил ассистент. – Что мне им ответить, мадемуазель?

– Сейчас я пойду домой и подумаю.

Отель «Ритц» служил Шанель домом уже несколько десятилетий, с начала Второй мировой войны[21], и находился практически напротив ее офиса. Выделенный ей номер был совершенно не похож на все прочие – весьма роскошные – номера отеля. Уж роскошной эту небольшую комнату назвать было никак нельзя; казалось, ее специально убрали подальше от богатых постояльцев на чердак. В комнате были белые стены, а из мебели – по сути дела, только удобная кровать с белоснежными простынями. Единственным украшением служил сноп пшеницы, который, как сказал Шанель когда-то отец, является ее талисманом и непременно принесет удачу. В этой комнате всегда было очень тихо, почти как в той монастырской школе, где Шанель провела свою юность. И здесь всегда очень хорошо думалось.

Шанель вымыла руки и лицо щелочным мылом – она ненавидела запах кожи – и, раскурив сигарету, со стаканом красного вина вышла на крышу. Она любила смотреть на Париж. С такой высоты город казался ей сделанным из сливочного крема – только, может быть, излишне пожелтевшего и запыленного, словно торт, для которого этот крем сделали, никогда не будет съеден, а будет жить лишь в чьих-то снах и воспоминаниях. Париж был уже совсем не тот, как в дни ее юности. Теперь было слишком много людей и слишком много шума.

– Американцы, – вздохнула Шанель.

Когда над Парижем взошла розовая луна – по крайней мере, именно так Хозяйки «Chez Ninon» впоследствии станут рассказывать эту историю, – Шанель, наконец, решила, что позволит американцам сшить ее костюм. Но если уж именно этому ее шедевру предстоит отправиться за океан и быть воссозданным американскими руками, то необходимо заключить такой договор, где будут очень четко определены все требования и ограничения. Особенно если к воссозданию костюма хоть какое-то отношение будет иметь Кассини. Шанель находила эстетические принципы этого человека вульгарными; сам он, впрочем, называл их «сексуальными». Чрезмерно длинные разрезы, чрезмерно глубокие декольте, чрезмерная театральность – и никакой утонченности, никакой чувственной эстетичности!

Что же касается вопроса, «какова цена», то Шанель назвала действительно очень большую сумму.

Когда на следующий день телеграмму получили в Нью-Йорке, мисс Софи показала эту невероятную, по ее мнению, цифру мисс Ноне, и они дружно посмеялись, а примерно через час отправили в Париж новую телеграмму с такими словами: «Пожалуйста, оточите Ваш карандаш и пересчитайте».

Если Шанель, как личность, копированию практически не поддавалась, то скопировать ее костюм было достаточно легко. Он был очень простого дизайна и в законченном виде вполне мог и не иметь всех тонкостей «стиля Шанель»; он и сидеть мог не столь идеально, да и на ощупь быть чуточку иным. Но он в любом случае был бы очень похож на оригинал, хотя на его пошив потребовалось бы в два раза меньше времени, а его стоимость составила бы всего лишь небольшую часть от стоимости оригинала. Например, пошив копии блузки стоил бы доллара три, но, даже если Хозяйки назначили бы за нее цену долларов в триста, каждый был бы счастлив уплатить эту цену. Официально покупать раскрой костюма и права на пошив было в высшей степени странно и непрактично, но Белый дом настаивал. Хозяйкам «Chez Ninon» придется также купить у Шанель права на использование ее фирменной ткани, фирменной золотой цепочки, которую вшивают в подгиб жакета, чтобы он хорошо сидел, и фирменных золотых пуговиц с логотипом «СС»[22]. За одни только пуговицы придется заплатить долларов двести пятьдесят!

За свои костюмы «от Шанель» Хозяйки «Chez Ninon» обычно назначали цену в три с половиной тысячи долларов; эти костюмы были из очень похожей ткани и с очень похожими пуговицами, но их строчили на швейных машинках, используя ручную отделку лишь при завершении изделия. К большому сожалению Хозяек, Белый дом весьма ясно дал понять, что костюм не может стоить более тысячи долларов, а желательно восемьсот пятьдесят долларов или даже меньше. Так что не было ни малейшей возможности хоть что-нибудь урвать для себя. К тому же розовый костюм должен был быть точной копией шедевра Шанель, а значит, его требовалось шить в основном вручную. В общем, ни о какой прибыли и речи не шло – возможно, именно по этой причине Белый дом и не попросил мистера Кассини пошить этот костюм. Отказаться и порвать отношения с Белым домом Хозяйки тоже никак не могли: «Chez Ninon» никогда бы не отказался от такого заказа. Одно дело – одевать даму, занимающую видное положение в обществе, и совсем другое – одевать ее, когда она превратилась в Первую леди страны. Это для любого слишком высокая честь.

Мисс Нона вставила костюм в график сдачи готовых изделий, и мисс Софи неуверенно заметила:

– Получается всего восемь недель…

– Ничего, Шанель все равно придется уступить, – сказала мисс Нона, хотя прозвучало это не слишком уверенно.

Прошла неделя, но от Шанель не было ни ответа, ни привета; она не прислала телеграммы, не позвонила, и уверенность мисс Ноны стала угасать. Ей уже начинало казаться, что их довольно-таки наглая просьба «оточить карандаш и пересчитать» могла быть воспринята знаменитой иконой стиля как… Увы, мисс Нона никак не могла подобрать нужное слово, и мисс Софи предложила свой вариант:

– Как неприличная? Как оскорбительная?

Зря мисс Нона надеялась, что Софи предложит слово «смешная».

Она понимала, что такой просчет может весьма дорого им обойтись. Ведь Софи уже успела заказать нужную ткань в Камбрии у постоянного поставщика Шанель, фирмы «Линтон Твидз»; стоимость метра этой ткани была такова, что у Ноны чуть сердце не остановилось. Нет, все-таки следовало подождать, пока Шанель подтвердит свое согласие. Тем более даже эту ткань они не могли еще как-то использовать без ее согласия. Не имели права. А сроки, назначенные Белым домом, между тем поджимали. Супруга П. собиралась носить этот костюм в первую неделю ноября в Кэмп-Дэвиде – то есть оставалось всего семь недель. Президент планировал провести уик-энд со своей семьей. Это должно было стать их первым совместным посещением Кэмп-Дэвида – и, весьма вероятно, последним. Хозяйки «Chez Ninon» знали, что Супруга П. давно уже арендует уютную ферму неподалеку от Вашингтона, где держит лошадей. Было совершенно ясно: этот розовый костюм ей нужен, чтобы подчеркнуть свою неослабевающую женственность и веселый нрав, а также неизменную рассудительность в тот момент, когда она объявит мужу, что этот «лагерь Давида» – для нее слишком тихая заводь. И на всех фотографиях, сделанных в этот момент, она будет выглядеть именно так: очень женственной и очень рассудительной.

Мисс Нона больше ждать не могла.

– Я, пожалуй, позвоню Шанель, – сказала она.

– В Париж? Это шесть долларов минута, – заметила Софи.

Нона все-таки позвонила. Долгие звонки звучали как дребезжанье пустых консервных банок.

Наконец кто-то взял трубку: «Allo, oui?» Голос доносился словно с другого конца Вселенной.

– Это «Chez Ninon». Могу я поговорить с мадам Шанель?

– Non.

– Non? – Мисс Нона просто не могла этому поверить. – Спросите, не могу ли я оставить сообщение. Pouvez-vous prendre un message?[23]

– Non.

И трубку повесили.

Глава 3

Одежда – это та материя, которая отмеряет время и определяет его границы.

Олег Кассини

В половине пятого утра Кейт уронила на пол будильник. Однако тот продолжал трезвонить, как колокольчик на распродаже в дешевом супермаркете. Она, собственно, хотела выключить звонок, но неловко повернулась и столкнула будильник, и теперь он, лежа на полу, настойчиво требовал, чтобы она немедленно встала. Пятница. За неделю Кейт ужасно устала; у нее болела каждая косточка, каждая мышца, но список предстоящих на сегодня дел был прямо-таки невероятно длинен. Для начала придется заняться шифоновым платьем с пелериной и быстренько его укоротить, поскольку оно предназначено пятнадцатилетней девочке, которая наверняка просто ужасно будет себя чувствовать в этом скрипучем допотопном одеянии. Затем нужно посадить по фигуре кружевное бальное платье миссис Б.; кружева испанские, очень нежные и, увы, весьма склонные к вытягиванию, так что трудно сказать, сколько это займет времени. Кроме того, возможно, придется провести одну или даже две примерки, поскольку у Мейв просто не хватит на всех времени – на примерку записалось слишком много народу. В общем, работы на два полноценных дня, и все это нужно как-то уместить в восемь рабочих часов.

Но Кейт не слишком долго размышляла над этим, потому что вдруг обнаружила, что входная дверь в квартиру открыта.

– Эй, кто здесь?

Она точно помнила, что вчера ночью дверь запирала. По крайней мере, ей так казалось.

– Кто здесь?

Свет от уличных фонарей проникал сквозь плотное кружево занавесок; это кружево Кейт сплела сама. В коридоре горел свет, так что в комнате было почти светло. Да и вообще все было вроде бы в полном порядке. Кейт вскочила с постели и быстро осмотрела всю квартиру. Крошечная беленькая кухонька выглядела, как всегда, безупречно. Доставшийся ей в наследство от матери старинный фарфоровый заварочный чайник с крошечными трилистниками, эмблемой Ирландии, по-прежнему пылился на полке. Кейт всегда ела внизу, вместе с Мэгги и членами ее семьи – это было частью заключенной между ними договоренности. За стол и жилье Кейт платила сестре четырнадцать долларов в неделю и полностью обшивала не только Мэгги, но и обоих ее Майков, большого и маленького. У входа на кухню стоял рабочий стол Кейт – точнее, приспособленная для этой цели створка старой двери; на «столе» был разложен пробный раскрой юбки из муслина; выкройку мистер Чарльз сделал специально для Кейт. Эту юбку следовало шить «в пол». Мистер Чарльз считал, что длинная юбка – «идеальная вещь для празднования Нового года». Рядом с раскроем лежали два куска стеганого шелка, вытканного вручную и похожего на клумбу с белыми розами. Юбка должна была получиться очень необычной, несколько театральной и, пожалуй, не слишком подходила для танцев в Добром Пастыре, но Кейт все равно собиралась ее надеть. А ткань была очень красивая, хотя и с небольшим брачком: тут пятнышко, там дырочка или затяжка. А в некоторых местах простежка была сделана так небрежно, что ее, наверное, придется переделать. Для устранения всех этих недостатков могло потребоваться несколько недель, но Кейт считала, что такая замечательная юбка стоит любых усилий. Она с самого начала так считала.

Если в ее крошечной квартирке кто-то действительно спрятался, то просто невозможно было себе представить, где именно. Все было на месте: молнии разложены по обувным коробкам в соответствии с цветами и оттенками, как и тесьма, как и ленты для подшивки, как и кружева. Кейт очень гордилась тем, что у нее всегда были под рукой нитки практически любого цвета; одного только фиолетового было одиннадцать разных оттенков. Пуговицы она хранила в стеклянных банках с завинчивающимися крышками, выстроив их в ряд на подоконнике. Выкройки и лекала были стопками сложены в четырех ящиках щербатого шкафчика, который она подобрала прямо на улице.

Большую часть места в маленькой квартирке-студии занимали ткани. Они стопками лежали повсюду. Часть, впрочем, была скатана в рулоны. В основном это были образцы и всякие остатки из кладовой «Chez Ninon» – девушки частенько там что-нибудь для себя выбирали, хотя Хозяйки иной раз и хмурились, заметив. Впрочем, это даже воровством назвать было нельзя. Это было настолько ничтожное нарушение правил, что из-за подобного прегрешения не стоило беспокоить отца Джона и просить его об исповеди. В конце концов, Хозяйки сами иной раз попросту выбрасывали излишки ткани. А девушки давали этой ткани, как выражалась Мейв, «новую жизнь и свободу». И Кейт, разумеется, тоже не могла удержаться. Стоило ей прикоснуться к той или иной материи, и она буквально теряла рассудок, думая лишь о структуре ткани, о ее цвете и о том, какое таинственное обещание будущего в ней заключено.

Кое-что из остатков, которые Кейт брала в «Chez Ninon», она использовала, так сказать, в личных целях, но кое-что служило ей лишь напоминанием о какой-нибудь истории. У нее было, например, с полметра атласа цвета слоновой кости – такая ткань очень подошла бы для подвенечного платья, – оставшегося от платья, которое Супруга П. надела на прием по случаю инаугурации. Хранился у Кейт и кусок шерсти того чудесного красного цвета, который так любили мастера Возрождения; эта ткань оказалась «идеально подходящей» для серии телепередач, посвященных обновлению Белого дома. Кейт до сих пор с ненавистью вспоминала, как ей пришлось вручную делать толстую отстрочку по краю воротника-стойки и по подолу юбки – эти крупные стежки были как бы «подписью» Кристиана Диора, но сама Кейт чуть не ослепла, делая эту работу. Но самым ее любимым образцом оставался маленький кусочек желтого китайского шелка от платья, сшитого Ниной Риччи для одного из торжественных приемов; стены в том помещении, где состоялся прием, спешно перекрасили в белый цвет, на фоне которого платье Первой леди – сочетание сияющего желтого и глубокого черного цветов – никак не могло остаться незамеченным. Все эти клочки ткани свидетельствовали о том, что красоту можно подвергнуть точным расчетам – ее можно подчинить, запрячь, заставить служить и навсегда вплести в свою жизнь.

Когда же я вчера пришла домой? – пыталась понять Кейт. Должно быть, очень поздно. И в очередной раз осталась без обеда. Сентябрь – это начало занятий, а значит, всем требуется немедленно обновить гардероб. В сентябре девушки в «Chez Ninon» всегда работали допоздна, и Кейт тоже не была исключением. Но то, что она умудрилась оставить дверь открытой на всю ночь, – поступок совершенно необъяснимый. А теперь она еще и попросту теряет время. Она же опоздает! А она никогда не опаздывала. Никогда!

Кейт быстренько вытащила из волос бигуди – кожу на голове саднило от бесконечных накручиваний, – и надела свой любимый серый костюм из твида. Это тоже была работа мистера Чарльза. Симпатичная пестренькая рогожка как бы подчеркивала нежность кожи и чудесный земляничный румянец – во всяком случае, так утверждал мистер Чарльз. У него на все был свой собственный взгляд – в точности как у Фрэнка Синатры[24].

Утро было унылым, бесцветным. Шел монотонный мелкий холодный дождь. Кейт вытащила зонт, а вместо шляпы надела кашемировый берет. Но подходящие к берету митенки она оставила дома, а на руки натянула новые серые лайковые перчатки, очень мягкие. Она считала, что в центре города в митенках никто не ходит, хотя даже толком не знала, кто именно сказал ей об этом. Возможно, мисс Софи. Она частенько совала девушкам из мастерской немножко денег, чтобы те «привели себя в порядок».

К тому времени, как Кейт явилась к шестичасовой мессе в церковь Доброго Пастыря, дождь хлестал уже вовсю. Берет насквозь промок – вся завивка насмарку. Теперь, думала Кейт, и берет, и перчатки, скорее всего, безнадежно сядут. Ее утешало только то, что в такой час мало кто из соседей мог ее увидеть. Разве что полицейский Пит. Этот может оказаться где угодно и когда угодно. Но, с другой стороны, полицейский Пит не был ни соседом Кейт, ни католиком. Ее, конечно, увидит отец Джон, но его подобные вещи никогда не интересовали; ему и собственная внешность была безразлична, он даже носки одного цвета себе подобрать не мог. Отец Джон был почетным членом прославленной гэльской футбольной команды графства Корк и часто носил одежду красно-белых цветов – в соответствии с названием команды «Кровь и бинты». Это был человек, познавший и Бога, и славу – а для жизни этого более чем достаточно. И потом, он обладал поистине прекрасным голосом! Таким парящим.

Christie eleison[25].

Первая утренняя месса всегда была мессой «низкой» – тихой и простой, и это особенно нравилось Кейт. Ни хора, ни органа. Только голос отца Джона, выпевающий слова молитвы в полутьме старой церкви. Две свечи на алтаре – и больше ничего.

Christie eleison.

Облачка сандалового дыма и ладана лениво проплывали над головой. Все, казалось, тонет в янтарном дыму курений.

Kyrie eleison[26].

Кейт казалось, что ее голос эхом отдается в стропилах. Церковь была почти пуста. И на мгновение ей вдруг померещилось, что где-то за спиной, в темноте, слышится голос Патрика Харриса. Абсолютный слух и предельная скромность – все, как обычно. Патрик терпеть не мог «выставляться, как некоторые», у кого тоже были хорошие голоса.

Kyrie eleison.

Хотя сейчас в церкви вряд ли Патрик мог оказаться. Ведь сегодня пятница. А Патрик Харрис из числа «католиков выходного дня» – и не по собственному выбору. Он не раз говорил об этом Кейт. Он непременно ходил бы к мессе каждое утро, если бы мог. Патрик очень хотел, чтобы она поняла: он не имеет ни малейшего отношения к этим псевдокатоликам из общества «Пуансетия и Лилия», к этим «рождественским зайчикам и белочкам»; просто у него мясная лавка, и все дела ему теперь приходится вести в одиночку, поскольку помочь ему некому. Все родные Патрика, жившие в Америке, умерли. Первым ушел отец – умер от инфаркта. Затем, два месяца назад и тоже от инфаркта, скончалась мать, Пег Харрис. Вот почему Патрик с раннего утра даже по субботам был вынужден спешить в магазин, чтобы принять товар. Свинину ему поставляли прямо с бойни; привозили, когда едва начинало светать. Поставщики Патрика – два крепких, приземистых человека – легко взваливали на каждое плечо по освежеванной свиной туше и вносили их в магазин. Кейт часто видела, как это происходит.

Kyrie eleison.

И все-таки голос определенно похож! Кейт быстро обернулась и внимательно посмотрела, но в церкви было слишком темно. Однако теперь она уже почти не сомневалась, что это он. Хотя церковь Доброго Пастыря посещало почти двадцать тысяч прихожан – по воскресеньям священникам приходилось служить по девять месс да еще в школе пять дополнительно, – голос Патрика Кейт знала очень хорошо.

По пути домой она обычно заглядывала к нему в мясную лавку, особенно если нужно было что-то купить домой. Но часто и тогда, когда «ее семье» ничего не требовалось. Патрик Харрис, как ни странно, еще отчасти сохранил тот особенный говор Корка, который теперь звучал для Кейт, точно музыка родины. Она просто наслаждалась, слушая его речь. Иногда ей почти казалось, что она снова дома.

Прихожане выстроились в очередь, чтобы принять причастие. Кейт снова оглянулась через плечо, но Патрика так и не смогла разглядеть.

– Кровь и плоть Господа нашего, – сказал отец Джон, протягивая ей своими огромными розовыми ручищами гостию, маленькую, круглую, очень белую и очень сухую вафельку.

– Аминь.

Кейт еще раз огляделась по сторонам. Все вокруг нее молились, опустив голову. Одни – стоя. Другие – преклонив колени. Но Патрика Харриса нигде видно не было. А прихожане один за другим продолжали подходить к священнику за причастием.

– Аминь, – услышала Кейт голос миссис Флаэрти.

– … и плоть Господа нашего… – Перед отцом Джоном проследовали миссис Килпатрик, затем миссис О’Хара, затем миссис Макнамара…

Но Патрика Харриса в очереди не было.

После службы Кейт чуть задержалась и поставила свечку за миссис Харрис. Пег всегда была так к ней добра.

Затворив за собой дверь, она увидела, что дождь и не думает униматься, и в нерешительности остановилась на церковном крыльце под козырьком. Станция подземки находилась на другой стороне улицы – пробежать всего ничего. Но Кейт казалось, что до входа в метро несколько километров, такой ужасный молотил дождь. Зонт все еще был мокрым, а уж волосы… о волосах лучше было даже не вспоминать. Нужный ей поезд должен был отправиться буквально через пару минут. На всем протяжении Бродвея были сплошные пробки, так что Кейт, недолго думая, ринулась через улицу, виляя между застрявшими автомобилями и прыгая через лужи. Затем рывком открыла стеклянные двери, сбежала по лестнице и сунула проездной в щель турникета. На платформе, слава богу, почти никого не было. Всего несколько человек. До часа пик было еще далеко.

Экспресс отправлялся с остановки «207-я улица». Водитель, краснолицый и веселый, высунулся из окошка кабины и спросил у Кейт:

– Никак дождь идет?

Он был не здешний. Но у него, видно, для каждого находилось доброе слово.

Кейт встряхнула мокрыми волосами и вытащила пудреницу. Вот тут-то она и заметила Патрика Харриса. Он стоял на платформе и держал в руке зонт, словно ее поджидая.

Увидев его, Кейт даже негромко вскрикнула.

– А ты здесь откуда? Я даже чуточку испугалась.

– Извини.

Значит, он все-таки был сегодня в церкви! – подумала Кейт. Он и одет был соответствующе – костюм и черный плащ. И даже побриться успел. Густые, уже отливающие серебром волосы Патрика наконец-то были аккуратно подстрижены. Он был всего на три года старше Кейт, но, в отличие от мистера Чарльза, рано начал седеть. Странно, но Кейт как-то никогда не обращала внимания на то, какие у Патрика яркие голубые глаза. Да и сам он очень даже ничего. На нем был шерстяной галстук из шотландки; тартан – национальных цветов Ирландии. Удивительно, но Патрик ни чуточки не промок.

– Я хотел спросить, не захочешь ли ты вместе со мной съесть кусок пирога? – сказал он. – Я сам его испек. По рецепту Пег.

– Мне сейчас на работу нужно.

– Ну, хотя бы кусочек. Перекусим по-быстрому. Я отнес этот пирог к отцу Джону домой. Это в честь Пег. Мамы моей. У нее сегодня день рождения.

Ох, Кейт совсем об этом позабыла! Хорошо еще, что поставила за нее свечку. Она с огромным удовольствием съела бы сейчас кусочек «фирменного» пирога Пег, но поезд должен был вот-вот отправиться: два сигнальных звонка уже прозвучали.

– Мне пора, Патрик.

Он казался немного смущенным; казалось, он чувствует, что осмелился переступить невидимую черту.

– Да, конечно. Конечно. Пег тоже вряд ли была бы довольна, если бы ты опоздала на работу. Тем более в ее день рождения. – Он повернулся, явно собираясь подняться по лестнице.

– Так ты не едешь в центр? – удивилась Кейт.

– Нет. Меня сюда Пит, наш полицейский, подвез. Я ему сказал, что мне очень нужно узнать, не захочет ли одна девушка отведать моего пирога. Он, по-моему, решил, что это пароль такой или что-то в этом роде. Но ничего не спросил, только засмеялся, хлопнул меня по спине и подмигнул.

– Этот твой Пит – просто безнадежный романтик, верно?

– Или грязный старикашка.

Дверцы поезда уже закрывались. Кейт успела вскочить в вагон в последнюю секунду.

А Патрик стоял на платформе и улыбался, но выглядел он очень печальным и ужасно одиноким.

– А какой у тебя пирог-то? – крикнула ему Кейт.

Но он не расслышал. Впрочем, она надеялась, что это тот самый знаменитый пирог Пег – посыпанный хрустящей желтой крошкой.

Когда, ближе к вечеру, в «Chez Ninon» позвонили из Белого дома, раскрой от Шанель еще так и не пришел. Прошло уже восемь дней с тех пор, как мисс Нона послала Шанель встречный счет через «Вестерн Юнион». Из Белого дома обычно звонил Кей Макгован, директор демонстрационного зала Кассини; именно он координировал пошив и покупку вещей для президентского гардероба. Но на этот раз это оказался не кто-то из помощников или секретарей и не помощник секретаря, а та, кого газета «Женская одежда на каждый день» назвала «Ее Элегантность»: сама супруга Президента. Полудетский жеманный шепот, аристократический тон – пока мисс Нона с ней разговаривала, у нее от волнения вспотели ладони.

– Я бы хотела сама увидеть этот раскрой, – сказала Супруга П. – Я не уверена, будет ли костюм из такой тяжелой ткани хорош для повседневной носки.

– Разумеется, – сказала мисс Нона. – Вам удобно в четыре часа?

Ей было удобно.

Как только мисс Нона повесила телефонную трубку, мисс Софи сказала:

– Я полагаю, у тебя есть какой-то план?

– У меня есть ее размеры, муслин, карандаш, бумага и… Кейт.

– Ну, значит, и план у тебя тоже имеется.

Глава 4

В Голливуде я привык к тому, что мне предоставляли сценарий, звезду и говорили: «Сделай это».

Вот и с Ней вышло то же самое: мне надо было создать красивую внешность.

Олег Кассини

Мистер Чарльз, конечно, вполне мог создать пробный вариант костюма, но он был слишком занят и слишком ценен, чтобы можно было тратить его драгоценное время, а то и, не дай бог, потерять его. Каждый день приезжали со всех концов Европы женщины, желавшие, чтобы именно он сшил для них тот или иной костюм. Хозяйки «Chez Ninon» по вполне очевидным причинам не могли сами осуществить операцию с пробным раскроем. Это могла сделать только Кейт. Она, как объясняли Хозяйки, – единственный человек, с которым Супруга П. никогда не встречалась и никогда больше не встретится. Собственно, такова была участь всех девушек, работавших в мастерской: они были как бы невидимы. Так что если бы Кейт сделала раскрой, а Супруга П. во время примерки обнаружила бы, что это «не Шанель», Хозяйки просто устроили бы большой шум и сказали, что допущена ошибка и одна из девушек, а именно Кейт, просто забыла заказать раскрой и, разумеется, теперь будет уволена. А затем они легко перенесли бы встречу с высокопоставленной клиенткой на следующую неделю, надеясь, что к тому времени Шанель все-таки пришлет обещанное.

– Значит, я буду уволена?

– Не придирайся к деталям, Кейт, – сказала мисс Нона.

– Мы бы тебя никогда не уволили, – сказала Софи.

– Конечно же, нет! – поддержала ее Нона.

Всех остальных отослали домой пораньше. «Главное, чтобы не было свидетелей!» – рассмеялся мистер Чарльз и вместе с девушками удалился через заднюю дверь ателье. Заверения Хозяек Кейт не успокоили: сидя в хозяйском кабинете на краешке изящного, обитого шелком диванчика и слушая, как над головой у нее поскрипывает тяжелый хрустальный светильник, она чувствовала себя весьма неуютно. Кейт казалось, что все ее бросили. Мисс Нона и мисс Софи, старые и обвешанные украшениями, пристроились, точно птички на жердочке, за своим письменным столиком «времен Людовика XIV». Столик, естественно, был подделкой. Стены, потолок и пол в комнате были стеклянные, чуть голубоватые, точно флакон для духов. Все здесь располагало к мечтам, а не к настоящей жизни. За спиной у Хозяек в огромном, во всю стену, окне, как в раме, виднелось небо над Парк-авеню, серое, иссеченное дождем.

– И когда они обещали приехать? – спросила Кейт.

– Скоро, – сказала мисс Софи.

– Даже слишком скоро, – сказала мисс Нона.

Позолота, голубые стены, голубой пол, старухи в блестящих украшениях – все это похоже на какую-то византийскую мозаику, думала Кейт. Все «византийское» в последнее время служило для мистера Чарльза вдохновением в области дизайна. «Это особенный стиль, весь такой позолоченный и прихотливый», – объяснял он Кейт. В данный момент все вокруг казалось ей «византийским».

– А нельзя ли было просто объяснить супруге Президента, что Шанель уже выслала раскрой костюма и он просто немного задержался по вине почты?

В ответ Хозяйки только засмеялись.

– Ведь раскрой скоро будет получен, правда? – продолжала Кейт.

Мисс Нона ласково потрепала ее по плечу.

– Вся надежда только на тебя, дорогая.

– Но ведь они же могут спросить, куда подевались все остальные. Мистер Чарльз. Вы. Шуинн.

– А ты им скажешь, что я внезапно заболела, – сказала мисс Нона, – и все бросились сопровождать меня в больницу.

– Скажи, что она на пороге смерти, – предложила мисс Софи, – но по-прежнему не унывает.

– И мое внезапное выздоровление всех поистине потрясет! Все будут на седьмом небе от счастья.

– И от удивления, – прибавила мисс Софи.

Кстати, в нечто подобное вполне можно было поверить. Духи уже не способны были скрыть исходивший от мисс Ноны кисловатый запах старости; сумерки следовали за ней повсюду, куда бы она ни пошла. Супруга П. действительно решит, что Нона при смерти, – во всяком случае, Кейт иногда казалось, что она и впрямь медленно умирает.

Итак, отдав все необходимые приказания, Хозяйки встали. Настала пора им исчезнуть. Стеклянный пол всегда был слишком скользким, особенно во время дождя, потому что мальчишки-разносчики вечно оставляли мокрые следы. Мисс Софи на всякий случай взяла мисс Нону под руку.

– Осторожней, тут скользко, – сказала Кейт.

– Ты очень милая девочка.

– Да, очень милая, не правда ли? Просто удивительно, до чего милая.

И обе старушки, шаркая, двинулись по голубому стеклянному полу к двери. Сейчас они казались и меньше ростом, и медлительней, и горбились куда сильней, чем обычно, словно на глазах превращались лишь в воспоминание – и Кейт, глядя на них, чувствовала, как у нее щемит сердце. И все же обе старые дамы были абсолютно «византийскими».

Кейт понимала, что это словечко как-то чересчур ей полюбилось, однако оно невероятно подходило почти ко всему, что ее сейчас окружало, что с ней в эти дни происходило. По просьбе Белого дома Хозяйки «Chez Ninon» теперь «импортировали» из Парижа дизайнерские вещи Юбера де Живанши. И в обязанности Кейт входило сперва удалить ярлык Живанши – вместо него она вшивала ярлычок «Chez Ninon», – а потом убедить Мейв несколько изменить модель в соответствии со вкусами Кассини: тут пришить бант, там сделать дополнительную вытачку. Затем всю эту, слегка измененную одежду отправляли Супруге П. То же самое она делала и с вещами от Нины Риччи, Диора и прочих знаменитых дизайнеров. В «Chez Ninon» поступало и видоизменялось такое пугающее количество французской одежды, что Кейт начинала задумываться, не грозит ли опасность ее бессмертной душе. Но отец Джон сказал, что волноваться не стоит. «Обманывать, конечно, нехорошо, но это отнюдь не Заповедь», – завершил он их разговор и на всякий случай велел дважды прочесть «Аве, Мария». И вот теперь, когда снова возник вопрос о подделке и это касалось самой Шанель, Кейт легко могла себе представить, сколько «Аве, Мария» и «Отче наш» ей нужно будет прочесть, чтобы искупить очередной «творческий подвиг». Впрочем, думать об этом ей совсем не хотелось.

После выборов примерки нарядов для Первой леди превратились в кошмар. Пресса почти каждый день торчала у дверей «Chez Ninon» с утра до вечера в надежде поймать Супругу П. во время ее приезда или отъезда. Это была бесплодная затея – как только кампания закончилась, она практически перестала туда приходить. Но натиск прессы не ослабевал, и Хозяйки приобрели манекен, который издали удивительно напоминал Первую леди. Мисс Софи сообщила всем, что это швейный манекен, сделанный индивидуально для одной важной клиентки, настолько важной, что даже имя ее нельзя произносить вслух, и теперь этой даме больше вообще не нужно приходить на примерки.

Но мисс Софи никто не поверил.

Даже теперь, через столько месяцев, если Супруге П. было абсолютно необходимо приехать в «Chez Ninon», что случалось крайне редко, то сотрудники секретной службы довозили ее только до собора Святого Патрика, и она, нацепив шляпу с вуалью, которую обычно надевала в церковь, ныряла в собор, проходила через святилище и спускалась в катакомбы. Там, в присутствии святых покойников – в том числе всех архиепископов Нью-Йорка, – она снимала шляпку, надевала платок, темные очки и бежала в ателье, а за ней по пятам следовали сотрудники секретной службы.

В Нью-Йорке полно подземных туннелей, и под собором Святого Патрика такой тоже имелся; а заканчивался туннель как раз у задней двери «Chez Ninon».

По крайней мере, именно так рассказывала мисс Софи девушкам из мастерской.

В ее устах это звучало как волшебная сказка, но на работе высказывать вслух свои соображения Кейт не решалась. В конце концов, она всего лишь отвечала за конечный вид изделия – разные вопросы ей задавать было ни к чему. Она была одной из ирландских «копченых селедок» – в точности как и ее мать когда-то дома, в Корке; то есть одной из тех девушек, что сидят себе в мастерской и, скажем, умеют лучше всех прометывать «миланские» петли или еще что-нибудь такое.

Если бы Кейт спросили, она бы сказала, что вполне может понять, почему столь важная клиентка готова вместе с охранниками бежать по заброшенному служебному туннелю под улицами Манхэттена, где снуют крысы, со стен свисают клочья паутины, а из усыпальниц за ней бдительно следят святые покойники – и все это ради того, чтобы заказать себе одежду в «Chez Ninon». Просто очень трудно найти действительно хорошего портного. И уж совсем ничего удивительного, как представлялось Кейт, не было в том, почему ей и мистеру Чарльзу так ужасно нравится слово «византийский».

Кейт прикрепила сделанный Супругой П. рисунок костюма на стену рядом с нахальным, похожим на мультяшного героя портретом модельера Чарльза Фредерика Уорта[27] в одеянии святого. Уорт считался покровителем «Chez Ninon». Создатель стиля «от-кутюр» держал в одной руке портновский сантиметр, а в другой – рулон шелка, и французские франки дождем сыпались на него сверху и собирались в кучи у ног. Когда мистер Чарльз впервые показал ей этот рисунок, Кейт не нашла в нем ничего смешного.

– Какой позор, что все всегда сводится к деньгам, правда? – сказала она.

– Позор – это когда денег не платят.

Теперь-то Кейт понимала, что хотел этим сказать мистер Чарльз. Пятьдесят два доллара двадцать пять центов в неделю – не бог весть какая сумма, особенно если половину отсылаешь домой.

Она убрала с рабочего стола все, что могло помешать, – этому научила ее мать. Такой стиль mise-en-place, «все-на-своем-месте», по словам матери, был принят в «Джон В. Дауден и компания», где она работала. И при этом, как того требуют и Хозяйки, каждая нужная вещь должна быть под руками.

Выкройка платья.

Швейная машинка.

Острые портновские ножницы.

Специальные ножницы для разрезания особенно плотных тканей. Батистовая тесьма.

Булавки. Нитки. Муслин.

Карандаш. Бумага. Утюг.

Линейка с разметкой в дюймах.

Набор французских лекал.

Создание модели из муслина или иного тонкого полотна требует логики, математического расчета и нервов. Кейт это всегда казалось невероятно увлекательным.

Но сейчас у нее было всего девяносто минут. Итак, сперва – муслин. Муслин для создания пробной модели должен в точности соответствовать весу и плотности того букле, из которого впоследствии будет пошит костюм. Но каков будет вес этого букле? Ведь ткань из фирмы «Линтон» пока так и не прислали, а догадаться было трудно. Там букле ткали вручную, так что его плотность могла сильно варьировать. Если Кейт неправильно выберет ткань для первой примерки, Супруга П. наверняка что-то заподозрит.

Она порылась в коробке с образцами от «Линтона», выискивая похожее букле, когда-то уже использованное. Образцы размером с полотенце для рук присылали специально для того, чтобы клиенты могли хорошенько их помять и пощупать – только так можно было понять, как будет вести себя ткань в носке. Образцы получали все. Даже королева Елизавета каждый новый сезон получала полные коробки таких образцов, чтобы иметь возможность сколько угодно мять их, крутить и разглаживать.

Отец Кейт работал на фабрике, производящей шерстяные ткани, и в его обязанности входило отсылать образцы созданного в течение года кашемира в королевский дворец. Королева всегда очень заботилась о том, чтобы ее одежда не мялась и не морщила на швах. Разумеется, за эту коллекцию образцов во дворце никогда не платили. Они получали ее бесплатно. Ведь это, в конце концов, была их страна. Они были ее хозяевами. И все в ней принадлежало им.

«Свободу Ирландии!» – всегда восклицал в таких случаях ее Старик, но Кейт понимала, что подобные разговоры – только для паба. О молодой королеве[28] ее отец знал почти столько же, сколько Кейт – о Супруге П.

«Мы с тобой оба работаем в тени чужого величия, – написал однажды Кейт Старик. – А это одновременно и благословение, и проклятие».

Сегодня это определенно было для Кейт проклятием.

Смять и разгладить – образец за образцом. Кейт и сама толком не понимала, что, собственно, ищет. Что-то такое, что могло бы хоть отчасти походить на то букле. Для большей части жакетов пробный вариант делали из тяжелой плотной саржи, но жакеты, созданные Шанель, всегда были легонькими, как мохер.

На самом дне ящика она обнаружила кусок ткани цвета экрю, оттенка сурового полотна – смесь чистой шерсти с мохером; твидовое переплетение нитей разных оттенков белого, столь любимое самой Шанель. Образец H1804, дизайн самого мистера Джемисона, главы фирмы «Линтон». Что ж, это, возможно, неплохая догадка, решила Кейт.

Теперь предстояло решить вторую задачу – сделать выкройку. Кейт раскатала на раскройном столе рулон коричневой бумаги. Сколько потребуется ткани – это вопрос чистой математики. Размеры Супруги П., снятые Кассини, были напечатаны на обратной стороне рисунка:

Обхват в груди: 90 сантиметров.

Талия: 67 сантиметров.

Верхняя часть бедер: 87,5 сантиметра.

Нижняя часть: 98 сантиметров.

Длина от талии до подола по боковому шву: 64 сантиметра.

Длина рукава от шеи: 54 сантиметра.

Длина от шеи до талии: 19 сантиметров.

Ширина плеча от середины спины до подмышки: 19,6 сантиметра.

Рост: 155 сантиметров.

Девяносто сантиметров плотной коричневой бумаги – этого вполне достаточно, чтобы скроить юбку. Что касается жакета, то тут гораздо сложнее: пятьдесят шесть сантиметров в длину или пятьдесят один? Если жакет должен завершаться ровно на линии бедра, то следует учесть легкую кривобокость Супруги П. В «Chez Ninon» такие вещи подгоняли во время примерки. А вот Шанель всегда учитывала это уже при раскрое. Супруга П. мгновенно догадается, что этот раскрой не настоящий, если Кейт не сумеет учесть всего. Кейт закрыла глаза и попыталась представить себе подол последней юбки, которую она подшивала, выполняя заказ Белого дома. Вроде бы справа юбка была на четыре сантиметра длиннее, чем слева. И левое плечо у Супруги П. чуть больше выдается вперед, чем правое.

Кейт прикинула, как должна пройти эта линия по подолу юбки – плавно, как бы сглаживая, делая незаметными «незначительные недостатки фигуры», как всегда называл такой тип кроя мистер Чарльз.

Отметив на коричневой бумаге четыре исходные точки, Кейт положила свое любимое французское лекало так, чтобы его края касались всех этих точек, и обвела контур карандашом. Ведя линию, она воображала себе историю создания этого костюма, различные подробности его появления на свет. Это всегда помогало ей понять, зачем вообще шили ту или иную вещь. Каждый вид одежды рассказывал Кейт свою историю. Подвенечное платье, например, одним лишь цветом могло выдать тайну брака, заключенного по расчету, или поведать волшебную сказку о любви. Возможно, думала Кейт, история этого розового костюма связана с прощением.

Создавая его, Шанель, безусловно, помнила об этом – каждый элемент, каждый шов жакета был сделан так, чтобы костюм был удобен в носке. Впоследствии Хозяйки рассказывали, что когда Супруга П. надевала этот розовый костюм, ей прощалось даже нежелание проводить каникулы в Кэмп-Дэвиде. Да и Шуинн говорил, что Президент хотел, чтобы розовый костюм непременно был именно «от Шанель», потому что надеялся на прощение – за все те неприятности, которые из-за него пришлось пережить его жене. Этот подарок – просьба о прощении, вот что это такое, думала Кейт. Что ж, весьма благородная история. Даже, пожалуй, вдохновляющая.

По всей вероятности, у Первой леди все-таки должны были быть часы? Или хотя бы у кого-то из ее окружения? Бесконечное ожидание просто убивало, но Кейт понимала: нечего было и надеяться, что Супруга П. придет вовремя. Еще до того, как она обрела нынешний статус, она постоянно повсюду опаздывала, причем по самым нелепым причинам. Однажды, например, она опоздала на примерку в «Chez Ninon», потому что нечаянно подожгла сигаретой заднее сиденье своего маленького красного автомобиля с откидным верхом, а потом тщетно пыталась найти на Парк-авеню кого-нибудь, кто имел бы под рукой достаточно холодной воды, чтобы потушить этот небольшой пожар. «С вызовом пожарных всегда слишком много хлопот», – сказала она.

Очевидно, ей это было известно по собственному опыту. Эту историю Кейт слышала от мистера Чарльза. «Но она все равно очень мила», – завершил он рассказ.

И уж он-то знал, что говорит. Он не только лично разговаривал с Супругой П., но и совершенно точно мог сказать, сколько градусов должно быть в помещении, чтобы она решилась раздеться до трусиков.

Кейт снова посмотрела на часы. Кружевное бальное платье для миссис Б. по-прежнему непременно требовалось доставить сегодня вечером. И тут уж никаких извинений быть не могло. Миссис Б. была тайным партнером «Chez Ninon», хотя никакой особой тайны из этого никто не делал – ее работы всегда выставлялись в первом ряду. Недавно она сильно похудела – снова обострилась болезнь, – и платье стало ей немного свободно в вырезе; это было нетрудно устранить, всего лишь посадив вырез на эластичную ленту. А вот чтобы добраться до ее дома в час пик, Кейт потребуется никак не меньше тридцати минут, – а это значит, что на работу останется еще на полчаса меньше времени. И вряд ли все эти секретные агенты, ассистенты и секретари из окружения Супруги П. в ближайшее время все-таки здесь появятся.

Она уже опаздывает на два часа двадцать две минуты, думала Кейт, хотя, возможно, сейчас она уже в соборе Святого Патрика. Лед в ведерке с шампанским совсем растаял. Одинокий хрустальный бокал на столике выглядел ужасно несчастным. Кейт сидела в демонстрационном зале, то и дело нервно меняя позу. То скрестит ноги. То сложит руки. То сунет их в карманы.

Одно дело – в знак уважения к Супруге П. копировать ее одежду для Мэгги Куинн, но совсем другое – иметь дело с самой Первой леди. Кейт думала о том, сколько всего может во время примерки пойти не так. Она, например, может вспотеть от волнения, и это испортит тонкий муслин. И потом в зале так накурено! Самой Кейт было совершенно все равно, если рядом кто-то курил. После примерки в туалетной комнате Супруги П. обычно повисало плотное серое облако дыма. Но вдруг она будет недовольна тем, что накурено в зале? Что, если она станет ругаться? Это будет просто ужасно. Чем дольше Кейт ждала, тем сильней убеждалась в том, что ничего хорошего из этой встречи не выйдет. Она закрыла глаза и представила себе лицо Супруги П. – ее улыбку, едва заметные веснушки на переносице, темные волосы. Совершеннейшая ирландка! Совершеннейшая красавица! Совершеннейшая – значит, нечеловечески прекрасная. Но именно такой она больше всего и нравилась Кейт.

Кейт вытащила бутылку шампанского из ведерка и внимательно ее осмотрела. Интересно, существует ли какой-то особый способ открывания таких бутылок? Вообще-то Кейт редко пила шампанское, но его цвет играл в ее работе весьма важную роль. Когда кто-то держит в руке бокал шампанского, этот бокал практически превращается в аксессуар. Цвет платья следует подбирать в соответствии с той разновидностью шампанского, которое будут подавать. Если шампанское выдержанное, даже если ему всего год или два, оно непременно приобретает золотистый оттенок; «Дом Периньон», например, обычно имеет оттенок светлого золота. А если шампанскому более пяти лет, то у него цвет более темный, цвет опавшей листвы. «Тэттингер», которое пили по особым случаям, всегда было золотистым; Кейт про себя называла это шампанское «церковным», потому что оно было того же цвета, что и сусальное золото на соборе Святого Патрика.

«Moët & Chandon» Хозяйки приберегали для особых клиентов. Например, для Супруги П. И всегда подавали именно его. NV[29]. Мисс Нона покупала это шампанское ящиками. Когда его наливали в хрустальные бокалы, оно отбрасывало вокруг отблеск разорванного в клочки светло-золотистого лунного света, отчего все вокруг становилось невыразимо прекрасным и невыносимо печальным. Подобные детали антуража были весьма существенны; они как бы отделяли модельеров от белошвеек.

Вырезаем. Выравниваем. Сметываем. Подгибаем. Прикалываем. Выравниваем. Застрачиваем. Именно так большинство людей воспринимают искусство шитья. Но они ошибаются. Речь на самом деле идет об идеале, которого можно достигнуть, лишь работая вручную. Каждый стежок должен быть в точности таким же, как предыдущий; и каждый стежок должен быть так мал и незаметен, чтобы казаться нитью самой ткани. Ленту вшивают в пояс юбки, чтобы заправленная внутрь блузка лучше держалась. Молнию вшивают либо сбоку для удобства, либо на спине, чтобы подчеркнуть элегантность линий. Каждая сборка, каждая складка при носке должны тактично скрывать недостатки фигуры – маленькую грудь, неровные бедра, широкую талию и, разумеется, уходящую молодость.

Столько вещей всегда нужно учитывать, столько существует всевозможных вариантов и возможностей «скрыть огрехи природы»! И для каждого наряда – свое применение. Во всяком случае, Кейт точно знала, что одно и то же платье (или два похожих) нельзя надеть и на премьеру в Метрополитен-опера, и на Зимний бал молодежи в Нью-Йорке, хотя список приглашенных на эти мероприятия почти один и тот же. А вот платье, надетое на «Кентукки Дерби», можно перекрасить и снова надеть даже в том же сезоне. На дерби вся эта «лошадиная публика», как называет ее мисс Софи, так занята разглядыванием соседских шляпок, что платьев и вовсе не замечает.

Наконец, без четверти семь, когда у Кейт уже не осталось ни малейшей надежды вовремя доставить платье миссис Б. и было ясно, что придется черт знает сколько за это платить, зазвонил телефон. Секретарь. Из Белого дома. Примерка переносится.

– Да, я поняла.

По крайней мере, у Кейт перестали дрожать колени. Ну и очень хорошо. Во всех отношениях даже лучше, что Супруга П. так и не приехала.

И Кейт швырнула пробный раскрой в мусорную корзину.

Глава 5

Элегантность – это внутреннее свойство. Она не имеет ничего общего с понятием «хорошо одетый человек». Элегантность – это право выбирать первым.

Диана Вриланд

Поезд дотащился до Инвуда почти в десять вечера. Мэгги Куинн давным-давно уже помыла посуду после ужина и уложила спать Маленького Майка, и Кейт решила, что заходить к сестре и рыться у нее в холодильнике слишком поздно. К тому же ей совсем не хотелось совершать вчерашнюю ошибку и ложиться спать голодной; она решила непременно как следует поужинать и хорошенько выспаться. Но куда лучше пойти поесть?

«Еж», «Последняя остановка», «Остров Эрина», «Чемберз», «Макшерри», «Лужайка»… Кафе «Факел Гриппо» – совсем рядом, на 207-й улице, но оно закрыто. «Док Фиддлер», «Кассиди», «Джимми Райан», «Кенанз корнер», «Долан», «Свинья и свисток», «Минога» – и это еще далеко не все. Вот почему Инвуду дали прозвище «Джинвуд», думала Кейт. Только рядом с ее домом – семьдесят три паба, которые можно разделить на три основные категории: для новичков, для продвинутых и для всех прочих.

«Новичками» считались люди, недавно приехавшие в Америку; это для нее они были «зелеными». Работы они не боялись, но страстно тосковали по родине и ее обычаям. Каждый из этих пабов был связан с тем или иным конкретным городом или графством, так что вывески казались почти объявлениями. Например, название паба «Озера Слайго» на 228-й улице будило воспоминания об ирландском графстве, и там всегда можно было поднять кружку пива за густые туманы северо-западного побережья. Там всегда звучали песни в исполнении Кармел Куинн и Денис Дей, что-то мяукавших о милой маме и дорогой Матери Ирландии. Песни были настолько слезливо-сентиментальными, что Кейт старалась даже не ходить мимо этих пабов.

Пабы для «продвинутых» посещали в основном американцы ирландского происхождения, их дети и внуки. Там вовсю распевал Элвис Пресли – «All Shook Up» и «Fever»[30]. Ну и названия, думала Кейт; такое ощущение, будто у певца – приступ малярии.

В таких пабах никому не было дела, откуда ты родом – из Корка или из Дублина. Здесь имело значение только одно: настоящий ли ты демократ и если тебя призовут на войну, будешь ли ты с радостью, как все настоящие демократы, защищать свою новую родину Америку так, чтобы Ирландия тобой гордилась.

Ну, а пабы для всех прочих, в общем, такими и были – для всех прочих. И никому в них ни до кого никакого дела не было.

Мейв всегда говорила, что о пабе можно судить по тому, какое пиво там подают. Ее отец держал паб в Дублине, и она вечно распространялась о пиве «Miller High Life». По ее словам, если в американском пабе подают пиво «High Life», там, скорее всего, и кормят тоже очень неплохо. «Miller High Life» среди всех сортов бутилированного пива было все равно что шампанское среди вин – Кейт видела рекламу этого пива в журналах, – но это пиво пили, скорее, где-нибудь на Парк-авеню. А в Инвуде такие напитки, как шампанское или «High Life», не были особенно популярны.

«Рейнголд гёрлз»? «Шаффер»? «Бриджи»? «Пилз»? Вывески так и сияли со всех сторон. И, разумеется, вездесущая реклама «Ice Cold Beer», ледяного пива. Ледяное пиво? – задумалась Кейт. Интересно, что сказал бы на это ее отец. У них дома, в Ирландии, пиво подавали прохладным, но вовсе не ледяным – а женщинам, если те пришли одни, пива вообще не подавали. В некоторых пабах, правда, обслуживали и женщин, но тогда там для них имелось отдельное помещение, чистое и уютное, где почтенные дамы и их дочки могли спокойно выпить пивка. Порядочные мужчины и женщины никогда не пили на людях вместе.

Ков вообще невероятно отличался от Инвуда. У них на острове Ков пабы служили, можно сказать, центром общественной жизни. Семья Кейт, например, жила в Ньютауне, в седьмом из двадцати коттеджей, сгруппировавшихся вокруг паба «Фогарти». Коттеджи располагались в два ряда по обе стороны от паба, стоявшего на вершине холма лицом к бескрайнему морю. У Фогарти можно было узнать новости, получить любую почту, а также позвонить по телефону или послать телеграмму. Там, разумеется, была и выпивка – Фогарти гнали собственный виски – и музыка. А еще там имелся уютный уголок для дам, где подавали пиво в «маленьких», в полпинты, кружках.

Остров Ков – место старомодное, немного мрачноватое и очень тихое. В Нью-Йорке же – во всяком случае, там, где жила Кейт, и в соседних с ее домом районах, – всегда было шумно. Громко гудели автомобили. Громко кричали люди. Даже молились громко. Но больше всего Кейт раздражала вечная музыка. И не столько верещание музыкальных центров в пабах и кафе, а скорей, пожалуй, все остальное. Почти во всех домах или квартирах Инвуда имелись либо веранда, либо балкон, либо крытое крыльцо. И почти все обитатели Инвуда тосковали по родине и, естественно, изливали свою тоску в музыке. Музыка могла быть приятной, особенно если пение сопровождалось хорошей игрой на аккордеоне или арфе; иногда слышались даже простые свистульки или барабан. Довольно часто можно было услышать и волынку; в Инвуде было несколько ансамблей волынщиков.

Но оперные арии Кейт прямо-таки ненавидела. В любой час дня или ночи на улицах Инвуда звучали арии из опер. Здесь проживало немало певцов, служивших в Метрополитен-опера, которые придерживались такого странного распорядка дня, так что казалось, будто где-то в переулках постоянно идет представление. Даже сегодня, в пятничный поздний вечер, со всех сторон доносились душераздирающие звуки популярных арий, этот извечный плач о любви, утраченной и обретенной. Дома Кейт тоже пару раз влюблялась, но на оперные арии это было совсем не похоже. А в этих проклятущих ариях любовь казалась настолько неестественной и театральной, что подобной любви следовало любой ценой избегать.

«Вам, ребята, успокоиться надо. Всем вам», – пробормотала Кейт, ни к кому конкретно не обращаясь. Нью-Йорк был бы чудесным местом, если мог хотя бы ненадолго притихнуть. Ничего удивительного, что здесь так много пьют, думала Кейт.

Дождь, оказывается, прекратился еще несколько часов назад. Но Кейт, поднявшись на улицу, так и стояла у входа в метро. Просто так бродить по улицам, особенно поздним вечером, она не любила. Пойти через парк? Или подняться на холм по широкой лестнице, заменяющей улицу? Кейт никак не могла решить, куда ей направиться. По лестнице быстрее и ближе, но подъем уж очень крутой; ее пугала необходимость преодолеть сто двадцать ступенек, у нее ноги и так болели. Она ведь все-таки успела сама отвезти миссис Б. бальное платье – Хозяйки «Chez Ninon» бывали очень недовольны, когда приходилось дополнительно платить за ночную доставку. Может, просто пойти в «Капитолий»? – думала Кейт. До ресторанчика было рукой подать, только улицу перейти, и его хозяева, греки, держали двери открытыми всю ночь, что было очень мило с их стороны. И потом, там всегда подавали вполне достойный ужин из рыбы, да еще два овощных блюда на закуску и роллы с маслом, но Кейт показалось лишним на ночь глядя так наедаться. Но она все же перешла на ту сторону улицы и заглянула в окно ресторана. Оказалось, в «Капитолии» полно народу; свободных мест не было ни у стойки, ни в маленьких отдельных кабинетах. Господи, неужели все в Инвуде разом так сильно проголодались? Да еще в такой поздний час?

Тогда, может, в «Бикфорд»? Это кафе тоже недалеко. Там ей подадут яичницу-болтунью, горячую английскую сдобу и настоящий земляничный джем. Джем, правда, был далеко не так хорош, как тот, что варила Пег Харрис, но тоже ничего. Такой завтрак в «Бикфорде» подавали всю ночь. И пока не закрывались окрестные пабы, там было вполне прилично. Но после их закрытия туда набегали толпы всяких хулиганов.

Кейт прошла мимо церкви Доброго Пастыря, перекрестилась – быстрым, почти условным жестом – и, остановившись на крыльце, посмотрела направо и налево. Дикман-стрит, начинавшаяся рядом с церковью на этой стороне Бродвея, показалась ей подходящей. На этой улице было множество разных кафе и закусочных, хотя Кейт знала, что знакомые ей «Ф. В. Вулворт» и «Сода-шоп» рядом с театром Дикмана наверняка уже закрыты. Да и «Венгерская выпечка», немецкий магазин, торгующий свининой, и даже лавочка, где жарят цыплят на вертеле, тоже, скорее всего, закончили работу.

И все-таки пройдусь по Дикман-стрит, решила Кейт. Надо стряхнуть с себя дневные заботы. Несколько кварталов в ту или другую сторону – ничего страшного даже в холодную сентябрьскую ночь. А вот чуть дальше может быть так же опасно, как и на Бродвее. Похоже, и здесь оставались открыты только пабы, но ни в одном из тех, которые Кейт знала, еду не подавали.

Кейт заметила, что в магазине Патрика Харриса все еще горит свет, перешла на другую сторону улицы и постучалась. Рядом с «Мясной лавкой» Патрика располагался продуктовый склад «Рыцари Колумба», а на противоположной стороне – большое здание телефонной компании. Хорошее соседство. Магазин работал допоздна, по крайней мере часов до девяти, и телефонистки всегда могли по пути домой перехватить у Патрика парочку свежих отбивных, а потом сразу нырнуть в метро. Сквозь широкую стеклянную витрину она увидела, что Патрик занят уборкой. Он, видно, был настолько поглощен своим занятием, что даже не услышал стука. Она снова постучалась. Он поднял голову, явно удивленный. Он еще не успел снять рабочий белый фартук, весь в пятнах после удачного торгового дня, и белую шляпу-федору из мягкой шерсти, которую надевал чуть набекрень, как ковбой.

Патрик поспешно вытер руки чистым полотенцем, отпер дверь и впустил Кейт.

– А пирог-то весь уже съели, – сказал он.

Пирог. Пирог Пег. Кейт совсем о нем позабыла.

– Хороший был пирог?

– Ничего. Только возни слишком много. Я в него положил остатки того малинового джема, который еще Пег варила. Получилось отлично. А вот сливочный крем потек. Подозреваю, что я переборщил с маслом. Сам я, вообще-то, масло люблю, но в пирог его все же слишком много класть нельзя. И с молоком я тоже явно перестарался, но это из-за того, что положил слишком много масла. Впрочем, отец Джон ел с удовольствием. Мужчины вообще все что угодно съесть готовы.

– А крошкой посыпал?

– Посыпал, но не такой, как у мамы. Хотя тоже неплохо получилось. А все-таки не так, как у Пег.

Желтый масляный пирог с малиновым джемом – это же классика, фирменный пирог Пег.

– Я уверена, что пирог был чудесный.

– Суховат. Отец Джон его дополнительно смазывал своим джемом, он его из буфета достал. Намажет и ест прямо руками, как ячменную лепешку.

Кейт засмеялась, представив себе, как отец Джон ел изготовленный Патриком пирог.

– Наверное, твой пирог действительно немного пересох. Скажи, а ты уже ужинал? Понимаешь, я страшно голодная и, если не возражаешь, с удовольствием составила бы тебе компанию.

– Отлично. – Патрик обнял ее за плечи и ласково прижал к себе. – Вот и пойдем вместе. Я, собственно, уже закончил.

Мимо раскрытых дверей магазина, помахивая спортивными сумками, прошли несколько девушек – Кейт знала их по Доброму Пастырю. Они явно побывали в боулинге. От девиц сильно пахло пивом и чем-то жареным, и у Кейт от голода забурчало в животе. Девушки заметили Кейт и Патрика; одна из них хихикнула и что-то сказала. Остальные громко расхохотались. И потом они все время оглядывались и смеялись. У Кейт даже уши покраснели.

– Чего это они? – спросил Патрик.

– Ничего.

– А врать-то ты и не умеешь.

– Давай об этом поговорим за ужином, хорошо?

– Отлично. Ты выпьешь кружечку пивка и начнешь обсуждать со мной мои недостатки.

– Лучше начнем с моих недостатков – может, это прибавит тебе настроения.

– А что мы прибережем на десерт?

– Ну, на десерт, разумеется, футбол. Наш благословенный отец Джон написал в Гэльскую спортивную ассоциацию о том, какие чудеса творит Майк Миган в футбольном клубе нашего прихода.

– И что, на наших прихожан это произведет впечатление?

– Конечно, нет. Но отцу Джону так приятно было об этом написать.

Патрик Харрис по-прежнему жил в просторной квартире над мясной лавкой; когда-то вместе с ним жили в ней и его родители – с тех пор, как их семья приехала в Инвуд. Кейт не поднималась наверх с тех пор, как умерла мать Патрика. А раньше они порой возвращались вместе из церкви, и миссис Харрис непременно приглашала Кейт подняться к ним и выпить чаю с воскресным, потрясающе вкусным пирогом. А после чая Патрик вытаскивал гитару, Пег приносила аккордеон, и они запевали. И Кейт пела с ними вместе, закрыв глаза и погрузившись в воспоминания. Голоса их сплетались, как побеги плюща, и они пели и пели, пока Пег, как она ни старалась сдержаться, не начинала плакать навзрыд. Уж очень сильно на нее действовала музыка родной страны.

– Как хорошо, что ты к нам зашла и посидела с нами после чая, – говорил потом Патрик, провожая Кейт домой. – Большинство современных девушек говорят, что у них нет времени предаваться воспоминаниям о прошлом.

Но Кейт нравилось петь с ними, и уж точно ей очень нравились пироги Пег. И голос у Патрика был очень приятный. Но теперь, когда Пег умерла, воскресные чаепития тоже стали всего лишь воспоминанием.

– Я буду готов через минуту, – сказал Патрик.

– Не спеши, – сказала Кейт.

Но в магазине так пахло хлоркой, что можно было с ума сойти. Кейт закашлялась и никак не могла остановиться. Патрик бросился к раковине – безупречно белой, ни пятнышка – и налил Кейт стакан воды из-под крана. А потом заботливо, как курица-наседка, смотрел, как она пьет. Она выпила воду залпом. Странно, но до этой минуты она и не подозревала, до чего ей хочется пить.

– Ничего весь день не ела, да?

– Чай пила. Со сливками. И с двумя ложками сахара. Настоящий «Барри»! Я его нашла в одном туристическом магазине в центре города. Очень хороший. Золотистый такой. Но все-таки что-то не то.

– А «то» здесь никогда и не бывает.

– Это правда. И вкус у этого «Барри», как у лежалого.

Кейт прислонилась к белой плитке стены, ожидая, пока Патрик Харрис снимет покрытый пятнами рабочий фартук и белую куртку. На нем была та же рубашка, что и утром. Это была хорошо сшитая, приталенная по моде рубашка, хотя и купленная в универмаге.

Патрик взял Кейт за руку. Ей нравилось идти с ним вот так, взявшись за руки, как дети. До паба оказалось недалеко. Снаружи не было никакой вывески, что делало паб похожим скорее на частный клуб. Кейт, если честно, его раньше и не замечала. Она вообще мало внимания обращала на пабы. Ей они были ни к чему. Дома паб служил связующим звеном между островом и миром, что находился за его пределами. А в Америке любой паб ведет только к циррозу печени.

Патрик открыл дверь, пропуская Кейт вперед, но она все еще колебалась.

– Это приличное место, – успокоил ее Патрик. – Брауны всегда были добрыми друзьями нашей дорогой Пег. Они и теперь за мной присматривают.

В продолговатом помещении было темновато. В дальнем углу мужчины сражались в дартс. В целом обстановка показалась Кейт не слишком доброжелательной, но выбора у нее не было. Она так ужасно хотела есть, что у нее даже кружилась голова. Патрик совсем по-джентльменски помог ей снять пальто и повесил его на вешалку, стоявшую возле двери. Кейт с наслаждением стянула с рук перчатки, которые действительно несколько сели после того, как она утром попала под дождь. Шляпу она тоже сняла. Патрик повел ее в кабинет, отгороженный невысокой стойкой столик возле камина, где жарко горели дрова. Запах дыма действовал так успокаивающе, что Кейт на минутку закрыла глаза, и ей показалось, что она снова дома, в пабе у Фогарти. Это было удивительно приятно.

– Сейчас мы с тобой поедим как следует, – сказал Патрик. – Миссис Браун кормит меня, так сказать, в порядке благотворительности, но я стараюсь расплатиться: бифштексами, отбивными, а то и цыплятами.

– Как это мило.

– Я, должно быть, единственный мясник в городе, который сам не готовит.

Патрик, пожалуй, и впрямь здорово похудел после смерти матери.

Буфетчик принес Патрику большую кружку пива, а Кейт – маленькую, в полпинты.

– Большое спасибо, мистер Браун, – поблагодарил его Патрик.

Мистер Браун, худосочный морщинистый человечек, был, похоже, раздражен появлением Кейт.

– Вам повезло, – сказал он, обращаясь к ней. – Миссис Браун говорит, что рыбы у нас осталось как раз на вас двоих. Через десять минут принесу. – И он ушел.

– На самом деле он очень добрый, – сказал Патрик.

Кейт не была знакома с этими Браунами. Они были из тех, кто ходит в церковь только по воскресеньям. Пока что ей было не очень-то понятно, как себя здесь вести. На всякий случай она отодвинула кружку с пивом и сказала:

– Твой мистер Браун – слишком самоуверенный тип. А может, я вообще пиво не пью? Может, я и рыбу не ем?

И тут она заметила объявление, висевшее над барной стойкой: «Дамы не допускаются». Пожалуй, это как-то объясняло и некоторое недовольство мистера Брауна, и отсутствие «зала для дам». И все же объявление показалось ей глупым. Да в любое воскресенье возле пабов на Дикман-стрит выстраивается целая вереница детских колясок, и молодые супружеские пары, одевшись куда лучше, чем в церковь, сидят за столами, держа на коленях детей, в компании таких же супружеских пар, которые тоже заглянули в паб, чтобы перекусить и немного посплетничать.

В конце концов, объявление – всего лишь жалкий листок бумаги, думала Кейт, но все же ей было неуютно.

– Может, мне лучше уйти? – сказала она и встала.

Патрик схватил ее за плечо.

– Сядь. Подумай. Посмотри на себя. С твоими ярко-рыжими волосами ты же не девушка, а настоящий эльф! И на шее у тебя большой золотой крест. Ты самая настоящая девушка из Инвуда, хранящая в душе печальную историю своего народа. И рыбу ты, разумеется, ешь. Тем более в пятницу. И кружечку пивка с удовольствием выпьешь, чтобы рыба скорей проскочила. Это же Инвуд!

– Я давным-давно уже не девушка, Патрик Харрис.

– В Инвуде ты всегда будешь девушкой, причем самой что ни на есть «зеленой» иммигранткой, которая только что сошла с парохода. Выпей. Тебе это пойдет на пользу.

Кейт сделала глоток. Пиво было темным и вкусным.

– Как у нас дома, у Мёрфи, – сказал Патрик. – Ты помнишь пиво «Мёрфи»?

Кейт отпила еще глоток. Да, как дома. Пиво, которое варил Мёрфи, было для отца Кейт предметом особой гордости – еще бы, хозяин этой пивоварни был католиком. Это было настоящее пиво рабочего класса. Если какой-нибудь паб не варил собственное пиво, там всегда подавали именно «Мёрфи». У него был густой маслянистый вкус, чуточку сладковатый.

– На меня от этого пива всегда ностальгия нападает, – сказал Патрик. – Но именно поэтому я его так и люблю.

Еду все не несли, и Кейт казалось, что прошла уже целая вечность. Десять минут незаметно превратились в двадцать. Разговор зашел о финальных футбольных матчах, проходивших в «Крок-парке», и о возможной победе команды «Оффлей» над «Даун».

– Я поставила на «Даун», – сказала Кейт. – Во время последнего тайм-аута Джеймс Маккартан и Пэдди Доэрти забили Керри за каких-то три минуты целых два гола. А ведь Керри считался непобедимым.

– Да, Пэдди – отличный игрок. И капитан хороший. Но и «Оффлей»…

– У «Оффлей» никаких шансов на победу!

Мистер Браун принес им еще по кружке пива. Когда разговор перешел на работу церковного комитета по проведению праздника урожая с торжественным обедом и последующими танцами, наконец-то прибыла рыба с жареной картошкой. Время уже близилось к полуночи. Блюдо с едой вынесла собственноручно миссис Браун, словно для нее это было некое развлекательное представление. Она была ярко накрашена, а на голове красовался пышный начес, увенчанный бантом. В ней и впрямь было что-то от шоу «Вечер в Париже» или «Мощь Ниагары». Кейт просто поверить не могла, что миссис Браун специально «освежила макияж» – как выражались мисс Нона и мисс Софи, – чтобы подать жареную рыбу.

– Ну вот! – радостно сообщила она.

Она прямо-таки лучилась доброжелательностью и весельем – это в полночь-то! Такой поступок был, безусловно, достоин того, чтобы ему аплодировали стоя, но Кейт уже с трудом боролась со сном.

Фиш-энд-чипс были приготовлены классически – «один и один»: к каждому филе трески полагалась порция жареной картошки, сложенной горкой в пакет из оберточной бумаги. Стеклянная, с завинчивающейся крышкой банка с луковым уксусом стояла в центре; в банке плавала на поверхности горстка жемчужных маринованных луковок. В точности как дома.

Подав еду, миссис Браун никуда не делась, а некоторое время постояла рядом с ними. Она улыбалась и, похоже, чего-то ждала.

– Спасибо, – искренне поблагодарила ее Кейт. – Выглядит потрясающе вкусно.

– Ну, и как нынче поживает Ее Элегантность? Быстро она к королевской-то мантии привыкла?

Люди часто спрашивали Кейт о супруге Президента, поэтому она спокойно ответила:

– Она просто прелесть. И поживает очень хорошо. Но, конечно, все время занята.

– Ну конечно!

Миссис Браун выглядела такой довольной, словно Кейт преподнесла ей неожиданный подарок.

– Ну что ж, кушайте на здоровье. Только чтоб все съели! – И миссис Браун, наконец, оставила их, дав им возможность спокойно поесть.

Патрик, укоризненно качая головой, заметил Кейт:

– Зря ты так. Она же чуть не умерла от радости, когда ей удалось поболтать с тобой о Первой леди. Тебе не следует быть такой букой. Она действительно очень милая женщина.

– Значит, несколько слов о супруге Президента ее осчастливили?

– Да, и тебя, кстати, тоже. Ты же просто сияешь.

Кейт уже успела сунуть в рот ломтик горячей картошки и чуть обожгла верхнее нёбо, но решила не обращать на это внимания. Картошка была поджарена идеально – хрустящая снаружи и мягкая внутри. Кейт запила ее глотком пива и руками разломила кусок трески. Рыба была свежая, чуть сладковатая, зажаренная в масле до золотистой корочки. Уксус и острый маринованный лук придавали нужную пикантную нотку.

– Ты ешь так, словно тебя только что выпустили из тюрьмы, – сказал Патрик.

– Честно говоря, нашу дорогую Мэгги Куинн никак нельзя обвинить в том, что она отличная повариха.

– А тебя?

– Боюсь, это у нас семейное.

Мистер Браун между тем принес еще две кружки пива. Патрик откинулся на спинку диванчика и улыбнулся Кейт.

– Приятно снова поужинать с тобой вдвоем. Я скучаю по тем воскресеньям, когда маме удавалось завлечь тебя к нам.

– А я скучаю по ее пирогу. – Кейт посмотрела на часы. – Великий боже! Мне же через четыре часа вставать и на работу идти! В субботу у нас всегда полно дел.

– Ты хоть пиво допей.

– Я, пожалуй, уже и так пьяная.

– Значит, будем пьяными оба.

– Господи, что сказал бы отец Джон!

– Он бы заказал мне виски. Для куражу.

От этих слов у Кейт даже вспотели ладони. Патрик решительно допил пиво, поставил кружку на стол и заявил:

– Нам надо почаще вместе ужинать. На регулярной, так сказать, основе. Я давно уже об этом подумывал.

– А зачем?

– Зачем?

– Да. Зачем ты об этом подумывал? И без того вокруг тебя телефонистки так и вьются. Может, тебя отвергла очередная красотка?

– Кейт, не говори глупостей. Зачем ты все усложняешь?

– Это ты говоришь глупости. Мы с тобой и так видимся чуть ли не каждый день. По-моему, это вполне «регулярная основа».

– Вот почему мне сразу следовало заказать себе виски, – сказал он. – Видишь ли, вчера Мэгги Куинн заглянула ко мне за свиным гуляшом и как бы между прочим сообщила, что твой мистер Чарльз хочет вместе с тобой создать собственный магазин и относится к тебе «совершенно по-отечески». Так она сказала. Обычно такие шаги предпринимают люди женатые.

– Женатые?

Он поднял руку, призывая Кейт к молчанию.

– И когда я это услышал, я вдруг подумал: «А ведь я ее потерял».

– У Мэгги Куинн слишком длинный язык!

– Так я потерял тебя, Кейт?

– А я разве твоя вещь, чтобы ты мог меня потерять?

– Мне показалось, что нам надо бы это выяснить.

– Тебе так показалось? Значит, для себя ты все уже решил? Вот просто так взял и решил? И теперь тебе вдруг понадобилось что-то выяснить?

– Я думал, ты обрадуешься.

– Чему же именно?

– Ну, ты же понимаешь… У тебя никого. У меня никого. И моложе мы не становимся…

И тут Кейт почувствовала растерянность и злость, а вовсе не гордость – именно так впоследствии она определила свое состояние. Ни капли тщеславия и уж тем более гордости она не испытывала.

– Значит, ты меня просто пожалел?

– Да нет, я…

– А тебе никогда не приходило в голову, что мне, возможно, нравится жить так, как я живу? Потому что я ни в чем не должна отчитываться перед мужем. И, представь себе, я живу просто прекрасно. Даже замечательно.

Позднее Кейт во всем винила пиво. Ну не привыкла она столько пить! Хотя вообще-то кому какое дело, почему она все это выложила Патрику? Зачем столь блистательно лгала, козыряя массой вымышленных подробностей?

– Только представь себе: супруга Президента, Белый дом. И я болтаю с самой Первой леди, с Ее Элегантностью, запросто, как с обычной девчонкой! Да мы порой и на часы забываем посмотреть! – Кейт врала так вдохновенно, что не узнавала собственного голоса. – Мы ведь с ней давно знакомы. Я уже сто лет для нее шью.

Когда она, наконец, иссякла, Патрик Харрис спокойно сказал:

– Пойдем, я провожу тебя домой.

– Да, это, пожалуй, будет лучше всего, – согласилась Кейт.

Он, разумеется, все понял. В «Chez Ninon» каждый знал свое место – в этом отношении Хозяйки были очень строги. Да от Пег он наверняка не раз слышал, чем на самом деле занимается Кейт. Так что вышло очень глупо. Зря она вздумала врать.

Однако и сами Хозяйки порой не пренебрегали подобными выдумками – рассказывали совершенно невероятные истории насчет своих друзей из «Синей книги», но никто, похоже, ни разу не усомнился, насколько правдива та или иная история. Так почему бы, собственно, и Кейт немного не приукрасить действительность? Ну да, я приврала, хотелось ей сказать, но ведь я никому ничего плохого не сделала, правда?

Однако в Инвуде подобное вранье воспринималось совсем иначе, чем в верхней части города.

– Извини, – сказала она и посмотрела на Патрика.

На глаза ему свешивалась густая прядь рано поседевших волос, и Кейт было трудно понять, о чем он сейчас думает, однако она так остро чувствовала его разочарование, словно испытывала его сама.

Когда они выбрались из паба, шел уже второй час ночи. На улице было довольно прохладно, и Патрик обнял Кейт за плечи. Она сразу почувствовала, что он весь дрожит, и очень надеялась, что это просто от холода.

Возле магазина он остановился и сказал:

– Я только за курткой сбегаю, хорошо?

Кейт кивнула и, сама себе удивляясь, почему-то последовала за ним и даже поднялась по лестнице на второй этаж, уверяя себя, что просто не хочет одна ждать его на темной улице. Мало ли что может случиться. Ее могут заметить люди, а потом, естественно, начнут языком чесать. Им только дай повод. Но, рассуждая так, Кейт отлично понимала, что пошла следом за Патриком вовсе не по этой причине. Понимал это и он.

Оба не проронили ни слова, поднимаясь по темной лестнице. Запах хлорки и крови уже почти не ощущался. На всякий случай Кейт крепко держалась за перила, хотя пьяной себя уже совсем не чувствовала. Наконец Патрик отпер дверь, и из квартиры на лестничную площадку хлынул поток мягкого света. Кейт не решалась войти, и Патрик повернулся и протянул руку, надеясь, что это поможет ей переступить порог.

Но Кейт продолжала стоять на площадке, глядя через открытую дверь в квартиру, которая выглядела так, словно Пег только что вышла оттуда, чтобы пробежаться по магазинам. А ведь она умерла уже два месяца назад. Ее белый свитер, аккуратно свернутый, как всегда, лежал на спинке кресла-качалки. Рядом стоял ее аккордеон. Кейт никогда еще не видела такого печального, такого опустелого жилища.

И тут Патрик ее поцеловал. Поцеловал страстно.

Она ответила на его поцелуй – смущенно и целомудренно.

Вышло очень неловко. Они еще немного постояли на лестничной площадке, наполовину освещенные падавшим из раскрытой двери светом, не зная, что им делать дальше.

– Мы с тобой как падшие ангелы, – сказал Патрик. – Так, наверное, сказал бы мой любимый поэт. Ангелы, которые недостаточно мудры, чтобы их спасать, но и недостаточно мудры, чтобы начать творить зло и быть изгнанными навеки.

Он наклонился и хотел снова ее поцеловать, но она успела чуть-чуть повернуть голову в сторону.

Все произошло как-то чересчур быстро. Мы же просто друзья, уверяла себя Кейт, прекрасно понимая, что это не совсем правда – и, возможно, никогда не было правдой. Больше всего ей хотелось снова прильнуть к его груди, хотелось, чтобы он еще раз так ее поцеловал – просто чтобы уж наверняка почувствовать то, что, как ей показалось, она только что почувствовала: не дружеское расположение, а жаркую любовную страсть. Но она уже упустила миг – и Патрик, поправив галстук, чуть отступил назад и сказал:

– Ну что ж, тогда до завтра?

– Да, до завтра.

Уже спускаясь по лестнице, Кейт услышала, как Патрик Харрис тихонько напевает: «Боже, спаси нашу милостивую королеву. Да здравствует наша благородная королева…»

Голос его звучал скорее печально, чем насмешливо или жестоко, и все же эти слова показались Кейт очень странными в подобный момент. Королева правила всеми и каждым. Бедная Ирландия. Бедные мы.

Кейт следовало бы рассердиться. «Вот она, свободная Ирландия!» – сказал бы ее отец.

Она остановилась на самой нижней ступеньке лестницы, потом сделала еще шаг и положила руку на ручку двери. Губы ее еще чувствовали тепло его поцелуя. И она колебалась. Потом обернулась и посмотрела на Патрика. Он по-прежнему стоял на лестничной площадке и пел, глядя на нее. Электрический светильник, точно купленное в магазине солнце, ярко высвечивал его силуэт, оставляя в тени и смягчая черты его лица.

«Боже, храни королеву…» – пропел Патрик, и голос его чуть дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но у Кейт перехватило дыхание.

А потом он вошел в квартиру и закрыл за собой дверь. Кейт было слышно, как он, скрипя половицами, пересек комнату и остановился у кресла Пег, где на спинке, точно уснувший призрак, уютно устроился ее маленький белый свитер.

Кейт вышла прямо в холодную ночь Инвуда, чувствуя себя очень одинокой и страстно мечтая почувствовать горячий, опьяняющий запах дыма от торфяных брикетов, увидеть мягкий свет звезд, скрытый прозрачной дымкой влажного морского воздуха – воздуха родины, которая сейчас казалась ей недостижимой, как сон.

Глава 6

Цвет «шокинг» – ядовито-розовый, который называют еще «цветом фуксии» – это изобретение Эльзы Скиапарелли и, по сути дела, символ ее мышления. Шокировать окружающих – вот истинное проявление снобизма тех лет…

Беттина Баллард

И снова наступила пятница, и за всю неделю Кейт ни разу не виделась с Патриком. Заканчивался очередной день в «Chez Ninon». Руки и волосы Кейт были буквально насквозь пропитаны запахом шелка-сырца – весьма специфической и довольно противной смесью запахов сушеной шелковицы, морской воды, горячего воздуха и гниения. Целый день она возилась с «перьями» для нового вечернего платья миссис Астор, делая их из какого-то редкостного сорта шелка-сырца.

– Платье должно быть в «перьях» сверху донизу, – сообщил мистер Чарльз. – Мисс Нона на этом настаивает.

Воплощение в жизнь этого совершенно невозможного дизайна полностью поглотило и время, и мысли Кейт, но она была этому даже рада. За весь день она практически ни разу даже не вспомнила о Патрике. Ткань переливалась, как влажный жемчуг, и казалась какой-то ненастоящей. Чтобы удостовериться, что шелк все-таки настоящий, Кейт поднесла к одной из ниток горящую спичку. Натуральный шелк горит очень медленно. Этот именно так и горел. Но Кейт все было мало, и она решила проверить весь рулон с точки зрения его «голоса». У натурального шелка особый «голос» – точнее, весьма характерный шелест, когда трешь один кусок о другой. Такой шелк словно поет. И ткань действительно пела. Шелестела, как мягкие крылья. Шелк, безусловно, был натуральный – и работа с ним Кейт совершенно измучила.

Во-первых, шелк-сырец очень быстро пачкается; он впитывает каждую капельку влаги, и даже от влажного воздуха на нем могут остаться пятна. Во-вторых, требования были совершенно абсурдными: сотни «перышек», и каждое должно выглядеть «как настоящее», быть нежным и мягким, «как облака на рассвете». Этого можно было добиться, только если каждое вырезать ножницами вручную, и «перышки» должны были быть такими маленькими, словно их потерял птенчик. А никакой порчи допустить было нельзя, поскольку ткани в рулоне было маловато.

Кейт приступила к работе с раннего утра, но ей все еще оставалось сделать четыреста двадцать шесть «перышек», а потом каждое пришить к шифону такими мелкими стежками, чтобы их даже не было заметно. Миссис Астор завтра с утра собиралась прийти на последнюю примерку – а требования таких клиенток, как она, для «Chez Ninon» были законом.

Кейт не смогла отказать и Хозяйкам, попросившим к ним зайти. Впрочем, мисс Нона и мисс Софи очень извинялись, что им пришлось оторвать ее от выполнения столь срочного и трудоемкого заказа.

– Ты нам ужасно нужна! Зайди, пожалуйста, в кабинет, – сказала мисс Нона.

– Срочно! – прибавила мисс Софи.

Кейт очень не любила слово «срочно». От него всегда веяло чем-то зловещим.

День был пасмурный, и в кабинете с голубыми стенами и полом царил мрак. Кейт робко присела на краешек дивана с бледной обивкой. Ее с головы до ног покрывала шелковая пыль от проклятых «перышек». Свет хрустального канделябра у Кейт над головой, красиво преломляясь, окутывал ее паутиной радуг, но она думала только о том, что хорошо бы залезть в ванну и хорошенько вымыться.

Мисс Софи и мисс Нона были в костюмах от Шанель – в настоящих костюмах от Шанель. Мисс Софи надела костюм из черного букле, отделанный золотым кантом и с воротником цвета спелого мандарина. Мисс Нона – белый твидовый костюм с золотым кантом и золотой цепочкой на тонкой талии. И обе они, как всегда, были словно покрыты старинной позолотой и, как всегда, сидели рядышком за письменным столом «под Людовика XIV». Ведя разговор с Кейт, Хозяйки словно пасовали друг другу мяч.

– Пожалуйста, приведи себя в порядок…

– Да, пожалуйста, приведи себя в порядок…

– И беги в отель «Карлайл»…

– Но сперва тебе нужно привести себя в порядок…

– Первая леди сейчас в отеле вместе с журналистом. Они нас ждут…

– И будут очень разочарованы тем, что пришли не мы, так что ступай в комнату с образцами одежды и выбери себе что-нибудь хорошенькое. Что-нибудь такое, что говорило бы: «Пожалуйста, не сердитесь…»

Кейт понятия не имела, о чем идет речь.

– Да о чем это вы?

– Мы в тебя верим! – заверила ее мисс Софи.

Когда Хозяйки произносили слово «верим», оно приобретало еще более зловещий оттенок, чем слово «срочно». Мисс Нона улыбнулась и ласково потрепала Кейт по руке.

– Мы, безусловно, в тебя верим, но сейчас действительно постарайся подобрать себе что-нибудь хорошенькое, изящное. Чтобы выглядеть умненькой. И непременно приведи в порядок лицо. Тебе нужно их очаровать.

– Вы хотите, чтобы я дала интервью?

– Нет! – хором буквально выкрикнули они.

– Господи, нет, конечно, – добавила мисс Софи. – Мы просто хотим, чтобы ты сказала, что тебя послали провести примерку.

– А попозже мы позвоним и скажем, что неправильно их поняли.

Кейт совершенно не нравилась эта затея.

– Разве нельзя сразу сказать им, что вы сами не можете прийти?

Хозяйки лишь рассмеялись. Ну, это же очевидно, что они не могут так поступить! Как не могут уважить и просьбу об интервью для передовицы с фотографиями, где было бы рассказано о них самих, владелицах салона «Chez Ninon». Название статьи было примерно такое: «Личный взгляд на жизнь тех женщин, что стоят за Самой Главной Женщиной».

Мисс Нона и мисс Софи прожили весьма насыщенную и яркую жизнь – слишком насыщенную и яркую для кое-кого из высокопоставленных клиентов, состоящих в «Синей книге». Кейт подозревала, что дело именно в этом. И в этом отношении, надо сказать, ее Хозяйки ничуть не преувеличивали. Нет, они отнюдь не преувеличивали.

В 1928 году Нона Хейзелхёрст МакАдо Де Моргеншильдт Коулз Тейлор Парк и ее партнерша Софи Мелдрим Кой Шоннард открыли модный дом «Chez Ninon», потому что обе оказались временно не замужем – и разорены. Магазин модной одежды стал для них единственным выходом из создавшегося положения. Обе обожали моду, особенно французскую. Обе когда-то жили в Париже. Обе состояли в «Синей книге». Обе знали в своем кругу практически всех, и обе знали, чего хотят, – но прошлое обеих выглядело, по меньшей мере, сомнительно.

Мисс Софи была первой женой Теда Коя, одного из величайших футболистов, участвовавшего в бесчисленном множестве матчей, с которого Фрэнсис Скотт Фитцджеральд писал своих литературных героев. После бурного, поистине головокружительного романа – а познакомились они, катаясь на лыжах, – мисс Софи и мистер Тед тайно бежали. Этот поступок страшно возмутил отца мисс Софи, ветерана Гражданской войны генерала Питера У. Мелдрима, который считал себя истинным южанином старой закалки. Генерал без обиняков заявил, что их семья подобных фокусов не потерпит. Софи была вынуждена пообещать отцу, что больше никогда не совершит подобной ошибки, – и сдержала слово. В 1925 году состоялась помолвка мисс Софи с пожилым издателем Фрэнком Манси. К сожалению, когда Софи решила предпринять новую попытку замужества, она все еще оставалась женой мистера Теда. И вот тут ей ужасно не повезло: буквально за несколько дней до окончания бракоразводного процесса жених, которому пришлось ждать развязки слишком долго, умер и оставил Софи практически без гроша, а все его немалое состояние в пятьдесят миллионов долларов отошло музею изобразительных искусств «Метрополитен».

Вскоре после этого мисс Софи все же вышла замуж – и тоже за весьма пожилого человека, биржевого маклера Горацио С. Шоннарда. Они венчались в церкви. «Я обещала это семье», – заявила мисс Софи репортерам. Впрочем, ее отец, генерал Питер У. Мелдрим, особого восторга явно не испытывал.

Мисс Нона была второй дочерью Уильяма Гиббса МакАдо, калифорнийского сенатора, активно поддерживавшего ку-клукс-клан, участника «чайного скандала» и 46-го секретаря казначейства, который, предвидя Первую мировую войну, закрыл валютные фонды США на целых четыре месяца, чем спас Америку от финансового краха. У МакАдо было три жены, одна из которых была дочерью президента Вильсона[31] Элеонора Рэндольф Вильсон.

Первым мужем мисс Ноны стал русский дипломат, с которым она обвенчалась в 1917 году в церкви Святого Иоанна на площади Лафайет в Вашингтоне, округ Колумбия. Газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что платье невесты, созданное по ее собственному дизайну, было «прелестным и подошло бы даже для приема в королевском дворце». У этого, описанного довольно подробно платья была «пышная летящая верхняя юбка из легких кружев, которые, точно облака, окутывали тонкую талию невесты, ниспадая до пола». Церковь утопала в цветах сирени и кизила. Присутствовали многие представители высшего общества округа Колумбия, в том числе президент Вильсон, вторая миссис Вильсон, а также вице-президент[32] и миссис Маршалл. «Таймс» также написала, что миссис Вильсон, только что потерявшая мать, ради такого события «несколько умерила траур» и надела маленькую черную шляпку из соломки, отделанную крыльями мертвых сорок. Ничего удивительного, что во время венчания шляпка, украшенная крыльями мертвых черных птиц, пусть даже и не особенно крупных, не могла остаться незамеченной. В газете далее сообщалось, что похожая на эльфа «крошечная девушка-цветок», мисс Салли МакАдо, «в очаровательном белом платье из жатой органзы», в течение всей церемонии сильно плакала и была совершенно безутешна. Жених умер два года спустя.

Второй раз мисс Нона вышла замуж за духовного целителя доктора Эдварда С. Коулза, психиатра и основателя клиники «Тело и душа» при церкви Святого Марка в Бауэри. Едва они успели пожениться, как Коулз обвинили в убийстве и арестовали за организацию подпольной клиники, существовавшей на пожертвования и получавшей весьма приличный доход в пятьсот тысяч долларов в год.

Остальные мужья мисс Ноны были ничем не примечательны. Однако, если учесть общую биографию мисс Софи и мисс Ноны, становилось вполне понятно, что любая просьба дать интервью – даже о том, как они одевают свою самую известную клиентку, – их встревожит. Даже если подобная просьба подтверждена этой самой знаменитой клиенткой.

– Разве она обычно останавливается не в «Плазе»? – спросила Кейт.

– Сейчас ей следует быть в Вашингтоне, – ответила мисс Нона.

А мисс Софи протянула Кейт небольшую плоскую коробку, сплошь покрытую красными стикерами «Par Avion» и «By Air Mail». Это была долгожданная посылка от Шанель. Наконец-то! Интересно, подумала Кейт, когда она пришла?

– Не забудь захватить с собой булавки. И помни: ты пришла, чтобы примерить розовый костюм. Если она спросит о нас, скажи так: мы решили, что насчет интервью она просто пошутила, потому что мы, во-первых, абсолютно никому не интересны, а во-вторых, мы изрядные зануды. Ты поняла, Кейт?

Адрес на посылке был написан тем округлым почерком, который свойствен всем европейцам. Все так аккуратно, все буквы одной величины – это всегда восхищало Кейт. Во всех странах семи морей – Франции, Бельгии, Италии и других – все пишут одинаково. Подобный почерк ровным счетом ничего не говорит о личности того, кто написал письмо или хотя бы адрес на конверте. Искусство владения ручкой и карандашом для всех было единообразным и очень точным – как строчка на ткани, проложенная рукой умелой швеи: стежок за стежком. Адрес вполне могла написать и сама Шанель.

– Кейт, ты меня поняла?

– Да, я все поняла.

Кейт никогда раньше не надевала ни один из образцов, хранившихся в специальной комнате. За всю историю существования «Chez Ninon» вряд ли хоть кто-то из девушек, работавших в мастерской, пользовался этими прекрасными вещами. Собственно, комната больше всего походила на гигантский шкаф – размером почти с демонстрационный зал, – битком набитый всевозможной одеждой, служившей образцом моды в минувшие сезоны. Выбор был огромен – от платьев для благотворительного ланча до вечерних туалетов для торжеств с участием родни мужа. Кейт, однако, ничто не подсказывало, какое именно хорошенькое дневное платье выбрать, чтобы выглядеть умненькой, когда она будет врать Супруге П. Имелась, впрочем, целая секция, обозначенная по-французски «Maison Blanche», где висели копии нарядов Первой леди, сами по себе тоже являвшиеся копиями. Пожалуй, решила Кейт, отсюда я и начну. Например, вот этот костюм из шерстяного твида «соль-с-перцем» за номером 3270, созданный к весенне-летнему сезону Юбером де Живанши, с характерной каймой по линии выреза, жакетом с рукавом «три четверти» и узкой юбкой-«карандаш». Или прелестный темно-синий костюм из шелка-сырца, напоминающего чесучу, с жакетом на трех пуговицах – дизайн мистера Чарльза. Потом Кейт обнаружила плотно зажатый между другими вещами свой самый любимый костюм – из твида в ярко-синюю и черную клетку. Синий был таким насыщенным, что казался почти фиолетовым, и рядом с черным выглядел ослепительно ярко. Супруга П. надевала этот костюм во время летней поездки в Вену и посещения фарфорового завода. На фоне фабричных помещений и фарфора бледно-розовых и зеленых оттенков яркие цвета костюма смотрелись замечательно.

Рядом с клетчатым костюмом висел еще один твидовый – тоже копия, разумеется: изумрудно-зеленая нить на фоне жемчужно-серой. Этот костюм был сшит для мисс Ноны. Он отлично смотрелся бы с серой шляпкой Кейт «от Лили Даше» с ее серыми туфлями и серыми лайковыми перчатками. И, в отличие от дурацкого платья с «перьями», над которым она надрывалась с раннего утра, от этого костюма не пахло ни подгнившей шелковицей, ни шелком-сырцом.

Кейт накинула жакет и посмотрелась в зеркало-трельяж. Цвет был явно ее. Основной, серый, фон замечательно подчеркивал нежный розовый оттенок ее щек и темно-рыжие волосы. Она сама заканчивала этот костюм, однако ей и в голову не приходило, что когда-либо доведется его надеть. Работая над ним, Кейт представляла себе, как мисс Нона сидит в парижском кафе где-нибудь неподалеку от Елисейских Полей и судорожно зарисовывает пышные банты, шляпы с широкими полями и леопардовый принт – все то, что сумела запомнить во время показа моделей Ива Сен-Лорана. Этот элегантный серо-зеленый костюм был прямо-таки создан для тех способов изящного воровства и обмана в области моды, которые практиковали обе Хозяйки «Chez Ninon». В общем, он идеально подходил для визита Кейт в отель «Карлайл».

У девушек из мастерской была своя туалетная комната, но Кейт воспользовалась той, что примыкала к демонстрационному залу. Туалетные столики там напоминали отдел косметики в «Бонвит Теллер»: на них теснились помады и пудра любых оттенков, а также многочисленные флаконы с французскими духами. Кейт решила от души попользоваться «Шанелью № 5» – ей хотелось отбить мерзкий запах шелка-сырца, буквально прилипший к ее коже, – но этих духов она не обнаружила, и ей пришлось обойтись духами «Je Reviens»[33]. Впрочем, она лишь слегка коснулась пробкой за ушами и у внутренних сгибов локтей. Затем выбрала розовую, почти одного тона с губами, помаду. Просто вдруг захотелось. Я выгляжу просто прелестно, решила она, поглядевшись в зеркало, и даже покраснела при этой мысли.

Двухэтажный пентхаус в отеле «Карлайл» оставался пережитком времен, когда Президент был еще холост. Кейт знала это из журналов о мире кино, которые девушки приносили на работу, чтобы почитать во время обеденного перерыва. В этом пентхаусе совсем недавно видели, например, Мэрилин Монро – во всяком случае, ходили такие сплетни, – но Кейт не выносила подобных разговоров.

Отель был недалеко – всего лишь немного пройти до Пятой авеню. Кейт вошла через вращающиеся двери внутрь и смутилась: она ожидала, что попадет в холл, но перед ней оказались бар и кафе, а дальше виднелся зал ресторана – белые скатерти на столиках и никакой стойки портье. Кейт огляделась, но не обнаружила даже прохода к лифту. В конце концов ее, беспомощно скитавшуюся по первому этажу, поймал швейцар.

– Так не пойдет, – сказал он и, взяв за руку, отвел ее к стойке. Ресепшионист тут же позвонил управляющему отелем.

– Я из «Chez Ninon», – сказала ему Кейт. – Меня ждут.

– С какой целью?

Кейт глубоко вздохнула.

– На примерку.

Управляющий позвонил в пентхаус.

– Она сказала, что пришла «на примерку». Да. – Он прикрыл трубку рукой и обратился к Кейт: – Надеюсь, вы здесь не для того, чтобы взять интервью?

– Скажите, что меня послали Хозяйки «Chez Ninon», – сказала она.

– Она говорит, что представляет каких-то женщин. – Менеджер послушал минутку, потом сказал: – Да. Как вам будет угодно. – И повесил трубку. – Они там, наверху, сами все выяснят, – сказал он швейцару.

На Кейт он даже не взглянул. Швейцар с кислым лицом проводил ее к лифту. Ему явно не хотелось выпускать незнакомку из поля зрения. Кейт он показался похожим на игрушечного солдатика – и своей формой, и важным, но совершенно деревянным выражением лица. Пока они вместе ехали в лифте, Кейт, стараясь быть любезной, сказала:

– Жизнь здесь, должно быть, – как в кино про красивую жизнь: прекрасное обслуживание и все такое…

Швейцар презрительно на нее глянул, словно показывая, что видит ее насквозь, и заявил:

– Торговый люд у нас обычно пользуется грузовым лифтом. Не забывай об этом, если появишься здесь в следующий раз.

И Кейт стало жаль этого безрадостного типа, а заодно и всех тех, кто не умеет радоваться.

Наконец двери лифта открылись, и коридорный проводил Кейт до дверей пентхауса, крепко держа за плечо, словно она собиралась сбежать. Он осторожно постучался, подождал, пока дверь откроют, и лишь после этого повернулся к Кейт и тоже напомнил:

– Грузовой лифт слева.

Кейт вдруг ужасно захотелось снова почувствовать на коже запах шелка-сырца.

Ее впустил внутрь какой-то высокий человек. Блондин. Совершенно неопределенной внешности. Явно из секретной службы.

– Меня зовут Кейт. Я из «Chez Ninon».

Человек записал ее имя и сказал, чтобы она подождала в прихожей. Это помещение нельзя было даже назвать комнатой. Скорее, это мраморный альков, в стенах которого имелось несколько белых французских дверей, ведущих в сам пентхаус. Все окружавшие Кейт двери были плотно закрыты, и у нее возникло ощущение, будто она попала в маленькую белую коробку. Там даже сесть было негде. В спертом воздухе сильно пахло застарелым сигаретным дымом. Этот запах, смешиваясь с ароматом духов, которыми Кейт подушилась в туалетной комнате Хозяек, очень быстро стал вызывать у нее отвращение, почему-то напоминая о похоронах – такой же спертый воздух, сладковатый запах увядающих лилий, крахмальные платья, обильно напудренные лица… Но она терпеливо ждала. Ведь ей велели подождать. Коробку с раскроем костюма, присланную Шанель, она держала перед собой, точно рождественский подарок.

Из-за двери время от времени доносились чьи-то приглушенные голоса, и Кейт каждый раз вспоминала, что в мастерской ее ждет груда отвратительных шелковых лоскутков, которые нужно превратить в «перышки». Никто даже не предложил ей снять пальто или шляпку. Кейт стянула с рук лайковые перчатки – они все еще были немного тесноваты после того, как вымокли под дождем, но она надеялась, что вскоре перчатки снова растянутся и примут прежнюю форму. Ничего, на ней красивый костюм, а остальное не имеет значения.

Кейт снова посмотрела на часы. Было уже почти пять часов, но она по-прежнему была вынуждена ждать. Просто ждать – ведь ей именно так сказали. Она не могла просто взять и уйти, ведь там знают, что она ждет. А у нее еще столько работы! Еще предстоит сделать не менее четырехсот двадцати шести шелковых «перьев». Кейт попыталась подсчитать, сколько времени у нее на это уйдет и сколько «перьев» в час она могла бы делать, не допуская огрехов.

И потом, как же все-таки быть с Патриком Харрисом? Стоять в этой белой коробке, ничего не делая, и не думать о нем было уж совсем невозможно. Как это ужасно, что они тогда так плохо расстались! И как получилось, что она целую неделю его не видела? Она не заглядывала в мясную лавку с тех пор, как они с Патриком ужинали в пабе у миссис Браун. После того свидания Кейт еще долго чувствовала страшную растерянность. Она даже в церковь в воскресенье опоздала и встала в самом заднем ряду возле мраморной статуи святого Патрика – там обычно прятались опоздавшие и те, кто не хочет, чтобы их заметили.

Кейт уверяла себя, что вовсе не так уж по нему скучает – мы же просто друзья, – как не скучает и по доброжелательной миссис Браун, и тихому «тайному» пабу, и по маринованным луковкам, и по чудесной жареной рыбе, золотистой и хрустящей снаружи, но нежной и сочной внутри.

Все эти мысли громоздились одна на другую, и у Кейт вдруг сильно забилось сердце. «Мне просто необходимо немедленно отсюда выйти!» – сказала она вслух и сама этому удивилась. От усталости у нее ныли колени. Сводило икры. Руки отекли и распухли. Ей хотелось хотя бы где-нибудь присесть на минутку, все равно где. Ее вдруг охватила паника, и она сделала именно то, чего, как ей отлично было известно, она ни в коем случае делать была не должна. Она постучалась.

– Здесь есть кто-нибудь?

Снова появился тот же мужчина.

– Вами скоро займутся.

– Нельзя ли мне где-нибудь посидеть? Может, вы хотя бы стул сюда вынесете?

Он вел себя так, словно не услышал ни единого слова. Повернулся и собирался уже снова закрыть за собой дверь, но Кейт успела схватить его за руку.

– Послушайте, у меня колени сейчас просто отвалятся, так болят. Вы, должно быть, знаете, как тяжело все время стоять. Правда же?

Он нахмурился и убрал ее руку. Вот и еще один безрадостный человек, подумала Кейт. Но он все же провел ее в другую комнату, такую же белую, и там, слава богу, были стулья, так что она, наконец, смогла сесть.

– Только ничего здесь не трогайте, – сказал он. – И постарайтесь ничего не испачкать.

– Ну, разумеется, – сказала Кейт, пристроившись на краешке мягкого стула и положив на колени руки и сверток от Шанель.

Комната оказалась довольно большая, но битком забитая разнообразными коробками, сложенными вдоль стен. На коробках были этикетки самых лучших магазинов Нью-Йорка, чаще всего – «Бергдорфа». Кейт очень хотелось пересчитать коробки, но она все же решила воздержаться. Не может быть, думала она, чтобы все это принадлежало только Супруге П.

В этой комнате тоже отвратительно пахло застарелым сигаретным дымом; и пепельницы были полным-полны. Да это могут быть чьи угодно окурки, убеждала себя Кейт, понимая, что это, скорее всего, не так.

Помещение выглядело, пожалуй, несколько театрально. Огромные, высотой в два этажа, окна смотрели на город. Видимо, первоначально дизайнер пытался создать некий довольно элегантный декор, с которым особенно грубо контрастировали груды коробок различной формы и переполненные мерзкими окурками пепельницы. Стены были бледно-желтые с белой обводкой. Вся мебель белая, ковер тоже белый. Но жить в такой комнате – а тем более прожить в ней всю жизнь – представлялось совершенно невозможным. Это место вызывало в душе Кейт ощущение какой-то сосущей пустоты.

Она оглянулась через плечо и посмотрела в окно. Внизу раскинулся Манхэттен, который, казалось, весь в данный момент движется, завершая долгий рабочий день. По улицам скользили разбитые желтые такси и гладкие черные седаны – шум города на такой высоте ощущался, как невнятный шепот.

Вдруг Кейт отчетливо услышала чьи-то голоса; они доносились из соседней комнаты. А потом раздался смех, который был так похож на смех маленькой девочки. Она, Супруга П.

– В пятом классе слова «Веди себя как следует, иначе…» стали практически моим прозвищем, – сказала она.

И репортер-мужчина воскликнул:

– Не верю!

– Но это правда.

Затем они, должно быть, слегка отошли от двери, потому что голоса зазвучали довольно невнятно, хотя Кейт и продолжала их слышать. Но вскоре вновь вполне отчетливо расслышала голос Супруги П.:

– «Породистая» – вот как меня называли. Меня воспитывали как породистую скаковую лошадь, но я оказалась слишком дикой и слишком большой бездельницей.

Прошло еще несколько минут, затем дверь отворилась, и на пороге вновь возник тот же агент секретной службы.

– Вы больше не нужны, – сказал он Кейт.

Кейт изучала горизонт. Солнце как раз садилось за высокие, ставшие в сумерках серыми дома Нью-Йорка, и вдруг края их крыш словно вспыхнули огнем. Она столько времени прождала зря. Причем в очередной раз. И в итоге получила от ворот поворот. В очередной раз.

А как же Шанель?

– Мисс, я просил вас удалиться.

– Да. Конечно. – В комнате было очень тихо. – Пожалуйста, скажите ей, что примерку в «Chez Ninon» готовы устроить хоть завтра. Я имею в виду костюм от Шанель.

– Скажите это секретарю, когда будете уходить.

– Хорошо, – согласилась Кейт, но, разумеется, никакого секретаря не было, так что и сказать было некому.

А грузовой лифт она нашла легко.

Глава 7

Мода – это способность предвидеть… а элегантность – это состояние души.

Олег Кассини

По дороге домой Кейт все время думала о тех случайно услышанных словах. Породистая? Ее приводила в ярость одна лишь мысль о том, что люди способны воспитывать своих детей как породистых животных. Она просто представить себе не могла, что кто-то скажет такое Маленькому Майку. Что хорошего дает подобная дрессировка? Девочка, выращенная, как скаковая лошадь? Возможно, та своевольная девочка и сумела в итоге стать одной из самых могущественных женщин на свете, но до чего печально и одиноко звучал ее голос.

К сожалению, вечером Кейт так и не смогла закончить платье миссис Астор. Позже она скажет, что и сама толком не знает, почему ей это не удалось. А ведь она пробежала весь путь от «Карлайла» до «Chez Ninon» и была самым решительным образом настроена возиться с платьем столько, сколько понадобится, чтобы возместить упущенное время, бессмысленно потраченное на поход в отель. Но когда она подбежала к дверям ателье и подняла голову, то увидела, что все окна в «Chez Ninon» темны. На втором этаже явно не было ни души. Даже в задних помещениях свет не горел. Кейт посмотрела на часы. Половина десятого. Все давно дома, подумала она. Все, кроме меня.

Она еще немного постояла у запертых дверей, разглядывая здание, в котором размещался «Chez Ninon». И дом, и улица вдруг показались ей совершенно чужими – просто какой-то незнакомый дом на незнакомой улице, где полно всяких других офисов и магазинов. Он вовсе не казался волшебным местом, где из ткани стежок за стежком создаются мечты, где кусочки кружев превращают в маленькие чудеса. Во всяком случае, она даже подумать не могла, чтобы оставить посылку от Шанель в этих темных, чужих комнатах. Она и не оставила. Со свертком в руках она медленно пошла прочь.

Гряда облаков, которую она видела из окон пентхауса, вкатилась в город, и он по колено утонул в сером тумане. Музыка ночи – настойчивые автомобильные гудки, вой полицейской сирены и какой-то печальный гул города – звучала а капелла все громче, все настойчивей и отдавалась у Кейт в висках, точно стук сердца. Улица за улицей, перекресток за перекрестком – Кейт шла, чувствуя себя не отдельным человеком, а частью города. Она была словно вплетена в его ткань; она была основой и утком этой ткани. Поднятые воротники плащей у пар, спешивших ко входу в метро, поношенная хлопчатобумажная рубашка бакалейщика, опускавшего на ночь тяжелую металлическую решетку над входом в его магазин, девушки, неторопливо фланировавшие к Таймс-сквер – без пальто, без перчаток, без шляп и в таких облегающих платьях, что им явно трудно было переставлять ноги… Все это теперь стало ее, Кейт, миром. Ков больше не был ее домом. Как не был ее домом и тот Нью-Йорк, что принадлежит богатым и нетерпеливым дамам, которые кривляются перед зеркалом в «Chez Ninon», по сто раз оглядывая себя в новом платье и думая о следующем платье, не менее прекрасном, и о следующем, и о следующем… Мир Кейт – это мир продавцов хот-догов в рваных куртках горохового цвета, мир кучеров наемных экипажей в потертых высоких цилиндрах, мир уличных полицейских, одетых в форму из грубой шерсти и поношенные ботинки.

Жизнь под облаками. Рваная, грязная – и все же в чем-то прекрасная. Это был мир Кейт, и она слышала, как яростно и болезненно бьется его сердце. Завтра придется объяснять, что произошло в «Карлайле». Собственно, все было очень просто – Кейт вошла и села за столик. Впервые с тех пор, как она покинула Ков, она села в ресторане за столик, как настоящая дама, а не как девушка, место которой – в задних комнатах ателье. И стоило Кейт сесть за столик в «Карлайле», как все сразу переменилось. Мисс Нона наверняка совсем этого не поймет. А мисс Софи попросту решит, что Кейт сошла с ума.

Вообще-то она вовсе не собиралась садиться за столик. Она направлялась к входным дверям, воспользовавшись грузовым лифтом, как ей и было велено. Но, выйдя из лифта, неожиданно оказалась в элегантном зале с огромным зеркалом в позолоченной раме и хрустальными канделябрами. У нее было ощущение, будто она оказалась в уютной гостиной богатого сельского особняка, вроде Фота-хаус на острове Ков, с ботаническим садом, зоопарком, где содержались всякие экзотические животные, и собственными историями о привидениях. И Кейт вдруг захотелось посидеть хотя бы минутку в таком чудесном месте, чувствуя себя очень красивой в этом, позаимствованном на один вечер костюме. Стулья были обиты мягкой кожей. Поленья в камине горели жарко, без дыма. На маленьких столиках темного дерева стояли в фарфоровых вазах свежие розы.

Кейт и раньше доводилось сидеть в красивых залах – и в Кове, и даже в Дублине, – и никто никогда не запрещал ей входить туда. Она, конечно же, не собиралась провести здесь весь вечер. Ей просто хотелось немного прийти в себя и собраться с силами. В помещении было очень тепло, и Кейт сняла пальто. Затем она сняла и шляпку «от Лили Даше», такую невероятно французскую, и вместе с серыми лайковыми перчатками положила рядом с собой на столик. Перчатки выглядели просто великолепно – вот они уж точно были из этого мира. Но коробку, присланную Шанель, Кейт по-прежнему держала на коленях – уж ее-то ни в коем случае потерять было нельзя.

– Чаю?

Молодой человек был одет в симпатичный смокинг европейского покроя с атласными лацканами. Чай подали в серебряном чайнике. Помимо чайника на подносе стояли тонкие фарфоровые чашки с блюдцами, серебряный молочник со сливками и сахарница с идеальной формы кубиками сахара.

– Печенье?

Ну конечно, печенье!

– И шерри?

Кейт считала, что шерри подают в незначительном количестве как бы в придачу – как, скажем, горчицу к обеду. Но ей определенно хотелось попробовать этот напиток. Она переложила коробку за спину, как подушку, и прикрыла ее сверху пальто.

– Можно мне это взять? – спросил официант.

– Нет. Но спасибо, что спросили.

– Ну и отлично.

Он сходил в обеденный зал, принес оттуда белую льняную скатерку и повесил ее на спинку стула, прикрыв и пальто, и пакет от Шанель.

– Пусть это будет нашей маленькой тайной, – сказал он Кейт.

Чай был чудесный: настоящий черный чай с легким ароматом дымка. А к чаю ей тарелку за тарелкой подавали всевозможные лакомства: крошечные тартинки с джемом, посыпанные хрустящей масляной крошкой; маленькие шоколадные чашечки, наполненные малиновым бренди; изысканные беленькие печеньица, украшенные розовой миндальной пастой и невероятно хрупкими засахаренными фиалками. Кейт никогда ничего подобного даже не видела. И шерри оказался на вкус удивительно приятным.

Женщина в красивом костюме может пойти куда угодно, думала Кейт.

Она понимала, что ей следовало уйти. Ведь у нее еще столько работы. Но еще минутку. Еще одно печеньице. Еще одну чашечку чая. Еще один глоток шерри. И дело было не столько в чудесном угощении, сколько в очаровании мира вокруг нее, – именно это удерживало Кейт, лишая ее сил и способности немедленно встать и удалиться. Ткани, идеальные линии, цвет – вокруг нее словно кружились искры прекрасной жизни. Мужчины. Женщины. Дети. Некоторые, казалось, сошли прямиком со страниц журнала мод. И всем им была свойственна какая-то текучая грациозность. Дамы пролетали через весь зал на каблуках такой высоты, что, казалось, вот-вот упадут, однако они и не думали падать. Кто ищет красоту, тот ее найдет. Это Шуинн сказал. Уж кто-кто, а он был способен увидеть красоту там, где никто другой ее увидеть не мог. Возраст не имел для него значения. И внешность тоже. Для него имели значение только линия, цвет и движение. Его увлекала также текстура ткани, особенно если она была стильной или просто чем-то интересной. А вот кто это надел или почему, для него было неважно; важны были лишь красота и изящество. Одежда – вот единственные доспехи нашего тела. Это тоже были его слова.

Девушки в ателье называли его высказывания «шуиннизмами», и почти все они над Шуинном откровенно посмеивались. Но только не Кейт. Она хорошо его понимала. Красоту действительно можно найти повсюду – тем более в зале отеля «Карлайл». Как прекрасна, например, вон та пелерина из шиншиллы, которая замечательно сочетается с красными кожаными перчатками; или вон та длинная, почти до полу, шуба из черных соболей, из-под которой выглядывают очаровательные черные бархатные туфельки. Кейт отлично понимала, сколько часов кропотливого труда вложено в каждое такое платье, в каждый жакет, сколько решено сложнейших задач при пошиве той или иной вещи, сколько стежков вручную пришлось сделать мастеру, сколько раз пришлось обдумывать данный дизайн. Кейт никогда еще не видела столько разнообразной и красивой одежды одновременно и в одном месте. Сколько же часов потрачено на изготовление каждой из этих вещей, сколько жизней!

– Вы хотите что-нибудь еще, мадемуазель? Не желаете ли, кстати, у нас и пообедать?

На серебряном подносе у молодого человека стоял один-единственный бокал – но не с шампанским. Кейт не знала, что это за напиток, но цвет у него был восхитительный. Розовый? Персиковый? Трудно было определить в точности его оттенок.

– Это «Розовая белка», – сказал официант.

– А это что?

– Абрикос. Точнее, в основном абрикосовый крем. Хотите?

Кейт сочла, что вряд ли на свете есть что-то прелестней, и взяла предложенный им бокал.

– Восхитительно! Просто восхитительно! Я никогда еще не пробовала ничего подобного. Пожалуйста, поблагодарите всех.

И она ласково потрепала молодого человека по руке. Он буквально окаменел.

– Какой у вас номер, мадемуазель?

Номер?

Ясно: он просто хочет вписать все это в общий счет, он считает, что она живет в этом отеле. Кейт помертвела. В «Chez Ninon» Хозяйкам все доставалось бесплатно – и печенье, и шампанское. Обычно им это дарили. У Кейт в сумочке было в данный момент два доллара и три цента.

– Где вы остановились, мадемуазель?

– В пентхаусе.

Молодой человек явно смутился. А Кейт попросту сбежала. Схватила свое пальто и коробку от Шанель и выбежала из отеля «Карлайл» на улицу. Ей невыносима была даже мысль о том, чтобы вернуться к работе, так что, когда она, наконец, поняла, что находится в метро, в поезде-А, и едет домой, сердце у нее от ужаса понеслось вскачь. Она совершенно не представляла, что ей теперь делать.

Последняя остановка. Несмотря на тот поцелуй, а может, как раз из-за того поцелуя, Кейт чувствовала, что ей совершенно необходимо немедленно повидаться с Патриком. «Карлайл», Супруга П. – события этого вечера настолько выбили ее из колеи, она чувствовала себя настолько потерянной, что ей было нужно хотя бы просто услышать голос Патрика: он всегда действовал на нее успокаивающе.

Кейт решительно вошла в паб миссис Браун и сразу же поняла, что совершила ошибку. Сегодня паб выглядел совершенно иначе, чем неделю назад. В нем было чудовищно накурено, сильно пахло крепким пивом, и народу было битком. И все парами! И вместо таблички, гласившей, что дамам вход запрещен, висел плакат: «Вечер встречи».

Дома, в Кове, у Фогарти в пабе такие «вечера встречи» бывали каждый четверг. Это означало, что любой, кто знает и умеет исполнять старые мелодии, может прийти и музицировать вместе со всеми. И паб «Фогарти» в такие дни тоже всегда был набит битком. В Америке традиция продолжилась. В пабе миссис Браун буквально ступить было некуда. А уж дышать – и вовсе нечем.

Кейт сняла пальто, но здесь, в отличие от «Карлайла», повесить его было негде: гардероба не имелось. И официантов, двигающихся бесшумно, тоже не было. А вот шума – хоть отбавляй. В центре всего этого столпотворения сидел на стуле какой-то человек и играл на ирландском барабане bodhran, круглом, как тарелка. Кейт никогда раньше не видела, чтобы взрослый мужчина так играл на барабане. Обычно на таких круглых барабанах у них дома играли во время парадов совсем молодые парни, почти дети. Звук у барабана был глухой, как далекий гром. Рядом с барабанщиком стояли скрипач, флейтист и какой-то мрачный тип, игравший на большеберцовых костях, как на гигантских кастаньетах из слоновой кости. Человек с барабаном еще и пел – глубоким, густым голосом, похожим на гул церковного колокола. Ему вторила толпа. От этих звуков тряслись половицы и оконные рамы. Подпевали, казалось, даже те, что сидели за стойкой и пили пиво.

Мистер Браун узнал Кейт, вспомнив, видимо, как она приходила сюда с Патриком в прошлую пятницу, и, ни о чем не спрашивая, налил ей маленькую кружку. Некоторые музыканты явно были родом из Корка. Кейт сразу узнала знакомый говор – такой акцент ни с чем не спутаешь. Она отпила глоток пива и тут заметила Патрика Харриса; тот стоял, прислонившись к стойке бара, в дальнем конце комнаты. Рядом с ним крутилась какая-то женщина; Кейт никогда раньше ее не видела. Платиновая блондинка; волосы зачесаны высоко наверх; на шее поверх черного кашемирового джемпера – нитка искусственного жемчуга. Должно быть, одна из его знакомых телефонисток, подумала Кейт. Выглядит как драная кошка.

Кейт никак не ожидала увидеть Патрика Харриса в обществе другой женщины. Абрикосовый ликер. Шерри. Сладкое печенье. Глоток пива. Всего этого, видимо, оказалось слишком много. А когда Патрик наклонился к спутнице и что-то шепнул ей на ухо, Кейт почувствовала, как в горле у нее поднимается тошнота. Она швырнула на стойку бара мелочь для мистера Брауна и, резко развернувшись, поспешила к выходу. И тут Патрик, наконец, ее заметил. И весь просиял, отчего Кейт страшно смутилась. Он явно был очень рад ее видеть, хотя рядом с ним и стояла та блондинка. И Патрик тут же стал проталкиваться навстречу Кейт сквозь толпу, а блондинка стояла у стойки и смотрела, как он уходит. Глаза у нее были густо подведены; на губах – белая «изморозь» модной помады. Господи, что за вид, подумала Кейт.

Добравшись, наконец, до Кейт, Патрик тут же притянул ее к себе. Вместе с пакетом от Шанель, который вклинился между ними.

– Какой приятный сюрприз! Я прямо обалдел, когда тебя увидел!

И Патрик, навалившись на перегородку, поцеловал Кейт в обе щеки. Словно того вечера никогда и не было. Кейт не могла бы сказать, какого именно приветствия она ожидала, но себя она сейчас чувствовала полной дурой. От Патрика пахло тем же одеколоном, которым обычно пользовался ее отец, собираясь в церковь: немного старомодный запах с сильной нотой сандала. Обычные мясники вряд ли, пожалуй, пользуются таким одеколоном, подумала Кейт. Блондинка по-прежнему стояла у стойки бара и так внимательно следила за каждым их движением, словно они были участниками финала в Крок-парке. Кто выиграет, «Даун» или «Оффлей»? – вспомнила Кейт.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала она, но Патрик явно ее не расслышал: музыка играла слишком громко. Даже половицы тряслись.

Он крикнул, перекрывая шум:

– Ты получила мое предложение о перемирии? Я прощен?

– Что?

– Я его тебе под дверь подсунул. Давай лучше отсюда выйдем. Я ничего не слышу.

Музыканты перешли с баллады на рил[34], и все разом бросились танцевать, крича и толкаясь.

– Мне надо идти, – снова сказала Кейт и крепче прижала к себе коробку от Шанель.

Патрик чуть отступил и внимательно на нее посмотрел.

– Ты ела? Вид у тебя какой-то странный – словно ты немного не в себе.

– Надеюсь, не такой, как у той проститутки?

Кейт вовсе не собиралась произносить это вслух, но противная блондинка продолжала пялить на них глаза.

– Я ее сюда не приглашал.

Кейт вдруг почувствовала, что ее сейчас вырвет. Она оттолкнула Патрика и ринулась в туалет. Он бросился за ней.

– Может, оставишь меня на минутку в покое? – возмутилась она.

– Кейт, послушай, это же мужской туалет!

Пакет от Шанель упал на пол. Кейт попыталась его поднять, но комната вдруг сильно накренилась вправо, и Кейт, выронив пальто, склонилась над раковиной. Господи! Как глупо! Патрик Харрис ласково потер ей спину.

– Кашляй, девочка, кашляй, и все пройдет. – Он приложил ей к шее влажное бумажное полотенце, и это оказалось так приятно. – А знаешь, – заметил он, – ты становишься очень хорошенькой, когда ревнуешь.

Кейт одарила Патрика чрезвычайно мрачным взглядом, который он, с ее точки зрения, вполне заслужил, и он расхохотался, страшно собой довольный. От мокрого полотенца по спине потекли струйки воды, но это тоже было приятно. Она сразу почувствовала себя лучше. А может, просто помог его смех?

– Не вижу ничего особенно веселого, – буркнула она.

– Давненько девушка меня так не ревновала, чтобы ее от этого рвало. Ей-богу, Кейт, я даже тронут таким бурным проявлением чувств.

Какой-то мужчина открыл дверь и с удивлением увидел их обоих, склонившихся над раковиной.

– Подождите, пожалуйста, минутку! – крикнул ему Патрик.

Мужчина тут же закрыл дверь, а Кейт почувствовала себя еще хуже.

– Только этого не хватало! Теперь, не сомневаюсь, эта «чудесная» сцена будет описана в церковном бюллетене.

– Возможно. Причем прямо под фотографией рыцаря Колумба, завтракающего оладьями.

Кейт явно была не в настроении шутить. Она вся взмокла. Зачерпнув в ладонь воды, она сделала несколько глотков и сказала:

– Извини. Твоя девушка, должно быть, думает, что я совершеннейшая свинья…

– Она не моя девушка. Она просто девушка. На самом деле я очень надеялся, что ты придешь.

Кейт прислонилась к стене. Патрик поднял с пола ее пальто, встряхнул его и аккуратно повесил на руку. Потом поднял коробку от Шанель и долго и старательно сдувал с нее пыль, чтобы заставить Кейт рассмеяться. Он стоял перед ней и улыбался, как тот самый «хороший мальчик», сын Пег, который никогда не забывает, когда у его мамы день рождения. Он всегда был чуточку старомодным и очень обходительным – даже сейчас, в мужской уборной.

– Патрик… – сказала Кейт и умолкла.

Остальные слова было произнести гораздо трудней, хотя у нее в запасе имелось немало различных способов закончить предложение: например, «я не хочу тебя терять», или «я не хочу терять себя», или «я не знаю, хватит ли у меня времени, чтобы по-настоящему кого-то любить», или «я не из тех, кого любят по-настоящему». Но, похоже, одно то, как Кейт произнесла его имя, сказало Патрику все, что ему нужно было знать. Она поняла это по его лицу: легкий след разочарования, а затем – его знаменитая улыбка.

– Ну что, все хорошо, Кейт? – сказал он. – Извини, что я тогда перешел черту.

Значит, мы снова друзья, подумала она. Но совсем не была уверена, что хочет именно этого.

– Вот и ладно, – сказал Патрик. – У тебя красивый костюм. Как тебе жилось?

Он все пытался заставить ее хотя бы улыбнуться, но она не могла. И он обнял ее за плечи.

– Давай я провожу тебя домой. Где твоя шляпа и перчатки?

Кейт вспомнила, что в последний раз видела их, когда они лежали на столике розового дерева перед камином в отеле «Карлайл» и выглядели так, словно они тоже из того мира, мира богатых. Но это было совсем не так: ни она сама, ни ее перчатки к этому миру не имели никакого отношения. А теперь ее лучшая шляпка и прекрасные, мягкие лайковые перчатки наверняка пропали. Она взяла у Патрика пакет.

– Ты не беспокойся, – сказала она. – Со мной все в порядке, доберусь сама. А ты ступай назад и продолжай веселиться.

И, мягко отодвинув Патрика, Кейт нырнула в толпу, а потом вышла на ночную улицу – одна.

Глава 8

Вы должны обрести свой стиль. Стиль помогает даже утром встать с постели. Стиль – это образ жизни. Без собственного стиля вы никто.

Диана Вриланд

Горячая ванна – вот что больше всего было нужно Кейт. Лечь в теплую воду и хорошенько отмокнуть. Но и ванна мало ее утешила. Пар слишком быстро заполнил маленькую белую ванную комнату, ее бедный рай. В окнах неподвижно застыли звезды. Боже мой, что подумала миссис Браун, когда она, Кейт, зашла в мужскую уборную! «Предложение перемирия», подсунутое Патриком под дверь, только усугубило дурное самочувствие. В большой плотный конверт был вложен листок кремовой, под пергамент, бумаги со стихотворением Йитса[35], которое Патрик старательно переписал каллиграфическим почерком очень черными чернилами. Никто никогда не делал Кейт таких чудесных подарков.

Когда б имел я ткань небесной красоты, что соткана из нитей золотого и серебряного света…

Кейт не вспоминала о Йитсе со времен учебы в народной школе[36]; ей тогда нужно было выучить наизусть какое-нибудь его стихотворение, и она тогда выбрала именно это, потому что оно было самым коротким, хотя в то время и оно показалось чересчур длинным. Но ей особенно понравились слова «соткана из нитей света…» Впрочем, сдав экзамены, она тут же все забыла.

Я бросил бы ее любимой под ноги. Но я бедняк; богат я лишь мечтами…

И вот теперь Кейт никак не могла выкинуть из головы эти строки. Выглянув в окно, она увидела, как из паба изливается толпа и, спотыкаясь, разбредается по домам.

И я мечтами выстлал путь твой…

Уильям Батлер Йитс – хорошенький способ извиниться! Только Патрик Харрис на такое способен.

Будь осторожна, милая: ведь ты ступаешь по моим мечтам.

В бедном раю Кейт не было ткани «небесной красоты, что соткана из нитей золотого и серебряного света». Там от пола до потолка торчали голые ржавые водопроводные трубы. А с железной ванны слезала облупившаяся белая краска. И все-таки у нее были строки Йитса с его изысканным и удивительным видением мира; и она обретала в этих строках своего рода утешение.

Кейт хотела просто на минутку закрыть глаза, но, сама того не ожидая, соскользнула в сон. А потом соскользнула и под воду – и чуть не утонула. Она очнулась, услышав чей-то громкий смех и невнятно-визгливые вопли прямо у себя под окнами. Оказалось, домой возвращается вдрызг пьяная Мэгги с Большим Майком на буксире. Кейт выскочила из совершенно остывшей ванны и долго не могла унять дрожь. Ее тонкий синтетический халатик стоял колом и неприятно колол кожу, и от него почему-то пахло синькой. Она потуже подпоясалась и села прямо на щербатые плитки пола.

Голая электрическая лампочка, покрытые пятнами стены, ржавые, непрерывно стонущие водопроводные трубы – вот это моя жизнь, думала Кейт. Жизнь под облаками. Эта жизнь вдруг показалась ей отнюдь не прекрасной и отнюдь не слегка надломленной – а попросту сломанной. И в эту минуту Кейт окончательно решила, что непременно скопирует раскрой костюма, присланный Шанель; скопирует еще до того, как сам костюм появится на свет. Еще до того, как он будет раскроен и сметан. Если Хозяйки об этом узнают, ее могут уволить. Но Кейт было все равно. Если она случайно испортит раскрой, ее тоже могут уволить. Но она чувствовала, что должна сшить для Мэгги розовый костюм. Это был вызов, и сопротивляться такому вызову Кейт была не в состоянии. В конце концов, этот розовый костюм – настоящее произведение искусства. Не копия копии. Я стану как бы причастна к искусству великого художника, думала она.

Времени у нее было мало, и она одним движением руки смахнула все с рабочего стола, свалив лежавшие на нем вещи в кучу. Затем надела белые хлопчатобумажные перчатки – она всегда их надевала, когда имела дело с особенно тонкими, изысканными тканями, – и закатала рукава старого купального халатика.

Шанель всегда работала в костюме, шляпе и жемчугах – об этом Кейт не раз рассказывали Хозяйки; но сейчас у Кейт попросту не было времени на то, чтобы достойно одеться. Посылку с раскроем Хозяйки уже открывали, а потом снова запечатали ее в тонкий целлофан. Кейт аккуратно стянула целлофан с коробки и открыла ее. Муслин был дополнительно завернут в белую папиросную бумагу с напечатанным на ней именем Шанель и ее знаменитым логотипом «СС». Бумажный сверток был заклеен восковой печатью. Но если действовать очень осторожно, печать останется целой и никто не узнает, что Кейт открывала коробку. Она аккуратно вытянула муслин из бумажной обертки, не повредив печать.

Хорошо. Отлично. Просто идеально.

Она никак не могла поверить, что держит в руках раскрой, сделанный самой Шанель. В «Chez Ninon» еще никогда не получали точной реплики ее моделей. В этом заключался некий глубинный смысл, некая особая торжественность и опасность. Только сейчас Кейт поняла, как далеко от оригинала отстоял ее вариант раскроя. Слава богу, что он не понадобился. Ведь это была просто дешевая имитация. Какой же я была дурой, думала она. А ведь я тогда так собой гордилась, считала, что у меня все расчудесно получилось. Теперь-то ей было ясно, что Супруга П. моментально догадалась бы, что это всего лишь жалкая подделка. Все-таки она была очень давней клиенткой Шанель и хорошо ее знала.

От ткани исходил слабый мускусный запах роз и сигарет. Муслин цвета старой слоновой кости обладал какой-то особой плотностью. Возможно, для буклированных тканей Шанель и муслин требовала особого сорта. Раскрой был сметан золотой ниткой. Пронизан, подумала Кейт. Держа в руках творение Шанель, она вдруг поняла, что сама-то ничем не лучше обученной обезьяны. Если тот или иной дизайнер использовал какой-то конкретный шов, то и Кейт легко этот шов воспроизводила. Если дизайнер особым образом подворачивал воротник, то и Кейт делала то же самое. В «Chez Ninon» от нее требовалось одно: чтобы изделие казалось максимально «подлинным». Но под конец копия, которую там создавали как «абсолютно точную» – из точно такого же материала, сшитую точно такими же идеальными стежками, – все же оказывалась лишь приблизительно похожей на оригинал. «Слегка подпорченной», как там это называли. «Подпорченной» – как кусок мяса, который случайно оставили лежать на солнце.

«Вещи от Шанель» делала истинными прежде всего сама Шанель. Сама эта великая женщина. И созданный ею розовый костюм был не просто костюмом; в нем были воплощены мысли Шанель, ее предвидение моды. Костюм выглядел очень просто, но это была кажущаяся простота. На самом деле его крой был достаточно сложен. Это было искусство; искусство прекрасное и ошеломляющее.

Кейт на мгновение поднесла ткань к самому лицу, словно взвешивая ее и на ощупь запоминая вес. Чтобы создать хорошую выкройку, ей придется как-то приспособиться, сделать скидку на ту ткань, которая есть у нее, довольно дешевую и грубоватую. В мире столько разных вещей, о которых девушки в нашей мастерской понятия не имеют, думала Кейт; они даже не могут вообразить себе ничего подобного – например, и не подозревают о существовании такого муслина, который мягче кашемира.

Кейт очень осторожно разобрала присланный раскрой костюма на отдельные куски. Каждый стежок, а их там были сотни, она аккуратно надрезала острыми ножницами, а потом каждый кусок тщательно прогладила утюгом. Разрозненные куски выглядели точно элементы пазла. Кейт разложила муслиновый крой на расстеленном куске ситца – этот ситец она приберегала для летнего платьица. Ткань, естественно, сильно отличалась от муслина и плотностью, и весом, но ничего лучше у Кейт не было. Она приколола куски раскроя к ситцу и дополнительно заострила ножницы. Далее следовало действовать особенно аккуратно и осторожно. Одна зацепка, одно пятнышко, одна крохотная ошибка – и все. Испортить муслин очень легко. Но Кейт решительно взялась за ножницы. И стала кроить.

Ткань небесной красоты, что соткана из нитей золотого и серебряного света…

Пока она работала, ей было слышно все, что происходит в квартирах над ней и под ней. Беспокойный треск половиц, тихий храп спящих, вскрикивания любовников, звучащие как рассыпавшиеся по полу игральные кости, – в этот час для нее не существовало никаких тайн. Кейт слышала и собственное хриплое дыхание, и глухой стук газет и свертков, брошенных разносчиком в почтовый ящик. Проехал грузовичок молочника, сопровождаемый перезвоном стеклянных бутылок. Затем защелкали дверные замки. Залаяли собаки. Завизжали тормоза. Наступило утро.

…ты ступаешь по моим мечтам…

Кейт снова сметала куски муслинового раскроя, стараясь работать как можно быстрее, но все же делать так, чтобы каждый новый стежок лег в точности на прежнее место. Ошибиться было нельзя. Уже достаточно плохо было и то, что золотая нитка, имевшаяся у Кейт, оказалась не точно такого же оттенка; и шелковой она тоже не была; но ничем другим заменить старую нитку Кейт не могла. Если Хозяйки поймут, что Кейт скопировала раскрой, они, разумеется, будут недовольны. Этого вообще делать не полагалось, а тем более с раскроем, предназначенным для такой важной особы. Но Кейт не смогла удержаться. Костюм был такой красивый! Настоящий костюм от Шанель. И Кейт чувствовала, что ей необходимо его понять и прочувствовать – стежок за стежком.

Когда возле ее дома остановилось и два раза просигналило заказанное кем-то на утро такси, Кейт сделала последний стежок. Закончив работу, она аккуратно свернула муслиновый раскрой, ловко засунула его в пакет из папиросной бумаги, затем положила в коробку и осторожно натянула на коробку целлофан. А потом легла в постель и мгновенно уснула.

Мисс Софи не сердилась – она несколько раз это повторила, – но она была удивлена.

Впервые в жизни Кейт опоздала. Вообще впервые. И девушка, присланная миссис Астор за платьем, была в ярости, потому что платье оказалось незаконченным. Она даже погрозила мисс Софи пальцем, когда обнаружила, что платье не готово. «Она тыкала мне в лицо пальцем, как маленькой толстой сосиской!» – возмущалась мисс Софи.

Мисс Софи даже пропустила завтрак, так что не в силах была сопротивляться искушению и нанесла ответный удар.

Затем, естественно, возник вопрос об отеле «Карлайл». К тому же оттуда утром с посыльным в «Chez Ninon» прислали пакет. Утром в субботу – не больше и не меньше! Причем пакет был адресован Кейт. И на нем было написано: «Лично».

– Да что с тобой такое, Кейт?

Этот вопрос ей, похоже, решили задавать все по очереди.

Хозяйки вызвали ее в кабинет для объяснений. Они, как всегда, восседали за своим столиком – фальшивым Людовиком XIV, – а между ними лежал пакет из «Карлайла». Мистер Чарльз сидел рядом с Кейт на обитом шелком диванчике; свои руки с идеальным маникюром он сложил, как во время молитвы. В конце концов, именно он считался непосредственным начальником Кейт. Мисс Софи велела подать чай, но пить, естественно, никому не хотелось, и он безнадежно остыл.

– У тебя какие-то неприятности с мужчиной?

– Нет.

– С тем мясником? Сыном Пег Харрис?

– Вы имеете в виду Патрика?

– Да.

– Нет.

– Может, ты заболела?

Еще один хороший вопрос. Да стоило Кейт взглянуть на присланный из «Карлайла» пакет, и у нее сразу перехватывало дыхание.

– Нет.

– Но это адресовано тебе лично!

– Да.

– Кейт, ты вполне можешь сказать мне все. Даже самое неприятное. Мистер Чарльз, мисс Нона и я всегда тебе поможем.

Кейт верила мисс Софи. С самого начала все в «Chez Ninon» были к ней очень добры. И все же она взяла посылку, встала и поблагодарила:

– Чай был чудесный, спасибо.

– Ты же не сделала ни глотка!

– Платье для миссис Астор само собой не сошьется, – только и сказала Кейт в ответ.

Повернулась и двинулась к двери, намереваясь вернуться в мастерскую. Но ее окликнул мистер Чарльз:

– Китти!

Ей вдруг захотелось остановиться.

– Китти!

Кейт понимала: если она не обернется, мистер Чарльз на нее рассердится. Может быть, даже отошлет домой. Меня зовут Кейт. Просто Кейт. Не Китти. Она не обернулась.

С пакетом в руках Кейт прошла по узкому длинному коридору, отделявшему офис Хозяек от задних помещений, где располагались рабочие помещения. Она шла мимо пустых примерочных, оформленных богато, с этакой безмятежной элегантностью, мимо демонстрационного зала, где висели наряды, ожидавшие доставки или последней примерки, мимо комнаты с образцами, где снова висел на вешалке и проветривался тот зеленый твидовый костюм, который она брала для посещения «Карлайла». Наконец, она снова оказалась в мастерской. Чем ближе она к ней подходила, тем громче становился царивший там гул голосов и стук швейных машинок. Когда ковровое покрытие кончилось и ноги ступили на бетонный пол, она почувствовала, что снова находится в родной среде. Стрекотание десятка швейных машин, непрерывный обмен сплетнями, смех – знакомый шум рабочего дня. Какое это было утешение! Здесь, в мастерской, Кейт не чувствовала себя второсортной жительницей огромного города. Никто лучше ее не умел нанести на почти законченную вещь последний лоск. Если Хозяйки и мистер Чарльз на нее и рассердились, то им довольно скоро придется забыть о ее просчетах. Она, может, и не Шанель, но, безусловно, им необходима.

Кейт сунула пакет, доставленный из «Карлайла», под рабочую скамью; это вполне может и подождать. А Белый дом ждать не станет. Кейт включила утюг: мистер Чарльз просил ее отгладить раскрой будущего розового костюма. Мейв была занята с клиенткой. А первая примерка костюма от Шанель должна была состояться через десять минут. Во всяком случае, на это время она была назначена. Впрочем, многое зависит от плотности уличного движения и праздника в соборе Святого Патрика.

Наша Шанель, думала Кейт, осторожно разглаживая утюгом каждый шов. Отдельные части жакета были собраны на живую нитку, как и блузка, как и чуть расклешенная книзу юбка модного А-силуэта. Крой костюма оказался куда более сложным, чем Кейт сперва представляла себе. В законченном виде полочки жакета будут выглядеть так, словно выкроены из цельного куска ткани – на самом же деле это будет весьма непростая конструкция из соединенных вместе прямоугольников различной формы и размера. А поскольку ткань для костюма, знаменитое розовое букле, соткана вручную, ее ничего не стоит вытянуть при сшивании; букле вообще слишком легко тянется. В общем, шить костюм из такой ткани – одно мучение. Но с моделями Шанель никогда легко не бывает.

«Chaneleries», «шанелизмы» – каждый журнал мод по-своему называл особенности кроя; ее техника конструирования одежды стала поистине легендарной. Например, на пошив этого жакета уйдет не менее семидесяти рабочих часов. Для начала придется пристегать к основной ткани подкладку и только потом вырезать все в соответствии с выкройкой. Затем еще петли. Чтобы получилась действительно «Шанель», петли требовалось обработать дважды. Сперва каждую мелко обметать по лицевой стороне, затем прошить со стороны подкладки, а затем все это еще раз тщательно обработать. Выполнить все требования Шанель было безумно трудно; каждую сторону петли следовало обметывать очень тонкой шелковой ниткой. Настолько тонкой и непрочной, что ее невозможно было вдеть в ушко иглы, не обмакнув предварительно в пчелиный воск, который делал нить чуточку прочнее.

Пуговицы тоже таили в себе сюрприз. Они выглядели как изготовленные на фабрике, но на самом деле были сделаны вручную, и каждая представляла собой металлический колпачок с красивой насечкой, вделанный в кольцо, выстеленное основной тканью. Каждую пуговицу следовало пришивать такими мелкими стежками, которые практически нельзя было бы разглядеть невооруженным глазом.

И, наконец, все ткани, с которыми работала Шанель, были максимально сложны в обработке, и она всегда предъявляла к ним совершенно определенные требования. Например, блузку непременно следовало сшить из очень нежной и капризной шелковой ткани шармез, с которой в принципе почти невозможно работать, не нанося ей ущерба иглой и ниткой; зато на теле эта ткань создает поистине чудесное ощущение. Букле, вытканное вручную, казалось таким неплотным, хрупким и недолговечным, что костюм из него вряд ли можно было бы часто носить. Зато он должен был получиться таким мягким и уютным, что не шел бы в сравнение ни с какой другой одеждой, а значит, шить его следовало стежками магии и надежды. Кейт знала, что на фотографии, которую предъявят Супруге П., розовый костюм будет казаться практичным и носким. Даже, пожалуй, консервативным. Хотя на самом деле это невероятно хрупкая и совершенно декадентская вещь. Все в нем создавало ощущение роскоши и чувственности – собственно, в этом-то и заключалась его главная тайна.

Копия или не копия, а сшить такой костюм даже один раз было почти невозможно. А уж сделать это дважды было и вовсе невообразимо. Невообразимо чудесно.

Глава 9

Планировалось все и постоянно; и логистика посещения той или иной страны, и каждый прием, на котором она присутствовала, и ее одежда в зависимости от погоды, и восприимчивость людей, и то, в чем людям хотелось бы ее увидеть.

Олег Кассини

Когда Супруга П., наконец, прибыла на примерку, опоздав всего-то часа на два, мистер Чарльз заметил Кейт, что уж породистой-то та никак не выглядит. Во-первых, она грызла ногти, обкусала их почти до мяса. А большой палец к тому же еще и оказался порезан до крови. Без туфель она как-то чересчур нервно двигалась в наметанном на живую нитку муслиновом варианте костюма. Но стоило ей остановиться перед большим зеркалом-трельяжем, и все изменилось. Снова дала себя знать ее знаменитая элегантность. Умение держаться.

– В ее жилах наверняка течет королевская кровь, – тихонько заметил мистер Чарльз.

Корк, подумала Кейт. Когда-то в древности там было просто невероятное количество королей. Сами себя они называли «Высокими Королями». И в итоге королей оказалось так много, а простых людей так мало, что король Найал Девять Заложников[37] отправился в Британию, чтобы похитить там какое-то количество людей и тем самым увеличить количество подданных, – в том числе, согласно одной из легенд, он похитил и самого святого Патрика[38].

Что же это за страна, которой приходилось воровать собственных святых?

– Это все Корк, – сказала Кейт.

– А что Корк?

– Самое королевское место.

Мистер Чарльз рассмеялся и долго не мог успокоиться.

Первым прибыл агент секретной службы, с головы до ног упакованный в форму цвета голубиного крыла. Святые покойники в катакомбах собора в тот день явно остались в небрежении. Супруга П. возникла прямо у парадных дверей «Chez Ninon» в облаке шелковистого аромата туалетной воды «Шанель № 5», в котором отчетливо чувствовались нотки иланг-иланга и майской розы, заставившие Кейт тосковать по весне. Разумеется, в холле уже ждали представители прессы.

Девушки из мастерской толпились в коридоре возле примерочных.

– Умная, – заметила Мейв. – Целое публичное шоу устроила из покупки американской одежды.

– Прошу всех немедленно вернуться к работе, – сказал девушкам один из агентов.

Вполне возможно, это был тот же агент, что разговаривал с Кейт в «Карлайле». Но уверена она не была – все они выглядели совершенно одинаково. Интересно, как Супруга П. их различает?

– Девушки. Прошу вас. Прямо сейчас. Возвращайтесь к работе. – Агент даже в ладоши хлопнул, словно загоняя в дом непослушных детей.

– Ладно, пусть и у нас будет небольшая передышка, – сказала Мейв. – А что нам еще делать? Всем вместе подол ее юбки подшивать, что ли?

В демонстрационном зале Хозяйки уже настежь распахнули двери, готовясь торжественно встретить Первую леди. Мисс Нона пыталась выгнать репортеров и кричала: «Кыш! Кыш!» Мисс Софи смеялась. Рядом с ней стояла миссис Молли Такаберри МакАдо, комиссионерша Супруги П. и племянница мисс Ноны. Миссис Молли посылала представителям прессы воздушные поцелуи, а ее крошечный черно-белый пушистый песик Фред кружил в толпе, надеясь на подачки. Какой-то цирк, думала Кейт, но Супруга П. казалась абсолютно спокойной. Похоже, вся эта суета ее ничуть не раздражала. Вид у нее был точно такой же, как на фотографиях: та же прическа, выражение глаз, улыбка. Она вообще редко менялась. Все, естественно, пялились на нее, и Кейт никак не могла понять, почему и сама она тоже таращит на нее глаза; ведь ее лицо она знает не хуже своего собственного. А разве всем остальным ее лицо не знакомо? Хотя, если честно, Кейт предпочитала те фотографии, где рядом с Первой леди был и ее супруг. Эти двое всегда выглядели так, словно один вот-вот поведает какую-то тайну другому; они так близко склонялись, как будто их притягивала друг к другу гравитация.

Супруга П. на мгновение остановилась в дверях, чуть выставив вперед правую ногу. Она выпрямилась, незаметно одернула пальто из верблюжьей шерсти, затем, чуть опустив подбородок, подняла глаза и посмотрела на присутствующих. Улыбнулась, чуть наклонив голову, и медленно повернулась, поведя глазами слева направо, точно кошка, следящая за солнечным зайчиком. И тут же защелкали вспышки, застрекотали камеры, и мир получил еще двадцать снимков Ее Элегантности, как две капли воды похожих на двадцать предыдущих.

– Шоу закончено, девочки, – сказал агент.

– А ведь это и впрямь какое-то шоу, – шепнула Кейт, наклонившись к Мейв.

– Ну да, словно сама Пресвятая Дева Мария отправилась по магазинам, желая купить себе пудру.

Подойдя, наконец, к трельяжу – в сопровождении мистера Чарльза, миссис Молли Такаберри МакАдо и черно-белой собачонки, – Супруга П. принялась рассказывать Хозяйкам, как им повезло, что они не участвуют в «этом бесконечном заворачивании подарков». В свое время она написала об этом целую статью – еще когда сама брала интервью для «Вашингтон таймс-геральд».

– А вы знаете, например, что игрушечный рояль, предназначенный ребенку в подарок, заворачивают три человека?

– Как интересно!

– Как удивительно!

– Неужели правда?

– Чистая правда!

Кейт сильно подозревала, что это все-таки неправда, но Хозяйкам так полюбилась история об игрушечном рояле, что мисс Нона еще несколько раз пересказала ее девушкам из мастерской, прежде чем они с мисс Софи отправились домой.

Супруга П. пробыла в «Chez Ninon» около часа – и общее мнение сходилось только в этом. Восприняли ее все по-разному.

Одним она показалась значительно выше обычного роста, другим – намного ниже. Кто-то считал, что она выглядела более усталой, чем всегда, а кто-то находил ее отлично отдохнувшей.

Одни говорили, что она шепчет, как Мэрилин Монро. Другие – что она рычит, как Кэтрин Хэпберн.

Она то ли прибавила в весе фунтов пять, то ли, наоборот, фунтов десять потеряла.

Кому-то показалось, что она бесстыдно флиртовала с мистером Чарльзом, а кому-то – что она совершенно его игнорировала.

Даже насчет цвета ее помады они не сумели прийти к согласию. Розовый? Красный?

Одно Кейт знала наверняка: Супруга П. пользуется туалетной водой «Шанель № 5». Пробный, муслиновый, вариант костюма все еще хранил тепло ее тела и буквально пропитался запахом туалетной воды.

– Повезло этому муслину, – сказал мистер Чарльз.

Примерка заняла гораздо больше времени, чем обычно. Пометки, сделанные Мейв, куда-то исчезли. Впрочем, мистер Чарльз воспринял это довольно милостиво. В конце концов, Мейв была действительно не так уж и виновата. Особенно если судить по ее рассказам.

– Непоседливая, как оса! Меня выбивало из колеи уже одно ее бесконечное жужжание. Все время суетилась, двигалась, переступала с ноги на ногу… А у меня во рту булавок полно – нельзя же метить вещи Шанель мелом, как вы понимаете! И вот я прикалываю и наметываю, прикалываю и наметываю, стараюсь, чтобы все потом было хорошо видно, а она при этом все время двигается. Да еще и сыплет мне за шиворот пепел со своих распроклятых сигарет – это, я вам скажу, почти то же самое, что высыпать кому-то на спину горячую золу из камина, – а в руках-то у меня иголка! Но ей и в голову не приходит, что я ее уколоть могу, что одна-единственная капелька крови может испортить всю вещь, и тогда все придется начинать сначала. Неужели ей действительно такие вещи никогда в голову не приходят?

Обычно Мейв сама же и отвечала на вопросы, и на этот раз тоже ответила сама:

– Ну, разумеется, нет!

И все дружно закивали. С Мейв всегда было лучше сразу согласиться.

Когда Супруга П. удалилась, все расселись в мастерской вокруг большого раскройного стола, обсуждая детали будущего костюма. Мастерская была буквально забита десятками манекенов, и каждый из них в точности повторял формы и размеры клиенток «Chez Ninon». Фамилии клиенток были написаны у манекенов на спине большими печатными буквами: Пейли, Брюс – ну, и так далее. Эти манекены, воплощавшие особ из «Синей книги» – безмолвные, безглавые, в той или иной степени обнаженности, с непришитым рукавом, с неподшитым подолом юбки, – толпились в мастерской, создавая ощущение тесноты. Впрочем, это было необходимое и неизбежное зло, ибо только так при минимальном количестве затраченного времени можно было добиться того, чтобы вещи сидели как влитые. Впрочем, для манекенов имелась и особая кладовая. И там их было тоже великое множество. Кейт ненавидела эту комнату и старалась пореже туда заглядывать. Ей казалось, что это похоже на какой-то кошмарный коктейль-прием. Манекены составляли не по алфавиту, а в соответствии с разделами справочника, где перечислены те, кого они воплощают, так что найти нужный манекен было порой исключительно сложно, потому что в справочнике особо важных персон раздел, скажем, «Девушки, недавно вышедшие замуж» пересекался с разделом «Замужние дамы», и могла быть указана как новая фамилия по браку, так и девичья – на случай развода.

Хозяйки даже не потрудились занести Супругу П. в списки особо важных персон; ее имя и так постоянно было на слуху еще со времен предвыборной кампании.

– Давайте начнем, – сказал мистер Чарльз и принялся расчищать стол.

Кейт приготовила чай. Мейв «выпустила на свободу», как она обычно выражалась в таких случаях, очередную коробку «Шоколада для дам» – попросту взяла ее потихоньку в кабинете мисс Ноны.

– Мейв, это уже вторая коробка за неделю! Если мисс Нона узнает… – предостерегла ее Кейт.

– Она ничего не заметит! Вспомни, сколько раз сегодня она уже рассказывала историю о том, как завертывали игрушечный рояль? Раза четыре? Наша старая птичка страдает легкой забывчивостью. К тому же у нее диабет, ей сладкое вредно.

Шуинн положил на стол рисунок розового костюма, сделанный Супругой П. Кейт выложила рядом с рисунком список требований, присланный Шанель.

Для начала мистер Чарльз спросил:

– Какие аксессуары, Шуинн?

– Сперва никаких. Большинство женщин сперва покупают костюм, а потом подыскивают к нему шляпу. Немногие могут позволить себе одновременно и шляпу, и новый костюм. Но шляпа будет обязательно, только чуть позже.

– От «Холстона»?

– Разумеется.

– Надо бы заказать у него сразу две шляпы. Когда одна пропотеет насквозь, запасная очень пригодится. По-моему, было бы очень мило, если бы на одной из шляп вокруг тульи была контрастная лента или отделка, но это мое личное видение предмета. Он, разумеется, сделает по-своему.

Мейв устало прикрыла глаза, словно борясь со сном. День и впрямь был каким-то на редкость длинным, причем для всех. Кейт еще раз подогрела чайник. Такие собрания порой продолжались часами.

– Она просила три блузки, – сказал мистер Чарльз. – Все из одного материала, но у каждой должен быть собственный стиль. Ее также интересовало, что я скажу, если блузка будет из черного шелка, а не из синего, как мы заказали. А что я, собственно, могу тут сказать?

Шуинн снова посмотрел на акварельный набросок.

– Мне больше нравится синяя.

– Но при ее цвете кожи, – сказал мистер Чарльз, – черная тоже, пожалуй, будет выглядеть вполне неплохо.

– Согласен.

– Хотя синяя действительно лучше.

– Безусловно.

– Мягче.

– Да.

– А ты что скажешь, Кейт?

Кейт нравилось, когда мистер Чарльз называл ее настоящим именем, а не «Китти» – он совсем недавно начал так ее называть, и его новая привычка очень ее тревожила.

– Черная – это скорее для битников, – сказала она.

– Только если ты не Шанель!

– А ведь Кейт права, – вмешался Шуинн. – Та фотография, на которой Первая леди читает Керуака [39], многих во время предвыборной кампании заставила удивленно, а то и недовольно поднять брови.

– Согласен. Значит, три синие блузки – и все различного покроя. Кейт, ты не подыщешь такую картинку, которая могла бы нам пригодиться? Полистай, пожалуйста, журналы – не зацикливайся на Шанель. И помни, что Первая леди собирается носить этот розовый костюм и в Индии. А потому надо найти такой фасон блузки, который будет хорош при тамошней жаре и влажности.

– Неужели она хочет убрать золото из пуговиц на жакете? – сказала Кейт. – Мы могли бы сшить для нее такую маленькую синюю блузочку с золотым кантом вроде индийских чоли. Такие коротенькие блузочки-чоли индийские женщины носят под сари, так что там никому и в голову не придет, что это неприлично. А ей было бы комфортно.

– Чоли – это хорошо, – согласился мистер Чарльз. – Не уверен, правда, насчет золотого канта. Ее очень волнует, что женщины в Индии носят очень много украшений.

Шуинн взял из коробки шоколадку.

– Вышивка золотом как раз и была изобретена в Индии, – сказал он. – Так что, по-моему, пределов тут нет.

– Ты прав, но фотографии супруги Президента предназначены в первую очередь для американцев.

– Между прочим, мисс Молли сказала мне, что они с Первой леди обсуждали могольские[40] миниатюры. Стиль очень примитивный. Но очень живой и яркий.

– Да, она этим очень увлекается, – сказал мистер Чарльз. – Я слышал, она развесила могольские иллюстрации к «Камасутре» в столовой своего загородного дома. Интересно, способны ли теперь ее гости должным образом сосредоточиться на еде?

Кейт совершенно не понимала, о чем они говорят, но звучало это как-то не слишком пристойно, да и глаза они оба таращили весьма выразительно.

– В общем, – сказал Шуинн, – в любом случае надо помнить, что индийцы очень любят бархатцы. Какой бы цвет для блузки она ни выбрала, бархатцы должны на нем хорошо смотреться.

Кейт взяла со стола голубой фломастер и стала набрасывать эскиз.

– Предположим, первая блузка будет типа шемиз с V-образной горловиной. Она будет почти полностью скрыта под застегнутым жакетом. А если жакет расстегнуть, то получится достаточно открытое декольте – на случай, если Супруге П. захочется выглядеть еще моложе.

Кейт подняла свой набросок и показала его всем. Рисунок состоял буквально из нескольких линий, но и этого было вполне достаточно, чтобы ясно представить себе: такой вырез на блузке сделает шею Первой леди совсем уж лебединой.

– Мне нравится, – сказал мистер Чарльз.

Кейт снова принялась рисовать.

– А второй вариант – это, скажем, классическая блузка «под горлышко». На ней будет красиво смотреться нитка жемчуга. Она, кстати, изобразила жемчуг и на своем рисунке. – И Кейт точками обозначила это жемчужное ожерелье.

– Совершенно с тобой согласен, – сказал мистер Чарльз. – Всегда следует шить именно то, о чем просит Ее Элегантность.

– Вот именно. Но почему бы нам не сшить третью блузку в точности так, как просит Шанель? – сказала Кейт и показала ему вырезку из журнала «Лайф» – три женщины в костюмах от Шанель стоят на перекрестке.

– Вот эта, например, похожа на модифицированную сутану с капюшоном, правда? Шелковый воротник поднят довольно высоко и задрапирован. Если учесть, как именно закреплена драпировка, то, скорее всего, она так и будет лежать, несмотря на высокую влажность. – Кейт быстро нарисовала такую блузку – казалось, вокруг шеи накручено прямо-таки невероятное количество ткани.

– Это для какой-нибудь старой карги, – сказала Мейв. – Даже моя мать не захотела бы появляться на людях в такой штуке.

– Именно так, – сказала Кейт. – После того, как Первая леди была застигнута за чтением Керуака, она стала отлично разбираться в том, какие ее наряды могут не понравиться, скажем, в Висконсине. Если ей так нравится этот розовый костюм, значит, она наверняка захочет носить его в разнообразных ситуациях и при любой аудитории – включая самую консервативную.

Кейт выложила свои рисунки рядом с рисунками Супруги П. Мистер Чарльз наклонился и стал внимательно их рассматривать.

– Ну, и как нам идеи нашей Китти? – спросил он у собравшихся.

Кейт, сердито подумала Кейт.

– Здорово! – искренне похвалил Шуинн.

– Правда, здорово, – поддержала его Мейв.

– Тогда решено, – сказал мистер Чарльз. – Я сделаю по этим эскизам пристойный рисунок, и мы отправим его Первой леди на одобрение.

– А как же мистер Кассини? – спросила Кейт. – Разве последнее слово не за ним?

– На этот раз нет. Это наш костюм. И Кассини не будет иметь к нему никакого отношения.

– Хотя он наверняка сюда заявится и будет тут вынюхивать, – сказала Мейв. – Вот попомните мои слова.

Кейт быстренько подправила свои наброски и поинтересовалась:

– А что, мы все три сразу шить будем?

– Она же хочет три блузки, вот она три блузки и получит, – сказал мистер Чарльз. – Ей в Белом доме как раз расширили шкафы в гардеробной. Да и сама гардеробная теперь в два раза больше моей квартиры.

Мейв, протянув над рисунками руку, взяла из коробки еще несколько шоколадок и сунула их в карман халатика.

– Это мне на дорогу, пока на автобусе буду до дома ехать, – пояснила она и надела пальто. – Скажу напоследок одно: этот розовый костюм будет выглядеть на ней просто прелестно.

– Она должна выглядеть не просто прелестно, – сказал мистер Чарльз. – Ее облик должен быть поистине идеальным. Она же Первая леди, лучшая из нас. Мы все должны стремиться стать такими, как она. Она должна безупречно выглядеть в любое время дня и ночи.

– Не позволяй ему морочить тебе голову, Кейт, – усмехнулась Мейв. – Наша Первая леди потеет, как все простые смертные.

– Не потеет, а покрывается испариной.

– Ну, хорошо, пусть покрывается испариной, – согласилась Мейв. – Но испариной, черт возьми, она покрывается, как скаковая лошадь!

Как только Мейв ушла, мистер Чарльз принялся рисовать: пятью быстрыми длинными линиями обрисовал контур тела и в несколько штрихов обозначил пышные волосы и веснушки вокруг носа. Костюм, очень похожий на модели Кардена, начинал обретать форму.

– Мисс Молли сказала, что сегодня был сделан еще один заказ, – сказал мистер Чарльз, продолжая рисовать и не отрывая глаз от бумаги. – Первая леди просила, чтобы я создал для нее костюм специально для поездки в Индию. Она хочет, чтобы именно я, персонально, им занимался.

Мистер Чарльз явно специально выждал, пока Мейв уйдет, чтобы сообщить о новом заказе Кейт и Шуинну. Кейт знала: ни к чему хорошему это все равно не приведет. В прошлый раз, когда мистер Чарльз получил такую же просьбу – это были вещи для поездки в Париж, – на них был пришит ярлык «Chez Ninon», а о мистере Чарльзе никто и не вспомнил. В тот раз он придумал платье из темно-синего шелка-сырца типа чесучи и такое же легкое пальто. Теперь двойник этого ансамбля висел в комнате с образцами. Основанный на четких линиях Живанши, со слегка расклешенной юбкой, синий ансамбль пользовался огромным успехом. Первая леди его обожала. Едва вернувшись из Парижа, она сразу написала миссис Молли Такаберри МакАдо, что в восторге. «Это же практически униформа – трудно найти такой день или оказию, когда мне нельзя было бы надеть эти вещи». Статьи о темно-синем шелковом ансамбле появились во всех газетах, причем не только в Нью-Йорке и Вашингтоне, но и по всей стране, даже в таких местах, где, как казалось Кейт, люди вообще о моде не думают – например, в сельской местности, или в пустыне, или в далеких приморских деревнях. Рисунки мистера Чарльза часто появлялись в газетах на первой полосе, обычно в нижней левой колонке. Но его имя никогда не упоминалось. Внизу стояла подпись: «Предоставлено модным домом «Chez Ninon». После истории с синим ансамблем мистер Чарльз несколько месяцев был грустен. И теперь, конечно, снова расстроится.

– Какого бы цвета нам сделать этот костюм для Индии? – спросил он; судя по голосу, особого энтузиазма он не испытывал.

Шуинн похлопал его по спине.

– Это может подождать и до завтра, Ноэль. – Кейт впервые слышала, как он называет мистера Чарльза по имени. Никто и никогда этого не делал.

– Я просто хочу, чтобы все идеи как-то уложились в голове, – пожал плечами мистер Чарльз. – Ведь через неделю нужно показывать ей рисунки.

– Как насчет белого на белом? – предложила Кейт. – Так Хартнелл представил Индию на королевском платье во время коронации Ее Величества. Он изобразил один-единственный цветок лотоса из перламутра, речного жемчуга и искусственных бриллиантов. Это выглядело, как бриллианты и жемчужины в океане бриллиантов.

Мистер Чарльз нахмурился.

– Но как это будет выглядеть на фото? Белое на белом фоне может совсем раствориться или, наоборот, слишком сильно засверкать при многочисленных вспышках.

– Разве вещь не может быть прекрасной сама по себе?

– Разумеется, нет. Именно об этом я и Мейв говорил. Первая леди – это наш идеал.

– Это я понимаю и совершенно с этим согласна, но ведь каждому приятно, когда что-то прекрасное…

– Речь не о каждом, – прервал ее Шуинн. – Речь о супруге Президента. – И, наклонившись над столом, он прибавил несколько бледных веснушек на лбу у нарисованного мистером Чарльзом портрета. – Марта из «Бергдорфа» однажды показала мне один из ее заказов. Эта была целая серия рисунков с образчиками тканей для разнообразных шляп – и каждая явно была тщательно обдумана с тем прицелом, чтобы прежде всего идеально выглядеть на фотографии. Она даже указала, под каким углом ее следует фотографировать в той или иной шляпе. Для такой женщины всегда недостаточно, чтобы вещь была «прекрасной сама по себе».

Шуинн взял из коробки вишню в шоколаде, сунул в рот и, улыбаясь мистеру Чарльзу своей простодушной улыбкой деревенского парнишки, предложил:

– Давай все-таки займемся этим завтра.

– И все-таки она – наш идеал. Не правда ли? – сказал мистер Чарльз.

– Она – наша мечта! – воскликнул Шуинн.

Кейт не была уверена, было ли это ответом на вопрос мистера Чарльза, но Шуинн уже подхватил свой ржавый велосипед, собираясь тащить его вниз по лестнице.

– Всем доброй ночи, – бросил он на прощанье и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Мистер Чарльз продолжал рисовать. Кейт наполнила его чашку остывшим, но еще теплым чаем. Ей хотелось как-нибудь его утешить, но она не находила подходящих слов. Над головой тихо гудели лампы дневного света. Пощелкивал и шипел электронагреватель. Руки Кейт еще хранили слабый запах ткани – запах «Шанель № 5», – но он уже почти испарился.

– Мне тоже, пожалуй, пора, – сказала Кейт. – Я обещала сестре, что сегодня вечером вернусь вовремя. Она все время из-за меня волнуется. Но и сегодня я, конечно, уже опоздала к ужину.

Мистер Чарльз поднял голову, оторвавшись от своего рисунка.

– Так ты подумала насчет собственного магазина?

– Да, конечно…

– Конечно, да?

– По-моему, это совершенно безумная затея.

– Нет. Это разумное деловое предложение. Я предлагаю тебе долю в доходах. К тому же я научу тебя настоящему дизайнерскому мастерству.

Ее наброски блузок лежали на столе рядом с его рисунками.

– А разве я совсем ничего не умею?

– Кое-что умеешь, но недостаточно. У тебя есть замечательные идеи. Я их существенно улучшаю. Но то, что делаю я, требует определенного мастерства.

Подобные разговоры всегда раздражали Кейт, и она не собиралась ему этого позволять.

– Мне кажется, сегодня все мы слишком устали, – сказала она.

Мистер Чарльз потер глаза.

– Но я просто больше не могу оставаться в «Chez Ninon», Китти. Ты не знаешь, каково это: создавать нечто оригинальное и в результате не получать ни признания, ни уважения.

Уж я-то хорошо это знаю! – подумала Кейт, но ничего не ответила. Когда она молча надела пальто, мистер Чарльз напомнил:

– Не забудь сверток. Не каждый день девушка из нашей мастерской получает на свое имя посылку из «Карлайла».

А Кейт о посылке совершенно позабыла.

Глава 10

Всего лишь надев новое платье, вы ничего особенного не добьетесь; куда важнее то, какую жизнь вы станете в этом платье вести; а также какова была ваша жизнь до этого; а также чем вы отныне в этом платье будете заниматься.

Диана Вриланд

Кейт решилась открыть присланный из «Карлайла» пакет, лишь дойдя до Центрального парка. Внутри она обнаружила свою шляпку, перчатки и – разумеется! – конверт со счетом из ресторана. Сумма, указанная в нем, была поистине шокирующей. Хотя был уже поздний вечер да к тому же суббота, Кейт все же повернула к «Карлайлу». Она шла и думала: может быть, если она объяснит, что совершила ошибку, все еще можно будет как-то исправить, как-то отработать эту невероятную сумму. Она, например, могла бы что-то сшить, починить или заштопать.

Но стоило свернуть на Мэдисон-авеню, она снова резко повернула назад. Нет, она ни за что не сможет туда войти. Элегантный отель на углу 76-й улицы казался ей каким-то «чересчур истсайдским». К нему один за другим подъезжали лимузины, в которые садились изящные дамы в мехах. Но больше всего Кейт боялась вновь предстать перед швейцаром, у которого напрочь отсутствует чувство юмора. Ей совсем не хотелось, чтобы он снова с удовольствием ткнул ее носом туда, где находится вход для обслуживающего персонала. Зайду в другой раз, решила она. Мэгги и так придет в ярость.

Когда Кейт добралась до дому, окна в квартире сестры были темны, несмотря на субботний вечер. Видимо, Большой Майк работает в ночную смену, догадалась Кейт. Со стола все, естественно, было убрано; грязные тарелки стопкой сложены в раковину. На кухне пахло мясным хлебом и кофе. У Мэгги всегда получался на редкость невкусный мясной хлеб. Вечно она перебарщивала с овсяной мукой. В общем, Кейт даже обрадовалась, что пропустила ужин. Хотя опоздала она не так уж сильно: чайник был еще теплый.

В глубине квартиры, в комнате Мэгги, горел свет. Кейт сняла туфли, чтобы не пачкать ковер – все-таки бежевый так непрактичен для напольного ковра! – и осторожно прошла мимо через гостиную с плетеной «колониальной» мебелью, которая Мэгги Куинн когда-то ужасно нравилась, но теперь она ее прямо-таки возненавидела. Дверь в комнату Маленького Майка была приоткрыта. Кейт заглянула туда и увидела, что мальчик спит. Он все еще был похож на младенца, изображенного на пачках детского питания «Гербер», и Кейт с ужасом подумала, что довольно скоро наступит день, когда ее племянник станет совсем большим, руки и ноги у него вытянутся, плечи станут широкими; он поймет, что на самом деле означает слово «секрет», и начнет собирать собственные секреты, как сейчас собирает камешки, уверенный, что все они драгоценные и их стоит сберечь.

Поцелуй, даже очень осторожный, пожалуй, разбудил бы малыша, и Кейт его целовать не стала. Ничего, через пару дней она поедет с ним в Сити, будет держать за липкую ручонку и чувствовать себя счастливой уже от того, что эта ручонка все еще целиком помещается в ее ладони.

В конце коридора располагалась спальня Мэгги. Кейт увидела, что сестра сидит на полу, скрестив ноги, а вокруг стоит множество продолговатых картонных коробок с надписью «Chez Ninon». Будто девочка играет с маленькими гробиками, подумала Кейт. Кстати, у них в ателье коробки именно так и назывались: «гробики». Одежда от-кутюр слишком деликатна, чтобы вешать ее на плечики; она от этого вытягивается, деформируется, пылится; зато, завернутая в мягкую бумагу и уложенная в такие «гробики», она в полной безопасности.

– Извини меня, пожалуйста, – сказала Кейт, видя, что сестра явно расстроена.

Но Мэгги, не обращая на нее внимания, продолжала выкладывать «гробики» с надписями в хронологическом порядке: «Предвыборная кампания», «Инаугурация», «Белый дом», «Обеды», «Официальные приемы», «Частные вечеринки», «Путешествия», «Прогулки верхом». Кейт даже удивилась, как много всего собралось. Она явно потеряла счет сшитым для Мэгги вещам.

– Мне правда очень жаль, что я опоздала к ужину.

Мэгги продолжала, как маленькая девочка, строить из коробок нечто вроде крепости. Ее поношенное голубое домашнее платье из тонкой ткани было тщательно накрахмалено и отутюжено. И она куталась в старый черный свитер Большого Майка. Вид был такой, словно она плакала. Кейт присела на краешек кровати, глядя, как Мэгги неторопливо перекладывает коробки то так, то сяк. В ее движениях не было, впрочем, ни малейшей нервозности. Вот только каждый раз, когда она брала в руки очередной «гробик», казалось, что ей тяжело держать коробку на весу. Облако растрепанных вьющихся пепельных волос, зеленые, яркие до невозможности глаза – сестра Кейт была красива, даже когда злилась.

– Я тебе там оставила; тарелка в холодильнике, – наконец сказала она.

– Ты сердишься?

– Нет.

– Ты чем-то расстроена?

– Патрик Харрис к нам заходил. Заявился прямо к обеду; сказал, вы вместе собирались поужинать.

У Кейт жарко вспыхнули щеки. Господи, ради того, чтобы с ней поужинать, Патрик отказался от самых выгодных часов работы, когда телефонистки закупают у него провизию на субботний вечер и на воскресенье! Отказался от немалой прибыли и от удовольствия получать комплименты от хорошеньких телефонисток, которые после работы забегают к нему за кровяным пудингом и свиными отбивными!

– Ты бы прямо сейчас сходила к нему, объяснилась, – сказала Мэгги. – Еще не очень поздно. Он о тебе беспокоился. Похоже, ты вчера вечером целое представление устроила.

Действительно, не было и восьми, но день получился какой-то ужасно длинный, и Кейт чувствовала себя совершенно измученной. Она прекрасно понимала: если и пойдет в мясную лавку, то не ради приятной болтовни с Патриком. Только не сегодня. Да и вряд ли когда-нибудь еще. Теперь над ними, словно туча, нависли строки Йитса.

– Он наверняка и завтра будет продолжать обо мне беспокоиться.

Кейт открыла коробку, помеченную «Белый дом». Внутри, аккуратно завернутое в тонкую ткань, лежало шерстяное платье цвета слоновой кости в стиле Кристиана Диора. Цвет слоновой кости смотрелся на Мэгги особенно выигрышно; во всяком случае, куда лучше красного, который тогда предпочла Супруга П.

– У меня от этого платья просто руки сводило, – сказала Кейт. – Особенно трудным был воротник…

Кейт тогда пришила сбоку дополнительно три крупных черных пуговицы – благодаря этой уловке казалось, что платье сидит на Супруге П. просто идеально; во всяком случае, она осталась очень довольна. Платье, которое Кейт сшила для Мэгги, тоже сидело отлично, но Кейт и не помнила, когда ее сестра в последний раз надевала это платье. На самом деле она не могла припомнить, надевала ли Мэгги вообще хоть одно из «платьев Первой леди».

– Слушай, надень-ка это в понедельник, и пойдем вместе с нами в зоопарк, а? Поснимаем там. Маленький Майк потом всю жизнь будет беречь эти снимки. Ты в этом платье выглядишь просто чудесно.

– В зоопарк? Люди подумают, что у меня не все дома. Нет, Кейт, это уж чересчур.

– А Первая леди такое платье надела бы. К нему очень подошли бы твои черные лодочки без каблуков. И перчатки тоже хорошо бы. И, разумеется, шляпу.

Мэгги взяла у Кейт коробку, как-то странно на нее посмотрела, словно видела впервые в жизни, и спросила:

– Скажи мне еще раз, для каких случаев это платье?

– Ну, обыкновенное дневное платье. Она именно так его называла.

– Это чтобы дома носить?

– Скорее, чтобы носить в течение дня. Скажем, в кафе зайти во время ланча. Или по магазинам пройтись. Или в зоопарк сходить. – Кейт старалась не замечать, что сквозь дыры на локтях старенького свитера Большого Майка просвечивают голые руки Мэгги. – Мои Хозяйки говорили, что Первая леди вроде бы собиралась надеть это платье в День святого Валентина, когда ее будут снимать для телепередачи про Белый дом. Я разве тебе не рассказывала? Только у нее платье красное, а у тебя цвета слоновой кости. Это она правильно придумала – надеть красное в День всех влюбленных.

– Патрик Харрис сказал, что вчера вечером ты явилась к нему в паб. И назвала его приятельницу проституткой.

– Вы с ним, похоже, все обсудить успели.

– А еще он сказал, что тебя там вырвало и ты, наверное, заболела. Ты действительно больна, Кейт?

– Я совершенно здорова.

– А по-моему, нет.

Мэгги взяла у Кейт дневное платье цвета слоновой кости и небрежно подняла его за один рукав – словно это белый флаг и она намерена кому-то сдаться.

– Давай-ка я его сложу, – предложила ей Кейт. – И снова уберу в коробку.

Но Мэгги швырнула светлое платье на пол. А когда Кейт наклонилась, чтобы его поднять, Мэгги ногой отшвырнула платье как можно дальше и крикнула:

– Оставь! Это мое платье! И я хочу, чтобы оно валялось на полу.

Когда Кейт шила это платье, то всегда надевала хлопчатобумажные перчатки, чтобы случайно его не испачкать. Такую светлую мягкую ткань очень легко испортить.

– Ну, это уж совсем ни к чему, – сказала Кейт. – Мне очень жаль, что я опоздала к ужину, но…

– Ужин! Вот прекрасная возможность все это надеть, правда? Чтобы уж точно выглядеть как проститутка. – Мэгги открыла коробку с надписью «Ужин с официальными лицами». – А может, мне лучше надеть вот это?

В коробке лежало вечернее платье. Оригинал был создан Ниной Риччи – лиф без рукавов густого коричневого цвета и длинная желтая шелковая юбка с большим шелковым бантом на талии. Супруга Президента ненавидела коричневый, и в «Chez Ninon» эту модель воспроизвели в черном цвете, но Кейт оригинал очень нравился, и для Мэгги она его повторила в точности. И даже сама связала широкий желтый кушак, как того требовал дизайн Нины Риччи. На один только кушак у нее ушло больше месяца.

– А это платье ты могла бы надеть и сегодня вечером – просто так, для развлечения.

В ответ Мэгги швырнула коричнево-желтое платье поверх того, светлого. Кейт просто глазам своим не верила. Она вложила в эти вещи столько труда…

– Если ты не будешь с должным уважением относиться к этим вещам…

– То ты перестанешь их шить? Так я именно этого и хочу! Я бы очень хотела, чтобы ты перестала все это шить. Ведь я уже сто раз тебе говорила, что это для меня чересчур. Все они для меня чересчур.

– Ты могла бы время от времени их надевать…

– Кейт, это одежда для конных прогулок, для того, чтобы всю ночь танцевать на балу в иностранном посольстве.

– Но ведь это так красиво!

– Люди надо мной смеются, Кейт. Смеются! Причем иногда прямо в лицо!

В эту минуту Мэгги вовсе не выглядела хорошенькой фарфоровой куколкой. Скорее перед Кейт стояла неприрученная дикарка, обладавшая такой красотой, которая способна заставить моряков направить корабль прямо на скалы. Старые грязные туфли Мэгги попирали груду роскошных платьев, созданных Кейт. Букле цвета слоновой кости. Нежный желтый шелк. Кейт невыносимо было видеть, как безжалостно ее сестра обращается с такими чудесными вещами.

– Мэгги, прошу тебя…

– И то, как ты обозвала приятельницу Патрика, и то, что тебя рвало в мужском туалете, – это тоже чересчур, Кейт! Ты была пьяна! О тебе уже люди болтают.

– Неужели тебе все это Патрик сказал?

– Нет. Он сказал только, что ты явно переутомилась. Но это он просто из вежливости. Когда не хотят говорить, что человек пьян, говорят, что он «просто очень устал».

– Почему ты на меня злишься?

– Потому что ты ведешь себя так, словно для тебя никакие правила не писаны. А ведь правила пишут как раз для таких людей, как мы, Кейт!

Кейт заметила, что на шерсти цвета слоновой кости уже появилась некрасивая затяжка от башмака Мэгги, и почувствовала почти физическую боль.

– Подумай о Маленьком Майке, – сказала Мэгги. – Дети очень жестоки. А ведь он в этом году пойдет в школу. Мы не допустим, чтобы его дразнили – из-за этой Супруги и из-за тебя!

Кейт вдруг показалось, будто мир вокруг поставили на паузу. Или совсем выключили. Еще в ту ночь, когда Патрик на лестнице пел «Боже, храни королеву!». А ведь девицы смеялись, увидев, как Кейт ждет Патрика у дверей мясной лавки. И даже миссис Браун… хотя она, пожалуй, проявила вполне искренний интерес и к самой Кейт, и к Первой леди, но разве можно знать наверняка…

– Значит, все смеются? – спросила Кейт и услышала в собственном голосе боль и обиду.

Мэгги тоже это услышала и немного смягчилась.

– Только не Патрик, – сказала она. – Он не смеется.

Но ты-то смеешься, думала Кейт. Ты-то смеешься!

Говорить им больше было не о чем, и Кейт вышла, аккуратно притворив за собой дверь и оставив сестру стоять на куче самой изысканной одежды в окружении целой крепостной стены из «гробиков», в которых была похоронена жизнь совсем другой женщины.

В воскресенье утром Кейт в полном одиночестве сходила к мессе, а затем села на поезд и доехала до станции «Гранд сентрал», чтобы позавтракать в закусочной-автомате «Хорн и Хардар». Мейв говорила, что это хорошее место и туда вполне можно пойти, если нечего делать. Кейт провела там почти весь день, наблюдая, как туристы и просто пассажиры метро бросают в щель монетку, поворачивают ручку, открывают маленькую дверку и достают оттуда подносик с заказанной едой. В закусочной было очень чисто, горел яркий свет, и вообще это было такое место, где тебя никто не знает, где можно спокойно выпить чаю и съесть пирог с кокосовым кремом, и с тобой никто не заговорит, и никто не будет разочарован тем, кто ты и какая ты.

В понедельник, когда Кейт зашла за Маленьким Майком, в квартире Мэгги пахло только что сваренной овсянкой и подгоревшими тостами, но ни того, ни другого ей не предложили. Коробки с платьями теперь в алфавитном порядке выстроились у входной двери; сверху оказалась коробка с надписью «Предвыборная кампания». В ней хранилась копия двустороннего пальто из алой шерсти; это пальто Супруга П. называла «счастливым». Оригинал имел, разумеется, парижское происхождение и был создан самим Юбером де Живанши; во всяком случае, так утверждала газета «Женская одежда на каждый день». Модели Живанши легко было узнать по особой тонкой обработке швов шелковой тесьмой. Однако Первая леди на всю страну заявила, что пальто было куплено в универмаге «Орбах». И стоило ей это сказать, как красные пальто «от Орбаха» стали настолько популярны, что женщины за них буквально сражались и готовы были покупать даже по сорок долларов. Так что в «Chez Ninon» быстренько сбавили на него цену и отправили в отдел прет-а-порте. Таким образом, фасон этого пальто оказался последовательно украден по крайней мере трижды. В холле «Chez Ninon» такие пальто лежали стопками, и это было сущее наказание. Алое пальто имелось теперь почти у каждой женщины в стране.

– Может быть, ты знаешь кого-то, кому все это понравится, – сказала Мэгги.

– Мне казалось, я это знаю.

– Ладно, я постараюсь вбить все коробки в твою кухню, пока тебя не будет.

– Вот и чудесно.

Мэгги так и не спросила, где Кейт провела воскресенье.

Маленький Майк вел себя на редкость тихо и спокойно, а может, просто старался соответствовать настроению Кейт. Ему недавно исполнилось четыре года, и он был очень серьезным ребенком – из таких детей, если их не научить ценить глупые и безрассудные поступки, вырастают бухгалтеры, склонные скорее подсчитывать дни своей жизни, а не проживать их. Впрочем, Маленький Майк может вырасти похожим и на свою мать, душа которой вечно полна сожалений. А может быть, думала Кейт, он станет похож на меня – человека, по мнению большинства, ужасного. Ну, по крайней мере, по мнению Мэгги. В общем, ясно было одно: и Кейт, и ее племяннику явно требовалось развлечься.

Они сели на поезд-А до Манхэттена. Чтобы отметить четвертый день рождения Маленького Майка, Кейт взяла выходной, и они договорились съездить в новый Детский зоопарк, устроенный в Центральном парке Нью-Йорка. Они решили, что сперва погладят Китика, улыбающегося серого кита из фибростекла, достаточно большого, чтобы проглотить их обоих, а потом пройдут по дощатому настилу до Ноева ковчега и покормят там уток, ну а под конец, возможно, попытаются догнать убегающего по туннелю Белого Кролика из «Алисы в Стране чудес». От зоопарка легко можно было дойти пешком по Парк-авеню до «Chez Ninon», а уж там девушки с удовольствием покажут Маленькому Майку все на свете; Кейт так часто показывала им фотографии племянника, что в мастерской все давно считали его своим мальчиком. Все это Кейт Майку давно пообещала – но только если он не побоится спуститься в подземку и в вагоне метро будет вести себя как настоящий маленький джентльмен и не будет плакать.

И мороженое тоже?

И мороженое тоже.

В метро они спустились как раз в утренний час пик. Вокруг бурлила толпа. Хорошо хоть день был прохладный, да и в вагоне было светло и чисто; там ехали в основном офисные работники, и от них пахло дешевыми духами и одеколонами.

– Ну-ка, скажи, кто здесь самый нарядный? – шепотом спросила Кейт, склонившись к самому ушку Маленького Майка. Она давно уже научила его этой игре. – И кто самый стильный?

Мальчик указал на двоих пассажиров, только что вошедших в вагон на остановке «Дикман-стрит», то есть через одну после их конечной. У обоих кожа была темной и блестящей, как речные камни. Вместо шляпы женщина накрутила вокруг головы яркие трепещущие шарфы с прихотливым рисунком; в шарфах красные и оранжевые тона переплетались с тем цветом полированного золота, который вызывал у Кейт мысли о Древнем Египте и его правительницах. Мужчина был одет в идеально скроенный и отлично сидевший костюм. На нем была дорогая тонкая рубашка из чистого хлопка и великолепный синий галстук. У него был вид интеллектуала, но по тому, что он прихватил с собой куртку, Кейт поняла, что перед ней, скорее всего, путешественник или, может, даже миссионер. Его одежде явно довелось пережить кое-какие дорожные трудности, однако она, безусловно, сохранила и все свои неоспоримые достоинства.

– Очень хорошо, молодец! – сказала Кейт Маленькому Майку и поцеловала его в лобик.

В конце концов игра была ничуть не хуже любой другой, а мальчика требовалось чем-то занять.

Кейт никогда раньше не видела эту темнокожую пару и решила, что они, должно быть, из домов, что недавно построили на Дикман-стрит, по ту сторону Бродвея. Теперь там вырос целый новый квартал, район так называемой массовой застройки, и в эти симпатичные дома переехало немало семей. В 1930-е годы, до того, как был принят проект, там красовался «Овал Дикмана», легендарный спортивный комплекс, ставший домом многочисленным нью-йоркским кубинцам, членам футбольной «Негритянской лиги». Эта команда поставила на колени немало других команд, в том числе и «Сетчел Пейдж», и «Питсбург Крофордз». Весь Нью-Йорк просто обожал «Овал Дикмана», эту «Собственность Гарлема», даже Бейб Рут[41] иной раз устраивал там показательные выступления. К этому времени Бейб был уже старым пьяницей с вечно затуманенными коровьими глазами, и от него вечно несло спиртным. Бейб – Король Удара, Бегемот Кутежей, Великий Обманщик, Калиф Затрещин, Король Свинга, Колосс Разгромного Счета и, наконец, Бамбино – в тот день долго раскачивался, но потом его ставшее таким неуклюжим тело вдруг чудом вспомнило, что следует делать, и мяч воспарил в небесную высь, вылетев за пределы парка и едва не коснувшись рваных облаков. И все было в точности так, как в те дни, когда Рут был еще знаменитым Бейбом, мечтой каждого мальчишки, то есть задолго до бесчисленных женщин, пьянства, автомобильных аварий и всего прочего, включая жизнь, которой тоже оказалось чересчур много. Когда звук могучего удара буквально расколол воздух, десять тысяч фанатов Бейба разом издали не просто крик, а пронзительный радостный визг. На стадионе тогда не нашлось ни репортеров, ни фотографов, ни мэров, ни олдерменов, дабы официально сохранить память об этом потрясающем ударе, но «Овал Дикмана» действительно был самым лучшим спортивным заведением на Манхэттене, а может, и во всем мире.

Теперь его не стало.

Кейт и Маленький Майк сидели рядышком, убрав ноги подальше под сиденье. Их колени упирались в ноги тех, кто стоял в проходе, держась за поручень; одни были совсем еще сонными; другие ссорились, то шепотом, то переходя на крик; а кто-то молился про себя собственным богам, пытаясь с их помощью перепрыгнуть пропасть, в которую рухнула его жизнь. Вагоны качались из стороны в сторону, то вылетая из темноты на свет, то снова исчезая во тьме, – Кейт знала, что Маленький Майк боится ездить в метро, хотя ему так или иначе вскоре придется этому научиться, и крепко держала его за руку. Но не потому, что он мог убежать или потеряться – он был умненький мальчик, умеющий хорошо себя вести, это всем было видно, – а просто потому, что ей приятно было ощущать его ручонку в своей ладони.

На станции «Гарлем» в вагон вошел какой-то элегантный мужчина с тростью. У него были тонкие усики и кожа цвета полуночи. Судя по виду, он проживал где-нибудь на Шугар-хилл.

– Одежда человека точно географическая карта, – шепотом пояснила Кейт на ухо Маленькому Майку. – Она может рассказать, где этот человек побывал и где еще только может побывать.

Мальчик, разумеется, не понял, что она хотела этим сказать, но во все глаза уставился на высокого человека в красивом костюме. А потом сказал:

– Да, красивенький.

– Нет. Красивый. И очень привлекательный.

Кейт знала, что Шугар-хилл – довольно дорогой район, где обитают в основном знаменитые музыканты вроде Дюка Эллингтона. Элегантный мужчина коснулся своей серой шляпы-котелка и кивнул темнокожей паре. Его, похоже, удивила встреча.

– Братец Тадж, – воскликнул он, – какая честь! – и уселся напротив них, поставив между колен трость эбенового дерева.

Кейт заметила, что галстук у мужчины – из красного шелка-сырца, возможно флорентийского, поскольку у него был тот особый оттенок, что характерен именно для итальянских шелков. В Гарлеме работало немало портных, которые постигали швейное мастерство в Италии и теперь обслуживали известных гарлемских музыкантов. «Лейтон», «Сай Мартин», «Дом Кромвеля» – эти считались лучшими из лучших. Кейт много раз видела их изделия на модных показах. «Тонкое вино» – так иной раз о них отзывались. Как и вся одежда от-кутюр, представленные этими модными домами вещи были сшиты вручную. Костюмы из шелка и мохера, кашемировые пальто, туфли всех цветов радуги из кожи аллигатора. В «Блай шоп», например, можно было купить самый мягкий свитер из альпаки, мягче нигде не найдешь. Как раз в таких свитерах красовался на обложках своих альбомов Нат Кинг Коул [42].

Элегантный мужчина в шляпе-котелке продолжал так внимательно смотреть на пару пассажиров, что и Кейт невольно на них посмотрела, и теперь тот, кого она приняла за путешественника или миссионера, показался ей очень знакомым. Ну да, она явно где-то видела его раньше, но никак не могла вспомнить, где именно – может быть, на страницах газет? И тут человек, вошедший на станции «Гарлем», наклонился к «миссионеру» и сказал:

– Спасибо вам, доктор. Спасибо за все. Вы очень хороший человек.

И Кейт поняла, кто это. Тот самый священник[43], который пытался бороться с расовой дискриминацией и хотел отменить закон, запрещающий чернокожим ездить на автобусах для белых. Это был действительно очень хороший человек. И очень смелый.

На следующей остановке в вагон втиснулись двое студентов колледжа. Кейт заметила, что девушка одета очень аккуратно, на шее жемчуг, на ногах фирменные кожаные туфли: наверняка «Colambia University». Юноша – вообще-то он казался совсем мальчишкой – был в помятых и плохо на нем сидевших брюках цвета хаки, а его куртка из секонд-хенда явно нуждалась в чистке. Этот, разумеется, из местного муниципального колледжа. Свободных мест не было, что, похоже, расстроило молодого человека. Он и девушка буквально обвились вокруг металлической стойки рядом с Маленьким Майком. Казалось, они вот-вот упадут на ребенка, и Кейт, невольно притянув племянника к себе, стала смотреть в окно. Мир пролетал мимо, словно в немом фильме; рамки сменяющих друг друга кадров то исчезали, то появлялись вновь. Но происходящее на экране не сопровождалось звуками фортепиано; Кейт слышала только ритм собственного дыхания и дыхания Майка.

– Эй, Африка, следующая конечная! – громко сказал молодой человек.

Он явно пытался устроить сцену. Кейт притворилась, что ничего не слышит. Человек в котелке, казалось, хотел что-то сказать нахальному юнцу, но передумал. Из-под колес поезда, постукивавших по рельсам, летели искры. Кейт пересадила Маленького Майка к себе на колени – на всякий случай подальше от молодой парочки. Теперь вагон был весь залит солнечным светом – этот участок пути нравился Маленькому Майку больше всего, потому что проходил по поверхности, а не под землей. Кейт сказала, глядя в окно:

– Смотри, Майк, вон птицы. Чайки.

– Ястребы? – Маленькому Майку очень нравились ястребы.

– Нет, просто чайки.

Ответ Кейт мальчика, похоже, немного разочаровал, но он все же стал с интересом смотреть, прислонившись к ней и обняв ее за шею. Где-то далеко внизу, под ними, виднелась река; на берегу стояли люди в рабочих комбинезонах.

– Как ты думаешь, кто эти люди? – спросила Кейт. – Может быть, юристы?

Маленький Майк покачал головой и уверенно ответил:

– Нет, это члены профсоюза.

Большой Майк тоже явно дал сыну несколько уроков.

– Насчет членов профсоюза ты хорошо определил, – похвалила мальчика Кейт, не отрывая взгляда от холодной речной синевы, от рабочих на берегу, от пронзительно кричащих чаек. Проповедник повернулся к ним и улыбнулся. Кейт улыбнулась в ответ.

– Какой у вас чудесный галстук, сэр, – вдруг сказала она и умолкла, не зная, что еще сказать.

– Спасибо. Галстуки – моя слабость.

Когда Кейт и Маленький Майк, наконец, добрались до «Chez Ninon», помещение мастерской оказалось буквально забито безголовыми манекенами, но никто не работал. Из Англии прислали розовое букле для того самого костюма. На рабочем столе вздымались океанские волны букле всех оттенков розового. И каждый наклонялся поближе, чтобы как следует рассмотреть ткани, которые прямо-таки пылали розовым светом.

– Красивенько, – сказал Майк.

– Нет, – возразила Кейт. – Потрясающе!

На каждом образце имелся коричневый картонный ярлык «Линтон Твидз». Это было необходимо для инвентаризационного контроля. На каждой картонке кто-то аккуратно, печатными буквами написал название ткани, ее номер и номер заказываемой модели. Заказчик был обозначен как «Шанель», поскольку права на эту ткань принадлежали ей, и она лишь временно передала их «Chez Ninon». Указана была также сновальщица и ее имя: Энн; там же стояла ее подпись. Как и подпись ткачихи по имени Сьюзен. Как и подпись штопальщицы, имя которой было написано веселым округлым почерком. Самое удивительное, ее звали тоже Кейт.

Глава 11

Труднее всего было… держать себя в руках.

Олег Кассини

В пятницу в мастерской шел розовый снег. Букле не просто линяло, как кошка, оно буквально рассыпалось на отдельные завитки и пушинки. Собственно, французское слово «букле» и означает «локон, завиток». И эти мягкие завитки цеплялись за все даже после того, как присланные образцы подвергли сухой чистке. Бесстыдная в своей яркости и обладающая совершенно неукротимым переплетением нитей ткань каждый раз, стоило поднести к ней острые портновские ножницы, испускала целые облака шерстяного пуха, которые плыли по мастерской, точно семена одуванчика на ветру.

Если Кейт невольно подносила руку к волосам, розовый пух тут же забивался в челку. Если терла глаза, пух прилипал к ресницам. Пух заставлял ее чихать, кашлять и чесаться. От него пахло старой овчиной и угольным дымом. На рабочем столе Кейт пух скапливался небольшими кучками, подол платья был весь в пуху. Падая на пол, розовый пух липнул к нейлоновым чулкам и обуви. Даже темно-синее шерстяное пальто Кейт, висевшее на крючке неподалеку от рабочего стола, покрылось розовым пухом. Пух неведомым образом ухитрялся проникнуть даже в чашки с чаем и крошечными пушистыми островками осесть на поверхности густых сливок. На сэндвичи, на зеленый виноградный джем тоже моментально налипали розовые пушинки. Как, впрочем, и на все остальное – на жевательную резинку, на шоколадные конфеты, на пончики… Розовый пух пробрался даже в кошелек Кейт и спрятался среди талонов на метро. Этим пухом было испачкано абсолютно все.

В «Сhez Ninon» довольно часто работали с различными букле фирмы «Линтон», но именно этот образец вел себя вразрез со всеми правилами, и с ним было совершенно невозможно сладить; и он был не просто розовый, а представлял собой некое сплетение нитей различных оттенков розового: там был цвет спелой малины, арбуза, вишни и – фоном – цвет розового шампанского. При ярком освещении букле напоминало те сногсшибательные оттенки, которые можно обнаружить на кусте дикой фуксии, привольно цветущей под мексиканским солнцем. Если же освещение было приглушенным, цвет ткани вызывал у Кейт воспоминания о японских пионах, которые цветут зимой; их цветение скоротечно, но переливчатые тона поражают интенсивностью. А еще, глядя на это букле, она вспоминала об отцовских розах; в общем, такой оттенок розового можно было понять только сердцем.

Переплетение различных розовых нитей в ткани было не просто нерегулярным – оно было настолько непредсказуемым, что лишало Кейт присутствия духа. Как и для большей части тканей, используемых от-кутюр, этому материалу наверняка потребуется особо прочный шов – десять стежков на сантиметр, разумеется, вручную, в начале и конце каждого шва и пять стежков на сантиметр во всех прочих местах. Это вам не обычные пять стежков на сантиметр. Причем все придется прошить дважды – каждый шов, каждый обшлаг – сперва прямым швом, затем, для большей прочности, обметочным. Если учесть структуру конкретно этой ткани, способную свести с ума кого угодно, то на пошив жакета наверняка понадобится не восемьдесят рабочих часов, а все девяносто. Даже на юбку, скорее всего, уйдет не менее тридцати часов работы.

Подобным мастерством в «Chez Ninon» обладала одна лишь Кейт, хотя обычно сборкой готового изделия она не занималась. Но поскольку костюм был заказан Белым домом, то Хозяйки сочли, что лучше всего поручить ей всю работу с начала до конца. И к вечеру пятницы Кейт оказалась покрыта розовым пухом буквально с головы до ног.

Этот пух вместе с Кейт спустился в метро, вместе с ней доехал до станции «207-стрит». Когда она помахала рукой Питу-полицейскому, несколько случайных пушинок, пролетев по воздуху, осели на его темно-синей шерстяной куртке. Когда Кейт пересекла Бродвей и прошла мимо церкви Доброго Пастыря на берег реки – ей хотелось немного постоять на причале и посмотреть на ястребов, летавших низко над водой, – она постоянно чувствовала, что оставляет за собой розовый след.

В этот час Инвуд казался совсем не похожим на часть огромного Нью-Йорка; скорее он напоминал родной остров Кейт, ее Ков. Закатное солнце цвета зрелой японской хурмы пятнало речную воду, ярким светом заливая горизонт. Казалось, оно вот-вот соскользнет с небес в темнеющую реку. Уже и стайка летучих мышей вылетела на охоту из какой-то пещеры – таких пещер на берегу реки было множество. Маленькие, казавшиеся черными на фоне красного неба силуэты летучих мышей сперва инстинктивно делали вираж влево, затем резко пикировали к воде, чтобы напиться, а затем столь же резко взмывали ввысь, к пламенеющим облакам, точно к воротам рая. Вскоре из пещер стали вылетать и другие стаи – десятки, сотни летучих мышей водопадом изливались из подземных глубин в небо над рекой, и все, повинуясь некоему инстинкту, непременно сначала поворачивали влево, устремляясь в глубины ставшего ультрамариновым неба. Близился октябрь, и летучие мыши готовились на зиму мигрировать в Мексику, как делали это каждый год.

Зима, подумала Кейт. Это слово прямо-таки дышало одиночеством.

Она шла вдоль инвудского Хилл-парка и думала, что лучше остаться голодной, чем снова столкнуться на кухне с Мэгги. Особенно в таком виде – в розовом пухе с ног до головы. Наконец Кейт снова вышла на Бродвей. Теперь можно было пойти либо налево, либо направо. Если пойти направо, то там, на рабочем столе, ее ждет копия раскроя розового костюма. Если пойти налево, то там будет Патрик.

Кейт начинала завидовать летучим мышам с их инстинктами. Нет, свободную волю явно переоценивают! Когда Кейт и Маленький Майк были в Детском зоопарке, какой-то волонтер рассказал им, что летучие мыши при вылете из пещеры, повинуясь инстинкту, всегда поворачивают налево. И Кейт, решив последовать их примеру, повернула налево.

«Мясная лавка Харриса» все еще работала. Стены магазина, выложенные белой плиткой, создавали ощущение чистоты и покоя. Патрик стоял за прилавком, как всегда, в своей старомодной белой шляпе-федоре и белой куртке мясника. Когда Кейт вошла, звякнул колокольчик, и Патрик тут же поднял глаза. И улыбнулся.

– Я сейчас заканчиваю и сразу тобой займусь, – сказал он ей и подмигнул, заставив ее покраснеть.

Он упаковывал какой-то невероятно громадный заказ, сделанный женщиной средних лет, которой Кейт никогда раньше не видела. У незнакомки были крашеные черные волосы, зачесанные наверх и украшенные шиньоном, и ярко-красные губы. Патрик завернул последнюю порцию свиных отбивных в непромокаемую бумагу и пометил ее черным восковым карандашом.

– И, пожалуй, еще вот этот кусок грудинки, да? – каким-то вопросительным тоном сказала женщина.

Она выглядела как телефонистка. Держалась крайне независимо, и туфли на ней были совершенно непрактичные – со слишком высокими каблуками и тонкими перепонками; такие туфли могут носить только те, кто целый день сидит. Женщина улыбнулась Кейт и сказала:

– Извините, но, боюсь, я обчистила почти весь магазин.

За стеклом на витрине красовалась парочка копченых рыбин и несколько колец кровяной колбасы, черной и белой, но больше действительно ничего не осталось. Женщина наклонилась и сняла с синего пальто Кейт клочок розового пуха, прилипший к плечу. Патрик, выйдя из-за прилавка, подал покупательнице огромный пакет и заметил:

– Жуткая тяжесть, миссис Страут. Пакет, правда, двойной, но я все равно не уверен, что ручки выдержат. Несите осторожней.

– Спасибо. До свиданья, до понедельника.

– До понедельника, миссис Страут.

Он распахнул перед ней дверь. Звякнул колокольчик.

– Доброй вам ночи, – услышала Кейт голос Патрика. Колокольчик снова звякнул.

Вернувшись, Патрик вдруг спросил у Кейт:

– Хочешь покататься?

– Покататься?

– Сегодня же пятница. А у меня есть машина. Чем американцы занимаются вечером в пятницу? Катаются на автомобилях и любуются окрестностями. Почему бы и нам не покататься?

Действительно, почему бы и нет?

Патрик очень быстро привел все в порядок. Машина стояла в гараже за углом, там же, где парковалось руководство телефонной компании. Новенький «Олдсмобил» Патрика с откидным верхом напоминал корабль с красным килем, красными акульими плавниками и красными ковровыми сиденьями; изнутри он был обит кремовой кожей.

– Это «девяносто восьмой»! – с гордостью сказал Патрик. – Такой в Индиане в автомобильных гонках участвовал.

Кейт понятия не имела, о чем он говорит, но даже в мертвящем свете люминесцентных ламп, горевших в гараже, машина прямо-таки сверкала.

– Можно ли говорить про машину, что она прекрасна? – спросила она.

– Роуз – это воплощение «олдсмобильности», – сказал Патрик.

Он назвал машину «Роуз» в честь матери Президента. Кейт никогда еще не слышала, чтобы кто-то называл машину именем женщины и вообще говорил о ней как о живом существе. С ее точки зрения, это было даже, пожалуй, непристойно и звучало довольно глупо, но Патрик с такой гордостью смотрел на свою «Роуз», что Кейт была не в силах сказать ему, что слова о воплощенной «олдсмобильности» придают имени несколько фривольный характер, тогда как никому не следует думать о матери Президента как о беспутной особе.

Любовно похлопав по дверце машины, Патрик усадил Кейт на пассажирское сиденье и сказал:

– Знаешь, Пег очень любила ту, настоящую, Роуз. И мне показалось, что было бы правильно назвать автомобиль в честь этого великого матриарха, замечательной матери большого семейства. Не мог же я назвать машину «Пег», правда? Это действительно было бы странно. Или «Мама», что тоже звучало бы нелепо.

Слова Патрика были очередным примером его странноватой логики, но Кейт казалось, что она его почти понимает. Машина выглядела поистине безупречно. На полу лежали толстые резиновые коврики. Переднее сиденье было кожаным, кремового цвета, но пластиковый чехол с него Патрик еще не снял, и Кейт была ему весьма за это благодарна, потому что, стоило ей снять пальто, и с платья снова так и посыпался розовый пух.

– Может, опустить верх? А чтобы было теплее, можно включить отопление, – предложил Патрик.

Почему бы и нет? Ночное небо было усыпано звездами, как веснушками. Пока Патрик опускал крышу, Кейт сняла шляпу и перчатки. И быстренько провела расческой по волосам. Зубья расчески тут же оказались забиты розовым пухом, но она попыталась убедить себя, что из-за этого не стоит особенно волноваться. Она, Кейт, и так собирается опозорить свою семью, причем таким образом, что у Мэгги это вызовет очередной припадок ярости, но, если честно, в данный момент переживания Мэгги ей были безразличны. Мэгги, безусловно, права: на все существуют твердые правила. И одно из них – после Дня Труда[44] не полагается ездить в машине с опущенным верхом. Это считается столь же неприличным, как носить белое. Ну и пусть! Патрик такой милый, он так хорош собой и так рад, что она с ним рядом, хотя ее одежда, волосы и вообще все на ней покрыто дурацким розовым пухом.

– Люди, конечно, тут же начнут болтать, – усмехнулся Патрик.

– Уж это точно.

Кейт пожала плечами и дружески стиснула ему руку, желая его поддержать. Ее, правда, немного удивило, когда он, тоже ласково стиснув ее руку, так и продолжал сжимать ее все то время, пока они выруливали из гаража и со стоянки на Бродвей. На тротуарах было полно народу. Люди собирались ужинать или направлялись в кино, в боулинг или в паб. Многие оборачивались и смотрели, как мимо них проезжает великолепная «Роуз». А некоторые и вовсе застывали на месте с открытым ртом. Или даже показывали пальцем на Кейт и Патрика. Бедный Маленький Майк! – подумала Кейт, но была совершенно уверена, что в жизни есть куда более неприятные вещи, чем любимая тетя, которая не всегда подчиняется общепринятым правилам – а одно из этих правил как раз гласило, что все тети маленьких мальчиков обязаны таким правилам подчиняться.

В небе ярко светила луна, словно сделанная из нержавеющей стали и оттого похожая на какой-то утилитарный предмет кухонного обихода. В воздухе еще чувствовался чуть ржавый запах бабьего лета. Патрик продолжал держать Кейт за руку все то время, пока они ехали по Бродвею. Волынки, Элвис, оперные арии – вся эта музыка улицы составляла как бы саундтрек спектакля, в котором они оба сейчас участвовали. Кейт нервничала, а потому болтала без умолку, продолжая упорно обирать розовые пушинки, прилипшие к чулкам и юбке.

– Букле – это настоящая поэзия овец. Вот что это такое…

– Поэзия? Ну, тогда Йитс. Он, по крайней мере, не так громко блеет.

Патрик тоже явно нервничал. Он не давал Кейт закончить ни одной фразы.

– Но эта шерсть…

– Шерсть – это просто волосы, не так ли? Волосы овцы. Странно, когда думаешь о шерсти именно так. Может, потому никто никогда шерсть волосами и не называет? «Какое на вас чудесное изделие из овечьего волоса, миссис Миллер!»

И оба рассмеялись, хотя Кейт смеялась скорее из вежливости. В конце концов это букле прислала сама Шанель! В нем была поэзия великой Шанель.

– Знаешь, она приглашает своих поставщиков твида на все показы и усаживает их во втором ряду. Рядом со звездами кино и теми бездельниками, которые только и делают, что перелетают с одного модного курорта на другой.

– Это тебе твои Хозяйки рассказывали?

– Ну да, они это наблюдают каждый сезон. А после показа Шанель устраивает специальный прием для своих «fournisseurs» – это ее поставщики тканей и фурнитуры; те, кто ткут для нее твид, изготовляют для нее галун, тесьму, пуговицы и тому подобное. Всех прочих она попросту игнорирует. А однажды она даже столкнула с лестницы какого-то особенно назойливого фотографа, и тот кубарем скатился на два пролета вниз. И все потому, что он мешал ей спокойно беседовать с «fournisseurs», которые дружно или по очереди рассказывали ей, какая она удивительная и замечательная. А она каждый раз в ответ рассказывает им одну и ту же историю о Черчилле – она его «Кёркелль» называет. Она ее рассказывает из года в год.

– «Кёркелль»?

– Да, именно так. И когда она говорит, то словно забывается, тонет в непрерывном и плавном потоке слов и воспоминаний, и единственное, по чему можно догадаться, что она больше к тебе не обращается, это когда она внезапно переводит взгляд на того, кто стоит у тебя за спиной, и ты понимаешь, что попросту перестал для нее существовать, взял да исчез. А она тем временем уже снова начинает пересказывать все ту же историю о Кёркелле…

– Она что, никогда его не называет Черчиллем?

– Нет. Всегда только Кёркелль. Но это совершенно неважно. Шанель могла бы читать своим поставщикам хоть прейскурант бакалейной лавки, если бы ей вдруг захотелось. Для них самое главное, что они имеют честь беседовать с ней наедине. Такая честь дорогого стоит; она куда важнее денег.

Большую часть розового пуха Кейт все-таки удалось с себя снять. Осталось всего несколько пушинок на чулках.

– Какие они все-таки умные старые вороны, эти твои Хозяйки, – заметил Патрик, впрочем, без малейшей недоброжелательности. – Я полагаю, для тебя эта история впервые прозвучала, когда ты попросила прибавки к жалованью.

Это действительно так и было. Хотя для Кейт это и не имело значения: ей все равно очень нравилась история о поставщиках и «Кёркелле».

– Ну, тогда ты расскажи мне какую-нибудь историю, – попросила она Патрика.

– Но я никого из великих людей не знаю.

– Расскажи о Пег.

Кейт и сама немало знала о Пег Харрис. Ее мать вместе с матерью Патрика когда-то в юности работала в мастерской компании «Джон У. Даудн» в Корке. Это был модный магазин-ателье для богатых людей, «Примерно такой же, как «Chez Ninon», но только очень большой», – говорила ей Пег. А мать Кейт всегда начинала рассказы об этом модном доме с того, как Пег охмуряла одного курьера за другим. Мать рассказывала об этом специально, в порядке предостережения. Миссис Харрис была в молодости невероятно хороша собой, что, по мнению матери Кейт, было весьма прискорбно. «Такие девушки – такие хорошенькие, я хочу сказать, даже самые милые, вроде нашей Пег, – всегда беду приносят», – внушала Кейт мать, и в ее голосе явственно слышалась зависть.

– Расскажи мне о Пег что-нибудь благородное.

– Благородное? – удивился Патрик. – Она была нашей матерью. Она нас поднимала, себя не жалея. Вот что, по-моему, самое благородное.

– Конечно. Но ты расскажи мне что-нибудь о ее работе.

– Она всегда очень много работала.

– Но работу свою любила!

– Она любила получать за работу деньги.

– И еще она любила наших Хозяек!

Патрик расхохотался.

– Нет, как раз ваших Хозяек мама совсем не любила! А вот к девушкам из мастерской она относилась очень хорошо. Особенно к Мейв. «Великие конспираторы» – так их мой отец называл. Мама и Мейв частенько сидели у нас на заднем крыльце, пили из чайных чашек джин и часами обсуждали «этих старых Chez». Они их именно так всегда называли – «шез» – и отчетливо произносили это «з» на конце.

– Неправда, Пег любила наших Хозяек! Она столько раз мне говорила, какие они чудесные.

– Мама тебя просто туда заманивала. «Chez Ninon» требовалась очередная «копченая селедка», а ты им вполне подходила.

– Значит, она мне лгала?

– Если ты до сих пор считаешь их чудесными, значит, она все-таки не совсем лгала, верно?

Кейт сняла с юбки очередную розовую пушинку. Вот ведь что получается, когда вы сидите в автомобиле! Находитесь слишком близко друг от друга, вот и выбалтываете всякие никому не нужные секреты!

Звезды, ничуть не стесняясь, светили вовсю, и ехать было очень приятно. На улице было тихо и спокойно – пока что немногие имели личные автомобили. Иной раз, правда, мимо проезжал случайный автобус, а вот грузовики уже покончили с дневной доставкой. Кейт никогда еще не каталась ночью в открытой машине и сейчас чувствовала себя туристкой на знакомых городских улицах. Она как-то раньше никогда не обращала внимания на то, сколько же там всяких магазинов. В некоторых над дверью развевался ирландский флаг. Кое-где витрины были разрисованы эльфами и трилистниками, эмблемой Ирландии. Эти магазины вроде бы и казались совершенно ирландскими – как на цветных открытках, – но ни капли не напоминали Кейт о бескрайнем темном море ее юности, о воздухе, который после зимних дождей кажется насквозь пропитанным угольным дымом, об отце с его широким красным лицом и привычкой оглушительно смеяться.

Патрик вдруг поцеловал ей руку и сказал:

– Выходи за меня.

Он так просто это сказал, что Кейт даже не сразу поняла. Тем более что он на нее даже не смотрел, а продолжал вести машину, казалось, сосредоточившись исключительно на дороге. Потом он ласково похлопал по приборной доске свой Роуз – возможно, на счастье – и продолжил:

– Мне, конечно, следовало попросить тебя об этом еще несколько лет назад. Мама всегда говорила, что ты для меня в самый раз – не то что все эти молодые вертихвостки и мошенницы, – что ты девушка верная, что ты настоящая ирландская девушка…

И теперь, вспомнив все эти приглашения в гости, все эти воскресные пироги и песни под гитару, Кейт поняла, что со стороны миссис Харрис это, пожалуй, действительно был такой маленький подкуп. И все же было приятно, что Пег, оказывается, была о ней столь высокого мнения. Кейт это и в голову не приходило. А ведь любая мать, передавая своего драгоценного сыночка в руки девушке, уверена, что этим оказывает невесте высокую честь, и требуется еще, по крайней мере, лет сорок, чтобы эта «передача» окончательно завершилась. Но Кейт, даже понимая все это, скучала по временам, когда по воскресеньям заходила к Пег в гости, и Пег пела так, словно вновь становилась той прелестной девушкой, какой была в юности, и Патрик, устроившись в кресле и закатав рукава рубашки, так чудесно играл на гитаре – глаза закрыты, а душа, кажется, заблудилась среди старинных ритмов и мелодий. Это было так хорошо – но иногда именно из-за этого Кейт чувствовала себя какой-то безнадежно одинокой. И когда они сидели вот так, втроем, в душе Кейт всегда просыпалась неизбывная печаль. Ей, пожалуй, даже больше приходились по вкусу воскресенья, проведенные дома в компании далеких родственников.

В былые времена у них дома, в Кове, любили устраивать пир, если, конечно, не случалось чьих-то поминок. По такому поводу из сарая вытаскивали на улицу огромный старый стол – тот, на который обычно в случае похорон ставили гроб, – и весь буквально уставляли всевозможной едой. Там мог оказаться и жареный овечий огузок, принесенный с какой-нибудь фермы по ту сторону острова, и миски с жареным турнепсом и морковью, с картофельным пюре и с разнообразной дичью. Там, разумеется, были и «тоффи», липкие конфеты из сахара и масла, и сладкий летний пудинг с перетертой с сахаром черникой и земляникой – ягоды обычно собирали в лесу, на обратном пути из приходской церкви. Если заодно попадались и какие-то грибы, то их тоже собирали, а потом обжаривали в свином жире до хруста. И, конечно, на стол подавали еще теплый ржаной хлеб со свежим сливочным маслом, разнообразными сырами и копченым лососем. К общему пиру всегда прибавлялось и то, что отцу Кейт – ведь это все-таки был Ков! – удавалось поймать с утра в заливе, куда он выходил на своей лодочке «Бебхинн». Обычно его улов состоял из сайды, но иногда попадались и лещ или скат – всю пойманную рыбу тут же потрошили, чистили и пускали в дело. Даже угрей никогда не выбрасывали, а тут же коптили, остужали и подавали к столу. И еще там всегда была музыка. И танцы.

Ну, а если случались похороны, то гроб с покойником стоял на том же столе, а миски с едой для поминок расставляли на принесенных одеялах, которые расстилали неподалеку на густой зеленой траве.

Патрик остановился на красный свет. Мотор «Роуз» работал на холостых оборотах.

– Тебе не обязательно отвечать сразу, – сказал он.

– Но та девушка в пабе…

– Это была просто девушка, я же тебе говорил.

– А стихотворение, которое ты мне под дверь подсунул, ну, Йитса…

– Да. Я именно так и чувствую.

Кейт не раз видела, как смотрят на Патрика женщины, заходя к нему в магазин, но прежде чем она успела еще что-то сказать, Патрик заговорил первым:

– Знаешь, Кейт, честно говоря, я мог бы вот так ехать с тобой всю ночь. Я мало о ком могу такое сказать.

Это было почти признание в любви. Во всяком случае, от Патрика Кейт вряд ли могла ожидать чего-то большего. Да и от кого угодно тоже. За работой она целыми днями воображала себе жизнь разных других людей – делая стежок за стежком. Но, увы, романтические шелка цвета слоновой кости существовали не для таких женщин, как Кейт.

– Не знаю, смогу ли я стать хорошей женой, – сказала она.

– А я не знаю никого, кто был бы так уж хорош в этом качестве.

Супруга П., подумала Кейт и сняла с юбки последнюю розовую пушинку, а потом выпустила ее в окно, в холодную ночь.

Мэгги Куинн и Большой Майк, возможно, видели, как Патрик парковал машину перед домом и поднимал на ней крышу. Они, возможно, видели даже, как Патрик и Кейт вошли в дом и поднялись по лестнице – но за дверь так и не выглянули. Они почти наверняка слышали, как Патрик – скорее всего, на нервной почве – уронил на лестничной площадке ключи Кейт, а потом с непривычки долго ими звякал, отпирая дверь квартиры. Впрочем, все это не имело никакого значения. В тот миг Патрику и Кейт казалось, что весь мир, кроме них самих, погружен в сон.

– Не включай свет, – сказала Кейт, и Патрик не стал.

А она взяла его за руку и повела за собой в спальню – мимо рабочего стола, на котором лежал аккуратно свернутый раскрой костюма от Шанель, уже успевший покрыться пылью, мимо маленькой кухни, битком забитой коробками с одеждой, когда-то подаренными ею Мэгги, этими многочисленными «гробиками», поставленными один на другой и расположенными в алфавитном порядке, среди которых таилась тень Первой леди. Узкая односпальная кровать Кейт была придвинута к подоконнику. На полу валялся купальный халат, в темноте похожий на лужу. Шторы на окнах были не задернуты, и на вошедших равнодушно смотрела луна. А вместо звезд в окна заглядывали любопытные уличные фонари. Точно раскаленные добела вуайеристы, они продолжали настырно светить и сквозь задернутые кружевные занавески, на изготовление которых у Кейт ушло почти целое лето.

Сперва она сняла пальто.

Потом шляпку.

Сбросила одну туфлю.

Затем вторую.

Вот я и нарушила еще одно правило, думала Кейт, расстегивая пуговки на платье и позволяя ему соскользнуть на пол. Патрик слегка погладил ее по щеке – словно случайно задел ладонью. Глаза его сияли той голубизной, которой всегда очень опасаются моряки, – такой небесный цвет внушает покой и заставляет забыть, что в его глубине может таиться опасность. Такая голубизна делает людей беспечными. Губы Патрика прижались к ее губам – и она снова почувствовала, как душу охватывает пожар. Она даже удивилась.

И аккуратно спустила один чулок, затем второй.

Каждый его поцелуй был словно вопрос: чего они, собственно, медлят? Наконец Патрик прямо спросил:

– Кейт, а ты уверена, что хочешь этого?

Нет, конечно. Она совсем не была в этом уверена. И Патрик это прекрасно понимал. Он поднял с пола купальный халат Кейт и так ловко завернул ее в него, словно всю жизнь только этим и занимался.

– Сядь, – ласково сказал он, хотя голос его слегка дрогнул, и натянул ей на ноги толстые хлопчатобумажные носки, лежавшие на комоде.

– Тебе нужно хотя бы немного поспать.

– Извини…

– Тебе совершенно не за что извиняться.

Патрик откинул одеяло, и она скользнула в постель, чувствуя себя бесконечно усталой. До этого она как-то не замечала усталости. Она бормотала привычную вечернюю молитву, и ей казалось, что Патрик совсем ее не слушает, но, стоило ей закончить, как он сказал:

– Аминь. – Оказывается, и он молился вместе с нею. – Я, пожалуй, лучше пойду.

– Нет! – выпалила Кейт и подвинулась, освобождая место рядом с собой. Впрочем, кровать была такой узкой, что места для него было явно маловато.

– Ты можешь просто обнять меня и полежать рядом? – спросила она.

– Могу.

Патрик лег прямо поверх одеяла: он боялся сокрушить ее, боялся даже дышать. Кейт закрыла глаза. Он обнял ее так нежно, словно она была крошкой, а он – великаном, который все еще надеялся, что их история завершится словами «и с тех пор они всегда жили счастливо» – или же, возможно, не завершится вообще никогда. Он целовал ей руки, так легко прикасаясь к ним губами, словно ее натруженные кисти были сделаны из тонкого фарфора. А потом Кейт вдруг уснула, и ей уже начал сниться какой-то сон, и тогда Патрик осторожно встал и быстро-быстро ушел. И двигался очень осторожно, чтобы ее не разбудить. И, закрыв за собой дверь, проверил, защелкнулся ли замок.

Глава 12

Раз уж вы так ее обожаете, то должны всячески ее украшать. В этом суть счастливого брака.

Энн Фогарти. «Жена, которая действительно хорошо одета».

В понедельник утром мистер Чарльз ждал Кейт в мастерской. Он был в лучшем своем костюме – сером, цвета голубиного крыла, в тонкую полоску и с угольно-черным жилетом; на ногах – мягкие итальянские мокасины, которые он надевал только для важных клиентов. Серебряная шевелюра поблескивала, словно только что отчеканенная монета. Он сообщил Кейт, что в его планах возникли перемены. Теперь у его будущего магазина появился спонсор. Так что сегодня он собирается всем объявить о своих намерениях. Ему необходим лишь ответ Кейт. Но Кейт сказала, что ей нужно работать.

– А разве я тебе мешаю? – сказал мистер Чарльз и сел на стул Кейт, приняв ту позу, которую Мейв называла «крысиной», – в одной руке сигарета, в другой чашечка кофе, и разговаривает вроде бы с ней, но непосредственно к ней не обращается. Кейт нагнулась над столом и стала аккуратно прикалывать нежную темно-синюю подкладку к розовому букле, чтобы затем состегать их вместе. Это было очень утомительное занятие, капризную ткань приходилось постоянно придерживать, уберегая от вытягивания. И потом от букле по-прежнему летел розовый пух. Кейт решила сперва просто простегать отдельные куски букле и подкладки и тем самым хотя бы немного укротить непокорный материал. Она изо всех сил старалась сосредоточиться на работе, но мистер Чарльз явно был намерен расставить все точки над «i».

– Ты должна согласиться, Китти, – убеждал он ее. – Это важно не только для меня, но и для тебя. Ведь ты же рождена для творчества. Как Вриланд.

Да, это действительно так, думала Кейт. Много лет назад страсть к постоянному самосовершенствованию заставила миссис Вриланд открыть собственный магазин дамского белья в Мейфэре; это и послужило началом ее головокружительной карьеры. Но точно такая же страсть жила и в душе Кейт. В этом мистер Чарльз был совершенно прав.

– Она приглашала клиенток на примерку ночных сорочек, по крайней мере, раза по три. Разве я тебе об этом не рассказывал?

Рассказывал. Дважды. Мистер Чарльз, как и их старенькие Хозяйки, становился забывчивым.

– А своими «селедками», то есть работницами, она сделала местных монахинь, – продолжал мистер Чарльз. – И они так замечательно отделывали эти сорочки, что заказчицы просто плакали от восторга.

Кейт приходилось только догадываться, что именно вышивали монахини на неглиже, заставляя взрослых и богатых заказчиц плакать. Интересно, а почему в этом монастыре сестры вообще соглашались на подобную работу? Вроде бы из аксессуаров им разрешаются только носовые платки. Наверняка должна существовать заповедь, запрещающая монахиням украшать всякие дамские штучки, хотя Кейт так и не смогла припомнить ничего подобного. Господь оставляет людям слишком много всяких лазеек, подумала она и решила позже непременно поговорить об этом с отцом Джоном.

В мастерскую начинали уже подтягиваться остальные девушки. Вскоре вокруг Кейт и мистера Чарльза уже кипела работа. Неприметные «мышки» из отдела готового платья смеялись, сплетничали и с невероятной скоростью строчили швы и вшивали молнии. Мейв аккуратно прокладывала силки по меловым пометкам, которые нанесла во время примерки на белое платье «от Диора» – платье пришлось расставлять, потому что некая безымянная дебютантка во время недавней поездки во Францию чересчур увлеклась французскими пирожными, паштетами и сырами.

– Кейт, ты меня слушаешь? – спросил мистер Чарльз.

– Вы не могли бы говорить потише?

– Да никому до нас и дела нет, – возразил он, но все же перешел на шепот. – Я, собственно, вот что пытаюсь доказать: когда Уоллис Симпсон купила у миссис Вриланд три ночных сорочки, готовясь провести уик-энд с герцогом Виндзорским, стало совершенно очевидно, что в этом крошечном магазине продаются такие замечательные вещи, которые способны разрушить империю. Что и сделало магазин знаменитым. Именно так поступим и мы. И нам это вполне по плечу, если ты будешь мне доверять. Вместе мы могли бы делать такую одежду, которая изменит весь мир.

Кейт поморщилась. Всем была известна история американской «разведенки» и герцога Виндзорского[45]. Но мысль о том, что миссис Симпсон покупала соблазнительные вещички для тайных свиданий с герцогом, превращала эту почти сказочную романтическую любовную историю в удручающе пошлую интрижку.

Мистер Чарльз сделал большой глоток кофе и затянулся сигаретой. Он собирался объявить о своем решении перед закрытием магазина.

– Все как раз будут собираться домой, так что не будет времени на долгие прощания и слезы.

Возможно, думала Кейт, в целом это очень даже неплохая идея; предложение мистера Чарльза, безусловно, задевало в ее душе какие-то струны. Но уйти сейчас из «Chez Ninon» Кейт никак не могла.

– Но как же костюм для супруги Президента?

– Ты вообще понимаешь, что я тебе предлагаю, Кейт? – возмущенно спросил мистер Чарльз; он по-прежнему старался на нее не смотреть и внимательно изучал свой маникюр.

Его поведение сбивало Кейт с толку. Она чувствовала, что он явно не понимает, как много для нее в данном случае поставлено на кон. Ведь это была первая настоящая Шанель, Шанель «от и до», исполненная в «Chez Ninon»! И это, безусловно, была первая вещь «от Шанель», целиком порученная ей, Кейт, и, возможно, последняя.

– Я должна его закончить.

Мистер Чарльз теребил в пальцах краешек букле до тех пор, пока из ткани снова не полетел розовый пух.

– Китти, это же самый обыкновенный дневной костюм! Абсолютно ничего особенного! Наши Хозяйки легко найдут другую мастерицу. А Первая леди очень скоро начнет обращаться непосредственно в наше с тобой ателье.

Кейт казалась невероятной даже сама мысль об этом. А что, если этот новый таинственный спонсор мистера Чарльза – сама миссис Вриланд? В конце концов, помогла же им издательница модного журнала с дизайном платья для инаугурации и с некоторыми другими вещами. Они с Супругой П. всегда были очень близки.

– Китти. Поверь мне. Этот костюм не имеет никакого значения, – сказал мистер Чарльз. – В отличие, скажем, от вещей для поездки в Индию.

– Но это Шанель!

– Нет, это не Шанель. Это Китти, – возразил мистер Чарльз. Затем он встал и направился к двери, оставляя за собой голубой след дыма. – Увидимся в шесть.

Кейт снова посмотрела на рисунок, сделанный Супругой П. Юбка с запахом, совершенно не подходящий к ней жакет с золотыми пуговицами… но все искупал розовый цвет, яркий, как у хамелеона. Кейт представила себе, как Первая леди в этом костюме машет рукой, улыбается, чуть склонив свою удивительную головку, и объясняет, что ей очень жаль, но Кэмп-Дэвид совершенно не годится для детей, а дети у нее просто замечательные, баловни судьбы, кто же станет посылать таких детей в захолустный лагерь, где одна грязь, и медведи, и… – да мало ли что она еще может сказать. То, что она скажет, совершенно не имеет значения. Но все то время, пока она будет говорить, букле идеального розового оттенка, особым образом отражая свет, сделает ее кожу светящейся и нежной, как у ребенка, и все будут ею любоваться, и никто даже не вспомнит, что же, собственно, такое она только что сказала. Легкая розовая «сахарная вата», вьющиеся розы, зарумянившаяся невеста – вот что придет в голову людям, вот что запомнится, когда они будут смотреть на нее. А вовсе не ее оправдания.

– Я не могу сейчас бросить работу над этим костюмом, – сказала Кейт, но мистера Чарльза рядом уже не было.

Перекрути нитку, затем натри ее воском – Кейт повторяла про себя это правило снова и снова. Иголочка была такой тоненькой. А шелковая нитка – скользкой и слишком тонкой. Дело продвигалось медленно. Букле нужно было пристегать к шелковой подкладке самыми мелкими стежками, и швы должны были быть почти незаметными, абсолютно ровными и проложенными на расстоянии не более двух сантиметров друг от друга. Только после простежки можно было что-либо кроить с помощью ножниц и сметывать. И каждый шов должен быть сделан безупречно. Этого требовала Шанель в присланной ею инструкции.

Воск дымился, вызывая у Кейт кашель. Тонкая шелковая нитка постоянно рвалась, и Кейт казалось, что когда ей снова приходится вдевать нитку, ушко иглы с каждым разом становится все меньше и меньше. Это была отнюдь не привычная задача – пришить подкладку к жакету; жакет был необычным именно потому, что подкладка пристегивалась к букле. Это невозможно было объяснить, это противоречило всем разумным доводам, и тем не менее именно бесчисленные швы не только создавали определенную структуру, но и сообщали изделию невероятную эластичность и мягкость.

Время от времени Кейт подносила ткань к лицу и касалась ее щекой. Разумеется, очень осторожно, чтобы кожа не оставила на ткани жирных пятен. Ей просто хотелось навсегда сохранить в памяти ощущение этой пушистой мягкости. Хотелось понять, как нечто, столь практичное с виду, на самом деле может быть на ощупь таким роскошным? Это было то самое свойство «роскошной бедности» или «luxe cache», «скрытой роскоши», как говорили Хозяйки; и именно это делало каждое изделие Шанель поистине выдающимся.

Перекрутить. Натереть воском. Перекрутить. Кейт и не вспомнила о перерыве на обед, и он закончился без нее. Чай совершенно остыл. Руки так сводило от усталости, что она с трудом могла как-то растереть их и немного согреть. Но ей нужно было во что бы то ни стало продолжать работу и сделать как можно больше, чтобы уйти пораньше – желательно до того, как мистер Чарльз соберет всех и сделает свое заявление, – и успеть к мессе в собор Святого Патрика. И – после того, что случилось в прошлый уик-энд, – попросить об исповеди.

Я утратила разум. Но разве могла она не думать о том, как пахнет кожа Патрика? Как спокойно, ритмично он дышал, когда она уснула в его объятиях таким чудесным, безмятежным сном? Она, конечно, никогда бы не решилась ни о чем таком рассказать на исповеди отцу Джону. А в соборе Святого Патрика ее никто не знает. Как и Патрика Харриса. Если ей удастся удрать хотя бы за несколько минут до окончания рабочего дня и прибежать в собор еще до того, как там начнется таинство причастия, все будет нормально. Считается, что если ты приходишь до начала божественной литургии причащения, то считаешься ее участником, – по крайней мере, так утверждает Мейв. А уж она-то хорошо это знает. Мейв частенько ухитрялась проскользнуть в Доброго Пастыря в последнюю минуту, как раз перед тем, как начинали раздавать облатки; казалось, словно она просачивалась сквозь потолочные балки.

– Мейв, прикроешь меня сегодня? – спросила Кейт. – Мне всего минут на десять раньше нужно уйти.

Мейв пробурчала нечто нечленораздельное, возможно, означавшее «да». Она все еще сражалась с белым платьем «от Диора». Расшитый стеклярусом лиф требовалось непременно расставить, но это совершенно испортило бы весь дизайн.

– Так я могу на тебя рассчитывать? – снова спросила Кейт. – Ты отметишь, что я ушла ровно в шесть?

– Естественно, – буркнула Мейв, но даже глаз на нее не подняла.

Это было странно. И вообще – Кейт только сейчас об этом подумала – за весь день никто, похоже, ни разу прямо на нее не посмотрел. Может, с ее внешним видом что-то не так? Кейт сходила в туалет и посмотрелась в зеркало. Ее белая хлопчатобумажная юбка, безусловно, нуждалась в глажке, особенно сзади, где она так измялась, что напоминала гармошку. И чулки она забыла надеть. И подкраситься тоже забыла. Голова у нее была настолько занята мыслями о Патрике Харрисе и ее, Кейт, бессмертной душе, что она явилась на работу в совершенно неподобающем виде!

Жаль, подумала она, что никто мне раньше об этом не сказал. Но ведь действительно никто не сказал ни слова! А может, никто ничего и не заметил? Может, ее никогда никто толком не замечает? Даже Шуинн, который зашел, чтобы спросить у Кейт о сроках сдачи заказов, так ни разу и не посмотрел ей сегодня в глаза.

Я невидимка, думала Кейт.

Интересно, сколько раз за эти шесть лет она приходила на работу и уходила с работы никем не замеченной? А сегодня даже мисс Софи – когда она после ланча остановилась возле Кейт, чтобы посмотреть, как получается простежка, – сказала лишь «Отличная работа» и пошла прочь. Возможно, мистер Чарльз прав. Миссис Вриланд, например, обладает чрезвычайно простецкой внешностью; лицо у нее совершенно лошадиное, и даже мать всегда считала ее «уродливым ребенком». И все же, став взрослой, она не утратила храбрости и присутствия духа; она жила в квартире со стенами кроваво-красного цвета, учила женщин поступать так, как им хочется, и носить то, что им хочется, даже самые безумные одежды. «Почему вы не моете вашему светловолосому ребенку голову выдохшимся шампанским, как это делают во Франции? И почему не носите фиолетовые бархатные митенки буквально со всем, что вам самой нравится? А может, вам хочется превратить старую шубку из горностая в купальный халат?» А кому, скажите на милость, нравится украшать собственные уши огромными красными пятнами? Миссис Вриланд! Но раз так делает она, значит, так будут делать и все остальные.

И я так могла бы, думала Кейт. Правда, могла бы.

Но на ее столе по-прежнему лежал розовый костюм.

В половине шестого Кейт почувствовала, что ей непременно нужно уйти до того, как вернется мистер Чарльз. Она не знала, куда он ушел, но его не было весь день. Кейт наклонилась к Мейв и тихонько сказала:

– Если я сейчас уйду, то еще успею на проповедь. Мне всегда больше всего нравился именно зачин. Ну что, прикроешь меня?

Мейв уже отпорола расшитый стеклярусом лиф от белого платья и теперь вшивала вставку, которая никак туда не подходила.

– Угу, – буркнула она.

Ее ответ Кейт вполне устроил; она завернула простеганные куски розового букле в хлопчатобумажную ткань, аккуратно перевязала сверток белой атласной лентой и переложила на свой стол, чтобы никому не мешал. Никто, похоже, не заметил, что она перестала работать. Ну, естественно, подумала она, ведь я же невидимка.

Когда она натянула свои лайковые перчатки – они теперь так сели, что стали ей малы по крайней мере на размер, – и несколько поникшую шляпку от «Лили Даше», ей показалось, что гул швейных машинок и голоса сплетниц стали еще громче.

– Я ухожу, – еще раз сказала она Мейв.

Та, наконец, посмотрела прямо на нее и спросила:

– Снова поедешь в полночь кататься на автомобиле с откидным верхом? Может, сперва хоть причешешься?

– Что?

Больше Мейв ничего не успела сказать: в мастерскую вошла мисс Софи и сразу же обратилась к Кейт:

– Да. Пожалуйста, причешись. За тобой заехал джентльмен, и он привез нам мясо.

В голубом, как море, хозяйском кабинете сидел Патрик Харрис. Он подтащил к «почти французскому» столику стул и сидел там вместе с Хозяйками. Дамы сияли. Обстановка была, как наутро после Рождества: весь стол, подделка под Людовика XIV, был завален тесьмой и кусками оберточной бумаги из мясной лавки. Патрик Харрис действительно привез мясо. Возможно, именно поэтому Хозяйки и впустили его через парадный вход.

В общем, все трое, сидя вокруг изящного позолоченного стола, так оживленно болтали, словно это совершенно нормально – зайти в один из самых модных магазинов на Манхэттене и увидеть там сырую свинину. Для мисс Софи Патрик принес увесистый кусок грудинки вместе со шкуркой. Грудинку можно было хоть сейчас сунуть в жаровню. Для мисс Ноны был припасен пакет с белой и черной кровяной колбасой и вкуснейшими сосисками, заплетенными в косу. Сосиски и кровяная колбаса Патрика славились в Инвуде. Он очень строго относился к выбору той свиньи, у которой возьмут кровь, и пользовался овсяной мукой только очень мелкого помола.

Теперь Кейт понимала, какая часть свиной туши ассоциировалась у Патрика Харриса с ее Хозяйками. Что ж, дешево, но очень вкусно. Вот нахал! – подумала она.

– Хорошее мясо, дамы, – это одно из самых возвышенных удовольствий в жизни, – говорил Патрик своим обворожительным мясницким голосом. Дамы хихикали, как школьницы.

– Патрик, нам пора идти. Мои Хозяйки – очень занятые дамы, – сказала Кейт.

Было уже почти шесть, и мистер Чарльз мог появиться с минуты на минуту. И Кейт вовсе не считала, что это был бы самый удачный момент для знакомства мужчин.

– Мы так мило болтали о местных кафе! – сообщила мисс Нона.

А мисс Софи, склонившись к ней, заметила:

– Я же говорила тебе, что Кейт и сын миссис Харрис – жених и невеста.

– А я тебе сказала, что это не так!

Они продолжали пререкаться так запальчиво, словно Кейт и Патрика рядом нет. Кейт посмотрела на часы.

– Нам действительно пора.

Интересно, подумала она, где сейчас мистер Чарльз. Возможно, решил «для куражу» выпить мартини. Кейт представила себе, как он пьет, прислонившись к барной стойке, и ей стало грустно. Она-то знала, что мистер Чарльз способен нервничать даже по пустякам. Она не раз замечала, как у него дрожат руки, но всегда старалась отвести глаза, чтобы его не смущать. Да и остальные девушки в такие моменты попросту отворачивались.

Словно и он тоже невидим, вдруг подумала Кейт и невольно улыбнулась. Но если это так, то, может, она-то сама никакая не невидимка? Может, девушки в мастерской куда добрее, чем ей казалось?

Хозяйки встали.

– Ты – хороший мальчик, – похвалили они Патрика, словно ему лет шесть. Он покраснел, а мисс Нона подошла к нему и расцеловала в обе щеки.

– Знаешь, нам так не хватает нашей дорогой Пег! Твоя мать была для нас поистине бесценным сотрудником. Она управляла отделом прет-а-порте доброй и твердой рукой, и ее бдительность была прямо-таки поразительной.

– Да, Пег была нам как дочь, – подхватила мисс Софи и тоже поцеловала Патрика.

Затем обе старушки стали его обнимать и от избытка чувств совсем измяли своими дрожащими лапками его рубашку.

– Она мне часто о вас обеих рассказывала, – сказал Патрик, и Хозяйки снова кинулись его целовать. Теперь у него еще и все лицо было перепачкано их помадой.

– Ты очень милый мальчик, – сказала мисс Нона.

– Это правда, – поддержала ее мисс Софи. – Действительно очень милый.

Старушки проводили Кейт и Патрика до парадных дверей, продолжая вспоминать «дорогую, милую Пег». Кейт снова посмотрела на часы. Было ровно шесть. Она обернулась и заметила, как мистер Чарльз входит в демонстрационный зал, а за ним тянется вереница девушек из мастерской. Следом вошла и величественная миссис Молли Такаберри МакАдо со своей кудлатой черно-белой собачонкой. Все девушки сгрудились вокруг мистера Чарльза, и только Мейв осталась несколько в стороне; вид у нее был смущенный и словно говорил: «Господи, какое еще сообщение? Вы что, не видите, сколько у меня работы?» Она размахивала лифом, отпоротым от диоровского платья, точно флагом на 4 июля[46]. Собачонка прыгала, пачкая лапами лучшие брюки мистера Чарльза.

Хозяйки посмотрели сперва на Кейт, затем на мистера Чарльза. Они явно все знали. Знали совершенно точно, какое сообщение он намерен сделать. И улыбались Кейт, вопросительно подняв брови.

– По-моему, наш Патрик собирался угостить тебя чудесным обедом, – сказала мисс Нона.

Это был пробный камень. Патрик явно ничего не понимал, но Кейт отлично понимала: Хозяйки ее испытывают.

– Это и есть мистер Чарльз? – спросил Патрик.

– Да, это он, – ответила ему мисс Софи.

– Тогда давай быстренько с ним поздороваемся и пойдем, хорошо? – сказал Патрик и, прежде чем Кейт успела его остановить, направился прямиком в демонстрационный зал, на ходу протягивая мистеру Чарльзу руку – то ли для рукопожатия, то ли желая предложить ему дуэль.

– Рад с вами познакомиться. Патрик Харрис. Друг Кейт.

Патрик веселился вовсю. Он дружески хлопнул мистера Чарльза по спине и так долго тряс его руку, точно это рукоять водяного насоса, а он хочет набрать воды. Мистер Чарльз улыбался. Вид у него при этом был ни радостный, ни сердитый, скорее он выглядел просто брошенным. Несмотря на отличный костюм и немного высокомерные манеры. Они с Кейт сразу стали друзьями, и мистер Чарльз всегда относился к ней с большой добротой. Он сшил для нее прекрасный костюм, который она обожала; он показал ей такие приемы шитья, о которых она даже не подозревала. Но что гораздо важнее, он всегда в нее верил. А она до сих пор этого толком не понимала. И сейчас не могла не заметить, как сильно у мистера Чарльза дрожат руки.

– Мне, пожалуй, следует остаться, – сказала она Патрику. – Я только послушаю его заявление.

Услышав это, мистер Чарльз покачал головой и тихо сказал:

– Нет, это вовсе не обязательно.

– Но?..

– Все хорошо, Китти. Желаю приятно провести вечер.

Патрик ласково подтолкнул Кейт под попку, направляя ее к выходу. Но сам все же на мгновение обернулся и посмотрел на мистера Чарльза.

– Очень приятно было с вами познакомиться, Чак.

Выйдя в неприметный холл рядом с демонстрационным залом, Патрик и Кейт вызвали лифт, и Кейт возмущенно сказала:

– Господи, о чем ты только думал?! С какой стати ты явился с парадного входа? Ты же знаешь, что служебный вход сзади. Да еще этот «Чак»! Ну почему ты назвал его Чак?

– Ты же его так называешь.

– Не при людях.

– При мне.

– Ты не считаешься.

– Будем считать, что это добрый знак.

Через выходившее в холл окно зала Кейт было видно, что мистер Чарльз по-прежнему молчит и, похоже, колеблется. Зато Хозяйки явно проявляли нетерпение.

– Я позже извинюсь перед ним, – сказал Патрик. – Угощу его парой кружек, хотя он вроде не похож на любителя пива. А он, между прочим, называет тебя «Китти», да? Странно, что ты за это до сих пор старому Чаку не съездила по морде.

– Твое демонстрационное появление было совершенно неуместным!

– Как раз совершенно уместным. Именно так поступают мужчины. Мы же все, как бешеные псы во время собачьей свадьбы.

– Нет, я просто поверить не могу, что ты назвал его «Чак»!

– Но ведь схема «мамин-папин магазин» – это отнюдь не «пятьдесят на пятьдесят», правда же? Вы с ним никогда не стали бы полноправными партнерами. Да на него достаточно взглянуть, и все сразу понятно. Или я ошибаюсь?

Он не ошибался.

Было слышно, как сигналят машины на Парк-авеню, выезжая с боковых улиц. Вокруг кипела и бурлила жизнь большого города. Кейт снова оглянулась на окно демонстрационного зала. Мистер Чарльз что-то разъяснял собравшимся. Ничего, завтра Мейв наверняка все ей подробнейшим образом изложит.

И Кейт снова резко нажала на кнопку вызова лифта. И еще раз, и еще.

– Извини, – сказал Патрик, и на мгновение Кейт подумала, что он извиняется за то, как обошелся с мистером Чарльзом, но он пояснил: – Извини, но я сегодня исповедался перед отцом Джоном. И упомянул о той ночи. Мне показалось, что надо бы тебя предупредить.

На Кейт его слова подействовали как пощечина.

– Ты не имел права!

– У меня не было выбора.

– Патрик. Пожалуйста. Не надо здесь выяснять отношения. Я здесь работаю.

Он, обернувшись через плечо, посмотрел в сторону демонстрационного зала. Весь персонал «Chez Ninon» собрался вокруг мистера Чарльза, но мистер Чарльз через открытую дверь смотрел только на Кейт, стоявшую в коридоре.

– Все, я иду по лестнице, – быстро сказала она и, открыв дверь, бросилась вниз.

– Кейт, остановись, пожалуйста!

Шаги у Патрика были гораздо шире, чем у нее, и бегал он быстрее. Так что он успел поймать Кейт до того, как она успела выскочить на улицу. Оба тяжело дышали. Патрик заботливо вытер носовым платком ее лицо, мокрое от слез, и сказал:

– Кейт, послушай: отец Джон говорит, что ничего особенного не случилось. Он говорит, чтобы мы попросту выбросили все это из головы. Несколько «Аве, Мария», «Отче наш», четки – он так любит перебирать четки, – и надо выбросить это из головы, пока мы не поженимся. Ведь он же бывший футболист. Он все отлично понимает, клянусь святым Петром!

На лестнице было темно и сыро. Лестница словно служила чистилищем между миром Хозяек и миром Кейт. Жаль, думала она, что у меня нет ни капли «Шанели № 5»; я бы с удовольствием воспользовалась духами, чтобы не чувствовать, как отвратительно тут воняет. Патрик обнял ее.

– Отец Джон за нас порадовался, Кейт. Правда, порадовался. Если за свои грехи мы попадем в ад, то он отвезет нас туда на моей «Роуз». Ему тоже очень нравится ее «олдсмобильность».

Патрик открыл дверь, за которой шумела Парк-авеню. В час пик эта улица не отличалась элегантностью, и над ней висел просто чудовищный рев машин. Патрик снова быстро закрыл дверь и сказал:

– Вот в чем проблема: мне очень хочется тебя поцеловать, но я дал слово отцу Джону. А ждать, пока мы усядемся в каком-нибудь битком набитом кафе, мне совсем не хочется.

И он вытащил из кармана пиджака коробочку. Из черного бархата, слегка потертую.

– Пег сама его купила, когда наша мясная лавка начала приносить приличный доход.

Сколько бы Патрик до этого ни пыжился, сейчас он выглядел крайне неуверенно. В коробочке оказалось тоненькое золотое колечко – собственно, крошечный осколок бриллианта в простенькой оправе. Металл за много лет почти совсем истончился.

– Патрик, я же сказала, что подумаю.

– Я знаю. Но почему бы тебе не подумать, надев это колечко? Привыкай к нему. Посмотри, как оно выглядит у тебя на пальце. Надень его и проверь, каковы будут твои ощущения, когда мы поедем покататься на «Роуз». А я сяду за руль.

И Патрик надел старенькое колечко Пег ей на палец. Руки у Кейт отекли, и колечко сидело слишком туго.

– Я думаю, из тебя получится великолепная жена мясника. Пег очень любила наш магазин, правда, любила.

«Мамин-папин магазин», вспомнила Кейт.

На мгновение ей снова захотелось убежать. И тут Патрик все-таки ее поцеловал.

Глава 13

Дайте им то, чего им хочется, хотя они и сами не знают, чего хотят.

Диана Вриланд

Перед выборами профсоюзы не раз выступали с резкими обвинениями в адрес будущей Первой леди. Международный союз изготовителей женской одежды вложил в эту кампанию более трехсот тысяч долларов и старался, чтобы его представители присутствовали на каждом этапе предвыборной гонки, однако Супруга П. не только по-прежнему носила французскую одежду, но и очень редко надевала шляпу. И входивший в «Международный союз» сильный профсоюз модисток из-за этого постоянно злился, а уж из-за одежды Ее Элегантности и вовсе приходил в негодование. Гневные письма шли в предвыборный офис рекой. А уж после выборов никакие извинения со стороны Супруги П. и вовсе не принимались.

Первой ее официальной шляпкой стал головной убор от Кристиана Диора. Черная бархатная шляпа с узкими полями. Правда, французская, а не американская, но все же настоящая шляпа. Выбрали ее совершенно случайно. Супруга П. связалась с магазином-ателье «Бергдорф» и попросила устроить лично для нее показ имеющихся у них моделей. Марита О’Коннор доставила все свои лучшие шляпы, но не подошла ни одна. Антипатия Первой леди к шляпам вовсе не объяснялась ее личными вкусами. Дело было в элементарном математическом расчете. Просто голова у нее была большая, как воздушный шар, да еще прическу она носила очень пышную. Подойти ей могла шляпа никак не меньше размера семь и три четверти, XXL – то есть самое меньшее шестьдесят один сантиметр[47]. В полном отчаянии миссис О’Коннор надела на нее шляпу от Диора задом наперед – и вынужденное, поистине историческое согласие носить шляпу было получено.

Но носить эту шляпу Супруга П. могла только задом наперед; иначе та ей совершенно не шла.

– Ничего удивительного, – объяснял Шуинн. – У этой девушки и размер обуви 10А[48].

Было раннее утро, только половина седьмого, и Кейт полагала, что в «Chez Ninon» в такой час никого не будет. Она снова пропустила службу в церкви ради работы над розовым костюмом. Но вместо покоя и тишины Кейт обнаружила в мастерской Шуинна, который явился туда, чтобы отпарить несколько десятков шляп-коробочек, изготовленных для показа у Орбаха. Это был его первый настоящий заказ, полученный от крупного магазина.

– Ты только никому не говори, Куки[49]. Хозяйки, пожалуй, могут немного разозлиться.

– Немного разозлиться? Да они просто придут в ярость, если увидят, что ты используешь их мастерскую, готовясь к показу в «Орбахе».

Кейт растерянно озиралась: куда бы она ни посмотрела, всюду были шляпы. И все розовые!

– Значит, ты рассказал им о розовом костюме от Шанель? Я права?

– Ну, может, от тебя Хозяйки и потребовали хранить тайну, но меня-то они к этому не принуждали. Сейчас в «Орбахе» все просто с ума сходят по розовому. Но учти: ты от меня об этом не слышала.

– Но ведь Хозяйки во всем обвинят меня!

– Нет. Они во всем обвинят Кассини. Они обожают его обвинять. Его первое шоу, подготовленное для «Сакса» – сплошной жемчуг, шляпы-коробочки и поддельный Живанши, – выглядело так, словно он стащил у супруги Президента из гардеробной целую кучу одежды и сбежал.

– Но «Орбах»? Как ты мог?

– А как я мог устоять? Никто не может устоять, если ему делают предложение в «Орбахе».

Это была правда. В «Орбахе» делал покупки даже Белый дом. Кейт часто останавливалась у витрин этого огромного магазина, чтобы просто посмотреть. Рекламу «Орбаха» печатали в каждом журнале: «Кому нужна оптовая торговля?», «Потому что ваши глаза больше вашего кошелька!». В «Орбахе» уверенно заявляли, что торгуют «оригинальной французской одеждой от-кутюр», только эта одежда не была ни французской, ни от-кутюр; и, разумеется, она отнюдь не была оригинальной. Однако вещи, которые продавались в «Орбахе», были на удивление дешевы и на удивление хорошо сшиты. Во всяком случае, предлагаемая ими одежда была намного лучше той, которую могли предложить в «Мейси», хотя в обоих случаях это были, конечно, копии. Кейт даже подумывала, не купить ли себе в «Орбахе» пару вещичек. Они занимались пиратством повсюду, где только можно, как, впрочем, и Хозяйки, – но масштаб в «Орбахе» совсем иной, куда больше. Копии украденных моделей они делали сотнями.

«Орбах», разумеется, это совсем не «Chez Ninon». Там никакого шампанского клиентам не подавали и не обращались с ними как с членами дорогого загородного клуба. И там не было специальных людей, которые одевали бы клиентов или проводили примерку, – безмолвных мастериц, которые осмеливались открыть рот, только когда обращались непосредственно к ним. Для клиентов «Орбаха» существовало только одно правило: «cash and carry»[50]. В отличие от «Chez Ninon», в «Орбахе» не разрешалось ни возвращать, ни менять вещи; там не было такой формы обслуживания, как подгонка по фигуре или доставка на дом. Но тем не менее каждый новый сезон возле «Орбаха» по крайней мере полторы тысячи женщин часами стояли в очереди, ожидая, пока откроются двери магазина и начнется очередной показ мод.

В «Орбахе» на подиум всегда одновременно выходили две модели; на одной был «оригинал», а на второй – копия от «Орбаха». И различить их было практически невозможно. Как и у «Chez Ninon», у «Орбаха» тоже имелись «личные друзья» – например, некоторые звезды кино, которым всегда было гарантировано удобное место в зале; их обычно проводили туда через служебный вход. Впрочем, многие клиентки «Chez Ninon» тоже посещали эти показы. Мисс Нона и мисс Софи «Орбах» ненавидели.

– Меня могут уволить, – снова сказала Кейт.

– Ну, что ты, Куки! Ты совершенно напрасно беспокоишься.

Розовые шляпы были раскиданы по всей мастерской; они лежали и на раскройном столе, и на рабочем столе самой Кейт. Шуинн явно работал всю ночь.

– Примерь одну, – предложил он. – Как насчет вот этой?

Эта шляпка была малиновой. Но имелись и другие оттенки розового – темно-розовый, ярко-розовый, как жевательная резинка, и нежно-розовый, как светлые румяна.

– Ясное дело, каждый спрашивает в «Орбахе» такую же шляпку, как у нее. Видимо, они обладают для покупательниц своего рода магией. И вот сегодня они ее получат, эту магию, – сказал Шуинн.

Как и в шляпе-коробочке для Супруги П., внутри каждой розовой шляпки к ленте на тулье были прикреплены специальные синтетические гребешки, которые должны были прочно удерживать ее на голове. Шуинн надел на Кейт шляпу, украшенную спереди широкой лентой, и слегка прижал к волосам, чтобы хорошенько закрепить на затылке – точно так же поступала и миссис О’Коннор, надевая шляпку на Первую леди.

– Когда шляпа так надета, то при фотографировании она не сможет ничему помешать и не будет скрывать твое прелестное личико.

– Весьма разумно, – согласилась Кейт.

– Это все Голливуд. Именно поэтому Кассини и сумел стать министром стиля. Художник по костюмам из «Парамаунт пикчерз» оказался именно тем, кто был так необходим Белому дому. – Шуинн снял с Кейт шляпку и принялся начесывать ей волосы, чтобы затем поднять их наверх. – У этого человека в голове нет ни одной оригинальной идеи, зато он способен мгновенно подогнать любой тип красоты под образец, который нравится американской публике. Ничего сверхъестественного, конечно, не получится, просто хорошенькая женщина. Но, разумеется, типичная американка.

Кейт и впрямь никогда не задумывалась об этом с такой точки зрения, но Шуинн, скорее всего, был прав. Кассини одевал свою жену Джин Тьерни, а затем свою подругу Грейс Келли – и обе они были типичными американскими красавицами.

– Это самый настоящий фокус, если хорошенько подумать, – продолжал Шуинн. – Кассини ведь русский, но родился в Париже, а потом оказался достаточно сметлив, чтобы разобраться в том, какими мы, американцы, себя видим и о чем мечтаем.

Шуинн побрызгал волосы Кейт лаком «Белый дождь», который забыл в мастерской кто-то из отдела прет-а-порте. От лака Кейт расчихалась. Затем Шуинн снова надел на нее шляпку. Что-то поправил, укрепил и поднес Кейт зеркало, чтобы она могла на себя взглянуть. Она взглянула – и буквально не узнала себя! Она показалась себе какой-то совершенно другой; и с этой молодой женщиной она была еще не знакома.

– Классно выглядишь, Куки, – искренне восхитился Шуинн. – А шейка у тебя просто прелесть!

Но малиновая шляпа-коробочка не вызвала в душе Кейт такого трепета, как розовое букле, и сложности в ней особой не было. И свет она отражала совсем не так, как эта замечательная ткань. В общем-то, малиновая шляпка была всего лишь заурядной копией. И все-таки в ней что-то было!

– Да, очень мило, – сказала Кейт.

– Мило? Это же самый модный аксессуар момента – а может, и всего тысячелетия! Все женщины, старые и молодые, надевают такие «коробочки» и воображают себя ЕЮ.

Глядя в зеркало, Кейт тоже легко могла себе это представить. Она слегка склонила голову набок, как на фотографиях Супруги П., и подумала: а я смогу так же изящно, с таким же умным видом, как это делает она, шептать что-нибудь Патрику на ухо? А ведь она, Кейт, даже зашла к нему в лавку сегодня по пути на работу. Но было еще так рано, что даже поставщики свинины еще не успели уйти, и Кейт пришлось довольно долго обсуждать с Патриком красоту тэмуортских свиней. Он, впрочем, говорил с большим энтузиазмом.

– Это ведь наша, ирландская порода! Такие свиньи пасутся на подножном корме. Вот если бы ты, Кейт, была свиньей, то была бы именно такой. Смотри, она такая же рыжая, как ты. И так же любит яблоки. И глаза у нее такие же чудесные, как у тебя. И ветчина из нее получается превосходная.

Кейт несколько раздражало, что человек, за которого она собралась замуж, воспринимает ее как хорошенькую свинку – которую он бы с радостью прирезал. Кейт все еще пыталась вывести в единицу свое отношение к Патрику и возможному браку с ним – особенно с тех пор, как на пальце, плотно его обхватив, сидело колечко Пег. Кстати, снять его оказалось совершенно невозможно; не помогало ни сливочное масло, ни лед, ни шампунь.

– Даже в этом проявляется сила нашей Пег, – сказал Патрик, – хоть она и там, за порогом могилы.

Так что утонченные и умные разговоры с Патриком Кейт, похоже, в ближайшем будущем не светили.

– Возьми шляпку себе, – сказал Шуинн. – Она очень тебе идет. Считай ее моим подарком.

– Зачем она мне?

– С каких это пор, моя козочка, ты задаешься вопросом, зачем тебе мода? – Шуинн дополнительно воткнул в шляпу специальную шпильку, прикрепляя ее к волосам на затылке, и пояснил: – А это на случай внезапно налетевшего торнадо, моя дорогая.

– Ты уверен, что можешь мне ее подарить?

– Абсолютно. Я сделал несколько запасных. Пусть эта шляпка вдохновит тебя сегодня на новые трудовые подвиги.

И ведь действительно вдохновила. Так и не сняв розовой шляпки, изысканно-беспечным образом сдвинутой на затылок, так и не распустив рыжие волосы, зачесанные в высокую прическу словно для посещения Метрополитен-опера – не приведи господи слушать этот адский шум! – Кейт с жаром принялась за работу, надев белые хлопчатобумажные перчатки и закатав рукава блузки.

Костюм от Шанель был сконструирован так, чтобы дать своей хозяйке полную свободу движений. Каждый рукав, например, кроился из трех частей, что позволяло без малейших затруднений двигать рукой. Кейт выкроила рукава, сметала и принялась сшивать. Затем взялась за полочки жакета – с ними было еще больше возни, – а затем выкроила спинку. Она кроила и сшивала. Кроила и сшивала. Кроила и сшивала. Затем с превеликой осторожностью отпарила и отутюжила каждый шов.

Когда в мастерской, наконец, стали появляться остальные девушки, то все они постепенно столпились вокруг Кейт, и Мейв сказала:

– У тебя такой вид, словно ты собралась завтракать с королевой. И что это за розовая шляпа? Похоже, костюм для Супруги П. уже наполовину свел тебя с ума.

А в полдень рядом с Кейт возникла мисс Софи; в руках у нее было очередное послание из отеля «Карлайл».

– В этом месяце тебе приходит уже второе письмо из «Карлайла», – тихо сказала мисс Софи, наклоняясь к Кейт. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Господи, Кейт совершенно позабыла и о первом письме! Но она так ничего и не сказала. Мисс Софи не стала ждать – просто повернулась и ушла, явно огорченная поведением своей подчиненной. Она даже о розовой шляпке не спросила. Кейт взяла конверт из «Карлайла» и увидела, что руки у нее дрожат. Нет, это никуда не годится, подумала она. Мне нужно прогуляться и немного успокоиться, иначе я не смогу проложить идеально ровную строчку. Она сняла рабочие перчатки, а конверт сунула в карман своей твидовой юбки цвета вереска. Ни жакет, ни пальто она не надела. Об этом она даже не подумала – настолько была расстроена.

– Пойду поем, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Мир за стенами «Chez Ninon» оказался, как ни странно, вполне теплым и светлым. По Парк-авеню ходило множество людей, делавших покупки; некоторых сопровождали шоферы с бесчисленными пакетами в руках. Немало было и матерей семейств, торопливо кативших через оживленную проезжую часть детские коляски. На краю тротуара важные чиновники, держа в руках раскуренные сигары, подзывали такси, собираясь поехать куда-нибудь завтракать. И, разумеется, полно было офисного планктона – мелких служащих и секретарш, которые обычно исполняют обязанности «прислуги за все»; эти дружно проталкивались к тележкам с хот-догами, а потом спешили занять в парке свободные скамейки.

Кейт сама не знала, куда идет, пока не очутилась на Седьмой авеню, которую еще называют «авеню моды». Там буквально разило луком и несвежей рыбой. Вдоль широкой улицы выстроились мужчины в дешевых костюмах и ермолках. Кое-где они собирались небольшими группами и оживленно беседовали, покачивая головой, окутанные клубами сигаретного дыма. Все это были закройщики – Кейт легко узнавала их по охотничьему взгляду и лицам со следами мела и тканевой пыли. Они целыми днями обводили выкройки мелом, а затем разрезали всевозможные ткани.

В «Chez Ninon» закройщики были членами команды прет-а-порте. Во время общих собраний с ними всегда охотно советовались, потому что они прекрасно знали все преимущества и недостатки той или иной ткани. Но на Седьмой авеню никому не было дела до того, что эти закройщики думают о тканях, о линиях кроя, о подборе цветов. В основном они были мужчинами и почти все – евреями; их мнения никто не спрашивал; они просто кроили, кроили, кроили – быстро и без жалоб.

Рядом с Кейт вдруг отворилась какая-то незаметная дверь, и человек, видимо бригадир, крикнул оттуда: «Эй, перерыв закончен! – И неслышно прибавил: – Кайки[51] проклятые!»

– Гадость какая! – вслух возмутилась Кейт.

И сама удивилась, что у нее хватило смелости сказать это громко. Впрочем, она ничуть не жалела, что не сдержалась. Она на самом деле считала это отвратительным, хоть и не была уверена, к чему относилось слово «гадость» – то ли к этому наглому типу, то ли к мерзкому слову «кайки», то ли ко всему этому миру в целом, – но она совершенно точно знала, что сказала именно то, что хотела. Нельзя допускать, чтобы люди так себя вели! – думала она. А наглый тип, услышав ее слова, гнусно на нее посмотрел и плюнул на тротуар – не в нее, но так, чтобы плевок упал достаточно близко, и Кейт вдруг захотелось снова встретить в вагоне метро того доброго пастыря, который держался так достойно и мужественно. А еще на нем был такой чудесный красный галстук!

Ненавидеть других – как это, должно быть, печально, думала она, бесцельно бредя по улице. Время, отведенное на обеденный перерыв, давно истекло, но вернуться в «Chez Ninon» Кейт все еще была не в силах. И рассказать Хозяйкам о том, что случилось в «Карлайле», она тоже была не готова. Возможно, ее уволят, и тогда, скорее всего, костюм для Белого дома будет заканчивать Мейв, а это никуда не годится – у нее слишком много недостатков, а умения и терпения как раз не хватает.

Кейт продолжала брести по Седьмой авеню, словно не замечая, что рядом с ней то и дело прямо на тротуаре паркуются грузовики, наезжая передними колесами на бордюр. Откуда-то все время выныривали маленькие фургоны доставки и, нарушая правила движения, пытались встроиться в общий поток. Обгоняя Кейт и навстречу ей бежали люди – одни несли в охапке груду одежды на вешалках, другие толкали перед собой тележку, доверху наполненную рулонами тканей и отделочными материалами. Почти во всех домах окна вторых этажей были распахнуты настежь, и оттуда доносился яростный стрекот швейных машинок и гул голосов – там, в мастерских, неприметные «мышки» с утра до ночи трудились в поте лица, стараясь заработать себе на жизнь. Эти девушки-работницы, польские, русские, литовские, немецкие, действительно получали за свой адский труд несколько больше, чем у себя на родине, но все же далеко не достаточно. Теперь, по крайней мере, они были хоть как-то организованы. У них был свой профсоюз, и тридцать пять рабочих часов в неделю означали именно тридцать пять часов в неделю, какими бы гнусными словами ни поносили их хозяева. Впрочем, как слышала Кейт, в пригородах Нью-Йорка дела обстояли совершенно иначе.

Дойдя до Ист 34-й, Кейт свернула с авеню и где-то между 5-й и 6-й улицами обнаружила, что стоит прямо перед зданием «Орбаха». Над ее головой золотыми буквами было написано: «Сегодня мы открыты до девяти вечера». Снаружи, разглядывая витрины, толпился народ. То, что там было выставлено, явно предназначалось для того, чтобы «продать ЕЕ красоту», как выразился Шуинн. В каждой витрине Кейт видела подобие супруги Президента: десятки манекенов старательно повторяли ее облик – ее пышную прическу, ее широко расставленные глаза, ее манеру одеваться. Разумеется, демонстрировались лишь те копии одежды Первой леди, которые продавались в «Орбахе».

Копии, реплики, украденные варианты – их можно было называть как угодно, но все они выглядели вполне убедительно. Например, в одной из витрин «Супруга П.» стояла в том самом «счастливом» красном двубортном пальто «от Живанши», которое было ей сшито для предвыборной кампании, – Кейт все еще не верилось, что Мэгги смогла отказаться даже от этого пальто и вернуть его ей. В другой витрине «Супруга П.» красовалась в бежевом платье из шерстяного крепа «от Кассини», сшитом для церемонии инаугурации, а чуть дальше – в шерстяном платье «для дневных мероприятий» из упрямого красного букле (модель Кристиана Диора, воссозданная в «Chez Ninon»), которое было настолько сложным в работе, что Кейт чуть с ума не сошла.

– Это же мое платье! – сказала Кейт какой-то даме, стоявшей с ней рядом.

– А я себе купила вон то красное пальто, – откликнулась та. – Ну, двубортное.

Кейт хотела пояснить, но поняла, что женщина ей попросту не поверит. А если и поверит, то получится, что она, Кейт, хвастается тем, что шьет для самой супруги Президента. Хватит с нее и того хвастовства, которое она недавно позволила себе в пабе, когда впервые пришла туда с Патриком!

Перед каждой витриной стояла небольшая толпа самых разных женщин, но вид у всех был мечтательный. Некоторые держали в руках увесистые пакеты. Некоторые были с детьми. А иные просто так, кружа по городу, задержались у витрин. Немало насчитывалось и жительниц центральной части города – в модной одежде, но с тощим кошельком. Попадались, разумеется, и туристы в удобной обуви на плоской подошве и с фотоаппаратами на шее. Внимание Кейт привлекли японки – представительницы как минимум трех поколений; все они указывали на манекены пальцами и хихикали. В общем, все выглядело именно так, как и говорил Шуинн: все эти женщины пребывали во власти чар Первой леди Америки.

– Хорошенькая шляпка, – сказала одна из них, обращаясь к Кейт. – Из «Орбаха»?

Женщина говорила с испанским акцентом. У нее была очень смуглая кожа и каштановые волосы. А Кейт к этому времени совершенно позабыла о том, что на голове у нее по-прежнему красуется розовая шляпа-коробочка.

– Да, из «Орбаха», – сказала она, и женщина немедленно ринулась в магазин искать такую шляпку. Еще несколько человек последовали ее примеру.

Кейт посмотрела на свое отражение в витрине. Шляпка и впрямь была очень хорошенькая. Она, правда, совершенно не подходила к ее светло-фиолетовой твидовой юбке, но в целом все выглядело не так уж плохо. Кейт видела, что у нее за спиной, на той стороне улицы, туристы собираются группой, чтобы пойти на экскурсию в Эмпайр-стейт-билдинг. Обычно дневная экскурсия начиналась в два часа. Значит, обеденный перерыв давно кончился. Кейт пора было возвращаться в «Chez Ninon».

Кейт так и не придумала, как ей объяснить Хозяйкам свое поведение, но ей хотелось посмотреть еще одну, последнюю витрину, перед которой собралась самая настоящая толпа. Там была представлена одежда для официальных приемов и торжественных случаев. Главное украшение любого гардероба, как сказал бы мистер Чарльз. Кейт пробилась сквозь толпу и подошла ближе. Манекен, изображавший Супругу П., был наряжен в изящное платье из розового шелка, расшитое блестками. Это был тот нежный розовый оттенок, который встречается на внутренней стороне морских раковин. Платье было «полуприталенное», то есть сидело довольно свободно и не облегало фигуру; талия обозначена скромным бантом. Вырез был тоже скромным, «под горлышко». Это было то самое платье-рубашка, которое Супруга П., по сути дела, сама придумала и сделала знаменитым, поскольку постоянно носила такие платья. Такой стиль был чрезвычайно прост, но обладал внутренней элегантностью. Данное розовое платье было «копией Диора», переработанной мистером Кассини, с которой затем была сделана еще одна копия – уже Орбахом. И все же, несмотря на все эти переделки, платье обладало именно тем, что всегда сообщал созданной им одежде Кассини: знаменитым голливудским гламуром, тайной магией киноэкрана, но в то же время воспринималось как нечто очень простое и красивое. И самое главное – это было совершенно американское платье.

Манекен, одетый в розовое платье, был не одинок. Чуть позади него стоял другой манекен, одетый в смокинг из тонкой шерсти. Темные волосы, ирландские черты лица и ослепительная улыбка – больше ничего, собственно, и не требовалось, чтобы все догадались: это он, Президент.

Они выглядели такими счастливыми – и такими красивыми. Я тоже так хочу, подумала вдруг Кейт и поняла, что сейчас заплачет. В ушах у нее звучало любимое слово отца – Eegit. Слово не было грубым, но отец произносил его тоном, который приберегал для тех, кто, с его точки зрения, гроша ломаного не стоит, кто годился только для того, чтобы потешать других. Кто не заслуживал уважения в отличие от тех, кто был селф-мейд, кто, как и Кейт, сам себя сделал. В конце концов, сказала она себе, эти-то, на витрине, – всего лишь манекены. Они вовсе не прекрасны и не влюблены друг в друга. Они же просто истуканы из раскрашенного гипса с нейлоновыми волосами. Господи, но ведь выглядят-то они совсем как настоящие! А как изящно держит руки в перчатках Супруга П.! И выражение лица у нее нежное, прямо ангельское. И улыбка такая чистая и одновременно что-то таящая…

Сперва по щеке скатилась одна слезинка. Затем вторая. Eegit. Стоявшие рядом с Кейт подростки уже начинали удивленно на нее пялиться. На ресницах расплылась и потекла тушь. Кейт поспешно прикрыла лицо рукавом своей белой блузки, отчего стала выглядеть еще более нелепо. Ни сумочки, ни носового платка у нее не было – они остались в мастерской. Она и сама толком не понимала, почему плачет, но душу вдруг охватила страшная тоска по морю, по огромному, бескрайнему морю, которое плещется у набережной Кова, и по особенному, тамошнему, вкусу соленого морского воздуха. Как же она соскучилась по дому!

Последнее, что видишь, покидая Ков, это Холи Граунд, полоску зелени, которую никто не в силах забыть. Когда корабль выходит из гавани, рыбацкие домишки, плотно притиснутые друг к другу, облепляют все береговые утесы, яркие, как новенькая колода карт. Там встречается и голубая, как яйцо малиновки, краска, и светло-желтая, цвета сливочного масла, и розовая, да, розовая – розовая, как бутон розы, розовая, как кораллы. Можно отыскать любой оттенок розового – как в букле для костюма Супруги П. Может, он именно поэтому так мне нравится? – вдруг подумала Кейт. Впрочем, она отлично понимала: настоящая причина ее внезапных слез и того, что она никак не может перестать плакать, – это Патрик.

Он заслуживал честного ответа, но Кейт знала: жена мясника, как это было и с Пег, каждую свободную минуту проводит по колено в крови, среди кусков сырого мяса, а не в окружении шелков и атласа. Если они с Патриком поженятся, то ей, скорее всего, придется навсегда расстаться и с «Chez Ninon», и со всем миром красоты и совершенства.

И все же Кейт любила Патрика Харриса с его чудесной и неуправляемой душой.

Нет, ей решительно требовался носовой платок! Но в кармане юбки она обнаружила только конверт из «Карлайла». Хлюпая носом, она вскрыла письмо. Какая разница, где его вскрыть, думала она. Я страшно тоскую по дому, я, возможно, уже уволена, я плачу на людях – разве может быть что-то хуже этого?

В конверте действительно лежал еще один чек, но на этот раз на нем стоял штемпель «оплачено».

К чеку была приложена визитка мистера Чарльза.

А ведь все и впрямь может оказаться гораздо хуже, подумала Кейт.

Глава 14

Респектабельной внешности вполне достаточно, чтобы люди заинтересовались и твоей душой.

Карл Лагерфельд

Мисс Арлин Фрэнсис: «Ваше имя появлялось в прессе в течение последнего месяца?»

«Возможно».

Мисс Фрэнсис: «Не знаком ли с вами лично кто-то из нас?»

«Вполне возможно».

Мисс Фрэнсис: «Вы, случайно, не Сальвадор Дали?»

Нет, Сальвадором Дали он явно не был. В телешоу «Таковы мои правила» он выглядел бледным и незапоминающимся. И, встретившись с ним лично, Кейт понятия не имела, чего от него можно ожидать. Министр стиля явился в демонстрационный зал без предупреждения. Мейв была права: несмотря на то, что розовый костюм не имел к нему никакого отношения, он хотел проследить, как продвигаются дела. Исключительно из профессионального любопытства, как он сказал. Его неожиданное вторжение в «Chez Ninon» было крайне неприятным, но для Кейт оно оказалось спасительным – никто и не заметил, как она после столь долгого отсутствия проскользнула в заднюю дверь. Двухчасовой обеденный перерыв для обычной работницы – это, конечно, никуда не годится. Но Мейв отметила в журнале, что Кейт вернулась через полчаса.

– Я знаю, ты сделала бы для меня то же самое, – сказала она и помогла Кейт снять розовую шляпку. – Нечего показывать ее этому типу. Мы же не хотим, чтобы он стибрил модель нашего Шуинна?

Ну вот, думала Кейт, опять сплошные секреты.

На какое-то время история с «Карлайлом» была забыта. Хозяйки были страшно возбуждены неожиданным визитом самого министра стиля и щебетали, как птички.

– Ах, он такой привлекательный! – ворковала мисс Нона. – И такой энергичный!

– Между прочим, в России он был одним из наследников царского престола! – заметила мисс Софи. Она попросила, чтобы Кейт сама принесла жакет в зал, но не сразу показала его, а подождала, когда разольют шампанское. – Мы хотим устроить тебе торжественный выход. Но сперва приведи себя в порядок, пожалуйста. И непременно воспользуйся помадой!

Мисс Софи достала из холодильника последнюю бутылку «Moët & Chandon», а из шкафчика – три хрустальных бокала.

– Бокалов только три, – шепнула Мейв. – Очевидно, тебе, дорогуша, шампусика не предложат. – И сунула Кейт тюбик помады цвета фуксии, который еще утром позаимствовала в туалетной комнате Хозяек. Держа перед Кейт ручное зеркальце, она сообщила: – Вообще-то этот тип – цыган, так что береги кошелек! – Она заботливо растерла на щеках Кейт чуть-чуть той же помады. – И ни в коем случае не позволяй ему тебя целовать – в этом отношении он типичный итальянец. А от тебя потом еще неделю будет чесноком пахнуть.

Кейт очень старалась не пялить на него глаза. Она аккуратно накрыла позолоченный столик тканью и сверху выложила жакет. Стены демонстрационного зала были выкрашены бледно-персиковой краской, и на этом фоне загар Кассини, приобретенный на Палм-Бич, казался совершенно ослепительным.

Плейбой. Шут. Постоянный член ультрамодной компании, которая только и делает, что перелетает с одного роскошного курорта на другой. Трудно было сказать, каков этот человек на самом деле, но его черный костюм был явно от «Сэвил-Роу» или, возможно, от «Дживз энд Хоукс». Он выглядел как одно из тех творений прет-а-порте, которое Хозяйки «Chez Ninon» когда-то, сгорая от стыда, продавали через заднюю дверь. Изделие было «наполовину подогнано», как это называли у них в мастерской. То есть конечная отделка отчасти была произведена вручную, но все остальное попросту прострочено на машинке.

В общем, костюм смотрелся достаточно дорого, но сшит был явно не на заказ. Впрочем, Кассини носил его так, словно его шили исключительно для него. Наверное, только так и следовало носить костюмы. Однако Кейт сразу поняла, в чем особенность этого костюма: у него не было души.

Хозяйки наполнили шампанским три приготовленных бокала. Кассини открыл свой портфель и вынул оттуда продолговатую серебряную коробочку размером примерно с ящик для сигар, отделанную кожаным кантом цвета хаки. Кейт никогда не видела ничего подобного. Раздался легкий щелчок – и внутри оказался фотоаппарат. Мисс Нона даже засмеялась от удовольствия, словно ей показали какой-то чудесный фокус.

– Где вы взяли такую прелесть?

– Это моментальная фотография. «Полароид».

– Сфотографируйте нас, пожалуйста! – попросила мисс Нона и обвила своей хрупкой ручкой плечи мисс Софи.

Обе держали в руках бокалы с шампанским и улыбались во весь рот. Словно вдовы высокопоставленных лиц, поднимающиеся на борт «Титаника», чтобы совершить кругосветное путешествие. Разумеется, первым классом. Их расшитые бисером платья из нинона[52] напоминали те воздушные, развевающиеся на ветру одеяния, которые носили в дни молодости Хозяек; обе предпочитали этот стиль до сих пор. В конце концов, они и салон назвали «Chez Ninon». Не хватало только чулок на круглых подвязках и шляп силуэта «колокол» – и они были бы настоящим воплощением «ревущих двадцатых».

Возможно, время не пощадило их, и тела их постепенно превращались в тени, и все же Кейт казалось, что от них обеих по-прежнему веет атмосферой романов Скотта Фицджеральда.

Министру стиля, похоже, все это казалось весьма забавным. Щелкнула вспышка. Кассини повернул какую-то ручку, открыл заднюю стенку аппарата и достал оттуда готовый снимок.

– Вот фотография, которую мы только что сделали, – сказал он, но на бумаге ничего не было видно.

Хозяйки выглядели явно разочарованными.

– Но где же мы? – спросила мисс Нона.

– Одну минутку. Фотография должна полежать, и тогда проявится изображение.

Кейт показалось, что он говорит то с русским акцентом, то с итальянским, а то и с французским. Прямо как мистер Чарльз. Хорошенько встряхнув фото, он положил его на золоченый столик – отлежаться – и повернулся к Кейт:

– Да, жакет. А ну-ка, наденьте его.

Он сказал это как-то чересчур резко, и Кейт колебалась. Жакет был ей, безусловно, слишком велик, так что наверняка будет плохо на ней смотреться. И наверняка совершенно не понравится Кассини.

Мисс Софи потрепала Кейт по плечу.

– Ну же, надевай, ничего страшного.

– Будь нашей моделью, – поддержала ее мисс Нона.

Кейт скинула рабочий халатик, и ее руки скользнули в рукава розового жакета. Рукава, естественно, оказались ей слишком длинны; они почти полностью закрывали пальцы. А плечи были настолько широки, что сползали назад. Первый ряд кармашков оказался у нее не выше талии, а на уровне бедер. Кейт совсем растерялась, чувствуя, как плохо сидит на ней изделие. И все же ей страшно хотелось хоть одним глазком взглянуть на себя в зеркало. Розовый жакет был таким мягким, таким красивым! Кейт словно оказалась внутри цветущего куста пионов.

Какие они смешные, эти цветы! И как сильно они зависят от множества других вещей, желая показать миру свою мимолетную красоту. Крошечные муравьи предприимчиво отгибают их лепестки и забираются внутрь еще до того, как цветок полностью распустится и начнет благоухать. Кейт чувствовала себя таким муравьем, забравшимся внутрь розового жакета и пытающимся приручить непокорное букле. А Супруга П. виделась ей солнцем, сияющим в небе и абсолютно равнодушным ко всему вокруг.

Кейт закрыла глаза и представила себе, что это ее жакет; и ей вдруг показалось, что такое вполне возможно.

– Ты выглядишь как стюардесса или работница аэропорта, – сказала ей шепотом мисс Нона и с несколько рассеянным видом потыкала скрюченным пальцем в высокую прическу Кейт.

Ногти у нее на пальцах были длинные, похожие на птичьи когти. Интересно, подумала Кейт, а как на самом деле сейчас выглядят мои волосы? Шуинн явно чем-то их склеил на макушке. Во всяком случае, мисс Нона оказалась не в силах даже покачнуть получившееся сооружение.

Министр стиля с недовольным видом посмотрел на них и сказал мисс Ноне:

– Насчет этого крысиного гнезда можете не беспокоиться. На фотографии головы видно не будет, я ее срежу.

Что ж, теперь Кейт точно знала, на что похожа ее прическа.

Щелкнула вспышка.

– Повернитесь, – сказал министр. Она повернулась. – Еще повернитесь. – Она повиновалась.

При каждом повороте он щелкал фотоаппаратом.

– Теперь спиной ко мне, – велел он. – Нам нужно как следует рассмотреть плечи.

Кейт повернулась спиной.

– Хорошо. Прекрасно. Отлично. Finis.

Кейт больше была не нужна, с ней он покончил. Похоже, с жакетом тоже. Пол был буквально усыпан одноразовыми лампочками от вспышки; некоторые прожгли в ковре маленькие дырочки, а некоторые опалили ткань, которую Кассини небрежно отшвырнул в сторону.

– Уберите все это, – велел он Кейт. – Мне совсем не хочется наступить на стекло и испортить себе туфли. Возьмите щетку и подметите.

Кейт просто ушам своим не верила. Да правильно ли она его расслышала?

– Только сперва снимите жакет, – продолжал командовать он. – Хотя вам и надевать-то его не следовало.

Нет, все-таки она все расслышала правильно. Она осторожно сняла с себя жакет, но ни за щеткой, ни за пылесосом не пошла. Она аккуратно, не снимая перчаток, вывернула жакет подкладкой наружу и попыталась показать ему свою работу. Поломойка на такую работу не способна. Подкладка была простегана идеально, просто изумительно. Возможно, если он увидит, как здорово это у нее получилось, то все-таки перед ней извинится? Шелк был пришит к букле в точности так, как того требовала Шанель, – почти невидимыми стежками, и расстояние между рядами было не больше двух сантиметров. В подгиб вшита золотая цепочка, чтобы жакет сидел, как полагается. Все было выполнено безупречно. Кейт очень рано пришла в мастерскую, чтобы, используя свое личное время, закончить жакет. Руки у нее ныли от усталости, но это, безусловно, была самая лучшая ее работа. И за щеткой она идти совершенно не собиралась!

Хозяйки, конечно, заметили, что Кейт оскорблена, и сразу начали суетиться вокруг нее, пытаясь дать этому типу понять, что он не должен обижать их маленькую Кейт.

– Посмотрите, как восхитительно отделан этот жакет. Кейт все просто идеально исполнила, – сказала мисс Нона.

– Она у нас самая лучшая мастерица, – подхватила мисс Софи. – Посмотрите, как положены стежки – не правда ли, удивительная работа?

Но Кассини, не обращая на старушек ни малейшего внимания, занимался своими фотографиями: каждую он сперва хорошенько встряхивал, а затем снимал с нее покрытие. Бумагу с негативами, еще мокрую от химикатов, он швырял на пол, где по-прежнему валялись использованные лампочки для вспышки и прожженная в нескольких местах ткань. От этих химикатов почти наверняка на ковре останутся пятна, думала Кейт. Касаясь горячей лампочки, мокрая бумага шипела, испуская кисловатый запах, смешивавшийся с запахом горелой ткани.

Хозяйки, разумеется, видели все это свинство, однако вели себя так, словно ничего не замечают. Их выдавали лишь голоса, ставшие от возмущения чуть более громкими. Мусор был теперь повсюду, попадая на элегантные итальянские туфли Кассини, но Кейт ни за что не желала идти за щеткой. Министр стиля разложил фотографии на столе, точно карты в азартной игре, которую он, сделавший самую большую ставку, разумеется, выиграет. Затем внимательно изучил каждую фотографию и, наконец, сказал:

– Жакет, в общем, приемлемый.

Мисс Софи, казалось, вот-вот подскочит до потолка, до такой степени ее возмутил этот приговор:

– Этот жакет прекрасен! А по вашим фотографиям вообще невозможно ни о чем судить! Они ужасны!

– Ничего подобного, снимки получились идеально, – спокойно возразил Кассини. – А жакет, как я уже сказал, вполне приемлемый.

Приемлемый? И снова Кейт не в силах была поверить собственным ушам. А фотографии действительно были ужасны. И жакет он снял под каким-то странным углом. На одном снимке жакет вообще выглядел так, словно фотографировал какой-то великан – видимо, министр стиля слишком высоко поднял камеру. На другом – где была сфотографирована левая полочка жакета, – все получилось так, словно фотограф упал, с трудом успев поймать в объектив лишь очертания рукава и воротник. Три фотографии были сделаны со спины.

– На этих снимках совершенно не видна красота жакета, – сказала мисс Нона. – Мало того, они ее скрывают. Невозможно разглядеть даже, как красиво переливаются в этом букле оттенки розового. Все кажется черно-белым.

А Кейт казалось, что на фотографиях розовый жакет выглядит так, словно отлит из цемента, как пол на террасе. Но Кассини в ответ на упреки мисс Ноны только пожал плечами:

– Увы, но именно так газеты и телевидение представят вашу пресловутую ручную работу.

– Но розовый цвет… – начала мисс Софи.

– Его не будет видно. И это совершенно не имеет значения. А вот если бы снимал плохой фотограф или ракурс был выбран неудачно, это меня бы огорчило. Ибо именно это и составляет предмет моих забот. Для того чтобы этот костюм стал частью коллекции Белого дома, он должен быть сфотографирован идеально, как бы он на самом деле ни выглядел.

Кассини выбрал один снимок, а остальные швырнул на ковер, в кучу прочего мусора.

– Вам следовало бы сфотографировать и то, как простегана подкладка, – сказала мисс Нона. – Это такая изысканная работа! Поистине впечатляющая.

– Так ваша девушка действительно простегала подкладку вручную?

– Да, этого требовала Шанель.

– Белому дому это совершенно ни к чему.

– Но договор с Шанель…

– Не усугубляйте. Шанель – больше уже не член Chambre Cyndicale. Разве вы этого не знали?

Они явно этого не знали. Мисс Нона без сил опустилась на стул; казалось, из нее выпустили весь воздух. Мисс Софи дрожащей рукой налила себе еще шампанского.

Кейт пришла в ярость, но совершенно спокойно заметила:

– Именно эта стеганая подкладка и делает данный жакет произведением Шанель.

Кассини был, казалось, удивлен тем, что Кейт вообще способна говорить.

– Кому какое дело до вашей Шанель? – заявил он. – Белому дому важно знать, что это работа Кассини. Ибо если вещь не Кассини, она не будет включена в коллекцию. Этот жакет и без того выглядит чересчур французским, что, естественно, породит определенные проблемы. Люди сочтут, что его сшила Шанель, возникнут новые неприятности, а это совершенно ни к чему.

– Но Белый дом требовал, чтобы все было точь-в-точь, как у Шанель.

– Именно это и вызывает у меня тревогу. Они же никогда ни о чем не думают. Я создаю идеальный гардероб для madame la presidente, полностью соответствующий ее положению и той роли, которую она играет в данный момент. Ее одежда не должна быть сшита слишком хорошо. Она должна лишь хорошо выглядеть на фотографиях. И она должна выглядеть абсолютно американской. А этот жакет американским не выглядит.

Хозяйки снова затрепетали и принялись порхать вокруг него.

– Но тогда зачем же мы заплатили Шанель такую огромную сумму?

– Да, мы действительно заплатили ей просто невероятную сумму!

– Вините в этом вашего Президента, – пожал плечами Кассини. – Это все он. Он хотел, чтобы его жена получила этот костюм. И требовал, чтобы костюм был американским. Я даже толком не понял, что происходит, а потом было уже слишком поздно. Так что вы сами виноваты. Вам надо было немедленно связаться со мной.

Мисс Нона была раздавлена.

– Но нам никто не сказал, что необходимо получить ваше одобрение. Мадам всегда обращалась непосредственно к нам, когда хотела что-то сшить.

– Это не имеет значения. Вы должны были знать, что обязательно нужно связаться со мной – хотя бы из профессиональной вежливости. Вы сами навлекли на себя неприятности. Вы приняли заказ. Вы сделали все точь-в-точь, как требовала Шанель. И все это было в высшей степени глупо. В конце концов, даже очень хорошо сшитая копия – это всего лишь копия. А копия не стоит таких трудов и волнений.

– Но Кейт потратила на этот костюм так много времени!

– Быстренько сострочите юбку на машинке. На фотографии она в любом случае будет выглядеть вполне прилично.

Но ведь это Шанель, думала Кейт, вы не можете так поступить с Шанель!

– Это нам нетрудно, – сказала мисс Софи.

Кейт показалось, что она ослышалась. Разве может мисс Нона с этим согласиться? Конечно же, нет! Но она согласилась. Она сказала:

– Раз вы так хотите, мы так и сделаем.

Кассини улыбнулся.

– И прошу вас, дамы, – сказал он, – впредь, если речь идет о Белом доме, всегда консультируйтесь со мной. Даже если получите заказ непосредственно оттуда. В конце концов, за все заказы отвечаю я.

Мисс Нона и мисс Софи пообещали, что непременно так и будут поступать.

– Я надеюсь, мы прощены? – робко спросила мисс Софи.

– Да. Надеюсь, вы нам простите эту маленькую оплошность?

Кассини только улыбнулся в ответ – довольной улыбкой кота, досыта нажравшегося мышей.

– Не выпить ли нам шампанского? – предложил он.

Вокруг по-прежнему валялись кучи мусора – использованные лампочки, пропитанная химикалиями бумага, забракованные фотографии, прожженная в нескольких местах тряпка, – но министр стиля, словно не замечая этого, вместе с Хозяйками «Chez Ninon» уселся за стол. Они пили шампанское и сплетничали. Рядом с Кассини обе старушки казались Кейт какими-то особенно хрупкими и поблекшими, как старый ковер. Она просто поверить не могла, что после всех недавних разговоров они вновь болтают, как старинные друзья.

– Кейт, ты не могла бы найти кого-нибудь с щеткой? – обратилась к ней мисс Софи. – Пусть придет и подметет здесь.

Никого «с щеткой» в «Chez Ninon» уже нет, и мисс Софи это было прекрасно известно. Рабочий день давно кончился, все разошлись по домам, и Кейт тоже пора было уходить. Она тихонько прикрыла за собой дверь демонстрационного зала и отнесла в мастерскую розовый жакет. Там она снова бережно завернула его в чистую бумагу.

И все-таки это по-прежнему была настоящая Шанель – по крайней мере, для нее, Кейт.

Она так же завернула раскроенную юбку и положила ее вместе с жакетом в ящик для вещей прет-а-порте. Туда же она сунула присланную Шанель инструкцию, хотя инструкция эта, пожалуй, больше никому и не понадобится. Ничего. Завтра утром кто-то из девочек прострочит юбку, возможно, даже кто-то из отдела прет-а-порте. Им на это потребуется меньше часа.

Кейт было трудно поверить, что ей больше не придется шить розовый костюм. Ей казалось, словно кто-то умер.

Мисс Софи с самого начала предупредила ее, чтобы она, когда закончит работу над костюмом, собрала все остатки розового букле, сложила в коробку и отослала их в Белый дом. «Все до последнего кусочка», – сказала мисс Софи. Посылку надо было адресовать некой Проуви и отправить с дипкурьером.

Проуви заведовала гардеробом Супруги П. и была ее второй личной горничной. Кейт никогда с ней не встречалась, но несколько раз разговаривала по телефону, и та всегда была очень мила. В обязанности Проуви входила замена пуговиц, подшивка подола и обшлагов, а также художественная штопка, поскольку на одежде часто появлялись дырочки от сигаретного пепла. Белый дом вполне четко дал понять, что одежда Супруги П. не может быть точной копией французских образцов, и «Chez Ninon» всегда отправлял Проуви все остатки тканей, которые могли пригодиться.

Кейт отмерила четверть метра розового букле и положила в пластиковый пакет – это для комнаты образцов. Приклеила ярлычок. Затем аккуратно свернула остальную ткань и чуть не заплакала.

Просто удивительно, как еще много осталось этого чудесного букле! Разумеется, когда Кейт кроила жакет, она была очень аккуратна, но ткани все равно с лихвой хватило бы и для еще одного такого же костюма. Может, даже для такого, который в точности соответствовал бы требованиям Шанель…

Красоту нужно чтить, твердо сказала себе Кейт и, отрезав еще один довольно большой кусок ткани, положила в коробку для Проуви.

А остаток розового букле она завернула в новый кусок бумаги и сунула в старую сумку с надписью «Бергдорф Гудман», которой часто пользовалась Мейв, заимствуя кое-что у Хозяек; впрочем, позаимствованные вещи никогда уже не возвращались в «Chez Ninon». Затем Кейт сняла белые хлопчатобумажные перчатки и положила их на рабочий стол. Затем пробила свою карточку прихода-ухода и снова надела созданную Шуинном шляпку, старательно приколов ее к своей высокой прическе. Руки у Кейт были как неживые; она с трудом застегнула пальто, взяла сумочку и большую старую сумку со спрятанным в нее букле и медленно двинулась по цементному полу коридора к лестнице. Она неторопливо спустилась по лестнице и вышла из «Chez Ninon» навстречу холодному ночному ветру. За ней со щелчком захлопнулась дверь.

Наконец-то наступил октябрь. Но Кейт не сразу это почувствовала. Лишь пройдя пару кварталов, она вспомнила, что забыла в мастерской перчатки, те самые несчастные лайковые перчатки, которые когда-то казались ей такими красивыми; увы, они так и не смогли оправиться после проливного дождя. Ну, ничего. Все равно они ей больше не подходят, потому что страшно сели. Какой смысл заставлять что-то – или кого-то – тебе подходить? – думала Кейт. Сунув замерзшую руку в карман, она нащупала там чек от «Карлайла» вместе с визиткой мистера Чарльза.

И вместо того, чтобы пойти в сторону «Коламбус сёркл» и сесть на поезд, идущий в сторону Инвуда, Кейт двинулась по Пятой авеню. Следом за ней летел розовый пух от букле, и розовые пушинки взлетали на ветру, оседая на ее пышных, высоко зачесанных волосах, точно капризные, случайно залетевшие звезды.

Мистер Чарльз даже рассмеялся от удовольствия, когда, открыв дверь своей студии, увидел на пороге Кейт.

– Китти! – воскликнул он. – Как тебе идет этот цвет!

– Меня зовут Кейт, – сказала она. – И спасибо вам большое.

Глава 15

Мода – это язык, интерпретирующий реальную действительность.

Карл Лагерфельд

В «ателье», как мистер Чарльз называл свою студию, на стенах, выкрашенных золотой краской, висели хрустальные канделябры. А еще какое-то устройство каждые десять минут распыляло в воздухе аромат духов, чтобы «постоянно чувствовать пьянящий запах сирени», как выразился мистер Чарльз.

Кейт задержалась там несколько дольше, чем собиралась. Патрик не рассердился, хотя его явно встревожил этот неожиданный визит. Возможно, он даже чуточку приревновал Кейт, и это было просто прекрасно. Даже льстило немного.

– Он сделал тебе предложение?

– Да.

– И показал тебе свою мастерскую?

– Она просто прелесть.

– Значит, теперь моя очередь.

– Твоя очередь? Но ведь он не просил меня выйти за него замуж, Патрик! Это не имеет никакого отношения…

– Но он хочет, чтобы ты помогла ему наладить бизнес. Я тоже хочу именно этого. Ты же не можешь отдать свое сердце обоим. Он изложил тебе свои соображения. Позволь теперь и мне их изложить.

– Но разве ты не хочешь узнать, что я ему ответила?

– Хочу. Но даже если ты сказала ему «нет», ты не можешь стать женой мясника, ничего не зная о том, чем именно я занимаюсь.

– Не очень-то романтично.

– Поверь, позднее ты увидишь, что и в этом есть своя романтика. И вообще, что может быть романтичней мертвой плоти? – с улыбкой сказал Патрик, и Кейт невольно рассмеялась.

А он снял куртку, надел свежий рабочий халат, длинный и белоснежный, а Кейт вручил чистый фартук – «Завяжи его на шее повыше» – и тридцатисантиметровый стальной нож. А еще дал ей перчатки, но совсем не такие, тонкие хлопчатобумажные, какими Кейт пользовалась, имея дело с тканью, а из очень толстой ткани, похожей на парусину.

– И волосы чем-нибудь подвяжи, чтобы они не попали в пищу, – сказал Патрик. Волосы Кейт сейчас выглядели особенно пышными – ей почему-то захотелось смыть с себя весь лак, прежде чем идти к Патрику. – Если хочешь, могу дать тебе шапку. Сейчас принесу.

Сам Патрик, стоя за прилавком, всегда надевал белую шерстяную шляпу-федору – лихо заломленную и очень старомодную, – но Кейт он протянул бумажную шапчонку, какие обычно носят официанты придорожных ресторанов.

– Нет, она просто ужасна!

– Тогда, может, лучше сетку для волос?

– Лучше всего, пожалуй, просто пойти и поужинать.

– Скоро пойдем, – пообещал Патрик и взял в руки маленькую серебристую пилу. – Давай начнем со специального заказа.

– Ты это серьезно?

– Да, совершенно серьезно.

И Патрик с глухим стуком шлепнул на стол из нержавейки переднюю четверть телячьей туши. Мясо, лежавшее прямо перед Кейт, было нежно-розовым и казалось очень мягким.

– Настоящая телятина, – сказал он. – Сперва нужно отрезать все необходимое, чтобы отделить грудинку и голень от плеча, а уж потом отделять ребрышки друг от друга.

Концом длинного ножа для свежевания туши Патрик указывал, где именно следует делать разрезы.

– Ты что, со всего на свете шкуру снять готов? – спросила Кейт.

Он засмеялся.

На стене в рамке висела сделанная по канве вышивка, скорее всего, работа Пег. Знаменитые строки Роберта Бернса:

У которых есть, что есть, – те подчас не могут есть,

А другие могут есть, да сидят без хлеба.

А нас тут есть, что есть, да при этом есть, чем есть, —

Значит, нам благодарить остается небо![53]

Но Кейт все же надеялась, что в их совместной жизни будет не слишком много «мясной» поэзии и не слишком много уроков по свежеванию туш.

Патрик ласково похлопал ладонью по лежавшему перед ним куску телятины.

– Видишь, какая нежная? – Но смотреть Кейт была не в силах.

Утром, когда Кейт приняла его приглашение поужинать вместе, она рассчитывала, что они пойдут именно обедать, и вовсе не ожидала, что вместо еды ей преподадут урок ирландского мясницкого искусства. Кейт положила нож рядом с телячьей ногой и мягко заметила:

– Сейчас, пожалуй, поздновато для подобных занятий.

Кстати, и у самого Патрика вид был усталый.

– Ну, хорошо. Тогда отложим тему правильного расчленения туши на следующий раз. – Патрик подхватил здоровенный кусок телятины и ловко пристроил его на плечо – Кейт легко могла себе представить, что он частенько демонстрирует похожие трюки телефонисткам. Кусок туши покачивался у него на плече, делая его похожим на силача из цирка-шапито. – Между прочим, – сказал он, – французское слово entrecote означает «хорошая отбивная из межреберной части». Вот из этой телятины как раз и получатся отличные антрекоты.

– Ты же не говоришь по-французски.

– Антрекот – мясницкое слово.

Он ловко развернулся с куском на плече и сунул телятину обратно на полку, где лежали и остальные части несчастного коровьего детеныша. Магазин был закрыт и чисто вымыт. Завтрашние особые заказы выстроились в ряд для ранней утренней доставки. Патрику и Кейт давно пора было двигаться в паб. Он сказал, что просил миссис Браун приготовить им настоящий мясной пирог, бифштекс, пиво от Мёрфи и бекон, сделанный самим Патриком. А ко всему этому следовало подать картофельное пюре, так как нет лучшего гарнира, чем размятая картошка с маслом и сливками. «И украшенная сверху веточками петрушки, – сказал он. – Вот настоящая еда для ухаживания за девушкой».

Но вместо того, чтобы наслаждаться «настоящей едой» или вообще хоть что-нибудь съесть, Кейт и Патрик так и стояли в холодном помещении среди полок из нержавейки, на которых лежали куски сырого мяса. А в центре холодильной комнаты, практически между ними, висела насаженная на крюк половина коровьей туши. Туша была разрублена вдоль хребта и висела вниз головой на толстой цепи с воротом. Это зрелище вызвало у Кейт воспоминания о давнем страшном сне.

– А это тоже хорошее мясо? – спросила она.

– Немного суховато и старовато. Но очень богато белками. А потому и стоит в два раза дороже.

Туша была огромной, куда больше Патрика. Шкуру покрывали неприятные желтые пятна, похожие на плесень. Бедная корова, подумала Кейт.

– Ничего, к запаху крови ты скоро привыкнешь, – сказал Патрик.

Бедная я.

Лексикон ирландских мясников, судя по всему, был весьма обширен. Чопсы, клубный стейк, шотландское филе, контрфиле, или филей, и узкие полоски мяса со спины, которые в ресторанах называют просто «филе», а в мясных лавках – «вырезка» или «медальоны», хотя иногда и более пышно: «Дельмонико», «Канзас-Сити» или «вырезка по-ньюйоркски»…

– Патрик?

– Что, замерзла?

– Да просто окоченела!

– И это при восьмидесятипроцентной влажности?

– Вот именно.

По крайней мере, кое-что она уже явно усвоила.

Патрик снял свою федору и повесил ее на крюк со словами:

– Значит, сегодня мы не будем учиться рубить мясо.

Его волосы вели себя настолько независимо, что это даже вызывало у Кейт тревогу. Они торчали во все стороны, и Патрик, с ножом для свежевания туши в одной руке и куском мяса – в другой, казался похожим на сумасшедшего. Этот человек просто одержим мясом, подумала Кейт, и ей, как ни странно, захотелось его поцеловать. Но сейчас он слишком увлекся рассказом о правильном соотношении в мясе жира и белка.

Ночь ускользала от них, и это был просто позор. Перед приходом к Патрику Кейт приняла ванну и вымыла голову, чтобы избавиться от пропитавшего волосы «пьянящего запаха сирени», который ее скорее раздражал. Запах к ней прямо-таки прилип. Она не пожалела времени, чтобы выбрать подходящую помаду и подходящие румяна, и чулки на ней были настоящие французские, подаренные Хозяйками на прошлое Рождество. И платье было новое, ненадеванное. Кейт берегла его для особого случая. Платье из темно-синего крепа с пышными рукавами-фонариками и пышной сборчатой юбкой очень ей шло – очаровательная женственная модель в стиле «нью лук».

Урок разделки мясной туши на этот вечер Кейт совершенно не планировала. Похоже, впрочем, и сам Патрик его не планировал. Он тщательно побрился, и от него явственно пахло одеколоном «Олд спайс».

– Верхняя часть туши, так называемый край, всегда содержит довольно большое количество жира. Эту часть еще иногда называют «говяжий сек» или «лондонская поджарка». Чаще всего такое мясо либо тушат в горшке, либо используют для пирогов с мясом или картофельной запеканки с луком. Оковалок или кострец буквально покрыт слоем сала. Перед продажей сало необходимо снять и растопить…

Язык костей и плоти казался Кейт иностранным. Она никак не могла понять, серьезно ли Патрик утверждал, что в нем есть красота.

Ателье мистера Чарльза было таким элегантным, красиво убранным – резные индийские кресла, больше похожие на троны, восточные ковры ручной работы. И мистер Чарльз угощал ее коктейлями. Кейт никогда раньше не пила мартини. В стакане мартини было немного, но он был очень холодный и очень крепкий. Сделав глоток, Кейт закашлялась, а мистер Чарльз рассмеялся.

– Пей осторожней, медленнее делай глотки, – посоветовал он. – Джин создан для того, чтобы делать человека элегантно пьяным и беспечным.

И, благодаря джину, Кейт действительно чувствовала себя «элегантно пьяной и беспечной» до тех пор, пока Патрик не начал рассказывать о капризном нраве своей холодильной камеры для мяса. Кондиционер был старый и обладал крайне неуравновешенным нравом; увлажнитель воздуха работал, но тоже был старым и ржавым; вентиляторы то и дело перегревались, и за ними нужен был глаз да глаз.

– Неужели все здесь настолько ненадежное? – спросила Кейт.

– Надеюсь, что нет.

Он, разумеется, имел в виду ее, Кейт. Патрик слегка пнул ногой коровью тушу – точно ребенок, играющий в футбол жестянкой. Цепь скрипнула. А он, сняв свои мясницкие перчатки, пригладил волосы рукой и вдруг показался Кейт ужасно усталым. И ужасно одиноким. А еще, похоже, он чего-то немного опасался.

– Пег любила этот магазин больше всего на свете, потому что он был ее, – сказал Патрик. – Здесь никто не указывал ей, с кем она может разговаривать, а с кем нет. Здесь она сама была Хозяйкой. Неужели ты этого не хочешь?

– Я хочу, вот только…

– Вот только это мясная лавка?

Коровий бок слегка покачивался. Пятна на шкуре были похожи на старые синяки. И запах от мяса исходил просто убийственный. Кондиционер сам собой то включался, то выключался; в углу посапывал старенький увлажнитель воздуха.

– Патрик, Первая леди США носит одежду, которую я сшила собственными…

– И все же ты недостаточно хороша, чтобы тебе позволили хотя бы с ней заговорить.

– Все не так просто…

– Да нет, все как раз очень даже просто, – возразил он. – Ты как-то сказала, что супруга Президента – «самая лучшая из нас», но это было большим заблуждением. Все как раз наоборот. Она ничуть не лучше тебя, Кейт. Ты не менее очаровательна – а если честно, куда более очаровательна, чем она. И ты реальный человек, ты настоящая. Ты шьешь, пока у тебя руки не начинают отниматься, чтобы поддержать своего Старика и Мэгги Куинн, но не только поэтому; ты по-настоящему гордишься своим мастерством и своей страной – и Ирландией, и Америкой. И потом, Первая леди совсем не обладает таким чувством справедливости, как ты, и таким смирением перед всемогущим Господом.

– Патрик…

– Хорошо бы кто-то сказал ей, чтобы она приподняла свою изысканную задницу и занялась чем-нибудь дельным. Например, освободила Ирландию. Или села в автобус вместе с цветными и доктором Кингом, который носит такие замечательные галстуки. Кто-то непременно должен сказать ей: ну, сделай, наконец, хоть что-нибудь стоящее, ведь ты это можешь. Если ты считаешь себя одной из нас, так и будь такой.

Ржавый кондиционер снова загрохотал. Патрик машинально наклонился над ним, проверяя, нормально ли он работает.

– Патрик, но наши соседи… Скажи: что они обо мне говорят?

– Кто?

– Люди.

– Ничего.

– А Мэгги сказала…

– Мэгги чересчур нервно на все реагирует.

– Но она не лгунья. Скажи мне. Пожалуйста.

Патрик колебался.

– Ну, пожалуйста!

– Но это же просто в шутку, Кейт! Правда в шутку. Они называют тебя Королевой, но, клянусь, ничего плохого не имеют в виду.

– Королевой?

– Королевой Инвуда. А впрочем, это все просто пустые разговоры. Знаешь, что бывает, когда один гвоздь слишком сильно торчит из половицы? Его приходится посильней забить, иначе все начнут о него спотыкаться. В общем, ты понимаешь, что я хочу сказать.

Она понимала. Боже, храни королеву… В ушах у Кейт, казалось, снова зазвучало пение Патрика, и эти странные слова, и его печаль. Нет, он вовсе не воспринимал это прозвище как шутку. Мэгги была права: Патрик был единственным, кто не смеялся.

– Кейт, послушай, это же просто пустая болтовня! Пустая болтовня, и ничего больше!

Она кивнула, чувствуя, что внутри у нее все словно онемело. Патрик взял ее руки в свои, снял перчатки и нежно поцеловал.

– Нельзя же обращать внимание на все, что говорят люди, Кейт. Они так много всякого говорят, что иной раз и сами не понимают, зачем это сказали.

– А если мы поженимся, что они про тебя скажут?

Патрик только пожал плечами, но Кейт уже поняла: он не раз думал об этом, и, возможно, это очень его тревожило. Как известно, сплетни могут убить любой бизнес.

– Ты могла бы уйти от своих Хозяек, – сказал он, – если тебя так беспокоит молва. Ты могла бы работать здесь, в магазине, и шить для людей из нашего прихода – и тогда все сразу бы переменилось. В Инвуде тысячам девушек требуется, например, платье для первого причастия, и так бывает каждый год. Кстати, миссис Браун, хозяйка паба, очень неплохо на этом зарабатывает. Хоть и говорит, что ей уже не под силу и паб содержать, и шитьем заниматься. Раньше она часто просила Пег ей помочь, такая у нее была куча заказов. Ты могла бы взять большую часть заказов на себя. Мы бы все удобно устроили в маминой комнате. А миссис Браун ты очень нравишься.

Да, Патрик явно немало об этом думал.

Пока Патрик говорил, география жизни Кейт все уменьшалась и уменьшалась, пока не стала легко помещаться у него в ладошке. Ей хотелось сказать: я ответила мистеру Чарльзу «нет». Я хочу открыть собственный магазин от-кутюр. Я знаю, что смогу это сделать. Ведь миссис Вриланд смогла.

Кейт хотела сказать все это Патрику, но у нее не поворачивался язык. В конце концов, она все-таки была Королевой Инвуда. Она была тем торчащим гвоздем, который непременно надо забить поглубже.

– Я люблю тебя, – сказал Патрик. – И всегда любил.

– Я знаю.

Патрик немного подождал, надеясь, что Кейт тоже произнесет слово «люблю», но некоторые слова нужно обдумывать очень тщательно. Они осложняют жизнь. Они замыкают ее в строго определенных границах. Они становятся твоими хозяевами. Кейт не была уверена, что хочет этого. Но и представить свою жизнь без Патрика она тоже не могла.

На мгновение в глазах Патрика явственно плеснулась боль, но он быстро взял себя в руки и передумал обижаться. И снова поцеловал Кейт, по-прежнему пытаясь отыскать в глубине ее глаз то заветное слово. А потом вдруг сказал:

– Может, нам поесть? Стряхнуть с себя все это?

– Да, пожалуйста, давай поедим!

Патрик снял свой мясницкий халат. Под халатом оказались галстук в клетку – тартан цветов клана Харрис, как это мило с его стороны! – и старательно отглаженная рубашка. Значит, он все-таки собирался на самое настоящее свидание с ней. Он был ужасно мил, если мужчин можно называть «ужасно милыми». Он уже надел куртку, но вдруг повернулся к Кейт с таким видом, словно вдруг что-то вспомнил, и сказал:

– Я вовсе не хотел сказать, что ты обязательно должна оставить своих Хозяек.

– Я поняла.

– Это хорошо. – Патрик снова проверил, как работают кондиционер и увлажнитель воздуха. – Я думаю, все у нас будет хорошо.

– Правда?

– Правда. Знаешь, я ведь специально для тебя приготовил целую речь, не очень большую, но целиком посвященную непредсказуемости хорошо отвисевшегося, выдержанного в сухом воздухе мяса. И тому, что с этим нельзя торопиться. Требуется целая вечность, чтобы вышло как следует, но нежность приходит, всегда. Хотя и она требует определенных условий.

Как Кейт и предполагала, ее поэт-мясник приготовил весьма достойный романтический финал.

Кейт произнесла его имя очень ласково. «Мой дорогой Патрик…» – начала она, и это прозвучало с невероятной нежностью, которая удивила их обоих. Хотя она все же успела подумать, пусть мимолетно: а скольким телефонисткам Патрик рассказывал историю о мясе, выдержанном в сухом воздухе? – но потом все же не выдержала и сама поцеловала его. За эту историю.

И это был отнюдь не целомудренный поцелуй. И не пьяный – хотя Кейт все еще чувствовала во рту вкус оливок и джина. Это был такой поцелуй, который человек вспоминает всю жизнь и в хорошие времена, и в плохие.

– Ну что, теперь пошли ужинать? – только и спросил Патрик.

И они пошли. И поужинали. Но лишь после того, как миссис Браун выразила им свое возмущение и сообщила, что «пунктуальность – это дорога в рай».

Глава 16

Элегантность – это исключение.

Кристобаль Баленсиага

Когда изделие закончено, остается только пришить к нему ярлык. Для прет-а-порте ярлык был такой: «Chez Ninon. Нью-Йорк, Париж». Вещи от-кутюр, полностью сшитые вручную, имели более сложные ярлыки. На них тоже упоминался модный дом «Chez Ninon», но указывалось и имя правообладателя, и дата создания модели, и ее номер; номер присваивали для того, чтобы легко было отыскать остатки той или иной ткани, если они потребуются для починки, или же, если владелец пожелает, чтобы вещь хранили и чистили в ателье, ее можно было сразу найти по номеру. Это была очень удобная система идентификации.

Когда Кейт на следующее утро пришла на работу, ярлык для розового костюма уже ждал ее на рабочем столе. В зале должен был состояться показ моделей дорожной одежды, но после его окончания Супруга П. должна была прибыть на примерку готового костюма. Собственно, эта примерка должна была стать и первой, и последней.

К приходу Первой леди все было готово, так что Кейт и Мейв прокрались в зал и устроились в первом ряду, чтобы посмотреть шоу. Это были платья из разряда «Сноб». Настоящий «писк моды». Все весьма скромного дизайна, они были невероятно дороги; их предлагалось носить с маленькими пятисантиметровыми каблуками – именно такие предпочитала Супруга П. Этакие «пустячки», куда более стильные, чем одежда, которую носили обычные горожанки, но украшены они были куда большим количеством драгоценностей, чем то «маленькое черное платье», которое Шанель из года в год демонстрировала с одной лишь ниткой жемчуга. Но куда важнее – во всяком случае, для Хозяек – было то, что шить такие платья было на удивление выгодно: их почти целиком изготовляли на машинах, а вручную наносили лишь завершающие штрихи, для показа. Мисс Нона и мисс Софи давно уже установили для показов одежды свои правила. «Доставлено непосредственно из Парижа», «одежда для зимних круизов». Вообще-то честнее было бы сказать: «Доставлено непосредственно от мистера Чарльза». Ведь это он создал коллекцию; это был его последний официальный вклад в деятельность «Chez Ninon».

– А я по нему, старому козлу, даже скучаю, – сказала Мейв.

Мистер Чарльз и Мейв были примерно ровесниками, но Кейт не хотелось говорить о мистере Чарльзе. Она так и не рассказала Мейв ни об ателье, ни о «пьянящем запахе сирени», ни о мартини с джином. И, разумеется, она ни словом не обмолвилась о том, что мистер Чарльз оплатил ее счет в «Карлайле», – эту тайну Кейт уж точно решила унести с собой в могилу. Ей было мучительно признаться в этом даже на исповеди у отца Джона.

Яркие цвета летних нарядов «Сноб» остались в прошлом; на этот раз мистер Чарльз создал вариант «антиснобистского Сноба» – в более темных тонах. В основе были все те же платья-футляры, красиво облегающие фигуру, выполненные в разнообразных сочетаниях черного, коричневого и серого. Никаких принтов. Вырез округлый, или «лодочка», или большой драпированный воротник типа капюшона. Иногда платье украшали складки или пуговицы – но никогда то и другое одновременно. Например, гладкое платье из серого шелка с несколько преувеличенным «греческим» вырезом, задрапированным в районе ключиц, или коричневое шерстяное дневное платье с каймой из десятков коричневых роз, связанных из шерсти; или черное креповое платье для коктейля с очень глубоким вырезом на спине, которое, впрочем, можно было носить и задом наперед – этот довольно нахальный вариант «Сноба» был сочтен настолько «пикантным», что зрители аплодировали стоя.

– Господи, они же ни в чем не разбираются, эти снобы, – презрительно заметила Мейв.

В демонстрационном зале собралось никак не меньше полусотни человек. Все дамы были в шляпках-коробочках и белых перчатках и запивали огорчения, доставленные неудачной стрижкой и наглым поведением слуг, «Тэттингером»: Хозяйки на сей раз расщедрились и выставили неплохое шампанское, потому что прибыль от продажи коллекции «Сноб» вполне покрывала подобные расходы.

Миссис Бейб Пейли тоже присутствовала на показе и сидела на обычном месте, лицом к зрителям. На ней не было ни шляпки-коробочки, ни белых перчаток. Она сама была законодательницей мод, а не следовала уже установленной модной тенденции. Она сидела, небрежно скрестив длинные ноги; ее темные волосы уже слегка тронула элегантная седина, как и замыслил Господь. И это Кейт в ней особенно нравилось.

Много лет назад миссис Пейли была издателем журнала «Вог», затем вышла замуж за председателя CNS[54], а затем выиграла несколько призов за лучший вкус в одежде. И дело вовсе не в том, что она была так уж невероятно хороша собой, хотя она действительно была хороша, и Кейт отлично это видела. Иной раз казалось, что миссис Пейли целиком вырезана из мрамора: и в складках платья, и в сияющей коже – во всем ее облике чувствовалась холодная элегантность; ее словно никогда не касались человеческие руки. Хозяйки называли миссис Пейли не «законодательницей мод», а «иконой стиля», «подлинником», «оригиналом». И Кейт отлично понимала, что они хотят этим сказать. Стоило миссис Пейли высказать свое мнение о той или иной модели, как почти все присутствующие в зале начинали передавать записки с заказами именно на эту модель. Порой происходящее превращалось в сущий пандемониум. Всем до того хотелось тоже стать «иконами стиля», что это выглядело просто смешно. Интересно, думала Кейт, а что, если миссис Пейли всего лишь решила пошутить, подразнить толпу, и прокомментировала ту или иную вещь, просто желая узнать, многие ли тут же начнут суетиться, чтобы ее заполучить? Сама Бейб Пейли никогда прилюдно не делала никаких заказов. В «Chez Ninon» об этом знали все.

Когда показ завершался, она обычно выжидала, пока все уйдут, а затем шла прямиком в свою любимую примерочную, где Хозяйки заставляли манекенщиц еще разок показать наряды. Правило было таково: пока миссис Пейли решает, что ей выбрать, все должны хранить полную тишину. Никаких разговоров. Никакого стрекота швейных машинок. Никаких громких шумов. Даже Хозяйки уходили на это время к себе. «Она терпеть не может, когда ее отвлекают», – напоминала мисс Софи девушкам из мастерской.

А соседи называют Королевой меня! – думала Кейт. – Какая же я королева?

До сих пор ей ни разу не доводилось как следует разглядеть Бейб Пейли, и теперь, жадно ее разглядывая, она не чувствовала ничего, кроме жалости. Когда Бейб смотрела на девиц, идущих по подиуму – привычно позирующих и жеманных, – было заметно, какие печальные глаза у этой законодательницы мод. И вид какой-то безнадежный. Несмотря на все ее деньги и славу. Кейт просто не знала, что и думать.

Кейт и Мейв все еще смотрели показ, когда к ним тихонько пристроился Шуинн и прошептал: «Белый дом». Оказалось, что Супруга П. уже ждет в мастерской, окруженная девушками-работницами.

Ничего себе! Даже Мейв была несколько ошеломлена.

– Как это на нее похоже! Любит она эти штучки, вроде «между нами, девочками», – сердитым шепотом сказала она.

Кейт почти бегом бросилась по длинному коридору в мастерскую, так ей хотелось поскорее увидеть Первую леди. Она просто не верила собственному счастью. Столько лет, столько рабочих часов она потратила на ее платья! И каждый раз живо представляла ее себе то в одном костюме, то в другом. И вот наконец-то она ее увидит! Увидит Супругу П. совсем близко, возможно, даже сумеет перекинуться с нею парой слов. Увидит ее в чудесном розовом костюме – и это станет самой большой радостью в жизни. Супруга П., разумеется, сразу оценит идеально простеганную подкладку жакета, и тогда плевать на то, что сказал Кассини. Разве можно не оценить такую работу? А может быть – пусть всего лишь на мгновение – Супруга П. даже решит, что это настоящая Шанель? Если она не станет слишком внимательно рассматривать юбку, то найти отличия будет и впрямь нелегко.

Возможно, во время примерки даже подадут чай. И тогда, если удастся улучить минутку, когда Супруга П. ни с кем другим не будет разговаривать, Кейт сможет спросить ее о Корке. Просто спросить, не скучает ли она по Корку. А может быть, сумеет задать ей вопрос о семействе Ли – Старик наверняка был бы рад, если бы Кейт об этом спросила. Можно было бы спросить, не осталось ли в Корке кого-то из представителей этого старинного семейства и нельзя ли получить номер их телефона. Старик будет просто счастлив; а может, когда-нибудь и позвонит им, они где-нибудь встретились и выпили пива или, если захочется, просто побродили бы по Английскому рынку, глядя на диких гусей, красную коринку, деревенский сыр и сливочное масло.

В такие минуты Кейт казалось, что весь мир и впрямь принадлежит ей. Королеве Инвуда. Какая разница, что думают о ней соседи? Пусть себе думают, что хотят!

Шуинн широким жестом распахнул дверь в мастерскую и нарочито громко объявил:

– Ну вот, девочки, познакомьтесь с супругой Президента!

Вместо обычной группы телохранителей – ничем не примечательных людей в мятых костюмах – и всевозможных нервных ассистентов в удобной обуви и с тщательно промытыми шампунем волосами в мастерской стояла одна-единственная девушка. Худенькая, хрупкая. Но никакая не Первая леди, а просто девушка, надевшая розовый костюм Супруги П.

Сними его немедленно! – сердито подумала Кейт, едва увидев ее.

– Это новая Супруга П., – представил ее Шуинн. – Белый дом решил, что мы окончательно опоздали со сроками, так что Ее Элегантность больше не будет шнырять по туннелям, чтобы до нас добраться.

– Наверняка во всем виноваты те остолопы, которые в тот день толпой собрались у наших дверей, чтобы на нее поглазеть, – сказала Мейв.

Она тоже была, пожалуй, немного разочарована, но ничуть не удивлена.

А вот Кейт была просто потрясена, хоть и знала, что во многих магазинах и ателье пользуются услугами манекенщиц, выбирая одежду для Первой леди. Во многих, но не в «Chez Ninon»! Ведь наши Хозяйки – тоже из «Синей книги», думала она. И мисс Софи, и мисс Нона, и великолепная миссис Молли Такаберри МакАдо – все они из «Синей книги». Это же ее круг!

– Значит, она больше не придет?

– Увы. Извини, козленочек.

В «Chez Ninon» много лет одевали и мать Первой леди, и других членов семейства Ли, а затем стали одевать и ее, Супругу П. Но теперь все это кончилось, исчезло навсегда вместе с ароматом духов «Шанель № 5». Сперва мистер Чарльз, а потом еще и это. В голове у Кейт теснилась масса болезненных вопросов, которые в итоге свелись к одному:

– Так мы уволены?

– Ни в коем случае, – сказал Шуинн и вручил Кейт конверт из Белого дома.

В конверте лежало много разных рисунков и не менее десятка новых заказов. Увольнять никого явно не собирались. Наоборот, им предлагалось по-прежнему шить одежду для Супруги П.; одна только ее поездка в Индию должна была вылиться для них как минимум в месяц весьма напряженной работы.

А Шуинн, пожав плечами, продолжил:

– Похоже, Белый дом решил создать для нас определенные правила. Ведь это правительство, а что правительству удается лучше всего? Разумеется, выработка законов и правил.

И вот теперь в «Chez Ninon» прислали памятную записку, в которой были особо отмечены несколько пунктов:

● Данная манекенщица будет теперь использоваться для примерки всей одежды Первой леди. Без исключения.

● Кроме того, при каждой примерке будут делаться фотоснимки, и в том случае, если сфотографированная одежда будет сочтена полностью соответствующей указанным ранее требованиям, к ней можно будет пришить ярлык «Chez Ninon», после чего данное изделие станет частью официального гардероба супруги Президента. Если решение относительно того или иного предмета одежды будет положительным, все вопросы о накладных расходах будут решаться обычным образом.

Кейт знала, что в таком случае миссис Такаберри МакАдо переадресует их к миссис Рэймонд А. Галлахер, секретарю Супруги П., а затем напишет соответствующее послание либо в «Риггз банк», либо в банк свекра Первой леди в Гианнис Порт – «в зависимости от нанесенного ущерба», как выразилась бы Мейв. Ни Кейт, ни Шуинн так и не смогли определить, кто именно прислал письмо. Бумага была высшего качества, но простая и без водяных знаков.

– Очень похоже на ЦРУ, – сказал Шуинн. – Никаких следов, а значит, всегда можно отпереться.

– А мне кажется, письмо велел отправить министр стиля.

– Не имеет значения. Она-то к нам больше не придет.

Кейт просто представить себе этого не могла.

Шуинн вытащил свой фотоаппарат. Это был старый «Брауни», а не «Полароид», как у Кассини. Снимки придется проявлять в фотомастерской.

– Итак, возвращаемся к работе с простыми смертными, – бодро сказал Шуинн. Манекенщица по имени Сьюз по-прежнему стояла перед ними в розовом костюме. – Примите, пожалуйста, соответствующую позу, – попросил он ее. – Что-нибудь этакое, чтобы точь-в-точь, как в Maison Blanche.

На лице у девушки появилось такое заносчивое и сердитое выражение, что Кейт даже разозлилась. Ей хотелось крикнуть: «Она совсем не такая, она не имеет никакого отношения к снобам!» Но она, разумеется, не крикнула. Ведь, если честно, она понятия не имела, какова Первая леди на самом деле, и теперь уж никогда этого не узнает.

– Нет, не так, – говорил Шуинн девице, – изобразите на лице что-нибудь типа «Я ненавижу Кэмп-Дэвид, но это вовсе не повод ненавидеть меня». Мне нужно, чтобы вы выглядели веселой, но чуточку обиженной.

Девушка рассмеялась, сказала «Я, кажется, поняла», и склонила голову в точности так, как это делала Супруга П. И бедро она точно так же выставила вперед и чуть под углом. Теперь она улыбалась вполне победоносно, но ее улыбка была все-таки совсем не похожа на улыбку Первой леди – в ней не было ни капли знаменитой игривости. Мейв проверила, как сидит костюм. Он сидел идеально, только одно плечо казалось чуть выше другого.

– Это потому, что Первая леди немного сутулится, – объяснила Кейт.

– Да, верно. И чуточку прихрамывает. Я совсем забыла.

Шуинн явно наслаждался ролью фотографа Белого дома. Впрочем, фотографом он был надежным и очень внимательным.

– Смотрится отлично, Куки.

– Я не Куки, а Сьюз.

– Да-да, Сьюз.

Шуинн даже не попытался ей объяснить, что для него любая знакомая женщина – это либо «Куки», либо «козленочек». Он предпочитал обходиться этим набором ласковых прозвищ. В отличие от Кассини, Шуинн сфотографировал манекенщицу всю целиком, включая голову. Разумеется, девушка была моложе Кейт, да и костюм на ней сидел как надо. И все же манекенщица совершенно потерялась на фоне этого волнующе-розового букле. Темно-синяя блузка выглядела на ней скучной. Казалось, она, играя в дочки-матери, просто надела мамину одежду.

– Интересно, благодаря чему одна и та же одежда совершенно по-разному выглядит на разных людях? – спросила Кейт.

– Благодаря карме, – уверенно заявил Шуинн. – Ты рождаешься не для того, чтобы надеть идеальное платье; ты его надеваешь и в нем перерождаешься.

Глава 17

Быть хорошо одетым – это отчасти то же самое, что быть влюбленным.

Олег Кассини

На следующий день, когда пришло письмо от отца, у Кейт не хватило времени, чтобы сразу его прочесть. Письма из дома влекли обычно целый ритуал: она вскрывала конверт, приготовив себе чашку вкусного крепкого чая и опустив ноги в таз с теплой водой и солями, снимающими усталость. А тут они с Патриком как раз собрались домой к отцу Джону, чтобы поговорить о свадьбе.

– Может, он просто велит нам несколько раз прочесть с четками в руках «Аве, Мария» и отправит нас восвояси? – предположила Кейт.

– Нет. Он хочет знать, готовы ли мы к оглашению в церкви.

– А если не готовы?

– Вот об этом-то он и хочет с нами поговорить.

Вот ведь горе-то! Кейт сунула отцовское письмо в сумочку – на потом.

Взявшись за руки, они шли по Бродвею. Солнце садилось, но сумерки еще не сгустились, хотя некоторые особо нетерпеливые звезды уже светили с небес, больше похожие на бледные тени, но все-таки уже заметные. Бабье лето подходило к концу, но осенние холода еще не наступили, и тепла хватало, чтобы гулять по Бродвею в легкой шляпке и без перчаток. Наступление зимы представлялось чем-то невозможным. Кейт и Патрик уже почти достигли дверей церкви Доброго Пастыря, когда кто-то в черном «Бьюике» посигналил им и помахал рукой.

– Один из моих постоянных покупателей, – сказал Патрик, и они оба помахали в ответ.

– Ну, вот и еще один повод для сплетен, – вздохнула Кейт.

– Это уж точно.

Они позвонили, и отец Джон сам открыл им дверь. Священник был в белой рубашке с закатанными рукавами, в черных брюках и черном шерстяном кардигане, который связала ему одна из добровольных помощниц церкви. Так мог быть одет кто угодно. А в данный момент отец Джон и вовсе не был похож на священника. От него пахло мылом «Айвори». Его светлые волосы были растрепаны и явно нуждались в расческе. Без привычного воротничка священника Кейт вообще с трудом его узнала. Одетый по-домашнему, он выглядел моложе, мягче и, пожалуй, немного полноватым. А ведь когда-то отец Джон был величайшим футболистом Корка. Впрочем, в его фигуре все еще было нечто атлетическое, и казалось, что красно-белая мантия короля команды, прозванной «Кровь и бинты», по-прежнему укрывает его плечи, хотя теперь он стал гораздо мягче и был, похоже, вполне доволен собственной жизнью.

– Мы можем зайти и в другой раз, – сказал Патрик, которому показалось, что они не вовремя.

– Нет уж, так легко вы не отделаетесь, – со смехом возразил отец Джон. – Входите. Это не займет много времени.

И он провел Кейт и Патрика по темному, отделанному деревянными панелями коридору. В столовой горел свет, и оттуда доносился гул голосов.

– Я бы предпочел сыграть в покер, но в данный момент вынужден обсуждать торжественный обед в честь праздника урожая с последующими танцами и лотереей, где главным призом будет автомобиль. Нам нужно подыскать еще несколько дам, которые могли бы сопровождать юных девиц, если вас это интересует, конечно. Так вас это интересует?

Кейт никогда раньше не замечала, какой отец Джон высокий. Какие длинные у него руки, какие огромные ладони. Их добрый отец Джон когда-то, безусловно, был настоящей звездой футбола; он был самым лучшим форвардом, каких только доводилось видеть Кейт. Он так бесстрашно бросался наперерез защите, что это зрелище просто завораживало.

– Кейт?

– Извините. Что вы сказали?

Он возвышался над ней, как башня, но явно ничуть не сердился.

– Мне, наверное, надо было надеть свой воротничок, верно? У вас прямо на лице это написано. А вы, как всегда, о чем-то мечтаете?

Да, она действительно мечтала. Утром могущественная миссис Такаберри МакАдо со своей лохматой черно-белой собачкой погрузилась на борт лайнера «Панамерикен» и полетела в Вашингтон, чтобы передать Супруге П. фотографии розового костюма. И Кейт очень надеялась, прямо-таки мечтала, что та попросит переделать юбку – как полагается, вручную.

К сожалению, теперь было ясно: если Супруге П. не понравится розовый костюм, Хозяйкам «Chez Ninon» ничего и не заплатят. В памятке об этом говорилось вполне четко. И теперь Кейт постоянно думала об этом, как, впрочем, и все в «Chez Ninon». Каждый раз, когда звонил телефон, в мастерской воцарялась тишина. Мисс Софи рассказывала девушкам, что стюардессы всегда позволяют миссис Такаберри МакАдо во время полета держать ее песика Фреда на коленях. В общем, если кто и мог убедить Первую леди, что это действительно стоящий костюм, то только она, миссис Такаберри МакАдо, племянница мисс Ноны.

Отец Джон провел их к себе в кабинет и включил свет. Эта комната тоже была отделана деревянными панелями, отчего казалась темноватой и очень похожей на кабинет матушки настоятельницы в монастырской школе, где училась Кейт. Сунув ручищи в карманы кардигана, отчего карманы сразу вытянулись и потеряли форму, отец Джон прислонился к дверному косяку и сразу стал куда больше похож на растрепанного студента, а не на священника.

– Должен предупредить, – сказал он, – что меня «приводит в восторг» уже одно лишь выражение ужаса, написанное у вас на лицах. Так что я не выпущу вас отсюда до тех пор, пока не будет назначен день свадьбы.

– Как это мило! – сказала Кейт.

– Всего лишь честное предупреждение, – улыбнулся священник и вышел, закрыв за собой дверь.

Патрик, разумеется, тут же вытащил очки, взял со столика газету и спросил у Кейт:

– А ты ничего почитать не хочешь?

За дверью скрипнула половица, и Кейт подумала: а что, если отец Джон так и остался стоять за закрытой дверью, подслушивая, о чем они будут говорить, и вынашивая в их отношении стратегические планы? На футбольном поле он всегда был отменным стратегом. В общем-то, не требовалось особого воображения, чтобы предположить, что он вполне может подслушивать. В конце концов, на сей счет не существует никакой заповеди.

– Хочешь, я отдам тебе страницы, предназначенные для женщин? – предложил Патрик.

– Да нет, мне и так отлично, – ответила Кейт.

Патрик наклонился и застенчиво поцеловал ее в щеку. Глаза у него в это мгновение были как небо и море. Ему явно не меньше отца Джона хотелось получить от Кейт хоть какой-то ответ. Но давить он не хотел.

– Если хочешь, мы можем потихоньку улизнуть, пока отец Джон не вернулся, – сказал он.

– И он прибавит еще по одному полному розарию к тем молитвам, которые мы и без того должны будем прочесть в качестве наказания.

– Это верно.

Патрик углубился в спортивный раздел, а Кейт вытащила отцовское письмо. На конверте стоял штемпель отеля «Коммодор» в Кове. В свое время отель был просто великолепен. Именно в нем провели свою последнюю ночь на берегу пассажиры «Титаника». Возможно, там останавливались и представители семейства Ли, к которому принадлежала Супруга П. Конверт отец явно стащил. Вечно он таскает канцелярские принадлежности из всяких симпатичных отелей, подумала Кейт. Достаточно открытых дверей – иного приглашения ему не требуется. По-прежнему неисправим! Она вскрыла конверт и помимо письма обнаружила там еще кое-что.

– Лепестки розы! – Кейт совершенно о них забыла.

Патрик оторвался от газеты и посмотрел на нее. А она, достав из конверта несколько лепестков, показала их ему. Это были лепестки из их сада; коричневые, сморщенные; отец явно положил их между страницами какой-то книги в тот день, когда она уехала. Лепестки так пересохли, что крошились под пальцами.

Услышав, что ты вроде бы собираешься замуж, я пристроил твоего младенца Иисуса на церковном дворе, писал отец. Дай мне знать, когда Он сможет снова войти в наш дом. Он выглядит каким-то грязным.

Иисус Пражский. Как давно Кейт не вспоминала об этой статуэтке! Считалось, что девушке очень повезло, если у нее есть такой; его обычно выставляли на подоконник, и Кейт тоже так поступала. А еще она любила шить для своего Иисуса одежды из атласа к разным церковным праздникам. На голове у Иисуса красовалась обклеенная стразами корона, а в руке он держал крошечную глиняную державу. Выглядел он вполне царственно и сулил удачу. Считалось, что если ты одеваешь своего Иисуса, заботишься о нем, молишься ему, то вскоре непременно удачно выйдешь замуж. Затем можно было передать фигурку Иисуса своей дочке. Во всяком случае, в Кове именно так всегда и поступали. Иисуса Пражского выносили наружу в день свадьбы, чтобы денек выдался непременно солнечный, как и вся дальнейшая жизнь жениха и невесты.

Значит, теперь младенец Иисус, принадлежащий Кейт, украшает лужайку перед церковью и останется там, пока ее отец не узнает, что она действительно стала замужней женщиной. До чего же быстро путешествуют слухи! – подумала Кейт.

– Ну, как там твой Старик? У него все в порядке? – спросил Патрик. В очках он был похож на ученого или профессора.

– Он уже обо всем знает.

– Неужели Мэгги?

– А кто же еще?

– И каков его приговор? С кого живьем сдерут шкуру – с меня или с его сына, которого у него никогда не было?

Кейт быстро пробежала глазами письмо.

В общем, ничего, что этот парень не из наших, писал отец, но только потому, что он сын Пег, а это понравилось бы твоей матери. Но ведь он даже не написал мне, не попросил твоей руки, а это уже сущее хамство. Видно, он другого роду-племени, чем мы. И для тебя жизнь с ним будет серьезным испытанием.

– Жизнь с тобой будет для меня серьезным испытанием, – сказала Патрику Кейт.

– Ну, это и так понятно. А еще что?

Кейт стала быстро читать дальше. В постскриптуме отец писал:

Ты, наверное, догадалась, что я стащил этот конверт? Да, это действительно так. Это в честь твоей грядущей свадьбы. Брак очень напоминает посадку на борт «Титаника»: сплошная радость, чудесные наряды, вкусная еда – пока не утонешь.

– А то, что дальше, тебе и знать не нужно, – быстро сказала Кейт, сложила письмо и сунула его в ежедневник.

Сейчас наверняка она знала одно: скорей фигурку младенца Христа настигнет смерть на церковном дворе, чем Патрик ее дождется.

– Может, нам ему позвонить? – спросил Патрик.

– Там сейчас два часа ночи.

– Да, правда.

– Вот именно.

Через полчаса, поскольку отец Джон так и не появился, Патрик начал вслух читать Кейт спортивные новости:

«Снова янки. Наши выиграли против «Балтимор Ориолс».

Роджер Марис, играя против Мантла, побил рекорд Рута, забив за сезон более шестидесяти мячей».

Значит, Марис забил свои шестьдесят! Мантл такого не может. Возможно, это вообще его последняя игра. Стар стал.

Патрик оторвался от газеты и посмотрел на Кейт.

– А знаешь, Рут ведь был когда-то второстепенным игроком в лиге и играл за «Балтимор Ориолс». – Патрик уже не раз рассказывал ей о Руте; например, как после удара Рута мяч вылетел за пределы стадиона «Дикман Овал». Он всегда старался развлечь ее интересными байками.

– Ты действительно хочешь на мне жениться? – спросила Кейт.

Патрик тут же отложил газету. Он, этот поэт-мясник, который назвал автомобиль в честь матери Президента, который каждое воскресенье после мессы играл на гитаре, мечтая получить в награду вкусный пирог, посыпанный нежной хрустящей крошкой, который всегда был таким жизнерадостным, что не стеснялся казаться ни чересчур сентиментальным, ни чересчур веселым и не боялся спеть в полный голос, если песня была подходящая, – этот большой человек вдруг показался Кейт каким-то невероятно хрупким.

– А ты пойдешь за меня?

Дверь тут же отворилась, и отец Джон спросил:

– Ну что, готовы?

Вот уж действительно еще один хороший вопрос!

– Еще нет, – ответила Кейт.

На этот раз Патрик и Кейт, войдя в ее крошечную квартирку, повсюду зажгли свет. На кухне по-прежнему высились стопки «гробиков» с платьями, отвергнутыми Мэгги. Стопки были по пояс, а «гробики» сложены в хронологическом порядке. Молнии, пуговицы, кружева и прочая швейная мелочь в стеклянных банках казались яркими, как пойманные светлячки. Скатанные в трубку и поставленные на попа куски шелка двадцати оттенков лунного света были похожи на призраков.

– Очень похоже на комнату в «Chez Ninon», где вы храните остатки тканей, – сказал Патрик.

– Отчасти.

– Так мы именно поэтому здесь оказались?

– Если я, чтобы стать твоей женой, должна понять тонкости ирландского мясницкого искусства, то и ты не можешь стать мужем мастерицы из ателье, не понимая, почему она так любит свою работу.

– Но моя мать…

– Она не любила эту работу.

– Но ей она нравилась.

– Это совсем другое.

Да, это действительно было так. Просто до сих пор Патрик этого не понимал и никогда не сознавал, что Кейт совсем не такая, как его Пег.

– Извини, – сказал он так прочувствованно, что она поняла: он вовсе не хотел ее обидеть. Он – просто парень, который любит девушку.

– Ничего, я уже все забыла.

Розовое букле по-прежнему лежало на столе, завернутое в тонкую бумагу. Кейт принесла с прикроватного столика настольную лампу, поставила ее рядом со свертком и направила свет прямо на него. Затем надела белые хлопчатобумажные перчатки и осторожно развернула бумагу, показывая Патрику розовое букле.

– Понимаешь, это не просто шерсть, не просто «овечьи волосы», как ты выразился. Эта ткань обладает собственной жизнью, – сказала Кейт и начала поворачивать кусок ткани, показывая, как играет свет в переплетении нитей разного оттенка. – А еще у каждой ткани есть свой голос. И если быстро провести по ней рукой, можно услышать, как она поет. Но поют не только сами нити, поет жизнь, что таится в их переплетении. Это песнь тех, кто пасет овец, и тех, кто стрижет их; и тех, кто мечтает придать нити оттенок цветущей вишни или падающей звезды, а потом с помощью алхимии и точного расчета создает на ткацком станке красоту. Это песнь тех, кто натягивает основу и уток, кто их переплетает, это песнь их жизни, потому что часть этой жизни – часть жизни всех этих людей – потрачена на то, чтобы в итоге сотворить такую прекрасную вещь, при виде которой просто замирает сердце.

Кейт уже чуть не плакала, и Патрик сказал:

– Если бы розовый цвет мог звучать, как гром, это был бы именно такой цвет.

– Это точно.

Когда на следующий день великая миссис Такаберри МакАдо с кудлатым черно-белым песиком Фредом прибыла в «Chez Ninon», Хозяйки подали шампанское. Розовый костюм от Шанель был принят Белым домом.

– Она прямо-таки влюбилась в этот костюм! – рассказывала миссис Такаберри МакАдо.

Мисс Софи, повторяя Кейт эти слова, пронзительно взвизгнула, утверждая, что именно такой звук издала и миссис Такаберри МакАдо. Собственно, визг был такой, словно кто-то нечаянно сел на Фреда, но поскольку Кейт никогда, по сути дела, не разговаривала с миссис Такаберри, она не могла ни подтвердить, ни опровергнуть точность звукоподражания. Ей пришлось поверить мисс Софи на слово. Она лишь удивленно спросила:

– Неужели Супруга П. не выразила желания переделать юбку?

– Разумеется, нет! И костюм сидел просто идеально!

Но это же неправильно! Кейт была совершенно в этом уверена.

Через две недели газетные заголовки по всей Америке гласили: «Решать насчет Кэмп-Дэвида будут девушки». Все было в точности так, как и говорили Хозяйки. Если Супруге П. и ее дочери понравится этот горный лагерь, то семейство Кеннеди переедет туда из арендуемого ими поместья Глен Ора в штате Виргиния. Если же нет, дом в Кэмп-Дэвиде так и будет собирать пыль. Кейт испытала большое облегчение, увидев, какой сияющей выглядит Первая леди в розовом костюме. Хотя фотографии были черно-белыми, букле по-прежнему казалось невероятно ярким, пылающим. Супруга П. действительно выглядела в этом костюме «заново рожденной», как сказал бы Шуинн. Ни шляпы, ни жемчугов она не надела. Перчатки, впрочем, были. И блузку она, похоже, надела под этот костюм какую-то другую, а не одну из тех, фасон которых придумала Кейт. Но сказать наверняка было трудно. Ее с мужем сфотографировали в момент, когда они выходили из католической церкви Святого Стефана, собираясь ехать в Кэмп-Дэвид. На улице было очень ветрено. Выглядели они счастливыми.

А через два дня, 14 ноября, Супруга П. снова надела розовый костюм. На этот раз во время «церемонии подношения корейских даров», как назвали это газеты. Церемония проходила в желтом Овальном зале Белого дома. Разглядывая газетный снимок, Кейт смеялась в голос. Стоявший в дальнем левом углу генерал Пак Чон Хи в темных очках и блестящем костюме выглядел совершенно как агент ФБР, на устах у него играла ироничная улыбка. На лице стоявшей в дальнем правом углу Супруги П. был написан стоический ужас: ей только что преподнесли в дар сундучок с одеждой, сшитой вручную корейскими студентками.

Даже на черно-белой фотографии этот сундучок смотрелся чудовищно. А уж одежда! Кейт, разумеется, не могла себе представить, какого она цвета, но она вся была сшита из блестящей материи с широкими полосами или в крупный горох, и к этому прилагался полосатый берет совершенно ужасного вида, настолько экзотичный, что его вряд ли надела бы даже самая эксцентричная особа, вроде миссис Вриланд. Президент стоял рядом с женой и усмехался с таким выражением лица, что вполне можно было предположить, что он сейчас объявит о намерении Ее Элегантности включиться в игру и все это на себя примерить. Возможно, даже устроить небольшой показ корейской моды. Во всяком случае, Президент казался человеком, готовым вот-вот разыграть шутливое представление, и Кейт это понравилось.

Вечером за ужином она показала газетные вырезки Мэгги Куинн.

– Да, симпатичный костюм. Очень даже, – сказала Мэгги, хотя ее, похоже, куда больше заинтересовали сами газетные статьи. – А ты заметила, что их девочка – примерно ровесница Маленького Майка?

Нет, этого Кейт не заметила.

– А ведь это даже забавно, – продолжала Мэгги. – И супруга Президента – примерно твоя ровесница. Интересно, как бы ты выглядела в розовом костюме?

И Кейт, не колеблясь, ответила:

– Заново рожденной.

И в эту минуту твердо решила, что непременно сошьет этот розовый костюм для себя.

Глава 18

За долгие годы я понял: самое важное в платье то, какая женщина его носит.

Ив Сен-Лоран

В «Chez Ninon», не переставая, звонил телефон. Вопросы газетчиков сыпались как из рога изобилия. «Будет ли Первая леди продолжать покупать вещи у Нормана Норелла? Или вы копируете и его модели?»

«Ее любимые цвета ярко-розовый, как на картинах Гогена, черный, бирюзовый, серый и белый? Подтвердите или опровергните».

После ухода мистера Чарльза мисс Софи сама давала официальные комментарии по поводу того, было ли недавно в «Chez Ninon» настоящее столпотворение и кто создал вечернее платье, в котором в последний раз видели Супругу П., – было ли оно сшито в «Chez Ninon» или куплено в Париже, а потом доставлено сюда на военном самолете. Надо сказать, общение с прессой не доставляло мисс Софи особого удовольствия.

Но в тот день репортеры вели себя еще настырнее, чем всегда. Модный дом «Chez Ninon» был назван в списке тех, кто готовил гардероб Супруги П. для поездки по Индии, и когда к дверям ателье прибыла целая группа журналистов из «Ассошиэйтед Пресс» с размноженным на ротаторе вопросником, касавшимся стиля, цвета, покроя и «вдохновения», характеризовавших тот или иной костюм – что, собственно, было просто вежливым способом выяснить, чью модель на этот раз украли владелицы «Chez Ninon», – мисс Софи не выдержала и решила делегировать на встречу с прессой Кейт, предварительно вручив ей список вопросов.

– Заполни ту часть, которая касается непосредственно тебя, – сказала она.

В графе «Одежда для путешествий» было напечатано: «Розовый костюм от «Chez Ninon». Кейт еле сдержала усмешку. Супруга П. собиралась и в Индии носить этот костюм! Вот уж действительно поразительная новость. Пожалуй, они с Патриком сегодня это отпразднуют. Возможно, даже выпьют шампанского. Они как раз собирались вечером поужинать вместе – собственно, они впервые с середины октября выбрали время, чтобы побыть вместе. А ведь на следующей неделе уже День благодарения, и в мастерской девушки просто дымились, столько было работы – всем нужны были новые наряды для семейных сборов.

Патрика тоже завалили заказами. Теперь, после смерти отца и матери, некому было ему помочь, и он почти круглые сутки, отведя лишь несколько часов на сон, мариновал, коптил и вялил мясо или превращал его в фарш. От него пахло, как от только что отрезанного ломтика бекона. И ведь покупатели требовали не только традиционную индейку. Некоторые как раз жаждали свиной вырезки. Кроме того, всем была непременно нужна белая и черная кровяная колбаса, чтобы, как полагается в Ирландии, поджарить ее на сковороде к праздничному завтраку. А еще в лавку завезли почти полный траулер рыбы, которую нужно было закоптить, чтобы было чем порадовать на праздник семью перед тем, как подать на стол индейку с великолепной золотисто-коричневой корочкой. Заказов на колбасу было столько, что Патрику неделями с утра до вечера, без выходных, приходилось вялить, молоть и морозить.

– Мне даже страшно подумать, что будет перед Рождеством, – говорил он.

Кошмар какой, думала Кейт, но втайне даже радовалась, что Патрик так занят, потому что это позволяло ей самой без перерыва трудиться над розовым костюмом. Ей очень хотелось удивить Патрика, закончив костюм к Рождеству и надев его утром в церковь – больше всего, правда, ей хотелось снова прочесть по его глазам, как он ею гордится.

В общем, в тот день они договорились встретиться в пабе в половине девятого и вместе поужинать, хотя Патрик заранее предупредил Кейт, что от него будет разить свиным салом и он, возможно, немного опоздает:

– Миссис Браун знает, что ты придешь, так что она пока за тобой присмотрит, а там и я подойду.

Кейт очень ждала этого свидания. После работы сбегала в «Мейси» и, наконец, купила себе давно намеченную «Шанель № 5», а домой поехала на экспрессе. Приняла горячую ванну, старательно уложила волосы и выбрала для вечера простое черное платье. Это было «маленькое черное платье» ее собственного дизайна, и она знала, что черный очень хорошо сочетается с ее белой кожей и рыжим пламенем волос.

Если бы розовый цвет мог звучать, как гром… Как замечательно Патрик это сказал! У нее до сих пор даже дыхание перехватывало, когда она вспоминала его слова. Ей хотелось, чтобы этот вечер стал для них особенным. Но, к сожалению, она потеряла счет времени.

Нет, виноват был не «пьянящий аромат сирени», которым мистер Чарльз очаровывал своих клиентов. Но все действительно началось с пьянящего аромата – с «Шанели № 5». Стоило Кейт коснуться пробочкой флакона за ушами и на сгибах локтей – и она тут же вспомнила о Супруге П., об Индии и… о розовом костюме. Об их розовом костюме – хотя костюм Кейт, все еще не дошитый, лежал на ее рабочем столе.

Когда она уже надевала комбинацию, ее вдруг охватила волна жара, она почувствовала запах сандала и внезапно решила, что противный пояс для чулок и сами нейлоновые чулки вполне могут еще немного подождать. Время еще оставалось. Она накинула купальный халат. С улицы доносились смех и голоса парочек, куда-то направлявшихся, чтобы весело провести пятничный вечерок. Кейт, собственно, хотелось до ухода поправить только один шов. Об этом шве она думала весь день. Сейчас она быстренько его поправит, а потом оденется и сбежит вниз, навстречу Патрику. Кейт понимала: если она не исправит этот шов, то, пожалуй, весь вечер будет о нем вспоминать. И тогда свидание будет безнадежно испорчено.

Кейт понимала, что просто одержима розовым костюмом. Невероятные архитектурные требования Шанель действовали на нее как наркотик: они представлялись ей чередой головоломок, которые только она, Кейт, может решить. Приспособить ткань к себе самой оказалось вовсе не так трудно. Разумеется, чтобы пристегать шелковую подкладку к шерстяному букле, требовались определенные усилия, но и эта цель была вполне достижима. А юбку она вообще сшила на редкость быстро, хотя все швы делала вручную. Глубоко в подгиб юбки Кейт вшила крошечную ладанку с кусочком лопатки святого Иуды, покровителя всех безнадежных начинаний. Так всегда делала и ее мать. «Это маленькая частица нашего мятежного графства», – говорила она в таких случаях, желая оставаться гордой католичкой, несмотря ни на что. И потом, это было просто удобно: в любой безнадежной ситуации можно было попросить святого Иуду о поддержке, и такой способ был куда лучше, чем, скажем, вырезать объявления из газет или закапывать фигурку святого в парке Ишам. Всегда спокойней, когда твой покровитель находится рядом.

А вот жакет стал для Кейт трудной задачей. Правильно выкроить и соединить полочки со спинкой оказалось не так-то просто, потому что твидовое плетение кое-где было слишком жидким – собственно, именно это и придавало букле вид ткани, сотканной вручную; однако подобные особенности делали работу с ним очень нелегкой. И потом, букле никак не переставало сбрасывать пух. Кейт лишь после неоднократных попыток сумела, наконец, так проложить шов, чтобы он выглядел абсолютно ровным и плоским.

К сожалению, увлекшись работой, она совершенно утратила чувство времени и даже вздрогнула от испуга, услышав вдруг стук в дверь. Это был Патрик. И оказалось, что на дворе полночь.

«Мне конец», – поняла Кейт.

Патрик, ясное дело, собирался всеми возможными способами показать ей, как он огорчен и разгневан. Тщетно поджидая Кейт в пабе, он, возможно, даже сочинил поэтическую, исполненную гневной страсти обвинительную речь. И, возможно, выпил сперва одну кружку пива, затем другую, а потом еще и хватанул виски – «для куражу». Однако стоило Кейт распахнуть перед ним дверь, и он позабыл обо всем на свете. Она стояла перед ним в одной комбинации и кое-как накинутом купальном халате, покрытом клочками розового пуха. Воздух был пропитан ароматом сандала. И лицо Кейт было таким бледным и таким прекрасным даже без волшебного лунного света, что Патрик просто ее поцеловал. Потом он поцеловал ее еще раз и еще…

Когда он стал целовать ее в шею, она выключила свет, и его пальцы тут же скользнули под халат. Она слегка шевельнула плечами и позволила халату упасть на пол. И Патрик начал покрывать поцелуями ее руки от плеча до запястья, а потом опустился перед ней на колени, точно перед богиней. Кейт медленно сняла с него куртку. Потом галстук. Одну за другой они снимали друг с друга вещи, принадлежавшие их прошлой жизни, пока между ними не осталось ничего, кроме этих священных мгновений. Ни веры, ни страны, ни истории. И они вдвоем точно плыли по морю розового цвета.

«После» – отныне обе их жизни измерялись одним этим словом.

После долгих минут любви – неторопливой, немного болезненной и осторожной, – Кейт охватило изумление. Она ожидала чего-то совсем иного. А испытала невероятное ощущение – бурной, безудержной реки, которая несет тебя, и ты чувствуешь, как в сердце твоем клубятся грозовые облака.

После он лежал рядом с ней на узенькой девичьей кроватке и поцелуями осушал на ее лбу соленый пот. И так было почти до рассвета.

– Мне скоро надо идти принимать доставку, – сказал Патрик.

И Кейт, разумеется, сразу вспомнила, что ее тоже ждет работа. Но она знала: весь день она будет думать о Патрике и скучать по нему.

– После мессы в воскресенье, – сказала она. – Я помогу тебе в магазине, если хочешь.

После.

Патрик был удивлен, но доволен.

– А ты наденешь этот костюм, когда в воскресенье пойдешь в церковь?

– Я, наверно, еще не успею его закончить.

– Ну и ладно. Прибереги его для нашей свадьбы. Должны же мы приберечь для свадьбы что-то особенное, верно? Отец Джон будет счастлив, но все же наверняка на нас рассердится.

– Может, мне надеть в церковь эту шляпку? Просто смеха ради?

Вместо ответа Патрик снова притянул ее к себе. И она поняла, что шляпку надеть стоит.

Правда, малиновая шляпка несколько странно сочеталась с платьем в темно-синий горошек, которое Кейт надела, направляясь в воскресенье к мессе. И все же она ее не сняла. Патрик, увидев Кейт, рассмеялся:

– Она выглядит у тебя на голове как восклицательный знак!

Пожалуй, он прав, подумала Кейт, но ей было все равно. Она радовалась уже от одного того, что на ней эта шляпка. Необычным было и то, что они отправились в церковь к девяти. Для Кейт девять утра – это почти обед. Но на этот раз с ними был Маленький Майк. «Он все время спрашивает, куда это тетя Кейт подевалась», – сказала Мэгги, и Кейт решила взять мальчика с собой.

Чтобы должным образом одеть маленького мальчика для похода в церковь, потребовалось куда больше времени, чем предполагали Кейт и Патрик. Когда же, наконец, общими усилиями им удалось засунуть Майка в голубой твидовый костюм и нацепить ему крошечный галстук-бабочку, который никак не желал сидеть ровно, все трое взялись за руки и двинулись по Бродвею к церкви. Осенний воздух был прозрачным и хрустким, но пока не слишком холодным – до Рождества еще оставался целый месяц. Впрочем, Маленький Майк уже задавал бесчисленное количество вопросов о Санта-Клаусе и его оленях.

– А младенец Иисус тоже ездит на санях?

– Сколько ни читай Йитса, это тебе не поможет подготовиться к теологическим урокам для четырехлетнего малыша, – глубокомысленно заметил Патрик.

Майк явно не торопился в церковь; Кейт и Патрик тоже. Когда они туда прибыли, отец Джон уже делал объявления перед началом проповеди; все они касались Рима: чего хочет Рим, на что Рим надеется. Кому какое дело до Рима? Мы же в Инвуде! – думала Кейт. Лучше покадил бы немного ладаном и приступал к проповеди.

Преподобный был одет в золотую парчу и белый шелк. Вышивка на его спине в виде украшенных драгоценными камнями лилий показалась Кейт до такой степени похожей на шедевры Скиапарелли – во всяком случае, столь же причудливой, – что у нее сразу поднялось настроение, несмотря на скучные объявления о Риме.

Увы, съесть эти лилии Кейт не могла, и чем дольше говорил отец Джон, тем сильней терзало ее чувство голода. А если проповедь растянется, дожидаться обещанного завтрака с оладьями в ресторане «Капитолий» будет и вовсе невмоготу. Маленький Майк и без того непоседа, а вскоре он от скуки и вовсе начнет прыгать до потолка, подумала Кейт, подхватила мальчика и поставила на молельную скамью между собой и Патриком. Это было, конечно, некоторое насилие, но Майк все же на время притих.

– Ну-ка, скажи, кто здесь выглядит особенно нарядно? – шепотом спросила Кейт у Маленького Майка. – Кто здесь самый стильный?

Он тут же указал на отца Джона. Что и говорить, у мальчика был острый глазок.

Кейт слышала, что и у Патрика бурчит в животе от голода. Маленький Майк грустно сосал кулачок, а отец Джон все продолжал рассуждать о различных идеях «модернизации» церкви.

– Можно, например, использовать тамбурины. Они очень популярны в народе.

– По-моему, он собирается обратить нас в протестантство, – шепнул Патрик.

Когда месса, наконец, закончилась, они отправились завтракать в «Капитолий» и устроились за стойкой, а не за отдельным столиком, чтобы Маленький Майк мог сколько угодно вертеться в разные стороны на крутящейся табуретке. Они до отвала наелись оладий, пропахли кленовым сиропом и выпили немало стаканов молока через бумажную соломинку. Патрик показал Маленькому Майку, как удержать в равновесии ложку, пристроив ее на кончик носа. А потом все втроем попробовали это сделать – и у всех получилось, так что они радостно улыбались официантке, которая почему-то не выказала особого восторга. Они так и ушли из ресторана, весело смеясь, и Кейт с Патриком держали за ручки Маленького Майка. Затем они медленно пошли по Бродвею – им надо было проводить мальчика домой, – останавливаясь у каждой витрины и показывая Майку самые разнообразные вещи – от стальных лопат для уборки снега до жестянок с фруктовым печеньем, сложенных в пирамиды. Годился любой предлог, дававший возможность подольше не выпускать из своей руки его маленькую ручонку.

Когда Патрик и Кейт, заведя Маленького Майка домой, добрались, наконец, до «Мясной лавки Харриса», там стоял прямо-таки ледяной холод. Отопление со вчерашнего дня было выключено. Губы Патрика все еще пахли кленовым сиропом, когда он поцеловал Кейт. Но поцеловал он ее только один раз и сказал:

– Тебе нужно переодеться. У свинины особый запах, и ты потом просто так от него не избавишься. Наверняка еще придется принять ванну, а волосы ополоснуть лимонным соком.

Кейт оставалось лишь надеяться, что розовая шляпка не впитает этот противный запах. Шляпку и свое хорошее шерстяное пальто она отнесла наверх, в квартиру, и положила на кресло Пег – казалось, что там все это будет в безопасности.

Патрик, облачившись в белый халат, открыл дверь в холодильную комнату и деловито предложил:

– Как только переоденешься, можешь заняться колбасой. Я буду делать черную кровяную колбасу, и ты, если ничего не имеешь против вида крови, мне поможешь.

На самом деле Кейт как раз много чего «имела против вида крови» и, должно быть, сильно побледнела, потому что Патрик, взглянув на нее, заметил:

– Хотя, конечно, к этому нужно сперва немного привыкнуть.

Как только Кейт надела «мясницкую униформу», как называл Патрик это одеяние, ранее принадлежавшее Пег, она поняла, что с ее стороны было большой ошибкой предложить Патрику помощь. Халат оказался из дешевого нейлона и размера на два больше, чем нужно. Кейт подпоясала его мясницкой бечевкой, сознавая, что все это ей совершенно не подходит – ни халат, ни мерзкий запах свинины, ни ведра с кровью, – и вряд ли она когда-нибудь ко всему этому сумеет привыкнуть.

В холодильной комнате было еще холодней, чем в самом магазине, и царил полумрак. Собственно, над дверью горела только красная лампочка, отчего комната казалась похожей на сцену ада из уличного спектакля. От землистого запаха крови и гниения Кейт подташнивало. Она дернула за шнурок выключателя у себя над головой и зажгла верхний свет.

– Как ты что-то здесь видишь без света? – спросила она.

– Я на ощупь знаю, где что лежит, – сказал Патрик. – Мне вполне достаточно света от красной сигнальной лампочки. Зачем зря жечь электричество?

Голая лампочка под потолком покачивалась и действительно была слишком яркой; сперва свет даже немного ослепил Кейт, но вскоре глаза привыкли, и она увидела, что половина несчастной коровы по-прежнему висит на крюке, а длинные, обитые нержавейкой полки заполнены дюжинами бледных индюшачьих тушек, ощипанных и безголовых; тушки лежали в два ряда строго по размеру.

Патрик вручил Кейт ведро и сказал:

– Это жир со спины, он тебе понадобится. – Кусок жира был круглым, как гамбургер, и очень белым. – В магазине сейчас достаточно холодно, так что работать будем там. Там, кстати, и светлее. – Он выключил свет. – И электричество жечь не нужно.

Кейт посмотрела сквозь стеклянную витрину на улицу. Сейчас, в половине третьего, на Бродвее не было ни души. Телефонистки, правда, работали и по воскресеньям, но, возможно, у них как раз наступила пересменка. Во всяком случае, рядом с телефонной станцией не было ни души. Огромное здание выглядело как заброшенный улей.

– Готова? – спросил Патрик.

Нет, она не была готова. Все в этом мясном магазине имело свое место, и только ей, Кейт, здесь места не было. Она не знала даже, где ей встать.

– Вымой руки, потом надевай перчатки, – сказал Патрик. – Мой сперва очень горячей водой, а потом очень холодной, потому что если руки теплые, то от них на мясе остаются пятна.

Кейт никогда не думала, какой это сложный процесс – изготовление кровяной колбасы. На длинный стол Патрик поставил четырехлитровые ведерки, в которых лежали нарезанная кубиками свинина и спинное сало, а также несколько плошек со специями. Кейт сразу узнала только шалфей; все остальное было для нее загадкой.

– Все дело в правильной пропорции, – говорил между тем Патрик. – Положишь слишком много сала – колбаса будет слишком жирной. А не доложишь – получится жестковатой и грубоватой. Кроме того, она непременно должна быть достаточно соленой и сочной. Так что главное – научиться правильно составить пропорцию. Никакой особой премудрости тут нет. Просто практика, бесконечное повторение одного и того же.

Кейт не была уверена, что понимает, о чем говорит Патрик: то ли о жизни мясника, то ли о колбасе; однако она совершенно точно знала, что такая колбаса ей никогда особенно не нравилась. А уж после четырех часов возни с ее приготовлением стала нравиться и того меньше.

К половине восьмого оба вконец измотались, и Кейт минут двадцать отмокала в горячей ванне, чтобы избавиться от гнусного запаха свинины, которым буквально пропиталась ее кожа. Но и после ванны она все равно чувствовала этот запах. Сельский запах хлева.

– Ничего, через пару часов запах окончательно выветрится, – утешил ее Патрик и предложил надеть его старую рубашку из синей фланели, пока она не перестанет чувствовать «свинячий аромат». Он два раза подвернул на рубахе рукава, но они все равно были Кейт длинны, да и сама рубаха доходила ей до колен.

Оказывается, пока Кейт отмокала в ванне, Патрик вымылся в магазине, поливая себя холодной водой прямо из шланга.

– Ничего не имею против холодной воды, – сказал он испуганной этим сообщением Кейт. Кроме того, Патрик успел подогреть консервированный томатный суп, разлил его в кофейные кружки и подал с хрустящим соленым печеньем. – Я бы еще с удовольствием поджарил отбивные, но, знаешь, после возни с колбасой мне всегда требуется некоторое время, чтобы снова захотелось есть.

Кейт отлично его понимала. Ей даже слышать слово «колбаса» было противно.

В квартире было очень холодно.

– Я прожил в Штатах уже двенадцать лет, но по-прежнему очень неохотно плачу за отопление, – признался Патрик и протянул Кейт свитер своей матери. – Это ее любимый свитер, – сказал он.

Свитер был довольно старый, сильно потертый. И пахло от него каким-то отбеливающим средством, но все равно запах был лучше того, которым пропиталась почти вся остальная одежда Пег: странной смесью аромата ее любимых фиалковых духов и пыли. Ее одеждой был забит целый шкаф, и висела она точно в том же порядке, в каком ее оставила хозяйка.

– Для чего ты все это хранишь? – спросила Кейт.

– Я и сам толком не знаю, – ответил он.

Просто он очень по ней скучал. Как и Кейт.

Томатный суп какой-то неведомой фирмы, Кейт даже названия такого никогда не слышала, оказался практически несъедобным. И вкус у него был совершенно не томатный. Жуткая дрянь. И все же она быстренько его съела и осталась по-прежнему голодной, прямо-таки чудовищно голодной. Но сочла, что обидела бы Патрика, спросив, нет ли в доме какой-то другой еды. А попросту встать и самостоятельно порыться в буфете и холодильнике она не могла себе позволить. Это была не ее кухня и не ее кладовка. Пусть Пег умерла, но все это было только ее и всегда будет принадлежать ей.

Патрик как-то уж очень притих. Впрочем, и сама Кейт в основном помалкивала. Существуют разные виды молчания. Это молчание, например, было наполнено словами, которые никак не могли быть произнесены вслух.

В конце концов они не выдержали и включили телевизор.

– Хочешь стакан воды? – спросил Патрик.

– Да. Спасибо.

Кейт казалось, что они снова стали чужими друг другу.

Впрочем, скромности ей явно не хватало. Одетая в рубашку Патрика и свитер его матери, Кейт чувствовала себя очень неуютно, сидя рядом с Патриком в пустой квартире и глядя на экран телевизора. Хотя пьеса «Мои три сына» была очень симпатичная. Патрик сразу включил именно ее. У вдовца было три сына, очень милых, разного возраста и очень похожих на шотландцев. Впрочем, у них и имена были соответствующие: Фред Макмарри и тому подобные; но вслух их национальность никто не обозначал.

– Зато у них красивые волосы.

И как только Кейт это сказала, она тут же стащила с себя свитер Пег. Она уже и говорить начинает как Пег! Бормочет всякую чушь, глядя на экран! «Красивые волосы», надо же! Неужели с ее языка могло сорваться такое? Хотя ведь это чистая правда: волосы у Макмарри и впрямь лежали на редкость красиво, хоть и были весьма шаловливо растрепаны.

Патрик, казалось, настолько углубился в собственные мысли, что, пожалуй, и не видел, что происходит на экране; он сидел перед телевизором, и голубые отблески играли на его лице, высвечивая яркие, но усталые глаза.

Кейт точно не знала, когда именно ее сморил сон, но, когда она проснулась, ей показалось, что уже глубокая ночь. И в окнах телефонной станции не горел свет, как обычно.

– Наш телеканал завершает свои передачи…

Экран телевизора померк, и комната наполнилась пронзительным, как у свиньи, электронным визгом. Кейт поспешила выключить телевизор. Свиней с нее пока хватит. Все еще очень сонная, она не сразу сообразила, где находится, и громко спросила:

– Патрик, ты где?

В квартире было темно. Но, казалось, это совсем не та темнота, к которой привыкла Кейт. Ее квартира была гораздо тише и смотрела на реку. А квартира Патрика окнами выходила на самый оживленный конец Бродвея. И стоило Кейт выключить телевизор, квартира сразу наполнилась самыми разнообразными звуками. По улице туда-сюда ходили люди, ездили машины, из пабов выходили запоздалые посетители. Даже в воскресенье некоторые пабы всю ночь держали заднюю дверь открытой, чтобы те, кто работает по ночам, мог еще до рассвета быстренько проглотить свой «жидкий завтрак» – пинту пива с разбитым туда сырым яйцом. Наверняка было уже за полночь, и выпивохи с осоловелым взглядом плелись домой, то сползая с тротуара на проезжую часть, то снова возвращаясь на тротуар. Некоторые пели старые песни, некоторые предпочитали новые. Одни что-то выкрикивали, обращаясь друг к другу. Другие, задрав голову, пытались докричаться до Бога. Но не до того Бога, которому молилась Кейт, а до другого, сердитого, сидящего у себя в раю и не желающего тратить время на всяких дураков. Время от времени по улице, визжа тормозами, проносились пожарные или полицейские машины – они мчались туда, где случилась какая-то беда. Прошла группа телефонисток, то ли закончивших смену, то ли только еще приступающих к работе. И постоянно гудели автомобильные гудки. Квартира Патрика находилась на втором этаже, прямо над магазином, и улица здесь казалась гораздо ближе и шумела гораздо громче, чем в квартире у Кейт.

Если я буду здесь жить, значит, я всю оставшуюся жизнь буду слушать эти звуки и смотреть, как закрываются все эти заведения, подумала Кейт и вздрогнула, точно от холода. Не получалось даже представить себе, как Пег ухитрялась терпеть весь этот шум.

– Патрик?

Шея у нее болела после спанья в кресле. Она смутно помнила, как Патрик укрыл ее одеялом, заботливо подоткнув его со всех сторон; как раз это ее тогда и разбудило на какое-то мгновение. Но Патрик явно не говорил, что собирается куда-то уходить. Он вообще ничего тогда не сказал. Просто подоткнул одеяло и поцеловал ее в лоб.

– Патрик, ты где?

Нигде его не было! Больше всего Кейт хотелось сейчас вернуться домой и лечь в свою маленькую беленькую кроватку. Хотелось вновь оказаться там, где она знала скрип каждой половицы, узнавала шаги и голоса всех соседей, когда те поздно ночью поднимались по лестнице. Но нельзя же было просто так взять и уйти; нет, это было бы нехорошо по отношению к Патрику. Кейт ощупью двинулась вдоль стены, пытаясь отыскать выключатель, но не нашла и снова крикнула:

– Патрик!

Нет, он не спал в своей комнате. Она дважды постучалась.

– Патрик!

Не было его и в ванной. Наконец, у входной двери Кейт обнаружила выключатель и зажгла свет.

– Патрик, ты где?

Она открыла дверь и выглянула на площадку. Лестница, ведущая вниз, в магазин, была освещена очень скудно. Две лампочки оказались попросту вывинчены. Кейт на мгновение почудилось, что с улицы донесся голос Патрика; она затаила дыхание и старательно прислушалась. Нет, это был не он.

С самого утра Кейт почти ничего не ела, и теперь у нее даже голова немного кружилась от голода. Она осторожно спустилась по лестнице, держась за перила: ей вовсе не хотелось грохнуться в темноте. Здесь не то, что у нее дома; здесь, если она упадет, ее и найдут-то не сразу. Входная дверь внизу оказалась заперта, но засов не задвинут. Значит, Патрик куда-то вышел. Но куда? Дверь в магазин была открыта.

– Патрик? – теперь уже шепотом позвала Кейт.

Белая шерстяная шляпа Патрика висела на вешалке рядом с тщательно отстиранным и накрахмаленным халатом, готовым к следующему рабочему дню. Кейт услышала, как кто-то открывает входную дверь в подъезде. Скрипнули половицы.

– Патрик, это ты?

– Кейт, ты где?

Он, похоже, удивился, увидев ее. Должно быть, запирая на ночь подъезд, он заметил, что дверь в магазин открыта, и заглянул туда.

– Ты что, решила немного перекусить на ночь глядя? – весело спросил он, но Кейт его веселье отчего-то показалось фальшивым.

Патрик переоделся. Сейчас на нем был черный свитер, какая-то темная куртка и темные брюки. И свои серебристые волосы он старательно расчесал, однако они, как всегда, выглядели слегка растрепанными. В пабе он явно пропустил пару кружек – от него пахло портером.

– Я тут гамбургеры принес, – сказал Патрик. – С луком. Ночью кошмары будут сниться.

В правой руке он держал промасленный белый пакет. Оказывается, он сбегал в паб, и миссис Браун согласилась кинуть на сковородку пару котлет.

– Понимаешь, я проснулся страшно голодным.

От принесенного свертка исходил головокружительный запах говяжьих котлет и сырого лука. И еще горчицы. Но за всем этим таилось что-то еще. Патрик явно чего-то недоговаривал.

– Нехорошо есть так поздно, – сказала Кейт.

– А ты считай это ранним завтраком. – Гамбургеры, завернутые в вощеную бумагу, были еще теплыми. – И бургеры, правда, очень вкусные.

Но Кейт не оставляло ощущение, что Патрик что-то от нее скрывает. Может, у него есть другая женщина? Кто его знает. Во всяком случае, когда они снова поднялись по лестнице, а потом прошли в его комнату и, усевшись прямо на кровати, стали есть гамбургеры, вид у него был печальный. Кровать у Патрика была такой же узкой, как и у самой Кейт. И такая же беленькая. Белое покрывало, белые простыни – все это было таким ужасно знакомым…

Когда они поели, Патрик, повернувшись к Кейт спиной, стащил с себя рубашку. Она поцеловала его в шею и вдруг поняла, что так и не рассказала ему о том розовом костюме, ее костюме – теперь он стал уже их костюмом – и о том, что Супруга П. собирается носить свой розовый костюм даже в Индии. Кейт знала, что Патрик был бы так же горд этим, как и она сама. Но она так и не успела ничего ему сказать, потому что он вдруг выскользнул из ее объятий и мрачно сказал:

– Понимаешь, Кейт, я все думал о сегодняшнем дне. И о тебе…

У нее чуть сердце не остановилось.

– Мне очень жаль, что я…

Она не договорила, но ей действительно было очень жаль. Жаль, что она не Пег, что она недостаточно старомодна, что она вообще не такая, какой, видимо, представлял ее себе Патрик. Однако колечко Пег по-прежнему крепко сидело у нее на пальце и явно не собиралось с него слезать.

– Тебе совершенно не о чем жалеть, Кейт. Это мне нужно было как следует подумать. Ведь жизнь, которую я тебе предлагаю, не слишком-то роскошная.

– Да все хорошо…

– Это не «Chez Ninon».

– А вот это вовсе не обязательно, – твердо заявила она.

И он поцеловал ее – так нежно! И Кейт верила, во всяком случае очень надеялась, что эта нежность искренняя.

Глава 19

Если хочешь стать незаменимой, нужно всегда быть разной.

Коко Шанель

Загвоздка с розовой шляпкой заключалась в том, что ее сразу все замечали. Особенно если в ней выйти в половине пятого утра да еще в декабре. А уж если надеть такую розовую «коробочку» в церковь, как это накануне сделала Кейт, так на нее и вовсе все станут обращать внимание. В таком месте, как Инвуд, достаточно мимолетного поцелуя у дверей мясной лавки – он не останется незамеченным и породит массу сплетен.

Через неделю в магазин пришел сам отец Джон, чтобы лично переговорить с Патриком.

– Некоторым дамам в нашем приходе не очень-то нравится Кейт; они упорно твердят о ее «недостаточно прочных моральных устоях». Эти дамы станут возражать, если вы попытаетесь объявить в церкви о своем намерении вступить в брак и выразите желание там венчаться. Хотя они, конечно, не так хорошо знают Кейт, как знаем ее мы.

Как только священник ушел, Патрик закрыл магазин и без предупреждения явился в «Chez Ninon», войдя внутрь через служебный вход с надписью «Только доставка».

– Мы можем поговорить и позже, – сказала Кейт.

– Нет, не можем.

Шла самая середина рабочего дня. Об уединении и речь не могла зайти. В мастерской даже стоять толком было негде. Над головой с ламп дневного света свисала тусклая мишура. По радио что-то тихо напевал Перри Комо. До Рождества оставалось меньше месяца, так что из кладовой были извлечены практически все манекены, поскольку каждой клиентке что-нибудь было нужно: жакет-смокинг, или бархатное платье для ужина в кругу семьи, или вечернее платье для рождественского приема, или элегантный брючный костюм для встречи Нового года. Работы хватало не только у девушек из мастерской, но и у неприметных «мышек» из отдела прет-а-порте.

– Ты слышала, что я сказал, Кейт?

Они стояли среди целого моря безголовых манекенов. И разговаривали шепотом. «Let it snow»[55], – пел Перри. Снаружи, за стеклянными панелями окон, лежал Манхэттен: казалось, он обхватил себя руками и весь дрожит от холода. Погода стояла на редкость слякотная, дождь со снегом. Кейт видела, как бледен Патрик, и это ужасно ее пугало, но все же в глубине души ей было приятно, что он нашел время, чтобы привести себя в порядок, надеть пиджак и галстук, наскоро побриться и даже плеснуть на шею и щеки одеколоном. Он выглядел вполне прилично – хоть и явился без предупреждения и совершенно некстати. Но выглядел он, безусловно, презентабельно.

– Нам нужно немедленно сходить в мэрию и подать заявление, – сказал Патрик. – Пусть нас поженят. Это положит конец всяким сплетням.

Хотя манекены и были безголовыми и глухими, у девиц в мастерской слух был отличный. Стук швейных машин, болтовня, смех – все это медленно стихало вокруг Кейт и Патрика, пока Кейт не поняла, что слышит – в почти полной тишине – лишь хриплое дыхание Мейв, которая никак не могла избавиться от простуды, и ее лающий кашель не мог заглушить даже настырный рефрен Перри: «Let it snow. Let it snow. Let it snow». Патрик стоял так близко к Кейт, что, казалось, вот-вот ее поцелует, однако целовать он не стал.

– Бесконечные сплетни очень вредят моему бизнесу, – сказал он.

Кейт держала в руках вечернее платье, которое приводила в порядок для Супруги П. Платье было сшито в «Chez Ninon», хотя Хозяйкам было отлично известно, что практически такое же платье есть у миссис Ньюхаус, жены издателя одного модного журнала. Она купила свое платье у Ланвен [56] после того же показа, во время которого Хозяйки и срисовали дизайн. Собственно, платья были почти близнецами. Один и тот же цвет. Одинаковая вышивка бисером. Одинаковая ткань. Если бы обе дамы это обнаружили, была бы настоящая катастрофа.

Кейт держала платье, словно отгораживаясь им от Патрика и от всего его мира. Платье оказалось довольно тяжелое, с длинной, в пол, юбкой из атласа цвета слоновой кости. Лиф и шалевый воротник были расшиты бисером – красные розы по рубиново-красному шелку. Крошечные бусинки, пришитые непрочной ниткой, все время осыпались. Они и сейчас медленно сыпались на пол – тщательно вычищенные туфли Патрика уже все были покрыты рубиновыми бисеринками.

– Кейт, – сказал Патрик, – эти женщины возражают против того, чтобы мы объявляли о свадьбе в церкви. Они считают нас недостаточно морально устойчивыми. Ты понимаешь, как это нехорошо?

Она понимала.

Эта вышивка бисером никогда не перестанет осыпаться, думала она, сколько бы раз я ее ни закрепляла. Нитки так и будут постоянно рваться. В этом платье Супруга П. всюду оставляла за собой шлейф красных сверкающих бисеринок. Даже Проуви не сумела справиться с этой проблемой. Да с ней никто не сумел бы справиться. Это был настоящий дизайнерский просчет. Шелковая нитка, которой полагалось шить – и тем более вышивать бисером! – такую тонкую ткань, попросту не могла выдержать сколько-нибудь продолжительной носки, не говоря уж о нескольких одеваниях.

И в довершение всего теперь перед Кейт стоит Патрик и требует, чтобы они немедленно поженились.

Ситуация на обоих фронтах складывалась совершенно невозможная.

– Я очень занята, – сказала Кейт.

А Перри все пел: «When we finally kiss goodnight…»[57]

Глаза Патрика больше уже не были ярко-голубыми; теперь они казались тускло-серыми, почти бесцветными.

– Ты понимаешь, что я пытаюсь тебе втолковать, Кейт? Большая часть моих покупателей живет именно в нашем приходе.

«Let it snow», – снова затянул Перри, и кто-то выключил радио. В мастерской стало совсем тихо.

Платье, которое Кейт по-прежнему держала в руках, показалось ей невыносимо тяжелым.

С него продолжал дождем осыпаться бисер.

– Это платье супруги Президента, – зачем-то сказала Кейт.

И протянула Патрику платье, словно этот шелк, хранивший память о Супруге П., был чем-то священным.

– Вообще-то его сшили специально для обеда в индийском посольстве с премьер-министром Неру. Сам он одевается очень строго, в такие глухие пиджаки, но в бутоньерке у него всегда алая роза. Это в его честь мне велели вышить бисером красные розы на лифе платья – хотя это и грозит нам большой бедой, потому что именно так был расшит оригинал.

Кейт взяла мозолистую руку Патрика и провела пальцем по одной из вышитых бисером роз. Роза исчезла. Бисеринки словно прилипли к его коже. На ткани остался только рисунок в виде множества крошечных дырочек, проделанных искусной иглой Кейт.

– Это все слишком хрупкое, – прошептала она. – Просто слишком хрупкое.

И крепко прикусила нижнюю губу. Этому ее научила мисс Софи: прикуси посильней губу, если не хочешь дать волю слезам. Обе Хозяйки не любили, когда девушки плачут.

– Понимаешь, даже если очень стараешься как-то все это скрепить, по-настоящему держаться все равно никогда не будет. Тут уж ничего не поделаешь.

Кейт, разумеется, говорила вовсе не о платье. Патрик чуть-чуть тронул вышивку пальцами, и бисеринки градом посыпались на пол. Он смотрел, как они падают ему на туфли, закатываются под манекены. Сейчас Патрик казался совершенно беспомощным – среди манекенов, плохо выбритый, в дурацком галстуке. В эти мгновения они оба могли бы сказать друг другу так много всего, но оба так и не произнесли ни слова. Затем Патрик осторожно, почти нежно, взял платье у Кейт и аккуратно положил на стол. Безмолвные манекены высились вокруг них, как лес. Прочие работницы мастерской были забыты. Патрик обнял Кейт, прижал к груди и не отпускал до тех пор, пока несколько не утих бешеный стук их сердец.

– Я люблю тебя! – сказала Кейт и сама удивилась тому, с какой страстью она это сказала.

– Я знаю, – ответил он шепотом.

Снова заиграло радио. Мастерская снова наполнилась привычным гулом. Кейт растерянно посмотрела на свисавшую с ламп мишуру, больше похожую на тусклую бронзу, а не на серебро, и прошептала:

– Мне пора вернуться к работе.

– Да, конечно.

Но он все еще немного колебался, словно надеясь, что она передумает, сорвет с вешалки свое пальто, выбежит с ним вместе на заснеженную улицу, и они поспешат в мэрию – ведь именно этого жаждала ее душа. Но она никак не могла так поступить. На носу Рождество, а у нее еще так много работы.

И как только Патрик вышел, закрыв за собой дверь, Кейт почувствовала, что уже по нему скучает.

В шесть часов мисс Софи поймала Кейт за руку и отвела в сторонку. Она уж решила, что Хозяйки, прослышав о неожиданном визите Патрика, очень этим недовольны, но дело было совсем в другом.

– Из Белого дома звонили, – сказала мисс Софи. – Проуви использовала уже всю ткань, которую ты ей отправила. Я имею в виду розовый костюм. Искры от сигарет прожгли на нем несколько мелких дырочек, которые необходимо заштуковать. Проуви просит примерно метр такой ткани – ей нужно привести костюм в порядок перед поездкой в Индию. А лучше два.

Весь остаток розового букле до последнего сантиметра Кейт использовала для своего костюма. Больше не осталось. Мисс Софи обняла Кейт за талию и шепнула:

– Я знаю, кое-кто из девушек забирает остатки ткани себе.

Но Кейт слишком растерялась, чтобы что-то ответить.

В тот вечер крошечная квартирка Кейт была погружена в хаос – повсюду лежали куски и рулоны тканей, а она сидела посреди всего этого, держа на коленях розовый костюм. На кухне по-прежнему не хватало места: ее всю занимали расставленные в хронологическом порядке коробки с нарядами, сшитыми для Мэгги, – точными копиями платьев и костюмов Супруги П. Коробки уже успели покрыться толстым слоем пыли. Лежавшие в них вещи были очень красивы, и Кейт вполне могла бы перешить любую из них для себя. Но ни одна из них не была ей так дорога, как розовый костюм. Костюм, созданный Шанель. И ею, Кейт.

Кейт отчаянно хотелось во что бы то ни стало его сохранить.

На руках у нее были белые хлопчатобумажные перчатки. Специальный резак для распарывания швов был слишком грубым для такого деликатного материала, и Кейт дополнительно поточила тонкий рыбный ножик, когда-то подаренный ей отцом. На лезвии ножа было выбито: «Республика Ирландия». Это был удивительно острый нож, с его помощью любой разрез получался очень чисто. Отец всегда заставлял Кейт чистить и резать рыбу, пойманную ими на обед, именно этим ножом. «Этот нож научит тебя скромности и смирению», – приговаривал он.

Иронию этих его слов она особенно остро чувствовала сейчас.

За окном падал снег. Через пару часов Патрик наверняка придет в паб, чтобы поужинать. Если она поторопится, то вполне сможет его там перехватить. Она ни за что не хотела ложиться, не повидавшись с ним снова. Она была уверена, что не сможет уснуть, если между ними все останется так, как было сегодня в «Chez Ninon». А значит, ей нужно работать еще быстрей и еще осторожней. Шелковая подкладка была пристегана к букле сотнями мельчайших, идеальных стежков, и расстояние между рядами было ровно два сантиметра, так что если неосторожно выдернуть хоть один стежок, на ткани может появиться «дорожка», и тогда весь кусок будет испорчен.

Кейт понимала, что сумеет послать Проуви лишь чуть больше метра розовой ткани – то есть только то, что пошло на юбку. Ведь жакет скроен из нескольких кусков и кусочков, и там вряд ли что-то можно будет спасти. А если она попытается распороть многочисленные швы, ткань наверняка будет повреждена.

Значит, придется обойтись юбкой.

Начать предстояло с подола. Первым делом она удалила ладанку с мощами святого Иуды, на которой было написано: «Умершему с этой ладанкой на шее не придется гореть в вечном огне». Кейт надела ладанку себе на шею. Ей очень хотелось помолиться и попросить у Бога прощения, но она не сумела. Она даже не знала, с чего начать. Пожалуй, она действительно зашла слишком далеко. И нарушила слишком много правил.

Осторожно поддевая отцовским ножом крошечные стежки, Кейт думала об Ирландии. Некоторые там все еще верили в Закон Брайана[58], считавшийся у ирландцев законом чести. Созданные им «Правила того, как приличествует себя вести» были абсолютно ясны и понятны. Разумеется, легко жить в согласии с ясными и понятными правилами, когда окружающий тебя мир так прост: солнце встает, и ты идешь ловить рыбу; потом работаешь в поле; потом снова ловишь рыбу; а потом солнце садится, и ты ложишься спать.

Чем больше Кейт думала о доме, тем яснее ей становилось, что розовый костюм и не был для нее предназначен. Что он не имеет никакого отношения к ее жизни, не является ее неотъемлемой частью. Что если бы эту шерсть произвели в Ирландии, то она была бы окрашена в иной розовый цвет – это были бы различные оттенки дикого розового тимьяна, или темно-розовый оттенок цветущей дабеции, или ярко-розовый, почти «фуксийный», оттенок журавельника. И пока там, в Ирландии, пряли бы эту шерсть, а потом ткали, она, благодаря своим создателям, обрела бы собственную жизнь, сотканную из их тайн, снов и страхов, из их смеха и веселых чаепитий с пирожными, щедро украшенными сладким кремом, из их непристойных шуток, каламбуров и дразнилок, из их гнева, песен, молитв и слез, из их любви… да, из любви тех, кто родился в Ирландии.

Вот тогда эта ткань тоже была бы родом с ее родного Острова, из ее родного Кова, портового города в графстве Корк. Из дома, а не из Камберленда и не из Нью-Йорка.

Я же просто по ниточке распарываю чью-то чужую жизнь, а вовсе не мою, подумала Кейт, и при этой мысли работа сразу пошла гораздо быстрее.

Недели через две Патрик перестал предлагать Кейт немедленно пожениться, но колечко Пег так и осталось у нее на руке и на пальце сидело по-прежнему крепко. И вовсе не потому, что Кейт не могла его снять: она сразу отдала кольцо в растяжку, и теперь оно надевалось и снималось легко. Кейт носила кольцо, не снимая, потому что уже не могла себе даже представить, что ни разу за день не услышит голоса Патрика. Теперь каждое утро по пути в «Chez Ninon» она заходила к нему и готовила обоим на завтрак овсянку. Патрику нравилось есть ее с какими-нибудь кислыми фруктами – но самой любимой добавкой была толченая клубника без сахара. Чай он всегда заваривал сам – у него это отлично получалось, а Кейт так до конца и не постигла искусство заваривания чая. Она притащила к Патрику на кухню любимый заварочный чайник, доставшийся ей в наследство от матери, и теперь они вместе пили из него чай. А Патрик извлек из буфета праздничные фарфоровые чашки Пег.

Совместные завтраки вмещали разом их прошлое и настоящее. О своем будущем они никогда не упоминали. Патрик подтащил кухонный стол к большому окну, выходившему на улицу, и, пока они ели, развлекал Кейт, задавая ей вопросы о чувстве моды у телефонисток, входивших в здание телефонной компании и выходивших из него.

– Ну что? По-моему, недурно.

– У нее чересчур яркая помада – она выдает ее с головой.

– А то, что она ее выдает, это хорошо или плохо?

– Это зависит от того, каковы ее намерения, верно?

Такая игра была, безусловно, куда занятней, чем телевизор.

Патрик также взял себе за правило готовить для Кейт завтрак с собой: сэндвичи из свежего пшеничного хлеба с маслом и бананами; хлеб он пек сам. И непременно наполнял термос горячей водой с малиновым сквошем, «малинкой», как они это называли, или с апельсиновым, если тот оказывался не слишком дорог. К тому же Патрик иногда подкладывал в пакет с завтраком печенье собственной выпечки – к чаю; это печенье, как и у них дома в Ирландии, было просто «хрустящей чепухой» для заполнения желудка, но все равно Кейт страшно любила его грызть.

Они оба понемногу научились готовить. Кейт вполне способна была соорудить неплохой завтрак, а Патрик унаследовал от Пег способность к выпечке. Обоим было приятно этим заниматься. Увлечение выпечкой помогало Патрику не думать о том, как плохо идут дела у него в магазине с тех пор, как пошли сплетни. «Тесто на меня и впрямь оказывает терапевтическое воздействие, особенно когда его месишь», – говорил он Кейт. Если возня с тестом делала Патрика счастливым, то и Кейт бывала счастлива.

Оба были решительно настроены и ни в коем случае не собирались позволить сплетням взять над ними верх. Ужинали они по-прежнему поздно и все в том же пабе у миссис Браун, в будние дни запивая еду отлично заваренным чаем, а под конец недели позволяли себе и по кружечке пивка. Миссис Браун каждый вечер с неизменной добротой кормила их и весьма сурово давала отпор каждому, кто осмеливался бросить на них недобрый взгляд. Иногда Кейт и Патрик посещали в пабе и музыкальные вечера. В таких случаях Патрик брал с собой гитару, да и Кейт иной раз присоединялась к общему хору. Даже если в пабе не оказывалось миссис Браун, они все равно туда заходили, потому что обстановка там была почти как дома, в Корке, и они не намерены были отказываться от такого удовольствия, даже если кому-то и приходило в голову отпустить в их адрес сомнительное замечание или скабрезную шутку.

Им все-таки удалось как-то выкроить для себя кусочек счастья, но Кейт по-прежнему мучили мысли о том, что Патрик целыми днями стоит за прилавком в своем накрахмаленном белом халате и небрежно надетой белой шерстяной шляпе и смотрит в окно, тщетно поджидая покупателей. Теперь в лавку заходили практически только телефонистки, но, увы, для нормального существования магазина этого было недостаточно. Через некоторое время Патрик стал поговаривать, что, наверное, придется продавать его любимую «Роуз» с ее знаменитой «олдсмобильностью». Но Кейт надеялась, что все это одни лишь слова.

После того как начались все эти разговоры – слово «после» вновь стало встречаться в их лексиконе угрожающе часто, – они так и не смогли вернуться в церковь Доброго Пастыря, хотя отец Джон уверял их, что происходящее – это ерунда и люди очень скоро обо всем позабудут, стоит Кейт и Патрику пожениться. Но церковь Доброго Пастыря перестала обоим казаться их церковью.

Рождественским утром они спустились в метро и поехали в центр, в собор Святого Патрика, внутреннее убранство которого сияло золотом и великолепием. Там все было совсем не так, как в Добром Пастыре, где их ирландский бог обладал и плотью, и кровью, где они чувствовали, как бьется его горячее сердце. В соборе Святого Патрика величественную версию пластмассового Иисуса после мессы уложили в ясли, и он протягивал руки к Патрику и Кейт, но они от него отвернулись.

С этим «после» оказалось действительно очень трудно примириться.

В марте Супруга П. поехала в Индию, и Кейт сообщила Патрику, что розовый костюм отправился туда вместе с ней.

– Такое ощущение, словно ты сама с ней туда отправилась, – сказал Патрик.

Установился новый ритуал: каждый день Патрик собирал все газеты и журналы, где публиковались материалы о поездке Первой леди, затем они с Кейт шли в паб, обедали и вместе следили за странствиями розового костюма.

– А почему бы и нет? – говорил Патрик. – Тоже развлечение.

Поездка Первой леди началась с того, что на борт реактивного самолета компании «Пэн Американ» погрузили целую тележку с чемоданами; затем на борт поднялось и ближайшее окружение: американский посол, родная сестра Первой леди, группа сотрудников секретной службы, несколько ассистентов Супруги П., ее секретарь, ее парикмахер и, наконец, Проуви – которая, по мнению Кейт, для личной горничной выглядела даже чересчур «гламурно». Розовый костюм Супруга П. не надела.

– Может быть, завтра, – сказал Патрик.

У него хватило доброты даже не упоминать, что почти во всех газетных статьях обсуждалась «бесконечная вереница чемоданов с ненадеванными платьями, сшитыми у самых дорогих и модных кутюрье мира – у Жанны Ланвен, у Олега Кассини и в «Chez Ninon»; а также говорилось о том, что стыдно было шить все эти прелестные вещички специально для поездки в Индию, «страну исключительной бедности». Когда Кейт такое читала, ей было страшно неловко за них обеих – и за Супругу П., и за себя.

Теперь каждый вечер пресса в мельчайших подробностях «покрывала» поездку Первой леди – от катания на слонах (вместе с сестрой) до посещения детей в больнице. Кейт казалось, что одной только сияющей улыбки Супруги П. и свойственного ей обаяния достаточно, чтобы сделать людей счастливыми, но репортеры никак не могли оставить без язвительного внимания манто из шкуры сомалийского леопарда и изящный свитер из норки.

В День святого Патрика[59] – это была суббота – Первая леди плыла на местном судне по озеру, окруженному каменными изваяниями тигров. Фотография была цветной, и Кейт сразу узнала коктейльное платье без рукавов из шелка абрикосового цвета, собранное на талии и украшенное бантом. Это платье Кассини создал специально для цветных фотографий. Плотный шелк так блестел на солнце, что от Супруги П. просто глаз было не оторвать. Все в огромной толпе, собравшейся на берегу, понимали, что это Первая леди Америки сходит на берег и направляется к Белому дворцу махараджи Удайпура, где в ее честь устроен роскошный пир. Люди радостно приветствовали ее и бросали вслед бархатцы и цветы лотоса, хотя многие выглядели так, словно не ели уже много дней.

– Для чего все это устроено? – спросила Кейт.

– Во имя красоты, – сказал Патрик. – Разве красота сама по себе этого не достойна?

Всю жизнь Кейт думала именно так, но сейчас уже не испытывала особой уверенности в этом. Среди толпы голодных было слишком много детей. Заметив растерянность Кейт, Патрик перегнулся через столик и поцеловал ее.

А на следующий вечер он принес в паб не очередной номер «Таймс», а вывалил на стол целую кипу старых газет, которые нашел у себя в подвале.

– Возможно, эта твоя девушка – вовсе не такой уж ядовитый падуб, – сказал он.

Газеты от старости пожелтели и стали хрупкими. На первой полосе одной из них Кейт обнаружила фотографию Супруги П., сделанную задолго до ее нынешнего положения, во времена, когда Президент был всего лишь сенатором. Его везли в инвалидном кресле, и через семь месяцев ему предстояла вторая операция на позвоночнике. Он казался почти умирающим. А по лицу его жены было видно, что она с огромным трудом скрывает страх.

– Нужно смотреть глубже, не только на одежду, – сказал Патрик. – Это же совершенно ясно: она очень его любит. Нельзя, чтобы одежда мешала тебе правильно воспринимать людей. Одежда – это же, в конце концов, просто бездушные вещи.

Он в тот же день собрал все вещи Пег и сложил их в коробки, чтобы передать на нужды благотворителей.

– Вещи – это не люди, – только и сказал Патрик.

И после этих слов Кейт еще больше его полюбила.

А розовый костюм Супруга П. все-таки надела – возвращаясь из Индии домой. К большому удовольствию Кейт, фотографии в газетах были цветными. Правда, на них розовый костюм казался не таким ярким, как ей помнилось, и не таким ярким, как ее собственный жакет, но, похоже, индийским женщинам никогда прежде не доводилось видеть такой оттенок розового; в газетах даже процитировали высказывание одной из тамошних журналисток: «Как бы мне хотелось иметь сари такого цвета!»

Костюм Супруга П. надела с одной-единственной ниткой жемчуга и жемчужными сережками, и Кейт показалось, что это его простит. Зато Первая леди в кои-то веки надела шляпку, очень к костюму подходившую. В отличие от предложенного Шуинном варианта, эта шляпа имела тонкую синюю окантовку, что сразу выделяло ее на фотографии и приковывало взгляд к прекрасному лицу хозяйки. Когда Кейт объяснила это Патрику, он рассмеялся и сказал:

– Те, кто ее одевает, действительно очень умные ребята! В этой шляпке она выглядит очаровательной игривой юной девушкой.

Это действительно так и было, но Кейт уже не была уверена, что главное именно в этом.

– Она бы выглядела еще лучше, если бы делала что-то полезное, – сказала она.

Октябрь 1962

Мы живем в темном, романтическом и весьма трагическом мире.

Карл Лагерфельд

Глава 20

С тех пор, как был сшит розовый костюм, прошло больше года. Модели Шанель больше уже не считались писком моды. В октябре Хозяйки вернулись из Парижа после осенних показов, обе одетые в клетчатые мини-юбочки из шерсти шетлендских овец. Демонстрация собственных коленок, похоже, приводила старушек в полный экстаз.

– Андре Курреж! Гений, провидец! – твердила мисс Софи.

Но девушки в мастерской не были так уж в этом уверены.

Коленки мисс Ноны походили на два сморщенных абрикоса, а колени мисс Софи – на два грейпфрута с красным бочком.

– У них во Франции что, зеркал нет? – ехидно спрашивала Мейв.

Поездка оказалась весьма успешной. Хозяйки сумели скопировать все представленные на показе модели Куррежа и теперь намеревались заполнить вешалки в ателье юбками, больше похожими на банные полотенца. Такова была новая коллекция этого года.

– Приблизительно так Первая леди должна выглядеть в 1962 году, – объявила мисс Софи.

После общего собрания Хозяйки пригласили Кейт в свой надушенный кабинет. Сирень, думала она. Явно влияние мистера Чарльза. Кейт старалась не пялиться на мисс Софи и мисс Нону, но две старушки в плиссированных мини-юбочках являли собой поистине незабываемое зрелище – и отнюдь не радующее глаз. Помимо нелепых юбчонок на них были весьма легкомысленные кружевные блузки с жабо, выглядевшие так, словно дамы выкрали их в музее мадам Тюссо, сняв с восковых фигур пиратов. Шеи обеих Хозяек обвивали толстые, как канаты, золотые цепи и целые жгуты жемчужных ожерелий.

– Мы хотим сделать тебя ответственной за все производство изделий «Chez Ninon», – сказала мисс Софи. – Мы будем копировать оригинальные модели, а ты могла бы творчески воссоздавать выкройки и лекала.

Кейт не была уверена, что правильно ее поняла, и спросила:

– Значит, вы больше не хотите, чтобы я заканчивала вещи?

– Ну, разве что в дополнение к основной работе, – сказала мисс Нона.

– Да. В дополнение, – подхватила мисс Софи.

В дополнение? Ей и так часов в сутках не хватает! Но Хозяйки с улыбкой смотрели на Кейт, ожидая ответа. Они, похоже, были так довольны своим решением, что Кейт просто не знала, как сказать «нет». Мисс Софи перегнулась через стол и ласково, по-матерински, потрепала по руке. На запястье у нее зазвенели золотые браслеты.

– Мы также хотели бы, чтобы ты занялась обучением новых девушек. Их будет две.

– А еще у нас есть для тебя подарок, – сказала мисс Нона.

– Да, подарок для тебя.

Мисс Софи осторожно пересекла комнату с голубым стеклянным полом – шла она медленно, то и дело останавливаясь, и от этого выглядела в своей крошечной юбочке и кокетливой кружевной блузочке с пышным, как у пирата, жабо еще печальнее. Открыв шкаф, она вынула оттуда большую белую коробку, перевязанную красной лентой. Мисс Нона очень озабоченно следила за тем, как Софи – ее партнерша в течение почти пятидесяти лет, причем «более молодая» партнерша! – медленно бредет через всю комнату к рабочему столику, сверкающему позолотой. Перевязанная красной лентой коробка была, казалось, больше самой мисс Софи.

Сколько еще лет старухи смогут этим заниматься? – думала Кейт.

По выражению лица мисс Ноны можно было догадаться, что и ее одолевают примерно те же мысли. Она вдруг повернулась к Кейт и сказала:

– Да, деньги! Мы, похоже, забыли упомянуть о деньгах!

– Похоже, забыли! – эхом откликнулась мисс Софи и, слегка запыхавшись, села. Коробку она поставила перед Кейт.

– Значит, так, Кейт, – сказала мисс Нона. – Ты будешь дополнительно получать двадцать долларов в неделю. А заканчивать изделия будут в основном две новые девушки. Ты же можешь взять на себя, скажем, супругу Президента, мисс Пейли и миссис Астор.

– Работать ты пока что будешь по-прежнему в мастерской, но отныне тебя будут считать – более или менее – «мистером Чарльзом».

– Ну, как тебе это? Подарок ты получишь в любом случае, пусть он тебя никак не смущает. – И мисс Нона подтолкнула огромную коробку к Кейт, словно искушая ее.

– Тридцать долларов в неделю дополнительно, – сказала Кейт. – Мне ведь придется за всеми присматривать, так что работы будет выше крыши.

– Двадцать пять долларов, – сказала мисс Нона.

«Оточите ваши карандашики и пересчитайте», – подумала Кейт и сказала:

– Хорошо. Двадцать пять долларов и один процент от выручки, если Супруга П. покупает такую мини-юбку и та становится писком сезона.

– Двадцать пять долларов и полпроцента от выручки, если тренд мини-юбок удержится до октября шестьдесят третьего.

Это было уже кое-что. Мисс Софи подтолкнула к Кейт по поверхности якобы французского столика пачку журналов «Вог».

– Изучи, – сказала она.

У модели, изображенной на обложке, были такие же, как у Кейт, рыжие волосы, перевязанные куском золотой ламе[60].

Мисс Нона постучала по фотографии скрюченным пальчиком.

– Смотри, из этого куска ламе ты могла бы сшить целую юбку! Подумай, какая выгода! Тут ведь и метра не наберется!

Мисс Софи подтолкнула подарочную коробку еще ближе к Кейт и предложила:

– Открой!

Обе старушки, похоже, испытывали то же возбуждение, какое испытывают дети в канун Рождества.

Кейт развязала красную ленту, и она упала на пол. Но стоило Кейт приподнять крышку, и она лишилась дара речи. Даже бумага, которой была переложена ткань, была розовой!

Мисс Нона сказала:

– С представителем фирмы «Линтон» я встретилась на показе у Шанель. У него с собой было несколько образцов, оставшихся с прошлого года. Оттенок, правда, не совсем тот, но достаточно близкий.

В коробке лежало розовое букле! Примерно три метра розового букле, аккуратно сложенные и завернутые в бумагу.

– Я не понимаю…

– Мне просто не по себе стало, когда я увидела, что ты его распорола, – сказала мисс Софи. – Я просто возненавидела себя за то, что заставила тебя сделать.

Вид у обеих Хозяек был чрезвычайно довольный.

– Спасибо, – сказала Кейт и изо всех сил закусила губу, чтобы не заплакать.

Мисс Нона встала.

– Ну, все. С минуты на минуту явится манекенщица.

И тут Кейт обняла обеих старушек, чего никогда раньше себе не позволяла. Мисс Софи постучала ногтем по своим крошечным часикам и строго сказала:

– Учти: время – деньги! – И сама тут же обняла Кейт.

Сьюз, манекенщица Первой леди, снова опаздывала и снова из-за репортеров. Представители прессы взяли привычку буквально преследовать ее с тех пор, как однажды она зашла в «Карлайл», намереваясь после работы спокойно выпить с друзьями. Репортеры торчали в баре, надеясь хоть одним глазком увидеть Супругу П., и им удалось подслушать рассказы Сьюз о хозяйке. И вот теперь жизнь бедной девушки превратилась в ад.

Сьюз позвонила откуда-то из центра, из аптеки, чтобы сказать, что придет позже. Фотографы таскались за ней все утро, и она со слезами призналась Кейт, что не знает, как от них избавиться. Чувствовалось, что девушка на грани истерики.

– Перестань плакать и садись на автобус, – твердо сказала Кейт. – Никто из тех, кто так жаждет увидеть Первую леди, никогда на автобусе не поедет.

Так оно и оказалось. И через десять минут манекенщица благополучно прибыла в «Chez Ninon», так что у Кейт были все основания гордиться собой. Совершенно очевидно, что «быть мистером Чарльзом», даже «более-менее мистером Чарльзом» – явно ее призвание.

В тот день примерка прошла неудачно.

– А я все-таки скучаю по Первой леди, – сказала мисс Софи еще грустнее, чем всегда.

Сьюз была очень милой молодой женщиной и очень хорошей моделью, к тому же очень хорошенькой – в том же духе, что и Супруга П., – и все же она оказалась для них весьма утомительным и дорогим осложнением. В былые времена миссис Молли Такаберри МакАдо и ее песик Фред могли запросто встретиться с Супругой П. и показать ей парижские наброски, сделанные мисс Ноной и мисс Софи. Они выпили бы шампанского и обсудили все предложения. И все было бы в высшей степени цивилизованно. А теперь из-за памятки, которую Белый дом прислал в «Chez Ninon», каждый новый сезон – включая предзимье и период круизов, – Хозяйки ателье, вернувшись из Парижа с рисунками моделей для Первой леди, были вынуждены поспешно делать выкройки и примерочные копии из муслина, которые зачастую сметывали крупными неровными стежками прямо на манекенщице. И лишь после этого могло быть получено согласие на то или иное изделие, и манекенщица позировала уже специально для фотографа.

– Думай о бокале портера! – кричал ей Шуинн.

Сьюз брала сигарету в длинном изящном мундштуке и вздергивала подбородок – жест был раздраженный, но красивый.

– Думай о ланче в «Рице»!

Сьюз брала бокал шампанского, словно собираясь произнести тост, и снова тем же раздраженным, но красивым жестом вздергивала подбородок.

– Думай: «Боже, до чего я устала от этих бесконечных рассказов о Техасе, которыми нас потчует наша Lady Bird!»

И Сьюз становилась не просто раздраженной, но и безумно скучающей.

А потом все это повторялось снова, но уже в другом наряде. Час за часом, день за днем. И бедной манекенщице приходилось стоять совершенно неподвижно, пока обе старухи, кудахча и суетясь, прямо на ней прокладывали силки или наметку. Когда вещь более или менее получалась, ее фотографировали. Но со следующей вещью вся эта возня начиналась снова. Даже смотреть на это было безумно утомительно.

Ни одна из Хозяек не потрудилась запомнить имя манекенщицы. Они называли ее либо «милая девочка», либо просто «моя дорогая». Обеим было далеко за семьдесят, и такое количество работы оказалось для них просто непосильным. Они быстро выдыхались. И Кейт часто думала: А долго ли еще продержится «Chez Ninon»?

В то утро, когда была скроена, сметана и сфотографирована первая мини-юбка для Супруги П., мисс Софи вручила Кейт пачку рисунков и сказала:

– Мне нужен пробный раскрой вот этих моделей, размер 8–14, но ты отчетливо напишешь на них, что это размеры 2–8. Поняла?

Конечно, поняла.

– И будь очень осторожна, – предупредила ее мисс Софи. – Эти вещи способны просто вызвать землетрясение. Это самые настоящие оригиналы!

Ну да, оригиналы! Скопированные с моделей Андре Куррежа, подумала Кейт. Но ей было ясно: в обеих старушках еще достаточно жизненных сил.

Было половина первого, когда Кейт, наконец, села, чтобы перекусить. Патрик приготовил ей очередной сэндвич с маслом и бананом; от таких завтраков ее уже тошнило, но поскольку он всегда так заботливо срезал корку с хлеба – в точности так когда-то делала и ее мать, – у Кейт просто не хватало мужества признаться, что сэндвичи ей осточертели. Она еще не знала, что это последние минуты ее спокойной жизни, что теперь в течение долгого времени у нее не будет ни секунды покоя.

Оторвавшись от сэндвича, она с некоторым удивлением посмотрела на влетевшую в комнату Мейв; та была уже полностью одета, но в лице у нее, казалось, не осталось ни кровинки, и она почему-то упорно совала Кейт ее пальто и шляпу.

– Там что-то взорвалось. В здании нью-йоркской телефонной компании. Вроде бы какой-то бойлер у них в столовой.

По пятницам Мэгги Куинн обычно сама приносила Большому Майку ланч в здание компании – хотела быть уверенной, что недельная зарплата попадет на банковский счет, а не в паб.

– Там все вокруг разрушено…

Патрик!

Дым отрезал даже доступ в подземку – ее закрыли на неопределенное время впредь до особого распоряжения. Автобусы тоже не ходили. Такси поймать было невозможно. Телефоны не работали. Сотни машин отправили в объезд, а некоторые водители просто бросили свои автомобили на битком забитых улицах. Кейт и Мейв сели на первый же автобус, который мог довезти их максимально близко к нужной им улице, а потом бегом бросились в сторону Вашингтон Хейтс. До 175-й улицы, бывшей ближе всего к их дому, оставалось еще несколько миль. Они остановили попутку – грузовик, развозивший молоко, – и водитель согласился перевезти их через мост Джорджа Вашингтона; там он их высадил, и они бросились бежать по Бродвею, который в этой части был сейчас больше похож на автомобильную свалку.

Они совершенно выдохлись, нахватались холодного воздуха, и ноги у обеих ныли от усталости, но они продолжали бежать – мимо брошенных машин, мимо куда-то спешивших прохожих, – и чем ближе они подбегали к телефонной станции, тем гуще становился дым. Мейв сдалась где-то на Дикман-стрит, пробормотав: «Все, больше не могу», но Кейт ее не расслышала. Она даже не заметила, что Мейв отстала.

Наконец, она добралась до мясной лавки Патрика. Вся улица оказалась перекрыта полицией и пожарными. Те и другие, с головы до ног покрытые сажей, сновали, как встревоженные муравьи, то вбегая в двери большого дома на противоположной стороне улицы, то выбегая оттуда. «Прошу всех сохранять спокойствие», – без конца повторял какой-то человек с мегафоном в руках, и голос у него был какой-то жестяной. Все вокруг было буквально усыпано осколками стекла, кусками стали и бетона, так что выполнить требование этого человека, сохраняя спокойствие, было невозможно.

Кейт попыталась пробраться к магазину Патрика, но толпа вокруг оказалась слишком густой. Тогда Кейт влезла на крышу автомобиля, брошенного на обочине, и ей показалось, что сквозь невероятно густой дым она видит выбитые окна «Мясной лавки Харриса». Вывеска исчезла. А в самом магазине было темно. Больше она ничего разглядеть не сумела.

– Немедленно слезьте! – велел ей полицейский, и она в полном отчаянии показала ему на магазин. Машина под ней качалась, так сильно напирала толпа. Полицейский протянул ей руку и сочувственно сказал: – Здесь оставаться небезопасно.

Что верно, то верно. Кейт оглянулась: здание телефонной компании было похоже на огромное раненое чудовище, скрипящее и стонущее в предсмертных мучениях. Там случился не просто пожар, хотя огонь все еще не был до конца потушен. Там произошел не просто взрыв, хотя стены после этого взрыва все еще осыпались.

Несколько женщин выпрыгнули из окон на улицу. Одних успели поймать, других – нет.

Нет, панике ни в коем случае поддаваться нельзя! – убеждала себя Кейт. Она снова показала на мясную лавку и сказала полицейскому: «Я жена мясника, хозяина этого магазина». И сразу почувствовала, что так оно и есть.

И полицейский все понял. Таща Кейт за собой, он протолкался сквозь толпу. Только не паникуй, твердила она себе. Но это оказалось так трудно! На месте тротуара перед входом в магазин теперь оказалась глубокая воронка, наполненная какими-то странными обломками, острыми осколками стекла и кусками искореженной стали. А вдоль витрины магазина аккуратными рядами были выложены тела погибших. В основном женщин. Одних сумели накрыть одеялами; другим достались только пальто и свитеры. Некоторые женщины выглядели просто спящими. А некоторые и вовсе казались совершенно живыми, только странным образом умолкнувшими посреди недосказанного предложения – с удивленно открытыми, ничего не выражающими глазами и безвольно приоткрытым ртом.

– Мне очень жаль, – сказал Кейт полицейский, – но туда вам нельзя.

Музыка на улицах Инвуда больше не звучала. Зато слезы лились рекой. Кейт казалось, что она уже много часов бродит в этой толпе, пытаясь найти хоть кого-нибудь из своих. Время от времени до нее долетали обрывки фраз из уст тех, кто еще способен был говорить.

– Это было все равно что атомная бомба…

– Ага, казалось, что десять тысяч машин разом взлетели в воздух.

– Или два скорых поезда на полном ходу столкнулись…

В здании телефонной компании в момент взрыва находилось не менее пятисот человек; все ближайшие больницы были переполнены.

Кейт бросалась к каждому встречному с одними и теми же вопросами:

– Вы знаете здешнего ирландского мясника? А Майка Куинна вы случайно не видели? Или его жену Мэгги? У них еще есть маленький сынишка, он, должно быть, с ними вместе был…

Почти все знали ее родню, но где они сейчас, никто ответить не мог. И Кейт все продолжала ходить кругами, пока к ней не подвели какого-то человека, который сказал, что знает Патрика и видел, как он вбежал в дом. Этот человек больше всего напоминал бухгалтера; на нем была тонкая хлопчатобумажная рубашка с закатанными рукавами и галстук.

Кейт не была уверена, что правильно его расслышала, а потому переспросила:

– Он вбежал в дом? Внутрь?

– Да, внутрь. Уже после взрыва. Вместе с какими-то парнями. По-моему, это были случайные прохожие – на них была форма работников метро. В последний раз я их видел, когда они вытаскивали из-под обломков людей. И относили их в сторонку.

– А потом они, значит, вбежали в дом?

– Ну да.

Человек не помнил, видел ли он Патрика после этого, и не знал, вышел ли он из дома.

– Там стены все время обрушивались. Трудно было что-то разглядеть.

Дыхание вырывалось у Кейт из груди какими-то неровными толчками. Страх – это такая безмолвная тварь, думала она, которая все вьется, вьется возле тебя, а потом – раз, и проникнет прямо в сердце.

– Вам бы лучше ненадолго присесть, прежде чем туда идти, – посоветовал ей этот мужчина.

– Мне надо выяснить, что именно там случилось.

– Я знаю только, что большинство выживших уже развезли по больницам. Но вон там, на парковке, устроено нечто вроде сортировочного пункта. Мой босс сейчас составляет списки всех остальных.

– Остальных?

– Ну, тех, кто не выбрался.

Парковка находилась рядом с гаражом, где Патрик держал свою «Роуз». Сейчас она выглядела, как командный пункт в зоне боевых действий. Кто-то написал на картонках слова «сортировка» и «морг» – стрелки указывали в разных направлениях – и налепил эти картонки прямо поверх вывески «Парковка только для сотрудников». Мужчины и женщины лежали прямо на капотах машин; им задавали вопросы медсестры, быстро переходившие от одного к другому. Некоторых устроили на сиденьях; они смотрели прямо перед собой широко открытыми глазами и судорожно хватали ртом воздух. Священники, муллы и раввины склонялись над умершими и умирающими. Отца Джона среди них Кейт не заметила, но подойти ближе и поискать его не решилась.

В самом центре этого хаоса стоял раскладной стол, за ним спокойно сидел какой-то человек и что-то писал. Похоже, именно он и был здесь главным. Он был в офисном костюме и, судя по его виду, явно не привык составлять какие бы то ни было списки. Пиджак у него был прожжен в нескольких местах. Лицо все в грязи.

– Имя?

– Патрик Харрис. Здешний мясник.

Человек как-то странно на нее посмотрел и спросил:

– «Мясная лавка Харриса»? На той стороне улицы?

– Да. Он мясник, ирландец.

– Извините.

Кейт похолодела:

– Что значит «извините»?

– Сведения только для близких родственников.

Этот тип явно хорошо знал и сам магазин, и Патрика, и то, что Патрик не женат. Сердце у Кейт стучало так сильно, что голова кружилась.

– Тогда посмотрите Майка Куинна. Это мой зять.

Человек проверил списки. Даже два раза проверил – чтобы уж наверняка.

– В списках Майка Куинна нет. Вам придется обзванивать больницы. А домой вы к ним ходили?

И Кейт бегом бросилась домой.

До конца своей жизни она будет помнить вонь горящего масла – и свой бег. Солнце тем временем соскользнуло в реку, словно у него больше совсем не осталось сил. Поскольку электричество было выключено, дома вокруг казались очень темными, словно сверху донизу закопченными. Правда, в некоторых окнах Кейт, пробегая мимо, замечала мерцающий свет свечи. Она ни разу не остановилась, чтобы передохнуть, и, не переводя дыхания, взлетела, пересчитав все сто двадцать ступенек, по улице-лестнице и бросилась к своему дому. Впрочем, и там она не остановилась, а понеслась наверх, прыгая через две ступеньки. Туфли она потеряла где-то по дороге. Все ноги у нее были в крови. Каждая косточка в них ныла так, словно вот-вот треснет.

Дверь в квартиру Мэгги была распахнута настежь. В квартире царила тьма; соседние квартиры тоже были темны. Кейт постучалась.

– Надеюсь, это горничная?

Господи, Патрик Харрис!

В окна гостиной светил молодой месяц, так что Кейт, хотя видно было плоховато, довольно быстро сумела обнаружить Патрика. Он сидел на полу, прислонившись к безобразному дивану Мэгги. На плечи он набросил синий плед Большого Майка. Плед был весьма подозрительного происхождения, его клетка не имела ни малейшего отношения к семейству Куинн. Патрик включил фонарик.

– А голубой тебе идет, – бодро заметила Кейт.

Прикасаться к нему она боялась; ей казалось, что, если она к нему прикоснется, он тут же исчезнет.

Патрик был весь в саже и копоти. На лице у него виднелись ожоги. Волосы тоже кое-где были опалены. Но Кейт казалось, что он никогда не выглядел красивее.

– У тебя такой вид, словно на тебя рухнул дом.

– Да, это были довольно-таки тяжелые предметы.

– А что с Мэгги?

– С Мэгги все отлично. Когда это случилось, твоя сестра была на полпути к банку. Они с Маленьким Майком как раз остановились на минутку возле моего магазина, так что я точно знаю: они оба не пострадали. Слава богу, что когда речь идет о зарплате Майка, в ней просыпается такая корысть. Она слишком рано туда явилась, так что, к счастью, избежала участия в столь великолепном шоу.

– А Майк?

– О нем я ничего не знаю. И отыскать его не сумел. А здесь уже никого не было, когда я сюда добрался.

– Но в списках его тоже нет. Я заставила их проверить. Это ведь уже кое-что, правда?

Несколько секунд Патрик смущенно смотрел на нее, потом понял, какие списки она имеет в виду, и вздохнул с облегчением.

– Это хорошо, – сказал он. – Информации, конечно, не очень много, но она все-таки успокаивает.

Кейт протянула ему руку, помогая подняться, но он не принял ее помощи.

– Не хочу пачкать диван, – пояснил он и сунул ей запасной ключ, который Мэгги держала под ковриком у двери. – На, только не потеряй.

Кейт снова протянула Патрику руку.

– Если ты испачкаешь ее драгоценный бежевый ковер, она никогда тебя не простит.

– Но я не могу встать: моя нога спит.

Кейт, решив, что это шутка, откинула плед и увидела, что нога Патрика обернута чьей-то хлопчатобумажной рубашкой, которая уже насквозь пропиталась кровью.

– Да ничего страшного, – попытался он ее успокоить. – Все нормально. Мне сказали, что главное – это постараться, чтобы туда не попала грязь. – И он попытался встать, словно желая доказать, что все и впрямь нормально, но не смог.

– Ничего не нормально! Все как раз очень плохо!

Больницы были переполнены. И никто из врачей наверняка не смог бы приехать по вызову. Кейт, внезапно приходя в ярость, спросила:

– Значит, ты просто взял и туда вошел? После взрыва? – Она говорила очень отрывисто и немного задыхалась.

В ответ Патрик притянул ее к себе, прижал к груди и держал так долго-долго.

Когда телефоны снова заработали, Кейт позвонила Старику. Она сохранила номер телефона паба «Фогарти» в Ньютауне, хотя отец говорил ей, что звонить следует только в том случае, если она выиграет главный приз в Национальной лотерее. Звонок проследовал от местного оператора далеко за моря, послышались долгие-долгие гудки, и, наконец, трубку сняла сама миссис Фогарти. В Кове было раннее утро, половина шестого.

– Кейт! Дорогая! – закричала миссис Фогарти, перекрывая треск статического электричества. – Ты едешь домой, да?

Она, казалось, была так ужасно далеко, и Кейт вдруг почувствовала, как сильно соскучилась по миссис Фогарти, у которой для каждого находилось доброе слово, а ведь это всегда так важно.

– Простите, если я вас разбудила, миссис Фогарти…

– Разбудила? Да я давным-давно на ногах! Сейчас пошлю кого-нибудь из своих мальчишек за Стариком. Он тебе перезвонит.

– Нет. Я подожду.

Каждая минута разговора стоила целое состояние, но Кейт было наплевать на деньги.

– Неужто ты так преуспела, что запросто тратишь деньги на телефонные звонки? Я, правда, не очень-то удивлена. Ведь это же с ума сойти, как твой Старик хвастается твоими фотографиями! Он ими всю переднюю стену в гостиной увешал.

На секунду Кейт показалось, что пожилая женщина что-то спутала. Она никогда не посылала Старику фотографий.

– Это Кейт, миссис Фогарти. Не Мэгги, а…

– Уж это-то я поняла! Я же не глухая. Он вырезает из газет фотографии, где ты во всяких роскошных нарядах, делает для них аккуратные паспарту и развешивает по стенам. Очень впечатляет. Я слышала, что ты прямо-таки в подружках ходишь с этой, ну, с той, которой все подчиняются – с женой президентской? А она-то что за птица?

– Я не могу сказать…

– Ну, еще бы! Государственная тайна и все такое.

До ушей Кейт донесся крик одного из сыновей Фогарти: «Он уже штаны надевает. Мигом примчится».

А миссис Фогарти сказала:

– Знаешь, между нами, девочками: Старик твой просто жуть как по тебе скучает! Всем известно, что дела у тебя идут хорошо, а он все равно каждое утро тащится на пристань. Встанет на причале и смотрит, как корабли в гавань заходят. И так все время с тех пор, как ты уехала. Ты скажи, ты домой-то приедешь? Ты поэтому звонишь? Потому что если поэтому…

Но тут у нее отобрал трубку отец Кейт.

– Что случилось? – спокойно спросил он, но голос его звучал так, словно он постарел лет на двадцать с тех пор, как она уехала, хотя времени прошло совсем не так уж много.

Кейт рассказала ему все, что знала: день был холодный, бойлер новый, толком его не проверили…

– И он взорвался, а потом пролетел через всю столовую, как ракета, и вдребезги разнес потолок и стены, калеча и убивая всех на своем пути. Пострадали сто девятнадцать человек – в основном телефонистки и техники. Майк был ранен, но, к счастью, легко. Он и другие линейные монтеры помогали выносить раненых из здания. У него уже все в порядке. Хотя в тот день Мэгги чуть с ума не сошла от беспокойства.

Отец молчал. Кейт показалось, что в наступившей тишине до нее доносятся крики чаек, но она ошиблась: это были совсем другие звуки. И тогда она сказала плачущему отцу, что для ее звонка была и еще одна причина – и эта причина ей самой стала абсолютно ясна в ту самую секунду, когда она открыла дверь в квартиру Мэгги и увидела на полу Патрика Харриса, неловко прислонившегося к дивану. Пора было вносить в дом ее бедного замурзанного Иисуса Пражского.

– Мы с Патриком скоро поженимся.

Все соображения высокой морали, которые не давали покоя соседям Патрика и Кейт, вдруг стали совершенно бессмысленными. После того как ирландский мясник вбежал в охваченное огнем здание, спасая людей, он сразу же превратился в героя – во всяком случае, для такого городка, как Инвуд.

Преподобный отец Джон, бывший прославленный игрок футбольной команды Корка, плакал у алтаря, когда Кейт и Патрик наконец-то сказали друг другу «да» и дали клятву верности «перед лицом церкви и государства».

И хотя Кейт сумела-таки выкроить время и сшить из розового букле юбку, почти подходящую по цвету к уже сшитому жакету – она шила юбку вручную, как и требовала Шанель, и снова зашила в подол ладанку с косточкой святого Иуды, – она все же не стала надевать розовый костюм на свадьбу. Она надела свадебное платье матери, в котором несколько лет назад венчалась и ее сестра Мэгги.

Май 1963

Украшать женщин – вот истинная наука! Красота – вот истинное оружие! Скромность – вот истинная элегантность!

Коко Шанель

Глава 21

Для тех, что были указаны в «Синей книге», мода для беременных начиналась с «Эрмес». Это там в 1955 году придумали «сумку Келли» для принцессы Монако Грейс[61]. Эту большую квадратную сумку следовало носить на сгибе руки, чтобы скрыть беременность от фотографов, которым страшно хотелось «щелкнуть чей-то растущий животик». Обладательница такой сумки могла в случае необходимости даже стукнуть ею по голове какого-нибудь чересчур наглого папарацци в стиле «La Dolce Vita»[62]. Сумка была достаточно прочной и увесистой, а ее золотые уголки могли оставить на физиономии наглеца весьма впечатляющий синяк.

В течение семи лет «сумка Келли» была единственной по-настоящему стильной штучкой для беременных. Но затем, в 1963 году, когда Супруга П. объявила, что ждет третьего ребенка, вдруг стало невероятно модно быть беременной, особенно если у тебя, по выражению кого-то из журналистов, такой же «юный и надменный вид», как у хозяйки Белого дома. Платья А-силуэта – даже если женщина вовсе не была беременна – сразу заняли первое место среди одежды, которую «нужно иметь» каждой. А еще все снова очень полюбили блузки в стиле «пре-маман», свободные, расширяющиеся на линии бедер. Лейн Брайант, специализировавшаяся на одежде больших размеров и одежде для беременных, создала даже целую линию такой одежды и назвала ее «Одежда Первой леди в период беременности»; она разместила рекламу во всех наиболее популярных журналах.

Мисс Нона и мисс Софи ликовали: деньги сыпались на них дождем; это был прямо-таки бурный поток наличности; но что-то во всем этом вызывало у Кейт смутное беспокойство. Первая беременность Супруги П. закончилась выкидышем; затем у нее родился мертвый младенец. А оба ее следующих ребенка, сын и дочь, появились на свет благодаря кесареву сечению. А вдруг и на этот раз что-нибудь пойдет не так? – с опаской думала Кейт.

Хотя, похоже, волновалась она одна. Хозяйки создавали десятки рисунков для новой коллекции одежды для беременных. Мастерскую битком набили рулонами тканей, специальным авиарейсом привезенных из Милана. И все ткани – от бархата до шелка – были сочного красного цвета; такой цвет киновари особенно любили художники Ренессанса, и это был тот самый цвет, который просто обожала миссис Вриланд, нынешняя издательница журнала «Вог».

На планерку по поводу дальнейших работ команда из мастерской собралась вокруг большого раскройного стола. Мейв «выпустила на свободу» из хозяйского шкафа очередную жестянку масляного датского печенья и приготовила чай. На стол выложили и некоторые образцы красных тканей, и при виде их Кейт, несмотря на все ее опасения, не могла не испытать приятного возбуждения.

– Я никогда еще не видела тканей такого чудесного цвета, – сказала она. – Мы даже заказали немного меха горностая для отделки. Ее Элегантность будет изображена на обложке «Вог» во всей красе и славе будущего материнства.

– Если только ее не будет слишком сильно тошнить, – заметила Мейв.

Да, конечно. И все-таки Кейт легко могла себе представить, как хорошо будет выглядеть на обложке «Вог» безмятежно-спокойное лицо Первой леди среди чистых красных тонов эпохи Возрождения. Платье с завышенной талией, расшитый жемчугом лиф, возможно, в волосах – тоже нитка жемчуга…

И Шуинн был исполнен вдохновения.

– Вырез можно оформить тонкой полоской меха горностая. А у ее ног пусть лежит собака. У нее ведь есть спаниель, верно? Тициан, Боттичелли – все они любили спаниелей.

– Но не слишком ли уж это по-итальянски? Она всегда выглядела как настоящая…

– Французская жареная картошка? – подсказала Мейв.

– Придворная дама из Версаля, – возразил Шуинн. – Французская революция с современной эволюцией. Современно и просто.

– Я не уверена, что она наденет нечто, до такой степени итальянское, – сказала Кейт.

– Она же надевала индийское!

– Не совсем индийское.

– Итальянцы практически сделали своей торговой маркой пресловутую la bella figura[63]. Это, кстати, всегда производит приятное впечатление. Да и дизайн у них отличный, – сказал Шуинн. – По-моему, Супруга П. с удовольствием станет носить одежду цветов и линий, свойственных эпохе Возрождения, во время своей последней беременности. Это выглядит весьма благородно.

– Почему последней? – спросила Кейт. – Откуда ты знаешь, что эта беременность у нее последняя?

Все за столом рассмеялись, даже Шуинн.

– Куки, а ты знаешь, сколько ей лет?

– Она примерно моя ровесница! – Кейт никак не ожидала, до чего воинственно это прозвучит.

– И не мечтай, – сказала Мейв. – Просто она достаточно опытная в таких делах. А ты… да тебя надо просто поместить в Книгу рекордов Гиннесса!

Они не раз говорили о том, что у них обязательно будут дети – по крайней мере, двое или трое. Но проблема заключалась не в возрасте Кейт, а в Патрике. В последнее время она боялась даже к нему прикоснуться. Ей казалось, что он может рассыпаться на кусочки. Он сильно хромал. Был очень бледен. Почти с ней не разговаривал. И ел очень плохо. Ему постоянно снился один и тот же кошмар: стены здания телефонной компании, которые снова и снова рушились прямо на него. Иногда он даже кричал во сне. А иногда Кейт, проснувшись среди ночи, видела, что Патрик не спит, а стоит у окна и смотрит на другую сторону улицы, на развалины здания.

Случившееся оказалось невозможно забыть при всем старании. Прошло уже несколько месяцев, но Патрик и Кейт то и дело натыкались на следы взрыва – например, чьи-то сумочки или туфли, приземлившиеся на крышу. А в переулке за магазином они нашли чей-то маленький ежедневник в кожаной обложке с ключиком; замочек был все еще заперт, но большая часть страниц сгорела.

Кейт написала отцу и попросила его совета насчет Патрика. У них обоих больше не осталось никого из старших родственников.

«Море как-то по-своему исцеляет души, – написал в ответ Старик. – Пора вам возвращаться домой».

Домой…

Глубокое спокойствие знакомой бухты, ласковая деревенская тишина – Кейт и теперь страстно по всему этому тосковала. Ее любимая Ирландия со всеми ее мистическими обычаями… Тамошняя жизнь всегда заставляла Кейт чувствовать себя частью чего-то первозданного, великого. Может быть, даже частью самой жизни на Земле. И, кроме того, лишившись ежедневных набегов телефонисток, мясная лавка Патрика теперь просто загибалась. Правда, кое-кто из прихода в последнее время пришел к выводу, что просто жить не может без черной кровяной колбасы, сырого, а не копченого, бекона и рыбы, которая как раз должна быть копченой, но покупателей в лавке все же не хватало. Вряд ли они сумеют продержаться до конца года. И Патрик, и Кейт – оба понимали, что «Мясную лавку Харриса» придется закрыть.

После той планерки в «Chez Ninon», где велись разговоры о детях и беременностях, Кейт вечером рассказала Патрику о том, что написал ей Старик. Патрик долго молчал, а потом вдруг начал читать стихи. Разумеется, Йитса. Как всегда.

– И в изумленье смотрим мы на море…

– Значит, домой?

– Домой.

Да, в окна светила луна, но в ней, собственно, и не было особой необходимости. Они и без того чувствовали друг друга, и сердца их бились в унисон. И каждый их поцелуй был как последний. И поцелуи следовали один за другим, пока не рухнули все преграды и они, влекомые силой притяжения, не рухнули на постель, как в темные воды моря, обнаженные, невинные, горячие, путаясь в сбившихся простынях и чувствуя на губах друг друга вкус печали и морской соли. Ну вот, теперь он наконец-то поправился, думала Кейт и очень надеялась, что это действительно так. Ведь они собирались домой.

На следующей неделе было официально объявлено, что Супруга П. отменяет все деловые встречи до рождения своего третьего ребенка. Никакие просьбы представителей прессы удовлетворены не будут. И никаких дальнейших заявлений также не последует.

Отказ от общения с журналистами явно был нехорошим знаком. Раньше Супруга П. никогда до такой степени не игнорировала прессу. Во время последней беременности, когда она была буквально прикована к постели, она все же порой выныривала из-под одеяла и с весьма бодрым видом участвовала, например, во встречах с избирателями Гианнис Порт во время предвыборных дебатов, одетая в коралловое шелковое платье для беременных и с единственной ниткой жемчуга на шее. Хотя формально она старательно следовала указаниям врача: лежала всегда так, чтобы ноги были выше головы, и с вечера до утра далеко не отходила от своей ярко-желтой кушетки.

И выглядела просто сияющей.

Тогда это оказалось отличной стратегической уловкой. Несмотря на то что Кеннеди уже выиграл дебаты против Никсона и было известно, что мать Никсона сразу же после телешоу позвонила сыну и спросила, не болен ли он, потому что он впрямь выглядел больным, прессе хотелось обсуждать только одно: идеальное здоровье Супруги П.

Вот почему на этот раз решительный отказ от общения с прессой у многих вызвал тревогу. Раньше Первая леди, умелый тактик, никогда не избегала света софитов. Хозяйки согласились с доводами Кейт и временно отложили выпуск одежды для беременных. Рулоны прекрасной красной ткани были убраны и сложены на полке в кладовой, и никто, даже Мейв, не осмеливался «выпустить их на свободу».

– Все будет хорошо, – уверяла всех Мейв и каждый день проверяла кладовку, желая убедиться, что никто не унес пару кусков ткани. Но никто даже и не пытался.

Кейт понимала, что сейчас чувствует Мейв; теперь уже почти все испытывали аналогичные чувства. И почти всем эти рулоны ткани цвета киновари казались священными. Кейт хватало лишь одного взгляда на них, и в голове у нее сразу начинали бродить мысли о том, что, может быть – всего лишь может быть, – не так уж и опасно, как все считают, родить ребенка, когда тебе далеко за тридцать.

Может быть, это вовсе не такая уж плохая идея.

В июне, однако, когда в газеты все же просочилось известие, что Супруга П. приобрела новое вечернее платье для беременных, Кейт охватило ужасное предчувствие. Это «просачивание информации» казалось ей отчаянной попыткой со стороны Белого дома убедить всех, что беременность Первой леди протекает нормально. Новое вечернее платье, о котором все только и говорили, казалось слишком экстравагантным, каким-то императорским – из шелка глубокого бирюзового цвета, расшитого золотыми цветами; к нему прилагалось еще и легкое пальто. Стояло лето, и Кейт сразу спросила:

– Где, интересно, летом можно это носить? Она ведь, по сути дела, живет на пляже.

– Ну, вряд ли она будет в этом сидеть дома у телевизора, – ответила Мейв, впрочем, тоже явно взбудораженная слухами.

В этом-то все и дело, думала Кейт. Бальное платье предназначено для танцев. А танцуют обычно здоровые женщины. Да уж, они там, в Белом доме, большие умники!

Но если вечернее платье для беременной Супруги П. – это просто фокус, отвлекающий момент, немного дыма, чтобы скрыть истинное положение дел, – то Хозяйки «Chez Ninon» явно не поняли, в чем тут дело, и уже наутро в мастерской было полно подушек, способных изобразить любую стадию беременности. Манекенщица Сьюз целый день простояла с привязанной к ее тонкой талии подушкой, держа руки на весу, а мисс Нона и мисс Софи порхали вокруг нее, точно феи-крестные из детской сказки, прикалывая, подтыкая и неумолчно болтая. Они явно испытывали облегчение. В Белом доме родится третий ребенок. Ребенок! Это сулило всем определенные надежды – и весьма значительную прибыль.

– Господи, благослови нашу Первую леди, – то и дело повторяла мисс Нона.

– И каждый сантиметр ее прекрасного тела! – вторила мисс Софи.

И хотя все это Кейт страшно злило, она снова начала молиться, тоже пытаясь замолвить перед Господом словечко за Супругу П.

Всего за неделю в «Chez Ninon» по заказу Белого дома создали собственную линию одежды для беременных. Одежда эта, представленная в основном платьями, была очень хороша, а фасоны платьев – достаточно гибкими: их легко можно было приспособить для любой фигуры и после родов. И все они были всевозможных оттенков глубокого, волнующего красного цвета.

– Красный – это для нее новый розовый, – заметила мисс Софи.

И мисс Нона позвонила миссис Вриланд и сообщила ей это меткое высказывание.

Уже само количество заказов было для такого маленького модного дома, как «Chez Ninon», поистине историческим. Чтобы удовлетворить потребности заказчиц, к концу лета требовалось сшить сотни таких платьев. Кейт очень быстро это почувствовала, оказавшись по колено в эластичных лентах для пояса и растягивающихся резиновых вставках.

Она так толком и не сказала Хозяйкам, что собирается уехать на родину. Она пыталась, но не сумела найти нужных слов. Да ей и самой отъезд все еще казался чем-то неправдоподобным.

Глава 22

Публика не скупится на экстравагантные наряды для своих богинь.

Мэрилин Бендер

Перед отъездом Кейт и Патрик решили совершить прощальную поездку по Америке. Патрик сказал, что они устроят себе неделю отпуска и проедут по всей Калифорнии, Техасу, Флориде и штатам, что лежат между ними. «Посмотрим сразу всю страну, всю Америку», – говорил он.

Кейт казалось, что для того, чтобы увидеть всю Америку, скорее всего, потребуется несколько больше недели, но Патрик был охвачен таким энтузиазмом, что она решила не портить ему настроение.

Они и вправду собирались вернуться в Ирландию. Было трудно поверить, как быстро эта идея превратилась в план действий – причем очень удачный для всех заинтересованных лиц. Дядя Патрика до сих пор торговал мясом на Английском рынке в Корк-сити. Сыновей у него не было, только дочери, мужья которых торговлей совершенно не интересовались. Патрик мог бы стать его равноправным партнером, заключить с ним соответствующий деловой договор, и через пару лет магазин, вполне возможно, стал бы его собственностью.

Поселиться они для начала собирались у Старика, а в Корк ездить на поезде. Кейт хотела попробовать свои силы в дизайне и, может быть, даже предлагать платья собственного дизайна в дорогие магазины в центре Корк-сити, заключив с ними договор на продажу. И она по-прежнему могла бы работать с мисс Софи и мисс Ноной, когда те будут приезжать в Париж на показы. Это, собственно, была их идея: они не хотели расставаться с Кейт.

– Ты же одна из нас, Кейт, – сказала ей мисс Софи.

– У нас с тобой были связаны такие надежды! – сказала мисс Нона.

Нет, это было совершенно невыносимо – бросить их и уехать!

Теперь каждый раз, оставшись наедине, Патрик и Кейт строили планы и рисовали схемы своего будущего счастья. Почти каждый пункт этих планов заканчивался фразой: «Но все, конечно, наладится, когда мы, наконец, окажемся в Ирландии». И хотя ни Кейт, ни Патрик не могли полностью поверить в то, что все действительно так и будет, их жизнь отныне была наполнена обещанием будущего счастья. По воскресеньям в духовке будет томиться жареная нога или лопатка, у картошки непременно будет хрустящая золотистая корочка, в горошек они будут добавлять мяту, а пудинг украшать какими-нибудь кислыми фруктами или ягодами и густым желтым кремом. А в большом чайнике всегда будет вдоволь крепкого, хорошо заваренного чая.

И, может быть, у них появится ребенок. Или даже двое.

В конце июля, когда на витрине лавки появилось объявление «Продается», тут же позвонил отец Джон. Разговаривал он с Кейт.

– Просто поверить не могу, что вы действительно уезжаете, – сказал он.

– Ну, не прямо сейчас. Понадобится еще какое-то время, чтобы продать магазин. – И Кейт рассказала отцу Джону о планах Патрика по поводу «прощального тура по Америке».

– Вы что, собираетесь проехать через всю Америку за одну неделю? – спросил отец Джон скептическим тоном.

– Патрик очень верит в возможности своей «Роуз». Он говорит, что у нее восьмицилиндровый двигатель и удивительная «олдсмобильность».

– Ладно, тогда жду вас обоих у себя в половине третьего, – сказал отец Джон.

И сказал так, что никакого выбора им попросту не осталось.

В половине третьего они явились к нему, насквозь пропотевшие, в измятой одежде. Лето выдалось на редкость знойное.

– Уж по этой-то жаре я точно скучать не буду! – сказала Патрику Кейт.

– Ага! И по этому палящему солнцу.

Но голоса обоих звучали почти печально.

Отец Джон в рубашке с короткими рукавами, воротничке священника и старых хлопчатобумажных штанах с самого утра боролся с одуванчиками. Под жарким солнцем лицо у него стало почти багровым, да и руки тоже. Он налил гостям по стакану виноградного кул-эйда[64], одним глотком осушил свой стакан, перевел дыхание и сказал:

– Нет, это правда? Вы уезжаете? А вы знаете, что в Ирландии почти не бывает солнечных дней?

– Дело вовсе не в том, что нам не нравится Америка… – начал Патрик.

– Она нам очень даже нравится, – подхватила Кейт и сама удивилась тому, как много, оказывается, смысла в этих простых словах. – Просто наш бизнес совсем пришел в упадок…

– А мужчина должен работать, – закончил Патрик.

Это было верно. Этого отец Джон никак не мог отрицать. И тогда он предложил:

– Ну что ж, тогда давайте обсудим ваш прощальный тур.

И они прошли в дом. Там было темновато, но довольно прохладно – долгожданное облегчение. Какой-то особый покой создавало обилие книг. Отец Джон включил настольную лампу, открыл дверцы шкафа, где хранил свои записи, и вытащил три больших плотных конверта с множеством различных карт. Он аккуратно развернул туристическую карту Американской автомобильной ассоциации, и она заняла почти всю поверхность письменного стола.

– Вот смотрите: это Америка, – сказал отец Джон. – Я и сам все хотел ее объездить из конца в конец. В точности как показывают в телешоу «Маршрут 66» – чтобы ветер играл в волосах, а впереди разворачивалась широкая лента шоссе. Но потом я понял, сколько времени она будет вот так передо мной развертываться и сколько миль мне придется проехать.

От одного лишь упоминания о широкой ленте шоссе отец Джон сразу словно помолодел. Однако подобная перспектива и впрямь несколько обескураживала, и вскоре поверх первой карты выросла еще целая гора других карт и книг.

– И все-таки сколько времени нам потребовалось бы для этого? – спросил Патрик.

– Ну, если ехать прямо в Лос-Анджелес, никуда не сворачивая, только по скоростным трассам и не останавливаясь, чтобы полюбоваться окрестностями, а потом сразу развернуться и поехать обратно, то на это уйдет около десяти дней. А если почти не спать, постоянно чувствуя, что ноги будто свинцом налиты, и питаться исключительно сэндвичами прямо в машине, то можно уложиться и в неделю. Можно подсчитать точнее, но только путь туда и обратно – это существенно больше восьми тысяч километров.

Патрик взял в руки один из справочников. Жирная желтая стрелка внизу каждой карты указывала, где искать продолжение.

– И все это понадобится?

– Конечно. И гораздо больше. А чтобы увидеть всю страну – в том числе и то, что захочется посмотреть дополнительно, например Гранд Каньон, – нужно как минимум несколько недель. Даже, пожалуй, месяцев.

Кейт, собственно, давно это подозревала, да и Патрик, возможно, тоже, но мысль о прощальной поездке на «Роуз» с ее «великолепной олдсмобильностью» согревала их обоих даже в самые мрачные мгновения. Придуманный Патриком «прощальный тур» казался им такой чудесной затеей. И потом, даже Кейт чувствовала, что будет скучать по «Роуз», каким бы глупым это ни казалось.

Патрик наклонился к Кейт, взял за руку и сказал:

– В таком случае, может, нам просто прокатиться по побережью? Это займет дня три. Прогуляемся и посмотрим на то, на что сможем. Я слышал, Бостон очень неплох.

– Или не очень, – сказала Кейт. – Но, так или иначе, идея просто отличная.

– Или вот вам еще одна идея, – вмешался отец Джон, – чтобы все-таки увидеть всю страну целиком. – И он вынул из ящика письменного стола три билета и стал обмахиваться ими, как веером. – Вот вам пропуск в «Фридомленд», Свободную страну!

Едва увидев яркие билеты, Кейт сразу вспомнила песенку из рекламного ролика, в котором малыш просил родителей поехать с ним в «Фридомленд» – самый большой развлекательный парк в Америке. Этот парк находился всего в нескольких кварталах отсюда.

Отец Джон протянул билеты Патрику и пояснил:

– Промоутеры парка подарили гэльской футбольной команде целую кучу пригласительных билетов, так что у нас просто оказались лишние.

«Фридомленд» рекламировали повсюду – на радио, на телевидении, в журналах и газетах. Его фотографии появились даже в таких журналах, как «Лайф». «Всего полчаса на метро от «Таймс-сквер»!» – призывала реклама. Очертания этого парка в точности повторяли очертания государственных границ США, поскольку там была представлена в миниатюре вся страна целиком. Там был даже футуристический город-спутник, откуда можно было облететь вокруг Земли на космическом корабле. Не настоящей Земли, конечно, но очень похожей на настоящую.

– Там много всякой всячины, есть даже доисторические морские чудовища, – рассказывал священник. – Так что можно взять с собой Маленького Майка. Бьюсь об заклад, он будет в восторге, если получит возможность прокатиться в почтовом дилижансе по Дикому Западу с любимыми тетей и дядей или переплыть на китайской джонке через залив Сан-Франциско. Разве ребенку это может не понравиться?

Но Патрика, любителя Йитса, рассказы отца Джона явно не впечатлили.

– Это же все не настоящее, Джон…

– Это Америка, ей необязательно быть настоящей.

Патрик положил билеты на письменный стол.

– Спасибо за доброту, но…

– Маленькому Майку это страшно понравится, – быстро сказала Кейт, взяла со стола билеты и сунула их в сумочку.

В августе у Первой леди начались преждевременные роды. Ребенок, мальчик, умер через два дня. В ту ночь Патрик и Кейт долго не могли уснуть. Патрик, лежа на спине и глядя на вращающийся потолочный вентилятор, то и дело повторял под монотонное постукивание лопастей:

– Нет, я просто представить себе этого не могу!

А для Кейт то, что показывали в теленовостях, было куда красноречивее любых слов. Президент и его супруга садились в автомобиль, чтобы ехать из больницы домой, и оба выглядели совершенно оглушенными горем; но куда важней для Кейт было то, как застенчиво Президент протянул жене руку и больше не выпускал ее пальцев из своей ладони, словно обещая, что всегда будет рядом с нею, – все это говорило значительно больше, чем могли бы сказать слова. Мудрое сердце безмолвствует, думала Кейт.

Они с Патриком еще долго лежали в темноте, и когда Кейт уже показалось, что на них, наконец, спускается сон, Патрик вдруг спросил:

– А ты знаешь, как они назвали этого ребенка?

Она знала. Его назвали Патриком.

– Нам надо хоть немного поспать, – только и сказала она в ответ.

На следующее утро за завтраком Кейт объявила:

– Довольно с нас печалей.

Патрик удивленно посмотрел на нее поверх газеты. Очки, которые он надевал для чтения, сидели на самом кончике носа.

– В воскресенье мы отправляемся в «Фридомленд», – сказала Кейт. – Я подберу волосы наверх и надену розовую шляпу-коробочку и розовый костюм. И буду все время улыбаться. Это напомнит всем о лучших временах.

Патрик подул на чай, желая немного его остудить. Подумал. Потом сказал:

– Ну что ж, прекрасная идея, миссис Харрис! Пожалуй, мы дадим ей ход.

Они вывели из гаража «Роуз»; Патрик опустил верх. Маленький Майк, устроившись на заднем сиденье, все время смеялся, и Патрик уверенно заявил, что мальчик наверняка наслаждается редкостной «олдсмобильностью» «Роуз». И Кейт, до сих пор толком не понимая, что именно означает слово «олдсмобильность», тоже весело рассмеялась.

И они поехали. И, когда они проезжали по Бродвею, прохожие махали им рукой. И Кейт тоже махала в ответ – она не раз видела, как это делает Супруга П. Ей казалось, что это абсолютно королевский жест; во всяком случае, именно так махала рукой королева Великобритании в день коронации. Собственно, это было лишь легкое, сдержанное движение кисти – это движение таило в себе все многочисленные королевские привилегии и отнюдь не предполагало излишнего возбуждения. Кейт легко научилась его копировать.

– Наверное, все дело в перчатках, – предположил Патрик. – Белые перчатки уже придают тебе роскошный вид.

Утро было сухое и теплое. Патрик выбрал самый долгий путь к парку развлечений. Для этого пришлось несколько раз проехать туда-сюда по Бродвею, прежде чем действительно покинуть знакомые кварталы. На улицах было так много знакомых прихожан, которые улыбались им и махали рукой, что Патрику никак не хотелось оттуда уезжать – так бы и ездил по Бродвею взад-вперед.

– Может, с возвращением домой стоит подождать до Дня благодарения? – сказал Патрик. – Вдруг дела снова хорошо пойдут?

– Ну что, еще разок прокатимся? – предложила Кейт.

– Конечно, – тут же согласился он.

Оба прекрасно понимали, что дела уже никогда не пойдут так хорошо, как прежде. Во всяком случае, если торговля и возобновится, то не на том уровне, какой им нужен. Через три месяца их уже здесь не будет. И «Роуз» продана. Но пока что, в этот августовский день, они еще считались американцами. И у них был розовый костюм.

Парку «Фридомленд» исполнилось всего три года. Его создателем и владельцем был тот же человек, который участвовал в создании Диснейленда, но этот парк оказался, пожалуй, даже больше и лучше; его строительство обошлось в ошеломительную сумму: двадцать один миллион долларов. Кейт не помнила имени этого человека, но читала в газете «Пост», что у него были неприятности, потому что он построил парк без одобрения мистера Уолта[65], используя все диснеевские штучки, изобретения и, по всей видимости, часть его денег.

Территория парка «Фридомленд» была гораздо больше, чем когда-либо мог мечтать создатель Диснейленда. Только протяженность тамошних рек, озер и ручьев равнялась тринадцати километрам. А Великие озера вмещали больше сорока трех миллионов литров воды. Там было почти пятьсот тысяч метров улиц, десять километров железнодорожных путей и пятьдесят тысяч деревьев. На стоянках парка могли разместиться десять тысяч машин. В один день парк могло посетить более девяноста тысяч людей. В путеводителе по парку было восемнадцать страниц и еще цветная карта в полный разворот, на которой дополнительно были указаны комнаты отдыха – это Кейт сразу оценила – и особенности семи различных зон огромного парка, общая площадь которого была четыреста акров.

Пробки на подступах к парку оказались поистине впечатляющими, и «Роуз» тоже вскоре в них застряла. Целый час они двигались со скоростью два с половиной сантиметра в минуту, и Патрик даже на некоторое время остановился на обочине, чтобы полюбоваться этим невероятным затором.

– Тут машин больше, чем во всей Ирландии!

– Потому что это Америка, – сказала Кейт.

Парковка стоила пятьдесят центов, но дежурный махнул им рукой: проезжайте.

– Платить не нужно, – крикнул он. – Мы очень рады вас видеть, миссис К.!

Кейт, понимая, что человек принял ее за Супругу П., постаралась, чтобы приветственный взмах рукой в белой перчатке был адресован именно ему.

– Очень вам благодарна, – сказала она почти шепотом, в точности как Супруга П.

И это было только начало.

В парке – и на улицах старого Нью-Йорка, и перед миниатюрной копией универмага «Мейси», и на буксирах в заливе, и на митинге суфражисток, который был прерван ограблением маленького старого нью-йоркского банка, и даже в вагоне старинного трамвая-конки, влекомого одной-единственной лошадью – все, прямо-таки невероятное количество людей, выражали желание сфотографироваться с Кейт. Естественно, в итоге она и впрямь начала и улыбаться, и держаться, и говорить, как Супруга П.

– Они, должно быть, думают, что я здесь работаю, – сказала Кейт Патрику.

– А может, им просто нравятся красивые женщины?

Когда мимо них по главной улице проходил парад, оркестранты приветственно кивали Кейт, и она махала им рукой. Потом какой-то полицейский помог ей взобраться на медленно едущую платформу, на которой стоял макет Белого дома, и она стала махать уже оттуда, а Патрик и Маленький Майк бежали сзади и смеялись.

Кейт в розовом костюме и шляпке-коробочке все продолжала махать рукой, проезжая сквозь пожар в Чикаго, где высоченные языки пламени, как ни странно, ничуть не испугали Маленького Майка. Впрочем, не испугала его и бешеная скачка торнадо, заставлявшего дома плясать, как танцоров на балу. А Кейт все махала рукой – несколько часов подряд.

К тому времени, как они добрались до железнодорожного вокзала в Санта-Фе, откуда на поезде № 3, следующем из Монсона, доехали прямиком до Сан-Франциско 1906 года, Кейт уже настолько устала махать, что хотела перестать, но все продолжали ее приветствовать, так что и ей ничего не оставалось, как продолжать махать в ответ.

В Чайнатауне они ели замечательную китайскую еду из рубленого сельдерея, жареной лапши и крошечных розовых креветок – Кейт таких мелких никогда не видела. Она ела и между глотками махала рукой. И во время землетрясения в Сан-Франциско, когда город сперва был полностью разрушен, а потом на глазах у изумленных зрителей восстал из праха, став прежним, Кейт продолжала махать рукой.

Когда они отправились в получасовое путешествие по красивейшим местам сельской Новой Англии в старом, 1920-х годов, «Форде Т», где мимо них проплывали виноградники и звенящие ручьи, а потом совершили круиз по Великим озерам на «Канадце», огромном колесном пароходе, Кейт все продолжала позировать для тех, кто желал ее сфотографировать. На каком-то этапе пути она осмелела настолько, что начала раздавать автографы – писать она старалась тем почерком, который столько раз видела на рисунках, присланных в «Chez Ninon» из Белого дома.

Прошло уже почти восемь часов с тех пор, как Кейт невольно начала исполнять роль Супруги П., и ей уже очень хотелось сойти со сцены, но сделать это оказалось весьма трудно. Слишком много вокруг было людей, хотевших от нее сущий пустяк – фотографию, словечко и иногда дружески обняться. Она не могла им отказать. На границе с Канадой на берегу реки Сил Патрик и Маленький Майк объявили, что снова проголодались и им совершенно необходимо поесть в плавучей закусочной. Патрик вспомнил, что они проплывали мимо такой закусочной, но не мог вспомнить, где именно.

– Я теперь даже не уверен, что и машину-то нашу смогу найти, – сказал он. Кейт очень надеялась, что он шутит.

Разработали план действий: непременно добраться до города-спутника, прежде чем начнутся фейерверки. Этот футуристический город напоминал разрушенный бункер и был аутентичной копией контрольного бункера с мыса Канаверал. Маленький Майк хотел непременно посмотреть запуск ракеты. Собственно, все они этого хотели.

После фейерверков в городе-спутнике должен был выступать со своим оркестром Каунт Бейси[66]; его выступление планировалось в открытом амфитеатре с дансингом под названием «Лунная чаша», и Кейт надеялась, что они, прежде чем уходить, успеют хоть чуточку послушать музыку и, может быть, разок-другой потанцевать под звездами. Однако нужно было непременно уложиться во временные рамки. Парк был такой большой, а день уже почти кончился.

– Давайте по карте определим, где мы находимся, – сказал Патрик и вместе с Маленьким Майком уселся на скамейку, держа на коленях раскрытый путеводитель.

Пока они выясняли дальнейший маршрут, Кейт сняла туфли и опустила ноги в залив Сан-Франциско. Нет, это просто потрясающее место! – думала она. Интересно, что сказали бы по этому поводу Хозяйки? Ведь «Фридомленд» – это самая потрясающая подделка на свете!

Разумеется, нейлоновые чулки были напрочь испорчены, но ласковое прикосновение воды так чудесно успокаивало усталые ноги. Кейт весь день не снимала розовую шляпку, и голова под ней невыносимо чесалась. Но снимать шляпку было все же рановато. По крайней мере, пока. Кейт на минутку закрыла глаза и попыталась вспомнить, когда еще она так сильно уставала. А ведь они не успели посмотреть и половины. Ничего, в следующий раз, подумала она и поймала себя на этой мысли. Никакого следующего раза не будет. И это значит: либо сейчас, либо никогда.

Кейт зевнула и успела заметить, что как раз в этот момент какой-то мужчина ее сфотографировал, потом еще и еще. С открытым ртом. Господи, ну что привлекательного, когда человек зевает! И уж кому-кому, а Супруге П. это было хорошо известно, и уж она бы никогда не позволила щелкнуть себя в такой момент. Но Кейт было все равно. Уже поздно. И день был такой долгий. И она так устала! Кейт снова сладко зевнула, надеясь, что настырный тип уйдет прочь, но он не ушел, а все крутился возле нее, словно пытаясь уловить нечто особенное, присущее исключительно Супруге П. Кейт старалась не обращать на него внимания и вскоре стала воспринимать его как неопределенное движущееся пятно на периферии зрения.

Патрик и Маленький Майк все еще рассматривали карту, пытаясь определить кратчайшее расстояние до ворот парка, и Кейт вдруг заметила, что у нее порвался чулок. Она хотела совсем снять чулки – расстегнуть резинки было бы совсем нетрудно, – но незнакомец по-прежнему торчал рядом и продолжал ее фотографировать. Кейт даже смотреть в его сторону не хотелось.

Она снова закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, только не на вспышках камеры. От киосков с сахарной ватой сильно пахло попкорном и жженым сахаром, в воздухе плавали облака сигаретного дыма. И старинные пыхтящие паровозы на железной дороге издавали слишком много шума, и невероятно громко и длинно гудел колесный пароход, и вдали уже звенела медь играющего джазового оркестра – все это было ужасно похоже на настоящий Нью-Йорк с его постоянным шумом, с его жизнью под облаками. Впрочем, такая суета страшно утомляла. Все чего-то хотели. Все почему-то считали, что ты можешь стать тем, кем вовсе не являешься.

– Эй, посмотри-ка сюда! – наконец не выдержал надоедливый тип. – Ты заставляешь меня зря тратить пленку!

Кейт повернулась и посмотрела на него. Примерно ее возраста; кожа грубая, как наждачная бумага; джинсы закатаны до колен; на ногах сильно потертые ботинки. Типичный уличный головорез. Рядом с ним стояла худенькая молодая женщина в домашнем платье; во всяком случае, ее платье никак не подходило для того, чтобы его надевали вне дома, и тем более в парке развлечений. Эти двое явно пришли вместе.

– Ты знаешь, сколько стоит пленка? – продолжал надоедливый тип.

– Извините, мне очень жаль… – сказала Кейт, хотя ей совершенно не было жаль. У нее был точно такой же билет в парк, как и у всех остальных.

А надоедливый тип, подтолкнув свою молодую спутницу к Кейт, велел ей:

– Ну же, давай, встань с ней рядом. Да пошевеливайся!

Должно быть, ее дружок, «бойфренд», как теперь говорят. Кейт оглянулась и увидела, что Патрик и Маленький Майк по-прежнему сидят на скамейке, занятые логистическими расчетами, и ничего вокруг не замечают.

– Вы что, хотите со мной сфотографироваться? – спросила она у молодой женщины.

Та кивнула.

Ну, всего один снимок, от меня не убудет, подумала Кейт, втайне надеясь, что ее сфотографируют выше пояса. Когда она встала и оправила юбку, дорожка на чулке побежала через всю коленку.

Кейт показалось, что молодая женщина смотрит на нее сочувственно, и сказала:

– Ничего страшного.

– Почему вы так одеты? – вдруг спросила женщина.

За целый день у Кейт впервые об этом спрашивали. Она даже удивилась.

А надоедливый тип с камерой нетерпеливо нахмурился и сказал:

– Просто встань рядом с ней, и все. Вряд ли тебе когда-нибудь удастся постоять так близко с настоящей.

Молодая женщина даже не пошевелилась.

– А на самом деле вы совершенно на нее не похожи, – сказала она. – Издали кажется, что какое-то сходство есть, но на самом деле его очень мало. И волосы у вас совсем не такие. Да, издали, пожалуй, смотрится лучше.

– Виола, заткнись и встань, как полагается! – рассердился надоедливый тип.

И Виола, худенькая женщина в поношенном платьице, тут же послушалась и осторожно приблизилась к Кейт, словно опасаясь, что та может в любую минуту сорваться с места и убежать. Живой оттенок букле отбрасывал на бледное лицо Виолы слабый розовый отблеск. Надоедливый тип щелкнул вспышкой, зашипев, упала на землю еще одна крошечная лампочка, а Виола вдруг наклонилась к Кейт и прошептала:

– Я ведь тоже потеряла ребенка. Как наша Первая леди.

О чем только я думала, надевая этот костюм? Кейт только сейчас окончательно осознала свою ошибку. И эта молодая женщина вдруг показалась ей такой несчастной, исполненной такого страдания. Она, похоже, надеялась получить от Кейт какой-то совет или просто несколько слов утешения, но нужных слов Кейт не находила. Она сумела лишь пробормотать:

– Мне очень жаль!

Виола пожала плечами, а потом коснулась рукава розового жакета, потерла букле пальцами и сказала:

– А эта ткань гораздо прочнее, чем кажется с первого взгляда.

– Многие вещи на самом деле прочнее, чем кажутся.

Молодая женщина внимательно посмотрела на Кейт. Не на костюм, а на Кейт.

– Возможно, вы правы, – сказала она.

Вот как способна измениться эта история, думала Кейт. История розового костюма больше не была связана с историей о красоте или прощении. Теперь в ней говорилось о душевной силе и прочности.

Маленький Майк уснул, стоило ему сесть в машину. Кейт смотрела на него и не переставала удивляться тому, как сильно он вырос за какие-то два года. Мальчику было уже почти шесть, и теперь его улыбка ни капли не напоминала младенца с рекламы детского питания. Для Кейт эта поездка была прощанием не только с Америкой, но и с Маленьким Майком. Она надеялась, что он всегда будет помнить и поездку, и ее, Кейт. И Патрика, конечно. Хотя она очень подозревала, что в следующий раз ей доведется увидеть Майка, когда он будет совсем взрослым. Возможно, даже женатым. И тетя Кейт станет для него всего лишь смутным воспоминанием.

Кейт поцеловала мальчика в соленый лоб и подумала, сможет ли ее поцелуй пробиться сквозь такой крепкий сон.

Патрик на руках отнес мальчика в квартиру Мэгги, а потом они молча поехали домой. К ночи влажность усилилась. Пабы вдоль всего Бродвея уже закрылись до утра. Над некоторыми дверями висели траурные венки. Многие также накрыли вывески черными траурными полотнищами. В конце концов, в Инвуде считали родным и этого новорожденного Патрика, умершего сына Президента.

В гараже теперь осталась одна лишь «Роуз». Фундамент гаража был поврежден взрывом. «Роуз» и ее «олдсмобильность», ее поэзия стали и грома… Патрик и Кейт понимали, как сильно им будет ее не хватать. Они сидели в машине, держась за руки, пока не поняли, что давно уже миновала полночь. Им было как-то все равно, что в гараже удушающе жарко, что он опасно кренится влево. Этот гараж, как и летучие мыши, стремится влево, думала Кейт, всегда влево, всегда в сторону дома.

– Это наша прощальная поездка, – сказал, наконец, Патрик, словно подводя итог долгого дня.

Слова его были настолько исполнены удивления и сожалений, что Кейт невольно почувствовала себя чуть ближе к раю, но и чуть ближе к смерти.

В ту ночь на их конце Бродвея, как обычно, царила тишина. Прошел последний автобус, битком набитый пассажирами. Когда Патрик спустился в магазин, чтобы принять там душ – он так всегда делал, – Кейт, наконец, сняла с себя розовый костюм. Сперва она хотела аккуратно его сложить, завернуть в мягкую папиросную бумагу и убрать – но потом передумала. Она спустилась вниз и вывесила розовый костюм в витрине магазина. Пусть это будет ее дар соседям.

– Это почти то же самое, что выйти на улицу с государственным флагом, – сказала она Патрику. – По-моему, очень патриотично. – А потом поведала ему о своем разговоре с той девушкой, Виолой.

– Значит, душевная сила и прочность? – спросил он.

– Ну конечно.

В октябре Куба все еще заставляла людей прятаться под столы и стулья[67]. А уже 15 октября Супруга П. надела свой розовый костюм по случаю визита президента Алжира[68]. Через несколько дней она снова надела тот же костюм, принимая махараджу Джайпура.

– Два раза всего за неделю! – восхищенно рассказывала Кейт Патрику, показывая ему вырезки из газет.

Во время визитов Первая леди до некоторой степени замещала своего супруга-Президента, который был слишком занят, пытаясь спасти мир от уничтожения, и не мог спокойно пить чай с гостями, даже такими важными и высокопоставленными. Жена его вовсе не была государственным деятелем, в отличие от него самого, она была всего лишь Первой леди, но старалась, как могла. И выглядела поистине стоически. Даже в розовом.

– Очень скоро она начнет в этом костюме ездить на автобусе вместе с Бобби[69] и твоим доктором Кингом, – сказал Патрик.

– Теперь она одна из нас.

– Именно так. Хотя она многое делает кое-как, как и все мы, впрочем. Но смотреть на нее приятно.

В ноябре Супруга П. надела розовый костюм в последний раз.

Никаких заказов по случаю Дня благодарения не было. Кейт и Патрик, выручив за «Роуз» деньги, купили два авиабилета в один конец – оказалось, что «олдсмобильность» «Роуз» ценится достаточно высоко. Вся квартира теперь была забита коробками. Некоторые предстояло отнести к Мэгги, а большая часть была приготовлена для отца Джона, чтобы он раздал вещи бедным в своем приходе. Патрик сказал, что возьмет с собой только мясницкие ножи и немного одежды, а больше ему ничего не нужно.

Назавтра они должны были улететь.

Миссис Браун заранее попросила их до отъезда заглянуть к ним на ланч.

– Ах, черт, как же я буду по вас скучать! – сказала она.

Они с Кейт обнялись и не размыкали объятий, пока обе не перестали плакать.

– И мы тоже. – Больше Патрик ничего сказать не сумел.

Он недавно обнаружил, что у него не очень-то получается прощаться.

У миссис Браун были свои ритуалы. С понедельника по пятницу с часу до трех она делала в пабе уборку. То есть в это время паб никогда не был открыт; это она очень удобно подгадала: по телевизору как раз показывали ее любимые передачи. Особенно миссис Браун нравился сериал «Пока вертится Земля», хотя она всегда приглушала звук, выжидая, когда на экране начнет происходить что-нибудь важное – будет сделано недостойное предложение, или, напротив, предложение руки и сердца, или и то, и другое. К тому же во время уборки она включала свой музыкальный ящик. Музыку она всегда выбирала ирландскую и очень громкую.

– Люблю я хорошенько поплакать, пока убираюсь, – всегда оправдывалась она.

Когда Патрик и Кейт открыли дверь в паб, скрипки наяривали, завывая, как дервиши, а аккордеон совсем запыхался. На стойке бара стоял маленький черно-белый телевизор и тоже вовсю орал. Весь паб пропах нашатырным спиртом и хозяйственным мылом. Миссис Браун принарядилась, но на руках у нее, как всегда, были желтые резиновые перчатки. И она была в совершеннейшей панике. На экране телевизора была Супруга П.; она стояла на шоссе, держа в руках охапку роз. И совершенно не имело значения, что изображение черно-белое.

– Это же твой костюм, – сказала миссис Браун.

Патрик бросился к музыкальному ящику и чуть не уронил его на пол. Игла сильно царапнула по пластинке. Он снял головку проигрывателя, но музыка у Кейт в ушах звучала по-прежнему громко.

– …после выстрела, – говорил репортер, – он рухнул головой прямо ей на колени.

Ей на колени – и на костюм. Тот костюм, в котором Кейт помнила каждый стежок, каждую вытачку, каждую складку; над которым она столько раз тревожилась, столько раз плакала, а потом влюбилась в Патрика… И вот этот розовый костюм оказался последним, что успел увидеть Президент. Особенный, какой-то безрассудно-розовый цвет, дикий и живой, неправдоподобно прекрасный. В этом цвете как бы воплотились отчасти жизни великого множества людей – и тех, кто был хорошо известен, и тех, кого никогда и никто не знал, и тех, чьи имена вскоре будут забыты, а не одной Кейт.

После того как выстрел попал в цель, умирающий Президент видел перед собой только этот розовый цвет. И умер – словно на руках у всех этих людей.

«После»… – думала Кейт. Снова это слово. Ей не хватало сил, чтобы справиться с этой бедой.

В тот вечер, свой самый последний вечер в Америке, Кейт и Патрик стояли в лавке и смотрели сквозь витрину на опустевшую улицу. Тихо шел снег. Снег был, как слишком поздно пришедшая в голову идея, как задание, о котором позабыли в хаосе момента.

А розовый костюм по-прежнему висел в витрине магазина.

– Может, нам его все-таки снять? – спросил Патрик, но оба знали: у них просто рука не поднимется. В свете уличного фонаря костюм светился, как розовая луна.

Первой появилась миссис Браун из паба. Она принесла больше дюжины свечей, которые в неопределенном порядке выставила на подоконнике – этакое «созвездие купленного магазина». Затем пришла миссис О’Лири, тощая и плоская, как линейка, которую Патрик когда-то называл «кусок свиной ноги с косточкой». Она тоже принесла свечи и несколько искусственных цветов из пластмассы, которые поставила в хрустальную вазу. Вскоре к ним присоединились и отец Джон со своими служками. Священник начал молиться: «Отче наш…» Снегопад усилился.

К витрине магазина один за другим стали подходить люди из соседних домов, отдавая дань уважения ее розовому костюму. Должно быть, где-то там, в вышине, сияли звезды, но собравшимся их было не видать, так что они принесли свет с собой. Принесенные свечи мерцали и гасли под снегом, но люди снова их зажигали. Они не желали лишаться света.

Вскоре толпа разрослась настолько, что уже не помещалась на тротуаре и стекала на проезжую часть, а затем и вовсе перекрыла Бродвей. Кейт с Патриком, глядя на это, больше не ощущали той заезженности, той глубокой надломленности, которая давила на них все последние месяцы. Развалины телефонной компании словно растворились во тьме. И сейчас они видели перед собой только освещенные светом свечей лица тех, кого так хорошо знали.

И эти лица были поистине прекрасны в объединяющем людей горе.

А потом вдруг послышались звуки волынок. Сперва невнятные, словно плывущие – казалось, музыканты, выпрыгнув из кузова грузовика, еще только встают на ноги, – но затем музыка полностью завладела толпой… Милость Всевышнего…

Стоя по ту сторону стеклянной витрины, в темноте мясной лавки, которая когда-то им принадлежала, Патрик и Кейт смотрели наружу, в мир, который вскоре уже не будет их миром. Они не могли петь со всеми вместе, слишком много было всего – и песня, и сам момент, и тяжелая утрата, – да к тому же завтра они уже перестанут быть частью этой толпы. Хотя сейчас они каждой клеточкой своего тела чувствовали родство с нею.

Больше всего на свете Кейт хотелось сейчас протянуть руку и хотя бы один раз, самый последний, коснуться рукава розового костюма, как это сделала та женщина в парке, ища утешения, ища поддержки. Но этот костюм ей больше не принадлежал. Она взяла руку Патрика и нежно ее поцеловала, надеясь, что в будущем, когда люди станут спрашивать, что же все-таки случилось с ирландским мясником и его женой, никто не скажет о них плохо, как не станет вспоминать и о трагедии, которая изменила все на свете. Единственное, что будут помнить, – это розовый костюм.

В конце концов, костюм был действительно очень красивый.

Слова благодарности

О реальной «тете Кейт» настоящий Маленький Майк однажды написал так: «Тетя Кейт была потрясающей швеей с тонкими, изящными, точно хрустальными пальчиками…»

Майк Нотон, в профессиональных кругах известный как «инспектор манежа, одетый лучше всех в Америке», вырос и убежал с циркачами, а впоследствии купил собственный цирк. И хотя в мастерской «Chez Ninon» было целых три девушки из Инвуда, отделкой розового костюма действительно занималась Кейт, тетя Майка Нотона, а потому он и дал мне разрешение использовать ее настоящее имя, дабы вместе со мной почтить ее память.

Однако Кейт, героиня этой книги, – все же плод моего воображения. А роман «Розовый костюм» – вымысел, хотя и основанный на реальных событиях.

Пока я писала этот роман, мне пришлось окунуться в мир приключений, которые начались в пабе «Килт волынщика» в Инвуде, когда я уселась за стойку бара и заказала себе чизбургер, а человек, сидевший рядом со мной, принялся рассказывать, что вырос неподалеку. И хотя над головой у нас орал телевизор, показывавший отчаянное сражение между «Янки» и «Метс», большинство присутствующих вскоре присоединились к нашей беседе и стали дополнять рассказ этого человека своими историями – и перед моими глазами стал обретать реальную форму Инвуд 1960-х годов.

В таком городке, как Инвуд, все считаются соседями.

А в ресторане «Капитолий» на противоположной стороне улицы мне показали старые фотографии, угостили холодным чаем и любезно позвонили тем, кто еще помнил Бродвей, украшенный ирландскими флагами. Сотрудники школы Доброго Пастыря, включая ее директора Джозефа Смита, просветили меня насчет особенностей гэльского футбола и прогулялись вместе со мной по окрестностям. Даже в таком новом месте, как «Индийское придорожное кафе», я обнаружила старые фотографии и услышала рассказы о том, какой была когда-то здешняя жизнь. Обитатели Инвуда очень гордятся своей историей.

В графстве Корк с помощью Рэйчел Гаффни, автора блога «Настоящая Ирландия», я познакомилась с профессорами Клэр Коннолли и Джулс Гилсон из университетского колледжа Корка, а также с художницей по тканям Сью Тектор-Сэндз. Эти очаровательные женщины не только любезно разделяли со мной трапезу, но и щедро делились разными историями.

На большом острове Ков я подружилась с Пегги Сью Эмисон из художественного центра «Сириус», и она подыскала мне чудесное жилье на верхнем этаже ресторана «Гилберт». Она также познакомила меня с одной из «сил природы», которую зовут Клэр Кьюлинейн, и Клэр часами возила меня на автомобиле и рассказывала о жизни на острове, а потом даже уговорила нескольких волонтеров в «Фото-хаусе» сделать мне в подарок серию фотографий – как бы фон для сцен, которые мы наблюдали во время поездки.

До сих пор удивляюсь, как много людей помогло мне в работе над этим романом. Сотрудники и менеджеры отеля «Карлайл» в Нью-Йорке заверили точность описанных в книге сцен. Стивен Плоткин из Президентской библиотеки и музея Джона Кеннеди весьма доброжелательно и по-настоящему профессионально отвечал на мои бесконечные электронные письма. А когда мне удалось отыскать ту самую манекенщицу, которая «играла роль» миссис Кеннеди в «Chez Ninon» – ее зовут Сьюзен Аллери Стюарт, – она проявила высшую степень щедрости и поделилась со мной и своим временем, и своими фотографиями.

Сьюзен также подарила мне уникальную возможность как бы изнутри увидеть творческий процесс модного дома «Chez Ninon» – и именно это заставило меня по-настоящему полюбить и сам дом, и его Хозяек. Особенно я хочу подчеркнуть вот что: когда Хозяйки копировали чужие модели в конце 1950-х и начале 1960-х годов, они были в этом далеко не одиноки. Если героиня нашего романа Кейт и была обеспокоена тем, что Хозяйки, как ей казалось, занимаются воровством, то следует помнить, что сама Кейт находилась далеко на периферии мира моды. Многие из тех, кто непосредственно связан с этим миром, и тогда копировали французские модели, и поступают так до сих пор. А «Chez Ninon» на самом деле довольно часто приобретало законную лицензию на воссоздание той или иной модели, особенно в более поздние годы; да и сам этот модный дом тоже создавал немало оригинальных моделей. А после розового костюма, сшитого для миссис Кеннеди, они скопировали для нее – «точь-в-точь, стежок к стежку», как говорила моя героиня Кейт, – еще несколько изделий Шанель, получив лицензии на все эти модели. Однако они, как и все остальные, были «просто ушиблены» французской модой. Слушая Сьюзен, а также некоторых других людей, знавших Хозяек «Chez Ninon», я легко могла себе представить, как пожилые дамы вначале сидят на показе в первом ряду, потом бегут в ближайшее кафе и быстро по памяти зарисовывают увиденное; как они потом вживую накалывают и наметывают ту или иную копию, пользуясь услугами юных манекенщиц, недавних выпускниц школы моделей, а сами ожесточенно спорят о политике.

Во всяком случае, эти женщины, безусловно, были явлением незаурядным. И поистине удивительным. Надеюсь, я вложила в их вымышленные образы достаточно тепла, поскольку и на самом деле питаю к ним самые теплые чувства. Они были пионерами американской моды, и за это я очень им благодарна.

Хочу также от души поблагодарить моих коллег-писателей Тима Нолана, Салли Бенделл Смит, Стюарта О’Нана, Карла Хьяссена и Джеффа Клюгера, которые неизменно поддерживали меня в течение всей работы над книгой, как, впрочем, и мой постоянный агент Лиза Бэнкофф из Ай-Си-Эм.

Лиза – существо совершенно удивительное, и мне очень повезло, что она у меня есть. Помимо поддержки, острого внимательного глаза и дружбы, которую она мне подарила, для меня оказалось просто бесценным ее знание нью-йоркской подземки и Инвуда. Мне не раз также довелось воспользоваться и ее гостевой спальней. Я очень люблю Лизу. Вряд ли кого-то можно любить сильнее.

Джон Пид Периш из «Виргиния куортерли ревью» – спасибо ему большое! – прочел самый первый вариант «Розового костюма» и даже опубликовал несколько отрывков из романа, что придало мне смелости выставить книгу на аукцион. Сердечно признательна также издателю Ригану Артуру («Литтл, Браун»), его соиздателю Урсуле Дойл («Вираго Букс») и редактору Лоре Тисдель («Литтл, Браун») – все они подарили моему роману жизнь. Я также очень благодарна за поддержку коллегам по университету Бата. Джерард Вудворд и доктор Трейси Брейн сумели глубоко проникнуть в суть книги и помочь мне ценными советами. Стив Мей, Мэгги Ги и Фей Уэлдон постоянно и весьма изящно поднимали мне настроение. Спасибо всем за понимание и душевную щедрость.

Спасибо, спасибо, спасибо невозмутимому мистеру Х., моему верному помощнику. Я бы совсем растерялась, если бы не его опыт в индустрии моды, его ум и проницательность.

И, наконец, моя любовь и глубочайшая признательность – Стивену Е. Все знают, что жить с писателями (или писательницами) нелегко, а мой Стивен любит меня всем своим, таким бесконечно добрым сердцем.

Примечания

1

22 ноября 1963 года в Далласе был убит Джон Фицджеральд Кеннеди (1917–1963), 35-й Президент США. Его жена Жаклин Кеннеди впоследствии вышла замуж за греческого предпринимателя Аристотеля Онассиса, одного из богатейших людей мира. Далее, согласно желанию автора романа, эти герои будут именоваться Президент и Супруга П. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Глаза всего Техаса прикованы к тебе» (англ.).

3

Линдон Джонсон (1908–1973); в 1961–1963 годы – вице-президент; в 1963–1969 годы – президент США.

4

Божья коровка (англ.); прозвище супруги Линдона Джонсона.

5

Линдон Бейнс Джонсон.

6

«У Нинон» (фр.).

7

Второе воскресенье мая.

8

Роберт Кеннеди (1925–1968) – брат президента Джона Кеннеди, в 1961–1964 годы – министр юстиции США.

9

Тип состава нью-йоркского метро.

10

В США – список лиц, занимающих государственные должности, а также популярных в обществе персон.

11

«Палата профсоюзов работников ателье и продавцов готовой одежды» (фр.).

12

То есть «а там корова посмотрит» (англ.).

13

Фамилия отчима Жаклин Кеннеди – Бувье.

14

Белый дом (фр.).

15

Габриэль (Коко) Шанель (1883–1971), то есть в 1961 году ей было 78 лет.

16

1950–1953 годы.

17

Жена Ричарда Никсона (1913–1994) – президента США (1969–1974). В 1953–1961 годы, в период президентства Дуайта Эйзенхауэра, Никсон был вице-президентом.

18

Little Black Dress (англ.) – маленькое черное платье.

19

«Лягушка» (фр.) – французский ресторан в Нью-Йорке, основанный в 1962 году.

20

Коко Шанель основала «Дом Шанель» в Париже еще в 1914 году, однако с 1939 по 1952 год и он, и все ее магазины были закрыты.

21

Шанель поселилась в отеле «Ритц» в 1934 году и прожила там тридцать лет.

22

Coco Chanel.

23

Вы можете принять мое сообщение? (фр.)

24

Имеется в виду знаменитая песня Фрэнка Синатры «I Did IT My Way» («Я сделал это по-своему»).

25

Христос, помилуй (лат.).

26

Господи, помилуй (лат.).

27

Чарльз (Шарль) Уорт (Ворт) (1826–1895) – французский модельер. Родился в Великобритании. Основатель (1857) Дома моды для французской знати и художественной элиты; основоположник парижского «от-кутюр»; положил начало показу моделей на манекенщицах.

28

В 1961 году Елизавете II, родившейся в 1926 году и правившей с 1952 года, было 35 лет.

29

NV, нон-винтаж – шампанское, изготовленное из винограда урожая нескольких лет.

30

«Все расшевелились (трясутся)» и «Лихорадка» (англ.).

31

Уилсон Томас Вудро Вильсон (1856–1924) – 28-й президент США.

32

Томас Райли Маршалл (1854–1925) – вице-президент США (1913–1921).

33

«Я вернусь» (фр.).

34

Быстрый шотландский танец.

35

Уильям Батлер Йитс (1865–1939) – ирландский поэт и драматург, символист, вдохновитель движения «Ирландское возрождение»; лауреат Нобелевской премии (1923).

36

National School (англ.) – так называемая народная школа, в 1906 году переименованная в церковную; находилась в ведении Общества народных школ и субсидировалась англиканской церковью.

37

Полулегендарный король Ирландии Найал (Nial of Nine Hostages) широко известен в фольклоре. Прозвище «Девять Заложников», по всей видимости, происходит от традиционной формы подчинения покоренных провинций, которые посылали высокому королю своих подданных в качестве заложников.

38

Святой Патрик (предположительно 389–461) – английский миссионер, епископ Ирландии; впоследствии стал считаться святым покровителем Ирландии.

39

Джек Керуак (1922–1969) – американский писатель, лидер «бит-поколения», отразивший в своем творчестве формирование в США контркультуры и увлечение дзен-буддизмом.

40

Могольская империя – крупнейшая феодальная держава в Индии XVI–XVIII веков. Могольская школа живописи – стиль, сложившийся при дворе Великих Моголов на основе местных традиций под влиянием иранской и среднеазиатской миниатюры.

41

Джордж Герман Рут («Бейб») (1895–1948) – знаменитый американский бейсболист.

42

Сценический псевдоним всемирно знаменитого афроамериканского джазового пианиста, композитора и певца Натаниэля Адамса Коулза (1917–1965).

43

Имеется в виду Мартин Лютер Кинг.

44

Празднуется в США в первый понедельник сентября.

45

Принц Уэльский Эдуард (1894–1972), получил искусственно созданный титул герцога Виндзорского после того, как в 1936 году отрекся от престола в пользу своего брата Георга VI и уехал во Францию, где вступил в брак с дважды разведенной американкой Бесси Уоллис Уорфилд (1896–1986), своей давней возлюбленной.

46

День независимости США.

47

Соответствует российскому 60-му размеру.

48

Соответствует российскому 42-му размеру.

49

Cookie (англ.) – домашнее печенье. Шутливое прозвище.

50

Плати наличными и уходи с покупкой (англ.).

51

Kikes (англ.) – презрительное прозвище еврейских иммигрантов.

52

Легкая хлопчатобумажная или шелковая ткань.

53

«Заздравный тост», перевод С. Маршака.

54

Радиовещательная и телевизионная компания «Коламбия Бродкастинг Систем».

55

«Пусть идет снег» (англ.).

56

Жанна Ланвен (1867–1946) – парижский модельер.

57

«Когда мы, наконец, поцелуемся и скажем «доброй ночи»…» (англ.).

58

Брайан Борума (Бору) (926–1014) – король Мюнстера (976–1014), высокий король Ирландии (1002–1014). Одна из самых распространенных ирландских фамилий – О’Брайен – обязана своим происхождением именно ему.

59

17 марта; национальный праздник Ирландии.

60

Ткань для вечерних туалетов.

61

Бывшая голливудская актриса Грейс Келли.

62

Фильм Ф. Феллини «Сладкая жизнь» (1959).

63

Прекрасная фигура (итал.), то есть стиль, подчеркивающий округлые, женственные формы.

64

Порошковый шипучий напиток.

65

То есть Уолта Диснея (1901–1966), американского мультипликатора, создателя парка «Диснейленд» в Калифорнии (1955).

66

Уильям (Каунт) Бейси (1904–1984) – американский пианист и композитор, руководитель джазового оркестра.

67

Имеется в виду Карибский кризис 1962 года.

68

То есть Ахмед Бен Белла.

69

Бобби – Роберт Кеннеди (1925–1968) – министр юстиции США (1961–1964), брат Президента Джона Кеннеди.

Content

Николь Мэри Келби
Розовый костюм

Ноябрь 1963

Сентябрь 1961

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Октябрь 1962

Глава 20

Май 1963

Глава 21

Глава 22

Слова благодарности

Примечания