Гектор Тобар

33. В плену темноты

Héctor Tobar

Deep Down Dark

© Héctor Tobar, 2014

© DepositPhotos.com / ikostudio, Vadymvdrobot, обложка, 2016

© Shutterstock.com / Stefanie Mohr Photography, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

Пролог. Города в пустыне

Шахта «Сан-Хосе» расположена в сердце каменистой безжизненной горы в пустыне Атакама в Чили. Ветер медленно разъедает поверхность горы, превращая ее в мелкую серовато-оранжевую пыль, которая стекает по склону и собирается в песчаные дюны. В пустом лазурном небе над шахтой неудержимо светит солнце, выжигая всю влагу из земли. Не чаще чем раз в десять лет по пустыне прокатывается настоящий ураган и приносит дождь в Сан-Хосе, и тогда пыль превращается в грязь, по густоте не уступающую свежезалитому бетону.

Немногие путешественники забредают в этот уголок пустыни Атакама. В девятнадцатом веке неподалеку от этих мест побывал ученый-натуралист Чарльз Дарвин во время своего кругосветного путешествия на исследовательском корабле Королевского флота Великобритании. Местные жители рассказали ему разные антинаучные истории, в которых проводилась связь между редкими дождями и землетрясениями. Размеры Атакамы и отсутствие здесь животного мира настолько поразили Дарвина, что в своем путевом дневнике он называл эту пустыню «преградой, которая гораздо хуже и опаснее самого неспокойного океана». Даже сегодня орнитологи-любители, заглядывающие в эту часть Чили, отмечают – здесь практически нет птиц. Единственные живые существа, присутствие которых заметно в глубинных районах пустыни Атакама, – это горняки, большинство из которых – мужчины. Они стекаются сюда на грузовиках и микроавтобусах, для того чтобы добывать золото, медь и железную руду.

Богатые залежи полезных ископаемых в недрах этих безжизненных холмов привлекают людей, которые приезжают на шахту «Сан-Хосе» не только из близлежащего города Копьяпо, но и из других, более отдаленных уголков страны. Дольше всех приходится добираться до шахты работяге по имени Хуан Карлос Агилар – больше полутора тысяч километров. На географической карте очертания Чили напоминают змею, и каждую неделю Агилар проезжает примерно половину всей длины тела этой змеи, отправляясь от дома на работу из района влажных тропических лесов на юге Чили. На шахте Хуан руководит группой из трех человек, которые занимаются ремонтом фронтальных погрузчиков и бурильных машин, с виду напоминающих тяжелых приземистых насекомых с длинными конечностями, которых все называют попросту бурилками. Спозаранку в четверг Хуан заступает на смену и работает на шахте целую неделю. Но для этого ему нужно выехать из дома на тридцать шесть часов раньше, во вторник вечером. В этом нет ничего странного, ведь никакая другая работа в родном городе Лос-Лагос не сравнится по уровню заработка с работой на шахте. Поэтому Хуан, несмотря на свой довольно немолодой возраст и общую усталость, все-таки садится в пулмановский автобус и наблюдает, как за окном тенистые буковые леса сменяются плантациями эвкалиптовых деревьев и горными ручьями. Погода вторит его настроению: почти всякий раз, когда он собирается на работу, небо затягивает тучами, а по окнам начинают бить капли дождя. В той части Чили, где живет Хуан, а именно на сороковой параллели Южного полушария, за год выпадает в среднем 259 сантиметров осадков.

Рауль Бустос, один из механиков в команде Агилара, живет чуть ближе к шахте, в портовом городе Талькауано, около тридцать седьмой параллели. Пять месяцев назад на город обрушилось цунами, вызванное мощным землетрясением в 8,8 баллов. Стихия унесла жизни более пятисот человек, оставив весь город залитым океанской водой, в которой барахтались целые стаи рыб. Смыло и военно-морскую базу, на которой работал Рауль. Бустос – примерный семьянин и отец двоих детей. Отправляясь на шахту, он садится в автобус, идущий на север, и едет по ровной местности, сплошь занятой парниками и сельскохозяйственными угодьями. Эти земли – житница всей страны. Затем шахтер проезжает через город Чиллан, где к нему присоединяется еще один из команды Агилара, и чуть позже они въезжают в Тальку, откуда также начинается путь оператора бурильной машины – высокого и набожного христианина по имени Хосе Энрикес. Все горняки на шахте «Сан-Хосе» разделены на две смены: А и Б, каждая из которых работает по семь дней подряд. Команда Агилара трудится в смену А, которая в свою очередь разделена на две подсмены, по двенадцать часов каждая. Таким образом, шахта функционирует, не переставая, с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра.

На рассвете прибывающие с юга горняки смены А въезжают в Сантьяго, с его растущими небоскребами и многоуровневыми развязками. Самая яркая достопримечательность этого шумного столичного города – величественный силуэт стремящихся в небо Анд, но горы часто скрыты за густой пеленой смога, которым также печально знаменит Сантьяго.

С центрального автовокзала неподалеку от президентского дворца отправляются автобусы, везущие людей на шахту «Сан-Хосе». Среди них – Марио Сепульведа, вспыльчивый и довольно непредсказуемый человек, отец двоих детей и известный балагур. Марио, оператор фронтального погрузчика, заслужил дурную славу тем, что чрезмерно толкает свою машину, отчего механикам приходится ремонтировать ее чаще остальных. На шахту он отправляется в среду после обеда, но учитывая, что расстояние до «Сан-Хосе» составляет более восьмисот километров, у Марио есть все шансы не успеть к началу смены. На шахте все называют его Перри, от «перрито» – уменьшительное от испанского слова perro, что означает «собака». Спросите у Марио, откуда взялось прозвище, и он скажет – оттого, что он любит собак (у него дома живут две собаки, которых он подобрал на улице), а еще потому, что, как он сам выражается, «у него сердце, как у собаки». И это правда: Марио верный и преданный как собака, но если его обидеть, он «начнет кусаться». У него и его жены Эльвиры двое детей. Первый ребенок был зачат в порыве молниеносной страсти, «стоя, прижавшись спиной к уличному столбу». Теперь семья живет на окраине Сантьяго в доме, в котором самая ценная для Марио вещь – это большой холодильник для хранения мяса, а самое любимое место – за небольшим обеденным столом в гостиной. Ему нравится обедать на скорую руку со своей женой Эльвирой, дочерью Скарлетт и младшим сыном Франсиско, перед тем как отправиться на север.

Выбравшись из центра Сантьяго и проехав рабочие окраины на севере города, автобусы, везущие людей из смены А, направляются в долины, где растут виноградники и фруктовые деревья, оставляя справа заснеженные гряды Анд. Климат здесь средиземноморский, но с каждым часом, по мере пересечения параллелей – тридцать третьей, тридцать второй и, наконец, тридцать первой, ландшафт становится все менее зеленым, и вскоре путники попадают в засушливый район, именуемый Норте-Чико, или Ближний Север.

На заре истории Чили эти земли привлекали горняков и других искателей приключений. Местность на севере страны всегда была своего рода Диким Западом. Ссылая сюда своих недругов, диктатор Августо Пиночет таким образом собрал на заброшенной селитровой шахте более тысячи политических заключенных, которым не оставалось другого занятия, кроме как изучать астрономию по ясному небу над пустыней. Сегодня, когда в стране демократия, бо́льшая часть жителей на севере неизменно голосует за левых, а в середине двадцатого столетия здесь в среде горняков на шахте по добыче нитратов зародилось чилийское профсоюзное движение. Позже все они погибли в резне, устроенной в городе Икике. По приказу Пиночета множество чилийцев было похоронено в безымянных могилах в пустынных районах Норте-Гранде, или Крайнего Севера. И сегодня, сорок лет спустя, люди находят останки своих родных и близких, которые были объявлены «пропавшими без вести».

После того как шахтеры смены А достигают портового города Кокимбо, что в четырехстах километрах от шахты «Сан-Хосе», они продолжают путь, повторяя маршрут Чарльза Дарвина 1835 года. Во времена исследований великого ученого Чили была совсем молодой страной, ей было от силы двадцать пять лет. Проплывая на корабле «Бигль» вдоль ее берегов, Дарвин решил ненадолго сойти с небольшой экспедицией на четырех лошадях и двух мулах, чтобы сделать заметки о геологических особенностях, а также о флоре и фауне этой страны. Дорога между Кокимбо и Копьяпо проходит через старейший горнодобывающий район Чили, и британский натуралист повстречал целые вереницы горняков, медленно бредущих к своим шахтам.

В небольшом городке Лос-Орнос шоссе номер пять, которое является частью Панамериканского шоссе, пролегает вдоль побережья, и перед взорами людей из смены А ненадолго открывается Тихий океан. Есть нечто жестокое в этой последней возможности увидеть океан и его бескрайние просторы, на которые льет свои лучи мягкое послеполуденное солнце, ведь вскоре этим людям придется семь дней кряду проводить большую часть светового дня на глубине в две тысячи метров, в узком забое, ширина которого достаточна только для их машин. Сейчас, когда в Южном полушарии зима, они лишь изредка могут увидеть солнце – несколько минут рано утром, перед началом смены, и во время обеденного перерыва. Неподалеку от береговой линии в Лос-Орнос Дарвин заприметил холм, который был весь «изрыт дырами, как гигантский муравейник». Ученый выяснил, что местным рудокопам иногда удается заработать крупную сумму, но они тут же спускают деньги подобно тому, как моряки проматывают свои кровные сразу после прибытия в порт. Рабочие, которых повстречал Дарвин, пили и транжирили деньги напропалую и уже через несколько дней без гроша в кармане возвращались на шахту, где трудились в поте лица «почище тягловых животных», как выразился сам ученый.

Люди из смены А могли не переживать, что останутся без денег, – по сравнению с другими рабочими профессиями в Чили, шахтеры здесь получают приличную зарплату. Даже самые низкооплачиваемые зарабатывают около 1200 долларов в месяц (это в три раза выше минимальной заработной платы в Чили), – и это только официальная часть! Сюда еще нужно прибавить различные неофициальные бонусы. Но вместо того чтобы проматывать и прогуливать все свои заработанные деньги, нынешнее поколение шахтеров использует их, образуя некое подобие среднего класса, со всеми вытекающими последствиями: потребительскими кредитами, банковскими займами на развитие бизнеса, алиментами бывшим женам и платой за обучение детей. В смене А есть даже такие, кто вообще не притрагиваются к алкоголю: двое принадлежат к конфессии евангельских христиан, а вспыльчивый Марио Сепульведа состоит в секте свидетелей Иеговы. Остальные шахтеры все-таки позволяют себе пропустить рюмку-другую после напряженного рабочего дня. Среди алкогольных напитков наибольшей популярностью пользуются виски, пиво и красное вино. Есть, конечно, и такие, кто набирается больше чем следует. В городке Копьяпо, который является конечной остановкой рейсового автобуса, один шахтер-северянин напивается до такого состояния, что возникает вопрос, можно ли впускать его завтра в шахту. Это совсем не шутка. Даже с современной техникой шахтерский труд – это прежде всего тяжелая физическая работа, которая порой заставляет людей почувствовать себя теми самыми «тягловыми животными». А кроме того, в подземных шахтах всегда был и остается риск несчастных случаев со смертельным исходом. Во время своего путешествия Дарвин стал свидетелем похорон горняка. Гроб с покойным несли четверо его товарищей, на которых была странная одежда: длинные шерстяные рубахи темного цвета, кожаные фартуки и яркие кушаки. Сейчас шахтеры уже не носят подобных нарядов, но это не отменяет факта, что периодически всем, кто работает на шахте «Сан-Хосе», приходится оплакивать своих товарищей. Кроме погибших, есть еще покалеченные после внезапного взрыва в породе, которая до этого казалась прочной и надежной. В забое это одна из самых непредсказуемых причин несчастных случаев. Рауль Бустос, механик из портового города Талькауано, относительно недавно поступил на шахту «Сан-Хосе», но уже стал свидетелем того, как в одном из подземных туннелей рабочие устроили что-то вроде святилища в память о своих погибших товарищах. Теперь каждый раз, отправляясь на шахту, он берет с собой молитвенные четки.

На последнем участке пути автобус проезжает по южной окраине пустыни Атакама. Когда-то на этих безжизненных равнинах Чарльз Дарвин сбился с ног, пытаясь найти корм для лошадей. Кроме того что, судя по некоторым сведениям, это самая древняя пустыня, Атакама еще и самое засушливое место на всем земном шаре. Здесь есть метеостанции, на которых ни разу не было зарегистрировано ни капли дождя. Глядя из окна автобуса, кажется, будто Господь решил выдрать здесь с корнем все деревья, а затем и бо́льшую часть кустарника, оставив лишь несколько самых выносливых растений, которые кое-где желтоватыми пятнами разбавляют бледно-коричневый пустынный ландшафт. Местность начинает понемногу оживать, только когда автобусы въезжают в долину реки Копьяпо. Близость воды благотворно сказывается на растительности. Особенно хорошо себя чувствуют здесь перечные деревья, которых много в засушливых районах Соединенных Штатов. Здешние дороги усеяны их палой листвой. Последние несколько сотен метров пути автобус едет мимо старого кладбища в Копьяпо, на котором похоронены многие поколения шахтеров. Среди них – отец одного из рабочих смены А, а буквально несколько дней назад здесь похоронили шахтера-пенсионера, который напился до такой степени, что отдал богу душу. Миновав кладбище, автобус быстро проезжает через трущобы – беднейший район города, жалкие лачуги, худо-бедно построенные из остатков древесины и жестяных листов. Затем автобус пересекает небольшой мост через реку Копьяпо.

Из всех, кто работает на шахте «Сан-Хосе», большая часть живет в Копьяпо – ближайшем городе. Старшее поколение шахтеров, которым сейчас за сорок, а то и за шестьдесят, помнят, какой красивой и чистой была эта река в те времена, когда они были детьми. Они бегали и резвились в прохладной неглубокой воде, а по берегам, в том месте, где шоссе номер пять пересекает русло Копьяпо, рос клевер, приятный аромат которого отметил еще Дарвин, о чем сделал запись в путевом журнале. Несколько десятков лет назад река Копьяпо начала медленно умирать, и сейчас она представляет собой жалкую грязную лужицу цвета хаки, полную мусора и с берегами, поросшими колючим кустарником. За год среднее количество осадков составляет здесь не более ста двадцати семи миллиметров, а последний настоящий ливень был тринадцать лет назад, и с тех пор русло существенно не пополнялось водой.

Автобус заезжает на терминал, люди из смены А выходят на платформу и достают из багажного отделения вещи. Затем они садятся в небольшие маршрутные такси и отправляются к одному из двух имеющихся в их распоряжении общежитий, где им предстоит ночевать всю следующую неделю. Сегодня 5 августа, и до начала смены остается несколько часов. Все шахтеры смены А, за исключением одного, уже здесь, в Копьяпо или в пригородных рабочих районах.

Когда Дарвин посетил Чили в 1835 году, геология как наука находилась на стадии становления. Во время плавания к берегам Южной Америки знаменитый естествоиспытатель прочел одну из фундаментальных работ, положивших начало этой новой сфере научных знаний, – «Основные начала геологии» Чарльза Лайела. По приезде в Чили Дарвин стал свидетелем извержения вулкана в Андах и отметил присутствие морских раковин на поверхности земли на высоте нескольких метров над уровнем моря. Кроме того, отдыхая в роще близ порта Вальдивия, британцу посчастливилось пережить самое настоящее землетрясение, которое длилось две минуты. Благодаря этим наблюдениям и пережитому опыту, ученый сделал вывод о том, что земля, на которой он стоит, была постепенно вытолкнута на поверхность под действием тех же сил, что вызывают вулканическую активность. Примечательно, что Дарвин пришел к этому умозаключению более чем за сто лет до окончательного формирования теории о тектонике плит. «Можно с уверенностью утверждать, – писал он, – что силы, которые медленно, почти незаметно, поднимают вверх континенты, – это те же силы, которые периодически вызывают излияние вулканического вещества из отверстий в земной поверхности». Современные геологи говорят о том, что Чили находится в зоне так называемого Огненного кольца. Это область, где проходит гигантский шов на стыке участков земной коры, движение которых формирует континенты. Литосферная плита Наска выталкивает Южно-Американскую плиту. Как ребенок, забравшись в постель, подбирает вокруг себя одеяло, плита Наска подняла наверх целый континент – Южную Америку, и в результате этих восходящих тектонических движений, которые по-научному называются орогенезом, образовались Анды, вздымающиеся в небо на 6000 метров.

Порода, образующая горный массив к северу от Копьяпо, образовалась из магмы глубоко в недрах. Она вся пронизана сетью блестящих металлоносных жил, которые сформировались более чем 140 миллионов лет назад, во времена расцвета рептилий, через двадцать миллионов лет после того, как на нашей планете впервые появились цветковые растения, и за сорок миллионов лет до появления на континенте крупнейшего из ужасных ящеров – аргентинозавра. На протяжении более 100 миллионов лет, с конца юрского периода и до начала палеогена, целое скопление минералов поднималось сквозь толщу земной коры, проникая в мелкие трещины в Атакамском разломе. В результате образовались двухсотметровые цилиндры рудоносной породы, именуемые брекчией, а также тонкие слои переплетенных между собой жил, которые среди геологов известны как штокверки. Эти залежи кварца, медного колчедана и других полезных ископаемых покоятся в глубинах холмов, идущих с юго-запада на северо-восток. Обозначенные тонкими линиями на картах старателей, они лишь слабый отголосок могущественных процессов, которые протекают в литосферных плитах глубоко в недрах земли.

В Копьяпо людей смены А забирают из общежитий два принадлежащих компании микроавтобуса, которые здесь называют льебре, то есть зайцы. По дороге они делают еще несколько остановок в рабочих районах, подбирая местных шахтеров. В последнее время на дорогах Копьяпо прибавилось машин, что неудивительно, поскольку в данный момент город переживает очередной период экономического подъема. За свою трехсотлетнюю историю город неоднократно захлестывала волна успеха, которая сменялась не менее резким упадком. В начале восемнадцатого века здесь прокатилась золотая лихорадка, а за три года до приезда Дарвина нашли серебро. К концу девятнадцатого века все залежи серебра были выработаны, однако изобретение взрывчатых средств на основе азота сделало возможным массовую добычу селитры на севере Атакамы. Все это время, благодаря чилийским шахтерам, у европейских держав были все необходимые составляющие, для того чтобы развязывать войны и истреблять друг друга. Доходы от продажи сырья позволили Чили завоевать соседние территории Боливии и Перу с месторождениями селитры. При этом Копьяпо был центром всех военных операций. Однако сразу же после победы в Тихоокеанской войне[1] оказалось, что для экономики города это имело самые печальные последствия: все инвестиции теперь направлялись не в Копьяпо, а во вновь приобретенные территории. Новый экономический подъем начался в двадцатом веке, когда вырос мировой спрос на медь, а в 1951 году здесь построили медеплавильный завод. Серия азиатских экономических «чудес» в конце двадцатого века еще больше подняла спрос на чилийские полезные ископаемые. В Копьяпо увеличилось число шахтеров, особенно после открытия медного карьера Канделария в 1994 году. Именно это привело к окончательному иссушению и гибели реки Копьяпо: растущий город и современные методы разработки месторождений требовали огромных объемов воды.

В начале двадцать первого века четырехкратное увеличение стоимости золота (до 1200 долларов за унцию) и рекордные цены на медь привели к тому, что возобновились работы на далекой шахте «Сан-Хосе» и на других шахтах в долине Копьяпо, которые ранее считались убыточными. Население города выросло до 150 тысяч человек, были построены новые здания, в том числе и самое высокое в городе – пятнадцатиэтажный жилой дом с фешенебельными квартирами на улице Атакама. Он находится рядом с первым в городе развлекательным центром – отелем и казино «Антей». Это здание, спроектированное с претензией на модернизм, венчает ярко-красный купол в форме турецкой фески. Так или иначе, повышение цен на природное сырье позволило заработать всем на шахте «Сан-Хосе». Получая в течение последних нескольких лет более высокую заработную плату, шахтеры из смены А смогли увеличить свою жилплощадь и регулярно устраивают шумные вечеринки, причем часто для своих детей и внуков. Одно из любимых мест для празднования семейных событий – это общественный парк Эль-Претиль: орошаемые газоны, перечные и эвкалиптовые деревья и даже небольшой зоопарк, где в клетках, выкрашенных сиреневой краской, живут ламы, совы и два льва с грязными свалявшимися гривами.

В конце предыдущей рабочей недели около двадцати человек из смены А собралось в доме Виктора Сеговии, оператора тяжелого погрузчика, который известен своими музыкальными способностями и пристрастием к алкоголю. Доверху заполнив большой казан говядиной, курятиной, свининой и рыбой, хозяин дома собственноручно приготовил знаменитое блюдо под названием косимьенто, которое подается только по большим праздникам и само по себе является символом изобилия. Как раз сегодня, пятого августа, двоюродный брат Виктора, Дарио Сеговия, планировал отпраздновать рождение своей дочки. Сегодня у него должен был быть выходной, но ему предложили поработать сверхурочно. Деньги, которые он мог бы заработать за один-единственный день, показались ему слишком большими, чтобы от них отказываться (90 тысяч чилийских песо, что примерно 180 долларов), и он сообщил матери малышки, Джессике Чилла, что им придется перенести пати. Джессика крепко на него обиделась, перестала с ним разговаривать и накануне перед тем, как Дарио должен был отправиться на работу, даже отказалась готовить ему ужин.

Рано утром, перед началом смены, они наконец помирились. В полседьмого утра Дарио поцеловал Джессику, спустился по ступенькам на первый этаж к входной двери, но вдруг резко остановился и вернулся, чтобы еще раз обнять женщину, которую любит. Он держал ее в объятиях всего несколько секунд, но такое проявление нежности – уже много для грубоватого сорокавосьмилетнего мужчины, не способного на открытое проявление чувств. Возможно, это было своеобразным извинением, но подобное поведение настолько не свойственно Дарио, что поступок лишь сильнее взволновал Джессику.

Луис Урсуа живет в приличном районе Копьяпо, где в основном обитает средний класс. Он служит начальником смены А. Его коллеги, занимающие ту же должность, добираются на шахту на личном транспорте, но Луис предпочитает общий автобус и компанию своих подчиненных. Он садится в автобус недалеко от той остановки, где когда-то, двадцать лет назад, встретил свою жену Кармен Берриос. Сам Урсуа родился в семье шахтеров и подростком начал работать в забое. Когда он встретил Кармен, у него уже была более приличная работа на поверхности, а через некоторое время Луису удалось получить диплом инженера-геодезиста. Кармен – умная женщина с некоторыми романтическими наклонностями; она даже пишет стихи, когда находит соответствующее настроение. Уже много лет она работает над самым трудным проектом в своей жизни – проектом под названием Луис Урсуа. Кроме всего прочего, она пытается научить его говорить более правильно и членораздельно – потому что порой у него заплетается язык, как у простого полуграмотного шахтера. В восемь часов вечера, когда муж приезжает домой после окончания рабочего дня, Кармен встречает его горячим ужином. Они садятся за стол вместе со своими двумя взрослыми детьми, которые уже учатся в колледже.

Этим утром город накрыл предрассветный туман. Густые облака водяных испарений повисли в воздухе и поползли ниже уровня уличных фонарей, заползли в овраги, которыми изрезан Копьяпо. В этой части Чили дожди большая редкость и такой густой низкий туман бывает почти каждый день и поэтому заслужил особое название – каманчака. Иногда он настолько густой, что движение транспорта становится небезопасным, и тогда начало смены откладывают на несколько часов, пока туман не рассеется. Как бы то ни было, сегодня погода обещает быть хорошей. По всему маршруту следования через Копьяпо люди на остановках ждут появления из мглы своих маршрутных автобусов, которые отвезут их на шахту.

Каждый мужчина, работающий в смене А, едет сегодня на шахту «Сан-Хосе» так или иначе из-за женщины, которая играет важную роль в его жизни: будь то жена, подруга, мать или дочь. Джимми Санчесу всего лишь восемнадцать лет, и, стало быть, по закону ему еще нельзя работать на шахте (в забой разрешается спускаться только по достижении двадцати одного года), но его подружка забеременела, и это обстоятельство заставило его родственников упросить руководство взять Джимми на работу. В районе, получившем название в честь Артуро Прата, героя Тихоокеанской войны, только что попрощался со своей женой невысокий, но симпатичный Алекс Вега, – кстати, его супругу тоже зовут Джессика. Она отказалась поцеловать его на прощание, потому что он ее чем-то рассердил, хотя совсем скоро она и сама забудет, что именно ее разгневало. Меньше чем за километр отсюда, в квартале, названном в честь папы Иоанна Павла II, из дома своей любовницы выходит один из членов команды, которая занимается укреплением внутренних коридоров шахты. Йонни Барриос – довольно покладистый и любвеобильный мужчина, со шрамами на щеках и заметным брюшком. Он живет у любовницы, а когда они ссорятся, перебирается к жене. Благо, обе женщины живут на расстоянии всего лишь квартала друг от друга. С автобусной остановки, на которую только что вышел Йонни, видно дверь дома супруги. Некоторое время назад он взял кредит в банке, чтобы его жена смогла открыть собственный магазин, и теперь необходимость выплачивать этот кредит (равно как и необходимость помочь любовнице с ее домом) заставляет Йонни отправляться рано утром на шахту.

Существует множество предрассудков о женщинах и шахтах, которые, по большому счету, являются выражением амбивалентности мужского доминирования по отношению как к женщинам, так и к труду под землей. Согласно одному из поверий, гора сама по себе является женщиной, следовательно, всякий раз, когда мужчина оказывается у нее внутри, он как бы насилует ее, и поэтому она часто пытается погубить мужчин, прорывших подземные ходы в ее каменном чреве. Другие уверены, что женщина, работающая под землей, приносит беду (хотя у одного из шахтеров из смены А есть сестра, которая много десятилетий проработала на руднике). По этой причине в подземных коридорах шахты «Сан-Хосе» практически не бывает женщин. И вообще, здешнее разделение между домашней городской жизнью, где правят женщины, и миром шахты в пустыне, где безраздельно властвуют мужчины, настолько велико, что большинство жен и подруг рабочих никогда не бывали на шахте и вообще смутно представляют, где она находится.

Наконец автобусы подъезжают. Полусонные люди садятся в них и трясутся через весь город, сквозь туман, мимо выкрашенных в горчичный цвет зданий университета Атакамы на северной оконечности Копьяпо. У одного из шахтеров здесь учится дочь – будущий инженер-строитель. Вскоре автобусы выезжают на участок Панамериканского шоссе и двигаются дальше на север, по направлению к старым селитровым разработкам. «Сан-Хосе» находится в тридцати пяти километрах от Копьяпо. Последний заметный ориентир по дороге на шахту – это гора с каменистыми склонами прямо на выезде из города, известная как Серро-Брамадор или «Ревущий Холм». Проезжая мимо нее, Дарвин написал в путевом дневнике о странном звуке, который раздается у этой возвышенности. В наши дни этот звук часто сравнивают с голосом латиноамериканского музыкального инструмента, который называют «посохом дождя» или «дождевой флейтой»[2]. Согласно одной из местных легенд, это рычит лев, охраняющий золотые сокровища в недрах горы. Другие утверждают, что это шумит еще не открытая людьми подземная река. Более-менее научное предположение – шум возникает оттого, что залежи магнитного железняка в горе притягивают и отталкивают кристаллы песка, который вибрирует на ветру.

Чарльз Дарвин проследовал этой дорогой мимо Серро-Брамадор в сторону ближайшего порта, где его уже ждал «Бигль». На нем ученый отправился дальше, на Галапагосские острова, где наблюдения за местными птицами привели его к созданию теории естественного отбора. А тем временем шахтеры смены А, доехав до Ревущего Холма, поворачивают направо, оставив позади Панамериканское шоссе, и устремляются на север вглубь пустыни, по узкой разбитой дороге. Первые несколько километров пути – это вытянутая прямая сквозь неприглядную равнину, покрытую серовато-коричневым песком, каменистыми россыпями с редкими чахлыми растениями. Автобусы срезают путь в сторону горы Серро-Иман, что в переводе означает «Магнитный Холм», где добывают железную руду, после чего дорога начинает петлять по узкой долине, окруженной голыми безжизненными скалами. Эти скалы вздымаются ввысь, словно красные острова посреди моря серо-коричневого песка. Кое-где по обочинам растут одинокие кусты, по форме и по размерам напоминающие морских ежей. Всякий приезжающий сюда видит ту же безжалостную пустыню, которую наблюдал Дарвин. Сегодня здесь ни единого следа живой души, не говоря уже об автомобильных заправках, придорожных магазинчиках и других признаках присутствия человека. По мере продвижения горы постепенно приобретают красновато-коричневые и даже оранжевые оттенки, напоминая фотографии поверхности Марса. Наконец автобусы въезжают в очередную долину, и на обочине появляется голубой щит, указывающий направление к горнодобывающей компании «Сан-Эстебан», а также к двум принадлежащим ей шахтам: «Сан-Антонио» и «Сан-Хосе». Отсюда из окна автобуса уже можно разглядеть тронутые ржавчиной и побитые ветром конструкции шахты из дерева, жести и стали, которые выглядят несколько печально и одиноко на фоне этого неземного ландшафта. Автобусы начинают медленно карабкаться вверх, и вскоре перед глазами пассажиров предстают знакомые строения: здания администрации, раздевалки, душевые и столовая. Однако всем известно, что все эти здания – лишь верхушка айсберга, лишь малая толика того огромного города, который находится под землей.

Там, в недрах, шахта разветвляется на множество штолен, которые ведут к широким галереям и пещерам, созданным человеком при помощи техники и взрывчатки. В подземном лабиринте «Сан-Хосе» установилось некое подобие климата: в определенное время суток здесь наблюдается перепад температуры и поднимается ветер. В подземных коридорах установлены дорожные знаки и действуют определенные правила движения. Несколько поколений инженеров трудилось над развитием выработки в глубину. Центральная магистраль, соединяющая все боковые ответвления, называется Ла Рампа, или Пандус. Она уходит по спирали вниз, на глубину, сравнимую с самыми высокими зданиями на земле, и общая длина этой спирали от поверхности до нижней отметки составляет около восьми километров.

Шахта «Сан-Хосе» была основана в 1889 году на месторождении, которое представляет собой два параллельных включения мягкой породы, расположенные под углом 60 градусов к поверхности, внутри более твердого гранитного массива серого цвета под названием диорит. Там, где железная руда наиболее близко подходит к поверхности, стоит старое деревянное здание. Раньше здесь был механизм с лебедкой, которая поднимала людей и добытое сырье, но уже несколько десятков лет ею никто не пользуется, и дом высится как декорация из фильма о ковбоях на Диком Западе. В этот утренний час спустя сто двадцать лет после открытия шахты на глубине шестисот метров под этим старым зданием заканчивает работу ночная смена. Покрытые слоем серой сажи и взмокшие от пота мужчины постепенно подтягиваются в одну из подземных пещер, прямо как на автобусную остановку, куда за ними вскоре приедет грузовик, который за сорок минут должен доставить их наверх. Во время своей двенадцатичасовой смены мужчины не раз обращали внимание на странный рокот, доносящийся издалека. Где-то в глубине горы, в дальних заброшенных пещерах, десятки тонн породы с грохотом обваливались. Звуки и вибрация, исходящие от лавины камней, распространялись сквозь породу, подобно тому как ударная волна от молнии рассекает воздух и землю. «Сегодня шахта плачет особенно сильно, – говорили друг другу горняки. – La mina está llorando mucho». Сам по себе грохочущий рев не новость, но уж слишком часто он повторялся сегодня ночью. Для людей, работающих в забое, прислушиваться к этому – все равно что для рыбаков ловить звуки надвигающегося шторма. Слава богу, смена подходит к концу. Некоторые из них скажут заступающим на их место людям, что La mina està llorando mucho, но вряд ли из-за этого кто-то решит приостановить работу на шахте. Те, кто трудится здесь, неоднократно слышали рокот, но всякий раз этот гром постепенно стихал и в коридорах снова устанавливалась тишина и покой.

Прибыв на шахту, люди из смены А проходят через пропускной пункт и направляются к входу в Пандус. Этот туннель был построен больше десяти лет назад путем взрыва твердой диоритовой породы, и сейчас ворота под землю представляют собой отверстие пяти метров в ширину и в высоту, с острыми краями, похожими на ряд каменных зубов. Из этой раскрытой пасти выезжают грузовики, набитые людьми и сырьем: это возвращается с работы предыдущая смена. Они вывезли несколько сотен тонн рудоносной породы, в которой тут и там поблескивают вкрапления сульфида меди размером с ноготь. Эти золотистые, темно-зеленые и красно-коричневые четырехугольные кристаллы медной руды, известные еще как халькопирит или медный колчедан, похожи на пестрые картины в стиле модерн. В ходе обработки каждая тонна породы дает до двадцати килограммов меди (стоимостью около 150 долларов) и около двадцати пяти граммов золота (стоимостью в несколько сотен долларов). Невооруженным глазом золото не разглядеть, но многие пожилые горняки слышали от своих отцов, что в такой породе, как эта, золото можно почувствовать даже на вкус.

Вновь прибывшие шахтеры направляются в раздевалки – сырые и тесные, как на старом корабле. Там они надевают комбинезоны, пристегивают заряженные аккумуляторы к поясам и закрепляют фонари на голубых, желтых и красных касках. Луис Урсуа надевает белую каску, отличительный признак персонала управления, а также пристегивает к кожаному ремню аварийный баллон с кислородом величиной с ладонь. Урсуа относительно недавно работает на шахте «Сан-Хосе», и для начальника смены он довольно простой в общении человек. К сожалению, он не так хорошо знает свою команду, как бы ему того хотелось; отчасти из-за того, что изо дня в день состав команды постоянно меняется. Сегодня, например, к ним должен присоединиться новый человек, который никогда прежде не работал в забое. Оглядывая свою сегодняшнюю группу, Урсуа замечает, что из двадцати с лишним человек один не явился на работу.

После долгого путешествия из Сантьяго Марио Сепульведа приехал в Копьяпо слишком поздно и не успел к микроавтобусу, который отвозит рабочих на шахту. Стоя на улице в Копьяпо, он думает, что это даже к лучшему. Во время своего прошлого приезда он встретился с одним знакомым, владельцем небольшой шахты. Этот самый знакомый, зная о шатком финансовом и техническом состоянии предприятия «Сан-Хосе», предложил Марио перейти к нему на работу. Сейчас девять утра. Уже час, как смена А приступила к работе. Было бы хорошо, если бы его уволили за сегодняшний прогул. Тогда ему проще устроиться на шахту к своему знакомому. Все эти мысли носились в голове Марио, как вдруг он услышал, что кто-то окликнул его:

– Перри! – это водитель проезжающего мимо микроавтобуса. – Ты опоздал на автобус? Садись, подвезу. Я как раз на шахту.

Было уже девять тридцать утра, когда Марио, человек с сердцем собаки, прибыл на шахту «Сан-Хосе», опоздав более чем на полтора часа. Туман к этому времени уже рассеялся, и вот Марио Сепульведа несколько минут стоит под жарким солнцем пустыни, перед тем как сесть в грузовик, который отвезет его вглубь горы на рабочее место.

Часть 1. Гора грома и скорби

Глава 1. На службе интересов компании

На шахте «Сан-Хосе» все отметки показывают высоту относительно уровня моря. Тот самый главный тоннель пять на пять метров в ширину и в высоту начинается на отметке 720, и это означает, что он находится на высоте 720 метров над уровнем моря. Пандус уходит вглубь горы сначала как серия крутых спусков и подъемов и постепенно переходит в спираль. Самосвалы, погрузчики, пикапы и разные другие машины вместе с людьми, которые ими управляют, спускаются ниже отметки 200 в ту часть горы, где в боковых коридорах, идущих от Пандуса к рудоносным жилам, еще остались минералы, которые нужно доставить на поверхность. Утром пятого августа рабочие смены А трудились на отметке 40, на глубине около 680 метров под поверхностью, занимаясь погрузкой в самосвал только что добытого сырья. Другая группа рабочих на отметке 60 возилась с укреплением бокового коридора, неподалеку от места, где месяц назад в результате несчастного случая один из шахтеров потерял конечность. Кто-то пошел передохнуть в Эль-Рефухьо, или Убежище. Это небольшая закрытая пещера размером со школьную аудиторию, вырезанная в скале на отметке 90. Название говорит само за себя: это укрытие на случай аварийной ситуации, которое также служит и своеобразной комнатой отдыха. Сюда приходят подышать свежим воздухом, который постоянно нагнетается с поверхности, и отдохнуть от невыносимой влажности и жары, которые стоят в этой части шахты (нередко влажность здесь достигает 98 процентов, а температура – 40 градусов по Цельсию). Люди, работающие на «Сан-Хосе», называют эту шахту сущим адом, и в этом сравнении есть доля научной истины: ведь чем глубже шахта, тем жарче в ней из-за геотермального тепла.

Механикам из команды Хуана Карлоса Агилара немного повезло: их мастерская находится на отметке 150, неподалеку от глубокой расщелины в скале, которую здесь попросту называют Эль-Рахо, что в переводе означает Яма. В этой черной пропасти время от времени возникает движение воздуха, поэтому в мастерской Агилара постоянно дует легкий ветерок. Новую рабочую неделю механики решают начать с того, чтобы Марио Сепульведа продемонстрировал, как он работает на своей машине. И действительно, при остановке машины, вместо того чтобы сначала перевести рычаг в нейтральное положение, он сразу же переключает его с движения вперед на задний ход.

– Кто тебя такому научил? Это же неправильно! Ты же только портишь коробку передач! – возмущаются механики.

– Никто меня не учил, – отвечает Марио. – Просто смотрел, как делают другие.

Механики работают на компанию, которая занимается техобслуживанием шахты, и их не удивляет тот факт, что люди на «Сан-Хосе» допускаются к работе на дорогом оборудовании без инструктажа. Здешнее руководство старается экономить буквально на всем, поэтому условия здесь самые что ни на есть примитивные, а меры безопасности соблюдаются лишь самым формальным образом. Так, например, вертикальные аварийные туннели совершенно бесполезны, случись какая-нибудь непредвиденная ситуация, так как в них элементарно отсутствуют лестницы, по которым люди смогли бы выбраться наверх.

Получив новые указания по поводу правильной эксплуатации коробки передач, Сепульведа прощается с механиками и возвращается на рабочее место на отметке 90.

Все утро из толщи горы то и дело раздается грохочущий вой, словно где-то в глубине происходят взрывы, сменяющиеся протяжным гулом. Карлос Пинилья, главный управляющий горнодобывающей компанией «Сан-Эстебан», слышит эти звуки во время поездки на своем пикапе по коридорам шахты «Сан-Хосе». Вообще-то его офис находится наверху, но сегодня он решил сам спуститься под землю, чтобы укрепить дисциплину на рабочих местах, а то в последнее время ему кажется, что все как-то распустились. «Выговор грозит всем, начиная с начальника смены, – говорит он. – Пусть не строят из себя невинных ангелочков. Я не хочу, чтобы меня боялись, но если увижу, что народ просто сидит и точит лясы, вместо того чтобы работать, я хочу, чтобы они, как минимум, встали и поздоровались с начальством. Иначе все пойдет прахом…»

Пинилья – грузный мужчина около пятидесяти лет с двойным подбородком. Он начинал свою карьеру простым офисным работником в различных горнодобывающих компаниях и со временем дослужился до главного управляющего компанией «Сан-Эстебан», которой принадлежат две крупные шахты. Подчиненные говорят о нем, как о властном и деспотичном человеке, который не может говорить спокойно, а лишь выкрикивает приказания и обращается с простыми шахтерами так, будто само присутствие их потных, покрытых пылью и сажей тел в какой-то мере является для него оскорблением. В Чили, где до сих пор сохранилось жесткое расслоение общества, более привилегированный класс офисных сотрудников часто с высокомерным снисхождением относится к простым рабочим. Это объясняет отношение Карлоса Пинильи к рядовым шахтерам, которое особенно бросается в глаза на фоне более мягкой и дружелюбной манеры общения начальника смены Урсуа, стоящего ниже по служебной иерархии. Несколько недель назад Даниэль Эррера, один из рабочих смены А, несколько раз обращался к Карлосу Пинилье с просьбой заменить воздушные фильтры в защитных масках шахтеров, на что тот, по словам Даниэля, саркастично ответил: «Будет вам целый грузовик фильтров». Хорхе Галлегильос называет Карлоса «el amo de la mina», то есть господином и хозяином шахты. Галлегильосу уже пятьдесят шесть лет, и все его ровесники побаиваются управляющего, потому что он в два счета может уволить человека, а в этой сфере сложно найти работу, если ты не молодой и крепкий. С другой стороны, только более пожилые и опытные шахтеры осмеливаются говорить начальству о слабых местах в конструкции шахты «Сан-Хосе», которых с каждым годом становится все больше и больше.

Более ста двадцати лет люди и машины методично опустошали внутренности горы, но шахта все еще держится благодаря твердой диоритовой породе, из которой состоит бо́льшая часть горного массива. Шахтеры называют диорит «хорошим» камнем в том смысле, что он не обваливается при сквозном бурении. Если рудоносная порода при малейшем внедрении начинает рассыпаться, как песочный пирог, то диорит можно сравнить с твердой запекшейся коркой. Как правило, туннели в диорите держатся сами по себе и не требуют серьезных укреплений. Пандус проложен как раз в этой самой породе и по сути является единственным нормальным входом и выходом из шахты. До недавнего времени никто не верил, что опасность обвала существует, но несколько месяцев назад в Пандусе на отметке 540 была обнаружена трещина толщиной в палец.

Первым ее обнаружил Марио Гомес, о чем тут же доложил начальнику смены. Гомесу шестьдесят три года, и он работает водителем тридцатитонного грузовика. Заметив трещину, Гомес тут же заявил, что сию же секунду выезжает из шахты с твердым намерением не возвращаться и не пускать других, пока из Копьяпо не приедут управляющий шахтой и инженер, которые изучат трещину и оценят степень опасности. Через несколько часов управляющий и инженер явились. Они вставили зеркала в эту трещину шириной в полтора сантиметра: если бы внутри породы продолжалось движение, оно бы раскололо зеркала. Однако они остались целыми.

– Поймите, Пандус – это самое надежное место на всей шахте, – сказал тогда управляющий рабочим. – Если что и произойдет, так это возле Ямы. Там может произойти обвал стен вплоть до пяти метров, но это никак не отразится на Пандусе.

Чуть позже из трещины начала сочиться вода, и в нее снова вставили зеркала для проверки, но и на этот раз они остались целыми. Так продолжалось несколько месяцев. Галлегильос собственноручно проверял зеркала каждый раз, когда ему случалось проезжать мимо. В своем журнале он делал и другие тревожные записи, в частности о возможном обвале породы и о смещении стены туннеля на отметке 540. Он даже заставил управляющего прочесть его наблюдения и поставить под ними подпись, а чуть позже настолько осмелел, что подошел к управляющему и спросил:

– А как мы можем быть уверены, что вы не меняете тайком зеркала, когда никто не видит?

– Да кто ты такой? – огрызнулся в ответ управляющий. – Трус?

Сегодня, во время утреннего объезда, на отметке 60 Пинилья встретил команду Йонни Барриоса, которая занимается укреплением туннелей. Ребята рассказали ему, что из недр горы раздаются странные звуки, которых обычно не бывает на такой глубине. Пинилья успокоил их, сказав, что гора просто «усаживается» («el cerro se està acomodando»). А сейчас уже на отметке 150 он слышит от рабочих те же слова. И действительно: раскаты грохочут во всех уголках шахты и распространяют среди рабочих по всем коридорам и туннелям беспокойство, а вместе с ним – и чувство протеста. Работа в шахте – по определению опасное занятие, и шахтеры, несколько десятков лет проведшие под землей, гордятся, что осознанно идут на риск. У тех, кто работает в смене А, уже сложилась своего рода привычка жаловаться женам и подругам на условия работы, уклончиво называя их «сложными». Но когда женщины начинают с беспокойством расспрашивать о подробностях, все они как один отмахиваются, мол, все это пустяки.

Несколько месяцев назад, когда Луис Урсуа пришел на шахту «Сан-Хосе», он тоже рассказал супруге о здешних «непростых» условиях работы. И разумеется, он знал о недавних несчастных случаях. Сегодня утром вся его команда пожаловалась ему на грохот, доносящийся из глубины. Некоторые даже потребовали, чтобы он отдал распоряжение всем подняться наверх, но Урсуа приказал не спешить и оставаться на рабочих местах. В свои пятьдесят четыре года начальник смены А, несмотря на свой диплом горного инженера-геодезиста, не стыдился признавать тот факт, что на него легко оказывают влияние люди, стоящие выше его по служебной лестнице. Да, он мог бы подойти к своему шефу Пинилье и настоять, чтобы всю его команду немедленно эвакуировали наверх. И вообще, некоторые шахтеры из его смены уже успели сделать вывод о том, что начальник – слабак, раз не может этого сделать. Но с другой стороны, правда и то, что никто из работяг не стал особо возмущаться. Никто не бросал заявлений, что, мол, отказывается работать и намерен немедленно покинуть шахту, хотя именно так поступали на «Сан-Хосе» в подобных случаях раньше.

Марио Гомес, самый пожилой во всей смене А, в свое время потерял два пальца на левой руке в результате несчастного случая. Он живое подтверждение того, что под землей может случиться всякое, и в совершенно неожиданный момент. Около полудня Гомес повстречался на Пандусе со своим коллегой, Раулем Вильегасом, который тоже был за рулем своего грузовика. Рауль рассказал еще об одном признаке надвигающейся беды: на отметке 190 видели «дым». Узнав об этом, Гомес решил, что, пожалуй, следует соблюдать осторожность, но в целом бояться нечего. Чуть позже он сам проехал возле того места, откуда шел «дым», но, по его мнению, это была всего лишь пыль, что совершенно нормально для шахты.

Тем не менее жалобы на необычный грохот и гул продолжали поступать, и ближе к обеду самый главный начальник на шахте Карлос Пинилья, если верить его подчиненным, стал вести себя несколько странно. Урсуа вместе со своим первым помощником, бригадиром Флоренсио Авалосом, видел его за рулем пикапа на отметке 400. Пинилья остановился и осветил своим большим фонарем стену Пандуса. По словам увидевшего его в тот момент шахтера, фонарь был необычайно большого размера, гораздо больше, чем тот, с которым главный управляющий обычно совершал обход, и от самого вида этого фонаря шахтерам стало слегка не по себе. Позже Пинилью видели в одном из боковых коридоров, ведущих в сторону от Пандуса. Все с тем же фонарем он внимательно осматривал теряющиеся в темной глуби стены Ямы, словно пытаясь почувствовать движение внутри горы. У входа в боковые коридоры на отметке 400 он как будто к чему-то прислушался и зачем-то протер стоящие рядом бело-синие щиты с надписью «Проезд запрещен» и «Объезд». Такое поведение показалось Урсуа очень странным. Зачем шефу понадобилось протирать дорожные знаки? Когда Флоренсио Авалос чуть позже подошел к Пинилье, главный управляющий сказал бригадиру, что у него спустило колесо и нужно как можно быстрее поставить запаску. При этом Пинилья заметно нервничал, и, как только был закручен последний болт, шеф тут же сорвался с места и уехал прочь.

Было около часа дня, когда Карлос Пинилья уже на подъезде к выходу встретил Франклина Лобоса, высокого лысоватого мужчину, который в прошлом был известным футболистом, а сейчас пользуется славой местной знаменитости. Однако на шахте его знают скорее как знатного ворчуна и брюзгу. Лобос работает водителем грузовика и отвозит людей в шахту и обратно, и сейчас он как раз собирался забрать людей на обеденный перерыв.

– Франклин, у меня к вам два дела, – обратился к нему Пинилья. – Для начала я хотел бы объявить вам благодарность за то, что содержите Убежище в полном порядке. – Надо сказать, что в Убежище есть два металлических ящика, забитых едой, которой, по идее, должно хватить всей смене на два дня. У Лобоса, водителя грузовика для транспортировки людей, хранятся ключи от этих шкафов, и он обязан следить за порядком в Убежище. – А во-вторых, – продолжил Пинилья, – я попрошу вас как можно скорее связаться с начальником отдела снабжения и подготовить еще одну коробку с продовольствием. В Убежище нужно доставить больше еды, одеял и медикаментов. Ну вы сами знаете, что там нужно.

По поведению Карлоса Пинильи было заметно, что он как можно скорее хочет убраться из шахты. Кроме того, он отдал распоряжения на случай возможной аварии, но тут же обмолвился, что делает это не потому, что боится обвала, а скорее опасается государственной инспекции, которая может закрыть шахту, если та не будет соответствовать требованиям безопасности. А что до того большого фонаря, с которым Пинилья осматривал стены, то это, можно сказать, необходимость, ведь местами Яма достигает двухсот метров в глубину и для нормального осмотра нужен очень мощный источник света. А распоряжение насчет дополнительного провианта в Убежище вообще продиктовано тем, что шахтеры то и дело воруют из шкафов продукты (Лобос только недавно повесил на них замки). И если инспектор обнаружит нехватку продовольствия и лекарств, то может закрыть предприятие.

В 2007 году чилийские власти издали указ о закрытии шахты «Сан-Хосе» после того, как в результате подземного взрыва погиб геолог Мануэль Вильягран. Владельцы пообещали принять целый ряд мер по усилению безопасности, и власти разрешили возобновить работу. (Шахтеры устроили нечто вроде святилища с поминальными свечами там, где погиб Вильягран и где до сих пор под грудой обломков стоит машина, за рулем которой был геолог.) В отличие от других шахт в окрестностях Копьяпо, «Сан-Хосе» не является собственностью крупного иностранного конгломерата. Ее владельцы – сыновья покойного Хорхе Кемени, который бежал из коммунистической Венгрии и обосновался в этой части Чили в 1957 году. К сожалению, сыновья Кемени, Марсело и Эмерико, не унаследовали от отца страсть и умение управлять горнодобывающим предприятием. Кончилось тем, что Эмерико передал свою долю и все свои полномочия двоюродному брату по имени Алехандро Бон. И Кемени и Бон с трудом пытаются сохранить рентабельность компании «Сан-Эстебан», при этом стараясь удовлетворять требования чилийского законодательства. Им, например, пришлось установить лестницы в вентиляционных шахтах, которые могут служить дополнительными аварийными выходами из Пандуса, а также приобрести новые вентиляторы для улучшения циркуляции воздуха и снижения температуры на нижних уровнях, где порой стоит пятидесятиградусная жара.

В качестве своеобразного признания своих предыдущих просчетов в системе безопасности владельцы даже заключили контракт с компанией E-Mining, которая должна была осуществлять управление работой на шахте. Руководство E-Mining порекомендовало приобрести систему сейсмического контроля для отслеживания потенциально опасных смещений в структуре горы, но к этому совету никто не прислушался. Как вариант, в E-Mining предложили купить геофоны – это еще одна разновидность сейсмоакустических датчиков, – но уже через месяц приборы вышли из строя, потому что грузовики своими колесами постоянно наезжали на оптоволоконные кабели. Со временем руководство «Сан-Эстебан» начало задерживать платежи компании-подрядчику, и кончилось все тем, что E-Mining разорвали контракт и отозвали своих сотрудников с шахты. Вместо них владельцы компании «Сан-Эстебан» наняли бывшего работника шахты «Сан-Хосе» Карлоса Пинилью. И вообще, у «Сан-Эстебан» недостаточно средств ни для покупки сейсмографов, ни для поддержания геофонов в рабочем состоянии. Они даже отказались от установки лестниц во всех вентиляционных шахтах, нарушив тем самым государственное предписание. В принципе, владельцев можно понять: невозможно одновременно выполнять все эти требования и сохранять рентабельность предприятия хоть на каком-то среднем уровне. Кроме всего прочего, «Сан-Эстебан» уже должны два миллиона долларов ENAMI, государственной компании, занимающейся переработкой руды для мелких и средних шахт. Как и шахтеры, которые осознают всю опасность работы на «Сан-Хосе», но все же продолжают там работать, владельцы шахты тоже идут на риск и не закрывают производство. Пытаясь держать на плаву компанию, удовлетворять свои финансовые амбиции и исполнять обязательства перед партнерами, Кемени и Бон не находят ничего другого, как ставить на кон жизни простых рабочих.

И сейчас, покидая шахту, Карлос Пинилья в точности исполнял требование своих работодателей. Он не остановил работу, обеспечивая тем самым вывоз добытой руды, которая должна принести деньги, при этом главный управляющий надеялся, что твердая диоритовая порода Пандуса выстоит и даст людям возможность спастись, даже если рухнут все остальные внутренние коридоры, ослабленные за сто лет постоянного бурения и взрывов.

Если бы Пинилья остановил работу, но никакого обвала не произошло, это стоило бы ему рабочего места. Кроме того, в тот момент он был уверен, что у шахты «Сан-Хосе» в запасе еще как минимум лет двадцать.

Около часа дня на каменной дороге в Пандусе встретились два человека: один направлялся наверх, а другой вниз. Пробивший себе дорогу в жизни от простого служащего на складе до главного управляющего шахтой Карлос Пинилья в белой каске нажал на газ и погнал пикап вверх по Пандусу, навстречу дневному солнцу. А Франклин Лобос, чья судьба клонилась к стремительному упадку, проводил шефа взглядом из-под козырька своей синей каски. Затем бывший футболист потянулся рукой вниз и отпустил ручной тормоз грузовика, чтобы машина немного прокатилась вниз сама собой под действием силы тяжести земли. Лобос включил противотуманные фары – обычные фары на этом грузовике никогда не работали – и двинулся к Убежищу на отметке 90, где уже собирались люди в ожидании его грузовика, который должен отвезти их наверх на обеденный перерыв.

Спустившись немного и оказавшись на отметке 500, Лобос повстречал еще один грузовик, поднимающийся навстречу. Поскольку машины, идущие наверх, пользуются правом преимущества, Лобос уступил дорогу. За рулем большого самосвала, нагруженного тоннами руды, был Рауль Вильегас – тот самый водитель, который только что доложил о том, что видел «дым».

Водители помахали друг другу, и Лобос продолжил путь вниз. Щит на отметке 400 сиял ярче обычного после того, как его протер Пинилья. На пассажирском месте рядом с Лобосом сидел пожилой Хорхе Галлегильос. Он направлялся вниз, чтобы проверить систему резервуаров и шлангов, по которым в шахту с поверхности подавалась вода. Грузовик медленно тащился вниз по извилистому туннелю, осторожно ощупывая неровные каменные стены и пол тусклым светом противотуманных фар. Так они ехали примерно полчаса, следуя изгибами Пандуса в твердой скале. Примерно на отметке 190 они заметили, как перед самым лобовым стеклом промелькнуло что-то белое.

– Ты это видел? – воскликнул Галлегильос. – Это была бабочка!

– Что? Какая еще бабочка? Быть того не может, – ответил Лобос. – Это был белый кварц. – В рудоносных жилах часто попадается полупрозрачный, с молочным оттенком кварц, который блестит, когда на него попадает луч света.

– Нет, говорю же тебе, это была бабочка! – настойчиво повторил Галлегильос.

Про себя Лобос решил, что надо быть сумасшедшим, чтобы предположить, что сюда, на глубину более трехсот метров, может залететь бабочка, но не стал спорить со своим старшим коллегой.

– Ты знаешь, я с тобой соглашусь. Это действительно была бабочка.

Они проехали еще метров двадцать вниз, как вдруг их оглушил гром мощнейшего взрыва и туннель наполнился густой пеленой пыли. Это рухнули своды Пандуса, сразу же за их машиной, возле того места, где перед их лобовым стеклом промелькнул то ли мотылек, то ли кусочек кварца.

В каменных коридорах находились тридцать четыре шахтера, когда на них обрушился грохот и ударная волна от обвала. Кто-то поднимал камень на гидравлических подъемниках; кто-то грузил сырье в самосвалы и слушал, как твердая порода стучит о металлические борта машины; кто-то сидел в каменной пещере Убежища в ожидании грузовика, который отвезет их на обед; кто-то крошил камень отбойным молотком; кто-то ехал на дизельных погрузчиках вниз по каменному шоссе Пандуса. Все они занимались разными делами, но лица и одежда всех этих людей были покрыты тонким слоем каменной пыли.

Из всех тридцати четырех человек, что оказались во время обвала под землей, выбраться удалось лишь одному. Водитель Рауль Вильегас с ужасом увидел в стекло заднего вида, как за его спиной сгущается облако густой пыли, и резко надавил на газ. Он быстро помчался в сторону выхода сквозь пыльную завесу и вскоре уже был на поверхности, преследуемый плотным облаком коричневой пыли, которое еще несколько часов будет клубиться из неровного отверстия в скале.

Ближе всего к месту обвала оказались Лобос и Галлегильос – в кабине грузовика для перевозки людей на отметке 190. Как потом выразился Лобос, в тот момент им показалось, что за их спиной обрушился целый небоскреб. Надо сказать, что это более чем удачная метафора. Громоздкая и хаотичная архитектура шахты, произвольно развивавшаяся в угоду предпринимательской жадности на протяжении более сотни лет, наконец дала слабину. Огромный кусок диорита размером с пятидесятипятиэтажный дом откололся от массива и обвалился на слоистую конструкцию шахты, круша целые участки Пандуса и вызывая осыпи во всех участках горы. Сверху градом сыпались освобожденный гранит и руда, разбиваясь о скалы и сотрясая уцелевшие участки шахты, как при землетрясении. Клубы пыли вздымались во все стороны, заполняя коридоры и галереи огромного подземного лабиринта.

Сидя в своем офисе, в тридцати метрах от входа в шахту, суровый управляющий Карлос Пинилья услышал этот грохот, и первой его мыслью было: «Странно… Сегодня вроде не планировалось никаких взрывов». Он тут же сделал вывод, что, должно быть, это очередной небольшой обвал в Яме, о котором можно не беспокоиться. Но раскаты грома не прекращались… Внезапно зазвонил телефон, и чей-то голос на линии сказал: «Выйдите из офиса и посмотрите на вход в шахту». Пинилья выскочил на улицу под яркие лучи полуденного солнца и увидел огромное облако пыли. Он никогда в своей жизни не видел ничего подобного.

Глава 2. Конец всего

Когда огромный, как дом, диоритовый блок откололся от основного массива, раздался мощный грохот, но не все из тридцати трех оказавшихся под землей шахтеров сразу заметили шум. Те, кто работал на нижних уровнях шахты, были в специальных защитных наушниках, а другие работали с тяжелой техникой, которая и сама сильно гремит. Механики в мастерской на отметке 150 ремонтировали двадцатисемитонную погрузочно-транспортную машину «Toro 400», которую припарковали в десяти метрах от края Ямы. Они отставали от графика, потому что целых полтора часа прождали, пока сверху доставят особый гаечный ключ. Они старались закончить с работой до обеденного перерыва. В двадцать минут второго трое механиков уже закручивали тем самым гаечным ключом последние два болта на одном из полутораметровых колес низкой приземистой машины, как вдруг услышали странный звук, похожий на громкий ружейный выстрел. В следующую секунду их сбило с ног ударной волной и оглушило грохотом падающих камней. Стены пещеры заходили ходуном, и вокруг стали падать камни размером с апельсин. Рауль Бустос, переживший пять месяцев назад землетрясение и цунами, быстро залез под «Toro 400». Его примеру последовал Ричард Вильярроэль, двадцатишестилетний парень, девушка которого была на шестом месяце беременности. Хуан Карлос Агилар, тот самый, что ездит на шахту из тропических лесов на юге Чили, схватился руками за близлежащую водопроводную трубу. Целых две минуты в ушах стоял жуткий грохот обрушивающихся скал. Позже кто-то из них скажет, что этот звук был такой, будто сотни отбойных молотков одновременно долбят тротуар. Затем механиков накрыло второй ударной волной, но уже отраженной. Снова со сводов пещеры начали падать камни, частично засыпав их импровизированную мастерскую. Когда шум немного поутих, люди огляделись и обнаружили, что одна из машин, которая стояла ближе к краю пещеры, была наполовину погребена под обломками.

Трое рабочих осторожно поднялись на ноги и, перекрикивая звуки падающих камней, обсудили ситуацию. Они договорились двигаться пешком в сторону Пандуса, на поиски четвертого члена команды. Он остался за рулем пикапа, на котором механики могли бы выбраться на поверхность.

Буквально несколько минут назад Хуан Ильянес получил приказ от своего шефа, Хуана Карлоса Агилара, привезти питьевой воды. Для этого нужно было немного спуститься по Пандусу. Ильянес ехал вниз на пикапе и находился ниже отметки 135, когда путь ему преградила рухнувшая каменная плита, чуть меньше двух метров длиной и толщиной около тридцати сантиметров. На такую пикапу не взобраться, поэтому Хуану нужно было либо выйти из машины и передвинуть плиту, либо попытаться объехать. Ильянес включил заднюю передачу и только хотел убрать руку с рычага, как вдруг раздался оглушительный грохот, словно где-то поблизости стартовала ракета (un cohetazo). Со сводов Пандуса посыпались мелкие камешки. Хуан резко надавил на газ, чтобы рвануть обратно наверх, но в следующую секунду почувствовал, как на грузовик накатила ударная волна, а за ней – облако пыли. Все зашаталось, как при землетрясении. Позже Ильянес вспоминал, что в тот момент ему показалось, будто Пандус находится внутри картонной коробки, которую кто-то решил хорошенько встряхнуть. После некоторого замешательства Хуан вспомнил, что там, на отметке 150, остались его товарищи. Он резко развернул пикап и погнал по Пандусу по направлению к мастерской, прямо сквозь страшное облако пыли – такое плотное, что он едва мог различить дорогу и поэтому то и дело стукался бортами машины о стены туннеля. Через несколько минут такой гонки Ильянес притормозил и замер с включенными фарами и работающим двигателем, и почти сразу из пылевой завесы, сквозь которую еле-еле пробивался свет фар, появилась фигура человека. Это был Агилар, его начальник. Тут же он увидел еще двоих, бегущих к машине. Это были два механика из его команды – Рауль Бустос и Ричард Вильярроэль.

Ильянес прокричал, что ехать дальше сквозь пыль невозможно. Вчетвером они нашли участок Пандуса, где стена была укреплена стальной сеткой, к которой они тут же прижались в поисках хоть какой-то защиты. Хотя о какой защите может идти речь, когда буквально все вокруг рушится?

Ударная волна катилась вниз по шахте, накрыв еще одну группу людей на отметке 105, которые были заняты бурением. Среди них был и сорокасемилетний вдовец по имени Хосе Охеда. Еще ниже, на отметке 100, Алекс Вега ждал Франклина Лобоса, чтобы отправиться с ним на обеденный перерыв. Он в компании других шахтеров болтал о том о сем. Там был и Эдисон Пенья, тридцатичетырехлетний механик из Сантьяго, которого все знают как очень беспокойного человека, который вечно обо всем тревожится. Пенья поддерживает хорошую физическую форму, потому что разъезжает по Копьяпо на своем велосипеде по имени Ванесса, названном в честь порнозвезды, которая приводит Эдисона в восторг своим атлетическим телосложением. По мере приближения обеденного перерыва беспокойство Пеньи все усиливалось: он надеялся, что из-за странных звуков, которые все утро раздавались в горе, начальство объявит короткий день, но этого не произошло. Вдруг где-то над ними раздался гром, немного приглушенный после прохождения сквозь толщу гранита. Позже Алекс говорил: «Нам не привыкать к разным звукам. Под землей всегда слышится какой-то хруст или скрежет. Недаром наш шеф говорит, что гора – это живое существо». Но звук был совсем другой – никто из них никогда не слышал ничего подобного. С каждой секундой раскатистый рев все нарастал. Люди в своих синих, желтых и красных касках, собравшиеся на отметке 105, среди которых были Алекс Вега и Эдисон Пенья, начали с беспокойством переглядываться. У всех на лицах застыл немой вопрос: «Кто, черт возьми, понимает, что здесь происходит?» Послышался чей-то крик: «La mina se està planchoneando». На шахте обвал! Резкий и мощный порыв ветра вогнал в Пандус столб пыли из туннелей, ведущих в выработанные участки. Воздушный удар накрыл рабочих волной грязи и щебня. Люди в панике бросились вниз, по направлению к Убежищу.

В десяти метрах под ними, в самом Убежище и на входе в него, топчется еще одна группа в ожидании грузовика, чтобы ехать на обед. Среди них и Самуэль Авалос с еще более неустроенной судьбой и нестабильным прошлым, чем у большинства шахтеров. До недавнего времени он работал уличным торговцем, и сейчас, устроившись на шахту, он продолжает подрабатывать, «толкая» где придется пиратские диски, за что и получил прозвище Си-Ди. Авалос – невысокий забавный человек, немного робкий, не лишенный чувства юмора, благодаря которому он смог перенести все житейские невзгоды и оставить позади период, когда приходилось торговать на улице цветами и бог знает чем еще, чтобы хоть как-то заработать. В Убежище Авалос совершает свой обычный полуденный ритуал, который в любом другом месте показался бы чересчур эксцентричным, если не безумным. Стоя рядом со своими товарищами, Авалос без тени смущения раздевается до нижнего белья. За половину рабочего дня комбинезон настолько промокает от пота, что Самуэль снимает его, выжимает и вешает сушиться на одну из водопроводных труб. Само Убежище – это выдолбленная в скале пещера с белым кафельным полом, отделенная от Пандуса стеной из шлакоблока и стальной дверью. Люди заходят и выходят из Убежища в ожидании транспортного грузовика. Никто из них и бровью не ведет, бросая взгляд на полуголого Авалоса, а тот тем временем отдыхает и сушит рабочую одежду. Когда он наконец снова натягивает штаны, раздается резкий удар грома.

Первым делом Авалос подумал, что кто-то на шахте проводит взрывные работы, хотя ничего такого запланировано не было. Плохо, когда кто-то решает устраивать взрыв, не предупредив остальных, но такое и раньше бывало. Однако этот звук мощнее грохота любого контролируемого взрыва. Странно… Что же это могло быть?

Кудрявый Виктор Замора, уроженец города Арика, что на границе с Перу, сидел у входа в Убежище на камне, который служил у шахтеров своего рода лавочкой. Виктор – заядлый курильщик. Он как раз раскурил очередную сигарету и чувствовал себя вполне довольным и счастливым, несмотря на ноющую боль в зубе, в котором недавно образовалась дырка. Рядом с ним стояли остальные члены его команды, которая занималась укреплением туннелей. Позже Виктор будет вспоминать этот момент как один из самых счастливых в жизни. Когда люди работают сообща, между ними устанавливается настоящая братская любовь. Причем возраст не имеет значения: будь тебе двадцать один или шестьдесят один – все между собой равны, «нет никого, кто был бы лучше остальных». Благодаря такой атмосфере Виктору нравится работать на «Сан-Хосе» вместе со своими, как он говорит, «ребятами». Услышав взрыв, Виктор, с юности работавший на разных шахтах, даже не пошевелился, а лишь еще раз затянулся сигаретой.

Однако через какое-то время после взрыва накатила первая ударная волна, которая сбила Виктора с камня. Тяжелая металлическая дверь в Убежище резко распахнулась. Замора вскочил на ноги и бросился внутрь.

Началась всеобщая паника. Через несколько минут в Убежище прибежали еще люди: Алекс Вега, Эдисон Пенья и другие шахтеры, которые стояли неподалеку в ожидании грузовика. Вскоре в Убежище набилось около двадцати человек, а снаружи, по другую сторону от крепкой стальной двери, происходило настоящее светопреставление. Через пятнадцать-двадцать минут, когда грохот немного поутих, люди, собравшись с духом, решили выглянуть и проверить, можно ли выбраться по Пандусу наверх, к выходу, от которого их отделяло примерно шесть километров.

Проездив все утро по уровням шахты, где велась работа, начальник смены Луис Урсуа оказался на отметке 90, недалеко от того места, где Марио Сепульведа по прозвищу Перри работал на своем фронтальном погрузчике. В час сорок он, как и остальные шахтеры, услышал грохот, который перекрывал даже рев машины. Казалось, будто огромный кусок породы отвалился от скалы и рухнул на дно Ямы. Такое часто бывает в выработанных пещерах, особенно когда начинается выработка уровнем выше. Поэтому Урсуа не обратил особого внимания на шум. Однако через пять минут этот странный звук повторился, и тогда Урсуа приказал Марио приглушить мотор. Но Перри и сам уже выключил двигатель, ему показалось, будто пробило колесо. Только Сепульведа снял наушники, как туннель накрыло ударной волной. Уши заложило. «Что это такое?» – только и успел подумать Марио, но тут к ним подъехал Флоренсио Авалос на белом менеджерском пикапе «Toyota Hilux». Он сообщил, что, по всей видимости, на шахте происходит крупный обвал. Недолго думая, Сепульведа и Урсуа запрыгнули в белую машину, и все втроем помчались вверх по Пандусу по направлению к Убежищу. Однако приехав на место, они обнаружили, что все, кто должен был там находиться, куда-то ушли.

Не высаживая из машины Марио, Урсуа с Авалосом решили развернуться и отправиться вниз. Они неслись в противоположную сторону от возможного спасительного выхода, понимая, что там, внизу, остались люди. «Нельзя, чтобы кто-то из этих huevòònes[3] остался в шахте», – бормотал Урсуа, который ежедневно, заходя на шахту, обещал себе, что обеспечит возвращение всех без исключения шахтеров на поверхность в конце рабочего дня.

Тридцатью метрами ниже, на отметке 60, за рулем фронтального погрузчика работал еще один шахтер – иммигрант из Боливии по имени Карлос Мамани. Это были его первые часы работы в забое. За несколько дней до событий он наверху, на поверхности, сдал экзамен на управление погрузчиком, и сегодня у него своего рода финал непосредственно под землей, под руководством одного из механиков. Понаблюдав, как Карлос работает, механик ушел, и боливиец, этот двадцатичетырехлетний парень с наивным детским лицом, впервые в жизни остался один на один с машиной. Много лет он мечтал о такой возможности. Он вырос среди индейцев аймара в далекой деревне посреди пустынного и прекрасного высокогорного плато Альтиплано, одного из беднейших уголков этой беднейшей страны Латинской Америки. Еще будучи подростком, он влился в потоки иммигрантов, которые устремлялись в Чили, чтобы работать на стройках или виноградниках, но тайно лелеял мечту, что когда-нибудь станет детективом в полиции. Вместо того чтобы поступить в колледж, он решил устроиться на шахту, прошел краткий учебный курс и сегодня наконец-то сел за панель управления большого шведского погрузчика с рычагами и электронными измерительными приборами, которые светятся в темноте, усиливая впечатление Карлоса, будто он управляет сложным современным оборудованием.

К погрузчику Мамани был прикреплен большой стакан, в котором находились двое рабочих. Их задачей было укрепление сводов туннеля. Из четырех человек бригады присутствовали двое: Йонни Барриос – тот самый, что живет на два дома, и Дарио Сеговия – тот самый, который сегодня утром подарил своей жене необычно долгое и искреннее объятие. Они долбили отбойными молотками потолок пещеры и вгоняли в породу двухметровые стержни. На стержни затем будет крепиться стальная сетка, которая, по идее, должна уберечь работающих внизу людей от падения каменных обломков. В отличие от Карлоса Мамани, который здесь впервые, Барриосу и Сеговии хорошо известно, что именно на этом месте месяц назад одного из их товарищей, шахтера по имени Хино Кортес, придавило тяжелой плитой весом более тонны, в результате чего ему пришлось ампутировать левую ногу. Мамани забыл фонарь, который ему выдали в начале смены, – боливиец оставил его в шкафчике для одежды, но Барриос успокоил его, что, мол, его можно будет забрать во время обеденного перерыва. Одна беда – Карлос не знает толком распорядок работы на шахте, и вот теперь, глядя на часы, он видит, что уже два часа дня, а на обед никто не спешит. «Когда же мы будем есть? Эти парни когда-нибудь остановятся? – думает аймара. – Они что, так и будут работать? В следующий раз нужно будет плотнее позавтракать».

Внезапно работяги остановились. Карлос уставился на них через стекло кабины. Барриос и Сеговия оглядывались, как будто что-то произошло.

Барриос был в наушниках и поэтому не слышал, как вдалеке раздался грохот обвалившейся скалы. Йонни просто почувствовал, что через все его тело прошла какая-то необычная вибрация. Ему показалось, будто все внутри у него как-то странно сжалось, а потом снова расправилось, словно он был цилиндром ручного насоса и кто-то надавил на поршень и затем снова потянул вверх. Сеговия, напротив, услышал звук обвала и взглянул на двух стоящих внизу помощников. Их звали Эстебан Рохас и Карлос Бугеньо. «Тут творится что-то неладное! – закричал один из них. – У нас уши заложило!» Тем не менее команда продолжила работать еще несколько минут до тех пор, пока с потолка не начали сыпаться мелкие камешки, а в туннель не ворвалось целое облако пыли.

Карлос Мамани удивился, глядя на сгущающийся столб пыли перед лобовым стеклом машины. Неужели такое в порядке вещей? Нет, не может быть. Судя по тому, как остальные начали махать ему руками, мол, быстро опускай стакан и мигом выезжай из туннеля, произошло что-то непредвиденное. Карлос быстро сделал все, что от него требовалось, а когда обернулся, увидел, что у кабины стоит Даниэль Эррера. Даниэль распахнул дверь, и внезапно у Мамани заложило уши, да так сильно, что боливиец едва разбирал, что ему кричат. Он лишь видел, как беззвучно шевелятся губы людей, но не мог понять ни слова.

Один из рабочих принялся быстро вращать фонарь. Карлос знал этот сигнал – он означал: «Быстро уходите! Всем эвакуироваться!» От места, где они находятся, до выхода около восьми километров по наклонному Пандусу, а по вертикали примерно шестьсот метров. По времени, если на машине вниз, – то минут сорок, а вверх – одному богу известно. Мамани еще ни разу не поднимался наверх.

Несколькими секундами позже Мамани вместе с остальными уже мчал на своем погрузчике по Пандусу, а тем временем в туннель набивалось все больше и больше пыли, пока Карлос совсем перестал видеть дорогу и машина то и дело царапала бортами о стены.

Немного выше, на отметке 90, они встретили начальника смены Урсуа и его помощника Авалоса. Мужчины приказали Карлосу и остальным продолжать движение наверх, и что, мол, начальник смены и бригадир потом всех догонят, а пока Урсуа и Авалосу нужно спуститься на самую нижнюю отметку шахты, где осталось еще два человека.

Этим утром Марио Гомес успел сделать три ходки к нижней точке. Спуск с пустым кузовом занимает примерно полчаса, а вот путь назад с полным кузовом медной породы занимает больше часа. К тому же Гомес еле-еле тащился на первой или второй передаче. В полдень Марио доставил очередную партию сырья наверх и решил отправиться на обед. Он пошел в обшитую гофрированным металлом столовую и поставил свой судок с рисом и говядиной в микроволновку. После первой ложки Марио вдруг остановился. Дело в том, что он получал фиксированную зарплату, но сверх нее – дополнительную надбавку за каждый спуск в шахту. Поэтому пожилой водитель решил, что лишние деньги не помешают, а рис он может съесть, пока кузов загружают очередной партией руды. Эта дополнительная ходка, которая будет ему стоить чуть ли не жизни, оценивается в 4000 чилийских песо, или 9 долларов.

С этими мыслями Гомес уселся в кабину и направился на отметку 44. Он припарковался у коридора, заваленного рудоносной породой, которую предстояло вывезти наверх. В этот момент он находился ниже всех в шахте, на глубине примерно 670 метров от поверхности. Оператора погрузчика, который должен был поместить сырье в кузов, не было на месте, поэтому Гомес, не выключая двигателя и кондиционера, спасающего от адской жары, принялся за еду. Через десять минут явился оператор погрузчика Омар Рейгадас, седовласый пятидесятишестилетний человек. Зачерпнув ковшом руду, он сбросил ее в кузов грузовика, и в этот самый момент Гомес почувствовал какое-то дуновение на своем лице. Он удивился, ведь окна кабины закрыты. Тут же он ощутил странное давление между ушами. Как он потом выразится, ему показалось, что его череп превратился в воздушный шарик, который кто-то решил надуть. Двигатель заглох, но через несколько секунд снова начал работать – без каких-либо действий со стороны Гомеса. Все это время Рейгадас продолжал орудовать ковшом, поэтому они с Гомесом ничего не слышали из-за грохота камня о борта машины. Рейгадас тоже почувствовал какую-то вибрацию и волну накатившего давления, но решил, что начальник смены Урсуа приказал провести взрывные работы, не потрудившись кого-то об этом предупредить. Для Рейгадаса это стало последней каплей. «На этой чертовой шахте все через одно место, – подумал он. – Сейчас заканчиваю работу и пойду скажу этому идиоту Урсуа все, что я о нем думаю. С меня хватит. Завтра же увольняюсь».

Когда грузовик был заполнен, Гомес двинулся наверх, но не успел он проехать и несколько сотен метров по крутому участку Пандуса, как туннель начал постепенно заполняться пылью. Ничего особенно страшного в этом нет – Гомес видел такое не раз. Он продолжал вести грузовик сквозь пыльную завесу, но вскоре облако стало таким плотным, что Гомес перестал видеть дорогу дальше чем на метр, и тогда он решил остановиться, чтобы ненароком не врезаться в стену. Он выбрался из кабины и ощупал стены туннеля – на этом участке они оказались ровными, без изгибов. Поэтому Гомес снова залез в грузовик, выровнял руль и вслепую поехал вперед, стараясь держать заданный курс. Через какое-то время он повстречал Урсуа. Тот жестами приказал ему остановиться и выйти из машины. Гомес опустил стекло, и в тот же момент на него обрушился оглушительный гром, воспоминания о котором будут преследовать его на протяжении многих дней, недель и даже месяцев, вызывая слезы на глазах. Он услышал грохот множества одновременных взрывов и треск раскалывающейся породы. Казалось, что каменные стены туннеля вот-вот разорвутся на куски.

Люди, находившиеся в Убежище, дважды пытались пешком выбраться из туннеля в перерывы между обвалами. После первой попытки, которая закончилась быстрым отступлением, они решились на вторую, но их испугали очередные толчки подземного землетрясения. Твердая скальная порода внезапно превратилась в дышащую пульсирующую массу. По стенам и потолку Пандуса ходили каменные волны, а гора то и дело извергала валуны, которые возникали из черноты туннеля и кубарем катились вниз по склону. Каждый из этих камней мог стать смертельным для беззащитных людей. «Мы были словно стадо овец, которых вот-вот сожрет гора», – позже вспоминал Хосе Охеда. А Виктору Заморе казалось, что грохот разрывающейся породы похож на автоматную очередь, которая вот-вот уложит насмерть его товарищей. Все это было слишком страшным и опасным, поэтому рабочие снова устремились вниз в Убежище. И это отступление было похоже на бег по подвесному мосту на сильном ветру. В эту минуту к шахтерам подъехали Луис Урсуа и Флоренсио Авалос. Перед взором мужчин предстала группа людей, в панике несущихся к их пикапу. Как завороженные, Луис и Флоренсио наблюдали, как по туннелю прошла очередная волна, которая оторвала от земли Алекса Вегу и еще нескольких щуплых шахтеров, будто люди были воздушными змеями, трепещущими от порывов ветра. Других эта волна просто сбила с ног. Эти сильные крепкие мужчины в рабочих комбинезонах, питавшиеся красным вином, пивом и жареным мясом, которые несмотря ни на что были для своих жен, матерей и тещ любимыми крошками… Взрыв припечатал Виктора Замору лицом прямо к стене Пандуса, выбив несколько родных зубов и еще несколько тех, которые вставил стоматолог, прибавив острую боль к той ноющей из-за дырявого зуба. В запыленной одежде и с окровавленным ртом Виктор втиснулся на узкое сиденье позади водителя.

Остальные мужчины попрыгали в кузов пикапа с криками: «Поехали! Живо! Выбираемся отсюда!», и Авалос за рулем пикапа погнал наверх. «Toyota Hilux» низко проседал под тяжестью двух десятков человек, «тесно набившихся в кузов машины, как пчелы в улье», как потом выразился Карлос Мамани. Сам он стоял на заднем бампере, держась руками за ноги тех, кто был в кузове. Из-за перегрузки капот машины подскочил вверх, и людям в кабине водителя казалось, что «Toyota» – это перегруженный самолет, с трудом пытающийся взлететь. Тем временем облако пыли стало настолько плотным, что уже невозможно было разобрать дорогу. Поэтому Марио Сепульведа вылез из кабины и зашагал вперед с фонариком, указывая путь водителю. Таким образом они продвинулись еще немного вверх сквозь густую пелену, пока не встретили Рауля Бустоса и остальных механиков из мастерской, которые работали в шахте по контракту. Они тоже забрались в кузов пикапа, рассказывая всем, как они пережили серию взрывов в своем «насесте» на краю Ямы. Проехав дальше сквозь облако пыли, шахтеры услышали нарастающий звук мотора. Это был грузовик, в котором ехали Франклин Лобос и Хорхе Галлегильос. Сепульведа осветил их фонариком – на лицах этих бывалых шахтеров, скованных смертельным страхом, не было ни кровинки. Франклин и Хорхе рассказали, как чудом избежали обвала, при этом Галлегильос настаивал, что за пару секунд до обрушения видел промелькнувшую бабочку. Урсуа приказал им развернуться и ехать наверх. Многие пересели из пикапа в грузовик Франклина. Так люди продолжали подъем по спирали Пандуса, мимо отметки 150, затем 180, и чем выше они забирались, тем больше на их пути попадалось каменных обломков, словно шахтеры подбирались все ближе и ближе к полю боя, в котором оружием служили огромные валуны. Еще один виток спирали, а за ним еще один и так дальше, пока рабочие не очутились на восьмом витке от Убежища, на отметке 190. По пути несколько раз пыль в туннеле становилась настолько плотной, что им приходилось останавливаться и ждать от пяти до пятнадцати минут, пока она чуть-чуть не осядет. Наконец обломков стало настолько много, что машины не могли двигаться, поэтому дальше пошли пешком. Подъем с уклоном в десять процентов быстро утомит любого, особенно в условиях высокой температуры и влажности, но только не попавших в беду людей, подстегиваемых адреналином, которые с нетерпением жаждут увидеть солнечный свет в конце долгого пути с множеством препятствий. Только бы оправдались обещания руководства насчет прочности Пандуса… Так шахтеры прошли еще метров пятьдесят сквозь пыльное облако, освещая дорогу фонарями, пока вдруг лучи света не выхватили нечто, что, по всей видимости, полностью блокировало проход. С виду это напоминало большую серую каменную плиту, но сквозь клубы пыли сложно было понять, какого она размера и формы. Люди уселись на землю и подождали несколько минут, пока облако не осядет. Наконец они смогли более ясно увидеть размеры препятствия, которое преградило им путь.

Туннель Пандуса, от пола до самого потолка, был полностью перекрыт каменной стеной.

Как потом вспоминал Луис Урсуа, эта стена была похожа на «камень, которым преградили вход в могилу Иисуса». Другим она показалась каменной «шторой» и даже «гильотиной». Плоская и гладкая поверхность голубовато-серой диоритовой скалы перерезала проход. Так в триллерах перед беглецами внезапно обрушивается решетка, преграждая путь к свободе. Именно эта гладкость и чистота скалы показалась Эдисону Пенья наиболее подозрительной – ни следа грязи и пыли, от которой никуда не денешься в шахте. Такое впечатление, будто ее только что создали из небытия с одной-единственной целью – преградить им дорогу.

Позже они узнают истинный размер этого препятствия. В официальных правительственных отчетах эту скалу назовут «мегаблоком». По сути это был один огромный кусок горы, который откололся от остального массива и целиком провалился в Пандус. Скала, преградившая путь шахтерам, была примерно 170 метров в высоту и весила около 770 тысяч тонн, вдвое больше, чем Эмпайр-стейт-билдинг. Кое-кто из них уже начинал осознавать масштабы постигшего их несчастья. Марио Гомес, как и некоторые другие шахтеры, был уверен, что обвал произошел на отметке 540, где несколько месяцев назад заметили трещину, из которой начала сочиться вода. В том самом месте, где по требованиям Хорхе Галлегильоса и некоторых других пожилых рабочих управляющий шахтой вставлял зеркала, чтобы понять, происходит ли движение горной породы. И даже несмотря на то, что зеркала остались целыми, Марио и Хорхе, а вместе с ними и другие бывалые шахтеры, понимали, что именно в этом месте шахта дала слабину. По их примерным расчетам (которые, в общем, оказались верными), обвал уничтожил по меньшей мере десять уровней Пандуса.

– Estamos cagados, – сказал один из шахтеров, что в вольном переводе с испанского означает «мы в полном дерьме».

Сильнее всех беспокоился Алекс Вега. В обычной жизни, при свете дня, мускулистый и небрежно-меланхоличный Алекс напоминает красавчика из рекламы сигарет – со стильными бакенбардами и красивым высоким лбом. Рядом с этой стеной невысокий шахтер (метр шестьдесят пять) казался еще миниатюрнее. Именно этот факт вселял в него какую-то надежду. Вега лег на живот и принялся осматривать небольшую щель под серой скалой, преградившей дорогу. Может статься, что он единственный, кому по силам протиснуться…

Как и многих северян, Вегу можно причислить к классу тихих домоседов. Его супруге Джессике было всего пятнадцать, когда она забеременела. Пара поженилась и живет вот уже пятнадцать лет. На шахте «Сан-Хосе» Алекса называют «Эль Папи Рики», по имени героя одной мыльной оперы, который, как и Алекс, был отцом молодой девушки. Несколько лет назад они с Джессикой взяли кредит на покупку участка в жилом районе Артуро Прат в Копьяпо и начали обживать его, для начала обнеся невысокой стеной из шлакоблока. Эта метровая стена стала своеобразным символом усердного труда и благополучия их семьи. Алекс изо всех сил держался за высокооплачиваемую должность механика, чтобы поскорее закончить стройку, несмотря на предостережения своего отца и двух братьев (которые тоже раньше работали на «Сан-Хосе») об аварийном состоянии шахты. В тот момент Алекс отчаянно захотел домой, и единственный доступный выход лежал через узкое отверстие между скалой и полом Пандуса. Вега сказал остальным, что попытается протиснуться в эту щель.

Урсуа воспротивился идее, да и другие сказали, что это чистой воды безумие.

Однако Вега настоял на своем, и наконец Урсуа сдался: «Хорошо, только будь осторожен. Мы будем внимательно смотреть и крикнем, если заметим новые трещины или какое-то движение в скале».

С этими наставлениями Алекс опустился на землю и осторожно полез в расщелину. «В тот момент я был весь на адреналине, – признался потом Вега. – Я совершенно не понимал, насколько это опасно».

Однако Алекс быстро понял, какую глупость совершил. С фонарем в одной руке он прополз примерно шесть метров под скалой, когда понял, что дальше пути нет. Он выбрался наружу и сообщил об этом остальным.

Для опытных пожилых шахтеров слова Алекса, да и сам вид этой огромной скалы означали одно – полную катастрофу. Многие и раньше оказывались замурованными, но то были небольшие завалы, которые бульдозер мог разгрести за несколько часов. А то, что произошло сейчас, было абсолютно за пределами их опыта. Плоская каменная стена означала неотвратимую смерть, и люди невольно задумались о той жизни, которая осталась там, далеко наверху, где были их родные и близкие, домашние обязанности, свежий воздух и яркий солнечный свет. Им вспоминались всевозможные вещи, которые они не успели уладить. Галлегильос подумал о новорожденном внуке, которого он так и не успел увидеть, и при этих мыслях слезы покатились у него из глаз. Гомес решил, что, как и его отец, скончавшийся от силикоза[4], слишком долго испытывал судьбу и одного несчастного случая, в результате которого он потерял два пальца, ему показалось мало. И теперь ему придется расплачиваться жизнью. «Вот и все, умру шахтером, – подумал Гомес. – Дальше дороги нет. Hasta aquí llego».

Неловкое молчание нарушил начальник смены, который принялся пересчитывать людей. Оказалось, что нет Рауля Вильегаса, водителя одного из грузовиков, на котором перевозили руду. Но Франклин Лобос и Хорхе Галлегильос видели, как он направлялся к выходу из шахты. По всей видимости, ему удалось выбраться раньше, чем случился обвал. «Тридцать, тридцать один, тридцать два…» – считал Урсуа, стараясь не сбиться, хоть это было нелегко, ведь люди постоянно перемещались с места на место. В итоге получилось тридцать два. Однако, может, так и должно быть? Ведь списки людей на шахте менялись каждый день. Единственное, что Урсуа знал абсолютно точно, – в этом хаотичном лабиринте коридоров был единственный путь, по которому они могли бы спастись и через который к ним могли бы прийти спасатели, – и этот путь сейчас намертво закрыт.

Глава 3. Время ужина

Около двух часов дня в доме Пабло Рамиреса зазвонил телефон. Звонил секретарь Карлоса Пинильи из компании «Сан-Эстебан».

– Тут на шахте возникла проблема, – сказал секретарь. – Авария на Пандусе. Синьор Пинилья просит вас срочно приехать. Много людей не нужно – нескольких операторов из вашей смены будет вполне достаточно.

Рамирес был у себя дома в Копьяпо и наслаждался последними несколькими часами отдыха перед началом ночной смены на шахте «Сан-Хосе». Как начальник ночной смены, Рамирес обычно принимал дела у Луиса Урсуа после того, как дневная смена заканчивала работу. Другое дело, что Пабло рассчитывал как минимум на часов пять свободного времени. Судя по тону секретаря, произошел очередной обвал породы возле Ямы. Привычная, хоть и довольно тяжелая работа для нескольких машин, которые разгребут завал и освободят оставшихся на шахте ребят. Обычное дело, волноваться не о чем. Жаль только, что полдня работы для них будет потеряно.

Обо всем этом Рамирес думал по дороге на шахту. Он был хорошо знаком примерно с половиной рабочих дневной смены. Помощник Луиса Урсуа, Флоренсио Авалос, – один из его лучших друзей. Сыновья Флоренсио даже называют его tío, то есть «дядя». Обоим друзьям около тридцати лет, у обоих впереди – хорошие перспективы карьерного роста в горной промышленности. Сообщение секретаря по телефону не поколебало уверенности Рамиреса в том, что скоро он снова встретится со своим старым другом за кружкой пива. Но в 4:30, когда Пабло наконец добрался до шахты, он понял, что ситуация намного серьезнее, чем он ожидал. Из туннеля, который был единственным входом и выходом, непрерывно извергались клубы пыли. То, что из шахты временами дует ветер, смешанный с пылью, – вполне нормально, но чтобы такое плотное облако вырывалось наружу, – такого Рамирес еще не видел. Позже он вспоминал, что это напоминало извержение вулкана. К тому же эти страшные раскаты, которые не затихали ни на минуту. Но даже это не самое удивительное. Из недр горы постоянно разносились странные звуки: то заунывный стон, то недовольный рокот. Когда на шахте производят взрывные работы, шум слышно даже на поверхности. Однако сейчас все иначе. А грохот и пыль никак не прекращаются. Вот уже пять часов, шесть… а пыль все еще висит столбом и не позволяет пробраться в туннель, чтобы посмотреть, что стряслось. Время шло, люди в растерянности толпились у входа, не зная, что предпринять. Среди них был и Карлос Пинилья в своей белой менеджерской каске. Он дважды пытался спуститься, но продвинуться ниже отметки 440 ему так и не удалось – слишком уж густой была пылевая завеса.

Наконец под вечер в надвигающихся сумерках Пинилья снова повел группу людей внутрь. С ним были Пабло Рамирес и еще двое управляющих.

Они поехали вниз на пикапе и успешно преодолели несколько витков спирали, как вдруг на отметке 450 увидели трещину в пять сантиметров, которая рассекла поперек весь пол туннеля. Хваленая «крепкая» диоритовая порода раскололась, да так, как Рамирес раньше и не видывал. Одного взгляда хватило, чтобы понять, насколько плохо обстоят дела. Они проехали чуть дальше, освещая дорогу фарами. Мужчины ждали, что вот-вот наткнутся на обычный завал, но вместо этого на отметке 320, на расстоянии четырех с половиной километров от входа в туннель, на их пути возникло неожиданное препятствие: перед их взором предстала плоская серая скала, которая полностью, сверху донизу, перекрыла Пандус. До этого момента Рамирес считал, что готов к любым аварийным ситуациям, но такого он и представить себе не мог – будто кто-то взял да и разрезал туннель поперек острым ножом. Шахтеры вышли из пикапа и молча остановились перед огромной каменной глыбой, которой по определению здесь быть не должно.

– Cagamos, – сказал один из шахтеров, невольно повторив слова, сказанные людьми по другую сторону этой же скалы, но только на 450 метров ниже. – Мы в полном дерьме.

Рамирес, который всегда был уверен, что сможет справиться с любой проблемой, которая только возможна на шахте, внезапно почувствовал свою полную беспомощность. Он осознал, что никто – ни он, ни его начальство – не сможет прийти на помощь попавшим в беду шахтерам. Подумать только – тридцать три человека обречены на верную гибель. Остается надеяться лишь на вентиляционные шахты, но спуститься по ним сможет только специально обученный отряд полиции со скалолазным снаряжением.

Карлос Пинилья в своей белой каске управляющего растерянно стоял перед глухой каменной стеной. Он самый большой начальник на шахте «Сан-Хосе», резкий и вспыльчивый босс, который бросил своих подчиненных на произвол судьбы, поспешно покинув шахту прямо перед обвалом. Слезы покатились по его щекам. «Обычно Пинилья ведет себя как бесчувственный мужлан, которого ничем не проймешь, – позже расскажет Рамирес. – Но в тот момент даже он не смог сдержать слез».

«Я думал, нет, я даже был уверен в том, что многие из них уже погибли», – признается потом Пинилья. В час сорок пять, когда произошел обвал, грузовик с людьми как раз должен был подниматься наверх на обеденный перерыв, а механики, работающие по контракту, вообще не должны были находиться на шахте в это время, – они почти наверняка тоже ехали в том грузовике на обед. Пинилья представил, что все они погребены под этой огромной глыбой, и в голове у него пульсировала только одна мысль, которая не давала ему покоя: «Я тот самый сукин сын, который оставил их там внизу».

Мужчины вернулись наверх, где их уже ждали владельцы шахты – Марсело Кемени и Алехандро Бон, тоже в белых касках. Делать нечего – надо звать на помощь. Для этого Марсело и Алехандро пришлось сесть в машину и отправиться вниз, в сторону шоссе, где ловит мобильный телефон. На шахту проведен обычный телефонный кабель, но по какой-то причине владельцы решили, что лучше звонить по мобильному. На часах уже было семь двадцать две, а значит прошло более пяти часов после аварии, когда хозяева шахты «Сан-Хосе» впервые связались с властями и сообщили им о происшедшем.

Сначала Кемени и Бон позвонили в местную пожарную охрану, потом в управление Национальной службы по вопросам геологии и горнодобывающей промышленности, и наконец – в отдел чрезвычайных ситуаций Министерства внутренних дел, под началом которой находится полиция и национальная служба безопасности. Уже через час на шахту приехали шесть человек из отряда особого назначения чилийской полиции (на испанском это спецподразделение называется GOPE) со скалолазным снаряжением. Они отправились вниз по Пандусу на пикапе, но на отметке 450 пробили колесо, влетев в ту самую новую расселину в полу. Карлос Пинилья и Пабло Рамирес, ехавшие следом на другом пикапе, заметили, что за это время трещина увеличилась вдвое.

Если полиция узнает, что трещина появилась только сегодня и за последние пару часов стала шире, то поймет, насколько критично положение на шахте, и может прекратить спасательные работы. Поэтому Пинилья, улучив момент, пока спасатели меняли колесо, украдкой взглянул на Рамиреса и приложил палец к губам как знак молчания. Рамирес понял его: нельзя, чтобы кто-то узнал об этой растущей трещине внутри горы, которая неумолимо свидетельствует о том, что очень скоро случится новый обвал.

Время шло, тридцать три человека по-прежнему были заперты за каменной стеной и клубами пыли, а руководство компании «Сан-Эстебан» все еще не решалось обзвонить родственников попавших в беду шахтеров. По словам одного правительственного чиновника, на многих шахтах первое желание управляющих – это как можно дольше умалчивать о происшествии. Руководство могло еще в три часа дня позвонить и сообщить, что, мол, на шахте авария и нам требуется время, чтобы вызволить оказавшихся в западне рабочих, так что к ужину их не ждите. А в семь часов вечера они могли бы еще раз перезвонить и сообщить, что ситуация серьезнее, чем они предполагали, что они не знают, когда удастся их спасти, но, насколько им известно, все живы и в безопасности. Однако прошло уже целых восемь часов после аварии, вечер четверга начал постепенно переходить в утро пятницы, а руководство компании все еще хранило молчание о трагедии. Родственники угодивших в ловушку шахтеров: их жены, матери, отцы, дочери и сыновья в Копьяпо и в других городах вдоль всего узкого чилийского хребта, впервые узнали об аварии на шахте «Сан-Хосе» из тревожных, неясных и неточных новостных хроник по радио и телевидению.

Первым из близких, кому удалось узнать более-менее точные сведения о том, что конкретно произошло на шахте, стала женщина, которая не значилась ни в каких официальных бумагах компании и которая даже не имела юридического права на получение какой-либо информации. Это была Сюзана Валенсуэла, пышнотелая, розовощекая и жизнерадостная любовница Йонни Барриоса.

Зять Сюзаны работает на шахте в Пунта-дель-Кобре, на выезде из Копьяпо. Об аварии он узнал, когда услышал, что на шахту «Сан-Хосе» требуются люди для спасательных работ. Он позвонил своей супруге, а та в свою очередь уже в семь часов вечера стояла перед домом, где жил Йонни с ее сестрой, Сюзаной.

– Йонни дома? – спросила она.

– Еще нет, – ответила Сюзана.

Сестра тут же набрала номер мужа, и тот сообщил Сюзане, что около двух часов дня на шахте произошел серьезный обвал и все, кто там был, оказались похоронены заживо, без малейшего шанса на спасение.

«Он так и сказал: «похоронены заживо», – вспоминала потом Сюзана. – Люди, которые работают на шахте, просто так подобные вещи не говорят. Поэтому я пришла в полное отчаяние».

Вместе с сестрой Сюзана направилась в местное отделение полиции к строгим и неподкупным чилийским карабинерам. В полиции ничего не знали о происшествии, но за то короткое время, пока там были Сюзана и ее сестра, к полицейским, по всей видимости, поступила какая-то информация, и на глазах женщин из участка выдвинулось несколько машин по направлению к «Сан-Хосе». Карабинеры посоветовали женщинам отправляться в больницу, но перед этим сеньоры забежали к Марте, супруге Йонни.

Марта намного миниатюрнее и старше Сюзаны, а еще она более серьезна и строга. Обе женщины знают друг друга уже несколько лет, в течение которых Йонни мечется между двумя домами. Сюзана впервые увидела Йонни в доме его супруги и в разговоре с Мартой обмолвилась, что ищет кого-нибудь, кто бы помог ей починить кое-что из мебели. «Вон ту мебель сделал безобразный мерзкий человек, с которым я живу, мой муж, – ответила Марта. – Господи, как же он мне осточертел». При этих словах из соседней комнаты показался сам Йонни, которого, по выражению Сюзаны, держали здесь как «в тюрьме». Марта поведала, что много лет страдает оттого, что благоверный волочится за каждой юбкой. Сюзана же тем временем подумала, что мужчина совсем не безобразный, а даже наоборот. В грустной улыбке хозяина дома таилась некая хитрая игривость, а соблазнительный взгляд мужчины говорил, что Йонни жаждет открыть гостье свою душу прямо сейчас, как только подвернется подходящий момент и они останутся наедине.

«Я привела его к себе домой, – рассказывала Сюзана, – накормила, а потом мы немного занялись любовью». Мебель он так и не сделал. Теперь эта история звучала как легкий комический пролог к трагедии о том, как один мужчина, который слишком любил женщин, оказался погребенным под завалом на шахте «Сан-Хосе». Когда Марта узнала о случившемся от любовницы своего супруга, она лишь холодно ответила: «Ты сделала все, что могла, а теперь начинается моя роль. Пойди-ка и принеси мне свидетельство о браке». Libreta de matrimonio, то есть свидетельство о браке, – это своего рода пропускной билет, без которого не сунешься ни в какие государственные учреждения и прочие места, куда могут пустить только законную супругу (например, в больничную палату или в морг). Этот документ находился среди вещей Йонни в доме Сюзаны.

Сюзана послушно доставила свидетельство о браке своего любовника, и обе женщины отправились в больницу.

В автобусе, в котором Кармен Берриос возвращалась домой, радио играло на весь салон, заставляя пассажиров слушать зажигательные мексиканские ритмы. Кармен целый день провела со своим отцом и направлялась домой, чтобы приготовить ужин для мужа Луиса Урсуа и детей, которые должны быть дома к половине десятого. Внезапно звуки аккордеона прервал голос диктора. «Внимание, внимание! Экстренное сообщение, – в голосе ведущего звучала еле сдерживаемая радость оттого, что ему выпал редкий случай сообщить слушателям сенсацию. – Трагедия на шахте “Сан-Хосе”!» Далее последовал очень скупой рассказ о том, что стряслось, после чего музыка заиграла снова. Кармен на всю жизнь запомнит этот жестокий и странный контраст между задорной народной мелодией и сообщением, из которого следовало, что ее мужа, возможно, уже нет в живых.

– Что там сказали? – спросила она у водителя.

Если начистоту, Кармен не знала точно, где именно работает Луис. Несколько месяцев назад он поменял работу, и она еще не была на его новой шахте. А вдруг он работает совсем в другом месте, а не на той шахте, о которой сказали по новостям? Это на некоторое время стало для нее источником надежды.

– Вы можете переключить на другую станцию? – попросила она водителя. – Может, там будет больше информации…

– Не думаю, – ответил водитель. – Это ведь было экстренное сообщение. Подождите, возможно, позже скажут что-нибудь.

Приехав домой, Кармен прослушала еще несколько сообщений по радио, в которых говорилось о раненых и даже погибших горняках. Сомнений не оставалось: трагедия произошла именно на той шахте, где работал Луис. «Это был полный ужас, и главным образом потому, что мы не знали, чему верить, а чему – нет», – вспоминала Кармен. На часах в гостиной было 9:30, а мужа все еще не было дома. Сын и дочь, оба студенты колледжа, сидели по своим комнатам и делали уроки, не задаваясь вопросом, почему их не зовут к столу. В половине одиннадцатого Кармен пригласила детей в гостиную на семейный совет и сообщила тревожные новости. Она включила радио, и там как раз передавали, что в больницу Сан-Хосе-дель-Кармен в Копьяпо начали поступать первые раненые. Однако Кармен решила сначала поехать на шахту, чтобы удостовериться, был ли муж на шахте во время обвала. Подруга дочери отвезла ее туда, воспользовавшись GPS, так как тоже никогда там раньше не бывала и не знала точного направления.

По дороге через зловещую ночную пустыню, мимо черных теней скалистых гор, Кармен вспоминала свой недавний сон, в котором Луис оказался в заточении под землей. В том сне его спасли и он выехал на поверхность в автобусе. Наконец машина свернула с шоссе, проехала еще немного, и вскоре путешественницы очутились перед главными воротами в шахту, которая сверкала яркими фонарями. Перед будкой охраны Кармен вышла из машины на холодный ночной воздух. На часах было уже около полуночи.

Моника Авалос, жена бригадира и помощника начальника смены Флоренсио Авалоса, была вечером дома. Семья жила в небогатом квартале Копьяпо. Моника занималась тем, что ушивала джемпер своего шестнадцатилетнего сына и одновременно готовила суп. Флоренсио – большой любитель супа, и сегодня она приготовила исключительно наваристый говяжий суп, именно такой, как он любит. Запах вкусной еды заполнял всю гостиную и маленькую примыкающую к ней столовую, в которой вся семья – она сама, Флоренсио и двое их сыновей – ежедневно собиралась на ужин. Телевизор и радио были выключены – Моника не любит, когда в доме шумно, – а сыновья были у себя в комнатах. Большие настенные часы в гостиной тикая отмеряли время, подбираясь к половине десятого, когда Флоренсио должен вернуться. Ближе к этому времени она начнет накрывать на стол. В Южной Америке это вполне обычное время для вечерней трапезы.

Вдруг раздался телефонный звонок. Это была ее сестра.

– Послушай, – сказала она. – Я не хочу тебя пугать, но на шахте произошла авария. И, по всей видимости, очень серьезная. На шахте «Сан-Хосе», где работает Флоренсио. Он уже пришел домой?

– Еще нет, но вот-вот должен прийти.

На этом они закончили разговор. Наступила половина десятого, а Флоренсио еще не пришел. Потянулись долгие тревожные минуты ожидания. Внезапно Моника поймала себя на мысли, что не помнит точного названия шахты, где работает муж. Неужели «Сан-Хосе»? Он вроде называл имя другого святого. Антонио?.. Или Иосиф? С этими мыслями она бродила вверх и вниз по лестнице в каком-то маниакальном трансе, глядя на то, как стрелки часов уползали все дальше от половины десятого. Внезапно в гостиную вбежал ее восьмилетний сын, который смотрел в своей комнате телевизор. Флоренсио часто разговаривал с ним о работе, и поэтому мальчик в точности знал название шахты. Ребенок ворвался в комнату и закричал: «Мама! Наш папа умер! Наш папа умер!»

– Ничего подобного! – ответила мать. – С чего ты это взял?

– Не ври мне! – не унимался сын. – Это сказали по телевизору!

Поднявшись в комнату младшего сына, Моника упала в обморок прямо перед телевизором. Ее старший сын, Сезар Алексис, которого все называли Але, бросился приводить ее в чувство, внезапно взяв на себя роль главы семейства. Ему шестнадцать лет, – столько же было ей самой и Флоренсио, когда она забеременела. В эту трудную минуту он неожиданно повел себя спокойно и уверенно, словно копируя отца.

– Càlmate[5], – успокаивал он мать. – Càlmate.

Вместе они решили отправиться к Пабло Рамиресу, который работает вместе с Флоренсио. Если кто и знает, что на самом деле произошло на шахте, так это Пабло. Интересно, что в тот самый момент, когда Моника с сыновьями пришла к дому начальника ночной смены и постучала в дверь, Пабло как раз спускался в обвалившуюся шахту на помощь Флоренсио и остальным тридцати двум шахтерам. В течение пятнадцати минут никто не открывал, пока наконец к гостям не вышла жена Пабло. Она сказала, что мужа нет дома, что его вызвали на работу, потому что там случилась авария. После этого Моника зашла к Исайасу, еще одному приятелю Флоренсио, и вместе они поехали на шахту, поплутав немного на выезде из города. Когда они наконец добрались, в глаза Монике бросилось, что здесь не так уж много людей. Лишь несколько мужчин в касках и униформе бродили у входа в туннель, словно без всякой видимой цели. Ей показалось, что она первая и единственная женщина, кто сюда приехал.

В городе Талькауано Карола Бустос, пережившая вместе с мужем землетрясение и цунами, поняла, что не в силах рассказать своим маленьким детям о том, что произошло с их отцом. Она не сможет сохранить самообладание и расплачется у них на глазах, а вид убитой горем матери ранит их еще сильнее. Чтобы как-то уберечь детей, Карола решит оставить малышей на попечение своих родителей, которые в состоянии обеспечить им необходимый физический и эмоциональный комфорт, а сама тем временем незаметно выйдет из дома и отправится на север. Утром родители Каролы объяснят внукам, что мама поехала в Сантьяго искать работу, но скоро вернется.

В семь часов утра, спустя примерно семнадцать часов после обвала, в доме Марио Сепульведы в Сантьяго зазвонил телефон. Трубку взяла его жена Эльвира, которую все называли Кэти. Звонила ее подруга.

– Послушай, Кэти, – сказала она. – На шахте произошел обвал, и похоже, там был Марио.

На какое-то мгновение Эльвира восприняла это как шутку. Что за ерунда? Как может подруга из Сантьяго знать, что происходит с Марио в нескольких сотнях километров к северу отсюда?

– Я не шучу, – настаивала подруга. – No te estoy huevando. Включи седьмой канал.

Эльвира нажала на кнопку и наткнулась на новостную сводку из Копьяпо. Через несколько мгновений на экране появилась фотография Марио – гладко выбритое и не особенно счастливое лицо сорокалетнего мужчины, взгляд прямо в камеру. Это был не самый хороший снимок, сделанный при оформлении пропуска на шахту. Под фотографией подпись: Марио Сепульведа Эспинасе. В новостях говорили, что обвал произошел вчера днем, шахтеры оказались погребены в нескольких сотнях метров под землей и всякая связь с ними невозможна. Кое-как переварив тяжелую новость, Эльвира подумала о том, что какие, должно быть, страдания испытывает сейчас ее муж. Как этот безумный человек сможет перенести заточение? Он ведь жить не может без движения. Иначе он просто сойдет с ума.

Но по поводу самой аварии Эльвира даже не удивилась: Марио более-менее это предвидел. Каждый раз, собираясь на работу, он твердил ей о том, как опасно быть шахтером и что в случае чего она может рассчитывать на пенсию. Он так часто и с такой злобой говорил о том, что шахта «Сан-Хосе» на грани краха, что его беспокойство передалось даже их восемнадцатилетней Скарлетт. Однажды, несколько месяцев тому назад, девушке приснился кошмар, будто отец погиб на шахте. Она проснулась с криком: «Мой отец погиб!» – и ее долго пришлось успокаивать, убеждая, что это был всего лишь сон. Она без конца плакала и так сильно дрожала, что пришлось отвезти ее в больницу. Успокоилась Скарлетт только тогда, когда Марио позвонил вечером домой и сказал в трубку: «Скарлетт, доченька, это я, твой папа. Я жив! Со мной все в порядке. Я просто был на работе».

А теперь, когда Марио действительно попал в беду, Эльвира невольно подумала, что сон дочери был своего рода пророчеством, к которому никто не счел нужным прислушаться. «Как мне объяснить сыну, – думала она, – что его отец сейчас под завалом и мы ничем не можем ему помочь?» Франсиско тринадцать лет, но для своего возраста он очень маленький и щуплый, и всегда таким был. Он родился недоношенным, пятимесячным, меньше двух килограммов, и провел первые шестьдесят девять дней своей жизни в инкубаторе. С первых дней после рождения сына между ним и Марио возникла очень тесная связь. На протяжении тех десяти недель Марио с болью смотрел на своего новорожденного малыша под стеклянным куполом, на его невозможно тоненькие ручки и ножки, закрытые глазки, тельце, опутанное трубками, по которым он получал питание, и маленькие кулачки, похожие на крохотные розовые бутончики, которые он стискивал, словно цепляясь за жизнь. С тех пор Марио старался привнести в жизнь сына как можно больше любви. Он стал для него всем – личным клоуном, проповедником и болельщиком на спортивных соревнованиях, – он водил его в походы и посвящал в секреты устройства больших и сложных электрических машин. Он учил его жизни, учил заботиться о лошадях и собаках и рассказывал об их семейных корнях – Марио происходил из семьи huasos – чилийских ковбоев в пончо. Они вместе ездили верхом, играли в футбол и сидели перед телевизором, по многу раз пересматривая известный кинофильм об отцовской любви, верности и военной отваге – любимый фильм Марио – «Храброе сердце». Он вообще страстный поклонник Мела Гибсона. Как часто говорит сам Марио: «Мы с сыном ростом не вышли, да и Мел Гибсон тоже». Название этого оскароносного фильма по-испански звучит как Corazòn Valiente. «Твое сердце свободно, – говорится в фильме. – Имей же мужество слушаться его».

Марио твердил сыну: «Я твое храброе сердце», и теперь лицо этого чилийского Уильяма Уоллеса в шахтерской каске красуется на национальном телевидении. Сначала на фотографии со служебного пропуска, а потом – совершенно неожиданно – на видео, в котором он что-то говорит в камеру и, как обычно, громко смеется.

По словам журналистов, вышло так, что личности многих шахтеров той смены оказалось возможным установить только по любительским видеозаписям Марио Сепульведы. Он вообще любил снимать все подряд, и в этом фрагменте он как раз показывал домик и двухъярусные кровати, где он жил вместе с другими иногородними шахтерами, приехавшими в Копьяпо на недельную смену.

Эльвира с детьми отправилась в аэропорт. Они сели в самолет, который доставил их в город, где они ни разу не бывали. Чуть позже они уже были на южной окраине Атакамы. Мальчик плакал и без конца повторял, что скучает по отцу. Дочь, которая попала в больницу после того, как поверила в страшный сон, была рядом. Ее ночной кошмар сейчас стал реальностью и кричал из всех новостных сообщений по радио и телевизору одну и ту же страшную весть: Марио Сепульведа Эспинасе, отец двоих детей, предположительно погиб под завалом на шахте «Сан-Хосе».

Глава 4. «Постоянно хочется есть»

Попавшие в западню шахтеры наконец примирились с мыслью о том, что каменная стена на их пути непреодолима и нужно искать другие способы выбраться на поверхность. Они разделились на две группы. Первая группа в составе восьми человек решила исследовать сложную сеть туннелей и коридоров шахты в надежде на то, что где-то может быть выход. Для начала они отправились к одному из вентиляционных каналов, устроенных на разных уровнях Пандуса. Помимо воздуха по каналам в шахту подавалась вода и электричество, но кроме того, по идее, они должны были быть оборудованы лестницами, по которым в случае аварии можно было перебраться на другой уровень. Теоретически, взобравшись по десяти таким каналам, можно было бы миновать обвалившийся участок, но только в некоторых из них действительно есть лестницы, – поэтому шансы, что план сработает, минимальны. Тем не менее шахтеры двинулись к ближайшему выходу вентиляционного канала, на отметку 180.

Вторая, более многочисленная группа из двадцати с лишним человек, отправилась назад к грузовику, чтобы ехать в Убежище. В процессе разделения на группы Флоренсио Авалос, бригадир и первый помощник начальника смены, а следовательно, второй по старшинству после Урсуа, незаметно отозвал в сторонку Йонни Барриоса. «Там в Убежище стоят два ящика с продуктами, – сказал он Йонни. – Проследи, чтобы ребята не набросились на них раньше времени. По всей видимости, мы тут застряли не на один день». Авалос нарочно говорил вполголоса, чтобы не сеять понапрасну панику. Из всех присутствующих там бригадир выбрал Барриоса как одного из самых опытных шахтеров, а также потому, что Йонни из тех, кто привык в точности исполнять приказы.

– Йонни, я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Пожалуйста, не позволяй никому открывать ящики с едой до нашего возвращения.

По пути к грузовику Карлос Мамани, тот самый иммигрант из Боливии, еще раз осознал, как ему не хватает налобного фонаря, который он забыл в шкафчике наверху. Рабочий, принимавший у него экзамен по управлению погрузчиком «Volvo L120», сказал, что это не критично и что он сможет забрать его во время обеденного перерыва. И вот теперь Карлосу пришлось столкнуться с естественным, свойственным человеку страхом темноты, потому что отныне темнота станет его постоянным спутником. Спускаясь вниз по Пандусу, люди растянулись в длинную шеренгу, и Карлос то и дело оказывался в темных зонах, куда не доставали конические лучи от налобных фонарей других шахтеров. Он шел, постоянно спотыкаясь о валяющиеся повсюду обломки, изо всех сил стараясь не отставать от товарищей. Наконец они добрались до грузовика, и Карлос живо запрыгнул в кузов.

В Убежище рабочие быстро осмотрелись и поняли, что все связи с внешним миром отрезаны: электричество, линия внутренней связи, водопровод и канал, по которому поступает сжатый воздух, – все не работало. Это определенно был дурной знак, но, несмотря на это, некоторые из них – особенно молодые и неопытные шахтеры – были уверены, что их освободят в течение нескольких часов, максимум – до конца рабочего дня. Потянулись долгие часы ожидания. Они сидели молча, и лишь изредка тишину нарушало урчание чьих-то желудков (как-никак, люди остались без обеда) и отдаленный грохот падающих камней. В кромешной темноте шахты единственным источником света были лишь их налобные фонари, и некоторые их уже потушили, чтобы не расходовать зря заряд аккумулятора. Когда хочется есть, ожидание кормежки превращается в суровое испытание, особенно если находишься в помещении с двумя опломбированными ящиками с едой и огромным запасом калорий, которые охраняет один-единственный человек – мягкий и застенчивый Йонни Барриос. Бедняга Йонни, который не осмеливался перечить ни одной из двух женщин, внезапно оказался в положении, когда ему поручили охранять неприкосновенный запас еды от двух десятков проголодавшихся мужчин.

Небольшая экспедиция в поисках выхода началась с того, что участники подъехали на большом погрузчике с длинным плечом к входу в вентиляционный канал. Обычно такие машины используются, чтобы поднимать бригаду рабочих для укрепления сводов или для бурения новых отверстий и закладывания в них взрывчатки. Марио Сепульведа залез в стакан, и его подняли к входу в трубу. Следом за ним отправился Рауль Бустос, механик из Талькауано. Начальнику смены Луису Урсуа идея с карабканьем вверх по трубе сразу показалась опасной и бессмысленной. Он даже попытался остановить людей, но его доводы не прозвучали достаточно убедительно. «Я сразу понял, что это ни к чему не приведет. А они полезли, совершенно не думая о возможной опасности. Очень показательно, что первыми полезли именно те, кого, вообще-то, и шахтерами нельзя назвать», – вспоминал потом Урсуа, намекая на то, что Сепульведа и Бустос происходили не из шахтерских семей. В итоге Урсуа оказался бессилен перед людьми, отчаянно настроенными предпринять хоть что-нибудь ради спасения. Просунув голову в отверстие вентиляционного канала диаметром в два метра, Марио с удивлением обнаружил, что там действительно есть лестница в виде загнанных в скалу арматурных стержней. Он начал взбираться в надежде найти выход. Уже через минуту он понял, что ползти вверх с его-то весом не такое уж легкое занятие, но назад дороги уже не было. До следующего уровня Пандуса оставалось около тридцати метров. Из-за пыли и выхлопных газов было сложно дышать, но они упорно продолжали лезть вперед. За Марио и Раулем двинулись еще два шахтера: Флоренсио Авалос и молодой двадцатисемилетний Карлос Барриос, чья подружка еще не решилась признаться ему, что беременна. Стены вентиляционного канала были скользкими от влаги, и вскоре все четверо тоже взмокли от пота.

Где-то на середине пути один из арматурных стержней сломался, когда Марио схватился за него рукой. Металлический стержень со всего маху ударил Марио в передние зубы. Кровь хлынула ему в рот, но он лишь мотнул головой, превозмогая боль, и полез дальше.

Слыша впереди тяжелое дыхание Марио, Рауль карабкался следом, как вдруг почувствовал, что задел рукой крупный кусок породы, который вот-вот обвалится. Изо всех сил он прижал его обратно к стене плечом и закричал двум шахтером внизу, чтобы они немедленно спускались. Пока Авалос и Барриос поспешно лезли обратно по ступенькам, он держал каменную плиту, навалившись на нее всем своим телом. Когда мужчины наконец выбрались из вентиляционного канала, он с облегчением отпустил обломок и плита полетела вниз, ударившись несколько раз о стенки трубы, и рухнула на пол Пандуса, к счастью, никого не задев.

Тем временем Сепульведа долез до конца трубы и посветил вокруг лучом своего фонаря. На этом уровне туннель был завален еще сильнее. Марио выбрался, подождал Рауля, и вместе они двинулись наверх, надеясь, что на следующем витке Пандуса проход окажется открытым. Но вскоре лучи их фонарей снова уперлись в гладкую блестящую поверхность диоритовой скалы, такой же точно, что заблокировала Пандус уровнем ниже. Марио почувствовал, как всякая надежда покинула его, оставив после себя лишь ясное холодное осознание того, что именно с ним произошло. Он попал в каменную ловушку, неожиданно оказался на грани смерти, но все же оставался хозяином своей судьбы. «В тот момент я принял смерть как данность и решил, что буду с ней жить», – вспоминал потом Марио. Они зашагали вниз, мимо входа в вентиляционный канал, по которому забрались сюда, прошли еще один поворот Пандуса и остановились перед той же серой «гильотиной», преградившей дальнейший путь. Вернувшись, мужчины решили проверить еще один выход вентиляционной трубы, по которому, возможно, удастся подняться на уровень выше. Но посветив в него фонариками, они заметили, что в нем нет лестницы, лишь свисает какой-то кабель.

– Тут ничего не выйдет, – сказал Марио Бустосу. – Что скажем ребятам?

– Тяжело, конечно, но придется сказать правду, – ответил Рауль.

Вернувшись к своим, они доложили неутешительные новости. Оказывается, Пандус завален на нескольких уровнях и другого выхода нет.

Что теперь делать? Каждый из них задавал себе этот вопрос, но не знал на него ответа. Не сговариваясь, все они устремили свои взоры на самого главного среди них, на начальника смены Луиса Урсуа, но тот молчал, не зная, что сказать. Среди начальства Луис отличался благодушием и оптимизмом, но сейчас он выглядел опустошенным и подавленным. Его зеленые глаза нервно бегали, мужчина старался не смотреть на подчиненных. Все вокруг почувствовали, что в данный момент Луис жалеет, что его вообще назначили начальником смены и он с радостью смешался бы с массой простых горняков. Для многих, главным образом для пожилых шахтеров, это выглядело, будто Луис молча сложил полномочия начальника смены. Для старшего поколения рабочих это особенно неприятно: они верят, что сложившаяся иерархия на шахте имеет определенное значение, тем более в критической ситуации. Оказаться замурованным под землей – это сродни тому, что оказаться на корабле в шторм: капитан не должен отказываться от командования. А вместо этого, по рассказам некоторых шахтеров, через несколько часов Урсуа откололся от группы мужчин и лег в одиночестве на переднее сиденье своего пикапа.

Сам Урсуа объяснял такое поведение следующим образом. Он по профессии инженер-геодезист и держит в голове карту, и эта карта говорит ему, что все пропало. «Моя проблема состояла в том, что, будучи jefe de turno[6], я как никто другой понимал, что нам крышка. Мы с Флоренсио оба понимали это, но не знали, как об этом сказать остальным. Когда у тебя полностью связаны руки и ты ничего не можешь предпринять, в голову лезут разные мысли». Мысли о том, что были похожие случаи, когда люди, работавшие в забое, оказывались замурованными заживо и в конце концов умирали от голода и с малой надеждой, что их тела когда-нибудь отыщут. Хуже того: жестокая чилийская реальность такова, что уже после шести-семи дней спасательных работ тебя просто прекращают искать. Урсуа все это знал, но не мог поведать эту тяжелую правду остальным, чтобы не сеять панику. Любой ценой сохранять спокойствие – это самый важный урок, усвоенный им из недавно пройденного курса по правилам поведения при чрезвычайных происшествиях. Им оставалось лишь одно – сохранять спокойствие и ждать. Да, их будут пытаться спасти, и скорее всего путем бурения сверху. При сложившихся обстоятельствах это их единственный шанс на спасение. Но пока это не произошло, он как начальник смены должен вдохновить людей на долгое ожидание. Вопрос только как? Все эти мысли крутились в голове у Луиса Урсуа. Мысленно прикинув, сколько потребуется усилий для проведения спасательных работ, он понял, что случаев подобного масштаба не было за всю историю горнодобывающей промышленности. Он бы рад сказать что-то ободряющее своей команде, но был не в силах по той простой причине, что ему очень не хотелось им врать. Вместо этого он предпочел молчать. Его задача, как начальника смены, состояла в том, чтобы обеспечить спасение людей, и при нынешних обстоятельствах ему оставалось лишь одно – удерживать всех от откровенно безрассудных поступков: как, например, попыток пролезть через коридоры с рыхлой, постоянно осыпающейся породой. Лучшее, что они могли сейчас сделать, – это просто ждать. «Просто сохраняй спокойствие», – говорил он сам себе, изо всех сил стараясь не показывать свое отчаяние подчиненным.

Позже, в ходе томительного ожидания помощи, которая с таким же успехом могла и не прийти, Марио Сепульведа скажет начальнику смены, как он восхищается его выдержкой и самообладанием при таких тяжелых обстоятельствах. «У Луиса Урсуа одна проблема: он не оратор, ему не хватает огня в голосе, – вспоминал потом Марио. – Но он очень умный и мудрый человек». В тот момент Урсуа решил для себя, что, вернувшись в Убежище, где их ждали остальные рабочие дневной смены, он объявит им, что перестает быть для них начальником. Все они оказались в одинаковом положении и поэтому принимать решения должны сообща.

Вместе с тем отношение Марио Сепульведы к сложившейся ситуации было диаметрально противоположным. Сам он позже охарактеризовал свою позицию вульгарным чилийским выражением tomar la hueva, что в переводе с испанского означает что-то вроде «схватить быка за яйца». Все его существование, включая и это событие, представляло собой череду постоянных битв за выживание. Поэтому борьба в какой-то степени именно то состояние, когда мужчина в полной мере ощущал себя по-настоящему живым.

Его мать умерла, рождая его на свет, и этот факт убедил Марио, что самой судьбой ему предначертано прожить жизнь в постоянных сражениях. Он вырос в небольшом городке Парраль на юге страны, который известен тем, что здесь родился поэт Пабло Неруда, в семье крестьянина, где кроме Марио было еще десять детей. Отец много пил и грубо обращался с отпрысками, бо́льшую часть гнева изливая на «гиперактивного» Марио. «Когда мне было двенадцать, я был настолько активным, что это пугало всех окружающих. Даже родственники норовили держаться от меня подальше», – вспоминал Марио. В наши дни у такого ребенка, скорее всего, диагностировали бы синдром дефицита внимания и гиперактивности и прописали бы соответствующее лечение, чтобы как-то совладать с избытком энергии. А в то время отец Марио не знал иного способа унять сорванца, кроме регулярной порки ремнем. Вместе с тем в жизни мальчика был еще один человек, имевший на него чрезвычайное влияние, – его дедушка, всегда спокойный и исполненный чувства собственного достоинства чилийский ковбой хуасо. Он был олицетворением деревенской этики, заключавшейся в трудолюбии, уважении к окружающим и целостности личности. В возрасте тринадцати лет Марио стал зарабатывать на жизнь, сначала в родном городе и окрестностях, а когда ему исполнилось девятнадцать, он переехал в Сантьяго. Ему было тяжело оставлять своих младших братьев (отец женился во второй раз) один на один с непредсказуемым папашей с его буйными выходками. Уезжая, он пообещал Хосе, Давиду, Пабло и Фабину, что вернется за ними, и сдержал слово. В столице Марио устроился на должность barrendero, то есть дворника, и поселился в районе, в котором тут же снискал славу самого дерзкого забияки и спорщика. Правда, крутой нрав Марио быстро уступал место милой деревенской учтивости. Днем юноша подметал улицы, а вечером щеголял в модном пиджаке и расклешенных брюках, подражая герою Джона Траволты из легендарного фильма «Лихорадка субботнего вечера». Тогда же Марио влюбился в девушку по имени Эльвира, которая, в свою очередь, была поклонницей таких звезд, как Мадонна и Шейла Эсковедо. По ее воспоминаниям, в молодости Марио был вспыльчив и непредсказуем. Он быстро заводился, но так же быстро все забывал. А еще он был достаточно сентиментален и не боялся открыто проявлять свои чувства – редкое качество для мужчины, у которого в жилах не кровь, а настоящий огонь. В целом для Марио было характерно некоторое грубоватое благородство и великодушие. В чилийском варианте испанского есть выражение tirar para arriba, которое дословно переводится как «целиться вверх», но на деле часто означает «преодолевать препятствия». Марио нравится это выражение, и оно во многом отражает стиль его жизни. В своем постоянном стремлении вперед он освоил несколько рабочих профессий, включая управление тяжелой грузовой техникой. Он исправно выполнял свои обязанности кормильца семьи, даже если для этого требовалось отправляться на другой конец страны: от пустыни Атакама на севере до южного портового города Пуэрто-Монт, откуда начинается чилийская часть Патагонии, простирающаяся вплоть до самого Магелланова пролива.

Жители района, в котором поселился Марио, дали ему прозвище Киви, благодаря его коротко стриженным волосам. Но эта прическа поверх испепеляющего взгляда его живых карих глаз порой придавала ему устрашающий вид человека, находящегося на грани. На своих товарищей на шахте Марио Сепульведа по прозвищу Перри временами производит впечатление одержимого – даже в обычных обстоятельствах. И теперь, невзирая на невысокое положение в служебной иерархии, этот самый одержимый Перри, наделенный особой способностью выживать, которая присуща бродячим собакам, со всем своим оптимизмом и верностью близким людям решил взять под контроль свою собственную судьбу и судьбы окружающих его людей.

«Yo loúnico que hago es vivir», – говорил Марио. У меня одно дело в жизни – это жить, несмотря ни на что.

Вместе с остальными членами неудавшейся экспедиции Марио направился в Убежище, где в это же самое время разворачивалась настоящая драма. Дело в том, что уже давно миновал тот час, когда смена А должна была закончить работу, и некоторые из двадцати пяти присутствующих там человек уже успели сильно проголодаться.

– Чего мы ждем? Давайте откроем его! – раздавались крики людей. – Мы хотим есть! Tenemos hambre!

В ящике, вокруг которого они сгрудились, было, по идее, достаточно еды, чтобы в случае аварии двадцать пять человек могли продержаться в течение сорока восьми часов. Многие из рабочих последний раз ели накануне вечером, чтобы избежать рвоты, которая может случиться, когда работаешь под землей в условиях повышенной температуры, влажности и запыленности. В это время суток они должны были быть дома за столом, который накрыли для них жены, подруги и матери. Кое-кто предложил повременить с открытием ящика до того, как вернется начальник смены с остальными. Йонни Барриос, в своей мягкой и скромной манере как мог увещевал товарищей. Он твердил, что нужно подождать, ведь никто не знает, как долго им придется здесь пробыть. Кое-кто тем временем из-за жары начал стаскивать комбинезоны. И вскоре полуголые, обливающиеся потом люди не выдержали и принялись осматривать запечатанный ящик с едой.

Кроткий и тихий Йонни понял, что остановить толпу голодных мужчин невозможно. «Их было слишком много», – вспоминал он потом. Хотя, к слову сказать, никто из присутствовавших там не мог припомнить, чтобы Йонни особо пытался кого-то останавливать, когда Виктор Замора вместе с другим шахтером взяли в руки отвертки и принялись откручивать петли и три металлические скобы, которые опоясывали ящики наподобие алюминиевых поясов верности.

Виктор Замора больше всех выступал за то, чтобы приступить к уничтожению запасов еды. Сильный удар в челюсть и потеря нескольких зубов во время обвала еще больше ожесточили его. «Siempre ando con hambre!» – бушевал он, пытаясь распечатать ящик. Мне всегда хочется есть!

Неудивительно, что именно Виктор Замора возглавил нападение на ящик с продовольствием. Он всегда был отъявленным бунтовщиком, о чем красноречиво свидетельствовали татуировки на его предплечьях. На одном красовался портрет Эрнесто Че Гевары, военного святого всех бедняков Латинской Америки. А на другом – одно-единственное, но много значащее слово – «АРИКА». Виктор родился и вырос в этом городе, который Чили отобрало у Перу в девятнадцатом веке в ходе Тихоокеанской войны, чертами лица и цветом кожи он напоминал индейцев инка. Примечательно, что в ряде новостных сообщений шахтера уже успели окрестить перуанцем, а один из его коллег по шахте, не питавший особых чувств к Виктору, имел привычку пренебрежительно называть его «el peruanito», то есть «перуанский коротышка», при этом прекрасно зная, что Замора такой же гражданин Чили, как и он сам.

Отец Виктора умер, когда мальчику было всего восемь месяцев, а мать отказалась от ребенка, «потому что предпочла жить со своим новым хахалем». До девяти лет малыш воспитывался в доме сестры своей матери, после чего она отправила его в местную школу для беспризорников, где он учился с переменным успехом до девятнадцати лет. «С самого раннего детства мне хотелось иметь то, чего у меня никогда не было, – нормальную семью, – вспоминал Виктор. – Я видел, что все самое лучшее всегда достается другим, а мне приходится довольствоваться лишь остатками чужой роскоши, жить на улице, спать под мостами, постоянно страдая от голода». Тяжелое одинокое детство научило Виктора хитрости и изворотливости, а еще – большому уважению к силе любви. Благодаря упорному труду ему удалось выбраться из нищеты и стать уверенным в себе человеком с чувством собственного достоинства. Он многого достиг за эти годы: начиная с самых неквалифицированных работ, для которых не нужно особых умений (как, например, сбор винограда под палящим солнцем или подъем балок на стройке), он сменял одну работу за другой, постоянно повышая квалификацию. А еще одним достижением можно считать то, что на протяжении многих лет Виктор сумел сохранить самые нежные чувства к Джессике Сеговия, матери своего сына Артуро. Он встретил Джессику на одном местном празднике во времена своей, как он выражался, «цыганской» молодости, когда он бродяжничал по окрестностям и жил как gitano, то есть цыган. На шахте «Сан-Хосе» Виктор работал в бригаде, занимавшейся укреплением сводов. Это дело как раз для его темперамента: забивание стальных анкеров в скалу – занятие не из легких, способное вымотать даже такого горячего человека, как Виктор. В какой-то мере это помогает ему с большим терпением относиться к Джессике, когда он возвращается домой.

Живет Виктор в небольшом поселке Тьерра-Амарилья на окраине Копьяпо. Несколько комнат с низкими потолками и трещинами по розовой штукатурке на стенах – вот и все жилище. В маленькой гостиной, которая одновременно служит и столовой, еле уместились диван и обеденный стол. Временами Виктор поднимает голос на свою семью и неожиданно изливает на них целый поток самых что ни на есть гадких слов и выражений, которые только могут прийти в голову мужчине, когда он чувствует, что семья и связанные с ней обязанности стали для него ловушкой, а не источником сил и энергии. Он прямо-таки взрывается от ярости и потом сам себя за это ненавидит. Он постоянно ругается с братом, который в сердцах бросает ему самые обидные слова, на которые только способен: «Никакой ты мне не брат! И к моей матери ты тоже не имеешь никакого отношения!» И это правда, поскольку женщина, которую Виктор называет матерью, на самом деле приходится ему теткой, и брат ему не родной, а двоюродный. Со свойственной ему поэтической пылкостью Виктор сам себя характеризует несколькими тщательно подобранными словами. Он называет себя polvorilla, так как похож на легко воспламеняющийся порох, из-за чего он склонен к descontroles, то есть он неожиданно теряет контроль над собой и своими эмоциями и выплескивает их на свою семью. «Семейная жизнь – это не только безоблачное счастье», – любит повторять Виктор.

К своим товарищам по шахте Замора питает такую же искреннюю привязанность, как и к семье, но в тот момент, когда он пытался вскрыть ящик с неприкосновенным запасом провизии, он совсем не думал, каким образом его действия могут навредить его братьям-шахтерам. Когда стало очевидно, что отверткой ничего не добиться, Виктор предпринял нечто, что было вполне в духе его юности, когда он скитался по улицам Арики, стараясь выжить любой ценой. Вооружившись тяжеленным резаком для болтов, которым он обычно перерезал арматуру для укрепления сводов, он замахнулся и снес подчистую все металлические скобы, которыми был опоясан ящик.

Замора уже собирался разбить таким образом и замки, когда вперед вышел Франклин Лобос и сказал: «Постой! У меня есть ключ».

Лобос был выше и крупнее остальных замурованных на шахте. Своим крепким телосложением он, бывало, устрашал игроков на футбольном поле, и теперь он временами пользовался внушительным внешним видом, чтобы оказывать влияние на других людей, внезапно отбрасывая свою обычную маску отрешенности и высказывая все, что наболело в душе, все, что он думает об этой треклятой работе. Однако в нынешней ситуации Франклин решил, что лучше пойти навстречу проголодавшимся горнякам. «Было пять-шесть человек, с которыми при любых других обстоятельствах я бы сразу вступил в конфликт. Но в той ситуации, в которой мы оказались, враждовать было бессмысленно», – вспоминал позже Лобос. В дальнейшем такая же мысль посещала многих шахтеров всякий раз, когда случались ссоры и разногласия: «Я бы с радостью заехал в рожу этому кретину, но не хочу потом нянчить кого-то с разбитой челюстью или кровоточащей раной».

Лобос открыл короб, и перед взорами бунтующих шахтеров предстал предмет их желаний: пачки с печеньем «Картунс». Вообще-то это детское печенье с шоколадной или лимонной прослойкой, которое легко разламывается на две половинки. Всего в ящике было несколько десятков таких пачек, по четыре печенья в каждой. «Не так уж много там всего было», – вспоминал потом Виктор Замора. Наверху в нормальном мире пачка такого печенья стоит около ста чилийских песо, то есть меньше двадцати пяти американских центов. Многие из присутствующих отказались трогать еду, но тем не менее несколько пачек сразу же разошлись по рукам. Позже Замора признается, что не отдавал себе отчета в своих действиях. «Я просто хотел есть. Как-никак было время ужина. Поэтому ни о чем другом я больше не думал».

Кроме печенья они также открыли несколько пакетов с молоком. Из двух десятков человек, находившихся в тот момент в Убежище, около десяти приняло активное участие в дележке еды, взяв себе по одной, а то и по две пачки печенья и разделив между собой два литра молока.

«Это все северяне начали, – вспоминал позже кто-то из жителей южных районов Чили. – Как бы спасти свою шкуру – вот все, что их в тот момент волновало. Молокососы, одним словом. Все им подавай и сразу. И главное, ни у кого из них не возникло даже мысли о том, что мы застряли там надолго».

Чуть позже, пользуясь тем, что все выключили фонари, некоторые украдкой совершили еще ряд тайных набегов на этот короб с едой. Но как они ни старались скрыть свои постыдные действия, в маленьком и тесном помещении не удавалось утаить от остальных шахтеров шелест целлофановой упаковки и чавкающие звуки, особенно от тех, кто не притрагивался к еде.

Когда в Убежище вернулся Луис Урсуа вместе с остальными участниками экспедиции, перед их взорами предстал раскрытый короб со взломанными алюминиевыми скобами. Собрав раскиданные по полу обертки от печенья, они насчитали десять съеденных упаковок. «Того, что вы только что съели, хватило бы всем нам на три дня, – сказал Флоренсио Авалос и прибавил в шутку: – Предлагаю, чтобы каждый, кто ел печенье, вытошнил его обратно. Пусть знают, как разбазаривать общие ресурсы».

Однако настроение резко поменялось, когда участники экспедиции рассказали страшную правду о том, что они замурованы под землей и что выбраться своими силами им вряд ли удастся. Их серьезный тон и напряженная сосредоточенность поразили многих. «Чем вы тут занимаетесь? – спросил Марио Сепульведа строго и отчасти по-отцовски снисходительно, словно обращаясь к одной из своих собак. – Вы что, не понимаете, что мы, скорее всего, застряли здесь не на один день? А то и не на одну неделю?»

В тот момент не нашлось никого, кто бы признался вновь прибывшим в разграблении ящика с продовольствием. В свою очередь, участники экспедиции тоже не стали учинять допрос, пытаясь найти виноватого, поэтому в итоге часть людей еще долго не будет знать подробности нападения на запасы продуктов. И только те, кто набросился на печенье, еще долго будут терзаться муками совести. Виктор Замора, подстрекатель и главный виновник преступления, внимательно окинул взглядом лица товарищей и впервые осознал серьезность положения. Посмотрев на еще недавно запечатанный ящик, он промолчал и на протяжении нескольких последующих дней так и не решится сказать о своем поступке.

Марио Сепульведа и Рауль Бустос принялись описывать всем подробности того, как они лезли вверх по вентканалу. При этом Марио опустился на колени и схематично начертил в пыли заблокированный Пандус и вентиляционные скважины без лестниц. Обращаясь к присутствующим, он называл их chiquillos, то есть «ребятами», как это обычно принято в мужских компаниях среди друзей.

– Иначе говоря, ребята, даже при самом оптимистичном раскладе мы с вами влипли в большущую кучу дерьма, – подвел итог Сепульведа. – Нам остается только одно – быть сильными, сохранять дисциплину и держаться вместе.

Напряженную тишину, которая последовала после слов Марио, нарушил Луис Урсуа. Он вышел вперед и официально заявил, что снимает с себя полномочия начальника смены.

– В сложившихся обстоятельствах мы все равны, – сказал он. – Я снимаю с себя белую каску. Отныне между нами нет начальников и подчиненных.

Несколько минут назад, по дороге в Убежище, он сообщил о своем решении членам экспедиции. Они пытались его разубедить, но он все-таки это сделал, мотивируя поступок тем, что отныне им придется принимать совместные решения. Мысль, которую хотел донести Урсуа, состояла в том, что им нужно держаться вместе – «один за всех и все за одного». Однако для некоторых из присутствующих его короткое сдержанное выступление говорило скорее о слабости перед лицом сложной задачи и создало впечатление, будто человек, который, по идее, должен был встать у руля, внезапно спасовал и бросил все на произвол судьбы.

– Иногда Луис Урсуа совершенно не думает о том, что говорит, – позже скажет Рауль Бустос.

Войдя в Убежище, Рауль сразу ощутил отголоски подавленной анархии, которая недавно прорвалась в этом замкнутом подземном пространстве. Меньше чем полгода назад мужчина видел, как его родной город Талькауано погрузился в пучину анархии в результате цунами и землетрясения. Его самого чуть не ограбили возле аптеки, в которой хозяйничали мародеры. Как и то стихийное бедствие, нынешний обвал может легко разрушить все сложившиеся здесь устои и иерархию. Бустос представил, как самые сильные и отчаянные быстро подминают под себя более слабых людей. Логика улицы может быстро завладеть всеми. Тем более что некоторые из рабочих сидели в тюрьме за драки в барах и другие подобные вещи и каждый – потенциальный вожак. Бустос почувствовал, что в любой момент они могут пойти против начальника смены, если за него не вступятся другие шахтеры.

Урсуа произнес свою краткую речь, после чего воцарилась неловкая тишина, которую попытались заполнить другие участники экспедиции: Марио Сепульведа, помощник начальника смены Флоренсио Авалос и Хуан Карлос Агилар, начальник команды механиков. Все они подтвердили слова Урсуа о том, что, мол, им всем нужно держаться вместе. Авторитетнее всех прозвучал голос Агилара. По словам последнего, ситуация и впрямь незавидная, но кое-что они все же могут предпринять. Первым делом нужно собрать всю имеющуюся у них воду, включая техническую в машинах и прочих механизмах на шахте. Совершенно очевидно, что им придется нормировать выдачу продовольствия, сократив до минимума ежедневный рацион, чтобы протянуть как можно дольше. Остается только решить, как это сделать.

Сепульведа возглавил процесс инвентаризации всего, что находилось (или должно было находиться) в коробе с неприкосновенным запасом на случай аварии: 1 банка лосося, 1 банка персиков, 1 банка зеленого горошка, 18 банок тунца, 24 литра молока (8 из которых оказались испорченными), 93 упаковки печенья (включая те, что уже были съедены) и кое-что из медикаментов с истекшим сроком годности. Кроме того, они нашли там 240 одноразовых вилок и ложек (зачем так много?) и всего лишь 10 бутылок с водой, что еще раз свидетельствует о недальновидности владельцев шахты. Смерть от обезвоживания им, слава богу, не грозит: в больших цистернах неподалеку от Убежища хранится несколько тысяч литров технической воды, которую использовали для охлаждения двигателей. Она, конечно, с привкусом машинного масла, но для питья вполне пригодна. А вот печенье и рыбные консервы придется разделить между всеми. Если каждый будет съедать в день по одному или по два печенья и ложку тунца, то провизии должно хватить на неделю. Приняв такое решение, они сложили провизию обратно в короб и закрыли на замок. Урсуа взял в руки ключ и передал его Марио Сепульведе на хранение.

Тут возник вопрос, а сколько человек в Убежище? Урсуа снова пересчитал всех, мысленно сверяя полученный результат с предполагаемым числом людей, которые, по идее, должны были работать на этой смене. Тридцать один, тридцать два, тридцать три…

– Нас тридцать три человека, – объявил он наконец.

– Тридцать три?! – воскликнул Сепульведа. – Это же возраст Христа! Вот дерьмо! La edad de Christo! Mierda!

Несколько шахтеров, включая Агилара и Лобоса, невольно повторили за Марио эту фразу. La edad de Christo! Даже для тех, кто не отличался особой религиозностью, это число имело жутковатый смысл, особенно для тех, кто уже достиг этого возраста. Тридцать три – столько было лет пророку, распятому на Голгофе. Эта цифра вместе с именем некоторое время будоражила умы рабочих своей ужасающей тривиальностью. Надо же случиться такому совпадению: вообще-то на шахте должно было быть шестнадцать или семнадцать человек, но из-за того, что многие работали сверхурочно или отрабатывали прошлые выходные, по факту их оказалось гораздо больше. В два раза больше, если быть точным. Как выяснилось, среди них не было ни одного человека, кто был бы знаком со всеми без исключения оказавшимися здесь. Тридцать три… Как же такое могло случиться?

Наконец заговорил Марио Сепульведа, видя, что на лицах товарищей застыло выражение смятения и страха. Голос его звучал громко и твердо.

– Somos treinta y tres. Тридцать три человека. Это не иначе как знак, – сказал он. – Нас ждет нечто невероятное, когда мы выберемся.

В его словах смешалось множество эмоций: злость и раздражение уличного задиралы, которым он был когда-то, выработанная с годами отцовская уверенность, хладнокровие человека, который видел непреодолимую каменную стену и разоренный ящик с провизией и который отказывался верить, что здесь закончится его жизненный путь.

Затем они разделились. Одна группа вернулась на отметку 190, к находящимся там вентиляционным шахтам и каналам, чтобы прислушиваться, не приближаются ли спасатели, чтобы вовремя дать сигнал о том, что внизу есть живые люди. На протяжении нескольких последующих дней они будут так заняты перетаскиванием камней, разжиганием костров и многими другими вещами, что им просто будет не до сна. Однако бо́льшая часть оказавшихся в плену шахтеров решила не уходить далеко от Убежища. А были и такие, кто и вовсе боялся покидать помещение. Несколько дней они безвылазно провели в этом помещении, преследуемые страшными воспоминаниями о том, как пытались спастись бегством из шахты, которая вот-вот готова была обвалиться. Спрятавшись за стальной дверью Убежища или хотя бы находясь неподалеку от него, они внушали себе, что в безопасности.

– Помните тех мексиканских рабочих, которые попали под обвал? – сказал один из них. – Так их руководство просто завалило вход на шахту и объявило всем, что в живых никого не осталось и что вот здесь, мол, их последнее пристанище. Никто и не думал доставать их тела наверх!

– Не говори ерунды! – прервал его другой. – Там наверху наши родные и близкие. Они-то уж позаботятся, чтобы нас спасли.

Кое-кто предположил, что спасатели могли бы прорыть новый пандус, может быть, даже с соседней шахты «Сан-Антонио».

– Тот пандус, что есть сейчас, строили в течение десяти лет, – отозвался Йонни Барриос, который застал те времена. – Если они решат добраться к нам таким же способом, у них уйдет еще как минимум десять лет.

Были предложения попробовать вскарабкаться вверх по Яме. Но все согласились, что это чистое самоубийство – взбираться по почти отвесному склону, с которого то и дело валятся камни. Тут либо сам упадешь и разобьешься, либо сверху свалится что-то.

Кто-то из пожилых шахтеров сказал, что единственный выход – это бурить вертикальные скважины. На это уйдет несколько дней, и затем через эти скважины им смогут поставлять продовольствие, чтобы они не умерли от голода, пока спасатели не придумают дальнейший план спасения.

Услышав это, один из шахтеров воодушевленно спросил, значит ли это, что до них доберутся уже через пару дней.

– Нет, – последовал ответ. – Ты разве видел на шахте бурильную установку? Нет? То-то же. Им придется тащить ее с другой шахты, а потом строить под нее платформу. Одни только подготовительные работы займут несколько дней.

Был одиннадцатый час вечера, и мужчины разбрелись по Убежищу в поисках удобного места на ночлег. На сегодня все, что они могли сделать, было сделано. Кое-кто смастерил себе лежанки из картонных коробок, в которых раньше хранилась взрывчатка. Другие использовали для этих целей мягкий пластик, выдранный из вентиляционных труб, по которым в Убежище поступал свежий воздух с поверхности. Обычно в это время они уже лежали на своих койках в общежитии в Копьяпо, согрев желудки вином, пивом или чем покрепче. А местные у себя дома засыпали в теплой компании жен и подруг. В этот час их тела обычно погружались в царство сна и сил земного притяжения, уставшие после двенадцати часов тяжелой работы под землей. Но сегодня им предстоит спать на белом кафельном полу Убежища или на грубой поверхности Пандуса, то и дело ловя взгляды других таких же вымотанных и сбитых с толку людей, похожих на испуганных заблудившихся детей. Десять лет, пока не будет построен новый пандус. Или несколько дней, пока не пробурят скважину. Или же полная тишина, которая будет означать, что все о них забыли и та каменная стена, вставшая поперек Пандуса, стала дверью их гробницы. Больше сказать было нечего. Всматриваясь в кромешную темноту пещеры, каждый думал о том, как же все-таки неправильно и несправедливо оказаться здесь, среди всех этих потных, вонючих и испуганных мужчин.

Было какое-то спокойствие и умиротворение в их четко отработанном ежедневном графике работы. В восемь часов утра они спускались в шахту, выходили из нее в восемь часов вечера, а на следующий день снова возвращались под землю, на поиски меди и золота. А теперь им оставалось только сидеть и вслушиваться в отдаленный стук падающих камней, не зная, чего ожидать от будущего. Кто знает, может быть, все радости простых трудовых будней под солнцем, луной и созвездием Южного Креста навсегда остались в прошлом. Подумать только, столько воспоминаний связано с тем далеким миром наверху: сбор спелых гроздьев винограда, знакомство с миловидными девушками, веселые попойки с друзьями в дешевых барах Копьяпо со старомодными стробоскопами. Взять бы сейчас свои заработанные деньги и пойти домой под громкие крики детей, гоняющих по вечерним улочкам в янтарно-изумрудном свете фонарей. Весь этот внешний мир внезапно соскользнул в категорию прошлого, потому что настоящее представляло собой лишь кромешную темноту, которая вполне могла стать и будущим. А в прошлом остались уютные дворики, где мужчины собирались, чтобы обсудить, кто выиграет следующий чемпионат по футболу: «Ла-У» или «Коло-Коло»[7], – а также другие, не менее важные темы сугубо мужских компаний. Прошлое для них было напрямую связано с окнами, выходящими на задний двор, где на мангале жарятся ароматные сосиски с аппетитно потрескавшейся кожицей. Оно было связано и с силуэтами их беременных жен и подруг, которые неспешно передвигались по дому, вынашивая их общее потомство, еще раз тем самым подчеркивая таинственную суть женской природы.

Среди тех, кто находился в Убежище, было несколько человек, чьи подруги как раз на сносях. Один из них – Ариель Тикона – шустрый малый двадцати девяти лет от роду, уже успел завести двоих детей от одной и той же женщины. А второй – высокий механик Ричард Вильярроэль. Его беременную подружку звали Дана. Он жил с ней в Овалле, в нескольких часах езды на юг от Копьяпо. В воображении Ричарда его дом – это сущий Эдем – райский сад с пальмами и прохладными ручьями посреди безжизненных, иссушенных солнцем холмов. Сегодня вечером его подруга, словно беременная Ева, осталась одна в этом оазисе, в то время как он сам – ее Адам – застрял в каменном мешке в наказание за их недавние плотские грехи. Ричард вспоминал ее огромный живот, внутри которого плавал их будущий малыш. Недавно Дана приложила его руку к этому упругому животу, и он впервые почувствовал, как ребенок толкается изнутри, и теперь его не отпускала мысль о том, что, быть может, его знакомство со своим будущим сыном навсегда ограничится только этими толчками. Отец Ричарда был рыбаком. Он погиб в результате несчастного случая на озере в чилийской Патагонии, когда мальчику было всего пять лет. Это происшествие оставило неизгладимый след в его судьбе в виде череды переездов, душевного беспокойства и, наконец, открытого юношеского восстания против овдовевшей матери, которое закончилось, ни много ни мало, коротким тюремным заключением. Всю свою жизнь Вильярроэль подспудно чувствовал злость по отношению к этому несправедливому миру, который готов лишить ребенка даже смутных воспоминаний о том, что у него когда-то был отец. Сейчас история будто повторялась, но только теперь гибель Ричарда ляжет тяжким бременем на его будущего сына. Еще его убивала жестокая ирония судьбы – дело в том, что Ричард не должен был работать в забое. Он записывался на работу на поверхности, и теперь его бедная мать будет недоумевать, увидев его имя в списках пропавших, ведь, по ее сведениям, он даже не работал на шахте. Но больше всего его мучила мысль о том, что он оставляет своего будущего ребенка с таким же тяжелым наследством утраты, которое будет довлеть над малышом всю его жизнь.

Истекали последние минуты этого злополучного дня – 5 августа. Ворочаясь на своих импровизированных лежанках, все находившиеся здесь люди мучились мыслями о том, как переживают сейчас их родные и близкие. Кто же позаботится о них? Кто будет смиренно сносить жалобы тещ и воспитывать вечно угрюмых подростков? Вся эта жизнь будет продолжаться без их участия: вечеринки la guagua – праздники по случаю рождения детей, свадьбы, а также похороны людей, на могилы которых можно положить цветы просто потому, что они не стали шахтерами, рискующими умереть жестокой смертью…

Омар Рейгадас, оператор погрузчика, находившийся во время обвала на самой нижней отметке шахты, несколько дней назад, во время своей последней выходной недели, как раз побывал на городском кладбище в Копьяпо. Пройдя центральные ворота, он оказался на открытом, залитом солнцем пространстве, хаотично заполненном покосившимися крестами и надгробиями. Он пришел сюда проведать могилу своей покойной жены, матери его детей и женщины, которую он оставил еще тогда, когда она была жива. Рядом с ней – могила их взрослого сына, погибшего в результате несчастного случая. На той же неделе Рейгадас побывал на вечеринке на одной из лужаек в парке Эль-Претиль, где в тени перечных и эвкалиптовых деревьев они жарили барбекю и праздновали день рождения его семилетнего внука Николаса. Там была вся его семья: дети, внуки и даже правнуки. Кроме того, перед началом смены Омар успел съездить в свой родной город Валленар, примерно в часе езды от Копьяпо, чтобы повидать братьев. Все это произошло с ним в течение одной-единственной выходной недели, которая вполне может оказаться последней. Вспоминая все это, Рейгадас, сентиментальный, как и большинство пожилых людей, невольно думал, что все эти события были предначертаны свыше. Словно сам Господь Бог дал Омару возможность попрощаться со всеми, перед тем как забрать из бренного мира. С одной стороны, в этом есть какое-то утешение, а с другой стороны – от этих мыслей подкашивались ноги, потому что это значило бесповоротный конец всего.

«Господи, если ты намерен забрать меня к себе, то сделай так, чтобы они хотя бы нашли мое тело», – молился Рейгадас, и слезы катились у него по щекам. «Мне совершенно не было стыдно за то, что я разрыдался, – вспоминал он. – В тот момент я действительно думал, что больше никогда не увижу семью. Я думал только о том, как они будут страдать, узнав о моей кончине». Чтобы не расстраивать своих товарищей, расположившихся внутри и снаружи Убежища, Омар вышел в туннель и просто побрел вниз, нарушив одно из важнейших правил поведения на шахте: никогда не ходить в одиночку. Однако к чему теперь все эти правила безопасности? Рейгадас шагал вниз по Пандусу, освещая путь светом налобного фонаря, пока не наткнулся на фронтальный погрузчик, похожий на те машины, которыми он привык управлять. Он сел в кабину водителя – прекрасное место для размышлений, но уже через несколько мгновений перед его мысленным взором предстали воспоминания пережитого обвала. Целые тонны горной породы обрушивались на них сверху, и при этом, на удивление, никто не пострадал. И теперь все эти тридцать три человека оказались в смертельной ловушке, наедине со своими страхами и воспоминаниями, – и вместе с тем они были живы. Рейгадас подумал, что даже тот факт, что им удалось выжить при обвале, уже сам по себе несет в себе некую печать божественного провидения. Остаться в живых в этом каменном мешке наперекор всему – это совершенно ясно говорило о существовании высшей силы, у которой есть план для этих стойких людей. С такими мыслями Омар решил вернуться обратно и постараться совладать со своими страхами и вести себя не как какой-то слабак, а как сильный и мудрый человек, у которого за плечами многолетний опыт. И хорошо будет, если ему удастся передать хоть малую толику своей внутренней силы и уверенности этим юнцам, которые спят в Убежище. Если все это – часть Божьего замысла, то кто знает… может, его молитвы, его мысли и его сильная воля дойдут до поверхности, заставив его родных и близких не только переживать, но и действовать, чтобы узнать, жив ли он и остальные тридцать два человека из его смены.

Глава 5. На помощь!

Дарио Сеговия, тот самый уже не молодой шахтер, молча обнявший свою любимую на прощание перед уходом, никогда не отличался многословием. За все это время в Убежище он едва перекинулся парой слов с товарищами. Его щетинистые щеки изрезаны сетью глубоких морщин, и выражение его лица говорит само за себя. Ему обычно достаточно лишь слегка прищурить глаза, чтобы окружающие поняли серьезность его намерений, а чуть приподнятая бровь, как правило, служила признаком молчаливого беспокойства. В течение первых двадцати четырех часов, проведенных в заточении, его нахмуренные брови вполне очевидно свидетельствовали о том, что мужчина сбит с толку и напуган. По словам его старшей сестры Марии, Дарио всегда вел себя очень сдержанно. Бо́льшая часть ее детства прошла в заботах о младшем брате и четырех других братьях и сестрах. Как и все другие члены большого семейства Сеговия, Мария называла его по второму имени – Артуро. Дарио Артуро Сеговия начал работать на шахте еще подростком. Работа заключалась в перетаскивании камней в большой кожаной сумке – capacho, – которую он носил через плечо. Его родные посмеивались над тем, с каким восторгом он взялся за эту работу, хотя по большому счету он мало чем отличался от вьючного животного. Долгое время его так и называли – «Capacho».

Детские годы Дарио прошли в засушливом районе Атакамы. И если сам он был довольно замкнутым ребенком, то его сестра Мария, напротив, за словом в карман не лезла, защищая себя и своих младших братьев и сестер от различных превратностей жизни: родители были слишком заняты и считали, что дети должны учиться сами постоять за себя. Сейчас все его братья и сестры уже давно в той поре, которую принято называть «средним возрастом», и многие или приблизились, или пересекли пятидесятилетний рубеж. Однако Мария, эта миниатюрная, но очень живая женщина с лицом, потемневшим от многолетней работы на открытом воздухе, всегда была тем стержнем, вокруг которого в минуту кризиса сплачивалась вся семья. Так было и сегодня, несмотря на то, что Мария Сеговия находилась сейчас на другом конце пустыни, примерно в пятистах километрах от Копьяпо, в портовом городе Антофагаста. Она приехала сюда с той же целью, которая двигала Дарио в его работе на шахте: она пыталась выиграть свое маленькое сражение, победа в котором придала бы смысл ее существованию на этой земле. Всю свою сознательную жизнь Мария прожила именно так. Девятилетней девочкой она заботилась о своем брате, который был младше ее на три года. Семья тогда жила в маленьком городке Сан-Феликс на окраине пустыни Атакама, в доме, сложенном из речных камней, проволоки и кусков древесины, на дне глубокого оврага. У этого оврага было название – Ла-Кебрада-де-лос-Корралес, из-за того, что поблизости располагались загоны для домашней скотины[8]. И вот однажды обычно ясное и безоблачное небо заволокло тучами и по нейлоновому навесу, который служил крышей, забарабанил дождь. Мутные ручейки воды змейками заструились по полу, заливая постели и прочую домашнюю утварь. Поток все усиливался, и вскоре каменные стены жилища не выдержали и все их скромные пожитки унесло течением. Время шло… В четырнадцать Мария забеременела, и теперь, в свои пятьдесят два года, уже успела стать прабабушкой. Жизнь ее сложилась благополучно и, можно сказать, даже счастливо, но детские воспоминания о нищете и о том, с какой легкостью их дом смыло обычным ливнем, оставили свой отпечаток: она готова была перегрызть глотку любому, кто осмелится посягнуть на ее интересы.

Много лет подряд Мария докучает чиновникам в городском совете Антофагасты, пробивая себе всевозможные разрешения на продажу мороженого и сладких пирогов на улицах и на пляже, которые развозит в старых детских колясках и металлических тачках. Дело в том, что если у тебя нет соответствующих бумаг, карабинеры могут в любой момент упрятать тебя за решетку, а у Марии уже был опыт тюремного заключения за нелегальную продажу домашних пирогов. Она как раз стояла в очереди, чтобы продлить разрешение, как вдруг зазвучала знакомая мелодия на ее мобильном телефоне: это был звонок от жены ее брата Патрисио.

– Привет, Мария. Тебе Патрисио не звонил?

– Нет, а что?

– Ты не знаешь, что случилось с Артуро? – спросила невестка, называя Дарио по имени, которым его привыкли называть в кругу семьи.

– Нет. А что стряслось?

– Позвони своему брату, он тебе сам все расскажет.

Через несколько минут она дозвонилась Патрисио, который поведал ей страшные новости: на шахте, где работает Дарио Артуро, случился обвал и, по всей видимости, брат оказался в западне.

Поговорив с Патрисио, Мария решила, что информации слишком мало, чтобы делать какие-то выводы. К счастью, в приемной стояли компьютеры для общественного пользования, которые были подключены к Интернету. Пролистав новости, женщина увидела заметку о случившейся аварии, а под ней – список шахтеров, оказавшихся в западне. Больше всего ее встревожила фотография Дарио на экране рядом с его именем. Да, ее брат работал на шахте чуть ли не с самого детства и за все это время не раз попадал в разные передряги. Но теперь, глядя на его фотографию, Мария интуитивно почувствовала, что на этот раз ситуация и впрямь серьезная, раз Дарио до сих пор не вернулся.

Через несколько минут женщина вышла из здания городского совета и направилась на автовокзал, чтобы ехать на юг. За несколько часов автобус преодолел Атакаму, и к четырем часам пополудни она уже была в Копьяпо. Первым делом Мария отправилась в центральную больницу, где собралась целая толпа родственников пропавших шахтеров в ожидании хоть каких-то новостей. Новостей, разумеется, не было, и тогда Мария решила самостоятельно поехать на шахту, чтобы, по крайней мере, быть как можно ближе к тому месту, где находился ее брат.

– Там никого не пропускают, – сказал ей один из работников больницы. – Все перекрыто. Вам придется ждать здесь.

Эти слова повторялись вновь и вновь: «Вам придется подождать здесь. Наберитесь терпения», но чем чаще они звучали, тем больше росла уверенность в том, что Марии обязательно нужно на шахту. С этими мыслями она позвонила своему сыну Эстебану, который жил в Копьяпо.

Эстебан тут же согласился отвезти ее, но сперва они заехали к нему домой, чтобы прихватить теплую одежду и одеяла, вечером в пустыне температура резко понижается. Кроме того, Мария запаслась термосом с кофе и бутербродами, – она уже тогда понимала, что ей предстоит долгое ожидание, для которого потребуется недюжинное терпение. Это был один из тех уроков, которые Мария вынесла из своей богатой событиями жизни: свое человеческое достоинство нужно защищать с терпением и уверенностью в собственной правоте, особенно когда пытаешься достучаться до тех, кто считает тебя неполноценным из-за поношенной одежды, мозолей на ладонях и обожжённой на солнце кожи.

Одевшись потеплее, Мария села в машину сына, и к полуночи они были на шахте «Сан-Хосе». К тому времени с момента обвала прошло уже почти тридцать шесть часов. Здесь женщина увидела родственников попавших в беду шахтеров. Они сгрудились небольшими группами у костров, кто-то бродил по пыльной сухой земле или сидел на грудах камней, каждый из которых был размером с буханку хлеба. Со скорбью на лицах они молча смотрели на огонь или стояли, засунув руки в карманы, под одинокими фонарями, чей слабый свет уже через несколько метров поглощался густой чернотой пустыни. Вид шахты однозначно говорил о масштабах трагедии, и это гнетущее ощущение передавалось всем, словно какая-то инфекция. «Un panorama horrible, – скажет потом Мария Сеговия. – Жуткое зрелище. Я до сих пор ощущаю это в своем теле, эту тоску и боль, которая камнем ложится на сердце и от которой никуда не деться. Было настолько невыносимо понимать, что брат находится так близко от меня и в то же время – так далеко».

Возле шахты стояло несколько пожарных и полицейских машин, но не было ни малейшего признака, что ведутся хоть какие-то спасательные работы. Мария обратилась к старшему по званию среди карабинеров – им оказался Родриго Берхер. Он отвечал предельно вежливо и учтиво, но и у него было мало информации. Все ждали, пока сформируют новую спасательную команду, которая предпримет очередной спуск в шахту. Все спасатели уже прибыли или ожидались из окрестных шахт, потому как у горнодобывающей компании «Сан-Эстебан» нет своей спасательной команды. Перед входом в туннель толклась пара десятков людей в касках. Родственникам оставалось только ждать. Ждать… и только ждать… считая минуты, находясь в состоянии почти траура, потому что всех так или иначе посещала мысль, что их близких уже нет в живых, – мысль, которую они научились игнорировать все эти годы и которая сейчас обрела вполне осязаемые формы зияющей черной дыры Пандуса, куда не решаются зайти даже бывалые спасатели.

В то время как молчаливый Дарио Сеговия находился глубоко внизу, в Убежище, его старшая сестра Мария, стоя на ночном холоде, чувствовала, что он жив. Они давно уже не дети, но она приняла решение встать на защиту своего младшего брата, совсем как когда их жалкую лачугу в Сан-Феликсе смыло дождем. Очень скоро ей придется говорить от имени всех, вселяя в людей уверенность, что Дарио Артуро Сеговия по прозвищу Капачо и остальные тридцать два человека все еще живы и нуждаются в поддержке своих семей.

Для своего возраста семидесятилетний Хосе Вега был на удивление крепким и жилистым человеком, со смуглой кожей и курчавыми бакенбардами. Как и Дарио, он начал работать на шахте еще подростком. Все четыре его сына тоже избрали шахтерскую профессию, хотя к настоящему времени, то есть к пятому августа, трое из них, к счастью, оставили опасную работу. Только один – Алекс – продолжал трудиться в забое.

– Мы обязательно спасем его, – говорил Хосе своему сыну Джонатану. – Готовьте оборудование. Будем спускаться.

Хосе собрал все, что у него осталось из шахтерского снаряжения: компас, GPS-навигатор, устройство, измеряющее глубину, аварийный баллон с кислородом. Двое его сыновей были готовы присоединиться к нему, чтобы отправиться на поиски своего брата. Итого трое членов семьи Вега, которые давно ушли из профессии, намеревались снова спуститься под землю, чтобы разыскать близкого им человека, слишком упрямого и слишком обеспокоенного вопросом денег, чтобы до сих пор добывать руду. Когда они прибыли на шахту «Сан-Хосе», увидели множество полицейских, пожарных и спасателей из других компаний. Предполагалось, что спасатели будут заходить в туннели группами по шесть человек. Тут же объявили, что никаких родственников пускать не будут. Услышав это, Хосе Вега представился вымышленным именем. Затем им сказали, что их очередь наступит только через несколько часов, а поскольку Джонатан к тому времени уже порядком подустал, отец предложил ему поехать домой и немного вздремнуть, пообещав позвонить, когда подойдет их черед. В четыре часа дня в пятницу Хосе узнал, что их группу скоро будут запускать, но он решил не звонить Джонатану. Хватит и одного сына, попавшего в беду.

Предыдущие группы спасателей, выходившие из шахты, выглядели явно обеспокоенными. Хосе успел перекинуться парой слов с несколькими людьми, приехавшими сюда с шахты «Мичилла», что в пятистах километрах к северу от «Сан-Хосе», возле Антофагасты. Описывая увиденное, у многих на глаза наворачивались слезы. По их словам, гора все еще в движении, со стен то и дело летят каменные глыбы, а в полу и на потолке Пандуса зияют глубокие трещины. Начальник спасательной команды из шахты «Мичилла» громко заявил, что в туннель заходить опасно, но к тому моменту у входа на шахту царила легкая неразбериха и уже непонятно было, кто за что отвечает. Поэтому никто даже не пытался остановить следующую группу, в которой был и отец Алекса Веги.

Пройдя совсем немного по туннелю, ведущему в темную глубь пещеры, Хосе Вега начал понимать, насколько серьезно обстоят дела. «Сказать по правде, было очень и очень страшно», – скажет он впоследствии. Вскоре они подошли к той каменной стене, в которую днем раньше уперлись Карлос Пинилья и Пабло Рамирес, – на подходе к ней весь пол Пандуса был усеян грудами обломков. Посоветовавшись с еще одним членом спасательной команды – родственником Хорхе Галлегильоса, они решили поискать ближайший вентиляционный канал. Обнаружив его, они отрядили молодого худощавого шахтера спуститься по нему вниз. Когда его подняли обратно, парень доложил, что увидел внизу открытый, незаблокированный коридор. По нему вполне можно добраться до очередной воздуховодной шахты или даже до галереи, на которой могут быть люди. Однако Хосе возразил, что у них нет разрешения двигаться дальше, поэтому нужно выйти и доложить о находке команде профессиональных спасателей.

Лоренс Голборн, министр горнодобывающей промышленности Чили, прибыл на шахту «Сан-Хосе» в два часа ночи в субботу. Он тоже первым делом обратил внимание на людей у костра. На всех лицах были выражения испуга и волнения. Голборн был в деловом костюме после официальной поездки в Эквадор. Когда он вышел из машины, его обступили родственники пропавших шахтеров с просьбами подтвердить или опровергнуть страшные слухи о том, что их родных нет в живых. Если ты занимаешь пост государственного чиновника в Чили, да и вообще в Южной Америке, люди уверены, что в самой твоей природе заложено стремление к дезинформации и манипулированию. Будто, заняв важный пост, тебе автоматически становятся чужды все общечеловеческие понятия о морали и нравственности. «Скажите нам правду, господин министр!» – требовали родственники шахтеров. А правда была в том, что толком никто ничего не знал – вся информация была обрывочной и неточной. На шахте ему сообщили, что под обвал попали предположительно тридцать семь шахтеров. А может быть, тридцать четыре. Еще ему сообщили (причем неверно), что среди пропавших несколько нелегальных иммигрантов из Перу, а может, из Боливии.

Профессионального опыта Голборна оказалось мало, чтобы быть готовым к нынешним событиям. Он был довольно преуспевающим управленцем и предпринимателем с дипломом инженера-строителя. Второй его специальностью была химия, и это был его первый опыт работы на государственной должности. Садясь в кресло министра, Голборн был больше знаком со сложностями управления рестораном (ему принадлежало фешенебельное заведение южноамериканской кухни в престижном районе Сантьяго), чем с проблемами горнодобывающей промышленности (его единственный опыт работы на шахте ограничивался должностью простого клерка лет двадцать назад). Дорога в Копьяпо была долгой и сложной. Не дождавшись конца официального визита президента Чили Себастьяна Пиньеры в Эквадор, Голборн сел в коммерческий самолет в Сантьяго, а оттуда на военном самолете отправился в Копьяпо. Он принадлежал к группе крупных бизнесменов, политиков и влиятельных людей, которые пришли к власти после двух десятков лет правления центристских и левосторонних партий. Поэтому здесь, в Копьяпо, дорогой костюм был не единственным, что выделяло его среди присутствующих. Во-первых, он был высокопоставленным чиновником от консервативной националистической партии, а жители данного региона страны традиционно поддерживали левых. Кроме того, его присутствие на шахте было крайне необычным, так как федеральное правительство никогда раньше не занималось авариями на шахте – все спасательные работы велись исключительно силами самих горнодобывающих компаний.

«Когда я приехал, я прямо читал мысли людей, мол, ну-ну, и что же ты нам хочешь сказать? Никакой открытой враждебности, разумеется, не было, но и теплого приема я там не встретил», – вспоминал потом Голборн. Глядя на спасателей, собравшихся у входа в туннель, он увидел, что все они из разных шахт: «Пунта-дель-Кобре», «Эскондида» и многих других. Была уже глубокая ночь, когда они вошли в раскрытую пасть пещеры с зазубренными серыми краями и скрылись во мраке туннеля.

Команда спасателей состояла из нескольких офицеров полиции и членов местной спасательной службы, под началом Педро Риверы, шахтера с многолетним стажем и огромным опытом спасательных работ под землей. Его отличительная черта – это длинные высветленные волосы, которые он собирает в хвост. Когда он не на службе, Педро одевается как трансвестит, – и этот факт широко известен среди местного шахтерского сообщества, которое по большей части состоит из настоящих мачо. Вместе с тем стиль Педро не мешает им относиться к Ривере с неподдельным уважением, благодаря его непревзойденному мужеству, которое он проявил во множестве спасательных операций. В команде также был сотрудник шахты «Сан-Хосе» Пабло Рамирес, начальник ночной смены и близкий друг Флоренсио Авалоса. Они проехали четыре с половиной километра до плоской гранитной стены, заблокировавшей Пандус, и приготовили снаряжение для спуска на нижние уровни шахты, в надежде добраться до Убежища, которое находилось примерно в 285 метрах под ними. С собой они привезли веревки, блоки и ручные лебедки, а также доски для строительства настилов над отверстиями вентиляционных колодцев, каждый из которых был около двух метров в ширину и до тридцати метров в глубину.

Риверо, Рамирес и пятеро других спасателей спустились по вентканалам с отметки 320, где Пандус перегородила каменная стена, до отметки 295. Для Педро, который впервые был на шахте «Сан-Хосе», картины, открывавшиеся перед ним, все больше напоминали Дантов Ад. Чем глубже они спускались, тем выше поднималась температура и тем больше осколков породы валялось вокруг. На каждом уровне, столкнувшись с серой массой гранита, перекрывающей Пандус, они останавливались и кричали что есть силы пропавшим шахтерам, не стесняясь в выражениях, как это принято среди работяг: «Viejos culiados! Dònde estàn? Старые засранцы! Где же вы, черт вас подери?» С каждым уровнем чувство опасности все нарастало. Их поход в чем-то напоминал восхождение на Эверест, только наоборот – их целью был спуск как можно глубже в центр горы, а не подъем на вершину. И вместо того, чтобы становиться холодным и разреженным, с каждым шагом воздух делался все жарче и плотнее. На отметке 295 они решили разбить что-то вроде базового лагеря и подготовили дополнительные веревки для дальнейшего спуска по вентканалу на отметку 268.

Первым начал спуск Рамирес, но уже через несколько метров он заметил кое-что необычное: стены колодца были сплошь в трещинах. Каменные стены могли вот-вот разойтись под мощным давлением того самого мегаблока размером с небоскреб, который обрушился на Пандус. Пабло еще раз крикнул вниз в надежде, что кто-то откликнется, но ответа не последовало. Спустившись на дно колодца, начальник ночной смены увидел, что на отметке 268 от Пандуса практически ничего не осталось. Остатки сводов выглядели более чем ненадежно и могли в любой момент обвалиться, полностью забаррикадировав проход. «Если лезть туда дальше, есть опасность застрять там навсегда, – подумал Рамирес. – Плохая это идея. В любой момент все может сложиться как карточный домик». Мысленно оценив ситуацию, он внезапно почувствовал себя побежденным. Вспомнив водителя грузовика Марио Гомеса и людей из команды механиков, он так же, как и Пинилья, уже почти не сомневался в том, что все они попали под завал, потому что было время обеденного перерыва и они как раз должны были проезжать здесь в грузовике. Но кроме них были и другие, и они, может быть, еще живы. Так сложилось, что основная бригада, занимавшаяся укреплением сводов, и операторы погрузчиков никогда не придерживались общего расписания. Они всегда приходили на обед либо слишком рано, либо слишком поздно. «В этом вся суть шахтерской жизни. Всегда пытаешься перехитрить судьбу, – вспоминал позднее Рамирес. – Но в этом есть своя прелесть: рано или поздно начинаешь верить в чудеса».

Но тут послышался подозрительный грохот падающих камней. Где именно произошел обвал, разобрать было невозможно, и Рамирес закричал тем, кто был наверху, чтобы они срочно поднимали его наверх.

– Sàcame, huevòn, esto se fue a la cresta! Тяните меня наверх, идиоты! Тут сейчас обрушится к чертям собачьим!

Риверо и остальные спасатели тоже услышали грохот обваливающейся породы. Огромная каменная плита обрушилась с большой высоты и повредила кабель их переговорного устройства. По силе звука это было словно гром разорвавшейся где-то невдалеке бомбы. Риверо заорал что есть силы: «Тревога! Тревога!» – и все они бросились вытягивать из колодца Рамиреса. Однако стены вентиляционной трубы стали крошиться, падающие камни начали затягивать свободные концы веревок, которыми они обвязались, чтобы спускаться вниз за Рамиресом. В какой-то момент показалось, будто гора засасывает их вглубь своего каменного чрева, причем с такой силой, что Риверо даже не смог устоять на ногах. С невероятными усилиями им все-таки удалось вытянуть Рамиреса из колодца. Когда его голова показалась на поверхности, они подхватили его под руки и вытащили из трубы, а один из спасателей карманным ножом перерезал все веревки. Только после этого они почувствовали себя в относительной безопасности.

Когда они поднимались, Риверо не мог не заметить удрученного выражения лица Рамиреса – он скорбел по своим друзьям и товарищам там внизу. Все, на этом можно ставить точку… – думал он. В три часа дня они выбрались на поверхность, под яркое солнце Атакамы. Весть о новых обвалах внутри горы быстро разлетелась между спасателями. Ее услыхал и Хосе Вега, отец Алекса. «Там целые миллионы тонн камней. Быть такого не может, чтобы им удалось спастись», – сказал кто-то из команды спасателей. По воспоминаниям Хосе, после этой фразы наступила гробовая тишина.

Голборн тоже ожидал возвращения спасателей. Министр встретился с ними, и его поразил подавленный вид этих людей, их покрасневшие глаза и испачканные лица, покрытые слоем черно-серой пыли, будто они сражались с каким-то подземным чудовищем, живущим в недрах горы. «Esto se acabò. Мы сделали все, что могли», – сообщил Риверо, вынося окончательный вердикт. Все, что мог сделать Риверо, да и любая другая «обычная» спасательная команда, было сделано, и теперь в обязанности Голборна входило донести эту информацию до родственников.

Голборну, как официальному лицу, в течение нескольких часов по прибытии на шахту пришлось выступать в необычной для себя роли пресс-секретаря, несмотря на то, что он не имел никаких юридических полномочий в компании «Сан-Эстебан» (по сути, разгуливая по территории шахты, он нарушал неприкосновенность частных владений). Однако владельцы шахты «Сан-Хосе» отказались разговаривать с прессой и с родственниками, и журналистам не оставалось ничего другого, как слушать внешне привлекательного и образованного чиновника из столицы. Члены семей пропавших шахтеров уже несколько часов ждали его очередного выступления. Наконец он прошел от входа в туннель к стоявшей у главных ворот машине «скорой помощи», стал на табурет и с громкоговорителем обратился к толпе. Направленные на него телекамеры транслировали сообщение в прямом эфире по всем каналам страны.

«Новости неутешительные», – начал Голборн и рассказал всем, что спасатели пытались пробраться на отметку 238, но случился новый обвал породы, и им пришлось спешно уходить. В толпе послышались тяжелые вздохи.

– Мы постараемся найти новые средства и методы, чтобы добраться до них, – продолжал министр, но, произнеся эти слова, он посмотрел вниз и увидел Каролину Лобос, дочь Франклина Лобоса, бывшей звезды национального футбола.

На ее лице застыло растерянное выражение беспомощности, в глазах стояли слезы. Такого тяжелого зрелища Голборн не видел за всю свою жизнь, и именно так он запомнит этот момент до конца своих дней. При виде ее глаз он запнулся и отвернулся. Слова застряли у министра в горле, но он все-таки сумел взять себя в руки и кратко подвел итог выступления.

– Мы будем держать вас в курсе событий, – произнес он и на этом закончил речь.

Дальше продолжать он был не в силах. У него просто язык не поворачивался сказать этим хорошим простым людям, женам и дочерям, что их любимые мужья и отцы замурованы глубоко под землей и он понятия не имеет, что делать, чтобы их спасти, да и вообще возможно ли это спасение.

– Кроме того, мы не можем рисковать жизнью спасателей, – добавил он и, сказав еще несколько завершающих слов, почувствовал, как его начинают захлестывать эмоции. Не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, он отвернулся и отложил в сторону громкоговоритель.

– Как вы наверняка заметили, министр находится в крайне подавленном состоянии, – мрачно звучал голос диктора новостей на чилийском канале TVN.

Шоковое состояние и скорбь мгновенно распространились по всей стране: обычно министры не плачут в камеру в прямом эфире, и сейчас, глядя, как важный государственный чиновник не может сдержать слезы, миллионы его сограждан почувствовали всю трагичность ситуации.

Голборн спустился со своего импровизированного постамента и моментально оказался в гуще журналистов, которые тут же обрушили на него шквал вопросов. Министр отвечал общими фразами о том, что они «изучают ситуацию», «вырабатывают план действий», пробуют «новые методы», но кроме его голоса в микрофоны также попадал громкий женский плач. Голборн сообщил, что «краткосрочное» решение спуститься по вентиляционным шахтам не сработало, – голос его при этом звучал слабо и неуверенно. Наконец кто-то из толпы выкрикнул:

– Господин министр! Мы же не слепые – у вас все на лице написано. Скажите нам правду! Вы сможете вытащить их оттуда? Нам нужна хоть какая-то определенность! Мы уже ждем здесь целых пятьдесят часов. Пятьдесят часов!

– Для любой надежды нужно основание, – ответил Голборн. – Мы не может вселить оптимизм, когда его попросту нет.

Услышав это, один из родственников, который сам работал шахтером в Серро-Негро, закричал:

– Давид победил Голиафа! И у него не было никакого оружия, кроме простого камня!

– Вы не можете просто так сдаться! – выступила женщина из толпы. – Вы все-таки министр. Вы обязаны контролировать ситуацию!

Будучи одним из лучших выпускников Стенфорда, а затем Северо-Восточного университета, Голборн никогда не считал себя человеком для народа. До сегодняшнего момента ему не приходилось прислушиваться к мнению людей, он не принимал близко к сердцу их переживания. Министр впервые столкнулся с необходимостью служить своему народу, который, с одной стороны, хотел бы видеть в нем сильного лидера, но, с другой стороны, относился к нему с изрядной долей подозрительности.

Мария Сеговия хорошо запомнила минуты и часы, которые последовали после выступления министра. День клонился к вечеру, и вместе с остальными родственниками она смотрела, как с касками под мышкой разбредаются парни из спасательных бригад, как одна за другой уезжают пожарные машины. Мария, как и все остальные люди, внезапно почувствовала себя брошенной и одинокой перед лицом своей утраты. Вокруг нее все плакали, и она плакала тоже. Внезапно она поняла: «Стоп. Хватит. Слезами горю не поможешь». Собрав волю в кулак, она подошла к одному молодому репортеру из чилийского CNN.

– Нет, мы не можем этого допустить, – заявила она на всю страну и со смесью возмущения и боли рассказала о том, как уезжают спасатели. – Те, кто находятся там под землей, – не собаки, которых можно вот так взять и бросить! Это люди! И мы обязаны им помочь! Их непременно нужно спасти. Звоните президенту, обращайтесь к другим государствам, просите помощи у кого угодно!

Впоследствии Мария Сеговия и другие женщины, приехавшие на шахту «Сан-Хосе», часто будут чувствовать необходимость заявлять о своих правах. Полиция отогнала их от входа в шахту и силой удерживала за главными воротами. «Нам пришлось отступить, как трусливым собакам, поджавшим хвост», – вспоминала одна из них. Время шло, но новостей не было, и тогда близкие и родные попавших в беду выходили к главным воротам и начинали греметь кастрюлями и сковородами. Они были готовы на что угодно: перегородить дорогу и забаррикадировать ворота. И им приходилось предпринимать подобные меры – только так удавалось привлечь к себе внимание. Каждый раз ответом на их акции было появление карабинеров – они выстраивались в шеренгу и не позволяли членам семей прорваться на территорию шахты.

– Мы хотим знать, что с нашими мужьями! – кричали женщины.

Наконец к ним вышли представители управления шахты, среди которых Кармен Берриос, жена Луиса Урсуа, узнала Алехандро Бона, одного из владельцев. Она крикнула ему:

– Неужели у вас не было секретаря, который мог бы позвонить мне и сообщить об аварии? Вместо этого я узнаю все из новостей по радио!

Тот лишь замялся и скрылся из виду.

Очень быстро Мария Сеговия поняла, что самое важное, что она может сейчас предпринять ради брата, – это просто быть здесь, рядом с шахтой.

– Мы останемся здесь жить, – сказала она, обращаясь к остальным женщинам, матерям, женам и дочерям пропавших шахтеров. – Мы останемся здесь до самого конца, каким бы он не был. Hasta lasúltimas consecuencias.

Мария разбила палатку ближе всех к воротам, и очень быстро вырос целый палаточный городок, который вскоре окрестили «Кампо Эсперанса», или Лагерь Надежды. Со всех концов Чили, и не только, сюда стали привозить гуманитарную помощь различные организации, да и просто добросердечные люди. Они несли в эту голую пустыню дрова для костров, рулоны брезента и продовольствие. Местное руководство из Копьяпо прислало сюда дополнительные палатки. Соорудили небольшую часовню, а чуть позже – даже организовали школу для детей, приехавших сюда вместе с родителями.

Мария Сеговия – не единственная, кто руководил этим процессом, и не единственная, кто принял волевое решение оставаться. Но она оказалась чуть ли не ближе всех к воротам, и поэтому к ней чаще всего обращались с вопросами. Если, к примеру, приезжал грузовик с дровами, то водитель первым делом обращался к ней и спрашивал, где разгружать машину. Она показывала, где сложить дрова, заверив благотворителя, что все будет распределено справедливо. Государственные служащие, посещавшие шахту, чтобы поговорить с родственниками рабочих, первым делом встречались с ней, и чиновников не могла не тронуть ее уверенность в себе, ее нежная привязанность к брату и стремление защитить достоинство людей, замурованных там, глубоко под землей. Очень скоро эта женщина, продававшая мороженое и пирожки на пляже, завязала личное знакомство с некоторыми из наиболее влиятельных людей Чили. «Прошу вас, не забывайте о моем брате, – говорила она каждый раз при встрече с ними. – Не дайте тем, кто там находится, умереть, не увидев дневного света». Сообщество родственников и спасателей, приехавших на шахту «Сан-Хосе», росло, и Мария все чаще становилась выразителем их общего мнения. Поэтому вскоре ей дали прозвище Ла Алькальдеса[9]. Так Мария Сеговия стала «мэром» лагеря «Эсперанса».

Все эти события, разумеется, происходили не за день. Но буквально через день после того, как родные шахтеров впервые вышли с кастрюлями и сковородами к главным воротам, и после того, как в прямом эфире пустил слезу министр горнодобывающей промышленности, случилось одно важное событие. К большому удивлению родственников шахтеров, в один прекрасный день к воротам шахты «Сан-Хосе» подъехала какая-то странная машина, которой они никогда не видели.

Глава 6. «Все мы грешны перед Господом»

В шести сотнях метров под кострами лагеря «Эсперанса» среди руин туннелей «Сан-Хосе» Виктор Замора вместе с несколькими товарищами отправился в небольшую экспедицию по Пандусу, для того чтобы найти свои выбитые зубы. Исследуя каменистый пол с помощью фонарей, они невольно задумывались, что будут делать в кромешной темноте, когда сядут аккумуляторы. Перед началом смены все заряжали фонари, но уже сейчас некоторые успели заметить, что лампы понемногу тускнеют. Они надеялись, что выбитые зубы Виктора засверкают под лучами, как жемчуг, если, конечно, они искали в правильном месте. Однако их поиски не увенчались успехом.

Чуть выше по Пандусу на пикапе начальника смены по направлению к каменной стене, заблокировавшей туннель, ехали Луис Урсуа, Флоренсио Авалос, а также механики Хуан Карлос Агилар и Рауль Бустос в сопровождении еще нескольких шахтеров. Они надеялись услышать хоть какой-нибудь звук, свидетельствующий, что к ним пытаются пробраться спасатели. В темноте каждый шорох и вообще все, что ощущает человек, гораздо острее, чем в нормальных условиях. Легкое дуновение ощущается почти как ветер, а дыхание рядом стоящего человека кажется шорохом, который издает невидимый зверь или машина. И не было ни единого звука, который говорил бы, что помощь близко.

Несмотря на то что Урсуа публично снял с себя полномочия, которые символизировала белая защитная каска, он все еще продолжал высказывать предположения и реагировать на идеи, возникавшие в головах у наиболее активных людей, которые не хотели просто сидеть и ждать. Среди таких были Хуан Карлос Агилар, Марио Сепульведа, Алекс Вега, Рауль Бустос, Карлос Барриос и Флоренсио Авалос. Идеи обсуждались, и Урсуа вместе с Авалосом рассказывали замурованным в шахте все, что знали о ее внутреннем устройстве. Управляющие и простые рабочие на равных участвовали в этом мозговом штурме, в результате которого принималось совместное решение. Это было так не похоже на обычный рабочий уклад, но в условиях, когда никто не решался взять на себя полную ответственность, демократия, по всей видимости, была самым подходящим методом.

План был такой: у основания вентиляционного канала, по которому пытались вылезти наверх Марио с Раулем, рабочие разожгли костер и подожгли на нем небольшую шину, снятую с тележки, а также старый масляный фильтр. Они надеялись, что дым поднимется и, возможно, достигнет поверхности, – таким образом они сообщили бы всем, что здесь, под землей, живые люди. Однако дым так и не пошел, а только скопился бесполезным облаком на Пандусе. Через несколько часов в расщелине возле ремонтной мастерской кто-то заметил легкое движение воздуха, и рабочие решили попробовать снова. Но движение было слишком слабым, в лучах фонарей они увидели, как легкий дым развеялся во мраке, без всякой надежды на то, что он сможет достичь поверхности.

Следующим шагом была попытка запихнуть детонационный шнур в одну из резиновых трубок в вентиляционном канале, в котором находился телефонный и электрокабель и по которому подавался сжатый воздух. Если поджечь шнур, есть вероятность, что едкий дым дойдет до поверхности, где любой шахтер узнает этот запах и поймет, что это знак от находящихся внизу людей. Скорее всего, выяснится, что резиновая трубка перебита где-то посередине тем же каменным блоком, благодаря которому они оказались в заточении, но попробовать все-таки стоило. Дым действительно пошел наверх, но понять, насколько высоко он поднялся, не представлялось возможным.

У некоторых появилась идея расчистить одну из галерей в надежде, что обнаружится доступ к еще одной вентиляционной шахте, по которой можно будет снова намереваться выбраться наверх. Сев за руль экскаватора, Марио намеревался большим ковшом разгрести завал, но все его усилия больше смахивали на сизифов труд – чем больше он расчищал, тем больше камней падало сверху. «Я чуть не угробил ковш», – вспоминал потом Марио.

Кроме того, была идея смастерить лестницу из резиновых трубок и кусков арматуры, чтобы подняться по вентканалу, но потом они поняли, что такая конструкция не выдержит веса взрослого человека, тем более одна-единственная пила, которая имелась у них, затупится уже после второго куска арматуры.

Чуть позже к каменной гильотине, перегородившей Пандус, они подкатили один из грузовиков и что есть силы стали давить на клаксон и стучать по ней ковшом одного из погрузчиков. Затем они прекратили шум, выключили фары и прислушались, не донесется ли до них ответный стук или гудок машины. Но в ответ была лишь глухая тишина.

Во всех этих активных действиях было занято около десятка людей. Остальные отсиживались в Убежище. «Они никому не мешали, и одно это уже было хорошо, – позже скажет Урсуа. – По-моему, они просто не видели смысла бороться». Все попавшие в заточение шахтеры разделились на «деятелей» и «ожидающих». Деятели готовы были на все, лишь бы не впускать в свои головы мысли о том, что закончат свои дни в этой каменной могиле. Они считали, что остальные, то есть ожидающие, слишком напуганы случившимся обвалом и поэтому боятся покидать Убежище.

В действительности в Убежище не намного безопаснее, чем в других участках этой разваливающейся на части горы. Да, здесь есть стальная дверь, а стены укреплены металлической сеткой, но такой же сеткой был выстлан потолок туннеля, чтобы защитить шахтеров от возможного камнепада. Убежище находится в той же части шахты, что и Пандус и все остальные обвалившиеся участки. Вместе с тем на стальной двери висела бело-голубая табличка со словами «Убежище на случай аварийных ситуаций», и оно каким-то успокаивающим образом действовало на людей. Кроме того, здесь находились короб с остатками провианта и аптечка, а на стене висела вырванная из какого-то журнала картинка с обнаженной красоткой. Поначалу помещение оставалось таким же чистым и опрятным, каким Франклин Лобос подготовил его для проверки Карлоса Пинильи. Ребята с уважением относились к голубым табличкам на стенах с просьбами соблюдать чистоту и бросать мусор в мусорное ведро. Электронный термометр показывал температуру 29,6 градуса по Цельсию.

В полдень второго дня их заточения все собрались в Убежище, чтобы получить свой дневной паек из рук Марио Сепульведы. Он выставил в ряд тридцать три пластиковых стаканчика, положил в каждый по чайной ложке рыбных консервов и налил немного воды – в результате получилось что-то вроде бульона. Кроме этого он выдал каждому по два печенья.

– Приятного аппетита, – сказал Марио. – Очень вкусно, хоть и мало. Постарайтесь растянуть это надолго.

Люди колебались, не решаясь приступать к еде. Этот единственный прием пищи содержал меньше 300 калорий, и на них предстояло продержаться до следующего дня.

В течение первых нескольких дней в недрах горы то и дело раздавались тревожные звуки, поэтому все больше людей предпочитало спать в Убежище или же рядом с ним. «Я пытался спать снаружи, но у меня едва получалось сомкнуть глаза. Когда вдалеке снова послышался грохот, я тут же побежал внутрь», – вспоминал Лобос. Вскоре около двух десятков достаточно крупных мужчин спали в одном помещении размером с просторную гостиную. Некоторые использовали в качестве кроватей пластмассовые носилки, которые до этого были аккуратно сложены в углу. Другие разорвали на части картонные коробки, а мелкие ящики использовали в качестве прикроватных тумбочек. Лобос всегда старался содержать это место в чистоте и порядке: как-никак люди приходили сюда отдохнуть и полежать после тяжелого физического труда. Теперь же эта комната была битком набита потными телами, а белый кафель стал черным от сажи и пыли, которую шахтеры неизменно наносили сюда с обувью и одеждой. Убежище постепенно пропитывалось запахом потных немытых мужских тел. «У нас не было лишней воды, чтобы помыться», – скажет потом один из шахтеров. В помещении с неработающей вентиляцией воздух вскоре наполнился зловонным смрадом. «Я знаю, как пахнут трупы, но это было даже хуже, чем мертвечина», – вспоминал один из шахтеров.

Потеющие люди жаждали воды. Те несколько литров в бутылках, которые они нашли в Убежище, закончились ко второму дню их заточения. Поэтому теперь шахтеры пили из цистерн, где хранилась вода для охлаждения бурильных машин. На второй день после аварии несколько шахтеров отвинтили одну из пробок и использовали воду, чтобы помыться. Но вода приобрела слишком большую ценность, чтобы расходовать ее на подобные цели, поэтому Агилар приказал Хуану Ильянесу перерезать шланг от основной цистерны наверху и запечатать его, чтобы никто не мог тайком принимать душ на нижних уровнях.

Отныне использование воды было строго лимитировано. Марио Сепульведа разбил всех на команды по три человека и назначил дежурство: каждые два дня дежурная команда садилась на машину и отправлялась к цистерне, чтобы набрать шестидесятилитровую пластиковую баклажку. Затем воду для удобства разливали по более мелким бутылкам. Глядя на мутную жидкость, люди думали, что благодаря ей они все еще живы. До аварии они мыли в ней свои грязные перчатки. А Марио Сепульведа в свойственной ему эксцентричной манере даже купался там время от времени, поэтому теперь многие из них с некоторой гадливостью и иронией шутили, что пьют воду из ванны Марио. В слабеющем свете фонарей было видно, что на поверхности воды, которую они пили, была тонкая черно-оранжевая пленка мазута и кое-где попадались капельки машинного масла. По словам одного из шахтеров, вода на вкус напоминала запах из водоема, который полностью загадили утки. Но несмотря на свой тошнотворный вкус, несколько глотков такой воды прогоняли голод.

В первые несколько дней все жестоко страдали от недостатка еды. Голод проникал в их тела, и в какой-то момент они уже не могли ходить в туалет, хотя позывы, казалось, говорили об обратном. У многих из них пустота в желудке ощущалась как кулак, пытающийся протолкнуть эту пустоту вниз. Франклин Лобос, будучи в прошлом профессиональным спортсменом, умел оценивать свое физическое состояние, и по этой причине, сидя в Убежище, он невольно наблюдал за состоянием других людей. Хуже всех чувствовал себя Марио Гомес, тот самый водитель грузовика, потерявший два пальца на руке. Он страдал от силикоза, и теперь его кашель только усилился. При звуке его кашля помимо воли возникала мысль, что этот кашель – наследство предыдущих поколений шахтеров. «Неизвестно, сколько протянет старик», – думал про себя Лобос. Вероятно, недолго. Еще был Хосе Охеда, диабетик. Два печенья в день – хватит ли этого, чтобы у него не случился приступ? На второй или на третий день заточения у Виктора Сеговии появилась сыпь по всему телу, от жары или от нервов, а может, от того и другого вместе. А самый молодой среди них, Джимми Санчес, вел себя как самый что ни на есть старик: он просто лежал и отказывался что-либо делать, и его эмоциональная подавленность быстро распространялась среди остальных шахтеров.

Одним из способов поддерживать моральный дух людей были разговоры, а также шутки, анекдоты, истории из жизни и фантазии о том, чем сейчас занимаются спасатели. Йонни Барриос заполнял пустоту, объясняя устройство шахты более молодым и неопытным рабочим, таким как Мамани и Санчес, рисуя для них карту на клочке бумаги.

– Смотрите, мы сейчас на отметке 90, – говорил он им. – Мы можем пройти наверх до отметки 190, оттуда есть проход на отметку 230, а затем можно подняться на отметку 300 и еще дальше, на отметку 400.

– Хочешь сказать, что мы свободны? – воскликнул на это из своего дальнего темного угла Виктор Замора, бывший «цыган» из Арики. – Так чего мы ждем? Полезли наверх! – Его широкое, немного детское лицо при этом озарилось безумной клоунской улыбкой в обрамлении копны спутанных кудрявых волос. Таким образом он подначивал Йонни, только тот не особо реагировал на его колкости.

После того как Виктор возглавил нападение на короб с продовольствием в первый же вечер их пребывания в плену, он стал гораздо спокойнее и уравновешеннее. Мужчина постоянно повторял, что они обязательно выберутся и что спасатели непременно придут на помощь. Во время обычной рабочей смены шахтеры развлекаются тем, что без конца подтрунивают друг над другом самым безжалостным образом, поэтому попытка Виктора подшутить над Йонни была не чем иным, как способом разрядить гнетущую обстановку.

– Мы спасены! – воскликнул он снова, обнажая свои белоснежные зубы в широкой сияющей улыбке. – Давайте пойдем на отметку 400 и выйдем наконец на свет божий!

– Нет, не получится, – серьезно продолжал Йонни. – Потому что на отметке 400 как раз и стоит эта каменная стена, которая перекрывает дорогу. Дальше идти невозможно.

– Как же так? – с притворным удивлением отозвался Виктор. – Зачем же ты тогда, как последний дурак, перед нами распинаешься? Мы что, идиоты, чтобы ползти на отметку 400 только для того, чтобы там умереть? – Он громко расхохотался, и его смех распространился на Марио Сепульведу, а также на всех присутствующих. Через несколько мгновений уже все смеялись над беднягой Йонни.

Йонни Барриос, жизнь которого протекала между двумя одинаково сильными и жесткими женщинами, был совсем не против, чтобы товарищи-шахтеры потешались над ним. Ему нравилось видеть, как они смеются, потому что ночью, когда они спали или пытались заснуть, все они выглядели печальными и слишком уязвимыми. Йонни видел, как у некоторых дрожат руки, как по телам время от времени пробегает дрожь. Зная кое-что о жизни этих людей, Йонни понимал, что они мучаются из-за отсутствия алкоголя. Курильщики кое-как удовлетворяли свою потребность в никотине за счет окурков, найденных в мусорной корзине, – они их потрошили, а затем высушивали табак и заново заворачивали в бумагу. А вот алкоголь достать было негде. Больно видеть, как эти внешне здоровые и сильные мужчины превращались в безвольные существа всего-навсего из-за того, что в их организм не поступали привычные продукты ферментации и дистилляции, которые были для них лекарством от нервов. Как правило, болезненные симптомы алкогольного воздержания проявляются в течение первых десяти часов после последней дозы алкоголя, и состояние человека продолжает ухудшаться в период от сорока восьми до семидесяти двух часов. Среди прочего наблюдаются повышенная раздражительность и склонность к депрессии, и в нынешней обстановке они проявились в полной мере. Основным объектом, вызывавшим раздражение у рабочих, стал Луис Урсуа, которому раньше не приходилось так тесно общаться с подчиненными, а значит слышать их упреки и жалобы относительно собственной персоны. «Он совершенно никчемный человек, – твердили все. – Это из-за него мы здесь застряли».

Некоторые успели спрятать по нескольку печений, захваченных во время разорения короба с продовольствием. Время от времени они уходили в сторонку и тайком поедали добычу, не говоря об этом никому, кроме самых близких товарищей. В первый же день заточения, после того как Марио Сепульведа провел инвентаризацию оставшейся еды, Ариель Тикона извлек из мусорной кучи одну из пачек испорченного молока. Оно уже успело свернуться, но Тикона все же его выпил. На удивление, с ним ничего страшного не произошло, и он даже шутил по этому поводу, мол, благодаря молоку у него есть шансы протянуть дольше остальных.

У шахтеров в Убежище была масса времени подшучивать друг над другом и размышлять о чем-то личном. «Не покидает ощущение беспомощности. La impotencia es muy grande, – писал Виктор Сеговия в дневнике, который начал вести. – Мы не знаем, пытаются ли нас спасти, и вообще, что происходит там, наверху, потому что здесь, внутри, мы не слышим никаких машин». Виктор работал оператором тяжелого погрузчика. Он был из семьи, которая испокон веков проживала в Копьяпо. За свои сорок восемь лет он ни разу не выезжал за пределы Атакамы. Небольшой городок Кальдера в семидесяти километрах отсюда – это предел знакомой ему географии. Его выгнали из школы еще в пятом классе за то, что он постоянно устраивал драки, но вместе с тем он неплохо писал, и вот теперь он решил завести дневник, обращаясь во вступительном слове к своим пяти дочерям. Из обращения было видно, что Виктор всерьез полагал, что записки попадут к детям в руки уже после того, как эти каменные стены станут его могилой. Еще до аварии пятого августа Виктор принес на шахту ручку и миллиметровку, чтобы записывать показания на датчиках своей машины. Теперь же он использовал бумагу, чтобы вести хронику всего, что происходило с ним и с остальными рабочими смены А. Он начал с того, что подробно описал последний день перед началом рабочей недели. Он пил пиво со своим двоюродным братом Пабло Рохасом по прозвищу Кот (он тоже сейчас был вместе с ним в заточении). Они поминали покойного отца Пабло и вспоминали детство, когда мальчишками играли на берегу реки Копьяпо, в которой тогда было не в пример больше воды. Виктор страшно напился в тот вечер, а по дороге домой остановился у киоска и умял целых четыре хот-дога. Он и не надеялся, что будет в состоянии выйти на следующий день на работу, и даже не стал заводить будильник. Однако по какой-то неизвестной причине он проснулся как раз вовремя и отправился на работу совсем без признаков похмелья.

В своем дневнике Виктор вспоминал о том, как в 11:30, как раз после первого тревожного грома, мимо них проехал управляющий шахтой Карлос Пинилья. Главный управляющий проигнорировал все их вопросы о том, насколько безопасно продолжать работу. Он описывал ужас, который все испытали, когда стены Пандуса вот-вот готовы были обрушиться на их головы. Написав свое имя в конце первой записи в дневнике, Виктор попытался уснуть, но не мог, постоянно прислушиваясь к отдаленным раскатам в глубинах горы. Каждый удар мог означать начало очередного обвала – на этот раз последнего, – который окончательно поглотит Убежище вместе с его стальной дверью и металлической сеткой, которая уже не сможет защитить укрывшихся здесь людей.

На третий день их пребывания в заточении в половине четвертого утра Виктор начал очередную запись в дневнике следующими словами: «Мои дорогие доченьки, злая судьба распорядилась таким образом, что четвертого августа мы виделись с вами в последний раз в этой жизни… Я очень ослаб и хочу есть. Мне не хватает воздуха, и мне кажется, что я вот-вот сойду с ума».

Когда наступала тишина, некоторые из них прикладывали ухо к скале, чтобы прислушаться, не идут ли к ним спасатели. В какой-то момент это даже стало навязчивой идеей.

– Ты что-нибудь слышишь? – спрашивал один.

– Да-да! Я вроде что-то услышал! А ты? – отвечал другой.

Виктор Замора всегда говорил, что да, он что-то слышал. Позже он признается, что говорил неправду и в действительности он не слышал ровным счетом ничего. Но он чувствовал ответственность за поддержание морального духа людей и поэтому твердил: «Да, звук очень слабый, но он есть. Я действительно слышал его. Они идут за нами».

Йонни Барриос тоже прикладывал ухо к скале. «Это словно прикладывать ухо к морской раковине», – скажет он позже. Вроде не слышишь ничего и в то же время слышишь все. Кажется, что в этой раковине целый океан, а когда убираешь ее от уха, понимаешь, что это была всего лишь иллюзия.

Две группы, выделившиеся из всей массы заточенных, постепенно обосабливались. Один из механиков, спавших на отметке 105, окрестил всех негативно настроенных обитателей Убежища кланом. Среди немногих, кто без конца перемещался между группами, был Марио Сепульведа. Он вечно искал, чем бы заняться, и повсюду был слышен его громкий и резкий голос. Его искрометные, приправленные матом монологи многим поднимали настроение. Особенно веселились Карлос Мамани, Джимми Санчес и Эдисон Пенья. Однако настроение Марио было подвержено резким перепадам. Перри мог смешить и воодушевлять товарищей, но в следующую минуту вдруг становился резко агрессивным и буквально нарывался на ссору, а затем мог так же резко погрузиться в свои мысли, напустив на себя угрюмый и нелюдимый вид. Йонни Барриос пристально наблюдал за тем, как Марио постепенно скатывался в состояние маниакально-озлобленной безнадеги. «Он всегда был беспокойным малым. Я наблюдал, как он носился взад-вперед по Пандусу, а потом вдруг остановился и заорал: “Я хочу помолиться!”». Этот безумный крик «Yo quiero orar!», понятное дело, удивил всех вокруг. Кое-кто даже взглянул на него как на какого-то городского сумасшедшего.

«Меня разрывает от злости! – кричал Марио. – Я чувствую свою беспомощность!» Impotente! В шахте было настолько жарко, что все обливались потом и многие уже давно сняли с себя рубашки, но Сепульведа, человек с сердцем собаки, казался более взмокшим и чумазым, а также более озлобленным, чем кто-либо. И немудрено – как-никак, он принимал участие во всех неудавшихся экспедициях по спасению: лазил по вентиляционной шахте, разгребал завалы, разжигал сигнальные костры. По словам одного из шахтеров, в этот момент Марио выглядел как настоящий «коммандос», который нанес маскировочную краску на лицо и тело для предстоящего сражения в джунглях. Тем временем Сепульведа упал на колени и крикнул: «Все, кто хочет помолиться, присоединяйтесь!» Глядя на него, Йонни подумал: «Нам крышка, и Перри это знает. Он хочет примириться с Богом и попросить у него прощения за всех нас».

Как потом вспоминал сам Марио, он злился на владельцев шахты, потому что именно они отвечают за безопасность рабочих. Он злился на тотальную несправедливость, ведь ему и без того в жизни пришлось несладко, а тут еще такое стряслось… Он медленно угаснет здесь от голода и нехватки свежего воздуха, в семистах метрах под поверхностью, в этом засушливом районе Чили далеко от дома, где остались его родные и близкие, для которых его смерть станет невосполнимой утратой.

По правде сказать, мысль о молитве посетила его несколько часов назад, во время беседы с Хосе Энрикесом – высоким лысеющим южанином, преданным прихожанином евангелической церкви. Так как Марио принадлежал секте свидетелей Иеговы, они вдвоем с Хосе составляли некатолическое меньшинство шахтеров. Еще до обвала они иногда разговаривали о религии. Как-то раз Марио показалось, что он видел привидение у того места, где погиб геолог Мануэль Вильягран, и счел нужным обсудить это с Хосе. И теперь, когда Марио злобно и агрессивно созвал обомлевших шахтеров на общую молитву, он повернулся к южанину и сказал:

– Хосе, мы все знаем, что ты добрый христианин. Ты нужен нам, чтобы вести службу. Ты не против?

С этого момента Хосе Энрикеса будут называть не иначе, как Пастором. Как только он открыл рот и начал произносить слова молитвы, все поняли, что он как никто другой знает, как говорить о Боге и как к нему обращаться. Энрикесу было пятьдесят четыре года. Работать в забое он начал еще в семидесятых годах, и за это время пережил целых пять крупных аварий. Две из них произошли на юге Чили, когда под завалом оказались погребены практически все из его смены. Однажды на его глазах разлетелась на куски монолитная скала, крепче которой, казалось, нельзя было и вообразить. А в другой раз произошла утечка угарного газа, который незаметно лишил его сознания и чуть было не убил. Эти случаи стали для него лучшим доказательством собственной уязвимости перед силами судьбы и геологии и еще больше укрепили его веру. Уже много лет он прилежно посещал церковь евангельских христиан в своем родном городе Талька на юге Чили.

– У нас своеобразный стиль молитвы, – предупредил Энрикес. – Я, конечно, могу повести службу, но если не хотите молиться так, как принято у нас, то пусть поведет кто-нибудь другой.

– Нет, Хосе, давай уж ты, – сказал Марио.

Энрикес встал на колени и велел всем остальным сделать то же самое, потому что во время молитвы нужно смирить свое сердце перед Всевышним.

– Мы не самые лучшие среди людей, но Господь милосерден к нам, – начал Энрикес.

Это были самые простые слова, но они тронули некоторых из присутствующих. No somos los mejores hombers. Мы не самые лучшие среди людей… Виктор Сеговия знал о своем пристрастии к алкоголю, а Виктор Замора о том, что вспыльчив. Педро Кортес в очередной раз вспомнил, каким плохим отцом он был для своей маленькой дочери. Он бросил ее мать и даже не удосуживался элементарно навещать их, хотя знал, какую боль он наносит своему ребенку.

– Господь наш, Иисус Христос, позволь нам приблизиться к священному престолу Твоей славы, – продолжал Энрикес. – Призри наши страдания. Мы все грешны и нуждаемся в Тебе.

К этому моменту уже почти все, кто находился возле Убежища или внутри него, стояли, преклонив колени. Они выглядели смиренными и маленькими перед Богом, и даже маленькими по сравнению с Хосе Энрикесом, который для чилийца отличался высоким ростом и тем более для шахтера. Внезапно все увидели в нем Божьего человека, и в этот трудный час его религиозность, которая обычно многих из смены А раздражала, стала тем самым необходимым лекарством для замурованных в каменной могиле.

– Укрепи нас и помоги нам в эту трудную минуту. Без Твоей помощи мы бессильны. Мы просим Тебя, Господь. Возьми эту ситуацию в свои руки и верши свою волю.

Стоя на коленях, все беззвучно повторяли про себя слова молитвы. Марио Сепульведа мысленно проговаривал знакомую с детства молитву «Отче наш», то и дело отходя от текста и путаясь в словах.

– Отче наш, сущий на небесах… Господь Иисус Христос, сын Отца нашего Всевышнего. Благодарю Тебя за Твое благословение, за дарованную мне жизнь и за мое здоровье… Прошу Тебя, помоги нашим родным и близким, потому что они не знают, что происходит сейчас с нами. И даруй нам силу (fuerza) и крепость духа (fortaleza), для того чтобы продолжать бороться, потому что нам во что бы то ни стало нужно выбраться отсюда.

Затем он вспомнил про печенье, которое, по сути, оставалось их единственным источником калорий, и продолжил:

– Я не знаю, как Ты это сделаешь, но прошу Тебя, найди для нас пропитание.

Вокруг себя Сепульведа видел потных и небритых мужчин смены А, которые принадлежали к разным религиозным конфессиям, но в данную минуту все они были едины в своем порыве набожности и отчаяния. Кто-то с открытыми, а кто-то с закрытыми глазами, все они шептали слова молитвы, осеняя себя крестным знамением. Часть людей по-прежнему были в своих рабочих комбинезонах, тогда как другие уже давно их сняли. Некоторые плакали, другие выглядели растерянными, как будто все еще не могли поверить в то, что стоят на коленях в этой подземной пещере и молят Бога о спасении.

Пастор говорил еще и о том, что для всех них – это испытание, потому что все они жили во грехе. Именно поэтому сейчас они все должны не просто опуститься, а буквально упасть на колени (tirarnos al piso) и покаяться перед Господом. Нам нужно признать, что мы никто, говорил Пастор. Там, на поверхности, когда они возвращаются домой с работы, принимают душ и входят в гостиную, в глазах семей они выглядят как принцы, короли, избалованные дети, любимые отцы и страстные Ромео. Все они верят, что маленькая вселенная их семейного очага крутится только благодаря их труду, и, будучи главными добытчиками в семье, они имеют право считать, что их мир вращается исключительно вокруг их собственных интересов. Но теперь они оказались в самом сердце горы, отрезанные от остального мира одной-единственной каменной глыбой, чья гладкая поверхность говорила об ее поистине божественном происхождении. «Мы все грешны перед Господом», – продолжал Пастор, приглашая каждого из присутствующих покаяться в своих многочисленных грехах.

– Отче, прошу Тебя, прости меня за грубый тон, которым я обращаюсь к своей жене и детям, – сказал один.

– Прости меня за то, что оскверняю храм своего тела наркотиками, – отозвался другой.

Всех детей в Чили учат молиться и непосредственно разговаривать с Богом. И сейчас мужчины просили простить их за измены женщинам, которые их любили, за ревность и за необузданные желания. Они просили Бога направить спасателей к их небольшому помещению, в котором они их ждали, готовые принять спасение и начать новую жизнь, отбросив старые дурные наклонности.

Вскоре молитва стала их ежедневным ритуалом. Каждый день они собирались около полудня, перед приемом пищи, чтобы послушать краткую проповедь Энрикеса. Позже помимо Энрикеса начали проповедовать и другие. Среди прочих был Осман Арайя, примкнувший к лону Евангельской церкви после бурной и беспечной юности. Молитва и раздача еды были единственными мероприятиями, в которых участвовали все тридцать три человека. Вскоре возникла традиция после общей молитвы устраивать своего рода сеансы самокритики и просить друг у друга прощения за мелкие прегрешения. Прости за то, что поднял на тебя голос. Прости за то, что не помог тебе принести воды. С каждым днем все меньше фонарей освещало их скромное религиозное собрание, а те, что еще работали, заметно потускнели. Было страшно наблюдать за тем, как с каждой новой молитвой ты будто сильнее погружался во тьму, которая могла поглотить тебя навеки. Чуть позже Хуан Ильянес вынул небольшую, размером с канцелярскую скрепку, лампочку из фары и соединил ее с помощью куска телефонного провода с аккумулятором на одной из девятнадцати машин, которые оказались вместе с ними в заточении. Отныне тусклая серая лампочка освещала молящихся шахтеров, и при таком освещении многим, в частности Йонни Барриосу, казалось, будто все они стали выше. Разумеется, это была всего лишь иллюзия света и тени, но все равно было что-то мистическое в том, как они выглядели при свете этой маленькой лампочки, стоя или преклонив колени, слушая слово Божье.

Следующая запись в дневнике Виктора Сеговии повествовала о том, как он расплакался во время очередной молитвы, которую вел Хосе Энрикес. Обращаясь к своим дочерям, Виктор писал: «Я глубоко чувствую боль, которую причиняю вам. Я бы все отдал, только бы облегчить эту боль. Но я не в силах что-либо сделать». Он действительно близко к сердцу принял проповедь Пастора о своем ничтожестве перед силой природы и гневом Господним. В дневнике он размышлял о своей жизни: «Теперь я понимаю, как же я был неправ, когда злоупотреблял спиртным». Виктор все ближе принимал факт, что закончит свои дни на шахте «Сан-Хосе». «Никогда за всю свою жизнь я не думал, что умру такой смертью», – продолжал он. Подумать только, еще несколько дней назад он был дома на семейном празднике с музыкой и гостями. «Не знаю, в чем провинился, но мне кажется, что судьба слишком жестока ко мне», – писал он в своем дневнике и прощался со своими дочерями, родителями и внуками, обещая, что обязательно позаботится о них, пусть даже на небесах. Еще через несколько часов он прибавил: «Мне правда очень жаль, что заставляю вас страдать. Мне не стоило идти работать на эту шахту, зная, в каком она состоянии». Напоследок он начал давать своей дочери Марице указания насчет того, как распорядиться его имуществом, и просил ее позаботиться о своей престарелой матери, взяв на себя ее долги. Кто знает, может быть, кто-нибудь найдет их тела и передаст эти скромные записки его девочкам. И если такому суждено случиться, Виктор будет знать, что он хоть как-то позаботился о своей семье, пусть и из могилы.

Говорят, что в горячей еде больше калорий, а следовательно, она более питательна. Поэтому на третий день их пребывания под землей они решили приготовить что-то вроде супа и организовать небольшой пикник рядом с бывшей ремонтной мастерской, где наблюдалась хоть какая-то циркуляция воздуха. Все тридцать три человека с горем пополам согласились выйти из Убежища и пройтись пешком до отметки 135.

В центре небольшой груды серых камней они развели костер, размером не больше, чем две пригоршни. Колпачок воздушного фильтра, снятый с одной из больших машин, вполне сошел за кастрюлю. У Хосе Энрикеса оказался с собой мобильный телефон, который он зачем-то взял в шахту. Они решили, что стоит записать небольшую пирушку на видео, но Хосе не знал, как работает камера, и поэтому отдал телефон Клаудио Акунье. Главным оратором в этом видеосообщении стал Марио Сепульведа. Обращаясь к Клаудио, у которого в руках была камера, он говорил задорно и весело, и в его голосе слышалась уверенность в том, что когда-нибудь люди из внешнего мира найдут эту запись.

– А сейчас рецепт тунца с зеленым горошком! – объявил он. – На восемь литров воды одна банка тунца и немного гороха. Ставим на небольшой огонь. Вот так мы здесь живем!

Вокруг Марио на камнях расселись остальные шахтеры, в своих желтых и красных касках, по большей части уже без рубашек. Ярко-оранжевый шар костра плясал посредине видеоизображения, а ближе к краю картинка становилась все темнее. Иногда Акунья поворачивал камеру, чтобы захватить фары одной из близстоящих машин, но камера в телефоне была слишком слабой, и в результате на экране была только черная мгла, в которой звучал громкий голос Марио Сепульведы:

– Мы всем покажем, что мы настоящие чилийцы с большим и открытым сердцем! И сегодня у нас на обед замечательный суп!

Акунья выключил телефон, чтобы зря не расходовать аккумулятор, но уже через несколько минут включил его снова, чтобы заснять, как Марио разливает свой свежеприготовленный суп по пластиковым стаканчикам, звякая металлической кружкой по стенкам импровизированной кастрюли.

– У всех налито? Тут еще есть. Может, кто-то хочет добавки? – спросил Марио, выскребая остатки мутной жижи со дна воздушного фильтра. И тут он начал разговаривать со своим сыном, представляя, будто он сейчас смотрит это видео. – Франсиско, когда Господь велит тебе стать воином, знай, что быть настоящим воином – это иметь крепкие яйца (esta hueva)», – говорил он, воображая, как сын увидит, как он кормит своих товарищей по оружию и упорно отказывается падать духом. «Видишь ли, Франсиско, – хотел сказать Марио, – воин – это не только тот, кто убивает драконов или англичан, как Мел Гибсон в нашем с тобой любимом фильме «Храброе сердце». Воин – это и тот, кто может разобрать двигатель машины, для того чтобы сварить суп и накормить им своих братьев, подбадривая их шутками и веселой интонацией».

Акунья остановил запись, чтобы помолиться со всеми перед едой. Склонив головы над чашками, они вслед за Энрикесом благодарили Бога за пищу, которую собирались вкусить. Затем они устроились вокруг костра и начали хлебать то, что можно было условно назвать супом, с масляной пленкой на поверхности, которая могла быть как от консервов, так и от мутной технической воды, из которой он был приготовлен. Наслаждаясь этим редким моментом счастья, все вспоминали последнюю совместную пирушку в доме Виктора Сеговии две недели назад. Он тогда пригласил почти всех из смены А. Была среда, и у них только закончилась рабочая неделя, а у южан, которые должны были сесть на ночной автобус в Сантьяго, было еще много времени в запасе.

Виктор жил в районе Копьяпо, где все улицы были названы в честь каких-то полезных ископаемых. Дом Виктора, в частности, стоял на Халькопиритной улице. Алекс Вега притащил огромный котел, который в Чили имеет специальное название – фондо. Они собирались готовить особое блюдо косимьенто, в состав которого входит курица, свинина, рыба, молодой картофель в кожуре и листья капусты, которыми было устлано дно. По рецепту его нужно готовить на воде, а в самом конце добавить немного вина. Они поставили все на огонь и начали пить – кто пиво, а кто вино. Один Марио Сепульведа ничего не пил – будучи свидетелем Иеговы, он вообще не притрагивался к алкоголю. Вместо этого он согласился присматривать за котлом. После нескольких стаканов Эдисон Пенья взял в руки микрофон – Виктор Сеговия был музыкантом, и поэтому в его доме имелась целая куча аудиотехники, – и принялся петь кое-что из репертуара Элвиса Пресли, в частности «Blue Suede Shoes». Пел он на английском, но с сильным чилийским акцентом. «Эй! Что это за музыка для стариков?» – насмешливо сказал Педро Кортес, и его поддержали еще несколько более молодых шахтеров. Они выросли в мире реггетона и кумбии[10], и для них старая музыка юга США звучала как нечто, что слушали их родители в молодости.

По воспоминаниям многих получилась замечательная вечеринка. Только вот закончилась она несколько печально. В половине пятого у двоюродного брата Виктора, Пабло Рохаса по прозвищу Кот, зазвонил мобильный телефон, точно в ту самую минуту, когда Сепульведа объявил, что косимьенто уже на подходе, а по дому витал аппетитный аромат тушеного мяса и все чувствовали себя непринужденно, разомлевшие от пива и вина. По телефону сказали, что только что скончался отец Пабло. По правде, этого стоило ожидать. Старик Рохас всю жизнь проработал на шахте, а когда вышел на пенсию, не нашел ничего лучше, кроме как пристраститься к алкоголю. Его частенько находили на главной площади Копьяпо – после нескольких дней непрекращающегося запоя он просил у прохожих денег на выпивку. На протяжении нескольких лет Хосе Рохас медленно убивал себя, и наконец случилось то, что должно было случиться. Однако для сына это оказалось тяжелым ударом. Нет, он не плакал, но его брат Виктор не мог не заметить, что Пабло в плохом состоянии. Поэтому Сеговия предложил ему отправляться в больницу и не беспокоиться об остальных гостях.

После того как уехал Пабло, у всех резко пропал аппетит и вечеринка быстро подошла к концу. Когда уезжали последние гости, пришел опоздавший Луис Урсуа, но он тоже не стал есть, и огромный котел с едой оказался нетронутым.

«Боже мой! Сколько еды пропало зря!» – восклицал Педро Кортес, сидя в компании товарищей среди груды камней на отметке 135. Подумать только – свежеприготовленная свинина, курица и рыба, тушенные в белом вине в большущей кастрюле… А сейчас им приходилось довольствоваться чашкой «супа», приготовленного в воздушном фильтре от грузовика, на основе одной-единственной банки рыбных консервов, ложки гороха и восьми литров грязной воды, в которой когда-то купался Марио Сепульведа. Без соли, но зато с машинным маслом в качестве заправки. И все это нужно было разделить на тридцать три человека!

Забавно наблюдать, что может произойти в жизни шахтера всего лишь за несколько недель. В прошлую смену они хорошо поработали и доставили много золота и меди на поверхность.

Затем они прекрасно провели время, приготовили сытное блюдо с настоящим мужским размахом, распивали пиво и вино (и неважно, что к основному блюду они так и не притронулись). Да, кто-то потерял отца и дядю. А потом они снова вышли на работу, попали под обвал, и теперь им приходится питаться супом из воды, не предназначенной для питья, называть это жалкое пойло «едой» и благодарить за него Всевышнего. Если им суждено выбраться, они непременно расскажут своим родным и близким эту историю о еде, семье и дружбе. Это будет история о двух ужинах: один был на земле, с хорошей посудой и изобилием продуктов, к которому почти никто не притронулся, а второй был в подземелье, где еды было совсем мало и где каждый до блеска вылизывал стенки своего пластикового стаканчика.

После еды некоторые пришли в возбуждение, потому что им показалось, будто они услышали отдаленный звук бурильной машины.

– Я чувствую какую-то вибрацию. Нет, я правда что-то слышал, – сказал один из них.

Все тут же затихли и прислушались.

– Враки, – ответил другой. – Ничего ты не слышал.

Развернулась целая дискуссия по этому поводу, и закончилась она тем, что даже вроде как слышавшие отдаленную вибрацию признали, что она уже стихла, если вообще когда-нибудь была. Вернувшись к Убежищу, Виктор Сеговия лег на теплую поверхность и снова взялся за ручку и бумагу, стараясь отогнать навалившуюся на него тоску. «Здесь, под землей, не существует ни дня, ни ночи, – один только сплошной мрак и далекий грохот падающих камней», – писал он. В дневнике Виктор рассказывал о том, как спали люди вокруг него, подложив под голову вместо подушки пустые пластиковые бутылки из-под газировки. Он, как и все остальные, чувствовал, что страшное чудовище под названием «безумие» вот-вот поглотит их изнутри. Шел четвертый день заточения. На листе Виктор схематично нарисовал пару десятков человеческих фигур, лежавших на земле возле дверного прохода в скале, на котором висела табличка «Убежище». Грубый набросок невольно вызывал в памяти полицейские зарисовки с места преступления. Затем Сеговия снова написал имена своих дочерей и родителей, добавил под ними свое имя и обвел их в сердечко. «Не плачьте обо мне, – закончил он запись. – Мы славно прожили жизнь, с асадос (барбекю по-чилийски) и косимьенто».

Во время следующей молитвы, в полдень, Пастор пытался укрепить их дух, и Виктор даже записал его слова. В проповеди Хосе Энрикеса говорилось, что западня, в которую они попали на шахте «Сан-Хосе», – это испытание, которое уготовил для них Господь для того, чтобы они смогли переоценить свою прошлую жизнь и понять, что они делали неправильно. «Если мы выберемся отсюда, это будет сродни новому рождению», – говорил он.

В 4:15 пополудни им снова показалось, будто они слышат звук бурильной машины. Двое из шахтеров настолько переполошились, что вскочили со своих мест и начали кричать, но уже через час звук исчез. Виктора снова обсыпало, как от жары, так и от беспокойства. Когда радость от того, что они уловили грохот бурения скважины, испарилась, Виктор принялся изучать своих притихших товарищей. По его словам, все они выглядели как пещерные люди, в саже и немного похудевшие, что было особенно заметно по некоторым из них.

Наконец, восьмого августа в 19:15, спустя семьдесят два часа после обвала, Виктор отметил в дневнике, что из толщи скалы явственно послышался монотонный механический стук. Через несколько часов этот звук усилился, а к десяти часам вечера даже Йонни Барриос готов был подтвердить, что слышит его. Вне всякого сомнения, это был звук от бурения скважины, доносившийся до них сквозь семисотметровую толщу горной породы. По мнению Омара Рейгадаса, это был обычный бур, потому что в них использовался отбойный молоток, а бур с алмазным наконечником не производил бы столько шума. Очень скоро этот звук, казалось, слышался повсюду. Вибрация ощущалась в каждой стене. Тем, кто работал на подобных машинах, было знакомо подобное пневматическое давление. Это точно был бур, и он двигался прямо в их сторону, что подтверждалось тем фактом, что с каждым часом звук только усиливался.

– Вы слышите этот звук, братцы! – кричал Марио Сепульведа. – Вы слышите это? Что за прекрасный звук!

К ним идут на помощь!

– Таким буром можно бурить только по сто метров в день, – заметил кто-то из рабочих.

Быстро подсчитав в уме, они поняли, что до них доберутся самое раннее в пятницу, а то и в субботу, а это означает еще пять или шесть дней без нормальной пищи.

Когда они ели полагающееся им на день печенье, некоторые откусывали по кусочку и как можно дольше старались удержать его во рту, не глотая. Таким образом они растягивали удовольствие, и им казалось, что они съедают не два печенья, а целую пачку. Даже двухдневное голодание может подвигнуть человека на странные поступки, которые бы он никогда не совершил при других обстоятельствах. Так, например, однажды из аптечки в Убежище пропала бутылка с физраствором, о чем было объявлено на общем собрании. Тому, кто взял его себе, велели выйти вперед и вернуть на место или хотя бы сказать о своем поступке, если он его уже успел выпить. Никто не признавался, хотя некоторые знали, что это дело рук Самуэля Авалоса, которого все называли Си-Ди из-за того, что раньше он занимался продажей пиратских дисков.

«Я молчал, – скажет он потом с усмешкой. – Я просто не знал, что сказать в свое оправдание. На меня что-то нашло среди ночи, вот я и взял его из аптечки. Он вкусный такой, солененький». На самом деле он уже успел выпить почти половину бутылки.

– Раз никто не признается, будем проводить обыск.

Все принялись искать драгоценную бутылку с физраствором. В поисках участвовал и сам Самуэль Авалос, и через некоторое время он внезапно, не без иронии заявил, что нашел его.

После этого Марио Сепульведа взял найденную бутылку и добавил по нескольку капель в каждый пластиковый стаканчик вместе с ежедневной дозой консервированного тунца. Таким образом привычный бульон неожиданно приобрел приятный солоноватый привкус. Несколько шахтеров успели отметить, что, когда Марио разливал по стаканчикам воду и добавлял в нее по паре горошин и по нескольку капель молока, пот, катившийся градом с его лба, случайно попал в несколько стаканов. Но Сепульведа был настолько погружен в свои хлопоты и волнения, постоянно повторяя, как все это вкусно, что просто не заметил, как это произошло. Теперь они ели пищу, приготовленную не только из воды, где купался Марио, но также приправленную его потом.

Глава 7. «…благословенна ты между женами…»[11]

Буровой мастер Эдуардо Уртадо прибыл на шахту «Сан-Хосе» в воскресенье в девять часов утра. Он провел за рулем всю ночь, покрыв расстояние почти в семьсот километров, после того, как накануне вечером получил соответствующий приказ от своего начальства в буровой компании «Террасервис». А приказу предшествовало слезливое интервью министра Голборна, заявившего, что провести «рутинную спасательную операцию» более не представляется возможным. Оборудование, на котором предстояло работать Уртадо, было доставлено спустя два часа: бурильная машина вращательного действия T65WS, изготовленная в Вест-Честере, штат Пенсильвания. Это была передвижная бурильная установка, не уступающая в длину здоровенному бензовозу и снабженная специальной мачтовой вышкой, которая в поднятом состоянии и направляет гидравлический бур в землю. Именно с ее помощью Уртадо со своей бригадой, руководствуясь указаниями геолога или топографа, и бурили скважины для поиска руды. «Ну да, мне частенько приходилось бурить глубокие скважины, – рассказывал Уртадо, – но только для разведки полезных ископаемых, а не для того, чтобы спасти viejos[12]».

Другие бригады приступили к работе еще раньше, в ночь с субботы на воскресенье. Первым делом Уртадо направился в крохотную контору компании на шахте, где и нашел Алехандро Бона, одного из владельцев, измученного и павшего духом, в отличие от управляющего, Педро Симуновица, который не потерял надежду и оказался весьма полезен. Уртадо требовался топограф, чтобы указать место для бурения, но поначалу никого знающего не нашлось. «Там царили хаос и неразбериха, – вспоминал Уртадо. – Распоряжаться было некому».

В конце концов Уртадо заполучил топографа и кое-какие планы шахты. После их изучения выяснилось, что бурить лучше вертикально вниз, с той точки на поверхности, которая находится как раз над местом, которое им и было нужно, а именно: одной из ходовых выработок неподалеку от Убежища. Поиски этого самого идеального места привели их на голую каменистую поверхность горы, где они и разметили контуры площадки. Бригада принялась разравнивать поверхность бульдозером, чтобы создать платформу для установки буровой вышки. Не успели они толком начать, как геолог, осматривавший местность, распорядился остановить работы: он обнаружил в скале несколько характерных трещин. Это означало, что под ногами у них каверна, образовавшаяся вследствие обрушения шахтных выработок.

– Она может просесть в любую минуту, – предупредил буровиков геолог.

Им пришлось искать другое место, откуда скважина должна проходить вглубь горы уже под углом, и к утру понедельника они были готовы приступать к бурению. Уртадо счел необходимым обратиться к бригаде с речью, напомнив своим людям, коих насчитывалось восемь человек, что каждому из них неплохо бы помолиться за эту скважину, и во всем положимся на того доходягу, заявил он, имея в виду, естественно, исхудавшего страдальца, распятого на кресте. Когда они склонили головы в молитве, один из бурильщиков вдруг предложил:

– Эй, босс, а давайте-ка возьмемся за руки.

И вот восемь человек встали в круг, сдвинув каски, а оператор, Нельсон Флорес, повязал на бур четки. Вскоре взвыл компрессор установки и бур принялся вгрызаться в скальный грунт. Буровая мачта наклонилась под углом в 78 градусов, нацеливаясь в невидимую точку, скрытую под шестьюстами метров диорита. «Такой угол наклона сулил нешуточные сложности, – вспоминал впоследствии Уртадо: – Я мог оказаться где угодно». Скорректировать отклонение не представлялось возможным. Пока они бурили, остальные монтажники компании «Террасервис» готовили нитку стальных труб, чтобы опустить их в отверстие, пробитое в скальной породе. Под влиянием гравитации эта стальная конструкция должна была изогнуться таким же образом, как изгибаются соединенные друг с другом пластиковые трубочки для сока. Если бы они сумели попасть точно в Убежище, трюк был бы сродни тому, что испанские болельщики называют словом chanfle, или обводящим ударом в стиле Бекхэма. Отклонение могло составить целых пять градусов, а это означало, что на глубине, на которой, возможно, находятся сейчас оказавшиеся в ловушке горняки, бур мог сместиться на добрых тридцать метров – притом что ширина коридора, в который они целились, не превышала десяти метров.

Вгрызающаяся в землю буровая установка «Террасервис» выплевывала столб дыма и пыли, клубами поднимавшийся к небу, и поток отработанной воды, стекавший вниз. Холодная ночь наполнилась скрежетом и мелкой взвесью частиц породы, а гора запахнулась в покрывало тумана. Еще в нескольких местах приступили к бурению и другие бригады: воскресенье вот-вот должно было смениться понедельником, но спасательные работы по-прежнему никто не координировал.

* * *

Когда в понедельник на шахте появился Кристиан Барра, ощущение полнейшей сумятицы и беспорядка показалось ему почти осязаемым, поскольку его работа как раз и заключалась в том, чтобы предотвращать хаос. Барра прибыл сюда по личному распоряжению президента Себастьяна Пиньеры, так как был одним из тех немногих жестких и требовательных руководителей, кто, неизменно пребывая в тени, умудряется поддерживать на плаву даже лучшие образчики демократий Латинской Америки, заставляя их работать с невиданной доселе эффективностью. Он числился сотрудником Министерства внутренних дел, традиционно самого могущественного государственного учреждения в любой латиноамериканской стране, и руководил полицией и аппаратом государственной безопасности Чили. Первым делом Барра разыскал владельцев рудника, Алехандро Бона и Марсело Кемени. Он застал их в небольшой конторе, крошечные окна которой выходили на принадлежащую им пустынную горную гряду, – двух явно потерявших сон мужчин средних лет в рубашках-поло и белых касках. Всем, кто готов был выслушать их, владельцы говорили, что полагали шахту местом вполне безопасным, – Кемени даже сообщил, что несколько месяцев назад сам спускался под землю вместе с двумя своими сыновьями, мальчиками пятнадцати и девяти лет.

Прошлой ночью у Кемени и его управляющего, Педро Симуновица, состоялся недолгий, но крайне неприятный и напряженный разговор с семьями шахтеров. Разъяренные мужчины и женщины устроили акцию протеста, они хотели заставить владельцев «посмотреть им в глаза». Несмотря на полицейский кордон, Кемени с Симуновицем пришлось буквально с боем проталкиваться сквозь толпу в большую палатку, установленную местными властями. Под градом обрушившихся на него оскорблений Симуновиц едва успел сказать несколько слов, а Кемени вообще молчал, стоя чуть поодаль, поэтому большинство присутствующих попросту не заметили его присутствия.

Выяснилось, что спасательные работы продолжаются без малейшего участия владельцев рудника. «Они оказались психологически и эмоционально не готовы принять хоть какое-нибудь решение или спланировать дальнейшие шаги», – вспоминал впоследствии главный полицейский Чили. Поскольку чего-то подобного он и ожидал, Барра предусмотрительно вооружился официальным указом о введении чрезвычайного положения, который несколькими часами ранее по прямому распоряжению президента подписал министр внутренних дел на совещании в Ла-Монеда, президентском дворце в Сантьяго. Барра – помощник и правая рука президента, его посол по особым поручениям. Они знакомы более двадцати лет, еще с тех пор, когда создавали партию Национального возрождения. Барра прибыл на рудник, чтобы взять ситуацию под контроль, и одним из первых его распоряжений был приказ выставить полицейские кордоны и заграждения, призванные не допустить проникновения на территорию отцов, братьев и сыновей шахтеров, оказавшихся в ловушке, дабы родственники не предприняли каких-либо донкихотских попыток спасти своих близких.

Кроме того, Барра ввел несколько регламентных процедур и правил, определив круг лиц, имеющих право проходить на территорию шахты, и список удостоверений, необходимых для этого. Он выступил в роли авангарда целой армии федеральных чиновников, направлявшихся сюда не только для того, чтобы вызволить шахтеров, попавших в ловушку буквально у них под ногами, но и, в определенном смысле, спасти министра горнодобывающей промышленности. Как и все Чили, высшие официальные лица правительства Пиньеры видели, как министр расплакался перед телекамерами из-за того, что не смог ответить семьям шахтеров, как собирается спасать их близких. И вот теперь администрация Пиньеры сочла необходимым разработать план необходимых действий, против чего, кстати, возражал кое-кто из президентских советников, полагая подобный шаг политически нецелесообразным: к чему взваливать на себя ответственность за жизни тридцати трех горняков, которые, скорее всего, обречены погибнуть, если традиции и закон настоятельно требуют от вас не вмешиваться в это дело?

На обратном пути из Кито, столицы Эквадора, президент сделал остановку в Копьяпо, где накоротке встретился с некоторыми членами семей горняков и местными чиновниками, среди которых оказалась губернатор провинции Зимена Матас (одна из его назначенцев) и пара консерваторов из Национального конгресса. А вот представителей левого крыла законодательной власти, включая сенатора-социалиста и романиста Изабеллу Альенде, на встречу не пригласили. Позже, уже в Сантьяго в Ла-Монеда, Пиньера провел то первое совещание, на котором и заявил, что правительство должно взять на себя руководство спасательной операцией. Следующим на повестке встал очевидный вопрос: кто в Чили наиболее сведущ в проведении спасательных работ? Вне всякого сомнения, это должен быть кто-то из сотрудников «Коделко», государственной меднодобывающей корпорации, крупнейшего производителя меди в мире. Вскоре из дворца последовал телефонный звонок Андре Сугаррету, управляющему крупнейшим рудником в составе «Коделко» – шахтой «Эль-Теньенте» в Ранкагуа, расположенной к югу от Сантьяго. Сугаррет занимал должность инженера и руководителя работ на руднике, масштабы которого были настолько велики – численность его сотрудников превышала семь тысяч человек, – что спасательные операции считались там чуть ли не обыкновенной рутиной. Едва он успел отобрать двадцать пять человек, которые должны были составить его команду, как последовал еще один звонок, куда более срочный: «Как скоро вы сможете прибыть в президентский дворец?»

Девяносто минут спустя впервые в жизни Сугаррет входил в Ла-Монеда, чилийский эквивалент Белого дома, прямо как был – в джинсах и с белой каской под мышкой. Его проводили в кабинет, где инженер принялся ожидать совещания, которое, впрочем, так и не состоялось. Двумя часами позже какой-то чиновник попросил Андре спуститься на цокольный этаж. «Я понятия не имел, что происходит», – позже признавался он. Наконец ему сообщили, мол, вы едете в Копьяпо. И Сугаррет стал одним из пассажиров целой кавалькады автомобилей, направившихся на военную авиабазу, расположенную близ международного аэропорта Сантьяго. Прибыв туда, Сугаррет, к своему невероятному удивлению, обнаружил, что летит одним самолетом с президентом Пиньерой. Вскоре после взлета ему предложили ленч, по окончании которого из салона вышли президент и первая леди и присоединились к инженеру и другим гостям на самолете. Президент достал блокнот и принялся рисовать схему рудника «Сан-Хосе», отметив на нем место, где, по его предположениям, и оказались в подземной ловушке горняки. Закончив, Пиньера изрек нечто в духе: «Словом, такова общая картина. Если я предоставлю в ваше распоряжение все необходимые для их спасения ресурсы, какова вероятность того, что вы сумеете достать их оттуда живыми?»

Сугаррет не смог ответить на этот вопрос, как и любой из инженеров, сидящих рядом. «Потом президент поинтересовался, известны ли нам другие виды спасательных операций, которые могут сработать в данном случае, – вспоминал Сугаррет. – Мы ответили, что, как правило, предсказать заранее, окажется ли операция удачной, попросту невозможно – и что, строго говоря, неудачи случаются куда чаще, нежели приходит успех».

В начале пятого пополудни президентский самолет приземлился в Копьяпо. Здесь было очень холодно. Сугаррет устроился на заднем сиденье президентского автомобиля, доставившего Пиньеру на рудник, где прибывшие присоединились к Голборну для проведения краткой пресс-конференции. В ходе брифинга президент сообщил присутствующим, что для освобождения тридцати трех горняков, оказавшихся в подземном плену, правительство пригласило ведущего эксперта в области спасательных работ. После этого он представил Сугаррета, хотя и произнес его фамилию неправильно. К своему огромному облегчению, инженеру удалось улизнуть с пресс-конференции до того, как ему задали неизбежный вопрос – а что же конкретно он, собственно, намерен предпринять?

Одним из первых, кого Сугаррет встретил на руднике, стал главный управляющий, Карлос Пинилья.

– Эй, ты помнишь меня? – обратился к инженеру Пинилья. – Мы встречались на Ла-Серене.

Много лет назад Сугаррет проходил практику на шахте, руководил которой Пинилья. Вместе с другими менеджерами шахты Пинилья предоставил в распоряжение Сугаррета всю имеющуюся у них информацию, которая внушила Андре некоторую надежду. В частности, инженер выяснил, что под землей имеется несколько тысяч галлонов воды в резервуарах, а это означает, что людям, попавшим в ловушку, если только они еще живы, не грозит немедленная смерть от обезвоживания. Первые работы на «Сан-Хосе» начались более ста лет назад, посему на руднике остались многочисленные забытые и заброшенные штольни, по которым воздух попадает внутрь и выходит наружу. Собственно говоря, стоя на Пандусе у входа в шахту, Сугаррет и сам ощутил поток воздуха, направленный внутрь горы. То есть можно было надеяться, что люди внизу не погибнут и от удушья. Спустившись ниже, Сугаррет лично убедился в том, что «…рудник оказался очень хорош, если говорить о скальном грунте, образующем его». Это известие одновременно вдохновило и обескуражило: с одной стороны, диорит не должен был обвалиться, но, раз это произошло, то обрушилась вся внутренняя структура горы. Следовательно, проходы, ведущие к людям внизу, заблокированы наглухо, в чем вскоре убедилась и бригада геологов, наткнувшихся на колоссальный мегаблок. Понадобилось бы не меньше года, чтобы обойти это препятствие и добраться до замурованных шахтеров.

От медицинских работников, прибывших на рудник, Сугаррет узнал, что без пищи здоровый мужчина способен продержаться от тридцати до сорока дней. Однако же, если здоровье подорвано такой болезнью, как силикоз (а наличие таковой у некоторых рабочих вскоре, как только Министерство здравоохранения Чили собрало все медицинские карточки заточенных шахтеров, подтвердилось), то этот срок уменьшался ровно наполовину. А если у человека перелом руки или ноги или иная серьезная травма, ему не протянуть и двух недель. А ведь четверо суток уже миновали. То есть спасатели должны использовать все имеющиеся в их распоряжении возможности, и Сугаррет принял решение отправить одну бригаду вниз, дабы укрепить откаточные выработки, чтобы вторая группа попыталась добраться до шахтеров, расчистив венттрубы. Из примерно дюжины специалистов горного дела, что прибыли на рудник для оказания консультативной и практической помощи, многие полагали, что как раз такая «традиционная» спасательная операция имеет наибольшие шансы на успех.

К числу же «нетрадиционных» отнесли бурение сразу девяти скважин – грубо говоря, спасатели произвели в мишень девять выстрелов в надежде, что хоть одна пуля попадет в цель. Как и остальные бурильщики, Уртадо ни на миг не забывал о том, что за ними с надеждой наблюдает вся страна. Спустя три дня пробуренная компанией «Террасервис» скважина достигла глубины в 370 метров: на этой отметке бригада Уртадо остановилась и извлекла бур, позволяя топографу оценить достигнутый прогресс. Выводы специалиста оказались неутешительными: скважина отклонилась не в ту сторону. Кто-то спросил у бурового мастера, не может ли он направить ее в нужную сторону?

– Это невозможно, – ответил он.

«Это можно сравнить с тем, как если бы мы выехали в Кальдеру, а оказались на дороге в Валленар», – признавался впоследствии Уртадо, имея в виду два города, расположенные в разных концах Панамериканского шоссе, проходящего в том числе и через Копьяпо. Известие о неудачном бурении буквально подкосило одного из бурильщиков, того самого, что в самом начале работ призвал их взяться за руки. «Мы испытывали крайне тяжелые чувства, – вспоминал Уртадо. – Эта скважина перестала быть для нас обычной». Они приступили к бурению новой скважины, и геолог Сандра Хара проводила измерения через каждые 200 метров с помощью прибора, который Уртадо со своими людьми опускали в отверстие диаметром пятнадцать сантиметров. Конструкция прибора включала гироскоп, определяющий истинный географический север по вращению Земли, и использовала некоторые другие физические принципы. Судя по всему, эта скважина, в отличие от первой, изгибалась в нужном направлении, и буровики на протяжении шести двенадцатичасовых смен углубили ее сначала до четырехсот метров, а потом и до пятисот, подгоняемые чувствами, смешанными из лихорадочной спешности, альтруизма и пессимизма. Они отдавали себе отчет не только в том, что могут промахнуться, но и в том, что даже если им и повезет, люди могут быть уже мертвы. Вероятность того, что шахтеры уже погибли, была настолько велика, что Барра и Министерство внутренних дел разработали специальную процедуру на тот случай, если бур выйдет в искомую точку. Было решено, что камеру в скважину опустят люди Сугаррета, но только он сам, министр горнодобывающей промышленности и оператор камеры имели право наблюдать за изображением на мониторе, поскольку могла открыться ужасающая картина: один мертвый шахтер, несколько погибших или даже все тридцать три несчастных. Если рабочие действительно погибли, то именно министру предстояло сообщить об этом семьям.

Миновали четвертые, пятые и шестые сутки бурения, и каждый вечер Уртадо возвращался в Копьяпо, чтобы немного отдохнуть. Как-то на обратном пути он заметил женщину с шоколадным цветом кожи и чертами лицами, характерными для местных, и которая стояла на обочине шоссе С-351 у поворота на шахту. Она выглядела совсем еще подростком и, заметив его пикап, вытянула руку с отставленным большим пальцем. Наверняка она приходилась родственницей кому-то из пропавших шахтеров и пыталась автостопом добраться до лагеря «Эсперанса». Уртадо не полагалось общаться с членами семей замурованных под землей – одно из множества правил, установленных Баррой и его людьми, – но все равно он остановился, чтобы подвезти ее. Женщина представилась Вероникой Киспе, женой попавшего в каменную западню боливийского эмигранта, шахтера Карлоса Мамани. После обмена обычными любезностями женщина пожаловалась на то, что в ее районе в Копьяпо отключили подачу воды, каковое непотребство в стихийных campamento[13], населенных преимущественно боливийцами и прочими бедняками, случалось регулярно. Он высадил Веронику у ворот шахты. В последующие дни он не раз видел ее, проезжая через ворота: она сидела под зонтиком, поскольку своей палатки, в отличие от остальных женщин, у нее не было. Уртадо же вернулся к своей буровой установке, спрашивая себя, а не сбились ли они с того пути, который привел бы их к мужу Вероники Киспе.

Через неделю после аварии на шахте президент Себастьян Пиньера отправил в отставку главу Агентства по обеспечению безопасности горных разработок, национальной геологоразведки и горнодобывающей промышленности и двух его заместителей, которые проявили халатность и не уследили за развитием кризисной ситуации на шахте «Сан-Хосе». Собственно, и сама спасательная операция грозила обернуться крупными неприятностями для правительства Пиньеры, особенно тех министерств, чья деятельность так или иначе касается области связей с общественностью. Но с таким же успехом операция могла оказаться для правящей элиты и золотой жилой. Советники президента, обязанные обратить внимание босса на все риски и выгоды принятого решения, сознавая возложенную на них ответственность, провели опрос общественного мнения. Опрос касался рейтинга лиц, непосредственно связанных с катастрофой и спасательными работами. В отчете Карлоса Вергары Эренберга об аварии и ходе спасательных работ операция получила название «Operaciòn San Lorenzo»[14]. Так вот, рейтинги Пиньеры и Голборна оказались очень высокими, тогда как владельцы шахты превратились в едва не самых непопулярных людей в стране.

Бон и Кемени жили в Сантьяго, но 12 августа оба вернулись в Копьяпо, чтобы дать интервью двум крупнейшим чилийским газетам. Владельцы наотрез отказались признавать какую-либо ответственность за катастрофу и предположили, что в случившемся повинны сами шахтеры. Хуже того (с точки зрения правительства Чили), оба были в красных куртках, которые носили и правительственные чиновники, работавшие на месте аварии. «Эти идиоты нас просто подставили, – с раздражением заявил тогда президентский эмиссар Барра. – За каким чертом им понадобилось надевать еще и красные куртки?» Но через несколько дней Голборн совершил куда более серьезный промах: в телевизионном интервью он заявил, что не очень-то верит, будто шахтеры еще живы. Он тут же выступил с опровержением, отказавшись от собственных слов, но правда заключалась в том, что правительство, если верить Вергаре Эренбергу, втайне начало готовиться к самому худшему. Если горняков найти не удастся, то руководство страны планировало закрыть рудник «Сан-Хосе», завалив все входы и выходы, и объявить его «сакральной территорией», с запретом на ведение любых дальнейших разработок.

Мужчины добывали на шахте руду, женщинам же строго-настрого запрещалось приближаться к «Сан-Хосе». Существовало поверье, что женщина на шахте – к несчастью, но теперь у входа на территорию горнодобывающей компании «Сан-Эстебан» собралась шумная и все увеличивающаяся толпа шахтерских жен, дочерей, сестер и подруг. Первые лучи солнца разогнали промозглый туман, заливая безжалостным светом голую пустынную местность, и у многих из этих женщин буквально открылись глаза, включая тех, кто, подобно Кароле Бустос, приехал из Сантьяго и других южных городов. Дневной свет со всей очевидностью продемонстрировал, насколько оторвана и далека от цивилизации шахта. Узкая полоска потрескавшейся асфальтовой дороги, ведущая от главного шоссе к воротам, выглядела откровенно жалко и уныло: казалось, вы вдруг перенеслись на экран, где разворачиваются первые кадры фильма о какой-то богом забытой и заброшенной местности. Они вдруг увидели, сколь малы и неухожены домики горнодобывающей компании. Переведя же взгляд на свои мобильные телефоны, женщины начали понимать, что мужья и возлюбленные говорили правду, когда уверяли, что здесь отсутствует сигнал сотовой связи. Некоторые из них даже злились на своих мужчин за то, что те согласились работать в таком унылом заброшенном и потенциально опасном месте – потому что сейчас они собственными глазами увидели, насколько примитивен и жесток рудник, являющий собой, в сущности, лишь дыру в теле горы, а вовсе не приличное и безопасное предприятие, на что многие из сеньор и сеньорит втайне надеялись. Их мужчины уверяли, что платят здесь совсем недурно, гораздо лучше, чем на любой другой работе, но, совершенно очевидно, из тех колоссальных доходов, что приносила шахта, вкладывалась в нее лишь малая толика. А что до людей, которые тут работали, то, говоря по правде, они просто грабили эту гору, верно? Поспешно и торопливо лезли внутрь, чтобы в буквальном смысле успеть урвать как можно больше золота, прежде чем камень, в который они вгрызались, обрушится им на головы. Кое-кого из жен и подруг горняков охватила досада и раздражение, оттого что они позволили одурачить себя, несмотря на то, что крутые парни, с которыми они спали, недвусмысленно давали понять, что собой на деле представляет «Сан-Хосе». И вот теперь они здесь и в который уже раз должны попытаться сохранить дом и семью после того, как мужчины все испортили. Разумеется, в той беде, что приключилась с шахтерами, виноват не их конкретный мужчина, а те, кому принадлежит рудник. И теперь каждой из женщин предстояло сражаться за своего мужчину, потому что его детям – их общим детям – он нужен дома, несмотря на его беспробудное пьянство, ухлестывание за чужими юбками и дурной нрав.

Труднее всего пришлось матерям, инстинкты и сердца которых разрывались под наплывом самых противоречивых чувств. Едва прибыв в Копьяпо, жена Марио Сепульведы, Эльвира Вальдивия, немедленно отправилась на рудник в сопровождении детей, тринадцатилетнего Франсиско и восемнадцатилетней Скарлетт. Но, пробыв совсем немного в окружении рыдающих жен и отчаявшихся матерей, собравшихся у входа на территорию шахты, которых криками и уговорами пытались разогнать местные чиновники и полиция, Эльвира поняла, что не сможет провести здесь с детьми еще и ночь. Скарлетт вдруг вновь превратилась в маленькую девочку, насмерть перепуганную и совершенно беспомощную, отчего Эльвире пришлось даже обращаться к врачу, который выписал успокоительное, чтобы Скарлетт могла хотя бы спокойно спать по ночам. Кроме того, Эльвира умудрилась заставить компанию заплатить за номер гостиницы в Копьяпо, окна которого выходили на главную площадь. По ночам, оставаясь одна в комнате с Франсиско и Скарлетт, она мысленно заглядывала себе в душу, стремясь обрести силы и защитить детей в возможной перспективе смерти и горькой утраты. Материнский инстинкт подсказывал, что она нужна детям, что она должна заставить их поверить в обязательную скорую встречу с отцом. Но как же это нелегко, когда собственными глазами видел угрюмую скалу, которая заживо погребла его под собой.

Тем не менее именно мысль о том, что ее Марио не похож на большинство мужчин, и помогла продержаться в те первые страшные дни. «Я знала, что он не позволит себе умереть, – признавалась впоследствии Эльвира. – Нет, Марио – из тех, кто готов питаться человечиной, если это поможет выжить. И если ради этого нужно есть землю под ногами, что ж, Марио пойдет и на это». Поэтому с первых дней Эльвира была совершенно убеждена в том, что ее супруг жив. «Если бы я считала, что надежды нет, то просто развернулась бы и отправилась домой, потому что в таких вещах я безжалостна и хладнокровна», – говорила она. Однако жена Перри изрядно беспокоилась из-за того, что муж не имеет возможности принимать лекарство, которое не дает маятнику его вспыльчивости раскачиваться слишком уж сильно. Вот уже двадцать лет Эльвира мирилась с перепадами настроения мужчины с «сердцем собаки» и бесконечными поисками работы, которые гоняли его из одного конца Чили в другой. Урок, усвоенный ею после всех этих лет, гласил, что Марио всегда возвращается, победив безработицу или справившись с депрессией, заставляет Скарлетт смеяться и остается героем для Франсиско. И каждый вечер в комнате гостиницы она призывала к себе детей, чтобы помолиться за него.

А вот Моника Авалос, напротив, расположилась напротив входа на рудник с твердым намерением никуда отсюда не уходить. Первые несколько дней и ночей дались ей невероятно тяжело, и сон бежал от нее. По ее же собственным словам, она буквально разваливалась и даже потеряла из виду своего восьмилетнего сына Байрона. Моника по-прежнему стояла у входа, когда вдруг сообразила, что мальчика давно нет рядом, – и тогда Исайя, друг ее мужа, сообщил ей, что за малышом присматривает его жена.

– Не беспокойся, Нати позаботится о нем. Ему не во что переодеться, но они что-нибудь придумают.

Старший сын Моники, Сезар Алексис, в сущности совсем еще подросток, предложил матери вернуться домой, искупаться и выспаться, но она ответила, что не может этого сделать. «Мысль о том, что надо принять ванну, даже не приходила в голову – меня вообще ничего не интересовало. Ровным счетом ничего. Люди говорили мне: “Моника, ты должна быть сильной”, – но только сил у меня уже не оставалось», – вспоминала она. В свою первую ночь на руднике она задремала на несколько минут, сидя на твердом сером камне; на вторую она отыскала где-то деревянный поддон, на котором и прикорнула, свернувшись клубочком в тех же спортивных брюках, что были на ней, когда она готовила Флоренсио суп, так и несъеденный. Третья ночь застала ее на вершине горы, под звездами. Она опустилась на прямоугольный валун, закрыла глаза и заснула, а когда пришла в себя, то обнаружила, что находится в совершенно другом месте. Она бродила во сне по склону горы, в недрах которой попал в ловушку ее муж, словно сомнамбула, коего подсознание заставляет безошибочно перемещаться по неровной и каменистой поверхности.

Тем временем старший сын Флоренсио, Сезар, мысленно вел долгие беседы с отцом, пытаясь оставаться храбрым и заботливым. Мальчик ходил в школу, для чего ему каждый день приходилось уезжать с шахты. Он учился в третьем классе средней школы; в пять часов пополудни он покидал класс – иногда раньше, если получал разрешение, – и отправлялся на «Сан-Хосе», чаще всего – на автобусе, который правительство Копьяпо пустило по этому маршруту специально для членов семей шахтеров. Если мальчику случалось опоздать на автобус, он добирался на попутках. В школе, кстати, поначалу никто даже не догадывался о том, что отец Сезара угодил в каменную ловушку, но вскоре администрация школы узнала об этом. Мальчику предложили освобождение от занятий на целый месяц. «Но я не хотел пропускать уроки, потому что мог отстать, а это не помогло бы мне хорошо сдать экзамены», – говорил впоследствии старший сын Моники. И потому Сезар Алексис Авалос, ребенок оказавшегося под завалами шахтера Флоренсио, продолжал ежедневно посещать занятия. После уроков он отправлялся на рудник, чтобы узнать, как дела у матери, и выслушать последние новости, а потом возвращался автостопом в Копьяпо, чтобы на следующее утро вновь появиться в школе. «Единственное, чего хотел от меня отец, – признавался мальчик впоследствии, – это чтобы я получил образование». И Сезар намеревался оправдать отцовские надежды, ни на шаг не отступив от ритуала усердной работы, который его родители соблюдали ежедневно. Пожалуй, таким образом он стремился доказать себе, что его отец жив.

А ведь к тому моменту уже требовалось совершить над собой некоторое усилие, чтобы верить, будто тридцать три человека, запертые под землей, все еще живы и что в один прекрасный день они выйдут из шахты – самостоятельно или с чьей-либо помощью – на поверхность. Одна из газет Сантьяго оценила вероятность подобного развития событий менее чем в два процента. Другие средства массовой информации напоминали читателям, что под землей человек способен прожить всего семьдесят два часа, а ведь прошло уже в два раза больше времени. Кармен, образованная и начитанная, сама пишущая стихи и глубоко набожная супруга начальника смены Луиса Урсуа, собственными ушами слышала, как досужие языки уже объявили ее мужа мертвым. «Jefe de turno[15], он был с мистером Лобосом в фургоне для перевозки шахтеров, и они как раз поднимались наверх, когда произошел обвал», – сообщили ей вскоре после приезда на рудник. «Обломки раздавили грузовик. Оба погибли», – так говорили. Но Кармен отказалась верить в это, сердито заявив в ответ: «Если бы он погиб, то его тело уже наверняка доставили бы на поверхность через дымовую трубу!» Но подобные слухи не могли ее не встревожить, потому что глаголы и прилагательные смерти уже повисли в воздухе у въезда на территорию шахты, став буквально осязаемыми. Estàn muertos. Они мертвы. Murierion. Погибли. Персонал больницы тоже повторял эти слова. «Они все там уже умерли», – заявил кто-то из сотрудников клиники жене Алекса Веги, Джессике, отчего та лишилась чувств. Страх смерти грозил захлестнуть женщин, собравшихся вокруг Кармен, таких как, например, Моника Авалос с припухшими глазами и вьющимися волосами, которая ходила во сне. «Нет, сестры, не верьте в то, что они говорят, – возражала Кармен, – не теряйте веру и надейтесь на лучшее. Мы должны молиться». В своей церкви Кармен вела уроки катехизиса, и потому, перебирая серебряные четки («Я всегда ношу их с собой»), холодной ночью она начала молиться, собрав вокруг себя в кружок нескольких женщин. Спустя еще пару дней на глаза ей попалась небольшая гипсовая статуэтка Девы Марии Канделарийской[16]: точная копия той, что находится в церкви Копьяпо и которую обнаружили в восемнадцатом веке в окрестных Андах – женская фигурка, чудесным образом явившаяся в небольшом камне. Эти статуэтки часто встречаются на шахтерском севере, поэтому ничего удивительного, что Кармен с другими женщинами решили возвести алтарь в лагере «Эсперанса», соорудив импровизированную часовню вокруг этого скромного воплощения матери Христа. Местные власти уже развернули походную кухню, чтобы обеспечить питанием родственников, собравшихся в лагере, и женщины выбрали площадку для часовни неподалеку от того места, где администрация раздавала хлеб. Они установили несколько валунов вокруг гипсовой статуэтки, а саму ее поместили в картонную коробку, чтобы ветер не мог задуть их молельные свечи. «Мы устроили скромную часовню, святое место, куда могли прийти люди, чтобы выразить свою боль и избавиться от нее, помолиться за шахтеров и постараться забыть о том, что те уже могли погибнуть», – пояснила Кармен. Одетые в шерстяные свитера и плотные куртки на меху, в зимних шапочках и шляпах, они преклоняли колена перед образом Девы Марии, читая молитвы по четкам и Символ Веры, за которыми следовали «Отче наш» и «Аве Мария», дружно шепча «…благословенна ты между женами…».

У подножия горы одна за другой, на россыпях валунов, к которым расплавленным воском крепили свечи, возникли еще несколько импровизированных часовенок, посвященных отдельным шахтерам. Похоже, молитва стала единственной защитой от растущего чувства беспомощности и давящей безнадежности. Андре Сугаррет, отправивший бригаду спасателей укрепить проход в шахту, распорядился прекратить работы. По отметкам, нанесенным краской из пульверизатора на поверхности серой каменной гильотины, перегородившей Пандус, они установили, что гигантский, разрушительный мегаблок в самом сердце шахты все еще движется. Расколотый каменный небоскреб скользил вниз, проваливаясь в недра горы. В любой момент могло произойти новое обрушение. В ту ночь Голборн и Сугаррет дали пресс-конференцию, на которой объявили о закрытии шахты. Спуск отныне был под запретом, а вход в шахту планировали надежно завалить. Затем состоялся нелегкий и тягостный разговор с членами семей пропавших шахтеров, после которого Сугаррет вернулся к себе в гостиницу. Заснул он не раньше полуночи, но уже через пятнадцать минут его разбудил телефонный звонок. Эдуардо Уртадо вместе с бригадой рабочих компании «Террасервис» вторым буром попали в какое-то открытое пространство, расположенное в 504 метрах под поверхностью, но почти в двухстах метрах над Убежищем.

Не успел Сугаррет вернуться на рудник, как известие об успехе «Террасервис» облетело округу и все буровые установки моментально прекратили работу, поскольку рабочим требовалась полная тишина, чтобы прослушать скважину. Наступила ночь с воскресенья на понедельник, с 15 на 16 августа. Шли десятые сутки с момента обрушения. Специалисты «Террасервис» приложили уши к верхней части стальных труб, которые опустили в скважину: до них донесся ритмичный шум – стук, и Уртадо попросил одного из офицеров полиции прислушаться: «Слышите?» – тот ответил утвердительно. Вскоре на площадку прибыл Сугаррет и тоже прижался ухом к металлу. А вот он совсем не был уверен в том, что шум, который он слышит, производят люди. В час пополуночи буровики начали опускать в скважину видеокамеру. Та ночь выдалась особенно туманной и ветреной, что Уртадо воспринял как дурной знак. В соответствии с предписаниями Министерства внутренних дел, Сугаррет и оператор входили в число тех, кому было разрешено смотреть на монитор. Но вскоре Сугаррет стал рассказывать бурильщикам «Террасервис» обо всем, что видит, а потом и уступил им место, позволяя взглянуть самим. А там ничего. Экран был черен и пуст. Взорам наблюдателей открылась скальная полость, очевидно, старая выработка. Тогда откуда же стук? «Игра воображения», – вспоминал Сугаррет. Они так сильно хотели, чтобы внизу оказался кто-нибудь, что приняли желаемое за действительное и услышали стук, которого на самом деле не было.

Шли дни, и отчаяние все сильнее охватывало даже тех жен и подруг шахтеров, кто не желал сдаваться и по-прежнему был полон веры и надежды. Сюзана Валенсуэла, подруга Йонни Барриоса, однажды услыхала, как какие-то его дальние родственники в лагере «Эсперанса» сошлись на том, что он уже умер. Сюзана отправилась на рудник вместе с Мартой, женой Йонни, тем самым поставив их обеих в неудобное положение, поскольку там же оказалась и семья Марты, включая ее взрослых детей от первого брака.

Немного позднее уже дома Сюзана угощала Марту чашечкой чая, и та принялась обсуждать новости с шахты, которые оставляли желать лучшего.

– Послушай, Сюзи, – начала Марта. – Понимаешь, дальше так продолжаться не может, и я пришла сказать тебе об этом. Йонни мертв. Поэтому я хочу, чтобы ты отдала мне его вещи. – Марте понадобились его документы, в частности квитанции о начислении заработной платы, которые были нужны, чтобы получить пособие, выплачиваемое по смерти страхователя владельцами рудника и правительством.

Слушая ее, Сюзана вдруг поняла, что не верит в то, что Йонни умер. А эта женщина сошла с ума, но если ей нужны бумаги, то почему бы нет? Для нее же самой подобные материальные ценности особого значения не имели, она всю жизнь работала и потому располагала собственными сбережениями и пенсией, так что какая ей разница? Но, уже собираясь подняться по лестнице в спальню, которую делила с Йонни, она вдруг остановилась.

– Покажи мне тело, и я отдам их тебе, – сказала она. – Докажи, что он умер.

– Какая же ты дура, – ответила Марта, если верить Сюзане, конечно, потому что сама Марта наверняка станет отрицать, что такой разговор вообще имел место. – Каким же это образом я должна вытащить его из шахты? Я что, похожа на какого-нибудь Супермена? Ведь всем известно, что Йонни погребен под колоссальной грудой камней.

– Если он мертв, можешь забрать себе его деньги, но тело передай мне, чтобы я могла оплакать и помянуть его, – возразила Сюзана.

– Об этом тебе придется договариваться с его сестрами, – опять же, по словам Сюзаны, ответила Марта.

– Убирайся отсюда, – заявила Сюзана. – Пошла прочь и больше не смей попадаться мне на глаза.

Вернувшись на рудник, Сюзана узнала, что пропавших шахтеров уже считают погибшими. Один из родственников Йонни даже завел речь о том, что надо-де получить его пособие на похороны. Именно так она запомнила те черные дни: родственники Йонни обращались с нею как с пустым местом, потому что узы, связывающие ее с этим беспутным бабником, пусть и зарабатывающим весьма приличные деньги, оборвались окончательно и бесповоротно. Не исключено, родственники Йонни полагали, что справедливость все-таки восторжествовала: Сюзана смогла охмурить Йонни, воспользовавшись тем, что он нуждался в любви, и распоряжалась его заработком, пока он был жив. Но теперь он мертв, и она больше не выманит у него ни гроша. Впрочем, Сюзана чувствовала, что Йонни жив. «Он был там, внизу, и сражался за свою жизнь. Да, его никак нельзя назвать писаным красавцем, но…» – признавалась она немного погодя. Голос ее дрогнул, сорвался, и Сюзана разрыдалась: «Он боролся. Я буквально наяву видела его там, заживо похороненного под землей». Она представляла себе, как его душит там самая серая, жирная грязь, которую она счищала с его башмаков и одежды, когда он возвращался домой. «Они все мертвы», – донесся до нее очередной возглас, и она вернулась домой, повалилась на пол и забилась в истерике. «Мне хотелось умереть», – и вдруг она услышала чей-то голос: «Чана», – сказал он. Так называл ее Йонни – Чана. «Клянусь чем угодно, Пресвятой Девой Марией, я слышала его», – уверяла женщина. Любовь к пропавшему без вести Йонни Барриосу была настолько сильной, что она ощущала ее во всем, что окружало ее в их доме, – в предметах и звуках. Широко раскрытыми от изумления глазами она наблюдала, как творятся «чудеса», и верила, что ей явился сам Святой Дух. Она вдруг почувствовала, как содрогнулся дом, но соседи на ее вопрос о землетрясении ответили, что ничего подобного не было. Язычки пламени церковных свечей, которые она зажигала на импровизированном алтаре с мольбой о Йонни, гасли и загорались, словно по собственной воле. Однажды, вернувшись с шахты, она увидела перед своим домом полицию. Соседи рассказали, что вызвали стражей порядка, потому что из жилища Сюзаны доносились какие-то странные и непонятные звуки – кто-то словно бы крушил ее дом, разнося его по кирпичику, – и заподозрили, что к ней проникли грабители. Но Сюзана, отворив дверь и переступив порог, обнаружила, что все вещи на своих местах. Она уверилась, что это дух Йонни послал ей весточку: Я жив, Чана! Я борюсь, не забывай меня! Кое-что она рассказала психологу, который вскоре наведался к ней, но о многом предпочла умолчать: «Потому что по его глазам я видела, что он считает меня чокнутой».

Впрочем, сверхъестественные события происходили не только с нею. Так, семья одного из шахтеров получила от него телефонный звонок, хотя он вместе со своим телефоном оставался глубоко под землей и связи с ним не было. Другие уверяли, будто видели, как души тридцати трех горняков блуждают по северной части Чили. В одном из католических районов Копьяпо, где проживали в основном боливийские эмигранты, соседка Карлоса Мамани заявила, что как-то вечером видела его у себя во дворе. Согласно народному поверью индейцев аймара, дух человека, которому вскоре предстоит умереть, бродит по земле в предчувствии смерти. Эта самая соседка не преминула рассказать жене Карлоса, Веронике Киспе, а заодно и матери Вероники, что видела, как ночью Карлос сидел на крыльце ее дома. На нем была сдвинутая набок бейсболка, но когда соседка подошла к Мамани, чтобы заговорить, он вдруг исчез. Вероника и ее мать разозлились на соседку за то, что она разносит такие слухи, ведь для аймара это могло означать только одно: Карлос умирает. «Зачем ты болтаешь об этом направо и налево? – спросили они у нее. – И не докучай нам больше своими вздорными выдумками!»

Но чудеса и видения смерти и страданий посещали все больше и больше людей. Мария Сеговия воображала, как внизу храбрится, не собираясь сдаваться, ее брат. Молчаливый и сдержанный Дарио Сеговия, с квадратным лицом и натурой стоика, обладающий суровой внешностью прирожденного бойца и воина. В детстве старшая и сильная сестра защищала и оберегала его. Сидя в своей палатке, она слышала шум буровых установок, пытающихся добраться до Дарио и спасти его вместе с тридцатью двумя товарищами. Вокруг нее разбили лагерь представители других семей, и этот своеобразный микрокосм родных и двоюродных братьев становился все шире, вовлекая на свои орбиты города близкие и далекие, и те, что находились на другом краю Чили, и те, что располагались по соседству, – Валленар и Кальдера. Но везде родные знали, что это такое – уметь ждать, пока одни мужчины бурят скважины, чтобы спасти других мужчин. Вскоре лагерь «Эсперанса» насчитывал уже более тысячи обитателей, и все молились, так что «…это было похоже на Иерусалим», как вспоминала потом Джессика Чилла, подруга и спутница Дарио.

Мария Сеговия часто поднималась над этим человеческим муравейником в пустыне, чтобы взглянуть и прислушаться к буровым установкам, вгрызающимся в землю в поисках ее брата. Вскоре она уже могла отличить звук одного бура от другого и приемы, которые использовали разные бригады, – как звучит бур с алмазной насадкой, и когда он останавливается во время пересменки вахты. По ночам буровые установки походили на островки яркого света в чернильном океане непроглядной темноты пустыни. Оживление, шум и свет бодрили и дарили надежду. Но вот, после нескольких дней непрерывной работы, одна из буровых установок остановилась, а вслед за нею – и другая. Несколько часов Мария не слышала ничего. И тогда она направилась к голой скалистой горе, зловеще нависающей над рудником, и стала карабкаться на нее. Глядя вниз с вершины, она убедилась, что была права – вокруг установок не клубится пыль. Спустившись обратно в лагерь, она поделилась с другими семьями своим открытием, и вот уже несколько женщин устремились к воротам, у которых приткнулась будка охраны. «Вы остановили бурение! Остановили!» – женщины колотили в сковородки и кастрюли, которые прихватили с собой в лагерь для стряпни, стараясь поднять как можно больше шума. В конце концов к воротам вышел Голборн и сказал: «Нет, они просто сломали один из буров с алмазной насадкой, и нам нужно всего лишь заменить его. Прошу вас понять и проявить терпение». В последующие дни Мария Сеговия еще не раз поднималась на гору, чтобы проверить, как продвигается работа у бурильщиков и сдержал ли Голборн обещание. Она, пятидесятидвухлетняя женщина, уже ставшая бабушкой, карабкалась на гору, словно герлскаут, подавая пример другим. «Мы стали похожи на диких кошек, скачущих по горам», – говорила она.

В конце концов по требованию Кристиана Барры полиция расставила карабинеров у подножия скалы, чтобы не позволять женщинам подниматься. Но стоило Марии Сеговии в очередной раз отправиться взглянуть, как спасатели бурят скважины, полицейский офицер, издалека заметивший приближение сеньоры, отвернулся и уставился в другую сторону. И она поднялась на свой пост на вершине, откуда были хорошо видны буровые мачты, почти вертикально устремленные ввысь, и диорит, перемолотый в пыль, клубами вздымающийся в небо.

Затем она спустилась, осторожно ступая по предательскому склону, к палаточному лагерю, где под брезентовым покровом расположились семьи пропавших шахтеров. Мертвой и подавленной тишине нет места там, где живут и даже иногда спят семьи двоюродных братьев Сеговия и Рохасов, Дарио Сеговии и Пабло Рохаса. Они пели и тогда, когда сверху на них смотрели крупные южные звезды, и когда их окутывала плотная пелена тумана, время от времени затягивая задорную «Чи-чи-чи, ла-ла-ла, шахтеры Чили!». Бывало и так, что они вспоминали детство троих двоюродных братьев, которым теперь уже перевалило за сорок и которые выросли в окрестных долинах в те благословенные ныне деньки, когда в реке еще была вода.

Глава 8. Трепетный огонек

В течение первых нескольких часов звук работающих буровых установок, отчетливо слышимый даже здесь, одновременно успокаивал и возбуждал. Виктор Сеговия не мог заснуть, напрягая слух до поздней ночи. И только в четыре часа утра в понедельник, 9 августа, спустя восемь с лишним часов после того, как шум буровой установки стал совершенно явственным, он забылся коротким сном. Ему снилось, будто он дома, в своей постели, и вдруг слышит, как его зовет дочка. На мгновение Виктор оказался в каком-то солнечном и светлом месте, сбросив с себя мучительные и гнетущие оковы тьмы, но потом, открыв глаза, обнаружил, что по-прежнему в Пандусе неподалеку от Убежища – лежит, подстелив кусок картона, и его вновь охватили страх и тоска. Но теперь, по крайней мере, шахтеры были уверены, что к ним пробиваются два бура с разных направлений. Несколько часов спустя Сеговия отметил у себя в дневнике, что атмосфера вокруг явно улучшилась: «Мы немного успокоились и обрели уверенность, – написал он. – Здесь, внизу, мы стали одной семьей. Мы превратились в побратимов и друзей, потому что нам довелось пережить то, что выпадает далеко не каждому». Все тридцать три горняка принимали участие в ежедневных молитвах, за которыми обычно следовал прием пищи; в тот день им досталось по одному печенью, крошечной порции тунца на кончике ложки и пятьдесят граммов сухого молока, разведенных водой. После недолгого обеда кто-то впервые заикнулся о том, что неплохо было бы подать в суд на владельцев шахты и потребовать компенсацию за те страдания, что им довелось пережить. В течение следующих нескольких дней разговоры на эту тему будут вспыхивать снова и снова. Хуан Ильянес, эрудированный и начитанный слесарь-механик с Юга, предложил, в случае, если их спасут, заключить «пакт молчания» и рассказать о случившемся только адвокатам, чтобы повысить шансы на передачу дела в суд. Впрочем, его слова вызвали вспышку гнева у Эстебана Рохаса, сорокачетырехлетнего взрывотехника.

– Какой смысл беспокоиться о деньгах и адвокатах, пока мы сидим тут, как крысы в западне, – вспылил он. – Рехнулись вы, что ли?

И впрямь, это безумие – думать о проблемах, оставшихся на поверхности, сидя взаперти и будучи уже наполовину покойником. «Бурение явно замедлилось, – написал спустя еще несколько часов Виктор Сеговия в своем дневнике. – Господи, когда же закончится эта пытка? Я хочу быть сильным, но в душе у меня царит пустота».

Омар Рейгадас обратил внимание, что воздух стал тяжелым и спертым. Раньше ему казалось, что по коридорам вокруг Убежища гуляют сквозняки, но сейчас они прекратились и ему стало трудно дышать. Длинная седая челка падала ему на лоб, делая похожим на юного старца. А он уже сполна ощутил на себе груз своих пятидесяти шести лет.

– Estoy mal, estoy mal, – пробормотал он. – Мне плохо, и нечем дышать.

Воздух действительно застыл в неподвижности или это ему только кажется, обратился он с вопросом к еще одному из ветеранов, Франклину Лобосу. А того одолевали собственные проблемы: он приподнял колено, которое травмировал много лет назад, еще в бытность профессиональным футболистом, и обернул его резиновым ковриком, позаимствованным из кабины одного из пикапов. В такой влажности колено терзала ноющая боль, а последние дни рядом с его спальным местом ручейками начала течь вода, отчего порода вокруг раскисла, превратившись в грязь. «Я должен держать его в тепле и сухости», – пояснил он остальным. Франклин слышал вопросы и ответы Рейгадаса. Да, воздух стал спертым и тяжелым и почти перестал двигаться, не то что раньше. Не исключено, что один из скрытых проходов оказался завален – до них регулярно доносились звуки камнепада. Омар приложил к лицу маску от одного из двух баллонов, хранившихся как раз на такой случай в Убежище, и сделал пару вдохов, но легче почему-то не стало. Похоже, кислород закончился. Марио Гомес, шестидесятитрехлетний шахтер, у которого недоставало пальцев на руке, израсходовал его запас, помогая своим легким, пораженным силикозом, который шахтер заработал за долгие годы тяжкого труда в таких вот подземельях. Теперь же слабость его только усилилась вследствие скудного рациона, в котором едва содержится сотня калорий.

Бурение продолжилось и на следующий день, во вторник, 10 августа. В полдень их молитва закончилась славословием тому, что наступил День шахтера, их профессиональный и общенациональный праздник. День шахтера приходится на праздник святого Лаврентия, поскольку, по католической традиции, которая уходит корнями в глубину веков, святой Лаврентий считается небесным покровителем шахтеров. В Чили в этот день владельцы рудников и шахт чествуют своих работников, устраивая для них и членов их семей пиршества и гулянья. И пусть сегодня их не ждало роскошное угощение, но они все-таки поздравили друг друга, гордясь тем, что шахтеры. И вообще, самим фактом своего существования Чили обязана людям, которые, рискуя жизнью, тяжким трудом в недрах гор добывали ее национальное достояние. Добыча природных ископаемых стала символом Чили, и Пабло Неруда посвятил множество поэм шахтерам Севера, а чилийские школьники по-прежнему воспитывались на таких книгах, как «Под землей» Балдомеро Лильо, в которой собраны рассказы о шахтерском труде начала двадцатого столетия. И вот теперь шахтеры «Сан-Хосе» голодают в свой профессиональный праздник. Но страдания, щедро приправленные гордостью, вдруг подвигли их прекратить всякие споры и исполнить национальный гимн.

Хриплые дружные голоса тридцати трех голодных мужчин глубоко тронули Виктора Сеговию, поразив его в самое сердце. «В тот момент я забыл, что оказался погребен в шахте», – записал он в своем дневнике, но ощущение свободы и братства оказалось мимолетным. Шли часы, и звук бура становился то громче, то ослабевал, и было даже трудно понять, откуда он доносится. А вскоре он начал слабеть. Куда двигался бур? По-прежнему в нашу сторону или уже нет? Несколько шахтеров вместе с Марио Гомесом стали прикладывать деревяшки к стене каверны, пытаясь определить, откуда доносятся звуки. Вероятность того, что бурильщики снаружи промахнутся, начала обретать реальные черты, и Виктор вновь принялся перебирать в памяти прошлое. Он ведь, по сути, не бывал нигде дальше Копьяпо, но зато у него большая семья, и невеселыми мыслями он унесся к своим многочисленным родственникам. В своей тетради он составил длинный список родни, двоюродных братьев и дядьев, всего тридцать пять человек, включая нескольких живущих отдельно родственников, с которыми он не виделся уже долгие годы, и попросил прощения у того, кто будет читать его записки, если он ненамеренно забыл о ком-то, потому что сейчас «…голова у меня не варит».

Когда звук бура стихал, а мужчины обрывали разговоры, до слуха Виктора и остальных, расположившихся в Убежище и неподалеку от него, доносился непрерывный рокот. Его издавали не стены, и это был не обвал в каком-нибудь дальнем коридоре; он раздавался в самом Убежище и был настолько громким, что Виктор упомянул о нем в своем дневнике. Он даже не подозревал об этом, но у этого звука имеется научное название – борборигмус, или урчание, то есть звук, издаваемый стенками гладких мышц в животе и тонким кишечником, сжимающим и проталкивающим вниз пищу, которой практически нет. Это клокотание вызвано теми жалкими крохами еды, которую они положили на язык несколькими часами ранее, и эхо пустого желудка лишь усиливало звук. И он повторялся у каждого из шахтеров, обостряя и без того сосущее чувство голода.

На столе в Убежище шахтеры играли в шашки, сделанные из картона. Немного погодя Луис Урсуа, встревоженный поведением товарищей, которые постепенно ожесточались и готовы уже были наброситься друг на друга с кулаками, изготовил комплект домино, разрезав на кусочки белое пластиковое обрамление треугольного предупреждающего знака, который он возил в багажнике своего автомобиля. Чуть выше по Пандусу, на отметке 105, где спали механики и сам Луис, Хуан Ильянес тоже прилагал неимоверные усилия, чтобы поддержать моральный дух своих viejos, рассказывая им всякие истории. Ильянес обладал глубоким баритоном и ясным и четким произношением телевизионного диктора; а еще он был начитан, образован, умел внятно излагать свои мысли и вдоволь поездил по Чили, так что ему было о чем поговорить с ребятами.

На шестые, седьмые и восьмые сутки их вынужденного поста Ильянес вел речь почти исключительно о еде.

– Вам никогда не приходилось видеть, как готовят козленка? На вертеле, над огнем? – вопрошал он, обращаясь к мужчинам, сидящим вокруг на импровизированных постелях из картонных упаковок и кусков брезента, который они позаимствовали из пикапа Луиса Урсуа.

Кое-кто согласно кивал, подтверждая, что, дескать, да, они видели, как готовят козленка на вертеле.

– Ага, а как насчет шестерых козлят за раз? – На первый взгляд, разговор о еде, которой у них не было, должен был казаться его товарищам изощренной пыткой, но никто из них и не подумал посоветовать Ильянесу заткнуться, и тот с воодушевлением продолжал живописать банкет, на котором ему однажды посчастливилось присутствовать. – Было это в пампасах. В окрестностях Пуэрто-Наталес, – уточнил он, обращаясь к шахтерам. Он как раз служил в армии, когда между Чили и Аргентиной едва не разразилась война в 1978 году. – Нас было человек пятьдесят резервистов, и мы стояли лагерем, от которого до границы было чуть больше километра. Метров восемьсот, точнее говоря. Дело близилось к Рождеству, наступал сезон традиционной фиесты, а нам приходилось довольствоваться одними армейскими пайками. И тогда один из солдат, местный парнишка, говорит, мол, нет, мы тут празднуем Рождество совсем не так. Мы устраиваем настоящее пиршество. И тут другой солдат приметил, что неподалеку пасутся аргентинские лошадки: с большими головами, мохнатые и страшные, как моя смерть, – с коротким смешком продолжал Ильянес. – Вот они бы нам пригодились, – сказал тот местный солдат, ну, вылитый гаучо, и растворился в ночи. Как оказалось, он увел несколько лошадок. Просыпаемся мы на следующее утро и видим двенадцать козлят на двух вертелах, освежеванных и выпотрошенных, – продолжал искушать Ильянес своих слушателей, лица которых уже расплылись в улыбке. – По шесть на каждом из двух длинных металлических шестов, положенных на деревянные рогульки. Ну а мы, значит, отправились за дровами. А кругом пампасы, ни деревца, и пришлось нам собирать сухие ветки кустов, – соловьем разливался он. – И уже совсем скоро заполыхал славный небольшой костерок, так что образовалась целая гора янтарных жарких углей. Chiquillos[17], это было нечто, доложу я вам. – Кто-то из шахтеров удовлетворенно вздохнул, представляя, очевидно, запахи жареного мяса и шипение капель жира, падающих на угли, но Ильянес еще не закончил. Потому что, по его словам, откуда ни возьмись, появился еще один солдат с ранцем за плечами и раздал каждому по щепотке золотистого табака и клочку бумаги, и они свернули себе самокрутки. – Короче говоря, chiquillos, того Рождества я никогда не забуду.

Ильянес пересказывал эту байку с такими мельчайшими подробностями, что она вызывает доверие. Похоже, так все и было на самом деле. В полумраке журчал его неспешный рассказ, шахтеры чувствовали себя, словно слушали старинную постановку по радио. А он поведал еще одну историю из своего армейского прошлого о том, как скакал по чилийским пампасам на коне, и как столкнулся с древесным грибом под названием dihueñe[18]. Северянам, привыкшим к сухому климату и никогда не видавшим подобных деликатесов, он расписал этот деликатес во всех деталях:

– Это грибы, которые растут на ветках деревьев, особенно патагонских дубов, пока те совсем еще молодые. Грибы эти имеют оранжевую окраску и похожи на пчелиные соты размером с грецкий орех, со сладкой и прозрачной жидкостью внутри. И вот еду я себе верхом и вдруг натыкаюсь на кустарник высотой не больше шести футов, ветки которого сверху донизу буквально усеяны этими самыми dihueñes. Нет ни одной свободной ветки, на которой они бы не росли. И каждый размером с яблоко.

– Не может быть!

– Лжец!

– Это – правда. Размером с самое натуральное яблоко, да еще и riquísimas[19]. И вот что я еще вам скажу, viejos: я их ел. И ел, и ел, и ел. А учитывая, что они такие пористые и легкие, то объесться ими было просто невозможно.

Ильянес завершил свой рассказ, и ведь никто из мужчин так и не попросил его замолчать и не вспоминать о еде.

– Когда ты голоден, – сказал он им, вспоминая дни своей солдатской молодости в пампасах, – тебе все кажется вкусным.

* * *

Открыв глаза своим товарищам по несчастью на провидение Господне и убеждая их в необходимости быть сильными, Омар Рейгадас решил и далее поддерживать их моральный дух. Господь с нами, снова и снова повторял он. Но ощущение голода, чередующиеся приступы возбуждения и отчаяния, охватывавшие его при звуках бура, подтачивали его силы. В конце концов, ему уже пятьдесят шесть и, прислушиваясь к своему телу, он ощущал груз прожитых лет на своих плечах. Сначала это была легкая боль в груди, потом присоединилось жжение в руке, а там она и вовсе перестала слушаться его. Похоже, Омар пережил сердечный приступ, и в голову ему невольно закралась мысль о неминуемой смерти. Он вдруг представил, как тридцать два человека остались наедине с его телом, которое будет быстро разлагаться в такой духоте. Страх смерти сковал его, пока он лежал на земле неподалеку от Убежища, и спертый воздух вокруг вдруг превратился в липкие и цепкие руки, которые стали душить его. И тут Омар ощутил дуновение. Воздух стал прохладнее. И вот его уже овевал свежий ветерок. Омар сел, достал из кармана зажигалку и увидел, как затрепетал и наклонился робкий огонек, указывая куда-то вверх, к выходу из шахты. Поток воздуха шел снизу, из глубин рудника. Омар тут же оповестил остальных о своем открытии и зашагал вниз в сопровождении еще нескольких человек. Они решили совершить экспедицию и опуститься глубже, чтобы понять, откуда поток. Мысль о том, что они могут обнаружить шурф, пробитый с поверхности, и установить контакт с внешним миром, подгоняла Омара и его товарищей, придавая им сил. Они миновали несколько поворотов и тупиков и наконец достигли отметки сначала 80, а потом и 70, а язычок пламени все так же отклонялся вверх. В конце концов они оказались в южном коридоре, на отметке 60, и пламя наконец выпрямилось, затрепетало и погасло: в воздухе осталось слишком мало кислорода, чтобы поддерживать горение. В северном коридоре, на отметке 60, повторилась та же история. Они опустились глубже, до отметки 40, и тут язычок заметался из стороны в сторону – воздух выходил где-то совсем рядом – и погас. Они обследовали несколько темных и заброшенных коридоров, но так и не поняли, откуда же попадает свежий воздух. Но во время этой ходьбы и поисков Омар едва не пропустил перемены, происшедшие с его телом: тяжесть в груди исчезла. Легкий ветерок избавил его от смертельной угрозы: «Я снова начал дышать. А когда мы возвращались обратно в Убежище, ветерок не покинул меня».

Неподалеку от Убежища он наткнулся на Хосе Энрикеса, Пастора, и рассказал ему о том, что видели, о ветерке, дующем откуда-то снизу.

– Откуда же он может дуть? – принялся размышлять вслух Энрикес. – Все каверны заблокированы. И сверху пока не пробился ни один бур.

– Это – тридцать четвертый шахтер, мой маленький приятель, – заявил в ответ Рейгадас. – Значит, он не бросил нас в беде.

Тридцать четвертый шахтер живет в душе каждого, кто когда-либо опускался в шахту. Он – дух Божий, что защищает их всех.

Поток прохладного воздуха возобновлялся каждый день, примерно в шесть часов вечера. «Начинался этот легкий ветерок (vientecito), и на душе у нас становилось спокойнее, – про себя Омар решил, что если ему суждено выбраться наружу, то когда-нибудь он расскажет об этом всему миру. – Нельзя, чтобы эта история осталась похороненной и никто не узнал о ней». Несмотря на весь свой многолетний опыт работы на руднике, он не мог найти другого объяснения, кроме того, что сам Господь своим дыханием освежал им шахту. И факт, что он стал свидетелем не дивного чуда, а всего лишь очередного сотрясения скалы, не имело никакого значения. Омар твердо уверовал, что в наклоне огонька зажигалки узрел нечто божественное, словно сам Господь не дал ему умереть и вдохнул кислород в его легкие. Он расслабился, успокоился, ему стало легче дышать, и он почувствовал себя лучше.

Бурение продолжалось, а потом вдруг замирало, иногда на несколько часов кряду, оставляя после себя жестокую тишину, наполненную звуками их дыхания и кашля. Когда визг бура затихал, самозваный спортсмен Эдисон Пенья думал: «Это безумие!» Подал голос шахтер, лежавший рядом:

– О чем себе думают эти парни там, наверху? – Тот же вопрос Эдисон задавал и себе.

Будучи натурой тонкой и даже артистичной, он вполне удачно вписался в абсурдное существование под землей еще до того, как гильотина перекрыла Пандус, заживо похоронив его внизу. У него и раньше уже случались приступы суицидальной депрессии, и каждый раз, спускаясь в подземелье, он готовился проститься с жизнью. «В шахте смерть всегда сопровождала меня, и я знал об этом, да и остальные тоже. Но если попробовать рассказать об этом людям наверху, то они не поверят и станут смотреть на тебя так, словно это досужие выдумки», – говорил он. Для Эдисона ежедневный спуск в шахту стал той экзистенциальной истиной, которую большинство из нас познает лишь на смертном одре: мы все умрем. Смерть подстерегает нас на каждом шагу. Быть может, сейчас пришло и его время и ожидание закончилось. Подобные мысли назойливо лезли в голову, как только бур останавливался и тишина растягивалась сначала на два часа, а потом и на все три. Теперь нас не спасет уже никакая скважина. Они отказались от этой идеи! Четыре часа. Пять. Живой и ясный ум тридцатичетырехлетнего человека подсказывал Эдисону, какое это сущее наказание и мучение – быть человеком, поскольку он уже понял, что в метафорическом смысле попал в замкнутый цикл жизни и смерти, оказавшись где-то на полпути между солнечным светом радости жизни и перманентной слепоты и глухоты смерти. «Я ощущал пустоту. Полнейший вакуум в теле», – рассказывал он впоследствии. Некоторые его товарищи по несчастью пытались занять себя тем, что давили на клаксоны автомобилей. Так они надеялись показать, что здесь есть живые люди. Эдисон слушал эти сигналы и думал: Какие же невинные эти парни, какие наивные. Мы же находимся на глубине в семьсот метров! Нас никто не услышит! Пожалуй, острее, чем остальные шахтеры, Эдисон сознавал, что близится его смертный час, подобно какой-то сердитой твари, которая поселилась у него в животе и ворчит и ворчит, высасывая из него все соки. Восемь часов. Девять. Бур молчал. Никто не придет к ним. Эдисон пытался бороться с пустотой, которая разрасталась у него в душе, чтобы стряхнуть ее, и начал кататься по полу Убежища, закатив глаза под лоб. Его товарищам по несчастью показалось, будто он сходит с ума.

Но правда заключалась в том, что Эдисон и так был в некотором роде полоумным еще до того, как пришел на рудник. Причем он был не словоохотливым экстравертом, как Марио Сепульведа, а нелюдимым и мрачным типом. Не раз бывало, как во время смены кто-либо из шахтеров в сердцах называл Эдисона чокнутым из-за того, что тот постоянно нарушал правила техники безопасности, например тот их параграф, который запрещал перемещение по руднику в одиночку. Под землей такой поступок смерти подобен: свернув куда-нибудь, можно провалиться в расщелину, или вам на голову обрушится порода, а рядом не окажется никого, кто услыхал бы ваш придушенный крик о помощи. Из-за наплевательского отношения к собственной жизни, а также из-за одержимости, блестевшей в глазах, шахтер заработал себе прозвище Рэмбо, которым наградил его Алекс Вега. Пенья постоянно шатался по коридорам шахты в одиночку и грезил наяву в смертельно опасных лабиринтах, где однажды массивная плита обрушилась прямо на то место, которое он миновал мгновение тому.

Ожидая, пока не возобновится визг бура, Эдисон пребывал в мире физического и эмоционального уединения. Грохот камнепада, текстура стен с бесчисленными торчащими острыми кромками и усиливающаяся удушливая вонь нечистот подсказывали ему, что вместе со своими товарищами его отправили сюда в наказание. «Как может Господь так поступать с нами? – думал Эдисон. – Почему именно я? Почему мы все? Что я такого сделал?» И отсутствие света представлялось ему карой. «Темнота вокруг буквально убивала нас», – скажет он потом. Будучи электриком, Эдисон помог Ильянесу приволочь аккумулятор с лампочками, чтобы осветить Убежище и окружающую территорию. Но наступил момент, когда аккумулятор разрядился и мир вокруг вновь погрузился в темноту. «Именно тогда тебе начинается казаться, что ты попал в ад. Именно там, в темноте, и таится ад», – рассказывал он. На поверхности же Эдисон состоял в тех бурных отношениях, именуемых в просторечии также адом, когда по комнате летают предметы, а любовь и ненависть, которые разделяют двое людей, заставляют их страдать и унижать друг друга. Но только теперь Пенья оказался в настоящем аду, что стало для него совершенно очевидным, едва только вновь забрезжил слабый свет. Ему казалось, что он угодил в самое что ни на есть чистилище, каким его описывал некий набожный итальянский поэт в конце Темных веков. Повсюду были тела мужчин, спящих или бодрствующих, корчащихся в судорогах на кусках картона или непромокаемого брезента, с лицами, покрытыми разводами копоти и пота, в Убежище и рядом с ним, на уступах этого тоннеля, узкого каменного жерла, ведущего вниз, в преисподнюю, к огненному сердцу Земли. «Словом, картина была такая, что я решил: настал мой смертный час», – признавался впоследствии шахтер.

Хотя, может быть, еще и нет. Потому что спустя двенадцать часов молчания вновь заработала буровая машина. Рат-та-та, грр-рр-жух. Рат-та-та, грр-рр-жух. Звук этот означает, что там, наверху, другие люди еще не оставили попыток спасти их, и мысль об этом дарила некоторое утешение и сдержанную радость. Ненадолго – на час или два. Или даже три. Но потом звук пропадал вновь. «Тишина буквально уничтожала нас. Потому что в ней ты чувствуешь себя одиноким и никому не нужным. Не получая подпитки извне, твоя вера угасает. Потому что она не может быть слепой. На самом деле мы – всего лишь ранимые и беззащитные создания. Вот тогда-то я и понял по-настоящему, что это такое – чувствовать собственное одиночество и полную беспомощность, зная, что выхода отсюда нет. Потому что твоя вера иссякает с каждой секундой, и с каждым прожитым днем она не становится сильнее. Люди говорят об обратном, но это – ложь. Многие из моих спутников делали громогласные и глупые заявления о том, что чувствовали, как становятся сильнее. Не знаю. Когда я слышал, что они говорят, мне хотелось убить их», – вспоминал шахтер.

Эдисон хотел жить и потому решил двигаться как можно меньше. Кое-кто упрекал его и других за то, что они отказывались покидать Убежище с его дешевым плиточным полом и стальной дверью. Но Эдисону подобное поведение представлялось единственно разумным, особенно учитывая, что они и так обессилели от голода. Просто ждать и отдыхать. «Я старался беречь силы. Иногда я вставал и совершал короткие прогулки. Но потом я стал замечать, что ноги отказываются повиноваться, когда я хочу сходить в туалет. Меня начала одолевать страшная усталость. Правда, у меня хватило ума – быть может, правильнее назвать это инстинктом? – не делать ничего такого, что могло бы погубить меня. Так поступали многие», – пояснял Пенья.

А ведь, кроме Эдисона, в Убежище полно и других людей, страдающих и взбешенных, соединяющих свои голоса в хоре горьких жалоб. «Они без конца повторяли: “Если я выберусь отсюда, то сделаю то-то или то-то”, – рассказывал Эдисон. – Они говорили: “Жаль, что я был таким плохим отцом”. А когда спрашиваешь у него, сколько у тебя детей? – то глаза его наполнялись слезами. И ты смотришь на своего соседа и понимаешь, что ему куда хуже, чем тебе, и что он готов сломаться. В этом и заключается горькая правда: внизу, под землей, героев не было».

Да, они – совсем не герои, а самые обычные люди, которых гложет страх и которые успокаивают свои урчащие желудки обильными порциями грязной воды и ждут полудня, когда соберутся вместе, чтобы поесть. Но сначала, перед тем как приступить к трапезе, высокий и облысевший Хосе Энрикес читает молитву, к которой присовокупляет несколько слов в качестве короткой проповеди. Иногда он на память цитирует притчи из Библии. Самой подходящей тогда казалась им аллегория об Ионе, которого проглотил кит. Господь отправил Иону с миссией, чтобы тот говорил от его имени в одной из деревень, но Иона вместо этого сел на корабль и поплыл в другую сторону. «У Ионы был дурной нрав, – рассказывал Энрикес, – и тогда Господь решил поприжать его немножко. Он наслал ужасную бурю, которая принялась трепать несчастный корабль. Когда же спутники Ионы уразумели, что это он навлек на них гнев Божий, то выбросили его за борт, где его и проглотил гигантский кит. Неповиновение к добру не приводит», – поучал Энрикес. Иона оказался в аду и «во чреве», продолжает Энрикес, вспоминая выражение, прочитанное им в Библии. По-испански это звучит как «profundidad»[20], и слово это, услышанное из уст человека Божия, произвело настолько глубокое впечатление на Виктора Сеговию, который ведет дневник, что он записал его несколько часов спустя.

«…до основания гор я нисшел, – гласит отрывок из Библии. – Земля своими запорами навек заградила меня»[21]. Иона вверяет себя Господу и говорит, что Бог “…извел душу его из ада”, и обещает “гласом хвалы” принести Господу жертву. И тогда Господь повелел киту извергнуть Иону обратно на сушу. И здесь, в этом кошмарном месте, послание это звучит куда сильнее, чем в любой церкви: они сами словно перенеслись в эту притчу», – подумал Йонни Барриос.

Они продержались уже две недели практически без еды, не имея даже твердой уверенности, что когда-нибудь смогут нормально поесть, и все, что с ними произошло, обретало в их глазах могущественный, сакральный смысл. До той поры Виктор Сеговия не жаловал церковь своим вниманием, но теперь он вроде как ежедневно бывает на службе, потому что с каждой молитвой в нем крепнет убежденность, что эти тридцать три мужчины оказались вместе не просто так, а по воле Божией. Виктор записал в своем дневнике, что до катастрофы он полагал церковь местом, куда захаживают исключительно грешники, чтобы попросить прощения. Но теперь Энрикес передал ему послание любви и надежды. Да и с самим Пастором произошли разительные перемены: из-за невыносимой духоты и влажности он снял рубашку, обрезал штанины, превратив брюки в шорты, и расхаживал в обрезанных сапогах, ставших похожими на сандалии. С голой грудью, поросшей редкими волосами, и лысиной, окруженной клочьями бывшей шевелюры, Энрикес, рассуждающий о Боге, напоминал какого-то древнего отшельника-святого, обитающего в заброшенной пещере. Впечатление это еще усиливалось тем, что, проповедуя, он, казалось, искренне верил в то, что говорит. Господь любит вас всей душой, утверждал Пастор, и Виктор Сеговия записал его слова к себе в дневник: «Идите к нему и увидите, что он любит вас, и тогда вы обретете мир и покой». Для Виктора это стало откровением. «Я вдруг понял, что в церковь люди идут и для того, чтобы выразить свою благодарность, и что на тех, кто там бывает, снисходит Божья благодать», – написал он.

В другой проповеди Энрикес поведал им о том, как Христос взял пять хлебов и две рыбины и, приумножив их, накормил пять тысяч страждущих. Затем он первым стал читать молитву, прося Господа растянуть их жалкие съестные припасы как можно дольше, потому что скоро они должны иссякнуть.

«Пастор молился о приумножении еды, – говорил впоследствии Марио Сепульведа, – а потом я увидел, как один из los niños подошел к шкафчику и заглянул внутрь, словно проверяя, не прибавилось ли там еды».

Но вместо этого с каждым разом обнаруживалось, что еды остается все меньше и меньше. Шахтеры начали рыскать по углам, выискивая все, что могло бы сгодиться в пищу. Йонни Барриос, человек, который не смог уберечь припасы от нападения голодных мужчин в день катастрофы, заметил, как один из шахтеров подобрал выброшенную жестянку из-под консервированного тунца, сунул палец внутрь, провел им по стенкам, а потом принялся жадно облизывать его. Йонни еще ни разу в жизни не видел, чтобы хорошо оплачиваемый работник опустился до такого состояния. Другие повадились рыться в мусорных корзинах и, находя обрывки апельсиновой кожуры, тщательно вытирали их и съедали. Сам Йонни не побрезговал гнилой грушей. «Она показалась мне необыкновенно вкусной. Я был жутко голоден». Виктор доел надкусанный фрукт, обнаруженный им в мусоре, и 11 августа, в среду, сделал запись об этом в своем дневнике, вспоминая, как часто ему приходилось видеть распоследних бедняков в Копьяпо, роющихся на свалках в поисках съестного: «Но мы не обращали на них внимания. Люди думают, что уж с ними-то такого никогда не случится, а теперь взгляните на меня, доедающего кожуру, мусор и все остальное, что только можно». Карлос Мамани, эмигрант из Боливии, тщательно обшаривал землю в поисках живности – букашек или червяков. Заметив их, он ловил их и поедал. Но, точно так же, как под землей не водятся бабочки, в шахте не встретишь и гусеницу с жуком.

С каждым днем шахтеры слабели и им становилось все труднее подниматься или спускаться по Пандусу под наклоном десять процентов, и ощущение физической немощи и усталости лишь усугублялось по мере того, как вокруг Убежища постепенно скапливалась вода, текущая сверху, от буров, которые пытаются пробиться к ним. Вода впитывалась в породу, отчего та превращалась в грязь, в которой вязли сапоги шахтеров и прокручивались, скользя, колеса машин, когда люди пытались завести их и тронуться с места. Несколько горняков с помощью фронтального погрузчика попробовали соорудить нечто вроде земляной дамбы, но вода быстро размыла ее. Марио Сепульведа бездумно бродил взад и вперед по вязкой жиже, без рубашки, покрытый копотью, и на лице его читались смятение и беспокойство. Вот он умолк, обрывая разговор, в котором только что участвовал, и шахтеры недоуменно поглядели ему вслед: он уходит один, и щеки его покрывает густая черная щетина под стать темному ежику волос на голове. Марио поднялся к лагерю механиков на отметке 190 и принялся рассказывать им о том, какие чувства испытывает и какой это стыд и позор, что ему суждено умереть здесь, а те в ответ попытались приободрить его. Вернувшись в Убежище, Сепульведа забылся беспокойным сном. Виктор Сеговия слышал, как он разговаривал во сне, то и дело выкрикивая имя своего сына Франсиско: «Зрелище было жалким: взрослый мужчина средних лет, который настолько соскучился по сыну, что зовет его во сне». Но тут Марио проснулся, мрачный и подавленный. Обычно Перри не лез за словом в карман, но сейчас он не знал, что сказать.

* * *

Замурованные шахтеры обратили внимание, что Карлос Мамани хранит угрюмое молчание, забившись в дальний уголок Убежища. Бывали дни, когда он не произносил ни слова. Вокруг него спали двадцать или около того мужчин, и то, что молодой человек с резкими индейскими чертами надолго впадал в болезненную апатию, вызывало у них глубокое беспокойство и тягостные подозрения. А Карлосу было просто страшно. Он пребывал в смятении. В первый же свой день на руднике он оказался в западне, а все эти люди или хорошо знали друг друга, или приходились друг другу родственниками. Они пугали его своими бесконечными спорами о том, спасут их или нет, а если не спасут, то кто в этом виноват: «Я просто не знал, кому из них можно доверять».

Но тут Марио Сепульведа, тот самый, что бесцельно бродил по руднику, поддавшись всеобщей апатии, встрепенулся и долгим и пристальным взглядом уставился на аймара. Сознавая, что его слушают все, кто находится в Убежище или рядом с ним, он выпрямился во весь рост и обратился к boliviano[22]: «Здесь, внизу, ты – такой же чилиец, как и все мы», – провозгласил он. Многие работяги в Чили презирали и недолюбливали боливийцев точно так же, как рабочий люд в других странах презрительно относился к чужакам, и все знают, что быть боливийцем в Чили нелегко. «Ты для всех нас – друг и брат», – продолжал Марио. Шахтеры встретили его слова дружными аплодисментами, а кое-кто даже утер слезы, потому что это – правда. Им всем предстояло вместе выжить или умереть, и такой участи не заслуживает ни одно живое существо, даже боливиец. Карлос тайком наблюдал, как мужчины долгими часами играют в домино, и теперь они пригласили его присоединиться. Но, поскольку правил он не знал, им пришлось сначала научить его. Игра оказалась достаточно простой – двадцать восемь костяшек, которые надо подбирать по числу очков, и так далее и тому подобное – в общем, ничего сложного, и Карлос быстро освоился. Он уже знал, что за этими бесконечными партиями время бежит быстрее, а темнота кажется не такой пугающей. После нескольких партий он впервые выиграл. А потом еще раз и еще. Вскоре он стал чемпионом.

– Он выиграл? Опять? Кто научил этого боливийца играть?

В Чили у друзей – настоящих друзей – принято подтрунивать друг над другом. Это называется echàndole la talla, что в примерном переводе означает «снять мерку». Умение посмеяться над кем-либо, не устроив драки, ценилось очень высоко, и Виктор Замора преуспел в этом искусстве. Именно этим и объясняется факт, что на Виктора больше никто не сердился, хотя именно он возглавил налет на ящик со съестными припасами и благодаря ему грызущее их чувство голода сильнее, чем могло бы быть. В любой момент Виктор мог заставить одну половину шахтеров в Убежище смеяться над другой. «Нет, вы только посмотрите на Марио Гомеса с его деревяшкой! Как он выслушивает стены! – мог сказать он. – Ну что, бур уже близко? С какой стороны он идет? Ухо он тебе не просверлит?» А потом Виктор мог вскочить и забавно передразнить Марио, тыкаясь носом в стены, словно лабрадор-ретривер. Иногда, если Гомес на его подначки не реагировал, Замора выставлял перед собой ладонь с тремя пальцами – и шахтеры, разумеется, прекрасно понимали, кого он имел в виду – калеку с изуродованной пятерней, – но в тот момент это казалось им очень смешным. Отсюда! Нет, отсюда! Он уже близко! Шуточки Заморы над Гомесом были настолько удачными, что мужчины повторяли их и смеялись еще несколько дней спустя.

В конце концов, чтобы Карлоса Мамани окончательно приняли как своего, Марио Сепульведа решил слегка подшутить и над ним, выбрав предметом подтрунивания то, что отличало аймара от прочих.

– Мамани, на твоем месте я бы молился, чтобы нас нашли. Потому что, если этого не случится, мы съедим тебя первого, потому что ты – боливиец.

Подначки не особенно беспокоили Мамани – неужели кто-то воспринимает этих чилийцев всерьез? «Мне и в голову не приходило, что меня могут съесть», – рассказывал он впоследствии. А вот Рауля Бустоса эта шуточка заставила напрячься, и он еще подумал: «На сей раз этот чокнутый Марио зашел слишком далеко». С ним были согласны и еще несколько человек. Что это за идиотские подколки насчет того, что можно съесть кого-либо, когда вот уже десять дней они живут впроголодь? Им ведь на самом деле грозит голодная смерть, и, как знать, быть может, и впрямь пришлось бы съесть того, кто умрет первым. «Я точно знаю, что в ту ночь Мамани спал плохо», – признался Флоренсио Авалос. Этот юмор висельника пришелся не по нраву и Раулю: он совсем не был уверен в том, что эти люди будут держаться вместе, если действительно начнут умирать голодной смертью. После того как на Талькуано обрушилось цунами, налет цивилизации слетел с жителей очень быстро и они едва не превратились в первобытное стадо. Марио Сепульведа, например, отличался вспыльчивым и переменчивым нравом, и Рауль заподозрил то, что хорошо знали ближайшие друзья Марио и члены его семьи: он не вполне владеет собой и своими чувствами. Он мог обниматься с вами, а в следующий миг готов был убить и, похоже, ради того, чтобы выжить, пошел бы на что угодно.

Они все больше слабели, а Марио задирался все чаще. Вот он затеял спор с Омаром Рейгадасом насчет бурения и бурильщиков. Омару, который старше его, уже доводилось работать с буровыми бригадами, и всякий раз, когда бурение прекращалось или, сбиваясь с курса, уходило в сторону, он делился с друзьями по несчастью обретенными знаниями. Во время одной из таких долгих пауз, когда звука бура не было слышно, Омар посоветовал им не беспокоиться, вновь напомнив о том, что знает, о чем говорит, поскольку разбирается в том, как организовано бурение. «Они не отступятся, – сказал он. – Просто им надо укрепить штанги…» К тому моменту шахтеры уже вовсю ощущали на себе все прелести недоедания и истощения. Чтобы дойти до места, которое они использовали как туалет, требовалось сделать над собой нешуточное усилие, а пребывание там превращалось в настоящую пытку. Усевшись на корточки, они старательно напрягали кишечник, испытывая адскую боль, но вымученные испражнения выглядели очень странно – маленькие, овальной формы катышки, твердые, как камешки, и тем, кто вырос на ферме или жил в деревне, они напоминали помет козы или ламы.

Марио Сепульведа точно так же страдал от запора, истощения и перепадов настроения, как и все они, но тогда он решил, что все, хватит – этот седовласый болтун достал его окончательно.

– Вечно ты несешь одно и то же! – набросился он на Омара. – Ты лжешь! И ничего не знаешь. Идиот!

– Не смей со мной разговаривать в таком тоне.

– Сам заткнись!

Омар возмутился нанесенному его чести оскорблению, поднялся и с угрозой шагнул к Марио. В тот момент его нисколько не заботило, что человек с сердцем собаки выше, сильнее и моложе его.

– А ну-ка давай выйдем и поговорим… да хотя бы вон там, у воды.

Несколько человек наблюдали, как они вдвоем зашагали в сторону от Убежища и стали спускаться по Пандусу. Они направлялись в боковой проход, где за счет воды, проникающей в рудник после начала бурения, образовался небольшой пруд. Марио уже предвкушал, как отделает этого назойливого лгуна и даст выход душившему его гневу. Но до пруда было не меньше сотни метров, и уже через минуту-другую гнев его неожиданно испарился. А его пожилой спутник, судя по его виду, намерен драться всерьез, он не собирался отступать, и, глядя на него, Марио вдруг сообразил, что Омар так же голоден, как и он сам, и какую дурость они собираются устроить, затеяв кулачный бой, когда смерть грозит им обоим.

«Я взглянул на этого типа, который был старше меня, и подумал, если я, будучи младше, побью этого старого козла, мне придется многое объяснить. А если этот старый козел поколотит молодого барана, мне придется объяснить еще больше», – пришло в голову Перри. И вот, когда они остановились на берегу подземного озера, освещая фонарями на касках лица друг друга, Марио вдруг весело улыбнулся. Поделившись с Омаром своими соображениями насчет молодого барана и старого козла, он извинился перед Рейгадасом и крепко обнял его. Они умирали с голоду, едва не сошли с ума, но при этом остались побратимами. «Мне очень жаль, viejo. Perdòname. Прости меня». – На лице Омара проступило облегчение, и он расслабился, чувствуя, как вновь наваливается на него усталость. Повернувшись, оба зашагали к Убежищу. Когда подошли ближе, остальные шахтеры встали на ноги или напряженно выпрямились, ожидая увидеть кровоподтеки на их лицах. Но вместо этого глазам их предстали двое обнаженных по пояс, покрытых копотью и сажей, голодных горняков, которые весело смеялись чему-то и подшучивали друг над другом, словно лучшие друзья.

Хуан Ильянес установил импровизированное освещение на отметках 105 и 90, но ощущение подступающей темноты лишь усиливалось по мере того, как шли дни, слабели аккумуляторы и лампы садились одна за другой. Перспектива оказаться в полной темноте заставила Алекса Вегу вспомнить старую шахтерскую легенду: если долго пребывать в темноте, то в конце концов можно ослепнуть. Да и у Хорхе Галлегильоса случались в прошлом ситуации, когда лампа на его каске гасла и он пребывал в непроглядном мраке: вы быстро теряете ориентировку, чувство беспомощности и одиночества пугает и вы принимаетесь шарить руками вокруг себя в поисках стен, которые, как вы прекрасно помните, должны быть где-то совсем рядом. Правда, вскоре Ильянес обнаружил, что аккумуляторы ламп можно подзаряжать, подключив их к генераторам машин, оставшихся на нижних горизонтах, и после этого темнота не была столь гнетущей.

В конце концов самые стойкие из них решили, что нельзя сидеть сложа руки и ждать освобождения. Да и спасатели, не получив подтверждения, что внизу есть живые люди, могли свернуть операцию. Поэтому попавшие в ловушку горняки возобновили попытки отправить наверх весточку о себе. В их распоряжении имелся динамит и запалы, а вот капсюлей-детонаторов не было, поскольку взрывные работы в день аварии не планировались. Но Йонни Барриос и Хуан Ильянес придумали, как извлечь черный порох из запалов, а потом с помощью фольги из использованных молочных пакетов соорудить детонаторы, способные подорвать динамит, с которым работали в шахте едва ли не каждый день. Поднявшись на самый верхний из доступных им горизонтов, они взорвали самодельный детонатор Йонни, дождавшись восьми часов утра, когда бурение прекращалось, что означало пересменку буровых бригад на поверхности. И вот, когда наступила тишина, Йонни поджег бикфордов шнур, соединенный с импровизированным капсюлем-детонатором. Тот сработал, и по подземелью эхом раскатился мощный взрыв – но на поверхности никто не услыхал ни звука.

«Все-таки мы находимся на глубине в семьсот метров под землей, – подумал Хуан. – Как они могут услышать хоть что-нибудь?»

Бурение возобновилось, и звуки стали ближе, так что, приложив ладонь к стене, можно было ощутить вибрацию и сотрясения. Шахтеры уже начали заключать пари: «этот – мой» и «Бур выйдет вот в этом месте». Они стали регулярно осматривать Пандус и боковые коридоры в поисках возможных пробоев. Но тут звуки вновь ослабели и затихли. Работы остановились.

Пятнадцатого августа, на одиннадцатый день под землей, Виктор Сеговия записал в своем дневнике, что появились многочисленные признаки того, что он сам и его товарищи начали терять надежду. «Сейчас 10:25, и бурение снова прекратилось. Причем скважина явно ушла куда-то в сторону. Не понимаю, что там у них происходит. Чем вызвана такая задержка? …Алекс Вега наорал на Клаудио Янеса, который целыми днями спит, безучастный ко всему…» А ведь работа есть для всех: например, надо постоянно пополнять запасы воды, таская ее из резервуаров на верхних горизонтах. На следующий день Виктор сделал очередную запись: «Почти никто уже не разговаривает». 17 августа он заметил, как несколько шахтеров сбились в кучку и о чем-то перешептываются. «Они уже готовы сдаться, – написал он. – Не думаю, что Господь уберег нас от обвала только ради того, чтобы мы умерли от голода… Щеки у нас ввалились, ребра торчат из-под кожи, а ноги подгибаются на ходу».

Бурение опять остановилось на несколько часов, и шахтеры принялись бродить по руднику, прислушиваясь, не раздастся ли вновь его звук, и вскоре оно возобновилось. Бур вгрызался в скалу на протяжении целого дня, внезапно оказавшись совсем близко, и люди вновь заговорили о приготовлениях, которые обсуждали ранее. Они отыскали где-то пульверизатор с красной краской, которой обычно рисуют треугольники или квадраты на стенах, обозначающие выход на поверхность. Если бур пробьется к ним, они выкрасят его, чтобы оператор установки, подняв его наверх, получил неопровержимые доказательства того, что внизу есть выжившие. Один из них, Хосе Охеда, раньше работал на руднике «Эль-Теньенте», самом крупном в мире по добыче меди, и на инструктаже по технике безопасности его научили включать три пункта в любое сообщение для возможных спасателей: количество попавших в ловушку людей, их местонахождение и состояние. Вооружившись красным маркером, он написал именно такое сообщение на миллиметровой бумаге, уместив его в семь слов. Ричард Вильярроэль, будущий папаша, перерыл свой комплект инструментов в поисках чего-то самого твердого и откопал большой гаечный ключ. Если бур пробьется к ним, он должен изо всех сил стучать им по стальной обсадной трубе, чтобы звук поднялся на шестьсот метров или около того на самый верх, где, быть может, в этот момент к ней ухом прижимается кто-либо из спасателей, прислушиваясь, не донесутся ли снизу признаки жизни.

Спустя еще сутки им стало окончательно ясно, что, судя по доносящимся звукам, бур прошел у них под ногами, и они попытались проследить его, опустившись в самые недра рудника и напрягая слух, пока он не растаял вдали. 19 августа их летописец Сеговия записал в дневнике: «Нас охватывает отчаяние. Один из буров прошел совсем рядом со стеной Убежища, но внутрь так и не попал». На следующий день появилась новая запись: «Перри совсем пал духом». В тот день они смогли подкрепиться одной лишь водой, потому что еды осталось совсем мало, и они получали по одному печенью раз в двое суток. «Бур все никак не пробьется к нам, – писал Сеговия еще через день. – Я уже начинаю думать, уж нет ли злого умысла там, наверху, и действительно ли они хотят нас спасать?»

Шахтеры, оказавшиеся в подземной западне, слышали приближение восьми скважин, но бурение или вообще останавливалось, или уходило в сторону, сбиваясь с пути. Несколько горняков следили за последним буром, опустившись на несколько уровней, и не поверили своим ушам, когда он ушел еще глубже, мимо отметки 40. Как выразился один из них: «Это было ужасно. Я как будто умер во второй раз». Шахтерами вновь овладела мысль, что владельцы рудника попросту обрекли их на смерть: чертежи выработок и коридоров настолько ненадежны и так сильно устарели, что спасатели с поверхности могли никогда не пробиться к ним. «Эти чертежи – дерьмо», – выкрикнул кто-то. La planificaciòn de la mina es una hueva. И вот тридцать три шахтера остались в темноте, переживая последствия очередного удара по своему самолюбию. Оказавшись в подземном капкане и умирая от голода, люди ждали, что их спасут бурильщики, но все усилия могли пропасть втуне по вине их собственной горнорудной компании, настолько беспомощной, что она даже не знала в точности, где именно проходят ее туннели.

Глава 9. Каверна, где живут мечты

Лоуренс Голборн, министр горнодобывающей промышленности, впал в отчаяние, не зная, что еще предпринять, а со всех сторон на него сыпались самые идиотские советы. Ни одна из скважин не достигла цели, и буровые головки ломались, не доходя до уровня, на котором находились попавшие в ловушку шахтеры. Было пробурено более дюжины скважин, но все безрезультатно. Девятнадцатого августа, то есть спустя ровно две недели после катастрофы, один из буров прошел отметку в 500 метров, направляясь к одной из двух открытых галерей, и Голборн, и Андре Сугаррет с надеждой смотрели на него, рассчитывая на успех. Семьям сообщили, что бур приблизился к искомой точке, и в лагере «Эсперанса» началось исполненное надежды круглосуточное бдение – но бур все так же равнодушно вгрызался в скальную породу, так и не встретив на своем пути галереи. Он опустился на семьсот метров и никуда не вышел. «Оператор был настолько потрясен, что отказывался верить в неудачу и продолжал бурение, хотя мы знали, что и так опустились уже слишком глубоко», – заявил чиновник.

Собравшимся корреспондентам Голборн заявил, что пока не понимает, в чем дело, хотя и предполагает, что чертежи рудника, предоставленные его владельцами, не отличаются точностью. Сугаррет, ведущий эксперт-спасатель, сказал о том же в интервью газете «Ла-Терсера»: «Не располагая точными сведениями, трудно принимать решения». Анонимный источник в правительстве сообщил корреспонденту «Ла-Терсеры», что не исключен вариант полного обрушения рудника, и это крайне пессимистическое предположение в конце концов стало известно и семьям пропавших горняков. «В ту ночь члены шахтерских семей готовы были поднять восстание», – признался Голборн. Они заявили, что правительство само не знает, что делает. «Коделко» понятия не имеет о том, что нужно делать. А мы знаем! Выслушайте нас! Группа низкорослых шахтеров, perquineros, заявили о том, что сами пойдут в шахту, пусть даже им придется «ползти туда на брюхе», de guatitas, если только правительство согласится пропустить их через охраняемые входы.

В конце концов, вняв мольбам отчаявшихся родственников, министр горнодобывающей промышленности дал согласие на встречу с несколькими «колдунами», которые, по мнению членов семей шахтеров, могут помочь в розыске. Одна из них представилась экстрасенсом, и Голборн встретился с нею исключительно холодной ночью: «Я вижу семнадцать тел, – заявила женщина. – Я вижу одного человека. Ноги у него раздроблены. Он громко кричит от боли». Голборн решил, что лучше не сообщать о ее «видениях» членам семей, которые настояли на том, чтобы он пообщался заодно и с «кладоискателем». Якобы тот мог бы применить свою «технологию волшебной лозы» и исследовать поверхность горы, в недрах которой пропали без вести шахтеры.

– И что же это за технология? – скептически осведомился Голборн.

– Мне трудно объяснить ее непосвященному, – заявил в ответ охотник за сокровищами.

– Я – инженер, так что все-таки попытайтесь. Что лежит в ее основе – звуковые волны, тепло, разность потенциалов?

Но кладоискатель лишь повторил, что технология его очень сложна, и отказался обсуждать ее. Тем не менее Голборн предоставил ему доступ к горе, чтобы сделать приятное членам семей пропавших горняков. Охотник за сокровищами разложил по склонам длинные коврики и принялся производить измерения с помощью устройства, ничего подобного которому Голборну видеть не приходилось. Закончив, он свысока заявил министру, что его буровые бригады ищут пропавших шахтеров не в том месте. Охотник за сокровищами обозвал Голборна, Сугаррета и остальных бурильщиков невежами, из-за глупости которых тридцать три шахтера непременно умрут, если они не послушают то, что скажет им он и его инструменты: вы никогда не найдете их, если не начнете бурить совершенно в другом месте.

Но Голборн проигнорировал совет и спустился вниз, в лагерь, чтобы поговорить по душам с женщиной, которая продавала печенье и пирожные на пляже. Она заслужила доверие семей шахтеров, и теперь министру горнодобывающей промышленности Чили предстояло добиться того же самого. Он должен был заставить ее поверить, что делает все, что только в силах человеческих, что и он, и правительство используют все ресурсы, имеющиеся в их распоряжении, чтобы найти пропавших. Да, он разговаривал с Марией Сеговией, сестрой Дарио и «мэром» палаточного лагеря. Мария уже знала, что бур безрезультатно миновал отметки в 530, 550 и 600 метров, и каждая неудача становилась для них очередным болезненным ударом. «У нас остается мало времени», – сказала она ему, несколько раз повторив эту фразу. Se nos està acabando el tiempo. Он же постарался успокоить ее, возразив, что работают еще несколько буровых бригад, хотя на лице его красноречиво написаны были усталость и тревога: мы не собираемся отступать и сдаваться.

Позже Мария Сеговия вспоминала, что после разговора с министром едва не пала духом. «Ты понимаешь, что должен сражаться дальше, но при этом не можешь отделаться от тоски, тревоги и ощущения полнейшего бессилия», – признавалась она впоследствии. Она куталась в одеяло, чтобы не замерзнуть, и слушала министра, одетого в красную куртку правительственного чиновника. На спине у него красовалась надпись заглавными белыми буквами: GOBIERNO DE CHILE[23]. После того раза министр стал частенько наведываться к ней в палатку, где вместе с другими членами семьи пил мате и беседовал. Ему удалось завоевать ее доверие. Но в ее присутствии он ощущал непривычное смирение, даже когда сообщил ей, что еще один бур, по их расчетам, через день или около того должен достигнуть цели. Мария, в свою очередь, стремилась преодолеть врожденный скептицизм по отношению к сильным мира сего и всему, что они говорят, и потому пыталась поверить министру.

Для нормальной работы мозгу обычного человека требуется в среднем 120 г глюкозы ежедневно, а оказавшимся в ловушке шахтерам доставалось не более одной двадцатой этого количества. В течение первых суток вынужденного голода организм человека вырабатывает глюкозу из гликогена, запасы которого накоплены в печени. Спустя еще двое или трое суток человеческий организм начинает сжигать прослойки жира на груди и животе, вокруг почек и во множестве других мест. Однако этого недостаточно для нормального функционирования центральной нервной системы. И тогда в мозг начинают поступать кислоты или кетоновые тела, вырабатываемые печенью в процессе переработки жировой ткани. После того как запасы жира в организме истощаются, основным источником энергии для мозга становится белок, содержащийся главным образом в мышцах. Белок расщепляется на аминокислоты, которые преобразуются в глюкозу. Другими словами, чтобы выжить, человеческий мозг начинает поглощать мышечную ткань: именно тогда и начинается голодание. После двух недель, проведенных в подземном плену, самые низкорослые и худощавые из тридцати трех шахтеров потеряли достаточно мышечной массы, чтобы остальные это заметили.

Из-под кожи у Алекса Веги выпирали ключицы: «Эй, ты, Ходячий Скелет, ты только взгляни на себя!» – в шутку бросил Омар Рейгадас Алексу, тому самому мужчине, который пришел на шахту, чтобы пристроить еще несколько комнат к своему дому. Но затем Омар решил, что Ходячий Скелет – чересчур большое и громоздкое прозвище, которое решительно не подходит для описания вконец исхудавшего Алекса с чахлой и впалой грудью. Скорее, тот напоминал charqui, что на чилийском диалекте обозначало «вяленое мясо». Charqui – это сушеное или вяленое мясо животных. Он называл Алекса Charqui de mariposa. Засушенная бабочка. Можно себе представить, что это такое и как это выглядит. Невесомая пыль.

Но Алекс отнесся к его словам со снисходительным юмором, чего, собственно, и ожидал его обидчик. Омар и сам выглядел не лучшим образом, как и все остальные, откровенно говоря. Процессы обмена веществ у них замедлились, и даже самые бойкие и энергичные спали теперь намного дольше обыкновенного. Им стало трудно мыслить связно, и разум их подернулся пеленой безразличия. Кое-кому уже довелось испытать на себе необычный побочный эффект длительного голодания, который в один голос отмечают люди, сидящие на строгой диете на протяжении недели или более: им начали сниться необычайно долгие сны и кошмары. Они очень походили на реальную жизнь. Многие постящиеся приписывают это очищению тела и духа во время голодания. Лишенный нормального питания мозг давал волю подсознанию, отправляя шахтеров в путешествие по желанным и памятным для них местам, разыгрывая мысленные драмы на основе пережитого жизненного опыта, когда актерский состав подбирается из родных и близких.

Карлос Мамани, свежеиспеченный чемпион бесконечных турниров в Убежище, вдруг обнаружил, что его подсознание увлекает его в неведомые дали. «Я старался спать как можно дольше, чтобы во сне не чувствовать голода, – рассказывал он впоследствии. – И тогда я начинал мечтать, и в своих мечтах навещал родственников. Потом я просыпался и засыпал вновь, уже дольше, и тогда виделся еще с кем-нибудь из моих братьев». Его восемь братьев и сестер разъехались по всей Боливии: покинув родную деревню Чойла в провинции Гуаберто Вильярроэль, они перебрались в большие города, Ла-Пас и Кочамбу. Члены семьи Мамани были сиротами и сами воспитывали друг друга. «Единственной, кого я не видел, была моя старшая сестра, та самая, что заставляла меня учиться после смерти наших родителей. Ну, вот я и бывал во сне у них дома. У одного за другим. А еще я навещал своих дядьев и теток», – говорил позже шахтер. В снах он гулял по Альтиплано, бродил по немощеным дорогам, мимо корралей для лам и коз, заходил в маленькие гостиные, заставленные мебелью, в больших городах или возвращался обратно в свою деревню, где вдалеке виднелся сверкающий льдом пик Иллимани, Золотого орла. Он вырос на равнине, где крестьяне выращивают картофель и овес, а также семена канауа и квиноа[24]. «Я вырос на campo[25], в провинции, – рассказывал он. – В деревнях бытует поверье: если кому-либо суждено скоро умереть, он начинает бродить по ночам. А я в своих снах как раз и ходил». И, просыпаясь, Карлос ощущал тоску: он не готов был умереть в столь юном возрасте. Он вспоминал годы учебы в Чойле, когда старшая сестра заставляла его, круглого сироту, посещать занятия. Ему предстоял долгий обратный путь по Альтиплано, и домой он возвращался и в восемь, а то и в девять часов вечера. Иногда, во время этих одиноких прогулок, он краем глаза замечал чей-то силуэт, но потом тот мгновенно пропадал. Это духи тех, кому предстоит умереть, думал он, и вот теперь он сам стал одним из таких призраков. В череде снов он повидался со всеми родственниками, за исключением старшей сестры, той самой, которая стала воспитывать Карлоса после смерти матери, умершей, когда Мамани было всего четыре года. Он помнил день похорон матери, которые представлялись ему очень долгой пирушкой, на которой было много еды и повсюду носилась детвора, но воспоминания о том периоде, когда сестра собирала его в школу, были намного сильнее. Он еще не видел и не хотел увидеть свою сестру во сне: «Я сказал себе, что, если увижу старшую сестру, это действительно будет означать, что я вскоре должен умереть». Вместо этого Карлосу приснился новый сон, полный надежды. Он стоит в огромной металлической корзине – вроде той, с которой работал на руднике, – и его поднимают наверх, а он словно бы едет на элеваторе к небу, солнцу и безопасности.

Эдуардо Уртадо и его бригада из компании «Террасервис», едва успев оправиться от прошлой неудачи, приступила к бурению скважины, теперь уже под номером 10В. Во вторник, 17 августа, перед самым рассветом они предприняли третью попытку добраться до оказавшихся в плену людей. Через каждые сто метров они останавливали работу и геолог Сандра Хара опускала в скважину гироскоп и измеряла пройденное расстояние. Хара, Уртадо и операторы буровой установки совещались друг с другом и по мере того, как ствол шахты удлинялся. Они обменивались знаниями в области топографии и бурения, чтобы принять критически важное решение: они станут бурить очень медленно, пожертвовав скоростью ради точности, всего на 6 оборотах в минуту вместо стандартных 12 или 15. Нельсон Флорес, один из двух операторов буровой машины, управляющий ею в течение двенадцатичасовой смены, скрепя сердце вынужден был согласиться с этим, хотя его душа восставала против такого подхода. «Вам становится скучно, вы хотите добиться успеха поскорее и сделать эту работу», – говорил он. Когда его смена заканчивалась и он присоединялся к другим спасателям, выходившим через ворота, семьи, ожидающие известий, встречали их громом аплодисментов.

В одну из таких голодных ночей, когда далекий звук бура надрывал ему душу, Эдисон Пенья несколько минут жаловался на судьбу, пытаясь заснуть. «Я умираю, умираю», – твердил он снова и снова. Рядом с ним старался забыться сном и Марио Сепульведа, но у него лопнуло терпение и больше не хватало сил выслушивать стоны товарища по несчастью. «Довольно, Эдисон, хватит», – думал он. Наконец шутник в Перри взял верх. Он начал трясти головой, имитируя умирающего, широко открытым ртом издавая булькающие звуки, словно для него уже наступил последний час. А затем он произнес киношную речь, Марио любил фильмы, особенно с Мелом Гибсоном. «Это конец, Эдисон, – прохрипел он. – Я умираю. Я ухожу от вас. Передайте… моей… жене… что…»

Когда Марио, словно сыграв свою роль, закрыл глаза и умолк, Эдисон вскочил, потянулся к нему и принялся отчаянно трясти его.

– Нет, Перри, нет! – закричал он. – Нет! Не умирай!

А Марио открыл глаза, озорно улыбнулся и отпустил несколько непечатных чилийских идиоматических выражений насчет злых и порочных мужчин. Он-то был уверен, что эта сцена смерти понарошку – самая удачная шутка, которая ему когда-либо удавалась. Эдисон начал подыгрывать ему, делая вид, что был в курсе с самого начала, и немного погодя они с Марио разыграли сценку смерти еще раз, только теперь Эдисон вставил и свою реплику: «Перри, скажи, где ты спрятал деньги? Где твои сбережения?» Еще один шахтер, который стал свидетелем происшедшего, позже заметил: «Поначалу это казалось удачной шуткой, но потом стало сильно смахивать на реальность». Можно было бы предположить, что люди, находящиеся в двух шагах от смерти, не станут шутить на эту тему, но Марио и Эдисон считали иначе. Вот как это объяснил сам Эдисон: «Думаю, что иногда вас может заставить рассмеяться только тот факт, что вы смирились с неизбежным, признав: выхода нет». После их первой глупой выходки перспектива погибнуть от удушья в Убежище на некоторое время поблекла и сгладилась воспоминаниями о том, как ловко Марио подшутил над Эдисоном. Да и кто еще мог бы отважиться на подобную шалость? Кто еще рискнул посмеяться над предсмертными стонами товарища? Тот же человек, что призывал их на молитву и который мог заявить группе умирающих от голода мужчин, что готов съесть любого из них.

А на отметке 105, где спали механики, уравновешенный и добродушный Хуан Ильянес, обладатель глубокого баритона, свойственного дикторам на радио, развлекал остальных забавными историями и делился своими весьма обширными знаниями. В обычный день он мог бы показаться занудой, но для оказавшихся в западне людей слушать его болтовню стало приятным развлечением. Он знал, что несколько человек беспокоятся о своих близких, спрашивая себя, смогут ли жены и дети выжить без их доходов, если дело действительно дойдет до того, что к ним не пробьется ни один бур. Рауль Бустос, у которого двое ребятишек, и Ричард Вильярроэль, чья жена ждет первенца, пребывают в отчаянии, и потому Ильянес объяснял им положения закона о труде в Чили.

– Предположим, что мы действительно не выберемся отсюда, – гипотетически предположим, разумеется, – принялся рассказывать Ильянес. – Законы о труде в отношении социальной защиты и несчастных случаев очень строги. Например, есть план страхования. Я не совсем уверен в его размере. Но он составляет две тысячи УРДЕ. Или даже три тысячи.

– В самом деле?

– Так много?

И на мгновение мужчины забыли о собственных трудностях и принялись проделывать в уме математические вычисления. УРДЕ означает «условно-расчетную денежную единицу» Чили, коэффициент начисления, связанный с инфляцией, который используется правительством Чили в некоторых финансовых операциях. В тот момент УРДЕ составлял немногим больше 20 000 чилийских песо, или примерно 40 долларов США. Поэтому Ильянес объяснил шахтерам, что их семьи получат от 80 000 до 120 000 песо, то есть эквивалент почти десятилетнего заработка обычного чилийского рабочего.

– Но это еще не все, – продолжал Ильянес. – Ваша вдова, гипотетически говоря, разумеется, имеет право на получение вашей заработной платы, если вы погибнете в результате несчастного случая. Так гласит закон под номером 16744. – Ильянес уверял, что знает точный номер закона (который, кстати, оказался верен). Dieciséis mil setecientos cuarenta y cuatro. И это число, произнесенное вслух, как и подробности его рассказов о барбекю и экзотических южноамериканских грибах, придавали его рассказам ощущение реальности. – По этому закону полагающаяся вам сумма рассчитывается из вашего среднего заработка за последние три месяца. Ваша жена будет получать его до тех пор, пока ей не исполнится тридцать пять лет. Но если ваши дети еще учатся в школе или поступили в колледж, то эти выплаты причитаются ей до тех пор, пока ей не сравняется сорок пять. И давайте взглянем правде в глаза, – добавил он с лукавой улыбкой, – к тому времени она, скорее всего, найдет другого viejo, который позаботится о ней. – Но откуда Ильянес знал все это? – Если взять закон, то в нем сказано, что компания должна проинформировать вас о таких вещах, – сказал он шахтерам. – А мне пришлось работать на стольких рудниках и снова и снова читать одно и то же, что я и запомнил эти цифры.

Он был похож на адвоката, этот Ильянес, а вовсе не на механика, коим и был, и на некоторое время его краткий пересказ чилийского закона о труде заставил товарищей успокаиваться осознанием того, что они и дальше смогут содержать свои семьи, даже если больше не выйдут из рудника на поверхность.

Когда же Ильянес наконец умолкал и оставался наедине с собственными мыслями, то предпочитал занимать свой ум и воображение небольшими задачками. Он представлял, что находится на поверхности, собираясь возобновить нормальную жизнь, и что его ожидают рутинные хозяйственные хлопоты. Эти интеллектуальные игры, которые точно так же помогли французскому заключенному Папийону[26] не сойти с ума в одиночной камере на острове Дьявола[27], мысленно уносили Ильянеса домой, где он оставил материалы для будущего стола. И вот сейчас он собирал этот стол и делал другие вещи. «Мне надо было устранить течь в крыше, а для этого требовалось починить водосточную трубу. Мне надо было купить три отрезка водосточной и два метра отводной трубы. Во что мне все обойдется?» Он вновь и вновь проделывал в уме расчеты, представляя себе каждый шуруп и стяжку, которые ему понадобились бы. Он взбирался по наружной лестнице своего дома с дрелью в руках, а потом спускался обратно и, закончив, проделывал все еще раз с самого начала. Когда подобные занятия перестали его удовлетворять, он сказал себе, что должен вспомнить слова тех церковных гимнов, которые пел в хоре, когда ему было четырнадцать. Ильянес до сих пор пел в своей церкви в Чильяне, но захотел освежить в памяти старый гимн, который не исполнял уже много лет. Он помнил только несколько первых слов. «Quiero cantarle una linda canciòn…»[28] Как же там было дальше? И вот три ночи Ильянес рылся в памяти, пытаясь восстановить слова. Медленно и понемногу они возвращались к нему, и это тоже было похоже на строительство чего-либо. На четвертую ночь он вспомнил все слова гимна, всех четырех куплетов, включая последний. «Только в нем обрел я счастье». Sòlo enél encontré la felicidad. Закончив составлять песнь в уме, Ильянес ушел в один из боковых коридоров, которых много на руднике, в такое место, где никто не мог его услышать. И там он спел гимн в полный голос, словно подросток, которым был когда-то, и заплакал при этом, потому что понял, какое это счастье – быть молодым, и как светло и радостно становится на душе, когда тебя просят спеть.

На четырнадцатый и пятнадцатый дни подземного плена даже те мужчины, кто старался занять себя чем-либо и работал не покладая рук, начали испытывать усталость, опустошение и терять надежду. На протяжении двух недель Флоренсио Авалос, первый помощник Луиса Урсуа, ездил вверх и вниз по руднику, собирая воду, пытаясь найти выход наверх и послать о себе весточку на поверхность. Заглядывал он и в Убежище, чтобы приободрить своего младшего брата Ренана, который почти все время лежал там, не поднимаясь со своей импровизированной кровати. Вставай, Ренан, говорил он брату, сделай что-нибудь, выйди отсюда, здесь стоит ужасный запах, и иногда Флоренсио удавалось поднять Ренана на ноги и занять чем-нибудь. Говоря по правде, Флоренсио боялся, что его младший брат предпочтет пойти по традиционному пути шахтеров, отчаявшихся и потерявших надежду: прыгнет в Яму. Если встать на самом краю этой пропасти и посветить в нее шахтерским фонариком, то увидеть можно было лишь черноту. Совершить самоубийство в Яме – все равно что прыгнуть в черную дыру. Впрочем, можно умереть и после падения с трехметровой высоты, хотя в Яме запросто можно было пролететь и тридцать метров. Многие из шахтеров признавались в том, что подумывали об этой смерти, только чтобы не слышать больше бесконечного грохота камнепада, этой пытки, которой подвергла их гора.

В конце концов уже не Ренан, брат Авалоса, готов был сдаться, а сам Флоренсио. Бригадир, помощник начальника смены, или capataz, был одним из немногих шахтеров, которым неизменно восхищались все его начальники. «Наш capataz еще молод, но уже обладает необычайными способностями, – так отзывался о нем Марио Сепульведа, пока шахтеры оставались в подземном плену. – Это человек, который всегда преодолевает трудности (tirando para arriba) и уже приобрел огромный опыт». Но Флоренсио начал проигрывать борьбу с отчаянием в ночь, когда он заснул на своей кровати из резиновых шлангов, а проснулся оттого, что по ногам течет вода. Он встал и обнаружил, что оказался в вязкой жиже, которая накатывается на него мутными волнами. Ему пришлось брести по ней, а когда он попробовал переехать через мутный поток, колеса его пикапа заскользили, не имея сцепления с грунтом и не желая поднимать его. От этого понимание бесперспективности всякой борьбы за свою жизнь и жизнь других людей лишь усилилось и окрепло.

Флоренсио как раз поднимался вместе с бригадой рабочих, которые привозили воду на подъемнике с люлькой, когда его накрыло понимание тщетности усилий. И это показалось ему невыносимым. Он решил, что больше не сделает и шага, и отошел в сторону к припаркованному грузовичку так, что никто из людей впереди ничего не заметил. Он влез в кабину и, когда водовозы ушли, а свет ламп от их фонарей растаял вдали, остался в полной темноте, поскольку аккумулятор на его собственной каске разрядился. Hasta aquí llego, – подумал он. Он дошел до конца пути и, утомленный, откинулся на спинку сиденья. Аккумулятор из грузовичка вытащили, чтобы дать свет в Убежище, и Флоренсио знал об этом и хотел остаться в состоянии полной беспомощности. Он чувствовал в душе абсолютную опустошенность, какой еще никогда не испытывал ранее. «Пусть я умру от голода здесь, на мягком сиденье, с закрытыми окнами, вдали от грохота камнепада и грязи». Оставшись в полной темноте, он смирился с тем, что вот сейчас заснет и больше уже никогда не проснется. Он стал думать о своих детях, представляя, как они будут расти без него: Сезаре Алексисе по прозвищу Але, шестнадцатилетнем подростке, родившемся у них с Моникой, когда сами они были совсем еще детьми; и Байроне, которому исполнилось восемь. Какими они станут, когда вырастут, эти двое его сыновей? Как станет разворачиваться их жизнь в его отсутствие, какого роста будут оба и каких успехов добьются? Обзаведутся ли они собственными домами и семьями? Ему легче представить Але взрослым, потому что тот и так уже вырос ответственным и старательным человеком. Смерть Флоренсио в этой горе наверняка будет означать, что его сыновья в шахте не будут работать никогда.

Но тут другие шахтеры в отряде водовозов наконец заметили, что с ними нет Флоренсио, и стали искать его в боковых коридорах, в Убежище и в отхожем месте, но нигде не нашли.

А Флоренсио провалился в глубокий сон. Проснувшись, он уже не испытывал отчаяния. В конце концов он увидел свет и выпрямился на сиденье машины, а вскоре и лучи фонарей на касках поисковой партии осветили его лицо.

– Вот ты где, Флоренсио.

– Мы беспокоились о тебе.

– Мы уж думали, что ты прыгнул в Яму.

Наступил шестнадцатый день, он не принес с собой никаких новостей, и жены, подруги и дети тридцати трех мужчин, угодивших в подземную тюрьму, тоже уже представляли себе, какое будущее их ждет, если шахтеров не спасут. Эльвира Вальдивия, жена Марио Сепульведы, оставалась в гостинице в Копьяпо, каждый вечер молясь за него вместе с дочерью и сыном. После последней молитвы ее сын, Франсиско, спросил:

– Ты уверена, что мой отец жив? – мальчику всего двенадцать, но вопрос он задал как взрослый, как тот, кому нужен честный ответ.

– Да, – ответила его мать. Но, пожалуй, в голосе ее прозвучали и нотки сомнения, намек на то, что и она теряет надежду, и потому Франсиско задал ей еще один вопрос:

– А что, если это не так?

Задумавшись на мгновение, Эльвира заговорила:

– Сынок, ты должен быть готов ко всему, потому что если твоего отца уже нет в живых, то этого захотел Господь. Быть может, жизнь его закончилась здесь и сейчас, и мы должны научиться жить без него, имеет ли это какой-либо смысл или нет, но так тоже может случиться.

– Черт возьми, это было бы очень плохо, – отозвался он. Pucha, Mami, qué lata sería. – Но что же мы можем поделать?

А вот со своей восемнадцатилетней дочерью даже вероятность того, что Марио мертв, Эльвира наотрез отказывалась обсуждать, потому что девушка готова была и так сломаться в любой момент. Скарлетт принимала лекарства, чтобы заснуть, и забрасывала мать бесчисленными вопросами.

– У моего отца есть вода и свет?

При дочери Эльвира старалась не выражать ни малейшего сомнения в том, что Марио жив. Но Франсиско захотел знать правду, он готовил себя к будущему, в котором бы не было человека, коего он почитал героем. Франсиско согласен с этим, потому что отец воспитывал его «воином» и учил встречать горькую правду, как и подобает настоящему мужчине. Теперь Эльвира убедилась в том, что сын ее обладает не только силой и решительностью своего отца, но и спокойствием, которого самому Марио недоставало. Когда Франсиско родился, то весил всего 1,09 килограмма, что стало еще одним из ежедневных проявлений чудес и торжества человеческой расы: малыш, такой хрупкий и маленький, оказался способен вырасти в молодого человека, обладающего достаточной внутренней силой, чтобы не позволить матери паниковать и помочь ей подготовиться к будущему без мужчины, которого она любила.

Примерно в это же время, глубоко под землей, Марио Сепульведа по-прежнему распоряжался выдачей ежедневной порции еды – или того, что они считали таковой, потому что она перестала быть и ежедневной, и едой в полном понимании этого слова. Завтрак, обед и ужин теперь слились воедино и случались один раз в два дня. И состояли из печенья, которое можно было разделить пополам. По окончании одного из этих приемов пищи полагался десерт. Единственная долька персика размером с большой палец, случайно уцелевшая во время предыдущего распределения содержимого консервной банки среди шахтеров. Она становилась бесценной – и ее приходилось делить на тридцать три части. Требовалась хирургическая точность, и Марио производил эту операцию медленно, под напряженными взглядами нескольких пар мужских глаз.

– Прости меня, Марио, – вмешался вдруг один из шахтеров. – Но не кажется ли тебе, что вот этот кусочек больше остальных?

После того как Марио закончил, каждому из горняков досталось по кусочку размером с ноготь пальца. Подобно остальным, Марио старался подольше удержать на языке привкус мякоти и сиропа, словно это была церковная просфора, и этот фокус ему удавался – пока кто-нибудь не толкал его и он случайно не глотал драгоценную пищу, и тогда ему хотелось избить недотепу до крови, так он бывал зол.

Но, по большей части, им приходилось ограничиваться одним печеньем, в котором содержалось около 40 калорий и менее 2 г жира. Для поддержания жизни этого недостаточно, и Виктор Замора, тот самый, кто возглавил налет на продуктовый ящик пятнадцать суток тому назад, вполне отдавал себе в этом отчет. «Это было самым ужасным, – говорил он. – Этого я никогда не забуду – видеть, как твои compañeros[29] умирают у тебя на глазах».

К этому времени ежедневные службы переросли в более длительные и покаянные встречи. Мне жаль, что я повысил голос, мог сказать кто-либо из шахтеров. Простите, что вчера я не ходил вместе со всеми за водой. В тот день наступила очередь круглолицего Виктора Заморы, лицо у которого уже не очень круглое, зато шевелюра увеличилась в объеме от грязи и копоти.

– Я хочу сказать вам кое-что, – начал он, шагнув вперед. – Я совершил ошибку. Я был одним из тех, кто взял еду из короба. Мне очень жаль. Я сожалею о том, что сделал. – Не все горняки знали о роли Виктора в исчезновении еды, и некоторые впервые услыхали об этом только сейчас. – Я думал, что мы застряли здесь всего на несколько дней, – продолжал он. – Я не понимал, какой вред приношу своим поступком. И теперь я очень сожалею о нем.

Виктор очень нервничал и явно раскаивался в том, что натворил, судя по неуверенному и срывающемуся голосу. Омар Рейгадас впоследствии скажет: «Мы все поняли, что он чувствует себя ужасно после того, что наделал».

После извинений наступало время приема пищи. Сегодня она у них еще имелась. Но тут вперед шагнул Алекс Вега.

– Можно я скажу? – спросил он. Эль Папи Рики превратился в Ходячий Скелет или Charqui de Mariposa и выглядел куда меньше и уязвимее любого из них, а в еде нуждался куда больше.

Марио Сепульведа повернулся к Омару Рейгадасу и прошептал:

– Этот парень попросит себе больше еды. Что будем делать?

– Я дам ему кусочек своего печенья, а ты дашь еще немного, – ответил Омар. – А потом мы спросим, не желает ли кто-нибудь еще поделиться и помочь ему…

Но Алекс не стал просить себе добавки.

– Я смотрю, это дело затягивается, – начал он. – Один бур только что прошел мимо, а завтра, не исключено, промахнется и второй. Продуктов осталось совсем немного, и сегодня, я думаю, мы не должны есть. Давайте не будем есть. Давайте оставим все на завтра, и тогда мы продержимся на один день дольше.

Кое-кто из шахтеров заворчал и отрицательно покачал головой: нет, они не хотят пропускать даже один прием пищи. Давайте поедим! Я хочу есть! Но в конце концов все согласились отказаться от еды. Три дня ничего, кроме воды. Несколько человек были глубоко тронуты благородным поступком Алекса Веги, его готовностью принести себя в жертву, его – самого худого из всех, который поставил их интересы и коллективное здоровье выше очевидной собственной нужды.

Поняв по звукам, что последний бур прошел мимо цели, еще несколько человек захотели оставить предсмертные записки, как Виктор Сеговия. Подобно ему, они писали в надежде, что когда-нибудь какой-нибудь спасатель обнаружит их прощальные письма. Они настолько ослабели, что, заснув, могли уже не проснуться, или же у них попросту недостало бы сил для письма. Кое-кому понадобилась помощь, чтобы подняться на ноги и пройти в отхожее место, и они поддерживали друг друга в путешествии вверх по Пандусу, к нагромождению камней, где зарывали свой козий помет, который вышел из их тел, или к издающей дурной запах импровизированной туалетной кабинке, и обратно. Кто-то предложил вновь подсоединить шланги к цистернам с водой, потому что через несколько дней они ослабеют окончательно и не смогут подняться на нужную отметку, чтобы наполнить водой бочки, которые они привозили в Убежище. Чувство обреченности оказалось заразительным. Карлос Мамани видел, что все больше его товарищей по несчастью поддались и начали писать прощальные письма, он слышал, как перекликались вокруг чилийцы: «Ты закончил?», «Одолжи свой карандаш», «Мне нужен листок бумаги». Некоторые из мужчин при этом плакали, и Мамани жалел их, потому что для шахтера лить слезы перед своими товарищами – последнее дело. Подобно многим молодым людям, находившимся в тот момент в Убежище и подле него, ему казалось, что шахтеры старшего поколения более подвержены и склонны к отчаянию. «Я слыхал потом, как кто-то говорил, будто горняки постарше были там, внизу, надеждой и опорой, но это – вранье», – вспоминал Мамани. У Хорхе Галлегильоса распухла нога. Марио Гомесу было нечем дышать – легкие отказывались служить ему. Единственным из стариков, кто всегда оставался в строю, был Омар Рейгадас. Он постоянно повторял: «Не волнуйтесь, за нами придут. Они обязательно придут за нами». Но большинство шахтеров постарше просто сходили с ума. Виктор Сеговия много дней писал о своей смерти, и теперь, когда большинство его товарищей заняты тем же самым, он наконец дал своим самым мрачным мыслям, которые он прежде поверял бумаге, выплеснуться наружу:

– Мы все умрем!

– Помолчи, старик! Concha de tu madre![30]

Карлос Мамани подавил искушение поддаться общему психозу и начать прощаться со своими родными и близкими. Старшая сестра ему так и не приснилась, и, пока этого не случится, он не поверит в то, что время его пришло: «Мне не хотелось писать письмо… Если бы я и начал его, то только тогда, когда понял бы, что мне приходит конец». Мамани был очень слаб, но он пока не собирался сдаваться, agonizando[31]. Кроме того, даже захоти он написать, то сделать этого не смог бы, потому что у него не было с собой шахтерской лампы, которую он забыл наверху, в раздевалке.

У Марио Сеговии оставалось еще достаточно сил и внимания, чтобы понять, как быстро деградируют люди в Убежище. Он остановил свой выбор на хрупком и слабом Клаудио Янесе, который выглядел особенно жалко. Янес – невысокий человечек с угловатыми и резкими чертами лица. Щеки у него ввалились, лишь подчеркивая его отстраненный, затравленный взгляд. Остальных шахтеров Марио еще мог заставить выслушать себя и подняться, но Клаудио просто лежал и ни на что не реагировал.

– Эй, concha de tu madre, вставай! Ты должен встать, потому что если останешься валяться на полу, то умрешь и мы съедим тебя. Мы съедим тебя за то, что ты – лентяй. – Когда это произнес человек, голодающий трое суток, то слова «мы съедим тебя» вовсе не кажутся пустым бахвальством, как было бы в ином случае. – Так что тебе лучше встать, потому что, если ты не сделаешь этого, мы поднимем тебя пинками.

Ошеломленный и растерянный Клаудио попытался подняться, и, когда ему это удалось, все вдруг увидели, как он исхудал и ослаб. Он поднимался медленно, и ноги у него подгибались. «Это было похоже на то, как если бы новорожденный жеребенок сразу же пытался бы ходить», – вспоминал впоследствии Омар Рейгадас. Наконец «жеребенок» выпрямился и сделал шаг.

Молодые люди тоже, как и Клаудио, пребывали в плохом состоянии, и каждый из них потерял не меньше десяти килограммов. Когда Алекс Вега поднялся, чтобы пройти в отхожее место, перед глазами у него все поплыло и на несколько секунд он ослеп, что было первым побочным признаком действия голода, вызванного дефицитом витамина А. У многих постарше и покрепче еще оставались запасы жира: у них похудела, по большей части, верхняя часть тела, что придавало им мальчишеский вид, когда они полуголыми расхаживали по Убежищу. Теперь стало очевидно, что внушительный вид их груди объяснялся вовсе не мышцами, а слоем жира, образовавшимся вследствие переедания. Но более всего изменилось выражение их лиц и глаз. Глаза у Йонни Барриоса ввалились, а в некогда карих симпатичных глубинах поселилась смертельная усталость, свойственная солдатам после тяжелого боя. Когда шахтер-ветеран и некогда «подсадная утка» Хорхе Галлегильос открывал рот, чтобы сказать несколько слов, то со стороны казалось, будто он пережевывает их. Чтобы приподнять ослабевшего Хорхе над грязным полом, остальные шахтеры соорудили для него импровизированную кровать из деревянного поддона, и он лежал на ней, долгими часами глядя в потолок. Хорхе начал седеть, как, впрочем, и все они. Их руки и лица утратили коричневый загар, которым наградило их южноамериканское солнце. Теперь тела их обрели сероватый оттенок, как у грибов или разведенного в воде пепла.

Эти грибовидные люди избегали смотреть друг другу в глаза, словно им было стыдно за свой внешний вид, хотя понуждало их к этому вовсе не тщеславие. Дело было в том, кем они чувствовали себя в душе: маленькими, сломленными, словно побитая собачонка или мальчуган, которого дразнили так часто, что он уверился, что заслуживает лишь унижений и издевательств.

На семнадцатую ночь под землей шахтеры услышали, как к ним приближается еще один бур. Издаваемые им звуки – рат-та-та, ржух-ржух – стали громче, суля надежду на освобождение или очередное разочарование.

Виктор Сеговия не позволял себе поверить, что бур пробьется к ним. Вместо этого спросил Марио Сепульведу:

– Как по-твоему, на что похожа смерть?

Марио ответил, что она похожа на сон. Мирный и покойный. Ты закрываешь глаза и отдыхаешь. Ведь все твои заботы и тревоги остались позади.

На отметке 105 Рауль Бустос заснул под шум приближающегося бура, отчего ему приснился странный и полный надежды сон. Он думал о детях, о шестилетней дочурке, Марии Пас. Она очень умненькая и шустренькая девчушка, отчего выигрывает все забеги по легкой атлетике и старается получить максимально возможное количество баллов во время сдачи теста. И в его сне это она управляет буром, пытаясь добраться до него. «Она – сильная личность и всегда хочет быть первой», – говорил Рауль. Вот он и попросил ее: «Пожалуйста, Мария Пас, приходи и спаси меня. Ты можешь это сделать». Мария Пас не любит проигрывать, и во сне Рауль надеялся, что шестилетняя дочурка, женщина-оператор буровой машины, доберется до него и спасет.

Спящему рядом Алексу Веге снилось, будто он поднимается к выходу из рудника. Он протиснулся мимо каменной гильотины, перекрывшей Пандус и провал Ямы, и теперь ползет дальше, перебираясь с камня на камень, поднимая глаза кверху, и вдруг замечает проем, в котором стоит старое здание подъемника. Выйдя на поверхность, он увидел вокруг целое море спасателей и бурильщиков, пытающихся пробиться к людям внизу. «Мы живы, мы здесь, внизу, – крикнул он. – Я покажу вам дорогу».

А бригада компании «Террасервис» все ближе подбиралась к цели. Утром 21 августа их бурильщики достигли глубины в 540 метров. Целью являлась галерея рядом с Убежищем либо же само Убежище на глубине 694 метров у них под ногами. Оператором дневной смены буровой установки был Нельсон Флорес, и обязанности требовали от него находиться на платформе в форме решетки, закрепленной на грузовике «Шрамм Т685», следя за показаниями двух приборов, которые измеряли скорость вращения бура и давление воздуха, подаваемого машиной на коронку бура и бурильный молоток. Диорит – хороший материал для бурения, думал Флорес, в нем нет трещин, он – гладкий и ровный, как желе. Через каждые шесть метров они останавливались, чтобы добавить очередную трубу к стальной конструкции, и вновь продолжали работу. Флорес положил руки на муфту и приподнял рычаг, увеличивая давление, пока не почувствовал, как внизу с удвоенной силой застучал буровой молоток. По мере того как бур опускался все ниже, пульсация молотка, передаваемая наверх по стальному валу, становилась все слабее, и вот уже Флоресу пришлось закрыть глаза и сосредоточиться, чтобы чувствовать, как тот работает. Он простоял за пультом до заката и направился домой, миновав выход из лагеря, где он и другие бурильщики, закончившие работу на сегодня, выслушивали очередные приветственные аплодисменты от членов семей шахтеров.

Мария Сеговия все еще жила в своей палатке, ближайшей к воротам, а поблизости разместилась ее семья и семья Веги. Всем им предстояла ночь, наполненная нервным ожиданием. Голборн и Сугаррет на ежедневном брифинге сообщили родственникам шахтеров, что один из буров подошел к цели и что есть шанс, что утром он пробьется в галерею. Обычно Джессика Вега ложилась спать вскоре после полуночи, но сегодня она намеревалась бодрствовать до утра. Но не одна, а с группой родственников, к которой присоединились младшая сестра Алекса Присцилла и приятель Присциллы, Роберто Рамирес. Им обоим едва за тридцать. Они оба – певцы, и у Роберто даже есть свой оркестр, играющий в стиле мариачи[32] (мексиканская музыка популярна в Северном Чили). Он прихватил с собой гитару, чтобы разрядить атмосферу и, быть может, отпраздновать знаменательное событие, потому что сегодняшняя ночь должна была стать последней, которую они рассчитывали провести без известий об Алексе. Роберто уже чувствовал, что эта ночь должна была стать «особенной и волшебной». К тому же его настроение неожиданно улучшилось от того, что он увидел по пути на шахту. Несколькими днями ранее над пустыней пронеслась буря, и на самую засушливую землю в мире обрушился редкий в этих местах дождь. Обычный уровень осадков в Копьяпо составляет менее двенадцати миллиметров, но сейчас начался год El Niño[33], и ранний дождь (как правило, первые грозы в Атакаме случаются не раньше сентября) ненадолго увлажнил окрестные земли, вызвав к жизни то, что в Чили называют desierto florido, или «цветущую пустыню». Роберто вдруг заметил, как ржавый скалистый и песчаный пейзаж сменился буйным разноцветьем фуксии, белыми звездообразными цветочками и желтыми колокольчиками, весело раскачивающими головками на легком ветру. Этого оказалось достаточно, чтобы сердце и душа человека запели.

Когда на лагерь опустилась ночь и ветер пустыни принялся раздувать языки пламени костра, который развело семейство Вега, Роберто начал перебирать струны гитары. Семейство Сеговия в соседних палатках вело себя необычно тихо, но кланы Рамирес и Вега ощутили потребность устроить шумное сборище. Шел второй или третий час ночи, и пели они примерно с час, когда Роберто сообщил Джессике, что написал песню в честь Алекса. Из бумажника он извлек листок бумаги с текстом. Подобно многим латиноамериканским народным песням, в ее основе лежит реальная история; в данном случае – история событий, которые переживают семейство Вега и другие семьи шахтеров. Она открывалась грустным, медленным проигрышем, описывающим похоронное настроение Копьяпо и его окрестностей, где живут горняки.

Cuando camino por las calles de mi barrio

no veo el rostro feliz en los familiares.

En Balmaceda y Arturo Prat

sin ti no existe un mundo mejor.

Когда я иду по улочкам своего квартала,

То не вижу радости на лицах родственников.

В Бальмаседе и Артуро Прат

Нет лучшей жизни без тебя.

Затем песня описывала обрушение горы и попытки Хосе Веги спуститься в рудник, чтобы спасти сына.

Se desintegran las rocas del cerro

Los mineros pronto saldràn

La chimenea està colapsada

Pero tu padre pronto te sacarà.

Камни скалы расступились в стороны,

И шахтеры скоро выйдут на поверхность,

Дымовая труба обрушилась,

Но твой отец выведет тебя на волю.

Дальше хор подхватил семейное прозвище Алекса – El Pato, Утка, каковое он заработал, когда был еще маленьким, – и перешел к быстрому ритму песни-протеста. Это нечто вроде ритмического припева, который поют тысячи людей, идущие по улицам какого-нибудь чилийского города.

Y El Pato volverà!

Y va volver!

Los mineros libertad

Y va volver!

En el campo o en el mar

Y va volver!

Y también en la ciudad

Y va volver!

Эль Пато Утка ведь вернется,

Он обязательно вернется!

Свободу шахтерам,

Он обязательно вернется!

На море и на суше

Он обязательно вернется!

И в город он тоже

Обязательно вернется!

Певцы приглашали Алекса вернуться в дом, который он строил со своей женой, на маленький клочок земли на идущей под уклон улице, где по выходным вместе с Джессикой он сооружал бетонную стену.

Pato vuelve a casa,

Tu esposa y tu familia te esperan

vuelve ya.

Y El Pato volverà,

Y va volver!

Утка вернется домой,

Твоя жена и семья ждут тебя.

Возвращайся же скорее.

И Эль Пато вернется,

Он обязательно вернется!

Семьи Веги и Роберто Рамирес пропели песню несколько раз, и она не смолкала глубоко за полночь. Наконец и они улеглись спать, потому что, по словам правительства, бурильщики пробьются на уровень, на котором находятся шахтеры, только поздним утром.

Пока семейство Веги распевало песни до раннего утра 22 августа, Марио Сепульведа, измученный несколькими сутками бессонницы и волнений, провалился в самый глубокий сон, какой только мог припомнить. Все напряжение ушло из тела и души. С сюрреалистической отчетливостью навеянного голодом дурмана он вдруг перенесся в то место, где родилась его любовь, тоска и боль. Он оказался в Паррале и вроде спал на полу, а когда поднял голову, то увидел бабушку Бристелу и дедушку Доминго, «таких разодетых и красивых». Они умерли много лет назад, и во сне Марио ощутил радость человека, ставшего свидетелем воскрешения. Они были его viejos, были людьми, которые заботились о нем, когда в раннем детстве он лишился сначала отца, а потом и матери. Бабушка принесла корзинку, полную еды. Porotitos con locro: бобы с тушеным мясом с маисом. «Поднимайся-ка оттуда, hombre[34]», – обратился к нему дедушка сильным поставленным голосом деревенского старика. – Ты не умрешь. Vos no vas a morir aquí».

Нельсон Флорес, оператор буровой установки, не пробыл дома и двух часов, как раздался телефонный звонок, призывающий его снова на работу. У бурильщика из ночной смены в семье случилась трагедия – умерла бабушка. Поэтому Нельсон вернулся на «Сан-Хосе» к скважине 10В. Он простоял на вахте всю ночь, и звук работающего бура заглушал пение семейства Вега в лагере, раскинувшегося у подножия горы. В начале шестого утра, когда зимнее солнце раскрасило горизонт в оттенки индиго, головка бура шла со скоростью 6–8 метров в час. Нельсон остановил установку, чтобы сменная бригада могла присоединить еще одну шестиметровую трубу к стальной цепи. Она соединялась еще со 113 трубами под нею, а глубина скважины 10В достигла 684 метров, то есть примерно в 10 метрах над той точкой, в которой они рассчитывали пробить горизонт. Когда рабочие сделали свое дело, Флорес, закрыв глаза, поднял рычаг, увеличивающий давление воздуха в сверлильной головке ударного действия. Все 114 соединенных вместе труб начали поворачиваться, приводя в движение головку бура с вкраплениями карбида вольфрама. Он тверже похожего на гранит диорита, и в борьбе посредством трения между ними карбид вольфрама побеждает, перемалывая диорит в сухую пыль, которая выбрасывается на поверхность давлением воздуха на высоту 600 метров, образуя облако пыли свинцового цвета, которое бурильщики называют «циклоном». С этим столбом, выстреливающим из дымовой трубы, установка «Шрамм Т685» напоминала паровоз, в топку котла которого кто-то подбрасывал камень, и босс Флореса, начальник буровой установки, сидя рядом в пикапе, наблюдал, как силуэт циклона отчетливо вырисовывается на фоне неба, подавая сигнал, что бур у них под ногами работает правильно и движется в нужном направлении.

Где-то в районе 5 часов утра Марио Сепульведа проснулся по команде своего давно умершего дедушки, и радостное, почти эйфорическое состояние, навеянное сном, оставалось с ним и в первые минуты пробуждения, когда он вновь услышал грохот и стук приближающего бура, который отчего-то стал неимоверно громким.

А Ричард Вильярроэль, будущий отец, безуспешно пытался заснуть. Он находился в 13 метрах над Марио по вертикали, на пассажирском сиденье пикапа, на отметке 105. Да, звук бура и впрямь стал очень громким, но, к сожалению, по нему никак нельзя было судить, так ли он близок к прорыву, как на то надеялся Ричард. Он вновь и вновь повторял «Отче наш» и «Аве Мария», примерно около сотни раз, присовокупив к ним еще и мольбы к Иисусу. Когда грохот примерно в 5 часов утра прекратился, он сказал: «Papito[35], помоги этому оператору сменить буровые штанги и направь его к нам, пожалуйста…» – но уснуть так и не смог и направился вниз, к Убежищу, где полуночники, страдающие бессонницей, вовсю сражались в домино, которое изготовил Луис Урсуа. Ричард вступил в игру с Хосе Охедой, невысоким и лысым ветераном рудника. Спустя некоторое время звук бурения стал еще громче.

– Кажется, он все-таки прорвется к нам, – безразлично заметил Хосе.

Около 6 часов утра несколько рабочих, дежуривших вокруг буровой установки Нельсона Флореса, уснули. Никто не ожидал, что прорыв случится раньше чем через несколько часов. И вдруг Флорес заметил нечто странное: последняя стальная секция, вращающая все 114 труб внизу, начала заикаться на поворотах. Очевидно, бур принялся размалывать другую породу. Облако пыли, поднимающееся из дымовой трубы «Шрамма», пропало, а стрелка датчика давления упала до нуля. Инстинктивно и моментально Флорес опустил рычаг, переводя установку в нейтральное положение и перекрывая подачу воздуха в колодец. После этого буровая машина замерла, и внезапно наступившую тишину почти мгновенно нарушили вопли и крики босса и остальных рабочих, бегущих к нему.

Далеко внизу, в 688 метрах под ногами Флореса, чуть выше от Убежища по коридору, раздался небольшой взрыв – бум! – за которым последовал грохот рушащихся камней. Скрежет металла о камень, назойливо лезший людям в уши, стих, и вместо него послышался свист уходящего воздуха. Ричард Вильярроэль и Хосе Охеда вскочили и побежали к источнику шума, причем Ричард успел подхватить на ходу и свой 48-миллиметровый гаечный ключ. На месте они оказались первыми. Из скалы в том месте, где соединялись стена и потолок, торчал обрезок трубы, и Ричард, словно завороженный, смотрел, как в нем поднималась и опускалась головка бура. А на поверхности Нельсон Флорес уже сообразил, что он снова вошел в пустое пространство, и принялся «очищать» вал изнутри. А затем головка бура выпала на пол и осталась лежать, а Ричард поудобнее перехватил ключ и принялся колотить им по стальному отрезку, торчащему из потолка галереи.

Вот уже много дней Ричард ждал возможности пустить в ход свой ключ длиной чуть менее полуметра. Это был самый большой хромованадиевый инструмент в его распоряжении, и сейчас он в отчаянии и радости колотил им по торчащей трубе, и этот ритмичный лязг должен был обозначить присутствие людей для оператора наверху: Мы здесь! Мы здесь! Он ударял по трубе, и всем его существом завладела мысль о том, что теперь он уже точно увидит своего первенца и что его молитвы услышаны бурильной головкой и теми людьми наверху, что отправили ее сюда. Ричард продолжал молотить по трубе до тех пор, пока сзади к нему не подошел его начальник, Хуан Карлос Агилар. Агилар посоветовал прекратить, потому что они должны думать, как шахтеры, и укрепить свод туннеля в том месте, где через него прорвался бур, чтобы их не придавило массивной плитой, которая могла рухнуть на них в любой момент.

Вскоре все тридцать три горняка собрались у трубы и бурильной головки, вторгшихся в их темный подземный мир, даря обещание поднять их на поверхность, к теплу и свету. Параллельные круги вкраплений карбида ванадия походили на зубы чудовища, а сама головка представлялась им какой-то ассирийской скульптурой или призраком чужого разума, и мужчины смотрели на нее в почтительном страхе и безумной радости, обнимаясь и плача. Карлосу Мамани, упавшему на колени перед головкой бура, казалось, «…что чья-то протянутая рука пробилась сквозь камень к нам, сюда».

Хосе Энрикес, гигант-оператор, который здесь, под землей, превратился в исхудавшего древнего старца, да еще и без рубашки, еще раз взглянул на бур и произнес то, о чем в тот момент думали все присутствовавшие в помещении:

– Dios existe, – сказал он. Господь все-таки существует.

Часть 2. Встреча с дьяволом

Глава 10. Скорость звука

Еще несколько минут после прорыва бура 10В шахтеры продолжали исступленно колотить в трубу. При этом они чередовались, лупя по ней не только позаимствованным у Ричарда Вильярроэля хромированным ключом, но и швыряли в него мелкие камешки, равно как и стучали молотком, не обращая никакого внимания на товарищей, предупреждавших их об опасности обрушения скальной породы, разрыхленной буром. «Мы были похожи на детей, лупящих палками по фигурке пиньяты[36]», – вспоминал об этом эпизоде Омар Рейгадас. Como cabros chicos pegàndole a una piñata[37]. Голые по пояс мальчишки в желтых, синих и красных касках резвились вовсю, пока кто-то из шахтеров не подъехал на погрузчике, захватом которого поднял Йонни и Карлоса Барриосов в корзине к потолку, чтобы стальной арматурой укрепить проделанное в потолке отверстие. Те, осознавая важность момента, раздавали команды направо и налево, развив сумасшедшую активность. Самое главное сейчас – устранить любые сомнения у тех, наверху, в том, что здесь, внизу, есть живые. Подать знак, оставить отметку, прикрепить записку. Кто-то предложил перестать стучать по буру, чтобы понять, отвечают ли им сверху, и Йонни прижался ухом к стальной трубе и подтвердил, что да, он слышит, как они стучат в ответ. Еще один шахтер швырнул Йонни пульверизатор с красной краской, чтобы тот оставил ею отметку, но по трубе потоком текла грязная вода, тут же смывая все следы краски. «Нам нужно было вытереть трубу насухо, но сделать это было нечем». В конце концов часть краски, кажется, все-таки закрепилась на стволе. Шахтеры принялись привязывать к буру заранее подготовленные письма и записки, числом более дюжины, заворачивая их в куски пластика, обматывая изолентой и резиновыми трубками, чтобы защитить от воды, по-прежнему потоком льющейся сверху. Многие сомневались, что клочок бумаги выдержит долгий путь наверх сквозь такую кашу. И по-прежнему неумолчно стучали по буру.

Нельсон Флорес, оператор буровой установки, ощутил вибрацию стальной трубы прежде, чем услышал ее. Поначалу он даже сказал себе, что, наверное, виной всему вес 114 стальных отрезков массой 20,5 тонн, ударяющихся и трущихся друг о друга в стволе скважины. Прижавшись ухом к верхней части последней трубы, он услыхал резкий и частый стук, который потом замедлился, «как если бы viejos там, внизу, подустали». Команда остановить бурение дошла до остальных бригад, работающих на склоне, и вскоре сразу несколько человек стали прислушиваться к звукам, идущим снизу по стальной трубе. Это они! Бригада буровиков быстро и слаженно присоединила еще одну секцию к стальной гусенице, чтобы определить, какой глубины каверна, для чего они собрались опускать ее до тех пор, пока она не упрется в преграду. Флорес следил за тем, как стальное сочленение ушло в землю еще на четыре метра и остановилось, что в точности соответствовало высоте галереи, в которую они целились. Вновь прислушавшись к звукам, долетающим снизу, они заметили, что те изменили ритм: теперь они стали похожи на азбуку Морзе или рваный музыкальный темп с долгими и короткими интервалами. «Вот тогда наши сомнения развеялись окончательно, – признался Эдуардо Уртадо, начальник буровой установки. – Там, внизу, явно был кто-то живой».

Известие об этом было немедленно отправлено разным чилийским чиновникам. Впрочем, Сугаррет, инженер, отвечающий за техническую сторону спасательной операции, был настроен весьма скептически. Он отдал распоряжение, которое было проигнорировано буровиками: «Я распорядился, чтобы они ничего и никому не говорили, потому что помнил, что случилось в прошлый раз, когда мы пробились в какой-то коридор. И новый кризис с семьями шахтеров был мне решительно не нужен», – вспоминал он. Министр Голборн тоже был склонен проявить осторожность, и, поскольку не было и 6 утра и президент Пиньера, скорее всего, еще спал в своем дворце в Сантьяго, Голборн отправил своему главнокомандующему краткое текстовое сообщение: «Rompimos». Мы прорвались. Не планировалось никаких уведомлений либо пресс-конференций для членов семей или кого-либо еще, но после стольких неудач бурильщики сами не смогли удержать язык за зубами, и новость начала постепенно распространяться среди спасателей и вспомогательных служб, находящихся на территории шахты. Узнав об этом, Пабло Рамирес, друг Флоренсио Авалоса, тот самый, кто первым вошел в шахту в поисках попавших в западню людей, немедленно отправился на буровую 10В. К этому времени многие спасатели уже знали Рамиреса в лицо, поскольку то и дело обращались к нему за консультацией по поводу шахты, как знали и то, что у него много друзей осталось там, внизу, и потому, когда он прибыл на буровую, ему тоже дали послушать. Звук, идущий снизу, явно стал громче: совершенно очевидно, его производил человек, в чем не осталось никаких сомнений, даже учитывая тот факт, что до поверхности ему пришлось преодолеть путь длиной более 600 метров. Угодившие в подземную ловушку шахтеры находились настолько далеко, что даже если бы они кричали в трубу снизу, то звук до поверхности шел бы больше двух секунд. Но по металлу он распространяется в двадцать раз быстрее, поэтому уже через четверть секунды Рамирес слышал каждого из своих друзей, когда они ударяли по трубе чем-то тяжелым.

К этому времени благодаря усилиям чилийского правительства на шахте уже появилась сотовая связь, и Рамирес позвонил тому, кто первым, по его мнению, должен был узнать о случившемся, – сыну Флоренсио Авалоса, Але. Субботнее утро уже вступило в свои права, и в кои-то веки Але не нужно было торопиться в школу и обратно на шахту.

– Але, твой отец жив, – сказал мальчику Рамирес. – Не волнуйся. Они все живы. Слушай. – И Рамирес прижал трубку телефона к стальной стенке трубы.

И у себя дома, в Копьяпо, Але услышал шум, доносящийся из того места, где его отец был похоронен заживо. «Это было похоже на колокол, – вспоминал Але. – Колокол, который звенит в школе».

Але позвонил в лагерь «Эсперанса». Его мать все еще была у себя в палатке, поскольку смогла заснуть всего какой-то час назад.

– Мама, дядя Пабло говорит, что они все живы.

Моника вознесла хвалу Господу, «и только Господу», и в том, как она повторила эти слова, прозвучал некий вызов, ведь только сейчас она поняла, как одиноко ей было с той самой ночи 5 августа: «Мне показалось, будто мое сердце раскрылось заново». Флоренсио жив, и ее жизнь начнется сначала. После семнадцати дней, когда она питалась кое-как, всухомятку, временами забывала о детях, страдала от бессонницы, голода и сомнамбулизма, Моника вновь начала регулярно готовить и есть. Выйдя из своего убежища в лагерь, она заметила родственников у соседней палатки. Ей захотелось сразу же сообщить им радостные новости, но не успела она открыть рот, как тут же поняла, что им уже известно обо всем. Пока она спала, в лагерь с криками «мы нашли их!» прибежали несколько спасателей с буровой. Слова эти достигли слуха ее родственников, которые, правда, и не подумали разбудить ее. С того момента, как их сын Флоренсио угодил в подземную ловушку, они отстранились от невестки, наблюдая, как между ними вырастает стена отчуждения, и не смогли или не захотели помочь ей. Судя по всему, они были злы и обижены на нее, очевидно полагая, что их сын, несомненно личность яркая, погиб в шахте, где работал, дабы содержать семью, которую он со своей возлюбленной создал, когда обоим было всего по пятнадцать лет. Моника же испытывала растерянность и обиду. К ее радости примешивалась боль от только что нанесенной новой раны.

Между Моникой и родственниками возникла неловкая пауза, и они молча смотрели друг на друга.

– No importa, – произнесла она наконец. Это не имеет значения.

В Копьяпо, лагере «Эсперанса» и в других местах драма, страстное томление и тоска, окружавшие судьбу тридцати трех шахтеров, неразрывно переплелись с неприятными осложнениями в жизни каждой семьи с той памятной даты, 5 августа. И это полное надежд утро 22 августа ничем не отличалось от прочих. Сюзана Валенсуэла поделилась новостями с Мартой, женой своего приятеля Йонни. Да и в других семьях двоюродные родственники, годами избегавшие друг друга, соединились вновь благодаря надежде на то, что человек, любовь которого они стремились завоевать и о жизни которого молились, еще жив. Нелегко быть женой шахтера, или его подругой, или сыном, или дочерью, и даже бывшей женой. До катастрофы взрослые дети Дарио Сеговии от первого брака не разговаривали с Джессикой, его нынешней возлюбленной и матерью новорожденной дочки. И только теперь, когда Дарио оказался заживо погребен под землей, Джессика впервые встретилась с двумя его старшими детьми и на целых семнадцать дней две половинки его до того разделенной семьи оказались притянуты друг к другу беспокойством и грозящей огромной и невосполнимой потерей. Но и старая неприязнь тоже никуда не исчезла. «Я ведь никогда не была замужем за их отцом, – так отзывалась Джессика о взрослых детях Дарио – И иногда мне казалось, что им было неприятно мое присутствие в лагере». Но ее любовь к Дарио была столь же реальна, как и дом, который они делили вместе, как и долгое прощальное объятие, когда он прижал ее к себе перед тем, как отправиться на работу. И пожалуй, взрослые дети Дарио разглядели эту любовь в том, как Джессика ждала известий о нем в лагере с их сводной сестрой. Хотя, не исключено, они полагали ее «…лишь очередной женщиной» в «списке побед» Дарио, как выражалась сама Джессика. На одно мгновение счастья это не имело никакого значения, но вот оно миновало. И все вновь стало значить очень много. Подтверждения тому, что все тридцать три мужчины живы, до сих пор получено не было, но многие в лагере «Эсперанса» в это уже поверили – и они сдадут свою бессменную вахту, на которую заступили семнадцать суток тому. И тогда все подводные камни в их жизни станут вновь такими же опасными, как и прежде.

Моника Авалос обошла лагерь. Повсюду обнимались родственники, жены, двоюродные братья и сестры и дети шахтеров. Со всех сторон долетали слова молитв, и этот благословенный день кто-то потом наречет «Иерусалимом». Однажды Моника как-то брела во сне по безжизненной и сухой поверхности горы. И глаза ее, хотя и наполненные слезами, в то утро вновь открылись, и впервые за семнадцать дней в них поселилось осознанное и напряженное внимание. Она смотрела на лагерь, смотрела, как разговаривают жены с подругами, а братья – с сыновьями, и видела, как пар от их дыхания повисает в утреннем воздухе, едва-едва подкрашенном рассветной зарей.

Головка бура с карбидом вольфрама пролежала на полу галереи четыре часа, прежде чем вновь начала втягиваться в шестидюймовую трубу, из которой и появилась. Тридцать три шахтера с безопасного расстояния наблюдали за тем, как она исчезла в дыре, унося с собой их послания: несколько личных писем, технические подробности того, в каком именно месте бур пробил им крышу, и одну очень важную записку, составленную Хосе Охедой. Шахтер сумел вместить самые важные сведения (сколько человек осталось в живых, их физическое состояние и местоположение) в семь слов, написанных большими красными буквами. Он обернул свою записку вокруг бурильного молотка, потому что кто-то из шахтеров сказал, что это самое безопасное место. Тридцать три горняка собрались вокруг, чтобы отпраздновать это событие, а Марио Сепульведа созвал последних блудных сынов на собрание у Убежища: «Флоренсио, Ильянес, идите сюда!» Они вновь затянули свою «Chi-chi-chi, le-le-le, mineros de Chile!». Хосе «Пастор» Энрикес включил камеру своего мобильного телефона, чтобы запечатлеть этот момент. Из-за жары более половины людей разделись до трусов и потому выглядели как банда бомжей, решивших поставить сценку из романа и фильма «Повелитель мух», о мальчиках, оказавшихся на необитаемом острове. Они смеялись и веселились, передавая друг другу по кругу пластиковую бутылку с грязной водой так, словно это было шампанское. Загнанное выражение узников концентрационного лагеря, читавшееся у них на лицах всего несколько часов тому, исчезло напрочь. Марио Сепульведа вскинул руки вверх агрессивным жестом футбольного болельщика. Алекс Вега обнял его за плечи, и вскоре все дружно запели национальный гимн Чили. Первые его строки, которые гласили, что Чили – «счастливая копия Эдема», они буквально прокричали, хотя к третьему повтору последней фразы о том, что их страна – «прибежище для всех угнетенных», голоса их охрипли, стали тише и песня сама собой сошла на нет.

Министр Голборн, прибыв на рудник, прежде чем подняться к бурильщикам, заглянул в лагерь «Эсперанса». Он официально сообщил семьям новости, которые и без того уже знали: о том, что бур пробился в галерею и теперь снизу доносятся звуки. Отыскав Марию Сеговию и остальных, министр пообещал: как только спасатели подтвердят, что шахтеры действительно живы, они узнают об этом первыми. По всеобщему признанию, за прошедшее время Голборн приложил массу усилий, чтобы завоевать доверие членов семей; несколько дней назад они подарили ему шахтерскую каску с подписями всех родственников, которая вскоре стала для него самым дорогим сувениром, напоминавшим о тех знаменательных событиях. На каске было написано: Vamos, Ministro, déele con fuerza. Confi amos en Usted. Ступайте, министр, и сделайте все, что в ваших силах. Мы вам верим.

После этого Голборн поднялся к скважине 10В. Уртадо и его люди предложили ему стетоскоп, чтобы он и сам мог послушать и составить собственное мнение. То, что услышал министр, действительно напоминало удары, которые люди наносили по металлической трубе, но, звоня президенту, он проявил осторожность в выражениях: «Я ничего не могу утверждать наверняка. Это может быть всего лишь игрой воображения».

Из дворца в Сантьяго президент побеседовал по телефону и с Кристианом Баррой, своим послом по особым поручениям в Министерстве внутренних дел. «Следует ли мне приехать?» – спросил у него глава государства. Барра посоветовал президенту оставаться в Сантьяго, ведь нельзя исключать вероятность, что в живых остались лишь несколько человек, тогда правительству придется делать соответствующее заявление не самого радужного характера о числе погибших. Но, в сущности, вопрос был риторическим, потому что президент уже находился в автомобиле и направлялся в аэропорт, чтобы совершить четырехчасовой перелет в Копьяпо.

Президент летел на север, а спасатели принялись медленно поднимать буровую головку, извлекая из шахты по очереди каждую из ста пятнадцати ставосьмидесятикилограммовых стальных труб. Процесс этот должен был продлиться все утро и занять некоторую часть дня. Президент Пиньера все еще был в пути, когда рабочие «Террасервис» готовились вытащить последнюю секцию стальных труб и прикрепленную к ней буровую головку. Находиться на месте проведения работ было разрешено лишь некоторым спасателям и официальным лицам, хотя еще несколько десятков человек неотступно дежурили поблизости, за кордоном безопасности, установленным вокруг скважины по приказу Барры. Он же запретил кому-либо покидать территорию, чтобы новости не успели просочиться наружу до того, как правительство сделает официальное заявление сотням людей, собравшихся в лагере внизу. Яркий, солнечный и прохладный полдень южноамериканской зимы наступил, и Голборн, как и остальные чилийские чиновники, надел солнцезащитные очки и красный жакет, означающие принадлежность к правительству. Наконец из скважины появилась последняя труба, покрытая грязью. Бурильщики стали поливать ее водой, смывая мерзкую жижу, и всеобщему обозрению предстала четкая красная отметка на металле: шахтеры выкрасили несколько сантиметров стальной трубы, но дорогу наверх сквозь слой камня и земли пережило лишь небольшое алое пятнышко.

– Оно было здесь раньше? – поинтересовался министр.

– Нет! – восторженным ревом ответили ему спасатели.

Итак, они получили доказательства, что внизу остался в живых по крайней мере один человек, и многие из тех, кто собрался вокруг скважины 10В, обменивались крепкими рукопожатиями и объятиями. Вдруг Голборн заметил, что к концу стального стержня что-то примотано, и стал развязывать узел. Это было нечто вроде резинового шланга, и, когда тот упал на землю, под ним обнаружился клочок бумаги. Из более чем десятка посланий, которые шахтеры внизу привязали, уцелело всего три, и Голборн только что обнаружил первое. Бумагу от трубы он отдирал осторожно и бережно, поскольку она намокла и буквально расползалась у него в руках.

– Не разворачивайте ее, сеньор министр, – посоветовал ему кто-то. – Подождите, пока она не высохнет.

– Если мы не прочтем ее сейчас, то не сможем прочесть уже никогда, – подал голос другой спасатель.

В конце концов Голборну удалось развернуть обрывок.

– Что там написано?

Министр горнодобывающей промышленности начал громко читать вслух:

– «…бур пробился к нам на отметке 94 в трех метрах от переднего торца. С одной стороны кровли, ближе к правой стене. Из отверстия сочится вода. Мы находимся в Убежище. Остальные скважины прошли мимо…» Часть записки оборвана. Но заканчивается она словами: «…да просветлит Господь ваш разум. Передавайте saludo[38] Кларе и моей семье. Марио Гомес».

Барра начал читать вторую записку:

– «…дорогая Лидия. Со мной все в порядке. Надеюсь скоро увидеться с тобой…»

– Это личное письмо, – заметил кто-то. – Пожалуй, не стоит его дальше читать.

Пока двое самых могущественных людей Чили пытались разобрать полученные послания, один из загорелых разнорабочих на буровой потихоньку подгреб к себе ногой кусок резиновой трубки, который Голборн отшвырнул в сторону, полагая его бесполезным. Пожалуй, бурильщик решил разжиться им как сувениром, но, присмотревшись внимательнее к тому, что уже вознамерился отнести домой, вдруг заметил, что внутри что-то спрятано.

– Здесь еще одна записка! – заорал вдруг кто-то у него над ухом, и вскоре уже сам министр развернул третье послание, написанное на сложенной вдвое миллиметровой бумаге.

ESTAMOS BIEN EN EL REFUGIO. LOS 33.

ВСЕ В ПОРЯДКЕ. МЫ В УБЕЖИЩЕ. 33

Не успел Голборн открыть рот, чтобы прочесть ее, как те, кто заглядывал ему через плечо, уже вопили от радости. Vivos![39] Эти бездельники там, внизу, живы все до единого. Todos los huevones![40] Площадку охватило радостное безумие: рабочие кричали и обнимались, а один из бурильщиков даже упал на колени. Кое-кто вновь начал неистово обниматься, но многим на глаза навернулись слезы, и они зарыдали, неловко и неумело, как бывает, когда у мужчины умирает мать или рождается сын. Эти суровые, закаленные люди только что вгоняли в камень у них под ногами стальные стержни, и сейчас их окружают обломки этих самых камней и пыль от бурения. Это те самые люди, которые делали скважины в поисках золота и других металлов, и они только что пробили самый глубокий шурф в своей жизни в поисках тридцати трех обормотов, и они нашли их похороненными заживо в самой глубине этой величественной, непокоренной и неприступной скалы.

– Gracias, huevòn, gracias[41].

– Lo logramos! Мы сделали это!

В эту минуту безусловного и чистого торжества и триумфа как-то подзабылись и все «протоколы» Министерства внутренних дел. Никто и пальцем не пошевелил, чтобы остановить нескольких бурильщиков, которые со всех ног бросились вниз по склону, прочь от «Шрамм Т685» к забору, что отделяет территорию рудника от лагеря «Эсперанса», к палаткам, часовенке и кухне, к спутниковым антеннам, к поленницам дров, к столбам дыма, поднимающимся от недавно затушенных костров, включая и тот, у которого семья Алекса Веги вместе с остальными засиделась почти до утра, распевая балладу, сочиненную в его честь. И нарушители протоколов закричали. Да так громко, что их было слышно на буровой площадке, потому что все машины были остановлены, и гора, взятая в плен шумом сложных механизмов, застыла в недоумении, вслушиваясь в крики людей, которые волнами расходились от нее. И голоса бурильщиков звучали громче всех.

– Все эти обормоты живы! Живы! Все до единого! Estòn todos los huevones vivos!

Вскоре неподалеку приземлился вертолет, доставивший президента на территорию рудника из Копьяпо. Семьи и репортеры собрались перед ним, чтобы еще раз – уже официально – услышать из его уст то, что было уже всем известно. Президенту выпала честь первым представить на публике записку Хосе Охеды, написанную крупными красными буквами, живое свидетельство того, что невозможное возможно. Появление этой записки на экранах повергло все Чили в радостную эйфорию. От Арики, городка на северной границе, где в детском приюте жил Виктор Замора, вечно голодный шахтер, до патагонских поселений на полпути к Антарктике, где новобранец Хуан Ильянес некогда встречал Рождество, повсюду звучали приветственные крики. Люди отрывались от телевизоров и выбегали на улицы и площади. В Копьяпо в честь обнаружения тридцати трех шахтеров над городом катился колокольный звон, пригоршнями рассыпая в воскресном зимнем воздухе звонкие лучики радости.

Глава 11. Рождество

В скважину 10В опустили камеру, микрофон и динамик, за процессом наблюдали президент Чили, министр Голборн и прочие официальные лица. Здесь же присутствовал и психолог, Альберто Итурра, которого очень беспокоило, в каком состоянии шахтеры после семнадцатидневного пребывания в подземном плену, поскольку, согласно лучшим (и приватным) расчетам правительства, им давно полагалось быть мертвыми. Так что почти наверняка они страдают той или иной формой измененного состояния сознания, и Итурра испытывал нешуточное раздражение, поскольку руководители спасательной операции отвергли его здравый и разумный совет. А состоял он в том, что, по мнению психолога, первым шахтеры в подземелье должны были услышать знакомый голос с поверхности, и Итурра предложил на эту роль Пабло Рамиреса, закадычного друга Авалоса, который заодно приятельствовал и со многими из пленников шахты. Но чиновники отклонили его предложение, поскольку, дескать, здесь находится сам президент и он хочет лично обратиться к ним от лица чилийского народа, а разве можно отказать президенту? Шахтерам сейчас уже ничего не угрожает, весь мир жадно ловил последние новости о великом чуде, случившемся на шахте «Сан-Хосе», и несколько лучиков славы неизбежно должны были упасть и на недавно избранного президента Пиньеру. Теперь, когда драма готова была смениться хеппи-эндом, не грех добавить к несомненным бескорыстию и альтруизму, проявленным спасателями и официальными лицами на месте работ в «Сан-Хосе», еще и капельку политики и тщеславия. «Вдруг стали уделять повышенное внимание чести мундира и собственным персонам. Да взять хотя бы собственно камеру, громкоговоритель и микрофон, как раз в эту минуту спускавшиеся к заблокированным людям внизу. Между чилийским флотом и «Коделко» разыгралась настоящая, пусть и маленькая, бюрократическая война по поводу того, какое именно правительственное учреждение доставит сюда аппаратуру и операторов, которые будут ею управлять. Флот располагал превосходными камерами для подводных спасательных работ, но и у «Коделко» наличествовала собственная технология, и в конце стало ясно, что победу одержала «Коделко», «присвоив» себе скважину», – заметил Итурра и сухо добавил: – Но вот Шахтеры (именно так, с заглавной буквы) собственностью «Коделко» не являлись. На Шахтеров предъявило права Министерство социального обеспечения Чили». Психолог средних лет, и сам не лишенный тщеславия (он признавался, что в юности его называли математическим гением и будущим светилом инженерной мысли), был уверен, что у микрофона или, по крайней мере, в непосредственной близости от него должен был находиться он сам. Но его безжалостно оттеснили на задний план, и камера «Коделко» начала спуск в шахту, передавая на поверхность изображение бесконечной трубы, врезанной в массив серого диорита, кромки которого выглядели влажными и мясистыми, как если бы камера путешествовала по внутренностям гигантского каменного червя. Но вот она достигла дна и изображение мгновенно расфокусировалось и погрузилось в темноту.

У дыры, в которую бесконечным потоком лилась вода из ствола, ведущего на поверхность, несли вахту Дарио Сеговия, Пабло Рохас и Ариель Тикона. Они хотели первыми увидеть, что будет дальше, и вот наконец вверху показался серый электрический свет. По мере приближения он становился ярче, и троица подняла крик.

– Что-то опускается к нам! Быстро все сюда!

Столпившись вокруг дыры, тридцать три шахтера увидели стеклянный глаз на каком-то шарнирном устройстве. Луис Урсуа решил, что перед ними – горнорудный сканнер, применение которого ему уже приходилось видеть ранее в ходе изыскательских работ, но потом еще кто-то из шахтеров констатировал очевидное:

– Это камера.

– Лучо, ты же босс, поговори с нею! Да покажись ей!

Урсуа вплотную подошел к камере, спрашивая себя, имеет ли она встроенный микрофон (она его имела, но он не работал: Урсуа даже не подозревал, что к ним обратится сам президент Чили).

– Если вы меня слышите, покачайте камерой вверх-вниз, – попросил Урсуа.

Камера начала двигаться – по кругу. Урсуа пошел за ней следом, словно в смешном и нелепом хороводе, пока она вновь не повернулась к нему «лицом» и не остановилась.

А там, на поверхности, президент, Андре Сугаррет и целая группа чиновников и технических специалистов наткнулась на взгляд пары глаз, глядящих на них с черно-белого экрана. Эти глаза показались им какими-то потусторонними и нереальными. Психолог Итурра тоже увидел их, потом разглядел источник света над ними, а затем и остальные лампы на касках шахтеров, перемещающихся на заднем плане. Всего ламп оказалось семь штук. Он еще подумал: Что ж, по крайней мере среди них есть семеро, кто поможет нам управиться с остальными двадцатью шестью – если дело дойдет до этого.

Тем временем внизу радость оттого, что их наконец нашли, быстро улетучилась. «Мы очень голодны, – писал Виктор Сеговия в своем дневнике. – А гора вокруг по-прежнему трескается и грохочет». В течение нескольких следующих часов спасатели работали наверху над шахтой. «Единого мнения нет. Настроение подавленное». Марио Сеговия затеял спор с механиками-подрядчиками Хуана Карлоса Агилара. Как выразился потом сам Сеговия, это было «недоразумение». Поначалу шахтеры пытались угадать, какую еду получат первой. Бутылочку кока-колы или плитку шоколада, быть может? А что еще может пролезть в такую трубку? Пиво! В трубу диаметром в пятнадцать сантиметров можно втиснуть массу великолепных и питательных пищевых продуктов и напитков, но в данный момент ее выходное отверстие источало лишь капающую нескончаемым потоком грязную воду – причем столько, что вскоре им придется сооружать водосток.

– Что там происходит? Почему они так долго не дают нам еды?

Наконец, в 14:30 пополудни, то есть более чем через 32 часа после первого прорыва бура, в шахте появился новый объект. Это оранжевая запечатанная пластиковая трубка, внутри которой что-то было. Она напоминала пасхальное яйцо-переросток, только вытянутое в длину. К трубке зачем-то прикреплен болтающийся провод. «Тут какой-то провод, позовите Эдисона», – крикнул один из шахтеров, потому что Эдисон Пенья – электрик. Вскрыв трубку, Эдисон обнаружил внутри телефонный провод и трубку мобильного телефона.

Армия спасателей насчитывала множество экспертов и техников самых разных специальностей, и в тот момент чилийское правительство вело консультации со многими странами и организациями со всего мира, включая НАСА. Но телефон, опущенный в трубу, представлял собой аппарат, собранный из частей бывших в употреблении мобильных устройств. Соорудил это чудо инженерной мысли тридцативосьмилетний бизнесмен из Копьяпо, Педро Галло. Возглавляемая им компания предоставляет услуги связи окрестным шахтам и рудникам, а сам он обретался в районе «Сан-Хосе» еще с 6 августа. Он то и дело пытался предложить свою помощь и ноу-хау, но кое для кого превратился в настоящего зануду, и нашлись официальные представители «Коделко», которые посоветовали ему не лезть не в свое дело. Родственников среди пропавших шахтеров у Галло не было: как и многие другие, он пришел сюда, потому что понимал – на его глазах на этом продуваемом всеми ветрами горном склоне разворачивается эпическое действо. И он остался на шахте в надежде сыграть свою роль в этой драме, даже несмотря на то, что жена настойчиво звала его домой – она была на седьмом месяце беременности. Наконец, утром 23 августа, он получил свой шанс. «Вы нужны нам, чтобы протянуть ту телефонную линию, о которой столько говорили», – заявил ему один из управляющих «Коделко». И уже через сорок пять минут, воспользовавшись частями старых аппаратов, куском пластиковой формовки и несколькими сотнями метров выброшенного за ненадобностью провода, он соорудил телефонный приемник и передатчик.

В 12:45 пополудни под пристальным надзором министра Голборна, Карлоса Барры и множества других глаз телефон Галло начал спуск к оказавшимся в подземной ловушке людям. Присоединенный к телефону провод состоял из девяти отрезков, соединенных между собой весьма грубо, с узлами, замотанными изолентой, и в какой-то момент министр даже задал ему вопрос: «Что это за штуки? Это передатчики?» – на что Галло ответил: «Нет, Señor Ministro, в этих местах я соединил провода между собой». Через пятьдесят минут телефонная трубка опустилась на глубину в 703 метра и достигла дна. Последний отрезок провода Галло соединил с самым обычным дешевым телефонным аппаратом, который можно найти в миллионах офисов по всему миру.

Подняв трубку, Голборн произнес несколько слов в соответствии с шахтным протоколом, который предложил ему связист.

– Внимание, шахтная смена, – сказал министр. – Здесь поверхность.

– Здесь шахта, – ответил ему Эдисон Пенья. – Вы меня слышите?

– Да, я вас слышу, – отозвался министр, и после этих его слов пара дюжин людей, столпившихся вокруг телефона на поверхности, разразилась криками и аплодисментами.

Внизу, в шахте, Эдисон слышал все происходящее наверху с неожиданной отчетливостью, и в динамике звенели громкие, полные сил и надежды голоса живых людей из внешнего мира: «Я хорошо слышал всю эту ораву. (La colectividad de esta gente). А когда до меня долетел этот твердый и решительный голос… я сломался», – после восемнадцати дней в темноте, после долгих часов тишины, когда он жил в обнимку со смертью и мыслью о том, что никто к нему не придет, Эдисона захлестнули эмоции. От звуков этих незнакомых голосов он заплакал. «Я просто не мог говорить».

– Это министр горнодобывающей промышленности, – представился министр.

Кто-то забрал у Эдисона трубку со словами, что передаст ее начальнику смены.

– Да, jefe de turno[42], так будет правильно, – согласился министр и включил внешний динамик, чтобы его слышали все вокруг.

– Говорит Луис Урсуа, начальник смены.

– Нас здесь двадцать человек, готовых оказать вам немедленную помощь, – заявил министр. – Как у вас дела? Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. У нас все хорошо. И мы в прекрасном настроении, ждем, когда вы нас спасете, – поспешно и неуверенно ответил Урсуа, пожалуй, даже слишком поспешно.

Министр сообщил, что вскоре спасатели опустят в шахту питьевую воду и еще некоторые жидкости с инструкциями врача.

– Мы здесь пьем воду, – сообщил ему Урсуа. – Но на данный момент то немногое, что было в Убежище, мы уже съели.

Министр заверил его, что вскоре передаст трубку врачу, который и будет отвечать за их питание. Мужчины внизу пришли в неописуемое волнение, им ужасно хотелось выбраться, но во время этого первого разговора они так и не получили объяснения, как и когда их начнут спасать. Вместо этого Голборн, обуреваемый самыми разными чувствами, решил дать понять шахтерам, сколь много значит для всего Чили их освобождение.

– Я хочу, чтобы вы знали: эти последние семнадцать дней за поисками следила вся страна. И вся страна принимала в них участие, – пояснил он. – А вчера Чили праздновал. На всех площадях и во всех уголках люди искренне радовались тому, что мы установили с вами контакт.

Теперь уже шахтеры внизу пришли в восторг, и их крики и хлопки в ладоши жестяным комариным писком доносились из динамика. Полуобнаженным людям, едва не умирающим от голода, эти известия показались чем-то из области фантастики. Как выяснилось, пока они в темноте и одиночестве медленно умирали внутри этого каменного мешка, вся страна молилась за них, думала о них и работала над тем, как вызволить их из подземного плена. У них возникло ощущение, словно из темного, мрачного склепа они шагнули в волшебный мир сказки.

Когда крики понемногу смолкли, кое-кто из шахтеров начал подавать знаки Урсуа. Они хотели, чтобы начальник смены узнал насчет Рауля Вильегаса, водителя, который в момент катастрофы поднимался из шахты на поверхность.

– Я могу задать вам вопрос? – проговорил в трубку Урсуа.

– Sí, – ответил министр.

– В момент аварии один наш товарищ как раз поднимался к выходу из шахты, – начал Урсуа. – И мы не знаем, выбрался ли он наружу.

– Все выбрались живыми и здоровыми, – успокоил его министр. – Никто не пострадал и не погиб, оплакивать некого.

Все тридцать три шахтера вновь разразились аплодисментами. Еще один фрагмент чуда под названием «шахта Сан-Хосе» встал на свое место, а министр тут же добавил в него новых красок.

– У подножия горы ваши семьи разбили лагерь, – сообщил он.

Их семьи ждали их и молились за них, добавил он, и шахтерам показалось, будто кто-то сдернул саван одиночества и боли, накрывший их с головой. Люди, которые их любят, ждали наверху, прямо над ними, собравшись вокруг дыры, в которую они отправились на работу восемнадцать дней назад.

Немного погодя трубку взял руководитель спасателей, Андре Сугаррет. Он посоветовал шахтерам держаться подальше от плиты, которая перегородила Пандус и заблокировала дымовые трубы.

– Потому что она может скользнуть еще глубже, – согласился Урсуа.

– Правильно, – подтвердил его слова Сугаррет.

На линию вышел Кристиан Барра, президентский чиновник по особым поручениям, он обратился к горнякам со словами:

– Передаю вам искренние пожелания всего самого лучшего от президента. Он был здесь уже четыре раза сегодня.

Совсем недавно они были никем, а теперь сам президент передает им saludos. В конце концов, первый телефонный разговор между шахтерами и поверхностью завершился тем, что они спели национальный гимн. Оператор правительства снимал на видео, как спасатели слушают их пение по внешнему динамику. В тот же день видеозапись была передана средствам массовой информации вместе с телегеничным изображением министра Лоуренса Голборна в официальной красной куртке, который с сияющей улыбкой вслушивается в голос Луиса Урсуа. В многочисленных выпусках новостей по всему миру фотография Урсуа сопровождала аудиозапись его голоса, и его начали именовать не иначе, как лидером шахтеров. Но кто же на самом деле руководил там всем? Итурра, психолог, готовился задать этот вопрос каждому горняку, но не прямо, а исподволь, а спасатели в это время уже начали опускать в шахту первые припасы тридцати трем попавшим в ловушку мужчинам.

Но то, что в следующей запечатанной трубке опустилось им в шахту, трудно было назвать пиршеством, как и вообще чем-либо хотя бы относительно съедобным. Вопреки ожиданиям, горняки получили тридцать три прозрачные бутылочки с несколькими унциями желатинированной глюкозы. Не у всех осталось достаточно сил, чтобы помочь разгрузить столь необычный груз. «Они буквально засыпали на ходу от слабости», – вспоминал об этом впоследствии Йонни Барриос. Посему в разгрузке «грузового лифта» принимали участие сам Йонни, Клаудио Акунья, Хосе Охеда и Флоренсио Авалос. Согласно приложенной спасателями инструкции, гель не следовало пить слишком быстро. Но, разумеется, почти все горняки проглотили его одним глотком, а некоторые даже начали испытывать желудочные колики. Кроме того, все хотели знать, когда они получат настоящую еду. И вот опустилась очередная трубка, но в ней оказались не продукты питания, а бланки анкет. Правительство Чили желало, чтобы каждый из попавших в подземный плен шахтеров представил свои антропометрические данные (рост, вес, возраст, размер обуви, наличие болезней в анамнезе), а заодно ответил и на несколько вопросов о своем нынешнем физическом состоянии: «Когда вы ели в последний раз? Вы можете мочиться?» Но самое главное требование бюрократов, чью заботу теперь ощущали на себе все горняки, – а чилийская бюрократия недаром считается самой неутомимой и безжалостной во всей Латинской Америке – была просьба предоставить РНН, или Регистрационный Номер Налогоплательщика, который одновременно является и номером паспорта каждого чилийца с момента рождения. «Разумеется, мы должны были представить им свои РНН, – с оттенком сухой иронии вспоминал Хуан Ильянес. – Должны же они были удостовериться, что там, внизу, действительно мы? Не имея номера РНН, ты для Чили не существуешь, и даже у Карлоса Мамани был свой».

В самом низу анкеты значился вопрос, добавленный туда по настоянию психолога Итурры. Он звучал следующим образом: «Quién la lleva?», что в весьма приблизительном переводе означало: «Кто у вас там всем заправляет?»

– Мы специально не хотели спрашивать прямо: «Кто у вас главный?» – признавался Итурра. Все уже и так знали, кто внизу босс, с формальной точки зрения. Вот только действительно ли босс там всем заправлял?

Глядя на вопрос, Хуан Ильянес застыл, озадаченный. Как и несколько других шахтеров. Ну, и что мы здесь должны написать, обратились к нему сразу несколько товарищей, потому что под землей он считался главным законником и должен знать все. Может, всем заправляет Марио Сепульведа? На третий или четвертый день после обрушения Виктор Замора открыто предложил назначить Марио главным на место Луиса Урсуа, но против выступил Хуан Карлос Агилар. Подрядные механики выполняли именно его распоряжения: быть может, тогда и писать нужно его? А можно написать и Флоренсио Авалоса, чья энергия и спокойная уверенность заслужили всеобщее уважение. Собственно говоря, если подумать, то никто конкретно тут ничем не заправлял – они все делали сообща. Но тем, кто обратился к нему с подобным вопросом, Ильянес ответил: мол, пишите Луиса Урсуа, он здесь босс. Ильянес ответил именно так, даже несмотря на то, что в данный момент «власть Дона Лучо висела на волоске. Не поддержи мы (механики подрядчика) его, Марио Сепульведа с легкостью отодвинул бы его в сторону. Формальная власть, равно как и ее атрибуты, имеет большое значение в жизни рабочего чилийского человека, так что в конце концов большинство горняков, оказавшихся в подземном плену, на вопрос; «Quién la lleva?» – ответили одинаково, написав «Луис Урсуа». (Впрочем, Хуан Карлос Агилар остался при своем мнении и ответил: «Все в равной мере».)

Как оказалось, в тот самый момент Луис Урсуа взял на себя решение одного очень важного, хотя и чисто технического аспекта спасательной операции. Он сидел на переднем сиденье своего пикапа, который всегда служил ему чем-то вроде передвижного офиса, и что-то писал. Он готовился навести на цель других бурильщиков, потому что, насколько он мог судить по звукам, к ним приближался еще один бур. Спасателям понадобится точная карта рудника с новыми обрушениями, чтобы добраться до запертых под землей горняков, а для составления ее нужно было заново провести все подземные замеры. Вот Луис и готовил подобные сведения для спасателей, работая так, как привык, – быстро и безошибочно, не поднимая из-за этого никакого шума. Но он никогда не был и не мог быть единственным «лидером», способным руководить и направлять тридцать двух других рабочих, оказавшихся с ним в одной подземной лодке, образно говоря. Подобная задача вообще не была по плечу кому-то одному. К тому же предполагались изрядные осложнения благодаря событиям, которые разворачивались прямо сейчас на поверхности, – к шахте «Сан-Хосе» катил черный «хаммер».

Леонардо Фаркас – известный всему Чили денди, и на рудник он прибыл во всем блеске портновского великолепия, выйдя из своего «хаммера» в длинном двубортном костюме с небесно-голубым галстуком и носовым платочком в тон, сверкая запонками на крахмальных отложных манжетах, равно как и позвякивая прочими драгоценностями на запястьях. Он был хорошо сложен и явно следил за собой. Его длинные светлые волосы искрились в лучах солнца, завершая производимое им странное и совершенно неповторимое впечатление. Будто греческий бог перевоплотился в успешного южноамериканского антрепренера. Фаркас был мультимиллионером, к числу инвестиций которого относился и близлежащий рудник. Кроме того, он давно уже стал неотъемлемой частью системы телевизионной благотворительности в Чили. В «Сан-Хосе», собственно, он и прикатил для того, чтобы наделить нуждающихся толикой того счастья, одарить которым может только уверенный в себе и состоятельный человек. Он пожертвовал каждому из шахтеров по 5 миллионов чилийских песо (около 10 000 долларов). Прибытие черного «хаммера» Фаркаса транслировало в прямом эфире чилийское ТВ. А вот его последующее совещание с членами семей шахтеров было уже мероприятием приватным. Хотя немного погодя Фаркас, ничтоже сумняшеся, разместил видеоотчет о нем на принадлежащем ему канале YouTube.

После того как его помощники раздали полосочки бумаги с магическими цифрами, составлявшими примерно годовой заработок среднего чилийского рабочего, Фаркас направился к небольшой сцене. Кое-кто из членов семей начал скандировать его имя: «Фаркас! Фаркас!»

– Мне нужно знать имя лица, его РНН и номер банковского счета, – начал Фаркас. – Тем, у кого нет собственного счета, Государственный банк поможет открыть его у себя бесплатно. Но ошеломляющий дар – это только начало, – продолжал Фаркас. – Давайте сделаем так, чтобы каждый чилиец смог стать участником нашей кампании. Ведь каждый может отдать одну тысячу песо, пять или десять тысяч.

Фаркас часто жертвовал крупные суммы Ежегодному чилийскому телемарафону, который собирает средства на лечение детского церебрального паралича и других инвалидностей, возникающих вследствие порока развития, и сейчас он говорил о шахтерах так, словно они тоже были нуждающимися детьми. По его словам, он намерен собрать по одному миллиону долларов для каждого из оказавшихся в каменной ловушке тридцати трех мужчин.

– Давайте мечтать по-крупному. Я научился этому еще в детстве. Давайте надеяться, что перед тем, как выйти на поверхность, у каждого из них уже будет по одному миллиону долларов на счету.

Фаркас явно принадлежал к тем, кому нравится общественное обожание, которое может принести ему его деньги, и сегодня днем одна из многих волн теплых чувств и радости, накрывших «Сан-Хосе», ласково щекотала ему пятки.

– Gracias, Señor Farkas![43]

Но случилось так, что эта огромная сумма денег, вместе с более скромными пожертвованиями от других людей, равно как и обещание последующих миллионов, породили проблемы в отношениях между пропавшими на руднике мужчинами и их семьями.

Для некоторых семей лишние деньги принесли с собой тот вопрос, который возникает неминуемо, если посчастливилось заполучить их: а кто будет их тратить? На кого прольется золотой дождь из рук шахтеров? Некоторые из горняков женаты и живут отдельно от своих жен, но не разведены. Чили стала последней страной в Западном полушарии, легализовавшей разводы, причем сделала это всего пять лет назад, и большинство чилийских рабочих попросту еще не поняли, что отныне они могут и должны заплатить своему адвокату за то, чтобы тот разорвал их брак. Теперь же, когда де-факто разведенный шахтер внезапно превратился в миллионера (в местной валюте), то кто получит контроль над столь внезапно обретенным состоянием, пока сам герой событий остается в подземной ловушке, – его законная, но не любимая супруга или новая спутница жизни и их дети?

Дарио Сеговия пока не подозревал о том, что стал миллионером. Иначе он наверняка бы уже начал строить планы на будущее или хотя бы платить по счетам. Пока же его спутница Джессика Чилла решила, что не желает иметь ничего общего с такой заоблачной суммой, и попросила брата Дарио распорядиться полученными от Фаркаса деньгами. Она предчувствовала, что шальные деньги еще сильнее настроят противоположные лагеря семьи Дарио друг против друга. Правда же заключалась в том, что еще до того, как Дарио вместе с остальными его товарищами был найден живым, многие его дальние родственники уже полагали его мертвым «…и для большинства основополагающим становился лишь вопрос денежной компенсации», – признавалась Джессика. Жизни шахтеров больше не принадлежали им самим; самое главное заключалось в том, сколько они стоят. До появления чудодейственной записки некоторые члены семей уже втайне подсчитывали на поверхности суммы компенсаций по случаю смерти кормильца и страховые платежи, который Хуан Ильянес производил внизу. Теперь же, когда мужчины оказались живы, да еще с 5 миллионами Фаркасовых песо на счету у каждого, все чаяния и надежды, обуревавшие людей, которых горняки любили и привели в мир, можно было выразить открыто и непосредственно. Еще до того, как он встретил тебя, я страдала рядом с ним… Я уже был его сыном, когда вы с ним еще даже не были знакомы… Разве не должен он позаботиться и о нас тоже? «Эти сумасшедшие деньги переполошили весь курятник родственников, и семьи буквально перессорились друг с другом», – говорила Джессика.

В последующие часы члены семей тридцати трех горняков начали писать первые письма своим мужчинам внизу. Некоторые, подобно самой Джессике, решили, что в настоящее время ее мужу совсем необязательно беспокоиться еще и из-за денег. Говорить о них – значит, искушать судьбу или же глумиться над Господом: ведь жизни их по-прежнему грозила опасность в каменном капкане в шестистах метрах под землей. А вот остальные, например Вероника Киспе, жена Карлоса Мамани, устоять перед искушением не сумела. С двумя маленькими детьми эмигрантам вечно недоставало денег. И вдруг эта неподъемная тяжесть буквально свалилась у них с плеч, унося извечное беспокойство, из-за которого, собственно, мужчины и шли на работу под землю. Такие новости не могли не радовать, поэтому уже в одном из своих первых писем мужу она написала: «Слава Богу, Карлос, ты жив. Мы очень сильно беспокоились о тебе здесь, наверху, но теперь мы счастливы и у нас все хорошо. И еще одно. Благодаря Леонардо Фаркасу мы стали миллионерами».

Той же ночью, 23 августа, к туннелю, в котором были заперты шахтеры, подошел второй бур. Спасатели с поверхности попросили Луиса Урсуа провести необходимые замеры и показать на карте место выхода первой скважины, но он уже располагал всей необходимой информацией: отверстие находилось в 7 метрах от одной из маркшейдерских отметок на шахте, под номером А40. Они предупредили Луиса, что новая скважина должна выйти примерно в 1,5 метрах от второй. Кроме того, спасатели попросили Урсуа более подробно описать физическое состояние его людей. Он ответил, что некоторые крайне исхудали, что все очень истощены, но что серьезного вреда здоровью не испытали. Врачи попросили Урсуа запретить его людям пить грязную воду: «…мы отправим вам столько чистой воды, сколько нужно…» – и не употреблять в пищу содержимое двух банок консервированного тунца, которые у них еще оставались. Сугаррет же сообщил Луису, что эвакуация планируется через третью скважину, в которую сможет протиснуться взрослый мужчина. Скорее всего, она будет пробита в мастерской, расположенной дальше по горизонту. Урсуа позволил себе выразить удивление: он-то рассчитывал, что их будут снабжать всем необходимым через две новые шахты до тех пор, пока спасатели не расчистят путь наверх по одной из венттруб: «Никогда бы не подумал, что они будут эвакуировать нас через пробуренную скважину».

О результатах своих переговоров Урсуа рассказал остальным, чем привел в ярость кое-кого из них. «Ты не должен был говорить им, что у нас все хорошо. Мы далеко не в порядке. Мы голодны, мы устали, мы хотим выбраться из этого проклятого места, – бросали ему обвинения в лицо шахтеры. – Если ты убедил этих парней из правительства, которые возглавляют спасательную операцию, что у нас «все в порядке», они провозятся целую вечность, прежде чем вытащат нас отсюда».

Примерно в 6 часов пополудни в галерею пробился второй бур, проделав отверстие на расстоянии около 1,3 м от первого. Три дня спустя, 26 августа, третья скважина достигла галереи рудника – в мастерской на отметке 135; в спасательной операции ей отведена главная роль. Вторая скважина превратилась в «систему коммунального хозяйства», по которой и были протянуты электрические и оптоволоконные кабели; что касается первой, то через нее в пластиковых трубках, получивших название «palomas», или «голубок», по-прежнему должны были поставляться продовольствие и медикаменты. Начали прибывать бутылки с чистой водой, лекарства и желатинированный гель для питья. Чтобы следить за скважиной жизнеобеспечения и разгружать постоянно прибывающие припасы, шахтеры разделились на три рабочие смены по восемь часов каждая. Одна из них, состоящая из механиков-подрядчиков, выбрала своим начальником Рауля Бустоса, живчика, пережившего цунами. Вторая и третья, представленные почти исключительно теми, кто спал в самом Убежище или в непосредственной близости от него, предпочли двадцатисемилетнего шахтера Карлоса Барриоса и бывшую футбольную звезду Франклина Лобоса, соответственно. Шахтеры первой смены несколько воспрянули духом и оживились, у них появилась новая цель. После восемнадцати суток кризиса Луис Урсуа вновь решил предстать в роли босса, для чего символически надел белую каску.

Двадцать третьего августа, вместе с paloma-партией зубной пасты и щеток, шахтеры получили и первые письма от родных и близких. Многие узнали те же новости, что и Марио Гомес; это могло бы даже показаться странным, учитывая, что смерть ходила с ними совсем рядом, но они тем не менее помогли горнякам сохранить спокойствие: счета оплачиваются, мы не задолжали за аренду или что-либо еще, так что не волнуйся. Хорхе Галлегильос прочел слова поддержки от сына, с которым поссорился много лет назад; Эдисон Пенья получил предложение пожениться от своей подружки; Карлос Мамани узнал о том, что стал миллионером. Виктора Сеговию порадовала весточка от дочерей, с которыми он на протяжении восемнадцати дней вел переговоры в своем дневнике. «Читая их письмо, мне пришлось несколько раз делать паузы», – написал он впоследствии у себя в журнале.

На следующий день, 24 августа, около полудня в шахту вновь опустилась телефонная трубка. «Подождите минуточку, – попросил чей-то голос. – Мы соединяем вас с Ла-Монеда, Президентским дворцом в Сантьяго».

Президент Себастьян Пиньера вернулся в свой офис в столице Чили, и его междугородный вызов через самодельный телефон Педро Галло был перенаправлен на отметку 94 шахты «Сан-Хосе». В разговоре с Луисом Урсуа он попросил начальника смены передать своим товарищам, что правительство делает все возможное, чтобы освободить их из подземного плена. Среди прочего правительство приняло помощь от многих стран мира. Поддержку выразили премьер-министр Испании и президент Обама, сообщил Пиньера. Вспоминая о том, что ранее наговорили Луису разозленные товарищи, шахтер поблагодарил президента за усилия, но потом без перехода поинтересовался, когда же спасатели смогут вытащить их из «этого ада». Este infierno.

К 18 сентября мы освободить вас не успеем, ответил президент, и это стало настоящим ударом для тридцати трех мужчин, потому что День независимости считается самым большим светским семейным праздником в календаре страны. Он немного похож на Четвертое июля и День благодарения, вместе взятые, а нынешнее 18 сентября обещало быть особенно торжественным, поскольку приходилось на 200-ю годовщину основания Чили.

Но с Божьей помощью, добавил президент, мы постараемся вытащить вас к Рождеству.

Урсуа шутливо попросил президента напомнить спасателям, чтобы те не забыли прислать им сюда бутылочку вина, дабы и они смогли отметить 200-ю годовщину своей страны. После того как разговор закончился, а телефонная линия уползла обратно к поверхности, несколько горняков впали в глубочайшую депрессию.

«Они думали, что нас вытащат отсюда буквально на следующий день, – рассказывал впоследствии Урсуа. – Но выяснилось, что мы, не исключено, застряли здесь еще на четыре месяца». Начальник смены окинул товарищей по несчастью внимательным взглядом. Похоже, больше всех убит новостями Джимми Санчес, самый младший из шахтеров, всего восемнадцать лет, – он вообще не имел права легально работать на руднике. Многие из горняков едва-едва набрались сил, чтобы встать на ноги, но сообщение о том, что ожидание растянется на долгие месяцы, вновь вернуло угрюмое и утомленное выражение на их покрытые потом и копотью лица. Рудник вокруг по-прежнему вздрагивал и глухо рокотал, и новое обрушение в любой миг могло уничтожить спасительные пятнадцатисантиметровые шахты, связывающие их с поверхностью. А четырехмесячное ожидание в этой удушливой жаре запросто способно унести жизни одного, двух, а то и трех человек из тех, кто ослабел больше остальных.

Четыре месяца! Несколько шахтеров буквально выкрикнули эти слова Урсуа в лицо. Они не могут и не хотят ждать до декабря, заявили они. Они должны сами выбраться. Через Яму, предложил кто-то. Как только мы окрепнем достаточно, то сами найдем выход. В воздухе вновь запахло бунтом, и тогда слово взял Марио Сепульведа.

– Быть может, вы думаете, что мне не хочется выбраться отсюда? – начал он. – Если бы я мог, то ухватился бы за канат, на котором они опустят нам следующую посылку, и по нему вылез бы отсюда. Но я не могу, потому что слишком толст.

Перри произнес эту речь скрипучим, полубезумным и ироничным говорком, который был так хорошо известен его товарищам. Таким голосом мог бы говорить тот, кто отчаянно любит жизнь, но вынужден прозябать в темнице, тот, кто способен шутить насчет смерти, насчет того, что съест другого человека или протиснется в двух с половиной сантиметровое отверстие. Нет, единственный для них вариант – ждать, продолжал Марио, и вскоре и остальные уравновешенные и сильные мужчины, которые еще оставались среди тридцати трех несчастных, подхватили его слова. Tranquilos, niños[44]. Именно это вы говорите двоим парням, которые собрались затеять драку в баре. Tranquilo. Нужно набраться терпения и не выходить из себя, сказал Хуан Карлос Агилар, который твердил это постоянно, начиная с 5 августа. Мы должны поблагодарить Бога за чудеса, которые свершились на наших глазах, подхватил Хосе Энрикес. А еще мы должны быть готовы жить в этой дыре до декабря, если придется, заключил Марио Сепульведа.

Вскоре после этого у Луиса Урсуа состоялся его первый – по телефону и приватный – разговор с Итуррой, психологом.

– Впереди вас ждет, – сообщил ему психолог, – самое тяжелое испытание.

Глава 12. Астронавты

Можно смело утверждать, что именно профессионализм чилийских врачей спас горняков, запертых на руднике «Сан-Хосе», в первые дни контактов с ними. Хайме Маналич, министр здравоохранения, собрал блестящую команду докторов, самым первым и критически важным решением которой стал отказ от вполне понятного желания (выраженного бурильщиками и местными чиновниками) немедленно начать «пихать еду в глотку» (как выразился один из докторов НАСА) умирающим внизу от голода людям. У голодающего человека уже на 5–7 сутки критически снижаются уровни фосфатов и калия, которые нужны организму для расщепления углеводов. В отсутствие этих соединений обильная еда может привести к остановке сердца. Этот горький урок пришлось усвоить в последние дни Второй мировой войны, когда американские солдаты собственными руками, хотя и совершенно непреднамеренно, погубили многих освобожденных ими узников концентрационных лагерей тем, что стали кормить их собственными пайками и шоколадом. После консультаций, проведенных медицинскими властями Чили со своими коллегами из НАСА и других международных организаций, было решено двигаться вперед «медленно и постепенно», назначив шахтерам диету в 500 калорий в день на протяжении первых нескольких суток. Получать они их должны были, главным образом, из энергетического напитка, в состав которого входили калий, фосфаты и тиамин – витамин В, используемый организмом во время голодания. Питание без тиамина могло привести к развитию синдрома Вернике-Корсакова, нервному расстройству, приводящему к катастрофической потере мышечной координации. Чилийцы передали людям внизу тест-полоски для мочи, аналогичные тем, которые использует НАСА для контроля за состоянием здоровья астронавтов. Эти тест-полоски позволили им определить «удельную плотность» (показатель обезвоживания), уровень кетонов (показатель истощения) и миоглобина (образующегося при разрушении мышц). У шестнадцати из тридцати трех шахтеров тест на содержание кетонов показал их высокое содержание: разрушение мышечной ткани могло привести к отказу почек уже на ранней стадии. Этим шахтерам вниз были отправлены добавочные порции свежей воды и раскладушки, чтобы избавить их от необходимости спать на твердой поверхности, поскольку в результате мышцы лишь разрушались бы быстрее. (Чилийское правительство обратилось к общественности с призывом помочь решить проблему с раскладными кроватями, которые можно было бы в разобранном виде отправить вниз через трубу, чтобы на месте собрать их, и местная компания наладила их производство.) Вскоре шахтеры, которым грозил отказ почек, пошли на поправку. Начальные этапы лечения чилийцы осуществляли в «традиционном, ручном режиме», скажет впоследствии врач-эксперт НАСА Джеймс Д. Полк: «…и именно поэтому… из тридцати трех случаев с шахтерами у них не было ни единого осложнения».

Для более углубленного обследования и контроля за состоянием здоровья горняков врачи отправили вниз весы. Они представляли собой подвесную конструкцию на стропах, и шахтеры закрепили их под одной из люлек, которые использовали для укрепления кровли в галереях. Люлька поднималась, кто-либо из шахтеров надевал на себя крепления и повисал в воздухе, а второй, стоя внизу, взвешивал товарищей, словно экзотические бледнокожие фрукты. Самый невысокий из всех, Алекс Вега, обнаружил, что потерял 16 килограммов и теперь весит всего 46, а Франклин Лобос, будучи намного выше его, пришел в ужас, когда увидел, что потерял 18 из нормальных 86 килограммов.

Врачи попросили Урсуа узнать, не умеет ли кто-либо из шахтеров делать уколы и измерять кровяное давление. Начальник смены задал этот вопрос остальным, и кто-то вспомнил, что Йонни Барриос однажды хвастался подобными навыками.

– Нужно, чтобы ты сделал несколько уколов, – обратился Урсуа к Йонни, но тот поначалу наотрез отказался.

«Он бывает необыкновенно упрямым, но в конце концов мы убедили его согласиться», – говорил позднее Урсуа. Йонни по телефону переговорил с медицинским персоналом наверху, рассказав, что укол делал один-единственный раз в жизни своей матери, которая работала сиделкой, когда ему было четырнадцать лет от роду. Зато измерять давление он умеет прекрасно, поскольку у Сюзаны оно повышенное и ему часто приходится брать в руки тонометр. Вот и прекрасно, ответили ему. Ты будешь нашей сиделкой, и уже очень скоро все латиноамериканские средства массовой информации именовали Йонни не иначе, как «эль доктор Хаус», в честь героя популярного телесериала США. НАСА уведомило чилийских медиков, что продолжительное пребывание в условиях изоляции, стресса и отсутствия солнечного света – например, в обрушившемся руднике или на космической станции – может привести к дефициту витамина Д, а затем – и к такому феномену, как «латентная вирусная реактивация». Соответственно, Йонни должен был следить, чтобы его товарищи принимали витамины, делать им прививки против пневмонии, столбняка и дифтерии, и он выполнял возложенные на него обязанности с мягкой нежностью, которой неизменно восхищались все женщины в его жизни.

Та же самая труба, что приносила им спасительные вакцины, доставляла и личные письма с поверхности, а потом и уносила ответные послания наверх. Виктор Сеговия отправил записку, насквозь пронизанную отчаянием: «Панчито, я не стану лгать тебе о том, что здесь происходит. Нам плохо. Повсюду вода. Гора беспрерывно громыхает. Я пытаюсь быть сильным, но по ночам мне снится, будто меня поджаривают на решетке барбекю, но, открыв глаза, вижу вокруг лишь вечную тьму. Наши силы тают с каждым днем». Прочтя его письмо, родственники решили обратиться к психиатру.

В своем дневнике, однако же, Виктор записал и несколько хороших новостей, полученных его товарищами с поверхности. «Одному из моих спутников стало известно, что Леонардо Фаркас положил 5 миллионов песо в банк на счет каждого из нас». Фаркас, писал он, пытается собрать столько пожертвований, чтобы мы стали настоящими богачами «…и нам больше никогда не пришлось бы работать».

Через два дня после того, как шахтеры умоляли президента вытащить их из этого «ада», спасательная команда прислала вниз камеру, чтобы они могли записать на видео, как выглядит их ад. Съемку вел Флоренсио Авалос, а голый по пояс Марио Сепульведа исполнял роль гида, в чем ему помогал Алекс Вега в очень грязной и дырявой вязаной шерстяной безрукавке, отрастивший густую бороду. Они отсняли примерно тридцатиминутный сюжет, восемь минут из которого тем же вечером показали в лучшее эфирное время по чилийскому ТВ.

Этот отрезок видео начинался с того, что Марио Сепульведа показал Луиса Урсуа, сидящего в своем белом пикапе и делающего какие-то схематические наброски для команды спасателей наверху. После чего съемки переместились внутрь Убежища, где в кадр попали двое усталых и изможденных шахтеров, Осман Арайя и Ренан Авалос, сидящие на ящике, который некогда был взломан, поскольку именно в нем хранились продукты. «Вот, прошу любить и жаловать, два очень важных шахтера, наблюдающих за посылками-голубками», – произнес Марио оживленным тоном ведущего ток-шоу, словно пытался помочь двум угрюмым мужчинам расслабиться и выглядеть естественнее. Оба встали и открыли ящик, демонстрируя его содержимое – пять бутылок питьевой воды, недавно присланных с поверхности. «По мере сил, – продолжал Марио, – мы пытаемся поддерживать порядок и надеемся, что все будет хорошо».

Далее объектив камеры переместился на спящего Хорхе Галлегильоса. Марио разбудил его, и тот приподнялся и сел, выпрямив спину. На лице у него застыло отсутствующее, растерянное выражение. Сосед его продолжал спать, широко открыв рот, как ни в чем не бывало, и даже свет от камеры не разбудил его. Клаудио Янес сел, выдавил улыбку и даже смог передать saludo своей семье. Съемки вновь переместились в Убежище, которое Марио именует «нашим кафетерием». Эдисон Пенья уставился прямо в объектив и сказал: «Вытащите нас отсюда побыстрее, пожалуйста». Далее Марио продемонстрировал аудитории стол, за которым собрались пять человек, играющие в домино. «Вот здесь у нас каждый день проходят собрания, и здесь мы планируем, кто и чем будет заниматься, – пояснил он, – здесь же мы молимся и совещаемся, принимая решения, которые касаются всех нас». Затем Марио подошел к Виктору Заморе, сироте из Арики, городка на самой границе с Перу. «Мы даже не знаем, чилиец он или перуанец», – пошутил Марио. Все вокруг рассмеялись, а сам Замора расплылся в довольной улыбке взрослого ребенка. Замора возглавил нападение на ящик с продуктами в первый день обвала, но, разумеется, никто из тех, кто будет смотреть это видео на поверхности, не узнает об этом. В камере он выглядел спокойным и куда более собранным, нежели его товарищи, и с одобрительным кивком, обращаясь к своей семье, посоветовал им «не падать духом» и не сомневаться, что «мы выберемся отсюда». После этого он обратился к спасателям: «Мы хотим поблагодарить вас всех за то, что у вас хватило мужества не бросить нас здесь одних, совершенно беспомощных». Замора вел себя и рассуждал, как человек, пребывающий в мире с собой и со своим нелегким положением, словно философ или лектор-мотиватор, случайно забредший на рудник. «Мы слышали о том, что вам пришлось сотворить, – продолжал он, обращаясь к невидимым спасателям. – И знаете что, niños? Мы хотим поприветствовать вас бурными аплодисментами». И все шахтеры вокруг захлопали в ладоши, а на смонтированном видео пошли кадры того, как горняки затянули знаменитое «Chi-chi-chi, le-le-le», после чего Осман Арайя вознес хвалу Господу, и напоследок все спели национальный гимн.

Видео закончилось тем, что Марио Сепульведа, по-прежнему голый по пояс, глядя прямо в объектив, невыразительно и бесстрастно подвел итог: «Эта семья шахтеров, моих друзей, – совсем не та, что была сто или сто пятьдесят лет тому, – заявил он. – Нынешний шахтер – это шахтер образованный. С ним можно сесть и поговорить. Это человек, готовый не ударить в грязь лицом, присесть и поговорить за любым столом в Чили. Большой поцелуй всем чилийцам».

Отснятые кадры наполнили чилийцев радостью и гордостью. Но более всего сердца тронуло зрелище Марио Сепульведы, голого по пояс и покрытого сажей, обычного латиноамериканца, рубахи-парня, обладающего каким-то маниакальным красноречием и мужеством оставаться самим собой в сырой, темной и отвратительной пещере. И в дальнейшем на страницах газет и веб-сайтов Марио станут именовать не иначе, как «Супер-Марио». Его жизнеутверждающее видеоинтервью вышло далеко за пределы Чили, привлекая внимание к столь неординарному, но внушающему надежду персонажу, оказавшемуся в самом эпицентре трагедии, на краткий миг объединившей весь земной шар, а его полный оптимизма хриплый голос стал символом возрождения человеческого духа. Там, под землей, на глубине 700 метров, оказались обычные живые люди, а не герои легенд, хотя в их истории и было нечто неуловимо эпическое. Их уже считали мертвыми, погребенными в каменном склепе, но видео стало доказательством того, насколько они живы, насколько реальны и грязны. На лицах их было написано отчаяние, но в глазах и голосах читалась надежда, пусть даже они оказались пленниками тьмы и грязной воды. Эти вызывающие оторопь и восхищение кадры облетели всю планету вдоль и поперек, пересекая часовые пояса и континенты, и к пересказу их удивительной потрясающей истории присоединялись все новые и новые профессиональные сказители. И даже когда гасли экраны телевизоров и компьютеров, эта история продолжала свое путешествие, забредая в беседы у домашнего очага или на рабочем месте. Вы слышали об этих парнях, этих шахтерах из Южной Америки? Вы видели их? Нет инструмента, способного измерить коллективное бессознательное, не существует сейсмографов глобальной психики, как нет и прибора, способного зарегистрировать поток мечты человечества. Но если бы они существовали, то в эти последние дни августа непременно зафиксировали бы бурный рост ночных кошмаров и снов, действие которых происходило в кавернах, могильных склепах, туннелях и других столь же темных и неприветливых местечках.

А вот на тех, кто хорошо знал каждого из тридцати трех мужчин, восьмиминутное видео произвело прямо противоположное впечатление. После просмотра Джессика Чилла, которую ее любимый мужчина и отец их дочери крепко обнял на прощание перед тем, как отправиться на работу в тот роковой день, погрузилась в состояние тревожного и скорбного ожидания. Дарио Сеговия, которого она видела в ролике, – это не тот мужчина, которого она знала. Он страдал от какой-то постоянной душевной боли – и это было видно по его тусклым глазам, по тому, как он сжимал виски и норовил отвернуться от камеры. Его сестра Мария, «мэр» лагеря «Эсперанса», едва увидев Артуро, подумала: сейчас, более чем когда-либо, он нуждается в том, чтобы кто-нибудь обнял его. Хотя и остальные шахтеры тоже выглядели не похожими на себя. На тех, кто знал его, Осман Арайя всегда производил впечатление человека, разбирающегося в путях Господних и уверенного в собственном предназначении, а на видео выглядел смиренным и уязвленным; поминая же Господа, он явно глотал подступившие к горлу слезы. Пабло «Кота» Рохаса вообще показали в профиль; он сидел на земле без рубашки, измученный и какой-то усохший, словно кто-то взял и водрузил голову мужчины средних лет на тело мальчишки. Хорхе Галлегильос, которого семья знала как человека высокого, упрямого, деятельного и гордого, едва смог выдавить пару слов; его вообще трудно узнать под слоем сажи и грибков, покрывающих все его тело.

Родные и близкие тридцати трех заживо погребенных шахтеров, да и все Чили, обеспокоились бы куда сильнее, если бы им хотя бы одним глазком было позволено увидеть то, что правительство предпочло вырезать из этого видео. В одном из выпусков новостей все-таки прозвучал намек, что именно спасателям известно о состоянии горняков, когда было заявлено, что пятеро из них страдают от глубокой депрессии и вообще не пожелали появляться на видео. Так вот, на этом оставшемся неизвестном отрывке Марио Сепульведа брел по жидкой грязи, демонстрируя зрителю убогое отхожее место, и, подводя общий итог их настроению и самочувствию, растерял свою самоуверенность. Мы непременно выберемся отсюда. Мы не собираемся задерживаться здесь надолго. Мы нужны своим семьям, говорил он. Мы очень вам благодарны, chiquillos… Единственное, о чем мы просим, – не показывайте никому, как здесь сыро и в каких условиях мы живем. Он намекал на смерть, давая понять, что она ходит где-то рядом с ними. Такое положение дел – для воинов, продолжал он и добавил, что если им придется отдать свои жизни ради Чили – они сделают это здесь или где-нибудь в другом месте… Они были бы очень благодарны, если бы семьям передали, как они любят их. За ними стоит множество прекрасных людей. Затем он вспомнил свой родной город, Парраль, свой район в Сантьяго, спортивные клубы, которые посещал, и заключил: людям, которые его знают, известно, что сердце у него – вот такое большое, – он широким жестом развел руки перед голой грудью. И он готов вырвать это сердце и отдать его тем, кто в нем нуждается. «Я не сдамся и буду драться до самого конца, каким бы горьким он ни был».

В конце концов, подобно большинству своих товарищей, Марио решил обратиться непосредственно к своей семье. «Франсиско, – начал он, и тут голос его на звуках имени сына сорвался и мужчина едва не заплакал. Откашлявшись, он продолжал: – Мой девиз: Собака. Храброе сердце, huevòn[45]. Мел Гибсон, huevòn. Папа всегда будет рядом, чтобы защитить тебя, viejo. Клянусь, я всегда буду рядом». На этих словах эмоции захлестнули Супер-Марио и он отвернулся от камеры, знаком давая понять Флоренсио Авалосу, чтобы тот остановил запись. Просмотрев видео от начала и до конца, министр горнодобывающей промышленности и остальные руководители спасательной операции решили выполнить просьбу Сепульведы: вырезав несколько сцен, они поместили видео со всеми его гнетущими и мрачными образами на хранение в правительственный архив.

На психолога же Итурру неотредактированный вариант видео оказал совершенно иное действие, внушив ему оптимистические надежды относительно состояния психики тридцати трех его пациентов. После дополнительных телефонных переговоров, а также подробного анализа данных, которыми шахта начала обмениваться с поверхностью, он пришел к утешительному выводу, что заточенные под землей люди – каждый в отдельности и вся группа в целом – находятся в хорошей форме. Estàn cuerdos, как он выразился. Они пребывают в здравом уме. Кое-кто из спасателей полагал, что подобный вывод позволяет усомниться в здравомыслии самого врача, но клинические доказательства были налицо. «С психологической точки зрения они были совершенно здоровы, – позже скажет Итурра. – Да, они были напуганы. Но это нормально – быть испуганным при таких обстоятельствах. Но ведь они при этом не вопили в истерике, чтобы их забрали оттуда немедленно». Среди прочего, психолога приятно удивил тот факт, что шахтеры не потеряли способности беспокоиться о других, – он сам слышал подтверждение этому во время их первого разговора с министром, когда горняки спросили, успел ли водитель Вильегас выехать наружу до обвала, равно как и в словах благодарности к спасателям, с которыми обратились Марио Сепульведа и Виктор Замора. Словом, горняки еще не поддались панике и сохранили некоторое подобие организованности, чем психолог был приятно удивлен, поскольку исследования поведения больших групп мужчин и женщин в ограниченном пространстве в течение долгого периода времени показывали, что таковое нередко оборачивалось большой бедой. В общем, Итурра, сторонник клиентоцентрированной философии[46], основные положения которой были разработаны американским психологом Карлом Роджерсом, не сомневался, что найдет подходы к шахтерам, как и к любому другому пациенту. В телефонных разговорах с горняками он постоянно подчеркивал: «Мы сотрудничаем и будем работать до тех пор, пока вы не выйдете наружу. Я останусь с вами до самого конца». При этом его не интересовало все происходившее с ними на протяжении семнадцати дней до того, как их обнаружили: «Я здесь не для того, чтобы судить. Вы сделали то, что должны были сделать».

На каждого из своих тридцати трех пациентов у Итурры, стараниями работников социальных и медицинских служб Чили, набралось уже пухлое досье. В этих записях перед ним представали ежедневные битвы и сражения с тяготами шахтерского быта, равно как и многочисленные семейные и амурные похождения и неурядицы, широко распространенные среди рабочего люда Чили. Один из шахтеров уже совершал ранее попытку самоубийства, двое являлись эпилептиками, у одного был диагностирован маниакально-депрессивный психоз – и, судя по его собственным наблюдениям на поверхности, у некоторых горняков имеются любовницы, в чем либо убедились, либо впервые узнали жены за время жизни в импровизированной деревушке лагеря «Эсперанса». Итурра как психолог специализировался на горнодобывающей отрасли, и потому подобные вещи его не слишком обескураживали, поскольку он знал, что, помимо бед и горестей, в жизни обычного шахтера есть место таким вещам, как сила духа и стойкость, чувство товарищества и самоуважения, которые может дать ему маскулинно-патриархальная культура. Но Итурре, как и никому другому в Чили, еще не доводилось лечить людей, страдающих от столь продолжительной изоляции, как та, что предстоит его нынешним пациентам. Если их действительно не удастся освободить раньше Рождества, то они проведут под землей вдвое больше времени, чем кто-либо ранее. Они были похожи на людей, отправившихся в полет на каменном космическом корабле, или изгоев, потерпевших крушение и чудом выживших на безжизненной планете. Для того чтобы понять, как люди переносят столь длительную изоляцию в ограниченном пространстве, Итурра вступил в переписку по электронной почте с НАСА. Вскоре из Хьюстона должен был прибыть Альберт У. Холланд, психолог аэрокосмического агентства (вместе с двумя другими врачами и инженером). Во время общения по электронной почте Холланд предупредил Итурру, что тому предстоит подготовить и шахтеров, и их семьи к долгому пути и тяжелым испытаниям. Он назвал это «долговременным мышлением». «Смотрите на это, как на марафон», – заявил он Итурре, и вскоре эту метафору подхватили чилийские психологи, и она стала своей и для шахтеров, и для членов их семей. Un maratòn.

На борту Международной космической станции у астронавтов есть возможность один раз в неделю устроить сеанс видеосвязи с родными и близкими, и команда чилийских спасателей начала готовить нечто подобное и для тридцати трех горняков, попавших в подземный плен. Пока что видеосвязи между шахтой и поверхностью не существовало, поэтому спасатели попросили каждую семью записать коротенькое видеообращение, чтобы они могли передать его вниз. Психологи настоятельно советовали родственникам передавать только позитивные мысли и ни в коем случае даже не заикаться о семейных осложнениях, и подобные соображения явно довлели над пятью членами клана Алекса Веги, когда те собрались под брезентовым навесом на склоне горы, чтобы записать обращение.

– Привет, любовь моя, – начала жена Алекса, Джессика. Сегодня Алекс должен был впервые увидеть ее после того утра, когда она не стала отвечать на его поцелуй. Потому она говорила мягким голосом, держалась естественно, чтобы ни намеком не дать ему понять, что ей довелось пережить за последние три недели, начиная с тех первых дней, когда она изо всех сил старалась, чтобы дети ходили в школу как ни в чем не бывало, и заканчивая последними сутками, когда слишком многие уже готовы были сдаться и опустить руки, полагая шахтеров погибшими. – Я посылаю тебе свою любовь и силу, мой cariño[47]. С твоими детьми все в порядке. Они целуют тебя.

Затем она спокойно и ненавязчиво предложила устроить «маленький праздник», когда он выйдет оттуда. За ее спиной виднелся чилийский флаг, украшенный в центре портретом Алекса. Чисто выбритый, тот выглядел как настоящая кинозвезда. Следующим держать речь должен был Роберт Рамирес, певец-мариачи, который написал в честь Алекса песню. Роберто – приятель сестры Алекса и потому фамильярно обращался к нему по прозвищу, называя его Уткой:

– Чокнутая Утка, ты перепугал нас всех до смерти. Но, когда ты выйдешь к нам, я приглашаю тебя выпить со мной текилы на пари.

А вот оживленно затараторила сестра Присцилла:

– Маленький братишка, это урок, который всем нам преподал Господь. Очень надеюсь, ты сумеешь усвоить его. Господь не посылает нам испытаний, каких мы не в силах вынести. Включая и это, нынешнее. – Она остроумно пошутила насчет бороды, которую он себе отрастил, отчего стал похож на волка-оборотня.

Отец Алекса, Хосе, который первым попытался спуститься в шахту, чтобы вытащить оттуда сына, надел белую каску.

– Здравствуй, сынок. Я хочу передать привет не только тебе, но и всем твоим товарищам, твоим братьям, потому что они перестали быть просто товарищами по работе, а превратились в братьев в этой великой одиссее, в которой вы сейчас живете. – По словам Хосе, в лагере собралось сейчас более сорока родственников Алекса, но записать их всех на видео, разумеется, нет никакой возможности. А потом старший Вега извинился за то, что не умеет говорить красиво: – …потому что мы, Веги, – народ немногословный.

А двоюродный брат добавил:

– Алекс, ты объединил семейство Вега так, как до тебя не удавалось никому.

И все сидящие перед камерой согласно закивали. В конце все затянули песню, которую пели в ту ночь, когда шахтеров обнаружили, а Роберто-мариачи показывал пальцем сначала на отца Алекса, потом на всех членов его семьи по очереди, потом на портрет Алекса на флаге, давая понять тем самым, что в песне поется об Алексе и о них всех, а когда песня закончилась, Присцилла шутливо взмахнула кулачком и все дружно выкрикнули:

– И Эль Пато вернется!

Итак, 28 августа глубоко под землей тридцать три шахтера сгрудились вокруг крошечного экранчика, чтобы посмотреть эти видеопослания, которые стали первыми проблесками внешнего мира за прошедшие двадцать три дня. Луис Урсуа увидел свою жену Кармен, и та выглядела усталой и измученной, и потому немного погодя он написал ей письмо, чтобы немного развеселить. Троим горнякам видеопосланий вообще не досталось – так им показалось, во всяком случае. «Они были очень расстроены, особенно Хосе Охеда, которому на самом деле послание пришло, просто они не сумели прокрутить его, – записал в своем дневнике Виктор Сеговия. – Он расстроился так сильно, что даже не стал смотреть, когда парни нашли его».

А на видео, присланном семейством Галлегильосов, Хорхе ожидал большой сюрприз: на экране появился его старший сын, двадцатишестилетний Мигель Анхель, с которым у него вышла давняя ссора.

До аварии «…у меня были с ним проблемы. Он восстал против меня, – рассказывал Хорхе. – И мы почти не виделись». Отцовство – это вызов и нелегкий труд для каждого мужчины, но понятия «отец» и «шахтер» претерпели в Чили сокрушительные изменения уже на памяти Хорхе. Сам Хорхе рос, глядя, как в начале 50-х его отец работал на небольшом руднике с вертикальным шахтным стволом. И он помнил, как в возрасте лет шести, наверное, играл у входа на шахту, в которой его отец добывал руду. Для того главным рабочим инструментом была кирка, и снаружи, на ярком солнечном свете, Хорхе выкапывал крошечные ямки и закрывал их сверху щепочками, строя игрушечные «рудники». Первую свою оплачиваемую работу Хорхе получил в двенадцать, когда стал приторачивать к седлам вьючных животных пятидесятикилограммовые мешки; довелось ему (как и Дарио Сеговии) таскать руду из шахты на себе в сбруе из волчьей шкуры. Долгие десятилетия работы под землей закалили Хорхе, но при этом сделали его жестким и упрямым, и, если бы его вдруг спросили, почему в свои почти шестьдесят он до сих пор работает на шахте, он бы мог ответить: «Потому что рудник – не для трусов! La mina es para los valientes!» Он вкалывал из последних сил, дабы уберечь собственных детей от опасностей и болезней шахтерского труда, а в награду получил сына, который не желал понять, почему иногда его отец бывал угрюмым и раздраженным. Как раз 4 августа, за день до того, как спуститься в шахту «Сан-Хосе», Хорхе позвонил Мигелю Анхелю, который отмечал недавнее рождение первенца. За несколько лет до этого первый внук Хорхе умер вскоре после рождения, но этот малыш, или guagua[48], оказался вполне здоров.

– Я спросил Мигеля Анхеля, как поживает guagua, а он ответил: «А тебе какое дело?» Qué te importa vos?

– Как дела у твоей малышки? – поинтересовался старший Галлегильос.

– Почему ты спрашиваешь? – вопросом на вопрос раздраженно отозвался сын, и на том их последний разговор оборвался. На протяжении семнадцати дней Хорхе спрашивал себя, неужели он действительно в последний раз разговаривал с сыном, и болезненные воспоминания о грубости Мигеля Анхеля лишь добавляли горечи осознанию того, что он оставляет после себя столько нерешенных проблем и вопросов.

Но в первом же письме, полученном им из дома, Хорхе нашел и слова поддержки от Мигеля Анхеля. И вот сейчас, на этом видео, перед Хорхе сидели и стояли его братья, золовка, племянница из Валленара и двое его сыновей: Хорхе – по одну сторону и Мигель Анхель – по другую. Тот самый Мигель Анхель, который был так оскорбительно груб с ним 4 августа, теперь старался приободрить его. «Viejo, побереги себя, – обратился он к отцу. – И постарайся быть сильным».

Просмотрев это видео, «…я ощутил огромную радость. Непривычное чувство, – признался Хорхе. – Но вскоре после этого мне стало плохо. Я впал в депрессию. Мне сейчас трудно описать, что я тогда чувствовал». Дождавшись того, чего более всего желал в жизни, – ласковых слов от старшего сына, – Хорхе захандрил. Он долго подбирал слова, пытаясь объяснить, почему это произошло. Быть может, это было осознание того, что сын простил его, а он должен лечь в могилу живьем. Или, быть может, всему виной то незамысловатое соображение, что он не может быть рядом с сыном, который снова стал разговаривать с ним, как и не увидит своего новорожденного внука и всю семью, которая, как теперь ему стало известно, воссоединилась и собралась вместе в лагере. «Меня охватило страстное желание оказаться там, рядом с ними, и огромная тоска», – признавался он.

За свою долгую шахтерскую жизнь Хорхе пришлось научиться быть храбрым и сильным. Храбрым, когда ему исполнилось двенадцать и он впервые спустился в шахту, и сильным, когда он оказался в шахте стариком, со съеденными легкими и натруженными мышцами. Но еще никогда ему не приходилось бывать таким сильным и храбрым, как сейчас, когда здоровье подорвано двухнедельным голоданием и сыростью, но и не приходилось зависеть от других людей, которые кормили его, не приходилось быть объектом семейной любви, которую он видел и чувствовал, но на которую не мог ответить. Как-то вдруг все те вещи, которые, по идее, должны были заставить его испытать гордость и воодушевление, вызывали у него одну лишь горечь. Всего несколько дней назад ему ничего так не хотелось, как съесть хоть что-нибудь, но теперь шоколадные пищевые заменители «Иншур», что присылают им сверху спасатели, выворачивали его наизнанку. «Это чертово молоко всем нам отомстило», – заметил он.

Вот и Пастор, Хосе Энрикес, выпив свою бутылочку «Иншур», едва не лишился чувств – так сильно его тошнило. Заметив это, Педро Гомес поспешно сунул свою порцию в руки кому-то из шахтеров. У многих начали проявляться первые признаки желудочных и уретральных расстройств, которые будут мучить и терзать их еще долгие дни и недели. Кое-кто из шахтеров уже испытывал проблемы с мочеиспусканием, и вскоре масштабы их коллективных страданий оказались настолько велики, что Марио Сепульведа заявил Йонни Барриосу, их сиделке, чтобы тот потребовал лекарства от врачей наверху, когда будет разговаривать с ними в следующий раз. Хорхе Галлегильос окончательно обессилел, чтобы бороться с этими напастями. Ноги у него распухли и отекли настолько, что даже несколько шагов для него превращались в пытку. Все его тело покрылось грибковыми язвами. Во время ежедневных собраний он часто даже не мог подняться на ноги, и тогда товарищи вставали над ним и читали молитву о его выздоровлении.

С тех пор как к ним в Убежище прорвался бур и пропавшие без вести шахтеры были наконец обнаружены, дневник Виктора Сеговии отнюдь не всегда лучился оптимизмом и жизнерадостностью. «…Клаудио Янес доводит меня до бешенства тем, что спит целыми днями и просыпается только для того, что раскритиковать всех и вся… Дарио Сеговия чуть не подрался сегодня с Франклином, – написал он 24 августа. – Настроение у всех подавленное. До прибытия помощи среди нас царил мир, мы молились каждый день… А теперь, когда появилась надежда, вместо того чтобы объединиться еще сильнее, мы только и делаем, что спорим и скандалим…» Раз в два дня Виктор непременно упоминал о ворчании, долетавшем до них изнутри горы и живо напоминавшем им об обвале, после которого они превратились в пленников. Спасение от этой шумовой пытки казалось мучительно близким как никогда, но в тот момент ему оставалось одно – ждать, когда его спасут… и накормят. «Теперь я знаю, что чувствует животное в неволе, находясь в постоянной зависимости от человека, который кормит его», – писал он. Почти ежедневно в его дневнике появлялись все новые упоминания о мелких ссорах между шахтерами, но 28 августа, после просмотра первых семейных видеопосланий, расположение его духа явно улучшилось. «Организовано все просто прекрасно… Сегодня у нас приподнятое настроение. Мы очень счастливы». После нескольких недель, когда их одежда буквально пропиталась потом и почти все ходили голыми по пояс, прибыла партия чистых нейлоновых рубашек. Они такого же красного цвета, как и свитера национальной сборной Чили по футболу, и многие горняки стали носить их.

Вечером 28 августа эта вновь объединившаяся команда чилийских героев устроила очередное собрание. «С прицелом на будущее, когда выйдем отсюда, мы обсуждали один очень деликатный вопрос, – написал Виктор в своем дневнике. – Мы – единственные, кто знает, что нам довелось пережить. И когда наступит подходящее время, мы непременно расскажем об этом». Темой для обсуждения стала их собственная история, в которой они жили здесь и сейчас. Из никому не известных трудяг, рискующих жизнью в дерьмовом старом руднике, они превратились в знаменитостей, с которыми не чураются общаться президент, его министры и даже обожаемая икона всех чилийцев, футбольная звезда Иван Заморано, накоротке поболтавший по телефону с Франклином Лобосом (в начале 1980-х оба пару лет играли в одной команде). Звездная болезнь заразительна, и сильнее всего она задела Марио Сепульведу, который с утра до вечера только и разглагольствовал о том, какие сумасшедшие деньги можно заработать, если рассказать их историю «кому надо». Вниз, в шахту, начали потихоньку попадать газеты, и горняки уже видели статью, в которой их сравнивали с уругвайской регбийной командой, оказавшейся в Андах без припасов и снаряжения[49]; так вот, в статье речь шла о том, как уругвайцы продали права на фильм и книгу. Хуан Ильянес заявил, что история рудника «Сан-Хосе» принадлежит им всем и каждый может рассчитывать на свою долю; это было настолько очевидно, что ему никто не возразил. Более того, Ильянес настаивал, что все они должны придерживаться пакта молчания об аварии и ее последствиях и что дневник, который ведет Виктор Сеговия, – это свидетельство их борьбы и что он тоже должен принадлежать всем им. И здесь возражений не нашлось: шахтеры сошлись на том, что Виктор – их официальный хроникер.

На следующий день Виктор уже пользовался новой ручкой и блокнотом, которые по его просьбе прислала семья. К нему подсел Марио Сепульведа. Дневник Виктора – «священная реликвия», сказал он, и в один прекрасный день он мог бы превратиться в книгу, которая расскажет их историю всему миру, что принесет им кучу денег. Немного поразмыслив об этом, Виктор записал: «…я вел этот дневник для того, чтобы выжить и не сойти с ума, а не превращать его в книгу… Тогда я не придавал ему особого значения». Виктор, чье образование закончилось в пятом классе, когда его выгнали из школы за драку, и представить себе не мог, что, поверяя свои мысли бумаге, повысит собственную самооценку или что вообще когда-нибудь будет думать о себе как о писателе. Он ведь никогда не бывал дальше окрестных пустынных городков Копьяпо, а вот под землей обрел славу хроникера событий, которые однажды потрясут мир.

Обитателям трейлеров и крытых ангаров, разбросанных по территории шахты «Сан-Хосе», в которых поселились руководители спасательной операции, казалось, что весь мир готов оказать им поддержку и прийти на помощь. «Мы могли просить что угодно и откуда угодно, и люди непременно попытались бы доставить нам искомое», – вспоминал Кристиан Барра. Эксперты-буровики и буровые технологии изо всех стран мира потянулись на шахту: из Йоханнесбурга, что в Южной Африке, и Берлина, штат Пенсильвания; из Денвера, Колорадо, и Калгари, Альберта; и даже с передовой военной базы США в Афганистане. Чилийцы планировали повторить успех одной из величайших спасательных операций в мировой истории горного дела – случившуюся на руднике «Кьюкрик-Майн»[50] в Пенсильвании в 2002 году, – и им нужен всемирный состав актеров, чтобы отыграть ее с блеском.

На этой американской угольной шахте девять человек оказались отрезанными от внешнего мира после того, как невольно спровоцировали подземное наводнение в забое. Их спасли через вертикально пробуренную шахту глубиной 73 метра и шириной 76 сантиметров, через которую их и подняли наверх в стальной корзине. Но чилийцам предстояло пробурить скважину в восемь раз глубже. Для этой цели они запросили крупнейшую во всей стране буровую установку – австралийский проходческий комплекс «Strata 950», который находился в распоряжении отделения компании «Коделко» в Андах, в соседней Пятой области Чили. В отличие от установок поменьше, которые пробурили к попавшим в ловушку шахтерам три диагональные скважины, этот тридцатитонный комплекс способен бурить скважины строго вертикально. Он начал работу 30 августа, совсем рядом с тем местом, которое Эдуардо Уртадо со своей бригадой из «Террасервис» сочли чересчур неустойчивым, когда три недели тому пытались пробить свою первую скважину. Но эта скважина будет готова не раньше декабря. Впрочем, едва комплекс успел начать работу, как Игорь Простакис, механик одной из буровых бригад, представил начальству альтернативный план. Почему бы не взять третью скважину диаметром 152 миллиметра, которую они пробили в мастерскую, и не расширить ее, всякий раз используя буры большего диаметра? Через несколько дней Андре Сугаррет дал разрешение на бурение этой второй спасательной скважины, которая отныне получила официальное наименование «план Б». Она должна была быть пробурена в два этапа: на первом этапе – шириной в 305 миллиметров, на втором – в 737.

Однако у «плана Б» был один недостаток. Еще никто и никогда не бурил в Чили диагональную скважину такой глубины, как та, что требовалась им. Наиболее подходящей буровой установкой для такого рода работы являлась «Шрамм T130XD», и вскоре она тронулась в путь по направлению к Копьяпо с рудника «Коллахуази», что располагался более чем в 965 километрах к северу. В ходе оживленных переговоров с лучшими горнодобывающими компаниями мира бригада Сугаррета для ускорения процесса бурения решила заручиться помощью корпорации «Center Rock Inc.» из Чикаго и воспользоваться ее кластерным буром, который представлял собой комбинацию четырех буровых головок, каждая размером с волейбольный мяч, прикрепленных к единственному валу. Это оборудование должно было понадобиться им на втором этапе «плана Б» и весило оно 11,7 тонны. Компания UPS[51] согласилась осуществить его доставку бесплатно: сначала за сутки – на грузовиках из Пенсильвании в Майами, а уже оттуда – самолетом в Сантьяго и, наконец, вновь на тягачах в Копьяпо, куда оно и прибыло 11 сентября. В Чили, разумеется, есть очень хорошие бурильщики, но угол и глубина требуемой скважины подразумевали наличие оператора, который сумел бы заставить оборудование выполнить то, для чего оно изначально не предназначалось, и потому чилийцы обратились к признанным экспертам из компании «Layne Christensen», имеющей штаб-квартиру в Канзасе. Кто у вас лучший бурильщик на установке «Шрамм T130»? Компания назвала имя Джеффа Харта, который в то время находился в Афганистане, где бурил скважины для обеспечения питьевой водой солдат армии США.

Итак, «план А» и «план Б» можно было вскоре запускать в работу, но в обоих случаях оборудованию предстояло работать за пределами технических возможностей, вследствие чего вероятность неудачи была крайне высока. И тогда Сугаррет предложил добавить и «план С»: нефтебуровую установку с масляным охлаждением. Да, на то, чтобы установить ее, уйдет несколько дней, зато бурить она сможет быстрее той, что задействована в «плане А». Весьма кстати у канадской компании «Precision Drilling Corporation» как раз простаивала одна такая в Южном Чили. Но чтобы перевезти ее («Rig 421») на расстояние в полторы тысячи километров, понадобились бы 37 трейлеров. Технологию управления ею и несколько операторов с прочими техническими специалистами пообещала предоставить южноафриканская компания «Murray & Roberts».

Посредством телефонных переговоров Сугаррет в общих чертах изложил основные положения всех трех планов Луису Урсуа. Собственно говоря, не имело особого значения, какой вариант позволит добраться до шахтеров. Но когда они были сведены воедино и Луис Урсуа получил нужные пояснения, оказалось, что шансы на успех у «плана Б» выше.

Правительство Чили сосредотачивало ресурсы из дюжины различных организаций, и несколько чиновников и менеджеров высшего ранга в буквальном смысле жили или непосредственно на территории рудника, или поблизости от него, включая двух членов президентского кабинета. Вообще-то, вся операция походила на попытку высадиться на Луну и, подобно всякой экспедиции в космическом пространстве, ей полагалось иметь собственное имя. И тогда министр здравоохранения Хайме Маналич позвонил президенту Пиньере и предложил назвать ее «Операцией Сан-Лоренцо», в честь святого покровителя шахтеров.

Если верить отчету Карлоса Вергары Эренберга о закулисных событиях того периода, идея пришлась президенту не по душе. «Лоренцо, – повторил Пиньера. – Нет, это уж слишком похоже на «Лоуренса», я имею в виду Лоуренса Голборна», – сказал он. Президентские советники из Ла-Монеда продолжали проводить закрытые опросы населения, и последние результаты давали некоторые основания для озабоченности: несмотря на то, что рейтинг президента оставался достаточно высоким, у министра Голборна он был все-таки выше. Голборн, дотоле занимавший одну из самых незаметных должностей в кабинете Пиньеры, вдруг стал лицом спасательной операции. Еще немного, и он затмил бы своего босса.

– Давайте назовем ее «Операция пророка Ионы», – изрек наконец президент.

Однако новое название не прижилось. Вместо этого чилийские и прочие средства массовой информации, имеющие своих представителей на руднике, упорно продолжали именовать операцию по спасению заживо погребенных людей так, как называли ее между собой члены спасательных бригад: «Операция Сан-Лоренцо».

«Операция Сан-Лоренцо» шла своим чередом, и, чтобы поднять настроение людям, живущим у подножия горы, равно как и не позволить им переругаться окончательно, психолог Итурра прибег к сильнодействующему, но безотказному лекарству: голосам родных и любимых, доступным по линии телефонной связи. И вот 29 августа жены, братья, матери, сестры, отцы, сыновья и дочери по одному проходили через кордоны полиции и службы безопасности, направляясь к небольшому домику связи размером примерно два на два с половиной метра, приткнувшемуся на песчаном отвале в нескольких шагах от скважины, уводящей к людям под землей. В радиорубке были камера и микрофон, соединенные с другими камерой и микрофоном в галерее в глубине рудника. При подготовке данной процедуры психолог отправил письмо попавшим в подземную ловушку шахтерам. Среди прочего он сообщил тем, кто жил на два дома или имел амурную связь на стороне, что они должны отдать предпочтение законным супругам и семьям. «Мне пришлось пойти на это, – признавался он впоследствии, – потому что я сам стал свидетелем конфликтов на этой почве, которые уже разгорались в лагере. Кроме того, я сказал им, что так будет лучше еще и потому, что возлюбленные и подруги гораздо более склонны к прощению, нежели законные жены».

А некоторым подругам шахтеров было и впрямь нелегко попасть в лагерь. Сюзана Валенсуэла, подруга Йонни Барриоса, вспоминала, что вскоре после появления денег Фаркаса жена Йонни, Марта, «предала меня» и карабинеры вывели ее прочь из нового лагеря «Эсперанса», выстроенного специально для того, чтобы уберечь членов семей от вездесущих репортеров. И 28 августа корреспондент Ассошиэйтед Пресс сфотографировал Сюзану, стоявшую у входа в лагерь с небольшим плакатиком в руках, на котором было написано: «Я рядом, несмотря ни на что». Под этой надписью красовалась фотография Йонни, а еще ниже, совсем уже маленькими буковками, было начертано: «Ради тебя, любовь моя. Твоя Чанита». В подписи к снимку, который облетел весь мир, Сюзана именуется «женой», но уже через несколько дней правда выплыла наружу, когда социальные работники, приписанные к спасательной операции, выяснили, что на самом деле Йонни женат совсем на другой женщине, проживающей в лагере «Эсперанса». Да и сам Йонни подтвердил им, что со своей законной женой он не живет вот уже много лет. Марту сфотографировали в лагере «Эсперанса» с плакатом в руках, сплошь заклеенным снимками Йонни, и журналисты, прибегнув к помощи воображения, сделали вывод – опубликовав его, как непреложный факт, – что Марта впервые узнала о существовании Сюзаны только здесь, в лагере «Эсперанса», когда они встретились после аварии. Хотя на самом деле обе были знакомы задолго до этого.

Сюзана, как выяснилось, обладала недюжинными смекалкой и упорством, что позволило ей проникнуть в закрытую, казалось бы, для нее часть лагеря «Эсперанса», для чего она прибегла к поистине шпионской маскировке. Как-то она заметила, что на большую кухню, где готовят еду для членов семей шахтеров и спасателей, регулярно подвозят большие партии рыбы и овощей. «Ну вот, я надела фартук, взяла в одну руку рыбу, в другую – лук и прошла мимо охраны, – рассказывала она. – Журналисты увидели меня внутри и поинтересовались, не родственница ли я, но я ответила: “Нет, я – повариха”». Таким вот замысловатым образом Сюзана и пробралась в радиорубку, чтобы общаться с Йонни, вопреки совету психолога.

Как бы там ни было, во время этих первых телефонных контактов шахтерам не удалось о многом поговорить со своими родными и близкими, поскольку Итурра ограничил длительность первого звонка пятнадцатью секундами. Правда, уже второй звонок продлился целую минуту. Психолог хорошо представлял себе эмоциональный марафон, который предстоял шахтерам, и потому решил, как и в случае с питанием, выдавать семейную любовь малыми дозами. «За 15–30 секунд вы не успеете передать никакой особенной информации – это лишь нечто вроде встречи лицом к лицу. Вы просто обозначаете присутствие, – пояснил он. – Вы говорите: “Я люблю тебя, ты можешь рассчитывать на меня”. И все. У вас просто не хватает времени рассказать, что ваш отец пребывает в дурном настроении, что ваша бабушка заболела, а сын не ходит в школу».

Итурра следовал советам, полученным от НАСА, но все-таки тридцать три шахтера – отнюдь не астронавты, и они не по доброй воле обрекли себя на многомесячное заточение в каменном подземелье. После чересчур коротких телефонных разговоров шахтеры сочли – по вполне понятным причинам, – что с ними обращаются как с малыми детьми. Позвольте нам поговорить с нашими женами и детьми, заявили они. Мы – мужчины, а не беспомощные создания. Патернализм психологов особенно ярко виден на видеозаписи, снятой на поверхности, когда одна из шахтерских жен разговаривала по телефону со своим супругом из той самой радиорубки.

– Hola[52], любимый, – слабым голосом начала молодая женщина.

Итурра сидел рядом. Кажется, женщину вот-вот захлестнули бы эмоции, и он безо всяких сантиментов прикрикнул на нее:

– Ánimo![53]

– У нас все в порядке, – продолжала женщина, и голос ее и впрямь прозвучал куда жизнерадостнее. Она перечислила всех его родственников, но потом добавила: – Я скучаю по тебе, – таким тоном, словно готова была рухнуть в обморок.

– Ánimo! – вновь скомандовал психолог, и вновь молодая женщина попыталась изобразить воодушевление, пока через несколько секунд врач не прошептал: – Закругляйтесь.

Даже после того, как спасатели установили постоянную оптоволоконную связь с поверхностью, которая включала в себя телевизионный канал и бесперебойную телефонную связь, психолог продолжал ограничивать контакты шахтеров с семьями примерно восемью минутами в неделю, что в целом соответствует времени, выделяемому НАСА своим астронавтам. (В конце концов Виктор Замора организовал и возглавил небольшую «забастовку» против психолога, повернувшись к камере спиной и отказываясь разговаривать с семьей до тех пор, пока Итурра не выделил шахтерам больше времени на разговоры по видеосвязи.) Контакты с внешним миром «отрывают вас от реальности, – уверял Итурра. – Они переносят вас в мир, где вы не располагаете ни нужными силами, ни возможностями». Таким образом Итурра пытался защитить горняков от чувства беспомощности: они могли что-то делать внизу, способствуя своему освобождению, но они не могли оказаться дома, чтобы быть хорошими отцами или сыновьями. Дома в них нуждались, они были богатыми и знаменитыми, и их детям нужна была отцовская забота и защита. Да, шахтерам пока нет места в этом мире, но, даже когда Итурра пытался уберечь их от него, тот неизбежно втягивал мужчин в свою орбиту, поскольку, несмотря на все подозрения шахтеров, никто не подвергал цензуре или хотя бы просто следил за их перепиской с родными и близкими. Именно благодаря такой «почте», что приходила вместе с посылками, Замора узнал, что его младшего сына третируют и оскорбляют в школе: «Твой отец никогда не поднимется наверх из шахты! Его раздавил камнепад!» Франклину Лобосу стало известно, что на рудник прибыла его бывшая супруга и что дети надеются, что он с ней помирится. Другим шахтерам приходилось привыкать к мысли о том, что женщины в их жизни услышали глас Божий и решили, что нужно сделать следующий шаг и пожениться. В одном из первых же писем, полученных Эдисоном Пенья, его подруга Анжелика Альварес заговорила о замужестве, на что Пенья ответил: «Не понимаю, отчего ты хочешь выйти за меня замуж… У меня было время подумать о том, сколько всего я разрушил в жизни собственными руками и что тебе пришлось выстрадать из-за меня… Но я не хочу, чтобы ты ушла к кому-нибудь другому, и хотел бы сделать тебя счастливой, хотя раньше мне этого никогда не удавалось».

Каким-то неведомым образом это письмо попало на страницы мадридской газеты «El País», и признание Эдисона стало достоянием всего испаноязычного мира. Да и шахтеры были не совсем уж так беспомощны, когда речь заходила о том, чтобы помочь своим семьям, – они могли давать указания и следить за общим ходом событий, по крайней мере по телефону, – но вот против средств массовой информации они оказались совершенно бессильны. Некоторые репортеры готовы были платить семьям за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на письма шахтеров, но большинство предпочитало добиваться своего лестью и обманом, и вскоре чилийские газеты уже вовсю пестрели многочисленными выдержками из писем, написанными узниками подземелья. И, сделав полный круг, собственные послания возвращались к шахтерам в Убежище, поскольку, несмотря на все их подозрения, Итурра и другие руководители спасательной операции на поверхности решили, что они не должны вводить цензуру и в отношении газет.

Сотрудники аппарата местного губернатора, отвечающие за отправку материалов для чтения, сворачивали газеты из Сантьяго в трубочку и упаковывали в посылки. Получив эти драгоценные сувениры с поверхности в первый раз, шахтеры смогли собственными глазами убедиться в том, какую популярность обрели, если судить по их фотографиям на первых страницах. Да, самые благонравные из этих сотрудников могли, конечно, вырезать снимки скромно одетых женщин и объявления соответствующего типа, но никому и в голову не пришло изъять из отправки номер «La Tercera»[54] за 28 августа, например, в котором передовица была полностью посвящена одному из шахтеров. Его вновь обретенная слава назойливо лезла в душу и бросалась в глаза, подтверждая свои претензии отрывками из письма его домашним. И тогда остальные тридцать два его товарища по несчастью, прочитав их, смогли нечаянно заглянуть в душу Марио Сепульведе.

Глава 13. Признанный лидер

Несмотря на название, «La Tercera» оставалась вторым по популярности периодическим изданием Чили, и в номере от 28 августа она посвятила Марио Сепульведе целый разворот, материалы для которого были собраны через несколько часов после звездного появления шахтера на чилийском и мировом ТВ. По словам корреспондента, о Марио на первых страницах писали «The New York Times», лондонская «The Guardian» и мадридская «El País». Материал изобиловал цитатами из выступления Марио на видео от 26 августа и содержал ссылки на интервью с его женой Эльвирой. «Она ничуть не удивлена тому, что ее муж обладает качествами прирожденного лидера», – уверял корреспондент, приводя выдержки из письма, которое Марио прислал семье с описанием того, как обстоят дела у шахтеров. «Я – прирожденный и абсолютный лидер, – таковы были его первые слова. – Я отвечаю за организацию, отдаю распоряжения и, как всегда, стараюсь не выходить из себя. Но самое прекрасное в том, что меня уважают и ничего не делается без моего ведома». Эльвира уверяла, что социальный работник из администрации губернатора украл у нее письмо и передал его газете, но многие шахтерские семьи сомневаются в этом. Скатанная в трубочку, газета отправилась вниз в посылке среди множества других, и очерк, напечатанный в ней, быстро стал всеобщим достоянием. Освещаемые серым искусственным светом, шахтеры читали о своем житье-бытье, а с разворота на них смотрел Марио, сидящий в той же самой пещере, в какой собрались сейчас и все они.

Справедливо или нет, но для них эта история сильно и дурно попахивала саморекламой. Марио ведь одним из первых заговорил о том, что пережитые ими приключения помогут им разбогатеть, и кое-кто теперь счел, что он пытается выступить на передний план, под свет софитов, а жена его создает нужный фон, чтобы из подземелья он вышел уже настоящей звездой. Впрочем, его высказывания показались шахтерам одновременно забавными и оскорбительными. Они искренне полагали, будто принимают решения сообща, тогда как всему остальному миру внушали, что Марио и есть их «прирожденный и абсолютный лидер». И это при том, что они проторчали под землей вот уже почти четыре недели и каждый старался сохранить рассудок, несколько человек пытались отыскать путь наверх, а все вместе они горой стояли друг за друга. Да, Марио неоднократно брал на себя ответственность, совершая нечто такое, что спасало им жизнь, но ведь он делал это не в одиночку, а со своими товарищами: когда он лез по венттрубе, то компанию ему составил Рауль Бустос; а когда в ярости сзывал их на молитву, то ведь службу на самом деле вели Хосе Энрикес и Осман Арайя. И на каждый такой случай, когда Марио делал первый шаг, поднимая кому-либо настроение, приходилась и оказия противоположного толка, когда уже он заливался слезами и впадал в отчаяние, и тогда товарищам приходилось думать о том, как развеселить уже его самого. Но в этом очерке и в этой газете, которую прочтут в каждом уголке Чили, Марио Сепульведа представал в роли неустрашимого предводителя и героя без страха и упрека.

Несколько человек, главным образом механики, сочли письмо и газетный очерк очередным свидетельством маниакальной потребности Марио вечно строить из себя невесть кого и стали относиться к нему с еще большим подозрением, нежели прежде. А Рауль Бустос принялся безжалостно подшучивать над Марио при каждом удобном случае.

«Рауль Бустос начал подначивать меня и насмехаться надо мной, – говорил Марио. – Он мог сказать: “Тебе никогда не стать боссом. Кем ты себя возомнил?” Да и Хосе Агилар не отставал от него».

Своим взбешенным товарищам Марио объяснил, что написал то злосчастное письмо только для того, чтобы приободрить сына, который отчаянно нуждался в поддержке: он представился прирожденным и общепризнанным лидером только потому, что хотел, чтобы Франсиско считал своего отца настоящим «Храбрым сердцем», своим Мелом Гибсоном, ведущим людей на битву. Но объяснения Марио лишь ухудшили его репутацию, а письмо только острее обнажило нарастающие между шахтерами противоречия.

Но те, кто ночевал в Убежище или в непосредственной близости от него, продолжали поддерживать мужчину с сердцем собаки. «Нашим внутренним лидером всегда был Марио Сепульведа, – говорил впоследствии Омар Рейгадас. – Он не давал нам опустить руки. Этого не может отрицать никто, и я тоже не стану, потому что еще никто и никогда не называл Омара Рейгадаса неблагодарной скотиной». Франклин Лобос, когда ему надоедало слушать подковырки Бустоса над Марио, обвинял первого в том, что он «вносит намеренный раскол в нашу компанию». Сам же Марио полагал, что его враги хотят «опустить» его, позаимствовав это словечко из лексикона гомосексуалистов, означающее «унизить, превратить в ничтожество». Не давая спуску никогда и никому, Марио и сейчас не стал ждать у моря погоды, пока враги злоумышляют против него, и решил «выложить карты на стол», как он выразился, отправившись на отметку 105, чтобы потолковать с ними по душам.

«Там были Луис Урсуа, Хуан Ильянес, Хорхе Галлегильос – словом, все. Войдя, я сказал им: “Слушайте сюда, засранцы. Я, конечно же, не босс. Но босс, придурки вы этакие, это тот идиот, который двадцать четыре часа в сутки заботится об этих парнях, включая и того из них, у кого здорово болит живот и которому нужна помощь. Босс – это тот huevòn, который поддерживает чистоту и который вынужден напоминать парням о том, что за собой надо убирать. Босс – это тот huevòn, который только что вернулся с отметки 120 и тут же надел перчатки, чтобы убрать то дерьмо, которое лежит повсюду в том месте, куда мы ходим в ванную, а еще потому, что другой идиот взял и вымазал собственным дерьмом дверь. А известно ли вам, кто этот huevòn, который все это делает? Это я, засранцы”».

Немного погодя Марио, добравшись до телефона, позвонил наверх и попытался (безо всяких на то оснований) вынуть душу из психолога, обвинив его в том, что это он передал его письмо газетчикам.

«Слушай меня, засранец, – начал он, – что ты корчишь из себя профессионала, если даже не можешь уследить, чтобы наши письма не попадали в руки этим шакалам?»

Пока Марио пытался уладить недоразумение, которое сам же и создал, кто-то из шахтеров обратил внимание на то, что он монополизировал телефон и ничуть не страдает от временны́х ограничений, наложенных на остальных горняков. Даже те, кто поддерживал Марио, решили, что слава ударила ему в голову. Виктор Сеговия описывал в своем дневнике, как Марио, словно загнанный зверь, метался взад и вперед по Убежищу, и все из-за того, что стал знаменитостью, но по-прежнему вынужден торчать в этой дыре и не может воспользоваться своей славой. Что же до тех, кто не доверял Марио, то Рауля Бустоса так и подмывало высказать свои подозрения и опасения относительно мужчины с сердцем собаки. Он был уверен, что Марио – самый обыкновенный уличный хулиган, чьи скандалы и драки могли запросто привести его за решетку. По мнению Бустоса, с тех пор, как к ним пробился бур, Марио и Виктор Замора отпускали все более неподобающие шуточки относительно совсем еще недавнего прошлого, когда все они умирали с голоду. «Они говорили, что у них был перочинный нож и что они собирались резать им людей. А потом они бы съели кое-кого, ну или того, кто свалился бы первым. И вот теперь они говорят, что это была шутка, но такими вещами шутить нельзя… Я уже давно к ним присматриваюсь, и, по-моему, оба в душе – сущие звери». При этом Бустос полагал, что именно чувство справедливости, присущее механикам, и не позволило Марио Сепульведе и его «клану» оттеснить Луиса Урсуа, начальника смены, и захватить власть в Убежище. Он начал опасаться и за свою жизнь, особенно теперь, когда нажил в лице Марио врага, и поделился с женой своими страхами в письме. «Рауль говорит, что уже и не помнит, когда спокойно отдыхал ночью, – признавалась Карола Бустос. – Потому что отныне ему приходится спать вполглаза».

Несколько шахтеров пожаловались психологу Итурре на то, чтобы их якобы унижают и оскорбляют другие горняки. «Здесь даже говорить свободно нельзя, потому что у стен появились уши, – заявил один из мужчин во время очередного сеанса индивидуальной связи, кои психолог проводил во множестве. – Мне страшно».

– Держитесь поближе к кому-нибудь из тех, кто сможет защитить вас, – посоветовал ему Итурра.

Словесные перепалки продолжались, и каждый день Виктор Сеговия записывал в дневник подробности очередной ссоры. Как-то вечером Клаудио Янес затеял шумную перебранку с Франклином Лобосом. Франклин явно был «не в духе», как отметил Виктор, и Клаудио, укладываясь спать, положил рядом со своей кроватью обрезок трубы, потому что Франклин угрожал избить его. «На протяжении двадцати дней мы умирали от голода и отчаяния, но держались сообща, – написал Сеговия в дневнике, – но как только к нам начала поступать еда и положение улучшилось, они выпустили когти и стали выяснять, кто круче».

Психологу было совершенно очевидно, что шахтеры разобщены и что охвативший их страх явился следствием «кризиса власти» в подземелье. Подробности конфликтов становились ему известны из приватных разговоров с самими горняками и консультаций с членами их семей, получавшими полные тревоги и беспокойства письма. Урсуа – «пассивный лидер», и, в отсутствие сильной и властной фигуры, «кое-кто начал брать ответственность на себя, а остальные делали что хотели, рассказывал Итурра. «Там, внизу, если кто-либо начинал выпендриваться и брать на себя слишком много, – признавался впоследствии Итурре один из шахтеров, – группа из пяти или шести человек начинала в упор смотреть на него тяжелыми взглядами, и буян обычно покорно опускал глаза». Кое-кто из горняков пытался спать на новых раскладушках, полученных сверху от спасателей, но сон бежал от них: им не давало покоя ощущение, что они находятся не среди товарищей по несчастью, а среди чужих людей, которые не питают к ним уважения, могут наброситься на них во сне или даже предать, чтобы в одиночку завладеть сокровищами, поджидавшими их на поверхности.

«Сдается мне, все наши перебранки и ссоры происходят оттого, что нам страшно», – записал 31 августа в своем дневнике Виктор Сеговия. Кроме того, он был уверен, что деньги, поджидающие их наверху, заставили некоторых шахтеров потерять голову, и он благодарен семье за то, что они ни разу не упомянули об этом в своих письмах. В тот же день больной вопрос всплыл и в ежедневной молитве на отметке 90. «Мы молились о том, чтобы Господь научил нас сохранять холодную голову и чтобы мы перестали ссориться», – записал Виктор в своем дневнике. Еще через несколько дней в очередной посылке прибыли тридцать три распятия. Их прислали из самого Рима, и, говорят, папа Бенедикт лично благословил их. Виктор поставил свое на ящик над надувным матрасом и вновь стал молиться о мире меж его братьями.

Тридцати трем шахтерам явно не добавляли бодрости постоянные ссоры и скандалы, что разделили их на четвертой неделе подземного плена. Впрочем, едва ли можно было бы рассчитывать, что любая другая группа примерной численности вела бы себя достойнее, учитывая обстоятельства. Только представьте, каково это – оказаться взаперти в душной и сырой пещере, три недели страдать от голода и лишений, а потом попасть в настоящий медиацирк, в котором вы – клоун на манеже, выступающий под неумолчный утробный рык горы, которая напоминает, что вся история может закончиться в одночасье, и вас даже не надо будет хоронить, потому что вас уже похоронили заживо. Только представьте, каково это – сознавать, что вы стали богаче, чем могли мечтать когда-либо, но при этом полностью зависите от незнакомцев, которые решают, что вам есть и когда и как долго вы можете разговаривать со своей семьей. А еще представьте давление, которое вы испытываете, когда нация смотрит на вас, как на олицетворение мужества, силы, стойкости и всего прочего, с чем ассоциируется шахтерский труд – ремесло, которому ваша страна обязана самим фактом своего существования.

Горняки понимали, что значит их история для чилийцев, – они видели это в каждой газете – и чувствовали ответственность за то, что призваны были олицетворять: стойкость, веру, братские узы. Вот почему, несмотря на ссоры и разногласия, многие все-таки не оставляли попыток стать теми гордыми и дружными чилийцами, привычными к нелегкому труду, какими их хочет видеть большой мир. В каком-то смысле наблюдалась типичная для шахты картина, где необходимость сосуществовать в крайне ограниченном пространстве вместе с другими людьми, которые издеваются над вами и оскорбляют вас, – рутина каждодневной жизни. «На шахте, когда вы третируете кого-либо, а на следующий день он не затаил на вас обиды и вы чувствуете, что он хочет двигаться дальше, – все это порождает доверие, – пояснил Итурра. – Вы думаете: “Этот парень прикроет мне спину, если что!” Словом, до тех пор, пока у людей есть чем заняться, до тех пор, пока они чувствуют себя шахтерами, они смогут поддерживать хотя бы видимость порядка».

Собственно говоря, горняки вновь вошли в рабочий ритм, пусть даже он совершенно отличался от рутины, царившей на руднике 5 августа. Они разгружали съестные припасы, лекарства и личные посылки, которые шли с поверхности сплошным потоком, без перерыва на обед, а еще поддерживали постоянную связь со спасателями и не давали погаснуть освещению. Самое интересное занятие – это, конечно, разборка посылок, в которых попадались вещи весьма любопытные. Ковбойские романы, например, карманные Библии и даже МР3-проигрыватель для одного из горняков, который так достал всех своим нытьем, что остальные готовы были отдать ему что угодно, лишь бы он замолчал. Но тут кто-то позавидовал соседскому МРЗ-проигрывателю, и вскоре все они обзавелись ими. Для групповых просмотров им прислали переносной проектор Samsung «SP-HO3 Pico». Он мог уместиться на ладони, и горняки быстро приспособили его для просмотра видеофильмов и прямого телевизионного вещания, направив на белую простыню. Но всего лучше было то, что в посылках начала прибывать настоящая еда. Норма ежедневного потребления выросла с 500 до 1000 калорий, а вскоре должна была достигнуть и 1500. Шахтеры стали получать настоящую еду, приготовленную на кухне на поверхности, включая рис, фрикадельки, курицу, макароны, картофель и груши, – все маленькими, но восхитительно вкусными порциями.

По прошествии нескольких дней, в течение которых шахтеры до отвала объедались этими деликатесами, один из членов спасательной команды обнаружил несъеденное пирожное внутри посылки, которой полагалось вернуться на поверхность уже пустой. Кто-то из горняков пожелал вернуть ежедневный десерт. В прилагаемой записке значилось, что есть это невозможно и не найдется ли у них чего-нибудь вкуснее? Отвергнутый десерт послужил недвусмысленным признаком того, что отчаяние покинуло шахтеров и теперь они не готовы были есть все подряд, лишь бы только утолить голод.

* * *

Тридцатого августа, за день до того, как горняки устроили всеобщее моление о мире и согласии меж собой, спасательные бригады начали бурить первую скважину, через которую планировалось вывести людей на поверхность. Комплекс «Strata 950» оказался машиной настолько громоздкой и сложной, что для его описания пришлось бы прибегнуть ко всевозможным эпитетам и метафорам. Высотой с трехэтажный дом, он внешне напоминал монумент или смотровую вышку, опирающуюся на шесть колонн нержавеющей стали, каждая высотой в два этажа, поддерживающих огромную белую металлическую крышу, настолько большую и тяжелую, что она лежала еще на четырех белых опорах. Все это колоссальное сооружение, покоящееся на специально залитом бетонном фундаменте, располагало полным набором гидравлических рычагов и валов, призванных управлять буровыми насадками в рост человека. Согласно первоначальному плану, «Strata 950» должен был пробурить скважину диаметром 381 миллиметр, после чего второй насадкой ее следовало расширить до 711 миллиметров и уже тогда пускать в дело спасательную капсулу. Первая головка, меньшего диаметра, образована несколькими соединенными дисками с выступающими резаками, и вот они вгрызлись в камень, образуя отверстие, которое наполняется водой со скоростью 43 литра в секунду, чтобы уменьшить трение. Комплекс «Strata 950» с воем и хлюпаньем прокладывал себе дорогу вниз, сквозь пласты диорита, а вокруг суетилась бригада техников в желтых робах: они приподнимали, поворачивали, выравнивали и опускали тяжелые стальные секции, причем каждый занимался своим делом, и со стороны казалось, что они обслуживают гигантский камнедробильный конвейер. Издаваемый комплексом гул ничуть не уступал реву реактивного самолета, выруливающего на взлетную полосу. Сама же буровая головка вращалась с умеренной скоростью в 20 оборотов в минуту, не останавливаясь ни днем, ни ночью, когда площадку заливал безжалостный свет белых ламп, отчего рабочие походили на инопланетных существ из научно-фантастического фильма. Окутанные коконом света, спасатели пробивались к группе уже не умирающих с голоду, зато испытывающих сильнейшее раздражение шахтеров, заживо замурованных на глубине в 640 метров.

Команда врачей-экспертов и инженеров НАСА прибыла в Копьяпо утром 1 сентября после двухдневного перелета из Хьюстона. Их немедленно повезли на рудник «Сан-Хосе», и доктор Дж. Майкл Дункан впервые увидел выжженный солнцем ржавый пустынный пейзаж, начисто лишенный растительности, словно перенесенный сюда с Марса. Весьма кстати ему вспомнилось, что где-то неподалеку чилийцы строят исследовательский комплекс «Атакама Луна-Марс», для которого эта безводная и суровая местность служила природной лабораторией, в которой можно изучать возможность жизни на других планетах. Едва успев миновать ворота, они обратили внимание на лихорадочную активность, царившую на руднике, и множество мужчин и женщин в шахтерских касках. На самой макушке холма высилась буровая установка, обеспечивающая выполнение «плана А». Эксперты провели на площадке несколько дней, и 4 сентября, когда они разговаривали с руководителями чилийской спасательной операции в одном из небольших домиков, снаружи вдруг донеслись громкие крики. Открыв дверь, они увидели, как люди размахивали руками, приветствуя колонну трейлеров, втягивающихся в ворота: прибыла первая буровая установка, необходимая для «плана Б», состоящего из двух этапов.

Чилийские официальные лица обратились к экспертам НАСА с просьбой поговорить с шахтерами. Многие знаменитости, приезжавшие на рудник, побывали в радиорубке, чтобы обратиться со словами поддержки к людям, запертым внизу: начиная от романистки Изабеллы Альенде и заканчивая четырьмя игроками уругвайской регбийной команды, выжившими после авиакатастрофы в Андах. И вот чилийский техник протянул телефон Альберту Холланду. Hola, проговорил тот и растерянно умолк, поскольку на этом его познания в испанском и закончились, и он не понял ни слова из местной скороговорки, обрушившейся на него в ответ снизу. Просто скажите bien[55], подсказал один из чилийцев, стоявших рядом. Холланд послушно повторил bien, и на том разговор закончился. Эксперты НАСА встретились и с семьями шахтеров, которым их представили как членов американской космической программы, приехавших сюда для оказания помощи в проведении спасательной операции. Вперед шагнула крепко сбитая загорелая женщина лет пятидесяти, оказавшаяся «мэром» палаточного городка «Эсперанса». Марию Сеговию тронула искренняя речь Холланда, и женщина, продающая съестное на пляжах Антофагасты, удостоила американца сердечного объятия. «Я бы усыновила его прямо сейчас», – со смехом добавила она.

А после заката специалисты НАСА смогли полюбоваться звездным небом. Именно сюда, в эту пустыню, на протяжении десятилетий стремились астрономы, потому что им казалось, что именно отсюда до космоса можно дотянуться рукой. «Млечный Путь гигантской аркой раскинулся от гряды холмов за нашими спинами, упираясь в далекие горы впереди, – вспоминал позже Холланд. – Мне казалось, будто я стою под опрокинутой чашей с бриллиантами. Пустыня, ночь, звезды – и повсюду царила звонкая и осязаемая тишина… Время замерло в неподвижности». А под бесконечным куполом небес царила лихорадочная активность человеческого муравейника – это спасатели готовились поднимать на поверхность шахтеров-неудачников, оказавшихся в ненужное время в ненужном месте.

А внизу эти самые шахтеры, которые пока еще не могли поднять глаза к поясу Млечного Пути, проводили долгие часы в неподвижной духоте, пышущей, казалось, из самого сердца земли. Пока работа буровой установки «плана А» им еще не была слышна, и тишину нарушали лишь стоны мужчин, не владеющих в полной мере своими душой и телом. Пусть они уже не голодали, но теперь, когда у них появилась возможность пить воду с поверхности, причем в больших количествах, многие обнаружили, что не могут помочиться. Мочевые пузыри у них раздувались, наливаясь тупой болью, и, стараясь выдавить из них хотя бы каплю жидкости, шахтеры обрушили шквал жалоб на голову своего медицинского брата, Йонни Барриоса, который послушно взялся за телефон и доложил о проблеме на поверхность. Выслушав Йонни, бригада медиков из Министерства здравоохранения задала ему вопрос: приходилось ли ему когда-либо ставить катетеры? Врачи объяснили, что лучший способ справиться с задержкой мочи – взять трубочку, ввести ее в мочеиспускательный канал пациента, пока она не дойдет до мочевого пузыря, после чего опорожнить его содержимое. Йонни прислали катетеры и перчатки, необходимые для этой операции. «Если вы расскажете, как это делается, я попробую», – ответил он врачам, хотя было совершенно очевидно, что, придя на работу 5 августа, он никак не рассчитывал, что ему придется вводить трубочки в пенисы своих товарищей. К счастью, прежде чем он успел приступить к этой затруднительной и неприятной процедуре, врачи сказали: подождите, сначала мы пришлем вам одно лекарство. Тем временем Йонни прибег к испытанному домашнему средству – горячим компрессам, которые приготовил, взяв несколько бутылок с водой, установив их перед выхлопной трубой одного из пикапов и включив мотор. «Отработанные газы были достаточно горячими, чтобы нагреть пластик и при этом не расплавить его», – пояснил он. Йонни отдал бутылки с горячей водой Виктору Сеговия, который сильнее всего страдал от задержки мочеиспускания, и даже помог тому пристроить их в паху. Уже через несколько часов подобного лечения Виктор сумел исторгнуть тоненькую струйку. Йонни доложил об этом на поверхность, и его попросили прислать образец наверх, для анализа.

Затем, надев перчатки, Йонни приступил к борьбе с самой серьезной, эндемической[56] проблемой, с которой пришлось столкнуться шахтерам, – распространению грибков по всему телу. Если до того, как спасатели пробились к ним, эта кожная болезнь была редкостью среди шахтеров, то теперь, получив возможность принимать душ, они смыли с себя слой грязи и сажи, который и защищал от грибка, и кожа их буквально кишела этой напастью. Бесконечный поток отработанной воды, поступавший сверху от бурильных машин, в сочетании с удушающей влажностью и духотой, что для рудника вполне обычно, превратил пещеру в некое подобие гигантской грибковой фабрики. Грязь начала гнить, и, стоило смениться направлению сквозняка, как в ноздри Йонни ударял гнилостный запах разложения. «Запах был такой, как если бы пришли на реку и поковыряли ногой ил». На его глазах грибки буквально процветали и размножались на кровлях коридоров и Убежища. С потолка словно бы падали тоненькие волоски, – рассказывал он. Эти волоски на научном жаргоне именовались гифами. Они все падали и падали сверху, как дождь, и были такими блестящими, а если посветить на них, то и они начинали светиться в ответ. Они походили на прозрачные волоски. Грибки падали сверху на шахтеров, пока те спали, сняв сорочки из-за жары. А когда люди просыпались, то были покрыты сплошным слоем, как и новые надувные кровати, а грибы начинали расти и на кроватях. У шахтеров по всему телу высыпали красные пятна раздражения. Йонни надевал перчатки и смотрел, как размножаются грибки на спинах, локтях и груди его товарищей. Каждое такое пятнышко имело всего несколько миллиметров в диаметре, в самой середине которого скапливался гной, и постепенно превращалось в язвочку, которая начинала разъедать кожу, проникая все глубже, несмотря на то, что Йонни осторожно и терпеливо смазывал ее мазью. Он тревожился из-за того, что прыщики могли воспалиться, распространяя инфекцию, остановить которую в душной и зловонной пещере он бы не смог. А если они застряли здесь до декабря, то грибки вообще начнут пожирать людей изнутри, отправив на тот свет половину его товарищей. И они умрут, став кормом для этих бестий, что живут в темной и влажной духоте, пожирая живую плоть его друзей по несчастью.

Глава 14. Ковбои

К чему эта задержка? Зачем ждать Рождества, если все правительственные спасатели явятся и заберут нас отсюда? В первых числах сентября этот вопрос поднимался снова и снова. Громовой грохот и стоны горы не прекращались, и для многих этот прерывистый звук был настоящей пыткой. Люди дрожали в темноте, пытаясь заснуть, и теряли ощущение собственной целостности даже теперь, когда были сыты. Пятого августа взрывы скалы и катящиеся по Пандусу камни уже пытались их прикончить, и теперь каждый подземный толчок и вибрация стен воспринимались как новая попытка горы завершить начатое. Бесконечная звуковая и сейсмическая пытка внутри огромной скалы, ставшей для них ловушкой, медленно убивала их надежду на то, что когда-нибудь они вновь могут стать счастливыми и свободными.

Йонни Барриос предположил, что они могут выбраться наружу по воздуховодам или через Яму. Шестого сентября Виктор Сеговия написал в своем дневнике: «Йонни считает себя крутым se cree capo и собирается спастись через вентиляцию, хоть и знает, что все вентиляционные шахты завалены. А в тех, что не завалены, нет лестниц». Однако Йонни продолжал твердить об этом так долго, что убедил Марио Сепульведу и старших шахтеров вроде Эстебана Рохаса, что это действительно может сработать. «Йонни напуган, он в отчаянье, и он тащит за собой невинных людей, – писал Сеговия в дневнике. – Но лично я считаю, что все, кто последует за ним, направятся прямиком к собственной гибели». Наслушавшись того, как шахтеры все детальнее обсуждают побег через вентиляцию, Луис Урсуа решил связаться с поверхностью и выйти на телефонный разговор с одним из тех, кому шахтеры полностью доверяют, Пабло Рамиресом, начальником ночной смены, который пытался спасти их в первые часы после обвала. Рамирес обратился к ним, чтобы «развеять любые сомнения» по поводу возможности выбраться. По его словам, все выходы, связанные с Пандусом, полностью заблокированы, и до отметки 540 шахта все еще рушится, поэтому обвалы камней могут убить либо шахтеров, либо спасателей при попытке добраться до тех, кто застрянет во время подъема. После его слов разговоры о попытках выкарабкаться самостоятельно на время прекратились.

Шел тридцать четвертый день на глубине. Как и в первую ночь после обвала, Луис Урсуа считал, что его влияние позволяло ему до сих пор беречь шахтеров от самоубийственных попыток. Но Виктор Сеговия и множество других все еще злились на него. «Мы здесь умираем от жары, постоянно ссоримся, но когда люди с поверхности говорят с нашим боссом, он уверяет, что все хорошо». Урсуа – аутсайдер, начальник смены, который провел в «Сан-Хосе» всего несколько месяцев. «До аварии он даже не был знаком с большинством из нас», – писал Сеговия. А кроме того, он явно принимает сторону механиков (еще одной группы аутсайдеров в глазах северян, которые дольше всех проработали на шахте). Механики, со своей стороны, настолько злились на ветеранов и молодой «клан», что перестали заряжать батарейки в лампах. «Теперь мы остались без света», – писал Сеговия.

Единственное, что Урсуа смог делать, чтобы немного успокоить взвинченных шахтеров, – это передавать им все, что он узнал от Сугаррета и остальных о ходе спасательных работ. Люди, буры и оборудование прибывали из Соединенных Штатов, Австрии, Италии и, конечно, из других более крупных шахт Чили. Седьмого сентября Урсуа узнал о том, что команда «плана Б» достигла 123 метров первой стадии двухэтапного плана бурения, за два дня преодолев глубину бурения «плана А». Если команда «плана Б» сумеет сохранить ту же скорость продвижения, спасательная капсула сможет поднять их из этого ада задолго до Рождества. Информация помогла в значительной мере успокоить людей. Еще один потенциальный мятеж был предотвращен, но Урсуа вынужден был беспокоиться об уйме других вещей. Начальника смены постоянно звали к телефону, чтобы побеседовать с самыми разными людьми, которые мало или вовсе не имели отношения к спасательной операции. То на линии посол Палестины в Чили, то посол Израиля. Урсуа общался с разнообразными лидерами католической церкви, а затем с их оппонентами из евангелических общин. Да, все эти высокопоставленные лица звонили, чтобы выразить свое сочувствие, чтобы помочь угодившим в ловушку тридцати трем шахтерам понять, что Чили и весь мир борется за них. Урсуа, этот великодушный и благодарный человек, никогда не жаловался на то, что с ним ведут себя как с пленной знаменитостью, вынужденной общаться со всеми, кого наземные кураторы считают достойными подойти к телефону, хотя и причин, и права на жалобы у него было предостаточно. Урсуа не из тех, кто затевает ссоры, к тому же на его плечах и без того немалый груз ответственности. Он – связь шахтеров с психологами, инженерами, врачами и, главное, с Сугарретом, а также с министром горнодобывающей промышленности и президентом страны. Наконец, Лучо понял одну простую истину – ему стоит начать делегировать полномочия. И он назначил Самуэля Авалоса, известного как Си-Ди, отвечать за термометры и шланги, благодаря которым в шахту закачивался свежий воздух. Авалос заметил, что, когда подача воздуха не работает, а также во время определенных фаз бурения, температура поднимается до пятидесяти градусов по Цельсию, а влажность достигает девяноста пяти процентов. Когда в шахту спустили оптоволоконный кабель, Урсуа поручил двоим младшим и технически подкованным шахтерам сделать необходимые подключения и стать новой командой по коммуникации. Таковыми стали двадцатишестилетний Педро Кортес и Ариель Тикона, двадцати девяти лет, чья жена вот-вот должна была родить. Новая команда связи тут же рассорилась с Марио Сепульведой, потому что тот решил, будто ему позволено брать трубку и общаться сколько угодно и с кем пожелает. «Перри едва не подрался с Ариелем», – писал Виктор Сеговия в дневнике. Тикона и Кортес оба бросили свою новую работу, вернулись в Убежище и сидели там до тех пор, пока Урсуа не отправился их искать и не убедил вернуться.

Новая оптоволоконная линия связи сразу же стала работать на полную мощность. Уже седьмого сентября Кортес, Тикона и остальные подключили ее к портативному проектору «Samsung», который транслировал телевизионные передачи на белую простыню: национальная футбольная команда Чили играла товарищеский матч со сборной Украины. Прямая трансляция из Киева. Чилийская команда позировала на поле для фотографов, надев майки со слоганом «Fuerza Mineros»[57]. Почти все тридцать три человека собрались у самодельного экрана посмотреть матч, и большинство надело такие же красные майки, которые им отправили сверху. Они снимали во время просмотра черно-белое видео, которое чилийское правительство позже предоставило мировым СМИ. Франклин Лобос, однажды носивший футболку национальной сборной и игравший за Чили, предложил чилийскому телевидению вести комментарий к игре. И это лишь добавило веселой странности тому, что станет светлым моментом в новостях, о чем будут говорить с улыбкой. Группа рабочих, оказавшихся на глубине в шестьсот метров, эти ребята занимались самым привычным мужским делом – смотрели футбол. Они улыбались и махали руками камере, напоминая в своих одинаковых футболках команду, которую отправили с особой миссией к центру Земли. Сами того не зная, они стали темой всемирного обсуждения. Впрочем, никто из шахтеров об этом не думал. Один только Виктор Сеговия решил не присоединяться к коллегам-болельщикам, так как не хотел, чтобы люди на поверхности подумали, будто в их подземной тюрьме все хорошо. Ведь на самом деле все было очень даже плохо. Со временем все больше шахтеров начали восставать против такого положения вещей. Они не рыбки в аквариуме. Было принято решение на несколько часов накрывать камеру, которая транслировала бесконечные изображения на поверхность.

Тем временем члены семей шахтеров (по крайней мере некоторые из них) также были против превращения обвала на шахте «Сан-Хосе» в сенсацию, раздутую знаменитостями и средствами массовой информации. Помимо политиков, дипломатов и филантропов, в лагере «Эсперанса» начали появляться актеры и музыканты, вроде той группы «Los Charros de Lumaco» в ковбойских шляпах-стетсонах, игравшей кумбию и ранчеру[58]. Членов семей приглашали садиться в автобусы, для того чтобы ехать на комедийные шоу в Копьяпо, где затем будет рекламная раздача нижнего белья для жен и подруг. Музыканты, комедианты, актеры, распространители женского нижнего белья приходили с намерением поддержать семьи в трудную минуту, но Кармен Берриос, жена Луиса Урсуа, не желала их видеть.

«Люди приезжают отовсюду, называют себя артистами, но меня лично они не интересуют, – писала она своему мужу в шахту. – Ты знаешь меня и знаешь, что я думаю по этому поводу». Кармен игнорировала как знаменитостей, так и репортеров, которые хотели превратить ее в знаменитость. Луис Урсуа, как и Марио Сепульведа и Йонни Барриос, чаще остальных становились героями статей и телеэфира, а потому репортеры хотели сделать Кармен и ее двоих детей почетными заместителями Луиса Урсуа, но только здесь, на земле. «Мы все – Ноэлия, Луис и я – пообещали, что не будем отвечать на идиотские вопросы прессы, – писала она. – И твоя семья, твоя мать, братья, кузены и прочие: они также знают, что мы чувствуем по поводу этих репортеров, и им приходится уважать наше решение. Мы будем говорить с прессой только тогда, когда все шахтеры окажутся в безопасности. И по этой причине ты не найдешь нас ни в одной из газет».

Глубоко внизу Луис жадно читал письма жены. Кармен осталась сама собой, она не изменилась, и ее ежедневные послания стали островком здравого смысла в море множества пугающих и абсурдных вещей, которые его окружали. Он хотел, чтобы она писала больше, потому что когда она пишет, все ненадолго представляется ему нормальным, словно он дома, за обеденным столом, слушает ее рассказ. На это жена не могла не пошутить: «А раньше ты говорил, что я слишком много болтаю», – писала она. Кармен снова и снова советовала ему полагаться на их общую веру («Ты читаешь тот молитвенник, который я тебе послала?») и сосредоточиться на том, что действительно важно, а именно на безопасности тридцати двух горняков, за которых он несет ответственность, а не на славе и богатстве, которые могут прийти после. Она ни разу не упомянула миллионы Фаркаса, и когда он наконец спросил ее об этом, она ответила: «Не волнуйся об этом, тебе нужно сосредоточиться на спасении, потому что глупо говорить о деньгах, когда твоя жизнь все еще под угрозой». Луис доверял Кармен больше, чем кому-либо, и она стала его глазами и ушами на поверхности. Одно дело слушать, как чиновники говорят, что чилийское правительство делает все возможное для их спасения, и совсем другое – читать это в изложении Кармен. «Ты не представляешь, как много привозят машин, как много рабочих… здесь огромные прожекторы, под их светом привозят контейнеры, машины вырезают дороги через холм на юг, север, запад и восток, – писала она. – Постоянно движутся грузовики, вывозя землю, огромные фуры каждый день поднимаются наверх, привозя воду в цистернах по 5000 литров. Мы слышим гудение моторов и генераторов, от которых запитали прожекторы: на каждом краю горы стоят огромные прожекторы, такие, как ты, наверное, видел раньше только в «Пунта-дель-Кобре», одной из самых больших шахт в Чили, или где-нибудь еще, но только не в “Сан-Хосе”».

Но прежде всего Кармен писала мужу ради того, чтобы напомнить снова и снова, что его любят. Она даже посвятила ему стихотворение: «Щедрый, простой, страдающий шахтер / Пьющий из раненых недр Земли / ты смотришь, не видя усталыми глазами / а я зову тебя, шахтер, зову тебя по имени / добытчик угля, пыли, минералов / руки твои загрубели от ранней зимы / знакомы с лопатой, с расколотым камнем, с киркой». Иногда тон ее писем становился игривым, девичьим, словно они познакомились несколько недель назад, а не прожили вместе двадцать лет в браке. «Ты думаешь обо мне, скучаешь по мне, или ты уже забыл, какими духами я пользуюсь?» – спрашивала она в одном из писем. (Луис не забыл. Несколько дней после обвала он ощущал запах ее духов от сиденья пикапа, в котором спал, – запах приехал из дома на его одежде и каким-то образом закрепился в кабине.) Но чаще в ее письмах звучала привязанность, зрелая, романтическая, проверенная временем. «Не забывай меня, – писала она. – Помни о том хорошем, что я тебе подарила, и о плохом тоже, ведь его было немного. Потому что мы снова увидимся и начнем все заново, как в первый раз». Это письмо она завершала обещанием: «Я буду ждать тебя вечно». Te espero por siempre. Когда Луис держал в руках письма Кармен, сидя в своем белом пикапе, ставшем его подземным офисом, ему становилось немного легче поверить в то, что он выберется из-под обрушившейся скалы, сохранит здоровый рассудок и доживет до декабря или даже января под землей, в компании разозленных товарищей.

Бо́льшая часть семей горняков тоже знала, что это их обязанность – поддерживать спокойствие и ощущение домашнего порядка для тех, кто оказался внизу, однако это становилось все сложнее после того, как оптоволоконный кабель с поверхности соединился с системой видеоконференции. Омар Рейгадас, седовласый водитель, который когда-то пытался разводить костер в надежде, что дым дойдет до поверхности, теперь мог увидеть на экране красивое лицо своего взрослого сына, Омара-младшего. Для обоих мужчин это был акт чистой воли: удержать поток слез, который вырывался наружу, как только время разговора заканчивалось и экран темнел. Их всех убивало ощущение собственного ничтожества по сравнению с горой камня, пленившей людей. Гора казалась невыносимо реальной и устрашающей в миг, когда они наконец смогли увидеть друг друга и поговорить. «Мне хотелось плакать, но я удержался, и, конечно, позже я узнал, что вся моя семья тоже сдерживала слезы», – вспоминал Омар-старший. Отец и сын не хотели, чтобы их слезы добавили горечи ноше, свалившейся на плечи каждого из людей. Вместо этого Омар-младший сказал: «Мы все время верили, что ты выжил, что Господь защитил тебя под скалой». Рейгадас спросил о своей престарелой тетке, которая его вырастила: у нее диабет, и он переживал за ее здоровье. Она в порядке, ответил сын. «А что со счетами, с оплатой квартиры?» – «Viejo, ни о чем не беспокойся, я все твои счета оплатил вовремя». Рейгадас сдавал часть дома, и все жильцы тоже вовремя оплатили ренту, успокоил его Омар-младший. «Все хорошо себя ведут, все помогают, и все заплатили. Не волнуйся ни о чем, главное, чтобы с тобой все было в порядке», – говорил он. Остальные родственники тоже были настроены весьма оптимистично.

«Они делились со мной своим хорошим настроением, – вспоминал Рейгадас, – посылали добрые вибрации». Su buena vibra. В своих письмах он шутил со своей семьей о том, что хочет свое любимое блюдо – стейк с авокадо, иными словами передавая одну и ту же мысль: я все тот же старик, который ушел на работу 5 августа, который смертельно устал после работы и хочет только одного – получить свою порцию corazòn con palta. «В письмах, которые мы писали друг другу, ни разу не возникло непонимания, не было ни ссор с детьми, ни жалоб. Наоборот, мы постоянно вели очень здоровые разговоры. И с моей женой это было точно так же. Она поднималась к шахте, передавала письма и возвращалась в город, на работу. Письма были полны чистой любви, вот и все». В письмах с поверхности Рейгадас чувствовал ритм нормальной жизни, которая ждет его снаружи. Его задание в подземелье «Сан-Хосе» – справиться с той немногочисленной работой, которую нужно сделать, а также набраться сил и отдохнуть, несмотря на темноту, грохот скальной породы и жалобы многочисленных товарищей по несчастью. В основном он читал, лежа на своей самодельной койке, расположенной у входа в Убежище, рядом с которой вместо тумбочки стоит фанерный ящик. Его родные отправили ему несколько томов из серии дешевых приключенческих романов о ковбоях испанского автора Марсьеля Лафуэнте Эстефания, который написал книги «El caballero de Alabama» (Джентльмен из Алабамы) и «El Capitan “Plom”» (Капитан «Свинец») о техасских рейнджерах и бандитах Дикого Запада. Герой на обложке в неизменной широкополой шляпе, в которой играл Клинт Иствуд. Но больше всего ему понравился «Алхимик» Паоло Коэльо. Эту книгу прочли миллионы, а теперь с ней познакомился и Рейгадас, лежа на жесткой койке на отметке 90. Он читал историю о пастухе, идущем через пустыню, и вдохновлялся россыпью афоризмов: «…когда ты чего-нибудь искренне хочешь, вся Вселенная помогает тебе достичь цели».

А пока Рейгадас читал, сорок два человека двигались через пустыню Атакама, направляясь к шахте «Сан-Хосе», сообща планируя, как добиться его освобождения из шахты. Они не пастухи, они водители грузовиков, которые везли новое оборудование для того, чтобы вытащить их из толщи скалы. Гигантская бурильная установка, которую собирались использовать для спасательного «плана С», состояла из сорокапятиметровой башни, которую для перевозки разобрали на составляющие конструкции. 9 сентября на рассвете медленный караван грузовиков был всего в сутках пути от шахты.

Джессика Чилла, чей муж Дарио Сеговия подарил ей неожиданно долгое объятие перед последним уходом на работу, также относилась к группе, которая избегала прессы, в основном потому, что боялась не справиться с собственными эмоциями, если вдруг окажется перед камерой. «Я хотела, чтобы те, кто увидит меня, видели ту самую Джессику, которая выбежит встречать своего мужа, когда он поднимется из шахты, – говорит она. – Джессику, которая не вешает нос, которая ждет его и придает ему сил. Потому любой, кто говорит, что слышал мой плач… Нет, никто не услышит мой плач. Я должна быть сильной ради него, чтобы он мог вернуться и встать на ноги, когда выберется». Джессика хотела, чтобы Дарио увидел, что у нее все super bien. Вот почему она совершила ошибку, послав ему фотографию, на которой выглядит веселой и стоит рядом со своей сестрой Мартой и членами группы «Los Charros de Lumaco».

Фотографию сделали во время визита «Los Charros» в лагерь «Эсперанса». Дарио получил ее в письме, доставленном через почту палома, и не мог поверить своим глазам. На фотографии его жена стоит там, под полуденным солнцем, рядом с шестью чисто выбритыми красивыми мужчинами, в одинаковых ковбойских шляпах и черных рубашках с белыми вышитыми цветами. Эти мужчины выглядели моложе его, они явно лучше питаются, но самое возмутительное – они имеют наглость обнимать его жену!

«Зачем ты прислала мне это? – написал Дарио, прикладывая фотографию. – Я не хочу смотреть на каких-то уродов. И еще меньше хочу видеть, как музыканты к тебе прикасаются».

«Он всегда был ревнивым, – сказала Джессика. – А теперь, когда он застрял под землей, его ревность усилилась вдвое».

Джессике было больно вдвойне – от злых слов Дарио по поводу фотографии и от предположения, что она веселится без него на поверхности, пока он страдает под землей. Нет, в лагере они не веселились. Спать в палатках было довольно неприятно. По ночам было холодно, она уставала от постоянной необходимости держать себя в хорошем настроении ради Дарио, будучи в компании людей, которые словно не понимали, что его жизнь все еще в опасности. Не было никаких гарантий, что Дарио или хоть кто-то из тридцати двух других шахтеров сможет подняться на поверхность живым. Но несмотря на это, в лагере «Эсперанса» все люди, окружавшие родственников, спасателей и репортеров, вели себя, словно попали на уличный фестиваль. «Там были сеньоры, которые приходили бесплатно пообедать, потому что лагерь спонсировала сеть супермаркетов «Jumbo». Можно было есть что угодно. Они раздавали шоколад, пачки чая. Приезжал фургончик, возле которого выстраивалась очередь за бесплатными хот-догами, тортильями и картошкой фри.

Многие жители Копьяпо и близлежащих городков этого шахтерского региона жили очень скромно и вынуждены были бороться за существование. Они благодарили Создателя за каждую буханку свежего хлеба, за второсортное мясо и первосортные куриные грудки, которые удавалось принести домой. Они приезжали в лагерь «Эсперанса», чтобы даром получить продукты и дрова. Им действительно сложно было не поддаться искушению.

Что-то похожее происходило и под скалой. Молодой шахтер, пьяница Педро Кортес, уже мечтал, что будет делать с деньгами, которые на него свалятся. Он вышел пятого августа, чтобы отработать одну смену, а в итоге получит годовую зарплату или даже больше. Раньше он тратил большую часть денег в пивных заведениях chopperia центральных районов Копьяпо. Но теперь у него будет достаточно средств, чтобы купить для родителей дом, а еще он хвастался, что начнет наконец заботиться о своей дочери и оплатит ее учебу в хорошей частной школе. Многие его товарищи, из тех, кто помладше, изучали присланные сверху автожурналы и рекламные брошюры. Джимми Санчес и Карлос Барриос в числе прочих проводили немало часов своего каменного заключения, листая глянцевые изображения европейских спортивных автомобилей и американских пикапов, – и внезапно многомиллионные суммы в песо, указанные под фотографиями, уже переставали казаться такими недоступными. Педро собирался покупать желтый «Шевроле-Камаро», точно такой же, как в фильме «Трансформеры». У его друга Карлоса Бугеньо были более скромные мечты: ему вполне хватит маленького «Пежо-206». Кто-то из старших шахтеров вел разговоры о покупке больших грузовиков, на которых можно будет начать свое дело в сфере грузоперевозок.

Подобные мечты омрачал факт, что у большинства будущих владельцев транспортных средств – в том числе и у Педро Кортеса – не было водительских прав. В Чили получить их сложнее, чем в большинстве латиноамериканских стран, потому что нужно сдавать письменный «теоретический» экзамен, и не работали никакие взятки. Кое-кто из тридцати трех пленников шахты писал родственникам и просил прислать учебные материалы для прохождения этого экзамена. Вскоре отметка 90 превратилась в маленькую автошколу, где все корпели над чилийскими правилами дорожного движения, пытаясь разобраться в сложных вопросах, как, например: почему нужно снижать скорость, когда едешь в тумане? Если на дороге всадник верхом на лошади, с какой скоростью нужно его обгонять? Если вы сбили пешехода на скорости 65 километров в час, какова вероятность того, что он умрет?

Изучать правила дорожного движения, пока твоя жизнь балансирует на грани, – чистой воды безумие. Виной всему была денежная лихорадка, и Карлос Бугеньо видел, что он и его собратья-шахтеры охвачены ею. «Деньги начали затуманивать наши глаза», – говорил он позже. Напоминания о легкой жизни, которая ждет их в будущем, неслись отовсюду. Несколько дней по утрам оптоволоконная связь с поверхностью транслировала прямой эфир шоу из Сантьяго, «Buenos Dіas a Todos». Однажды команда «Доброго утра всем» заявила, что правительство Доминиканской Республики предложило всем тридцати трем шахтерам и их семьям отдохнуть на Карибских островах. «Мы отправляемся на пляж!» – закричал кто-то. Они уже месяц не видели дневного света, и большинство из них никогда не бывало за пределами Чили, лишь некоторым удалось побывать за границами пустыни Атакама, а тут им обещают скорый визит в рай, полный горячего песка и лазурной воды.

«Это было нереально, – вспоминал Луис Урсуа. – Но со временем подобные невероятные вещи начали казаться нам нормальными».

Вскоре Урсуа решил, что его люди проводят слишком много времени за просмотром ток-шоу. Они часами просиживали перед экраном, игнорируя важную работу. К примеру, теперь, когда они регулярно питались, появилось огромное количество отходов жизнедеятельности, которые нужно было вычищать из туалета. И это были не отдельные крошечные орешки вроде тех, что оставляют дикие козы и ламы, а вполне мужские, шахтерские, вонючие кучи в огромных количествах. Чтобы заставить рабочих вычищать собственные экскременты, Урсуа вынужден был позвонить на поверхность, чтобы попросить спасателей выключать телевидение по утрам. Оставшись без «Доброго утра» из Сантьяго, шахтеры наконец вспомнили о сменах в уборной. С того дня телевидение включалось только в дневные часы, ради футбольных матчей самых популярных чилийских клубов «Ла-У» и «Коло-Коло», а еще для фильмов, «чтобы мы успокоились и не слишком жаловались», как выразился один из шахтеров.

Не все оказавшиеся в ловушке терпеливо переносили ожидание. В первую неделю сентября Виктор Сеговия описал в своем дневнике странную сцену: Эдисон Пенья бегает по шахте. Он обрезал сапоги до лодыжек и теперь бегал в них по темным коридорам, в компании одного лишь луча света на своей каске и звука тяжелого дыхания в спертом воздухе. Эдисон всегда был эксцентричным. Он часто разгуливал по шахте в одиночку, пел в Убежище песни Элвиса Пресли, а когда они голодали, то на пару с Марио Сепульведой отпускал жуткие шуточки о смерти. Но бегать и упражняться здесь, в аду, было безумием высшего порядка. На вопрос, почему он бегает, Эдисон ответил, что он переполнен радостью и благодарностью. По его словам, он увидел в шахте «голубой свет», свет веры. И пообещал Господу, что сделает нечто, чтобы выразить свою благодарность, а чем ее выразить, как ни бегом вверх, под десятипроцентный уклон, в туннелях, вырезанных в самой плоти Земли? Но он бежал еще и потому, что чувствовал, что его телу необходимы упражнения, чтобы оставаться здоровым. Как только он начал есть настоящую еду, его, как и многих других, начали мучить болезненные запоры. Поход в уборную превращался в пытку. «Я иду и тужусь, тужусь. То, что выходит, просто невероятно твердое. А потом оно застревает и – нет, нет, нет. Это было похоже на роды. И было очень больно». Ему нужно было что-то, чтобы помочь ослабевшему телу, и у него не было велосипеда, поэтому он стал бегать. Многие, увидев его, начали смеяться. «Они надо мной потешаются. Никто не сказал мне ни слова поддержки. Кроме, возможно, Йонни Барриоса: тот беспокоился, что со мной может что-то случиться». Флоренсио Авалосу казалось, что Эдисон бегает, «чтобы забыть обо всем, вымотать себя так, чтобы сразу заснуть». Флоренсио также знал, как опасно ходить по шахте в одиночку, и поэтому сделал вывод, что у Эдисона, как говорят чилийцы, «мост без планки» (le falta un palo para el puente). Для Эдисона пробежки по коридорам, где в любой момент на него сверху может упасть каменная плита, – это еще и способ сказать, что он собирается выдержать все тяготы судьбы. Позже ему пришлют фирменные беговые кроссовки, а затем пару неопреновых стелек. Бег освобождает его сознание, но и напоминает о том, где он и через что проходит. «Я чувствовал себя совершенно одиноким», – говорил он.

Пока Эдисон Пенья бегал, другие над ним бурили скважины. Девятого сентября бур «плана Б» продвинулся на двести метров. Твердость диорита, большая глубина, угол и изгиб в оригинальной, малой шахте от бурения, по которой он следовал, приводили к гораздо большему износу наконечника и деталей бура. Заменять их приходилось каждые двенадцать часов, из-за чего бурение замедлилось от двадцати метров в час до всего четырех. В команде работали американцы из «Center Rock Inc. and Driller Supply» и чилийцы из местной горнодобывающей компании «Geotec», а также множество других. Работая не покладая рук, они перегружали и себя, и бур вне всяких пределов. Они так отчаянно стремились поскорее добраться до пленников, что поддались феномену, который Лоуренс Голборн и Андре Сугаррет уже видели раньше: как и те, спасатели, что продолжали бурить ниже уровня шахты во время первой попытки спасения шахтеров, они просто не могли оторваться от работы. В своем нетерпении добраться до застрявших на дне людей они бурили, даже когда не должны были этого делать. Но если люди могут на чистой силе воли продолжать работу и после полного истощения организма, то металлический бур никак не мог противостоять законам физики. Неизбежная поломка произошла на глубине 262 метра, как показало внезапно упавшее давление в буре Е130 и сошедшие с ума торсиометры. Команды подняли массивный молот и опустили камеру, которая показала, что осколок бура размером с баскетбольный мяч застрял в дыре, сделав скважину бесполезной. Вскоре после этого у бура «плана А» начались проблемы с гидравликой, и его также пришлось остановить. Обнадеживающий звук бурения, долетавший до застрявших шахтеров через породу, прекратился, и в последовавшей за ним тишине они еще сильнее почувствовали себя одинокими, брошенными, отчаявшимися, и это было хуже, чем в тот первый раз, когда бур сломался над Убежищем. Они писали письма и звонили по телефону на поверхность, требуя объяснить, что происходит, и вскоре узнали, что, вполне вероятно, они все-таки застряли под землей до декабря.

Эдисон Пенья снова погрузился в одиночество. Он все чаще уходил в другие коридоры, где бегал там, наворачивая круги за кругами, стуча подошвами своих видавших виды ботинок по каменному полу шахты. Флоренсио Авалос, помощник Луиса Урсуа, решил, что устал сидеть без дела и ждать спасения. Прихватив веревку и те инструменты, которые могут помочь при подъеме, он с тремя товарищами направился вверх, к серой каменной стене, загородившей им выход.

Глава 15. Святые, статуи и сатана

Прежде чем отправиться в экспедицию, Флоренсио Авалос позвонил на поверхность и поговорил со своим старым другом Пабло Рамиресом. «Я собираюсь найти выход через вентиляционные шахты», – сказал Флоренсио. Рамирес, естественно, попытался его отговорить, но Флоренсио был непреклонен. Вместе со своим братом Ренаном, Карлосом Барриосом и Ричардом Вильярроэлем Флоренсио поднялся на километр до отметки 190, к воздуховоду у места обвала. Их план был таков: проследовать по пути Марио Сепульведы и Рауля Бустоса, там, где те двигались в первую ночь под землей, затем по вентиляционному колодцу до следующего уровня и так далее. Они завели машину и начали подъем.

На поверхности же команда спасателей была не готова отказаться от скважины «плана Б». Бурение можно было возобновить, если вытащить осколок металла. Они опустили в скважину магнит, но извлечь отколовшийся кусок бура не удалось. В тот же день американский бурильщик Джефф Харт прибыл на шахту после долгого путешествия из Афганистана. Он должен был заняться следующим, последним этапом бурения «плана Б», но его миссия откладывалась до тех пор, пока блокированную скважину не освободят или же пока не появится новый «план Б».

Во время вынужденного затишья и ожидания Кармен Берриос получила письмо от мужа, Луиса Урсуа. Он говорил, что горняки отчаялись, поскольку не слышат звуков бурения. «Спасатели стараются изо всех сил, – писала она в ответ. – Им помогает сам Бог, но если вы, оказавшиеся внизу, перестанете верить и молиться, все будет напрасно. Ты так не думаешь?.. Если вы не слышите бурения машин, это не значит, что машины уехали. Просто храните веру и не поддавайтесь отчаянью. Я пишу это, потому что хочу, чтобы ты понял: всех, кто занят вашим спасением, ведет единая задача: вытащить вас».

Незадолго до девяти часов туманного утра 10 сентября грузовики, везущие части бура для «плана С», завершили долгий путь через Атакаму. Они медленно поднялись по узкой дороге, ведущей к территории «Сан-Хосе». Было холодно, и собравшиеся у шахты члены семей горняков пребывали в подавленном настроении, но некоторые все же махали чилийскими флагами и заставляли других кричать «Чи-чи-чи, ли-ли-ли». Один из водителей каравана остановил машину у ворот, и, пока шедшие впереди грузовики парковались, к нему подошла съемочная группа телевизионных новостей.

– Мы прибыли, с большим трудом преодолев пустыню, – говорил водитель, он был явно тронут тем, что оказался у этой шахты, вокруг которой сосредоточены надежды его народа и множества людей со всего мира. – Но мы здесь, и наши сердца велики, как и у всех чилийцев.

Над отметкой 190 Флоренсио Авалос и трое его компаньонов собирались с силами, чтобы взобраться по вентиляционной шахте. Они достигли отверстия, ведущего к следующему уровню Пандуса, и дошли до второй, более высокой части серой стены, отсекающей им путь на поверхность. Для начала они расчистили место от мелких булыжников в верхней части завала, на огромном наклонном валуне, и довольно скоро им удалось расчистить пространство, чтобы протиснуться через него ползком. «Я отправляюсь туда», – сказал Флоренсио, на что Карлос, Ренан и Ричард попытались его убедить, что это слишком опасно. Однако Флоренсио протиснулся в проем и увидел за завалом безбрежную черноту, в которой потерялся луч его фонаря. Он подполз к этой темной пропасти и ненароком задел камень, который упал во тьму и приземлился со стуком спустя примерно две или три секунды. Исходя из своего шахтерского опыта, Флоренсио смекнул, что камень пролетел 30 или 40 метров, что примерно равняется высоте десяти– или двенадцатиэтажного дома. Он понял, что находится на краю новой, внутренней rajo, то есть ямы. Чтобы двигаться дальше, он обвязал веревку вокруг талии и передал ее конец товарищам, потому что знал, что одно неверное движение – и он упадет. Ему удалось выползти из проема и встать на камне, с которого открывался вид на расщелину.

«Я светил фонарем и видел одни только камни в огромном пустом пространстве, и я подумал: Мы сможем выбраться через эту пещеру. Я знал, что от этого места всего тридцать метров до того, где чисто, и я видел, что вверху еще тридцать метров свободного пространства».

Но помимо этого Флоренсио заметил также, что проем, в который он протиснулся, слишком узок, а подъем слишком высок и под силу не каждому. Более крупные и пожилые мужчины не справятся. «Разве что пятнадцать или двадцать из нас могли бы выбраться этим путем. Луис Урсуа не смог бы. Да и Франклин Лобос тоже, как и Хосе Энрикес и Хорхе Галлегильос».

Когда они вернулись в Убежище, Флоренсио узнал, что Андре Сугаррет пытался связаться с ним. «Не пытайтесь повторить свои попытки выбраться, – сказал он. – Это слишком опасно». Флоренсио видел провал, который образовался после падения диорита размером с небоскреб. Он уничтожил шахту 5 августа, но внутри осыпающейся горы каждые несколько дней, если не часов, все еще происходили обвалы. На самом деле Флоренсио чрезвычайно повезло, что с ним ничего не случилось во время последней экспедиции.

В 10:00 тринадцатого сентября вместе с группой инженеров, механиков и бурильщиков, все еще пытавшихся спасти скважину «плана Б», на шахту «Сан-Хосе» прибыла статуя Девы Марии. Новая деревянная статуя была копией Девы Марии дель Кармен, покровительницы Чили и духовной наставницы солдат, что сражались в войне за независимость от Испании. Ее вырезал художник из Эквадора Рикардо Вильяльба по заказу папы Бенедикта XVI, который благословил ее и подарил Чили на двухсотлетие страны. Она путешествовала по шахтам и городам на севере Чили, а после 5 августа тысячи людей просили ее ходатайства перед Господом за попавших в ловушку горняков.

Когда статую Пресвятой Девы в стеклянном ящике внесли в шахту, несколько женщин собрались перед ней со свечами, желтые огоньки которых были защищены от ветра Атакамы самодельными держателями из обрезанных бутылок и стаканов. Мерцающее желтое пламя просвечивало сквозь пластиковую оболочку этих скромных сосудов, окрашивая лица верующих теплым и нежным цветом, так не похожим на сухой серый свет нависших над лагерем прожекторов. Следуя литургии, которую вел священник из Копьяпо, Гаспар Куинтана, женщины шептали молитвы. Горячий воск белых свечей стекал по пальцам, и скоро их иссушенные ветром руки сами начали напоминать плачущие восковые фигуры. Они молили Деву Марию убрать препятствия, что продолжали держать горняков глубоко в недрах горы, и статуя взирала на их молитвы из-за стекла, с прекрасной застывшей улыбкой, которую подарил ей скульптор Вильяльба.

Новость о присутствии на поверхности Девы Марии вскоре дошла и вниз. Католики верят, что силу Божьей Матери можно призвать на землю, и иногда она принимает конкретную форму в объекте, созданном рукой Господа. Такой, к примеру, считалась статуя Девы Марии Канделарии в Копьяпо – крошечная каменная статуэтка, которая в восемнадцатом веке чудесным образом явилась страннику на муле, искавшему убежища от грозы в близлежащих горах. Люди поклоняются этим объектам, поскольку в их присутствии ощущают себя ближе к Богу. И несколько католиков, запертых в шахте «Сан-Хосе», будут приписывать Деве Марии дель Кармен то, что последовало всего через несколько часов после ее отбытия: спасение скважины «плана Б». Бурильщики и инженеры опустили в скважину металлического «паука», и с его помощью им удалось достать десятикилограммовый обломок металла, застрявший на глубине 262 метра. Дева Мария, похоже, действительно замолвила за них слово. После пяти дней и ночей кризиса и молитв самые оптимистичные надежды на своевременное спасение тридцати трех горняков вновь ожили.

Наслушавшись, как окружавшие католики говорили о силе той или иной статуи или изображения Пресвятой Девы, Хосе Энрикес во время ежедневной молитвы начал время от времени отпускать комментарии по поводу опасности поклонения изображениям вместо поклонения Богу. Шутка ли – один из шахтеров даже станцевал для Девы танец. Культ статуй казался Энрикесу одновременно и забавным, и оскорбительным. В конце концов, это одна из десяти заповедей: не сотвори себе кумира. На горе Синай Господь явился Моисею и настрого заповедовал не поклоняться рукотворным предметам. Со временем Энрикес выразит свое мнение способом, который покажется оскорбительным некоторым шахтерам. «До определенного момента Хосе хотел лишь поделиться с нами своей верой, – вспоминал Омар Рейгадас. – Но потом он начал отрицать существование святых. Я тоже не верю в святых, но я уважаю все религии. Люди разных вер приходили молиться, даже некоторые атеисты хотели приобщиться к молитве. И там было множество людей, почитавших Деву Канделарии, которая, как говорят, заботится о шахтерах. Так что когда дон Хосе начал выступать против святых и поклонения изображениям, люди обиделись». В свое оправдание Энрикес возразил: «Я ни на кого не нападал. Выражал ли я свое мнение? Да. Потому что сказано в Писании: “не сотвори себе кумира”».

Виктор Сеговия, никогда прежде не отличавшийся религиозностью, любил посещать неформальную подземную церковь, пастором в которой служил Хосе Энрикес. Но даже ему не понравилось направление, которое приобрели их службы. Он рассказал, как однажды в сентябре он отправился на дневное служение и увидел, как Осман Арайя, уже полностью оправившийся от голода, вошел в религиозный транс. Вдохновленный пастором-евангелистом, он вскинул руки к потолку и «ощущал присутствие Божье». «Мне все меньше нравились дневные молитвы, потому что Осман начинал кричать и плакать, и это сразу напомнило мне те церкви, где люди плачут, прыгают и вопят», – писал Виктор. Ему все это казалось наигранным и странным, и все же он продолжал посещать ежедневные службы, которые вели Хосе и Осман, даже когда остальные перестали на них ходить.

Омар Рейгадас также ходил на молитвы и отмечал про себя отсутствующих: «Франклин Лобос начал молиться сам. Другие отходили в сторону, а были и те, кто совсем забыл о молитвах и просто слушал музыку».

Для Марио Сепульведы, который первый призвал всех к молитве пять недель назад, отсутствие товарищей-горняков на богослужениях стало очередным ударом. Раньше все тридцать три шахтера молились сообща, но прошло время, и теперь меньше дюжины людей стояло перед пастором и слушало Слово Божье. Марио видел, что братство, державшее их вместе, распадается, и стресс от подобного осознания заставил его уходить вниз, в более глубокую часть шахты, до отметки 44. Это одно из новых мест на шахте, и поэтому здесь опаснее, чем наверху. А кроме того, тут жарко и сыро из-за скопившейся воды. Подземный водоем и большое открытое пространство придают отметке 44 особо мистическую атмосферу. Марио оккупировал этот сырой угол шахты, назвав его своим «святым местом» (lugar sagrado), и прикатил туда несколько камней, чтобы построить алтарь и кафедру для проповедей. Теперь он в одиночку приходил сюда, читал псалмы из Библии и тренировался выступать на публике. На видео, которое шахтеры отправили на поверхность, Марио смотрит в камеру и обращается ко всему миру. Но в своем святилище он читал строки Библии и обращался к аудитории, которая существовала лишь в его воображении. Он практиковался, поскольку видел в этом свое будущее, – как только он выйдет из шахты, он станет оратором, будет путешествовать по миру и говорить о Боге, о силе и добродетели чилийских рабочих. В своих одиноких проповедях он рассказывал истории о велосипедных прогулках со своим сыном Франсиско, и о том, как ухаживал за своими лошадьми. Звук его голоса эхом возвращался к нему от каменных стен. Однако сейчас, 11 сентября, на тридцать седьмой день их заточения под землей, он спустился в пустую галерею, выточенную в камне, свою личную аудиторию, не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы помолиться, собраться с мыслями и спросить у Господа, что можно сделать, чтобы вновь сковать распадающееся братство озлобленных людей. Марио точно знал, что это тридцать седьмой день под землей, поскольку с первых же суток вел отсчет на своей каске. Разлад среди горняков начался после того, как он сделал двадцать вторую отметку, а теперь, после тридцать седьмой, «я, плача, спустился сюда, моля Господа сделать меня сильнее, моля его явить нам свою волю. Поскольку насекомое, дьявол, кружит над нами».

Дьявол действительно присутствовал в шахте, принимая разные формы жадности, нежелания понимать друг друга, зависти и предательства. Марио верил, что дьявол спустился с поверхности, прицепившись к письмам, которые предлагали им деньги и славу, и теперь настраивал шахтеров друг против друга.

Марио молился: «Господи, защити нас и изгони эту муху из нашего разума. Дьявол вошел в душу всех и каждого из нас. Смилуйся над нами, сделай нас такими, какими мы были раньше. И, Господи, начни с меня, потому что, признаться, я боюсь зла».

Как только Марио произнес эти слова, он услышал оглушительный грохот. Огромный кусок породы сорвался с одной из стен в трех метрах от него – такой же большой и смертоносный, как тот, что искалечил Хино Кортеса. Для шахты падающие камни – не такое уж редкое событие, но этот обвал, происшедший так близко и в тот самый миг, когда он говорит Богу о дьяволе, заставил Марио сжаться от страха. В ту же секунду он ощутил чужое присутствие за спиной. Нечто похожее на горячее дыхание словно коснулось его шеи сзади. «Кто там?» – закричал он и резко обернулся. При свете своего налобного фонаря он увидел поверхность пруда, откуда на него смотрела пара перепуганных, полубезумных глаз – его собственных глаз, отраженных в воде. Марио смотрел в лицо своему страху, и это напугало его больше, чем все, что он видел в шахте за минувшие тридцать семь дней.

«Diablo!» – закричал он в темноту и буквально почувствовал, как дьявол пытается им завладеть. Внезапно зло перестало быть просто идеей, его присутствие явно ощущалось здесь, на отметке 44, где злой дух парил над водами пруда. «Тебе никогда не завладеть мной, я не стану твоим сыном!» Грохот камня, отражение собственного лица в воде, жаркое дыхание на шее – все это привело рассудок Марио в помутненное состояние, и мужчина искренне поверил, что ведет борьбу со злым духом. В исступлении он начал рыться в грязи в поисках камней и швырял их в темноту, в ту тварь в черной пещере, которая пыталась пробраться ему под кожу. «Я никогда не буду твоим сыном! Пропади ты пропадом! La concha de tu madre!» Он швырял камни в стены пещеры, а затем бросился прочь, наверх, до отметки 90, к живым душам, запертым в ожидании спасения.

Когда Марио добежал, все увидели, что его лицо и одежда покрыты грязью, словно он боролся с кем-то там, внизу.

– Что с тобой случилось? – спросили они.

– Я дрался с дьяволом, – ответил Марио.

Кто-то из шахтеров засмеялся, но другие промолчали, потому что практически все, кто работал на шахте достаточно долго, рано или поздно видели или чувствовали, что где-то там, внизу, действительно живет дьявол. У чилийских горняков есть легенда, согласно которой Сатана обитает в золотоносных шахтах, а ведь именно золото они добывали из породы там, в пещерах у самого дна горы. Шахтеры вынимали тонны породы, чтобы добыть из них несколько граммов золота, и тем самым ослабили гору, превратив ее в тюрьму со стенами, готовыми рухнуть в любой момент безо всякого предупреждения. Шахтеры «Сан-Хосе» видели, как взрывается скала, и это вселило в них страх божий и страх перед дьяволом. Через некоторое время после сражения Марио Сепульведы с отцом зла на отметке 44 случился очередной обвал. Осколок, весивший больше тонны, сорвался с потолка и с оглушительным грохотом рухнул прямо на то место, где Марио устроил свою кафедру и часовню.

Глава 16. День независимости

Спустившись в шахту 5 августа, Ариель Тикона уже знал о том, что 18 сентября, в День независимости Чили, жена должна родить их третьего ребенка, девочку. Первые семнадцать дней подземного плена он твердил себе, что должен остаться в живых, чтобы подняться на поверхность и обнять малышку, которую они с женой уже условились назвать Каролиной Элизабет. Пожалуй, именно желание во что бы то ни стало увидеть дочку и подвигло его утаить от остальных печенье, полученное от Виктора Заморы после налета на съестные припасы, который состоялся в первую же ночь после обрушения, – и он тайком съел четыре ломтика в первую же неделю подземного плена. После того как на семнадцатые сутки шахтеров обнаружили, Ариель убедил себя, что его непременно спасут раньше, чем родится Каролина, и что он сможет сдержать обещание, данное жене: он будет присутствовать в родильном отделении при рождении этого ребенка, в отличие от двух других детей. Ариелю исполнилось двадцать девять, и он признавал, что изрядно повзрослел по сравнению с тем, когда впервые стал отцом. Когда у мужчины появляются двое детей, он начинает отдавать себе отчет в том, какое значение имеют домашние хлопоты и заботы, на основе которых и создается семья. Когда жена забеременела в третий раз, он стал больше помогать ей: сам стирал, например, и даже рассчитывал быть рядом в последние минуты схваток, чтобы поддержать добрым словом и утешить.

Ариель уже смирился с тем, что пропустит рождение дочери, но тут на него вдруг снизошло озарение. Поговорив с семьей посредством видеосвязи и посмотрев картинки с поверхности, из лагеря, в котором собрались родственники тридцати трех шахтеров и сотни спасателей, он решил, что дочь следует назвать Эсперансой. Четырнадцатого сентября Эсперанса пришла в мир в родильном доме в Копьяпо. Сестра жены принесла в родильную палату видеокамеру, а чилийский канал «Мегавижн» подготовил краткий репортаж об этом знаменательном событии, сопроводив его музыкой. Но Ариель так его и не увидел. Эсперанса появилась на свет благодаря кесареву сечению, и, по сообщениям средств массовой информации, психологи решили, что его следует избавить от шока, которым, несомненно, стал бы просмотр хирургической операции, пока сам он пребывает в заточении в подземелье. Вместо этого Ариелю показали тщательно отредактированное видео, переданное по оптоволоконной связи на большой экран внизу. Остальные шахтеры решили, что Ариелю лучше посмотреть кадры рождения дочери в одиночестве, и потому оставили его с экраном наедине. Сначала он увидел докторов в голубых халатах, обступивших жену, а потом объектив вдруг переместился на одного из врачей, а тот уже держал на руках его новорожденную дочку, а потом ее, со спутанными влажными волосиками, уже показали лежащей рядом с устало улыбающейся женой. По воле людей с поверхности тот же самый двухминутный отрезок видео прокручивался снова и снова. Впрочем, съемка получилась недостаточно четкой для того, чтобы Ариель с уверенностью решил для себя, на кого больше похожа Эсперанса – на него или на жену. Еще никто в истории человечества не наблюдал за рождением собственной дочери, будучи запертым в каменной дыре. И когда я позже заговорил об этом и спросил у Ариеля, какие чувства он испытал, впервые увидев дочь, тот ответил: «Не знаю, что я в тот момент почувствовал. Мне трудно сказать, что это было – радость, счастье или что-либо еще». После разговора с братом Ариеля средства массовой информации раструбили на весь мир: мол, узнав о том, что он стал отцом в третий раз, Ариель расплакался от счастья. Они же сообщили и антропометрические данные малышки: 3,05 килограмма, 48 сантиметров, время появления на свет 12:20. Впрочем, эти цифры перемешались в их отчетах с последними данными о скважинах, которые спасатели пытались пробить к попавшим в подземный плен шахтерам. В «плане Б» бур углубился в землю на 368 метров, а в «плане А» – на 300 метров. Осуществление «плана С» откладывалось на несколько дней.

Скважину, которую пробьют к пленникам первой, предполагалось использовать для спуска спасательной капсулы, и вот чилийский флот приступил к ее изготовлению – кстати говоря, в тех же доках, где чинил двигатели механик Рауль Бустос перед приходом цунами. Причем от флотских ремонтно-механических мастерских, где производилась сборка капсулы, до крошечного гаража, в котором работал Бустос, всего-то пару минут ходьбы. На стенах большинства зданий судоверфи в Талькахуано на высоте двух метров от земли и сейчас виднелись отметки уровня океанской воды, которая всесокрушающей волной прошлась здесь полгода тому, да и земля на территории огромного комплекса кое-где до сих пор напоминала болото. Но флот вывез отсюда всю снулую рыбу, убрал занесенный чудовищной волной корабли, и судоверфь заработала снова. И вот теперь команда военно-морских инженеров и техников приступила к созданию того, что их коллеги в НАСА – с типично североамериканской маниакальной страстью к сокращениям – именовали ТСП, или «транспортное средство для покидания». Чилийцы получили из НАСА меморандум на двенадцати страницах, в котором были подробно расписаны все требования к такому аппарату: «…ТСП… должен располагать переносными баллонами с кислородом достаточного объема… способными поставлять кислород медицинской очистки со скоростью 6 литров в минуту на протяжении 2–4 часов… ТСП должен быть сконструирован таким образом, чтобы эвакуируемый имел возможность поднести к лицу хотя бы одну руку». Впрочем, чилийцы сконструировали свой собственный аппарат (который они вскоре намерены запатентовать), и уже 12 сентября правительство обнародовало в средствах массовой информации его основные технические характеристики. Сваренный из стальных листов, ТСП имел наружный диаметр более полуметра, высота его не превышала 2,5 метра, а масса составляла приблизительно 250 килограммов без груза. Система подачи кислорода соответствовала требованиям НАСА, а конструкция крыши предусматривала, что та выдержит падение предметов с большой высоты (на случай обрушения камней). Передвигаться капсула должна была на колесах, которые предотвращали ее контакт со стенками скважины по мере подъема. (Сменные резиновые шасси поставила итальянская компания.) Если человек, находящийся внутри, потерял бы сознание, ременные крепления удержали бы его в вертикальном положении.

Через несколько дней чилийское правительство представило на суд общественности чертежи предполагаемой капсулы, раскрашенной в цвета национального флага и с броским названием на борту: ФЕНИКС. Феникс – крошечное созвездие в Южном полушарии, группа звезд в форме треугольника и восьмигранника – две простые фигуры, которые, соединившись, образуют птицу, восстающую, по греческой мифологии, из пепла. Для чилийского правительства название имело символический смысл: Чили сама по себе – страна, восстающая из пепла. С помощью этой капсулы чилийские рабочие с помощью чилийских технологий, подкрепленных верой чилийского народа, должны осуществить дерзновенную спасательную операцию, которая вдохнет в людей надежду спустя всего несколько месяцев после разрушительного землетрясения и цунами, унесших жизни тысяч невинных душ и погрузивших страну в траур. А подъем тридцати трех человек из глубин Земли на аппарате под названием «Феникс», раскрашенном в цвета национального флага, четко указывал на то, какой, по мнению чилийского правительства, эта спасательная операция должна была остаться в народной памяти: героическим, объединяющим подвигом, первые роли в котором принадлежали бы чилийским рабочим.

Правда, в греческой мифологии даже боги не лишены недостатков и подвластны тщеславию, гордыне, кровосмесительной страсти, мстительности и прочим хорошо знакомым нам человеческим порокам, кои в полной мере присутствовали и у людей, живущих взаперти на обрушившемся руднике «Сан-Хосе».

За несколько дней до 18 сентября, Дня независимости Чили, встал вопрос о том, как тридцать три чилийских патриота, заживо погребенных на руднике «Сан-Хосе», должны отпраздновать столь знаменательную дату? Несколько руководителей спасательной операции на поверхности предложили передать шахтерам вина. В конце концов, речь идет о главном празднике года, когда чилийцы семьями собираются за столом, празднуют и веселятся. И зрелище, как эти живые олицетворения национальной гордости поднимут бокалы в своей подземной тюрьме, наполнит сердца сограждан умиротворением и радостью. «Поначалу я тоже хотел передать им вино, – признался психолог Итурра. – Но доктора решительно возражали». Кое-кто из шахтеров считался запойным пьяницей, но они не пили уже более сорока дней. Таким образом, кризис абстиненции у них миновал: все тридцать три человека превратились в трезвенников. Словом, немного поразмыслив, психолог согласился, что передавать им вино – плохая идея. Примерно в то же время он столкнулся с очередным напоминанием о бесконечной битве, которую эти люди вели с болезненными пристрастиями. «Ко мне пришла мать одного из шахтеров и сообщила, что ее сын принимает наркотики. Родственникам было позволено самим собирать и отправлять посылки с личными вещами, одеждой и прочим, и вот кто-то умудрился спрятать в них незаконные вещества. Это были или марихуана, или кокаин, не знаю, что именно, но это не имело никакого значения. Я не мог допустить, чтобы внизу находились лица с измененным состоянием сознания». Итурра внес коррективы в процедуру формирования посылок, и передача наркотиков прекратилась. Что же касается вина на День независимости, то психолог заявил, что коридоры рудника – рабочее место, на котором алкоголь запрещен законом и здравым смыслом. Шахтеры внизу пришли к аналогичному заключению: большое спасибо, но вина нам не нужно, сказали они.

Впрочем, ради праздника горнякам должны были передать эмпанадас[59] и бифштекс, в качестве некоего подобия и предвкушения пира, который будет ждать их на поверхности. Сами же они по такому случаю написали поздравительное стихотворение президенту. «Но даже из-за этого Перри и Эдисон едва не подрались, поскольку у обоих были об этой поэме разные представления, – записал 16 сентября в своем дневнике Виктор Сеговия. – А потом на ноги вскочил Замора и разговор получился очень напряженным, на повышенных тонах, и из-за чего? Из-за стихов к двухсотлетнему юбилею страны. Ха-ха. Очень смешно».

Но обида и раздражение быстро улеглись, поскольку приготовления к юбилею совпали с превосходными новостями, полученными с поверхности: вторая стадия «плана Б» близилась к завершению. Утром 17 сентября к ним пробился бур, и теперь попавших в подземный капкан горняков и поверхность связывала сорокатрехсантиметровая скважина. Как только ее удастся расширить до семидесяти сантиметров, шахтеры окажутся на свободе. Если все пойдет хорошо, это случится уже через несколько недель. «Дела сдвинулись с мертвой точки и набрали хороший темп, что не может нас не радовать», – записал в своем дневнике Виктор Сеговия. На следующее утро, в День независимости, большинство мужчин подстриглись, приняли душ и переоделись в чистое, «как если бы мы были заключенными и в тюрьме наступил день свидания с родственниками».

А в большом мире праздничные мероприятия сопровождались бесконечным калейдоскопом их фотографий. Во время светового шоу на фронтон дворца Ла-Монеда в Сантьяго была спроецирована знаменитая двухэтажная надпись «Estamos bien en el Refugio»[60]. На руднике же шахтеры ели свои эмпанадас, запивая их кока-колой. Они подняли флаг, вновь спели национальный гимн и посмотрели, как Марио Сепульведа исполнил традиционный танец самакуэка, который был записан на пленку и показан всему Чили.

Единственный, кто предпочел не принимать участия в торжествах, стал Франклин Лобос, руководствовавшийся благой целью – «…избежать проблем с парнями, с которыми он в последнее время не ладил», как записал в своем дневнике Виктор. Среди шахтеров росло недовольство своим заточением, и в груди у Франклина поселился особо опасный зверь, который не прекращал рычать и бросаться на окружающих с самого момента обрушения. «Я всегда пребывал в дурном настроении, даже мои друзья подтвердят», – говорил он. Но чего большинство его товарищей не знали, так это того, что под свирепой наружностью душа Франклина с каждым днем становилась все мягче, и он поверил, что научился видеть и принимать себя таким, каков он есть на самом деле.

* * *

До того как тридцать три шахтера, запертых на руднике «Сан-Хосе», обрели всемирную известность, только один из них уже изведал горький вкус славы. Карьера футбольной звезды неизменно манит молодых людей даже (или особенно) в таких провинциальных городках, как Копьяпо. Франклин Лобос снискал на этой стезе достаточно популярности, чтобы обзавестись прозвищем, причем не простым, а взрывоопасно воинственным и мужественным, – его прозвали Магической Пушкой за фантастическую способность поражать ворота противника со штрафных ударов. В начале 1980-х его даже пригласили в ряды национальной сборной Чили, где он получил право надеть красный свитер. Примерно в это же время он женился и обзавелся детьми, но никогда не чурался и не отказывал себе в женском обществе. Mujeres, mujeres, mujeres[61], говаривал он, вспоминая эти годы. Если ему приходила блажь прогуляться в нижнюю часть Копьяпо и купить себе выпивку, ему просто не давали этого сделать: «Франклин, пожалуйста, за наш счет! Позволь нам поставить стаканчик самому Магической Пушке!»

После того как ему исполнилось тридцать, карьера пошла на спад; впрочем, он протянул аж до тридцати девяти, то есть гораздо дольше многих футболистов: «Сначала у вас полно друзей, которые покупают вам все подряд, а потом – раз! – и нет никого. То вас окружают женщины, ловя каждое ваше слово и жест, – а потом они уходят к другому». Вслед за карьерой под откос пошел и брак. Он заставлял жену страдать от приступов хандры, дурного настроения и своих бесконечных измен, так что в качестве жеста доброй воли – и сострадания – развелся с ней по-настоящему, «с бумагами и всем прочим».

Магическая Пушка работал водителем такси и грузовика, а в возрасте пятидесяти двух лет оказался на исключительно опасном руднике «Сан-Хосе», чтобы помочь оплатить учебу дочери в колледже, той самой Каролине, чьи слезы у входа на шахту заставили прослезиться министра горнодобывающей промышленности, причем на людях. И теперь Каролина жила в лагере «Эсперанса» вместе со своей матерью, его бывшей женой Коралией. Сколько горя он ей причинил, а Коралия тем не менее приехала в истерзанный ветрами лагерь, приехала ради их взрослых детей и ради него, Франклина. Писала ли она ему любовные письма? Нет, она в этом смысле всегда была очень сдержанной. Она не хотела демонстрировать свои чувства. «Она просто говорила мне, чтобы я был осторожен, в таком вот духе», – но уже одно ее присутствие, та ежедневная вахта, которую она несла ради своего неверного, но сейчас угодившего в большую беду бывшего мужа, – сама по себе любовная поэма, причем не из последних. Ну и, наконец, племянники начали лоббистскую кампанию в ее пользу, канюча: дядя Франклин, тетя Коралия каждый день бывает здесь! Она очень беспокоится о тебе. И вот Франклин Лобос, Магическая Пушка, стал рассматривать возможность, которая показалась бы ему немыслимой 5 августа, когда он пришел на работу: помириться и начать жить со своей бывшей женой.

Франклин обдумывал возврат к прежней более простой и незнаменитой версии самого себя: он вновь станет частью супружеской пары и заживет с матерью своих детей. Размышляя о несомненной добродетели подобной личной трансформации и пользе смирения, он одновременно видел вокруг себя и работяг, надувающих щеки от собственной важности и предвкушения почестей, которые ждут их наверху. Собираясь на подземное празднование Дня независимости, они даже напялили на себя красные свитера. По мнению Франклина, его товарищи невероятно глупы, если думают о себе как о национальных героях, когда все, что они совершили, – вляпались в неприятности и попали под обвал в дыре, в которой за гроши вкалывали лишь те, кому больше некуда было податься. Они стали знаменитыми, да, но это головокружительное ощущение собственной значимости, которое дарит вам слава, проходит быстрее, чем можно себе представить.

Франклин попытался было открыть глаза товарищам-шахтерам, но не преуспел, поскольку ему недоставало искренности: он-то знал, что научиться здесь можно только на собственном опыте. Вместо этого он наблюдал, как одержимость его спутников собственным величием в глазах всего мира обнажала их душевную мелочность и даже убогость. Я куплю себе «камаро». Меня просит дать интервью итальянское телевидение. Мой родной город хочет наградить меня медалью! Франклин был особенно зол на Рауля Бустоса, выходца из Талькахуано, за то, что тот никак не желал оставить в покое Марио Сепульведу и безжалостно высмеивал его за то, что тот сдуру объявил себя «единоличным и абсолютным лидером». Франклин полагал, что это собственное тщеславие Рауля повинно во вражде, вспыхнувшей между теми, кто живет на отметке 105, и теми, кто остался в Убежище, и ради того, чтобы не видеть Рауля (среди прочих), он и решил пропустить церемонию празднования. Но там, наверху, взрослая дочь Франклина, Каролина, как нарочно, подружилась с женой Рауля, Каролой. В письме к отцу она поведала о своей новой подружке и о том, как они подолгу разговаривают каждый день и поддерживают друг друга.

И вот однажды Франклин разыскал Рауля на отметке 105, дружески приобнял его за плечи и заявил: «Моя дочь говорит, что теперь мы с тобой должны подружиться. Потому что там, в лагере, она дружит с твоей женой. Смотри, она пишет мне об этом, – и Франклин с дружеской улыбкой показал Раулю письмо. – Но знаешь что, Бустос? Я никогда не стану твоим другом. Никогда. И знаешь почему? Потому что ты расколол нашу компанию, а этого я тебе никогда не прощу». Франклин понимал, что ведет себя глупо, но не испытывал угрызений совести ни позже, ни тогда, когда говорил это. «Мне было очень нелегко сказать эти слова. Но ведь я высказал их ему прямо в лицо, а не за глаза».

Франклин Лобос, который хотел помириться со своей женой, оказался не готов простить Рауля Бустоса. Он еще долго будет держать на него зло, даже когда станет приближаться день, если на то будет Божья воля, в который они по очереди войдут в стальную капсулу и поднимутся к солнцу и свету.

Двадцатого сентября американцы Джефф Харт, Матт Стаффель, Дуг Ривз, Хорхе Эррера и их чилийские коллеги приступили к бурению третьего и последнего этапа «плана Б», используя в качестве направляющей недавно законченный ствол скважины. После окончания работ отверстие расширится, образовав таким образом достаточно широкий проход для капсулы «Феникс». Если все пойдет по плану, они закончат через месяц. «Но если мы провозимся до Рождества, – говорили американцы друг другу, – то нам придется уходить из профессии». Чтобы ускорить бурение, команда, работавшая над осуществлением «плана Б», решила сбрасывать дробленый камень, выходящий из-под бура Т130, обратно в шахту. По их расчетам, Т130 должен был сбросить несколько сотен кубических метров измельченного камня вниз по пилотной скважине в помещение старой мастерской, расположенной неподалеку от места, где собирались механики, подставляя разгоряченные лица легкому ветерку, дующему снизу из Ямы. Луис Урсуа назначил Хуана Карлоса Агилара бригадиром группы шахтеров, которые с помощью фронтальных погрузчиков подбирали дробленый камень и увозили прочь. Инженеры с поверхности предложили прислать топливо для машин, но Агилар отказался, поскольку рассчитал, сколько осталось в пикапах, грузовичках для перевозки рабочих, самоходных туннельных тележках и прочей технике (всего было шестнадцать автомобилей), и выяснил, что горючего у него имеется более чем достаточно для нескольких дней работы. Лязг и завывание фронтального погрузчика ненадолго оживили умирающий рудник. Собственно говоря, именно этим шахтеры и занимались, когда шахта еще выдавала на-гора руду с вкраплениями золота и меди: поднимали, перевозили и сбрасывали тонны груза с помощью машин, казавшихся продолжением их собственных рук и ног. Грохот и содрогание небольшого количества камней, которые погрузчик ковшом подгребал с земли и сбрасывал в Яму, успокаивающе действовали на рабочих внизу, поскольку звуки эти были хорошо им знакомы. Ненадолго они вновь стали настоящими шахтерами, мужчинами, в поте лица своего вкалывающими под землей, но каждый думал о доме, который ждет после окончания работы.

После того как «Феникс» и скважина по «плану Б» будут готовы, спасатель войдет в капсулу и опустится в шахту. Он будет руководить снизу процессом погрузки тридцати трех человек в капсулу – после чего последним покинет шахту. Эта миссия сопряжена с огромной ответственностью и почетом, и человек, которому поручат ее выполнение, вполне заслуженно может считать ее пиком своей карьеры профессионального спасателя. И вот, чтобы выбрать такого человека, чилийское правительство объявило неформальный конкурс сродни тому, что был организован в 1960-е годы среди американских пилотов за право стать первым астронавтом, во всех подробностях описанным Томом Вольфом в его книге «Правильный выбор». Правительство отобрало шестнадцать финалистов. Все они работали на три агентства, занимающиеся проведением спасательных операций, – национальную горнодобывающую компанию «Коделко», ВМФ Чили и элитный спецназ чилийской национальной полиции.

Мануэль Гонсалес был одним из шестнадцати претендентов. Шахтер и спасатель, он работал примерно в восьмидесяти километрах к югу от Сантьяго на руднике «Эль-Теньенте», который считается одной из крупнейших в мире подземных выработок. Рудник располагал спасательной командой в составе шестидесяти двух человек, которая представляла собой нечто вроде добровольной пожарной дружины. В обычное время они трудились шахтерами – Гонсалес, например, был экспертом-взрывотехником и начальником смены, – а в случае аварийной ситуации вступали в дело как спасатели. По роду занятий ему несколько раз приходилось откапывать тела погибших под завалами шахтеров. Некоторые спасатели с рудника «Эль-Теньенте» умели лучше его лазать и пользоваться подъемными приспособлениями, но их задействовали несколько недель назад в первой и неудачной попытке добраться до пропавших без вести горняков по вентиляционным выработкам. А вот для путешествия на «Фениксе» требовалось не умение лазать, а скорее общая физическая подготовка и ярко выраженные навыки лидера. Имея за плечами пятнадцатилетний опыт спасательных операций на руднике и резюме, в котором отражена его работа начальником смены и профессиональным игроком в футбол, Гонсалес подходил по всем статьям. В 1984 году в составе команды «О’Хиггинс»[62] Гонсалес даже сыграл против Франклина Лобоса и его «Кобресали»[63], забив единственный гол в своей недолгой карьере. И вот теперь Гонсалес стал одним из полудюжины спасателей с рудника «Эль-Теньенте», которым предстояла поездка в Копьяпо.

Прибыв на «Сан-Хосе», Мануэль познакомился с остальными кандидатами на путешествие в «Фениксе», и они сразу же подружились. Они должны были совместно работать над тем, чтобы подготовить друг друга к выполнению предстоящей задачи, и при этом соревноваться, чтобы заслужить право первым войти в спасательную капсулу. Когда же аппарат прибыл на рудник, все увидели, что он очень похож на игрушечный космический корабль, которым детишкам дают поиграть в музее или планетарии. В нем имелись баллоны с кислородом, привязные ремни, освещение и радиосвязь, а сигарообразный корпус капсулы сделан из металла, не слишком отличающегося от того, из которого сварены карусели по всему миру. «Феникс» – капсула, предназначенная для путешествия к центру Земли, и какой-нибудь не лишенный воображения бюрократ вполне мог наречь ее «Жюлем Верном». Гонсалеса и остальных претендентов ждали изматывающие тренировки в «Фениксе», который был установлен внутри двадцатиметровой трубы, а движение его – подъем и спуск – осуществлялось краном, в полном соответствии с планом предстоящей операции. Кандидаты на роль спасателя № 1 по одному входили в капсулу и вновь и вновь ездили вверх и вниз по трубе. Иногда капсулу останавливали, когда внутри находился спасатель, позволяя ему почувствовать, каково это – оказаться в одиночестве в замкнутом пространстве, когда вокруг рычит и грохочет разозленная гора.

Попавшие в подземную ловушку шахтеры по одному будут забираться в капсулу, которая и доставит их на поверхность, где их заждались родные и близкие. Но вот кто должен встречать Йонни Барриоса, человека, живущего на два дома? Жена, с которой он вел ожесточенную переписку? Или подруга, с которой он и живет? После того как к осажденным горнякам пробился бур, личная жизнь Йонни практически не отличалась от той, которую он вел наверху, в своем районе Иоанна Павла II. По выходным восемь выделенных ему минут видеоконференции он делил поровну: четыре минуты – с Мартой и еще четыре – со своей подругой Сюзаной: «Мне не было дела до того, сколько минут мы разговаривали, – вспоминала Сюзана. – Хотя каждая из них была для меня на вес золота, мне бы хватило и одной». Для Сюзаны эти мгновения видеосвязи со своим возлюбленным были окутаны магией волшебства и таинства. Когда она впервые увидела Йонни после долгого перерыва, на нем был белый халат медицинского работника. Столь необычное одеяние и освещение в пещере создали у Сюзаны впечатление, будто Йонни пребывает в «раю» или каком-нибудь ином, столь же далеком месте: «Он сидел, а в глазах у него был свет, как у марсианина. И вообще, его окружал сияющий ореол, так что мне были видны лишь его глаза. На мгновение мне показалось, будто он умер, а компания лишь решила подшутить надо мной или обмануть». Она не сдержалась и заплакала, несмотря на то, что психолог умолял ее держать себя в руках. «Ты умер!» – сказала она, обращаясь к экрану. «Я плакала и не могла остановиться, а потом Йонни сказал: “Я жив, Чана, я жив и здоров. Посмотри на меня! Понимаешь? Я жив!”» После столь драматического отступления у них состоялось нечто вроде нормального разговора, и Йонни обращался к ней своим обычным мягким и неуверенным тоном, а потом и вовсе заговорил о знакомых вещах, поскольку они касались Марты. Он объяснил Сюзане, что решительно не хочет разговаривать с женой по видеосвязи, но у него нет выбора, потому что Марта заявила, что едва не сошла с ума, узнав, что потеряла его навсегда, и она умрет, если не поговорит с Йонни (умрет в буквальном смысле). Сюзана решила, что Марта вертит Йонни как хочет, и простила его, как всегда.

После таких телеконференций Сюзана возвращалась в дом, который делила с Йонни, смотрела выпуски новостей и читала газеты, в которых они с Йонни представали дешевыми злодеями из мыльной оперы, а Марта – несчастной жертвой. Всемирный хор греческой трагедии поносил и презирал Сюзану, но ей не было до этого никакого дела. «Счастье мое было настолько велико, что я ничего не замечала. Он был жив, а все эти выдумки и нападки вызывали у меня одну лишь улыбку. Такое впечатление, что чем больше гадостей о нем рассказывали, тем живее он становился. Когда вы сражаетесь со смертью, вас уже ничто не может смутить. Потому что смерть – это конец, она затмевает собой все. Пусть они говорят что хотят, пусть поливают меня грязью, пусть называют любовницей. Да, я – любовница. Сколько у него было женщин? Десять? Да у него было больше женщин, чем пар обуви!»

Глава 17. Второе рождение

Управляющий буровой установкой «плана Б» Джефф Харт носил на рукаве футболки с коротким рукавом флаг своей страны, Соединенных Штатов Америки, а иногда еще, прикрывая шею, надевал косынку, которая выбивалась сзади из-под среза его белой фирменной каски с надписью «Layne Christensen». Во время работы он почти всегда ставил ногу на платформу, и однажды министр горнодобывающей промышленности поинтересовался у него, для чего он это делает. «Я должен чувствовать бур, – пояснил Харт. – Лучше всего стоять на платформе, тогда ты ощущаешь, как себя ведет установка». Внизу, под ними, металл терся и стучал о камни, и трение передавалось наверх по валу, где Харт ногой ощущал «хорошие» и «плохие» вибрации, идущие от машины. «Так ты узнаешь, что насадка вот-вот готова развалиться или же режущая кромка ее притупилась», – пояснил он. Американцы постоянно настороже, не теряя бдительности ни на минуту, потому что скальный грунт здесь, на «Сан-Хосе», оказался тверже, чем они предполагали. Бур на финальной стадии реализации «плана Б» продвигался все глубже, и им приходилось останавливаться и менять головки каждые 10–20 метров, а то и чаще. «Нервы у всех были на пределе, потому что бур то и дело застревал, – пояснил Харт. – Мы резали скважину, которая искривлялась естественным образом. У нас есть буровая колонка, которая, как мы мысленно представляем, проходит через центр скважины до самого низа, но ведь это не так. На всем протяжении она трется о кромки, и на этом мы сильно теряем крутящий момент». Предполагалось, что Харт вместе с тремя другими американцами будет работать по двенадцать часов вахтами из двух человек, но вместо этого они установили вахты протяженностью шестнадцать-восемнадцать часов, после чего шли спать в палатку на территории шахты. Бурить скважину к живым людям, оказавшимся в подземной ловушке, психологически намного труднее, чем пробиваться на горизонт грунтовых вод или к рудной жиле. Харта подгоняло ощущение утекающего сквозь пальцы времени, которое лишь усугублялось осознанием того, что если кто-либо из шахтеров заболеет, а на то, чтобы вызволить его, уйдет лишний месяц, то бедняга может и не дожить до освобождения. Кроме того, Харт оставался любящим отцом, который долгие месяцы проводил вдали от дома, в командировках, и ему хотелось поскорее вернуть всех отцов, застрявших там, внизу, обратно к их детям. Постоянное напряжение не могло не сказаться, и вскоре американцы, подобно чилийцам на умирающем руднике, уже разговаривали друг с другом на повышенных тонах.

По мере того как к ним приближался бур Т130, на помещения, в которых спали горняки, обрушилась новая напасть. Сначала их донимала невыносимая духота и влажность; на смену пришли отработанная вода и грибок; а теперь настал черед удушливой пыли, которая, смешавшись с водяными парами, медленно ползла по коридорам и галереям рудника. Вот облако ее окутало отметку 105 и Убежище и задержалось там на целых семь дней, начиная с 27 сентября. «Сейчас 7:40 утра, а повсюду пар и пыль, которая скрипит на зубах, – записал в дневнике Виктор Сеговия. – Ощущение такое, будто нас накрыла волна тумана и повсюду оседают капельки влаги».

Горняки беспокойно ворочались во сне, хрипя и задыхаясь в душном пылевом облаке, и Виктор начал опасаться, что, стоит ему вдохнуть эту дрянь поглубже, как он заболеет. Кое-кто из шахтеров пустил по кругу флажки и фотографии, которые их просили подписать, памятные сувениры о том, что уже превратилось в знаменательное событие в современной истории Чили. «Если на чем-то стоят все наши тридцать три подписи, то вещь эта обретает особую ценность», – отметил в журнале Виктор. Однако в воздухе уже повисло ощущение, что время их жизни в заточении скоро уйдет в историю, оставив после себя лишь письменные свидетельства. Вот только как они будут вспоминать его и какими они будут, эти свидетельства? Пока можно не сомневаться лишь в том, что горняки не забудут самопожертвования тех мужчин и женщин, которые не покладая рук трудились ради их спасения, равно как не сотрется у них в памяти и собственная вера и страдания. Виктор Замора уже написал стихотворение на эту тему, и оно даже было опубликовано. «Не падайте духом, друзья, возьмемся за руки / И соединим сердца наши в молитве, – начал Замора, описывая первые их совместные молитвы в подземелье. Кроме того, Замора упомянул и о сожалении, которое испытал при мысли о том, что вынужден расстаться со своей семьей: – …в тот момент я мог думать только о том / как извиниться перед своей женой и сыновьями / они с надеждой и тоской ждут, когда я постучусь в двери». Закончил он свои стихи полным надежды признанием «Мы в твоих руках, Чили».

Впрочем, у этой истории была и обратная сторона. Если взглянуть на нее под другим углом, то глазам представала сплошная череда предательств и самообмана, когда люди отказывались видеть, что рудник калечит и убивает их и что он попросту обречен обрушиться и погубить всех, кто будет под землей. Да, разумеется, к ответственности надо бы привлечь его владельцев, но то же самое относится и к управляющим – вот такую точку зрения высказал, по крайней мере, один из шахтеров. После очередного собрания он обратил свой гнев на начальников смен, Луиса Урсуа и Флоренсио Авалоса. Это из-за вас, парни, мы оказались здесь в ловушке, кричал он им в лицо. Если бы вы закрыли шахту вовремя, нас бы сейчас здесь не было. Горняк угрожал подать в суд на Урсуа и Авалоса по обвинению в «непреднамеренном убийстве» после того, как выберется на поверхность, а также обратиться к средствам массовой информации и рассказать им свою версию событий об ответственности начальника смены и его бригадира за события, происшедшие 5 августа.

Но, как ни рассказывай их историю, вопрос заключался в следующем – кто извлечет из нее выгоду? Давайте поступим по-умному, предложили несколько человек, и не позволим кому-либо еще нажиться на наших страданиях, как всегда бывает. Кое-кто настаивал на необходимости соблюдать пакт молчания, впервые предложенный Хуаном Ильянесом, учитывая то давление, которое оказывают на них газетчики. Ильянес утверждал, что все, что произошло в период с 5 по 22 августа, принадлежит всем в равной мере, а не кому-либо в отдельности. Если они будут держаться вместе, то смогут поровну разделить деньги, которые получат, продав кому-либо свою историю. Но искушение урвать состояние для себя лично буквально витало в воздухе над каждым из них, и иногда ему удавалось запустить скользкие щупальца кому-либо в душу посредством выгодных предложений, сделанных родным и близким, о коих предложениях родственники сообщали в письмах. «У меня на руках блестящий контракт», – сообщил Эдисон Пенья Ильянесу, которому очень хотелось узнать, может ли он принять его, не нарушив правил. Одна компания по производству спортивной обуви предложила Пенье, уже получившему всемирную известность в качестве «подземного атлета», деньги за то, что он будет носить ее обувь, когда поднимется на поверхность. К Ильянесу обратился и Марио Сепульведа, поскольку предложенный пакт, в конце концов, был его творением, и Ильянес превратился в некотором роде в местного юридического консультанта. Сепульведа не признался в том, что у него просят интервью или что репортеры предложили ему иную сделку, но уже сам факт того, что он хочет знать, о чем может и не может говорить, показался Ильянесу подозрительным.

– Послушай, приятель, – начал Ильянес. – На твоем месте я был бы очень осторожен. Потому что между тем, что принадлежит тебе, и тем, что является достоянием всех нас, пролегает очень тонкая грань… И если ты вздумаешь своевольничать, я засажу тебя за решетку. Заруби себе на носу – здесь, внизу, нет ничего, что принадлежало бы тебе лично. Ничего. Или ты хочешь сказать, что если бы мы оставили тебя здесь одного на несколько недель, совсем одного, а потом пришли бы за тобой, то ты был бы жив, здоров и благоухал, вот как сейчас? Нет, приятель. Ты и жив-то до сих пор только потому, что рядом с тобой были еще тридцать два человека.

Сентябрь близился к концу, и Ильянес с Луисом Урсуа и другими начали вслух размышлять о том, а не формализовать ли им свою устную договоренность, чтобы сделать ее юридически обязывающей. «Амбиции семей и родственников рано или поздно должны были заставить шахтеров нарушить пакт, – вспоминал Урсуа. – Амбиции меняют людей, причем не в лучшую сторону». Ильянес и Урсуа видели, как остальные шахтеры понемножку выбалтывают сведения о своих злоключениях прессе. В письмах на поверхность и в разговорах со своим психологом Итуррой они просили прислать им нотариуса, то есть человека, который смог бы облечь их устную договоренность в письменную форму, равно как и подтвердить потом, что они все согласились с нею и подписали ее – при этом по-прежнему оставаясь в подземной западне и ожидая спасения.

Итурра согласился на просьбу, чем навлек на себя неудовольствие администрации Пиньеры. «Меня даже хотели уволить», – признавался он. Шахтеры ведь не сказали Итурре, о чем именно они собирались договариваться с нотариусом, отчасти потому, что не хотели огласки в средствах массовой информации. Поэтому официальным лицам оставалось только гадать: уж не преисполнились ли спасаемые черной неблагодарности настолько, что решили подать в суд на ту самую администрацию, которая сейчас пытается вызволить их из подземной ловушки? Или они уже договорились с кем-либо о продаже своих прав на воспоминания для съемки фильма? Итурра же заявил чиновникам, что все это его ни в малейшей степени не волнует, поскольку шахтеры все еще пребывают под землей и «сделать ничего не могут».

Нотариус прибыл на шахту 2 октября. Шахтеры обсудили с ним свой план, и он ответил, что должен проконсультироваться с юристом, после чего сможет набросать черновик документа, но юридически ничего засвидетельствовать по-прежнему будет нельзя до тех пор, пока они не поднимутся на поверхность, поскольку нотариус должен присутствовать при подписании любого документа, а не наблюдать за этим с расстояния в 600 метров по видео.

Когда нотариус покинул территорию шахты, бур Т130 достиг глубины в 528 метров, находясь, таким образом, менее чем в 100 метрах от запертых в подземном горизонте людей. До того, чтобы пробиться к ним и освободить, оставалось совсем немного.

Но, прежде чем капсула достигла места их пребывания, шахтерам предстояло выполнить последнее профессиональное задание. Им нужно было совершить подрыв в самом низу шахты, которую бурили по «плану Б». Даже когда скважина будет полностью готова, спасательная капсула не сможет опуститься до тех пор, пока шахтеры не уберут часть породы рядом с ее устьем. Собственно, в этой операции не было ничего сложного, но для ее реализации требовалось отбойным молотком пробить шурф в каменной стене, чтобы заложить в него взрывчатку. Для отбойных молотков нужен сжатый воздух, который раньше подавали по шлангам с поверхности, пока их не перерезало обвалом. И вот теперь Хорхе Галлегильос, в чьи обязанности и входила подача воздуха, пытался срастить обрезки резиновых шлангов, которые ему передали с поверхности, чтобы получить оттуда же сжатый воздух. Подлечив свои распухшие ноги, он протянул шланги на отметку 135, где Виктор Сеговия и Пабло Рохас наконец-то получили достаточно давления, чтобы отбойные молотки заработали, и пробили восемь шурфов в каменной стене.

Работа была в самом разгаре, когда Хорхе, проходя по коридору на отметке 105, столкнулся с Йонни Барриосом. Тот как раз спешил закончить свою медицинскую работу, которая изрядно ему надоела. Он нес несколько пластиковых бутылочек с лекарствами, полученными с поверхности, – и почему-то счел, что Хорхе просто прогуливается в свое удовольствие по руднику.

– Привет, засранец, – обратился к нему Йонни. – Прохлаждаешься, значит?

Хорхе и сам пребывал в не самом благостном расположении духа, он устал и потому взял да и вытер ладони, перепачканные после сращивания и перетаскивания шлангов, о белый халат Йонни.

– Вот, смотри, как я прохлаждаюсь, – проворчал он, после чего размахнулся и ударил Йонни по лицу.

От неожиданности Йонни выронил бутылочки на землю, но быстро пришел в себя и пнул старого Хорхе в больное колено. На протяжении более чем восьми недель, которые они провели в подземном заточении, шахтеры смены А обменивались оскорблениями и вступали в жаркие перепалки, но только сейчас дело дошло до физического столкновения. Свидетелем драки стал Луис Урсуа, но, прежде чем он успел вмешаться, потасовка уже закончилась.

Девятого октября Джеффу Харту и бригаде, обслуживающей установку Т130, оставалось менее трехсот четырех миллиметров до кровли мастерской на отметке 105, когда буровая машина издала громкий хлопок и скрежет. «Он напугал нас до полусмерти», – признавался позже Харт. На несколько страшных мгновений буровики представили себе, что им придется остановить бурение и бросить уже почти законченную скважину, но, к их невероятному удивлению, бур продолжил вращение без каких-либо видимых изменений в давлении или крутящем моменте. Кстати, причину этого скрежета Харт впоследствии установить так и не смог.

Министр Голборн сообщил родственникам, что, когда бур пробьется к шахтерам, на буровой включат сирену. И вот в 8:02 утра надрывный вой покатился над склонами горы: скважина достигла точки назначения. В лагере «Эсперанса» родственники встретили его криками «К флагам!» и устремились к коллекции флажков, тридцати двум чилийским и одну боливийскому, воткнутыми в землю неподалеку от каменной осыпи, в том месте, где родные и близкие собирались, чтобы вместе отпраздновать радостные известия или встретить дурные новости. «Радость наша не будет знать границ, когда все они окажутся на свободе», – заявила Мария Сеговия одному из репортеров. Теперь два или три дня должно было уйти на то, чтобы вынуть из скважины головку бура, а саму скважину проверить на устойчивость и безопасность. Немного погодя, во время пресс-конференции, Голборн обратит внимание на совпадение – бурение скважины для спасения тридцати трех человек заняло тридцать три дня. Согласно плану, последний из шахтеров должен войти в капсулу и покинуть рудник 13 октября: если сложить день, месяц и год, то, по словам Голборна, вновь получится цифра тридцать три.

А на отметке 105 шахтеры собрались, чтобы взглянуть на скважину, которая поможет им вернуться на поверхность, и радостно обнимались и делали снимки на память фотоаппаратами, которые прислали им родные. Они на шаг стали ближе к свободе. А вот Виктора Сеговию мучили дурные предчувствия: скважина представлялась ему слишком узкой, и он уже страдал клаустрофобией, воображая, как поднимается по ней. Немного погодя шахтеры заложили взрывчатку в пробитые ими неподалеку шурфы и произвели последние взрывы в истории шахты «Сан-Хосе», насчитывающей 121 год, взрывы, которые должны вернуть им свободу.

На следующее утро шахтеров разбудил далекий грохот докатившегося до них сотрясения каменных сводов. Глухие взрывы доносились, кажется, со стороны каверны, которую мельком видел Флоренсио Авалос. Гром живо напомнил многим обвал, который и запер их внутри горы еще 5 августа. Самуэль Авалос, он же Си-Ди, умудрялся спать как ни в чем не бывало, пока Карлос Барриос не пнул его ногой и не разбудил.

– Эй, Си-Ди, вставай, huevòn! Рудник сердится. Быстренько надевай каску. И что нам теперь делать?

Еще один ветеран, Пабло Рохас, разбудил совсем еще молоденького шахтера Педро Кортеса, того самого, что мечтал купить «камаро».

– Гора снова начала трескаться, – сообщил ему Пабло.

– Да, похоже на то, – согласился Педро.

Сон его прервала целая серия гулких раскатов, pencazos fuertes. Теперь они раздавались с интервалом в несколько секунд и будут продолжаться еще несколько часов кряду. Но с этим ничего нельзя было поделать, посему Педро вновь улегся на свою надувную кровать и попытался заснуть. Это привело в бешенство Пабло, который никак не желал понять, как можно спать, когда рудник в любую минуту может вновь обрушиться. «Смешно, но в новостях рассказывали об этих старых волках рудников, которые, будучи настоящими знатоками, якобы помогали нам, молодым, – рассказывал впоследствии Педро. – Но теперь эти старики в панике кинулись к нам, ища защиты».

Вскоре все шахтеры, ночевавшие в Убежище, были на ногах и собрались подле скважины, из которой получали посылки. Работяги постарше явно пребывали в угнетенном состоянии, едва ли не в отчаянии, а Йонни Барриос плакал навзрыд. Мы должны поговорить с Сугарретом и Голборном, заявили они. Мы должны сказать им, что не можем ждать еще двое или трое суток. Они должны спасать нас прямо сейчас. «Существует поверье, будто дьявол обитает на золотом руднике», – вспомнил один из молодых горняков. Кое-кто из них считал, что раздающийся грохот как раз и издавал сам дьявол, потому что сердился из-за скорого освобождения пленников. Было воскресенье, и шахтеры собрались, чтобы поговорить с поверхностью, и в разговорах несколько горняков умоляли своих родных просить Сугаррета и Голборна, ради всего святого, ускорить спасательную операцию, поскольку дьявол злится и не хочет отпускать их. Но руководители спасательной операции решили в точности придерживаться плана: в воскресенье и следующий понедельник они продолжили испытывать скважину на стабильность и устойчивость вкупе с капсулой «Феникс», которую нагружали мешками с песком и гоняли по стендовой трубе.

Громкие хлопки внутри горы завершились протяжным грохотом, донесшимся снизу, где, очевидно, и произошел очередной обвал. Немного погодя шахтеры спустились в нижние горизонты и обнаружили, что несколько коридоров обрушились, включая галерею на отметке 44, где одно время молился Марио Сепульведа.

В понедельник, 11 октября, спасатели на поверхности тестировали капсулу «Феникс», опуская ее на глубину 600 метров. А внутри горы шахтеры начали генеральную уборку Убежища, подобно путешественникам, приводящим в порядок свой дом перед долгой дорогой. Луис Урсуа собрал всех на совещание, последнее в истории их заточения. Он сказал о том, что они не должны забывать, как помогали друг другу после обрушения и во время голода, и как вместе старались выжить на протяжении шестидесяти девяти дней. Кое-кто из горняков выступил с ответным словом, покаявшись в прежних грехах и поклявшись в вечной дружбе. Виктор Замора обратился со словами благодарности к Марио Сепульведе, который вдохновлял людей в Убежище, когда они уже готовы были окончательно пасть духом. Хорхе Галлегильос, старый шахтер-северянин, долгое время мучившийся с больными ногами, от всей души поблагодарил Рауля Бустоса, механика и уроженца юга:

– Он всегда был настоящим джентльменом, и я очень ценю это. Да, временами он брюзжал, но при этом всегда помогал мне.

Когда Галлегильос умолк, Луис Урсуа посмотрел на него долгим взглядом, после чего перевел его на Йонни Барриоса и сказал:

– Среди нас есть два человека, которые много времени провели вместе, помогая друг другу, и которые всегда оставались друзьями. Но недавно у них случилась драка. Думаю, сейчас они должны выйти вперед и пожать друг другу руки.

И вот, под взглядами товарищей, Галлегильос и Барриос обменялись крепким рукопожатием и обнялись.

В конце концов слово взял Хуан Ильянес. Своим красивым баритоном он заявил:

– Поскольку сегодня мы в последний раз собрались вместе, полагаю, мы должны заключить соглашение, которое поможет нам в будущем. Начиная с этого момента все мы должны уважать решения, которые будут приняты простым большинством. Скоро мы вернемся домой, многие окажутся вдали от этого рудника, и едва ли будет возможно собрать всех нас вновь. Но нравится это вам или нет, все должны согласиться уважать общие решения группы. – Ильянес напомнил о том, с чем они согласились ранее: ни при каких обстоятельствах никто из них не имеет права разглашать то, что произошло со всеми ними. Эта история – самый ценный их актив, и он принадлежит им всем. – Я хочу, чтобы все присутствующие подтвердили согласие уважать все, о чем мы договорились, дав честное слово. Дело не только в наших общих интересах, дело в том, насколько вы уважаете себя как мужчины. Потому что если вы любите себя и уважаете, то будете защищать и права других.

Под конец речи Ильянес потерял самообладание и разнервничался, потому что просил мужчин поверить обещанию, данному на словах, которое столь же священно и нерушимо, сколь мимолетно и невесомо, как и вздох, с которым эти слова сорвались с губ. Он просил их сохранить верность абстрактным понятиям чести и солидарности, просил устоять перед искушениями, подстерегающими их на каждом шагу – перед реальной славой и реальными деньгами в том сумасшедшем и не скованном условностями мире на поверхности.

Один из шахтеров вышел вперед, чтобы выразить свое несогласие, – Эстебан Рохас заявил, что не доверяет Ильянесу и что не согласен с тем, что только что услышал. Кое-кто из собравшихся негромким ропотом поддержал его, и атмосфера последнего собрания внезапно накалилась. Каждому предстояло заботиться о своей семье, а не рассчитывать на помощь группы, иного нельзя и ожидать от разумного и ответственного мужчины. Но эти голоса оказались в меньшинстве, и в конце концов шахтеры пришли к общему согласию, что все они поровну разделят доход от будущей книги или фильма. А потом они проголосовали, назначив Ильянеса их официальным спикером на поверхности.

Для Марио Сепульведы назначение Ильянеса выразителем общего мнения стало личным оскорблением и глубокой душевной раной, которую нанесли ему те, о ком он неустанно заботился и кого опекал. На шахте он обрел новое призвание – стал голосом справедливости и правды, но он не сможет поведать миру о чуде, случившемся в пустыне Атакама. «Они отобрали у меня лидерство, – говорил он. – Это стало для меня жесточайшим ударом и самым подлым предательством за те семьдесят дней, что я провел внизу».

Заточение на шахте «Сан-Хосе» придало существованию Марио Сепульведы новый смысл, и он уразумел величие той жизни простого работяги, которую вел до сих пор. Он остался в долгу перед рудником, и в полдень 12 октября, за двенадцать часов до того, как первый из них должен был подняться на поверхность в «Фениксе», стал готовиться сказать последнее «прости» кавернам и коридорам шахты. Вернувшись на то место в Убежище, где спал, Марио принялся сооружать мемориал в память о проведенных здесь месяцах. Когда последние люди покинут галереи, те превратятся в нечто вроде капсулы времени, важной достопримечательности Чили и всей горнодобывающей промышленности, которой самой судьбой уготовано отныне прозябать в безвестности долгие годы и века. Поэтому Марио написал письмо для тех, кто, быть может, заглянет сюда спустя долгие десятилетия, а к стальной сетке, закрывающей стену подле его кровати, прикрепил кусок картона, на которой указал свое полное имя и дату рождения, а ниже приписал: «Марио Сепульведа жил здесь с 5 августа по 13 октября». Рядом он прикрепил несколько фотографий своей семьи, которые родные прислали ему с поверхности, а над ними привязал маленький венок и собранную им коллекцию чилийских флагов. После этого он отправился на отметку 90, где происходили многочисленные события, в том числе и попытка взрыва с целью дать о себе знать наверху. Марио собрал несколько камешков на сувениры. «Для меня эта отметка олицетворяла надежду и стремление выжить», – рассказывал он. Он намерен презентовать эти камни Андре Сугаррету и инженеру Андресу Агилару, сыгравшим ключевую роль в спасательной операции, ну и президенту страны, разумеется.

Пока Марио был занят своими делами, готовился к отъезду и Рауль Бустос. Он тоже собрал несколько камешков, но потом отнес их к Яме и стал швырять, давая выход душившей его ярости. Вот тебе, рудник «Сан-Хосе»! Получай! Concha de su madre! Затем вместе с остальными Рауль вооружился несмываемым маркером и принялся сердито малевать граффити на автомобилях, являющихся собственностью горнодобывающей компании «Сан-Эстебан», написав несколько ернических «Спасибо!» владельцам рудника и их матерям. Кроме того, Рауль попрощался с тем местом, где спал на отметке 105. Он собрал целый коллаж из распечаток тех фотографий, что прислала ему семья, и теперь снял эти изображения, которые развлекали его на протяжении долгих одиноких дней, когда он всей душой жаждал оказаться дома. «Я смотрел на них и вспоминал мысли, что приходили мне в голову тогда. Мысли о блюдах, которые не могу попробовать, или о днях рождения, которые пропустил», – рассказывал он. Он тайком углубился в неприметный коридор, где никто не мог его увидеть, и сжег собранные фотографии. «Мне хотелось, чтобы от этих болезненных воспоминаний не осталось и следа, чтобы они растаяли, как дым», – говорил он, и вскоре пепел унес легкий сквозняк, гулявший в коридоре. Вернувшись на отметку 105, он старательно уничтожил все следы своего пребывания здесь. Подобно Марио Сепульведе, Рауль Бустос представлял себе «Сан-Хосе» в далеком будущем, когда люди с камерами вернутся на это место чилийской истории, в эти каверны, где он страдал от страшного чувства одиночества, которого не испытывал еще никогда. «Я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел это, пришел сюда позже и сказал: “Смотрите, вот здесь спал Рауль Бустос”. Эти воспоминания были очень личными, и они принадлежали только мне».

Перед самым уходом Виктор Сеговия успел сделать последнюю запись в дневнике. «Земля дарит рождение тридцати трем своим детям после того, как вынашивала их на протяжении двух месяцев и восьми дней», – написал он. У него еще было время вспомнить, как сам он пришел наниматься в компанию «Сан-Эстебан» в далеком теперь уже 1998 году, когда компания владела несколькими рудниками, и о том, на каких должностях он работал и какие несчастья случались с его товарищами за эти двенадцать лет. Он был бурильщиком, экспертом-взрывотехником, оператором погрузчика. Водитель грузовика погиб под завалом в выработке на соседнем руднике «Сан-Антонио», а еще один скончался в дорожной аварии, направляясь на работу. Два человека погибли на его глазах уже на руднике «Сан-Хосе». Но в их смерти Виктор винит не рудник, а «…тех, кто пожалел денег, чтобы сделать шахту безопасным местом работы». После стольких лет рудник стал для него вторым домом, он испытывал стойкую и неизменную привязанность к его извилистой и сложной архитектуре, неброской грубоватой красоте его неровных стен и галерей. На странице в своем дневнике Виктор нарисовал сердце, внутри которого написал «Я ЛЮБЛЮ “САН-ХОСЕ”». Ведь шахта похожа на него: ущербный и запущенный, он тем не менее достоин любви и уважения. «”Сан-Хосе” ни в чем не виноват, – написал он. – Вина на людях, которые не знали, как им управлять».

Среди чилийцев и экспертов НАСА, которые принимали участие в разработке спасательной капсулы «Феникс», оказались и два представителя военно-морского флота, один – американец, а второй – чилиец, обладавшие большим опытом подводных операций своих флотов. Оба подводника неоднократно принимали участие в спасательных операциях, аналогичных той миссии, что предстояло выполнить на «Сан-Хосе», и потому специалисты сошлись во мнении относительно того, что при подъеме шахтеров на поверхность должен соблюдаться принцип подводных спасательных работ. Первым в капсулу войдет самый сильный и стойкий духом мужчина, потому что он лучше других сможет справиться с осложнениями, которые могли возникнуть во время подъема. Именно по этой причине руководители чилийской спасательной команды остановили свой выбор на Флоренсио Авалосе, крепком тридцатиоднолетнем бригадире и заместителе Луиса Урсуа, которому предстояло первым из тридцати трех шахтеров подняться на поверхность.

Но, прежде чем Флоренсио Авалос поднимется, кто-то должен спуститься. В 10:00 того дня, на который была намечена операция, Мануэль Гонсалес узнал, что ему выпала честь стать спасателем, который и должен войти в капсулу. После легкого завтрака в прибрежном городке Байя-Инглеза водитель привез его на шахту «Сан-Хосе» к скважине «плана Б» в фургоне с тонированными стеклами, обеспечивающими некоторую защиту от спектакля, разыгрывающегося снаружи. Некогда голые и неприветливые склоны вокруг рудника сейчас были усеяны толпами людей: здесь собрались родственники шахтеров и спасатели, уловившие, что вот-вот начнутся торжества, а также репортеры и операторы, которым предстоит оповестить весь мир о знаменательном событии. После того как Гонсалес спустится, а первый шахтер поднимется, двое флотских медиков спустятся вслед за ним в шахту, но пока что в фокусе был именно он. После наступления ночи и завершения последних приготовлений строгое и полное внутреннего напряжения лицо Гонсалеса транслировалось на гигантском экране в лагере «Эсперанса», специально установленном для родственников, чтобы они могли следить за ходом операции. Оторвав взгляд от буровой площадки, Мануэль увидел репортеров и кинокамеры, выстроившиеся на склоне холма в лучах света, словно он вот-вот должен был войти в амфитеатр, где разворачивалась величайшая драма современности.

Гонсалес подошел к капсуле, и его пристегнули ремнями. На Мануэле были ярко-оранжевый комбинезон и белый шлем. На лице читалось выражение человека, которому не удалось полностью подавить страх перед неизведанным. Его заверили, что система, которая сейчас доставит его вниз, на рудник, сконструирована с большим запасом прочности, – среди прочего, грузоподъемность австрийского крана, который будет опускать и поднимать капсулу, составляла 54 тонны, то есть более чем в 100 раз больше массы самой капсулы. Тем не менее он понимал, что под ногами у него пропасть глубиной в 130-этажный дом и свободное падение с такой высоты будет длиться двенадцать секунд и закончится неминуемой смертью.

– Не волнуйся и держи себя в руках, – сказал ему руководитель спасательной команды. – Я верю в тебя.

Здесь же находились президент и министр горнодобывающей промышленности.

– Удачи, Маноло, – ласково обратился к нему Пиньера, назвав уменьшительным именем.

В 23:17 «Феникс» начал спуск. Шахту у себя под ногами Гонсалес видеть не мог, поскольку капсула вошла в гору под углом в 82 градуса. У него был радиопередатчик, но сигнал пропал уже через 100 метров или около того, хотя в капсуле была и видеокамера, чтобы он рукой смог подать аварийный сигнал. «Моя задача состояла в том, чтобы убедиться, что все работает нормально». И во время спуска, длящегося семнадцать минут, он с любопытством оглядывался. На глубине около 200 метров он заметил струйку воды, сочащуюся из трещины в стене. Нарастала и жара: на поверхности стояла ночная прохлада, а в глубинах его поджидало тропическое лето. Примерно в 150 метрах нижней точки Гонсалес ощутил легкое изменение направления движения: теперь капсула опускалась вертикально. Более всего его беспокоило состояние людей внизу; он опасался, что кто-нибудь из шахтеров запаникует и попытается ворваться в капсулу до того, как наступит его очередь.

А внизу перед шахтерами в полный рост встала проблема противоположного плана. Среди них нашелся тот, кто не хотел покидать рудник. Во время одного из испытаний на крышу «Феникса» упали сверху несколько камней, и теперь Виктор Сеговия твердо уверовал в то, что, стоит ему войти в капсулу, как эти камни заклинят ее. Что еще хуже, постоянные содрогания горы привели к образованию огромной трещины в стене каверны, в которую и должна опуститься капсула.

– Здесь, внизу, я жив, – заявил он. – Почему я должен влезать в нее, чтобы умереть?

– Послушай, – сказал ему Флоренсио Авалос. – Я буду подниматься первым, и, если застряну, никто из нас не выйдет на поверхность.

Слова Флоренсио успокоили Виктора. Немного погодя, когда Авалос начал готовиться к подъему, мужчины склонили головы в последней молитве. Шестьдесят девять дней тому они опустились на колени, моля Господа дать им возможность выбраться из этого места; теперь же они просят Его уберечь и защитить Флоренсио во время первого «путешествия» к свободе. Наступил последний момент уединения, после чего начнется шоу. Ощущение театральных подмостков усиливал и яркий свет, падающий на то место, где должна была появиться капсула, и камера, которая начала передачу в прямом эфире наверх по оптоволоконному кабелю. Чилийское правительство, в свою очередь, раздавало сигнал на выходе представителям средств массовой информации к их фургонам спутниковой связи, нацеленным на далекие звезды тарелками антенн, и несколько сотен миллионов людей по всему миру собрались перед большими и маленькими экранами, чтобы своими глазами увидеть внутренности шахты «Сан-Хосе», к которому сейчас приближалась капсула. В Сантьяго часы показывали 23:30, в Лондоне и Париже близился рассвет, в Нью-Дели был уже полдень, а в Лос-Анджелесе наступил вечер.

Но вот капсула выскользнула из ствола шахты и очутилась в пещере на отметке 135. Йонни Барриос, голый по пояс, в белых шортах, первым подскочил к двери и приветствовал Гонсалеса, который вышел наружу в своем девственно чистом оранжевом комбинезоне. Он заметил, что в глазах у Йонни блестят слезы, и двое мужчин крепко обнялись. Повернувшись к остальным, спасатель объявил:

– Там, наверху, вас ждет чертова прорва народу, парни! – Шахтеры потянулись к нему, чтобы пожать руку и обнять, и Гонсалес нервно пошутил: – Эй, ребята, вы со мной поосторожнее! Потому что сейчас сюда должны спуститься двое боевых пловцов, а уж они-то драться умеют!

Шахтерам, которые безвылазно провели под землей почти десять недель, высокий Гонсалес показался невообразимо чистым и выбритым. Со своей обаятельной улыбкой, румяными щеками херувима и кожей, опаленной солнцем Атакамы, он выглядел гостем из невероятно далекого и сверкающего солнцем и светом мира. «Нам казалось, будто других людей не существует», – признался кто-то из шахтеров, и вот теперь среди них вдруг появился настоящий и живой представитель человеческой расы.

А Гонсалесу шахтеры показались какими-то первобытными людьми. Некоторые расхаживали голыми по пояс, другие закатали рукава рубашек, третьи носили сапоги с обрезанными голенищами. «У меня возникло стойкое ощущение, будто я угодил в какое-то первобытное пещерное племя». Гонсалес проведет внутри двадцать четыре часа, и немного погодя у него появится возможность осмотреться: за углом он наткнется на алтарь в память о человеке, погибшем под обвалом, и чем дольше он станет бродить по коридорам, тем сильнее ему будет казаться, будто он перенесся назад во времени, в куда более примитивную и опасную эпоху зарождения горного дела. «Они ведь были совершенно беззащитны», – скажет он о тех людях. Он не обнаружит ни респираторов, ни защитных очков, а такой жары и влажности он не встречал еще ни на одном из рудников. Условия труда и жизни, по его словам, иначе как «нечеловеческими» и назвать-то нельзя. Один день, проведенный в таких условиях, можно смело считать тестом на выживание, а эти люди прожили здесь шестьдесят девять суток. Как же им это удалось, во имя всего святого, спрашивал он себя?

Но теперь ему предстояло переправить их наверх.

– Меня зовут Мануэль Гонсалес, я – спасатель с рудника «Эль-Теньенте», – спокойным, властным голосом заговорил он и стал рассказывать, что собой представляет путь на поверхность. – Послушайте, вас всего лишь немножко покачает, но бояться тут нечего… А вот перепад давления будет ощутимым, и уши у вас наверняка заложит. – В качестве последних приготовлений он измерил Флоренсио давление и пульс. – Ладно, это не имеет значения, – отмахнулся Гонсалес, обнаружив повышенные показатели и того, и другого. – В конце концов, это чистая формальность.

В соответствии с инструкцией он подсоединил мониторы к сбруе, которую уже напялил на себя Флоренсио, а последний датчик Мануэль надел ему на палец. Менее чем через пятнадцать минут после появления Гонсалеса в коридоре на отметке 135 Флоренсио Авалос был уже готов войти в капсулу «Феникс».

– Увидимся наверху, – обратился он к остальным шахтерам, входя в аппарат.

Гонсалес закрыл за ним дверь. Через несколько секунд «Феникс» начал подъем, ровно и гладко, словно элеватор, и капсула исчезла в стволе шахты. По мере подъема Флоренсио показалось, будто он растворяется в камне.

– Ощущение супер! – прокричал он оставшимся внизу людям. Se siente rico! – Ощущения – лучше не бывает! – Товарищи что-то кричали ему в ответ, и голоса их замерли у него под ногами, когда он начал удаляться от пещеры, которая служила ему домом и тюрьмой на протяжении последних десяти недель.

А на поверхности, возле самого устья шахты, Флоренсио уже ожидали жена Моника с сыном: та самая Моника, что, словно сомнамбула, бродила по окрестностям, и его восьмилетний сын Байрон. У подножия, в лагере «Эсперанса», Мария «Мэр» Сеговия наблюдала за спасательной операцией на гигантском телеэкране, представляя себе взрослых мужчин, втиснутых в каменную кишку, и решила, что рудник похож на роженицу. Подобно многим женщинам, проживающим на территории горнодобывающей компании «Сан-Эстебан», она на себе испытала подобную аналогию. «Если вы собираетесь обзавестись ребенком, то понимаете, что ребенок может родиться, хотя и с осложнениями, или может не родиться вовсе», – пуповина может обвиться вокруг шеи и задушить его, или же он может застрять в родовом канале и задохнуться. Точно так же и мужчины – когда они поднимались наверх из камня, трос мог оборваться и капсула могла упасть обратно в пещеру, или же гора могла содрогнуться вновь и разрушить скважину, а «Феникс» вместе со своим пассажиром застряли бы в ней навсегда. Мария Сеговия родила четверых детей, и теперь мужчины, за жизнь которых она сражалась, поднимались к свету по родовому каналу длиной 600 метров, прорезанному в материнском лоне горы. Если Земля не захочет их отпускать, им не добраться до поверхности, думала она. Но Земля более не хотела носить их в себе.

Стоявший внутри капсулы Флоренсио ни на миг не терял бдительности, глядя, как неяркое внутреннее освещение бросает отблески на неровные каменные стены, уплывающие вниз перед его глазами. Он надел выцветший красный шлем, который был на нем в тот злополучный день 5 августа. Полночь уже миновала, и во время его неспешного пути наверх 12 октября сменилось 13-м. До его слуха доносилось лишь негромкое постукивание колесиков: такое впечатление, будто он вновь, как в детстве, катается на «американских горках». Капсула легонько раскачивалась из стороны в сторону, но на протяжении всего получасового путешествия Флоренсио оставался спокоен: его долгие мытарства внутри горы почти закончились. Сейчас он один, но на поверхности его ждала аудитория в 1,2 миллиарда зрителей, напряженно высматривая серебристый цилиндр, который вот-вот должен вынырнуть из горы.

Флоренсио начал перебирать в памяти события, происшедшие с ним на руднике, а потом на него нахлынули и воспоминания из другой жизни: день, когда он встретил женщину, которая стала матерью его детей, дни, когда эти дети появились на свет, а потом и пошли в школу. Он вдруг понял, что был счастлив, а сегодня на него вновь снизошло благословение, раз он поднимается в капсуле из каменных внутренностей рудника и наверх его тянут мужчины и женщины, которых он пока не видит. Вот он почувствовал, как давление на барабанные перепонки ослабело и легкий ветерок с поверхности ворвался наконец в капсулу, когда она вышла на последний отрезок пути. Вокруг замелькали стальные обручи стен, а дребезжание стихло, сменившись сверхъестественной тишиной. С треском помех ожило радио, и он услышал голоса людей, выкрикивающих указания ему и друг другу, – они как будто плавали где-то над ним. А потом последовал неожиданный взрыв аплодисментов. Капсула еще медленно скользила вверх, а снаружи в нее уже хлынули цвет и краски, и Флоренсио, подняв голову, увидел, как ему улыбается какой-то мужчина в белом шлеме, глядящий на него сквозь решетчатую дверь аппарата.

Часть 3. Южный Крест

Глава 18. В другой стране

Ночью 5 августа Байрон Авалос объявил своего отца погибшим, но уже 13 октября, всего через несколько минут после полуночи, он стал свидетелем того, как тот восстал из жерла беснующейся горы. Под объективами десятков телекамер Байрон расплакался навзрыд. Первая леди Чили, стоявшая рядом, попыталась утешить мальчугана. Флоренсио Авалос вышел из капсулы и заключил в крепкие молчаливые объятия жену и сына, после чего пожал руку президенту, министру Голборну и другим руководителям спасательной операции. Пока сотни репортеров со всего мира, напряженно наблюдавшие за происходящим, захлебываясь словами, комментировали операцию, разворачивающуюся у них на глазах, вокруг самой капсулы царила мертвая сверхъестественная тишина – особенно в сравнении с представлением, которое разыграется здесь часом позже, когда на поверхность поднимется Марио Сепульведа. Крики мужчины с сердцем собаки стали слышны еще за двадцать метров до поверхности.

– Vamos![64] – испустил он дикий первобытный вопль, пробившийся на волю из-под крышки цилиндра, едва тот вынырнул из устья скважины. – Vamos! – заорал он вновь, отчего спасатели и жена рассмеялись, а когда «Феникс» целиком показался из шахты, испустил волчий вой, рассмешив присутствующих еще сильнее.

Дверца капсулы распахнулась, и Марио, наспех обняв жену, наклонился и потянулся за сумкой, которую привез с собой снизу. Подхватив ее с пола, он принялся раздавать серо-стальные камни с отметки 90 в качестве сувениров министру Голборну, руководителям спасательной операции и президенту Пиньере, а потом, сорвав с головы каску, поклонился, словно рыцарь из старинных романов, Первой леди. Мгновением позже он уже обнимался с рабочими спасательной бригады, крича Huevòn! А потом первым затянул речевку «Mineros de Chile!», которую подхватили остальные, вскинув руки над головой энергичным жестом, пока один из рабочих не остановил его и не попросил снять экипировку – в конце концов, там, внизу, еще оставались люди, которые ждут своей очереди. Наконец Марио уложили на носилки и отнесли в соседний медпункт, откуда его (как и всех его товарищей) вертолетами должны были доставить в больницу Копьяпо.

Третьим на поверхность вышел Хуан Ильянес, за которым последовал Карлос Мамани, которого наверху приветствовал президент Чили, а немного погодя, уже в больнице, – президент Боливии Эво Моралес. Следующим подошла очередь самого молодого – Джимми Санчеса, которого встретил отец, а потом из скважины появились Осман Арайя, возглавлявший общие моления, и Хосе Охеда, создатель знаменитого мема «Los 33». Клаудио Янес, ослабевший настолько, что был похож на молодого жеребенка, вышел из капсулы, подставил точеные черты заострившегося лица неяркому утреннему солнцу и, заключив в объятия свою подругу и мать своих детей, закружил ее на месте. Следом показался Марио Гомес, водитель грузовика, вернувшийся в шахту ради нескольких лишних песо за внеочередной рейс и который настоял на том, чтобы его оставили в покое, пока он не вознесет благодарственную молитву, стоя на коленях перед капсулой. С появлением десятого шахтера солнце окончательно разогнало предутренний туман, и мужчины и женщины, стоящие у устья скважины, дружным хором обратились к Алексу Веге: «Надень очки!» Одно время Алекс побаивался, что лишится зрения после темноты рудника, но теперь, оказывается, он должен беречься ослепительного солнечного света, и он послушно опустил на глаза очки, когда капсула вынырнула из-под земли. Его жена Джессика, столь неосмотрительно отказавшаяся поцеловать его на прощание 5 августа, сейчас заключила его в объятия и расцеловала с кинематографической страстностью, исполненной такой тоски и сожаления, что люди вокруг перестали хлопать в ладоши и в наступившей тишине стали отчетливо слышны рыдания и всхлипы Джессики.

– Не плачь, – обратился к ней Алекс. No llorís. – Все уже кончилось.

Следующим на поверхность вышел Хорхе Галлегильос, за которым последовал Эдисон Пенья, выпрыгнувший из капсулы со словами: «Спасибо вам за то, что верили, что мы живы. Спасибо вам большое». Он повторил эти слова еще несколько раз, даже попав в объятия женщины, которая предложила ему жениться на ней (чего он так и не сделал). Некоторое время спустя из Мемфиса пришли известия о том, что Эдисона пригласили в Грейсленд[65]. Карлоса Барриоса, принявшего участие в нескольких экспедициях в поисках выхода из рудника, встретил рыдающий отец.

– Успокойся, па, тише, – попросил его Карлос.

Затем капсула доставила наверх Виктора «Поэта» Замору. Психолог Итурра сдержал данное ему обещание и назначил его сына Артуро «младшим спасателем», так что мальчик по праву надел белую каску, украшенную спереди надписью «Карабинеры». В отличие от остальных детей, ему позволено было подойти к капсуле и помочь открыть ее. Вскоре после полудня с драгоценным дневником под мышкой появился Виктор Сеговия, за которым последовали высокий и скромный водитель грузовика Даниэль Эррера и Омар Рейгадас, человек, который принес свет на дно рудника. Восемнадцатыми и девятнадцатыми по счету стали двоюродные братья Эстебан и Пабло «Кот» Рохасы (последний пропустил похороны отца). Уже далеко за полдень из капсулы вышел Дарио Сеговия. Его сестры Марии, мэра «Эсперансы», не оказалось рядом (она осталась в палаточном лагере), и вместо нее Дарио приветствовала его жена, Джессика Чилла. Сначала она охватила лицо мужчины ладонями, а потом ощупала всего, что проделает еще несколько раз в больнице, словно не веря, что он стоит перед нею целый и невредимый. «Я хотела убедиться, что он жив и здоров, – сказала она. – Не думаю, что он отдавал себе отчет в происходящем, потому что очень нервничал». Магическое и сюрреалистическое ощущение того, что она стала свидетелем рождения мужчины средних лет, окрасило в теплые тона первые часы пребывания Дарио с нею. «Казалось, он снова начинал жить, о чем уже и мечтать не смел», – вспоминала Джессика.

Приближаясь к выходу из скважины, Йонни Барриос уже слышал крики:

– Доктор! Доктор!

Поначалу он даже не заметил свою подругу, Сюзану Валенсуэлу, но она была там, стояла рядом с министром горнодобывающей промышленности. Этому предшествовали несколько дней семейной драмы, причем несколько сцен разыгрались перед представителями средств массовой информации. Во время последнего сеанса видеосвязи Йонни попросил Сюзану не беспокоиться, дескать, он приложит все усилия, чтобы именно она встречала его на поверхности. Он пообещал, что будет вести себя, как Тарзан, владыка джунглей: он заговорит, и животные будут покорно внимать ему, а потом сделают так, как он велел. Йонни сдержал слово. Спасатели сообщили официальной, но брошенной жене Марте Салинас, что Йонни хочет предоставить честь встречи своей нынешней подруге, с которой живет. И Марте осталось лишь делать заявления для прессы, оплакивая выбор мужа:

– Она встретит его, как полагается… Что ж, я рада за него.

В утро освобождения Йонни Сюзана закончила жарить рыбу на кухне, переоделась в чистое платье и в сопровождении полицейского эскорта прибыла на рудник.

Сюзана смотрела, как изрядно похудевший Йонни шагнул на землю из спасательной капсулы. Он как раз снимал с себя ремни безопасности, стоя к ней спиной, когда она негромко окликнула его:

– Привет, Тарзан.

Самуэль «Си-Ди» Авалос вышел из шахты двадцать вторым. За ним последовал Карлос Бугеньо. Потом подошла очередь Хосе Энрикеса, Пастора, которого приветствовала его жена, Бланка Эттиз Берриос, с которой он прожил в браке тридцать три года. День клонился к вечеру, и повсюду легли длинные тени, когда наверх выбрался брат Флоренсио – Ренан Авалос, а следом за ним появился и Клаудио Акунья, вышедший из капсулы под громкий плач своей новорожденной дочери. Вслед за ним на твердую землю ступил Франклин Лобос, бывший футболист, и обнял свою двадцатипятилетнюю дочь, слезы которой помогли привлечь к спасательной операции федеральное правительство. Она протянула ему мяч, на котором поставили подписи все члены семьи, и Франклин несколько мгновений жонглировал им. На площадку опустилась ночь, когда из жерла скважины появились последние шахтеры: Ричард Вильярроэль, решивший, что не позволит своему сыну вырасти безотцовщиной, как он сам; Хуан Карлос Агилар, старший бригады механиков; Рауль Бустос, человек из Талькахуано, и Педро Кортес, который отметил, как сладок и свеж воздух на площадке. Тридцать вторым по счету из рудника вышел Ариель Тикона, которому предстояло подождать немного, прежде чем увидеть свою новорожденную дочь. Последним из всего состава смены А вышел Луис Урсуа. Пятого августа именно он спустился в самые глубины обрушившегося рудника, дабы убедиться, что все его люди целы и невредимы, и сегодня он не стал нарушать раз и навсегда заведенный ритуал: он покинул рудник только после того, как снаружи оказались все его рабочие. Его появление наверху сопровождалось воем сирен и ревом клаксонов, эхо которых еще долго гуляло по окрестностям. Луиса обнял сначала сын, а потом президент, и шахтер заговорил с Пиньерой негромким, утомленным голосом, который силились уловить расставленные поблизости микрофоны.

– В качестве jefe я передаю вахту вам, – сообщил он президенту.

– Как и полагается настоящему jefe, – согласно кивнул тот.

На этом публичное действо, посвященное освобождению тридцати трех человек смены А рудника «Сан-Хосе» из подземной неволи, завершилось.

* * *

Внизу, на шахте, еще оставался спасатель Мануэль Гонсалес. Когда к нему опустилась капсула «Феникс», чтобы забрать его, он повернулся к видеокамере, которая по-прежнему фиксировала все происходящее, и отвесил ей поклон. Гонсалес вошел в аппарат и поехал наверх, где его встретил президент Пиньера. Президент же помог накрыть стальным люком ствол шахты «плана Б» и произнес речь, в которой воздал должное мужеству шахтеров и спасателей.

– Сегодня Чили – совсем не та страна, что была шестьдесят девять дней назад, – сказал он. – И шахтеры – совсем не те люди, что угодили в подземную ловушку пятого августа. Они вышли оттуда сильнее, чем были, преподав нам всем урок… Сегодня Чили объединилась и стала сильнее, чем прежде. – В тот момент президент Пиньера достиг пика своей популярности, повторить который ему было уже не суждено.

В лагере «Эсперанса» начались сборы: несколько тысяч журналистов, спасателей и родственников шахтеров готовились к отъезду. Как по мановению волшебной палочки, одна за другой исчезли палатки, школа, кухни и даже флаги. Рудник начал обретать прежний вид пустынной археологической площадки, пока Мария «Мэр» Сеговия вместе с остальными родственниками шахтера Дарио Сеговии проверяли, не забыли ли они чего, и наводили после себя порядок. «Мы уехали оттуда последними, когда там уже никого не оставалось», – сказала Мария. Если не считать, разумеется, нескольких полицейских, которым предстояло охранять опустевшую собственность. В четыре часа пополудни на семьдесят четвертый день «…мы свернули лагерь». Дарио же поначалу угодил в больницу в Копьяпо, а потом никак не мог оторваться от семьи, и Мария решила, что предоставит ему время разобраться с собственной жизнью, а сама села на автобус в Антофагасту, даже не повидавшись с братом, освободить которого старалась на протяжении целых десяти недель: «Я была счастлива, уезжая из лагеря, потому что мы победили, мы выиграли его жизнь, но мне было и грустно оттого, что я не повидалась с ним. Это грызло меня изнутри, отравляя радость». В последующие недели Мария вновь начала продавать пирожки и пирожные на пляже, развозя их на тележке под палящим солнцем, а дома смотрела по телевизору, как Дарио превратился в настоящего «магната», путешествуя по миру и принимая почести. Они разговаривали по телефону, но прошел целый год, а брат с сестрой так и не увиделись друг с другом. Но однажды Мария все-таки получила от него письмо. Оно начиналось словами: «…я горжусь вами, мадам мэр».

Глава 19. Самая высокая башня

Шестнадцатого октября Хуан Ильянес привел шестерых своих товарищей-шахтеров в здание Департамента социальной защиты Чили для их первой официальной пресс-конференции. Мужчины сидели перед целой кучей микрофонов. Их кожа была все еще болезненно-серого цвета после десяти недель, проведенных под землей. Тридцать два шахтера уже выписались из больницы – только Виктор Замора, страдающий от гниения зубов, оставался под наблюдением врачей, – и банды репортеров уже объявились у них дома. Марио Сепульведу увезли из больницы тайком, с полотенцем на голове, чтобы избежать встречи с толпой журналистов, желающих с ним пообщаться. И вот Ильянес попросил прессу уважать их личную свободу. «Дайте нам возможность привыкнуть ко всему этому», – сказал он и попросил журналистов «не разрушать образ» шахтеров как единой группы, и особенно пожалеть таких людей, как Йонни Барриос, который стал персонажем многочисленных низкопробных рассказов, высмеивающих его любовные похождения. «Примите во внимание его эмоциональное состояние», – говорил он. В Латинской Америке, как нигде в мире, пресса любит вначале создавать героев, а затем уничтожать их, особенно если они не идут навстречу индустрии шоу-бизнеса, и Ильянес чувствовал, что очень скоро нечто подобное может произойти и с ним. Он ответил на несколько неожиданно скептических вопросов по поводу того, как люди вообще соглашаются работать на такой опасной шахте: «Мне были нужны деньги», – сказал Хуан. Но он отказался говорить о том, как шахтеры выживали первые семнадцать дней, до того, как им удалось установить контакт с внешним миром. Шахтеры подписали договор, согласно которому они пока не будут рассказывать об этих семнадцати днях, но поделятся этим для будущей книги и фильма. Журналисты, присутствующие на пресс-конференции, и те, что толпились у дверей их домов, – все они жаждали услышать страшные и скандальные истории, которые, как они думали, непременно должны скрывать эти бледные люди. Вы дрались между собой? Вы хоть раз думали о сексе? Вам являлся Бог? Вы задумывались о каннибализме? Чилийские журналисты даже начали намекать на то, что герои шахты «Сан-Хосе» – не такие уж и герои. Ясно, что они перессорились между собой, и некоторые газеты уже сообщили, что спасатели якобы слышали, как шахтеры кричали: «Наконец-то мы от него избавились!», когда Марио Сепульведу поднимали в капсуле наверх.

Репортеры окружили дом Виктора Сеговии на Халькопиритной улице в районе Лос-Минералес, и когда он наконец вошел, то обнаружил репортеров даже внутри, включая одного из самых известных журналистов Чили, Сантьяго Павловича, того самого одноглазого ведущего шоу «Informe Especial». Еще один репортер находился на кухне (он разговаривал с матерью Виктора), и рядом еще один – из Азии. Виктор решил пойти на задний двор выпить пива, но и там его поджидал репортер. Родственники просили: «Пожалуйста, поговори с этими людьми, чтобы они поскорее ушли». И на фоне этого репортерского безумия Виктор пытался утешить своего семидесятисемилетнего отца. Старший Сеговия был болен, у него проблемы с памятью, и когда он увидел сына впервые за десять недель, то начал рыдать. «Я никогда, никогда не видел, чтобы он плакал, – сказал Сеговия. – Он всегда был невозмутимым». Кроме всего прочего, Виктора смутила та смесь трепета и неприязни, с которой к нему обращались в его собственном доме, – как будто он был богачом или знаменитостью. Они были нетерпеливы, они просили его улыбнуться, они хотели знать, каковы его планы на будущее – теперь, когда ему не надо больше работать, – все ведь знают, что один из самых богатых людей Чили пообещал сделать всех шахтеров миллионерами. Даже бывшая жена Виктора, которая бросила его несколько лет назад, вдруг изъявила желание помириться и попросить прощения. Все это было так же странно и так же похоже на сон, как и человек с бородой и повязкой на глазу, который каким-то образом переместился из телевизора прямо к Виктору в дом и сейчас спрашивал: «Мы можем поговорить?»

Журналисты успели полюбить Тридцать Трех – и уже успели на них обидеться. Новоиспеченные национальные герои Чили превратились в группу жадных рабочих, которые посмели проигнорировать самые острые вопросы прессы, чтобы потом заработать на своих рассказах – и не в Сантьяго, а где-нибудь в Голливуде или Нью-Йорке. Некоторые, правда, уже начали распродавать большие и маленькие кусочки своей истории. «Он взял 50 долларов, но, кажется, что-то все-таки утаил», – жаловался японский репортер после визита к одному из шахтеров. Если чилийской прессе не позволено сделать из них героев, то она может вместо этого унизить их и облить грязью. Для начала некоторые газеты стали указывать на то, что за спасение шахтеров страна заплатила немалую цену. По подсчетам правительства, не менее двадцати миллионов, включая шестьдесят девять тысяч на создание капсулы «Феникс» и почти миллион, потраченный государственной нефтяной компанией на топливо для буров и грузовиков. Девятнадцатого октября бульварная газетенка «La Segunda» подсчитала стоимость всех подарков, которые получили шахтеры, – более тридцати восьми тысяч долларов (или девятнадцать миллионов песо) на каждого, включая очки Oakley (по четыреста долларов) и самую новую модель iPod touch, которую передала Apple. А кроме того, были запланированные поездки в Британию, на Ямайку, в Доминикану, Испанию, Израиль и Грецию (шахтеров пригласили либо официальные лица этих стран, либо предприниматели). В итоге состоятся не все эти поездки, и всего несколько шахтеров примет в них участие. Но Луис Урсуа почувствовал, как изменилось к нему отношение. «После той статьи в “La Segunda” люди решили, что мы разбогатели. И стали по-другому на нас смотреть», – вспоминал он. Да, первое время их действительно осыпали подарками. Через несколько дней после публикации в «La Segunda» компания «Кавасаки Чили» заявила, что каждый из тридцати трех шахтеров получит новый мотоцикл. Главный менеджер уточнил, что это будет самая дорогая модель (стоимость – 3,9 миллиона песо за каждый). «В конце концов, они это заслужили, – сказал прессе представитель компании, тут же ловко вплетая аналогию между шахтерами и брендом Kawasaki. – Эти люди олицетворяют трудолюбие, самопожертвование, упорство и способность преодолевать препятствия – качества, которые являются основными и для Kawasaki – одной из ведущих компаний Японии». Франклин Лобос принял подарок и сказал примерно то же, что все шахтеры повторяли снова и снова с того момента, как выбрались на поверхность: «Мы не герои, как о нас говорят. Мы просто пострадавшие. Мы не кинозвезды и не голливудские знаменитости».

Несколько дней спустя Ариель Тикона оказался в студии Мадрида, с женой и недавно появившейся на свет дочерью Эсперансой, отвечая на вопросы ведущего испанского ток-шоу. «У нас есть для вас подарок», – говорит ведущий, и из-за сцены тут же появляется молодая женщина в обтягивающем платье, толкая перед собой новенькую детскую коляску. Следующая остановка Ариеля в Испании – это «Сантьяго Бернабеу» – священное место для мирового спорта и родной стадион футбольной команды «Реал Мадрид». Как и у трех других шахтеров, у Ариеля была VIP-экскурсия, включающая выход на поле вместе со съемочной группой. «Я просто обомлел от этой красоты», – сказал Ариель, глядя вверх на восемьдесят пять тысяч пустых сидений через свои темные очки Oakley. В том, как он улыбался и как вертел головой, пытаясь охватить взглядом весь стадион, было что-то по-детски наивное и волшебное.

В первые недели после освобождения из темных туннелей шахты «Сан-Хосе» Тридцать Три находились в фокусе внимания общественности, в то же время каждый с памятью о своей скромной прежней жизни и о десяти неделях в подземном плену. Эдисон Пенья получил не меньше славословий и лести, чем все остальные, – тот самый, который под землей бегал трусцой и пел «Отель разбитых сердец» и который, если говорить серьезно, был примером того, насколько крепок и силен вообще может быть человеческий дух. Но после спасения Эдисон никак не мог привыкнуть к повседневной жизни «обычных». Его разум словно был не вполне вместе с телом, а все еще находился в той горе, и она снова и снова падала на него сверху, как огромная каменная гильотина. Гора продолжала нависать над ним, когда он путешествовал по миру как посланник Чили, представитель всех шахтеров и всех бегунов, посещая Токио, Тупело, Миссисипи и многие другие места. Но особенно – когда он вернулся в Сантьяго. «Вся эта жизнь, ее светлая сторона просто поразила меня, – рассказывал Эдисон. – Я был в шоке, глядя на прогуливающихся людей, живущих нормальной жизнью. Мне хотелось сказать им: “Эй, там, где я побывал, все иначе. Там за жизнь надо было бороться изо всех сил!” Я вернулся к жизни и увидел это дерьмо, которое они называют “мирная жизнь”. Такая жизнь оттолкнула меня. Многих из нас оттолкнула». В шахте Эдисон пытался не думать о том, где он, а теперь – снова пытался не думать о том, что с ним сейчас. 24 октября, всего через одиннадцать дней после освобождения, Эдисон Пенья принял участие в одном из забегов троеборья в Сантьяго, пробежав десять с половиной километров. «Доктора и психологи назначили мне строгий режим, – сказал он журналисту после забега, – и я чувствую себя не вполне нормально». Как в публичных заявлениях, так и в частных беседах Эдисон признавался, что его состояние нестабильно. Это тем не менее не помешало ему принять приглашение посмотреть Нью-Йоркский марафон. В Нью-Йорке он спел песню Элвиса на шоу Дэвида Леттермана и поучаствовал в пресс-конференции перед началом соревнований. «Зачем вы бегали в шахте?» – спросил кто-то. «Таким образом я говорил шахте: ты меня не догонишь! Я могу победить свою судьбу!» – ответил Эдисон. До аварии он был в большей степени велосипедистом, чем бегуном, но он решил, что не будет просто зрителем на Нью-Йоркском марафоне: он примет в нем участие и попытается пробежать дистанцию до финиша. Врач и члены местного клуба бегунов сказали, что участвовать в марафоне без предварительных тренировок – это глупая идея, но Эдисон был настроен решительно. Естественно, примерно через час после старта колени начали его подводить, и последние шестнадцать километров он прошел пешком, но все же добрался до финиша (показав время 5 часов, 40 минут и 51 секунду), частично благодаря помощи двух иммигрантов из Мексики – членов спортивного клуба, – которые сопровождали его на протяжении всей дистанции. «В этом марафоне я боролся, – сказал он потом прессе. – Боролся с самим собой. И с болью». Некоторые его коллеги затем утверждали, что поездка в Нью-Йорк вышла для Эдисона Пеньи боком: именно там он сильнее, чем раньше, пристрастился к алкоголю. «Если бы мы действительно были вместе – тридцать три человека, – мы бы проследили за Эдисоном и не позволили бы ему попасть в беду», – сказал молодой шахтер Педро Кортес. В Нью-Йорке Пенья начал спорить со своей девушкой по поводу того, стоит ли ему путешествовать, но когда ему предложили новую поездку, он не смог сказать нет. «Ты начинаешь превращаться в куклу. Мы куклы. Идите сюда, идите туда. Стойте вот так. Ближе, ближе, под прожектор. Нам хотелось убежать и послать все к черту. Мы ведь родились заново, и тут… Этот первый год… Заберите свой багаж, станьте в очередь. Сделайте это, сделайте то. Делайте! Если говорить по-честному – то у нас как будто отобрали наши жизни». Когда в январе Эдисон приехал в Мемфис и Грейсленд – как раз ко дню рождения Элвиса, – гора нависла над ним еще плотнее. На пресс-конференции он спел один куплет из «The Wonder of You» своим приятным баритоном, хоть и с акцентом. «Когда вся жизнь трещит по швам, ты мне одна даешь надежду…» – эти строки он как будто не просто спел, а действительно пережил, и публика в Грейсленде хоть и не понимала, что его гложет, но взорвалась одобрительными криками еще до того, как он закончил петь.

В течение первых нескольких недель шахтеры общались с психологами и терапевтами. «Моя девушка говорит, что я стонал во сне и просыпался среди ночи», – жаловался психологу Карлос Бугеньо. Вскоре ему прописали таблетки, которые помогли нормально спать. «Всю ночь донимают воспоминания», – признался Педро Кортес. В течение дня длительная тишина или, наоборот, резкие громкие звуки вызывают тревогу. Когда Бугеньо, Кортес и еще несколько их товарищей ехали в фургоне и поблизости раздался рев мотоцикла, все бросились на пол. Когда на сессии групповой терапии в Копьяпо терапевт закрыл дверь, несколько шахтеров тут же захотели выйти. «Вы нас здесь заперли, – сказал один из них. – Не запирайте нас!» Вид закрытой двери и одновременно лиц товарищей рядом вернул нескольких человек в то эмоциональное состояние, в котором они находились под землей. «Мы подошли к окнам и открыли их все, – рассказывал Кортес. – Они не должны были проводить это собрание с нами всеми, это слишком сильный стресс». Индивидуальные посещения терапевтов продолжались, но в основном – не более нескольких недель.

Психолог Итурра выступил с резкой критикой тех способов реабилитации, которые применялись к шахтерам. Но большинство его рекомендаций были проигнорированы, включая и довод о том, что шахтеры должны вернуться к спокойной размеренной работе (естественно, на поверхности) после одной-двух недель отпуска. Вместо этого большинство рабочих продолжало сидеть дома, «наслаждаясь» плодами своей всемирной известности и посещая всевозможные официальные и неофициальные мероприятия в их честь. «Они стали трофеями, – объяснил Итурра. – Они стали символами». А если из человека сделать символ того, чем он не является, – если кто-то из живых людей вообще может быть символом чего-нибудь, – то вы рискуете лишить его смысла существования. «Худшее из того, что с ними можно было сделать, – это называть их героями», – так сказала жена одного из шахтеров. Правительство, которое предприняло беспрецедентные меры, чтобы спасти тридцать трех обычных человек, должно было также понимать и то, что стресс, который эти люди получили, – тоже беспрецедентный. Но для большинства из них местом реабилитации стал собственный дом, и никто из чиновников не взял на себя ответственность за возвращение этих людей к нормальной жизни.

Вместо этого в конце октября все тридцать три получили приглашение посетить публичные торжества в президентском дворце Ла-Монеда. Для нескольких из них, таких как Флоренсио Авалос, это стало последним или одним из последних выходов на публику. «Я поехал в Ла-Монеда, потому что никогда там не был и всегда хотел его увидеть. После этого я никуда уже не ездил». Шахтерам за их героизм вручили недавно выпущенную Двухсотлетнюю медаль, которая олицетворяла все то, чем республика Чили могла гордиться за свою историю. Они слушали речь президента Пиньеры, в которой тот использовал метафору «Спасение» применительно ко всему тому, что он собирается сделать, оставаясь на должности. Президент говорил о построении государства, в котором не будет бедности, и отношение к рабочим будет лучше, и еще о том, что семисотметровый лифт, созданный «нашими инженерами и техниками» и который стал «мостом жизни, веры, надежды и свободы», будет не последним грандиозным проектом в Чили.

Для тридцати трех мужчин из шахты «Сан-Хосе», как и для всей страны, будущее было наполнено обещаниями. Когда в декабре шахтеры посетили офисы своих новых юристов в Сантьяго, то в самом буквальном смысле поднялись на новые высоты. Следуя многочисленным рекомендациям, они выбрали самую крупную юридическую фирму в стране – «Carey&Co», чтобы превратить то устное соглашение, которое они заключили, в документ, имеющий юридическую силу. Эта же компания будет представлять их интересы на переговорах по вопросу прав на фильм и книгу. Но вначале шахтерам нужно было понять, что им вообще могут предложить, и для этого пришлось посетить новые офисы фирмы на сорок третьем этаже самого высокого здания в Чили – недавно построенного небоскреба «Титаниум».

Десять юристов компании занимались подготовкой чернового варианта договоров. Это были одни из лучших адвокатов в стране, талантливые и амбициозные мужчины и женщины, которые проходили обучение и стажировку не только в Чили, но также в Европе и США. Но когда они наконец встретились с шахтерами из «Сан-Хосе», то вдруг испытали трепет. «Когда смотришь на них, тебя переполняет чувство патриотизма», – сказал один из юристов. Это все равно что смотреть на флаг или на панораму Анд – тем ни менее, когда все перешли к делу, замешательство быстро прошло. Шахтерам показали двадцатистраничный контракт и презентацию в «PowerPoint», но объяснение разницы в законах Чили и США по поводу интеллектуальной собственности не вызвало особого интереса среди горняков. Один из юристов заметил, что какой-то молодой шахтер, который сидел дальше всех, играл на своем мобильном телефоне.

Завершив презентацию, юристы оставили шахтеров одних в конференц-зале, чтобы те решили, подходят ли им условия. Эта комната на сорок третьем этаже была одной из самых впечатляющих в Латинской Америке – она называлась «Манехью», потому что окна выходили на гору с таким названием. Хотя несколько шахтеров и были разозлены на Марио Сепульведу за то, что тот дал интервью журналисту BBC – автору книги, за которую они не получат ни цента, – в целом дискуссия была спокойной и краткой. Марио также успел переговорить и с кинопродюсером из Латинской Америки, который сказал, что может предложить астрономическую сумму за право на съемку. Договор, составленный «Carey&Co», сертифицировал создание целой компании «Интеллектуальная Собственность Шахтеров» – но этот договор не будет стоить и гроша, пока его не подпишут все тридцать три участника событий, включая и Марио Сепульведу. А этот человек, между прочим, успел стать одним из самых популярных людей в Чили и легко мог заключить свою собственную сделку. «Марио отлично осознавал свою власть над ситуацией», – сказал потом один из шахтеров. Перед юристами он хвастался, что может позвонить президенту «и в тот же вечер прийти к нему в гости на ужин».

Чувствуя давление со стороны коллег и понимая, что если он пойдет против общей линии, то остальные измажут его грязью в прессе, Сепульведа все же согласился поставить свою подпись. «Интеллектуальная Собственность Шахтеров» была успешно создана, и люди, которые 5 августа спустились в штольню – в одно из самых неприятных рабочих мест в Чили, – на минуту почувствовали себя чуть ли не олигархами – хозяевами жизни и этого небоскреба. Высота здания была в три раза меньше, чем глубина шахты «Сан-Хосе», зато вид из окна не ограничивало ничто, кроме легкой дымки над Сантьяго. Было видно даже новое строящееся шоссе над рекой Мапочо – амбициозный проект, символ вхождения Чили в число развитых стран. Это было рождение нового Чили, и будущее страны было безграничным, как и их будущее. Они – символ стойкости нации, сам президент так сказал. А конгресс выдал каждому медаль, выплавленную из руды, собранной в горах Чили руками людей, которые трудятся и страдают глубоко под землей.

Глава 20. Под землей

На протяжении своего визита в Диснейленд, который широко освещался в прессе, рабочие из «Сан-Хосе» были в желтых шахтерских касках с прикрепленными к ним черными мышиными ушками. В феврале двадцать пять из них посетили Святую землю, и министерство туризма Израиля вручило каждому шляпу с надписью «Израиль любит тебя». Шахтеры были благодарны корпорации «Дисней» за возможность отвезти свои семьи в «самое счастливое место на земле»; они также были благодарны правительству Израиля за возможность посетить храм Гроба Господня, реку Иордан и другие священные места и таким образом отдать должное святому провидению, которое спасло их жизни. Но к этой благодарности примешивалось странное ощущение от того, что к ним относятся как к знаменитостям. «На тебя смотрят как на рок-звезду – и это стресс, – сказал Педро Кортес, участник обеих поездок. – Когда мы зашли в Диснейленд, люди просили разрешения к нам прикоснуться. Как будто мы святые». Когда гости «Волшебного королевства» видели шахтера в желтой каске, идущего по центральной аллее, они говорили: «Да это один из чилийских шахтеров!» Посетители парка вспоминали историю этих людей – их спасли из самой глубокой подземной ловушки в истории человечества – и, естественно, не могли удержаться, чтобы не пойти следом и не сделать пару снимков. «Да, это действительно чудо, что мы остались живы. Мы благодарны Богу и всем людям, которые нам помогли, – добавил Педро. – Но это было как в кино про жизнь Христа, когда он шел, и все шли за ним». Такое же странное поведение прохожих продолжалось и на Святой земле.

После возвращения в Чили Педро решил, что пора завязывать быть героем или персонажем библейской истории. Пора снова привести жизнь в порядок. Для начала, вместо того чтобы купить дорогую желтую «Camaro», о которой он мечтал, пока находился на шахте, он купил подержанный джип. И, что куда важнее, он решил поступить в университет и получить диплом по электронике. Но когда начал посещать занятия, то возникла небольшая проблема: он был единственной знаменитостью в студенческом городке. Журналисты осаждали аудиторию, чтобы поговорить с ним. «Я хотел сохранять спокойствие, но все было против меня», – рассказывал он. И журналисты с телевидения, и длительная тишина – все это вызывало воспоминания о пребывании в шахте, даже вид его девушки и родных вызывал не те чувства. В один из дней Педро ушел с занятий в слезах и пропустил два последующих дня: «Я чувствовал себя полностью опустошенным». Ему казалось, что он разочаровывает всех, что никогда не дорастет до уровня их ожиданий, и он отчаянно пытался объяснить это чувство профессионалу, который, по идее, должен был ему помочь. «Но даже психолог не смог меня понять».

В первые месяцы после освобождения из шахты «Сан-Хосе» Виктор Сеговия не страдал ни ночными кошмарами, ни чувством собственной неполноценности. Но его телефон постоянно разрывался от звонков родственников и друзей, которые видели в нем человека, способного волшебным образом решить все их проблемы: не потому, что он живое чудо и почти святой, а скорее из-за того, что у него в карманах завелись деньги. Они звонили непременно с жалобами или просьбами: «Виктор, я что-то плохо себя чувствую»; «Слушай, старик, у меня тут проблема»; «Мне нужен миллион песо» (примерно 2000 долларов); «У меня забирают телевизор и мебель за долги, нужна твоя помощь!» Впоследствии Виктор говорил, что его друзья и родственники начали относиться к нему «как к банку». «Были и такие ребята, которые просто звонили и просили 50 или 100 долларов, – рассказывал он, – не удосужившись даже из вежливости пригласить меня на кружку пива. Их интересовали мои деньги – и только». Вокруг него начали образовываться концентрические круги просителей: начали звонить уже друзья друзей и друзья родственников. Когда в конце концов Виктор перестал давать в долг, то обнаружил, что уже раздал почти шесть миллионов чилийских песо (примерно 12 000 долларов или, грубо говоря, столько, сколько зарабатывают за год), и большую часть этих денег ему уже никто никогда не вернет.

Я встретился с шахтерами в тот период, когда они начали понимать, что золотые горы, которые свалились на них после освобождения, – это совсем немного и совсем ненадолго. Как и Виктор Сеговия, все они спустили деньги довольно быстро – миллион чилийских песо запросто улетал в трубу. Первый, с кем я поговорил по душам за столиком пустого ресторана в Копьяпо, был Ричард Вильярроэль. Он рассказывал о буровых сверлах, о том, как рос без отца, и о недавнем рождении своего первого сына. Затем он перешел к текущему моменту и к своему психическому состоянию: сейчас, когда он уже не ездил за границу и был дома, ноша пережитого навалилась на него с новой силой. «Сейчас мне тяжелее всего, – сказал Ричард. – Я ничего не чувствую. Я стал серьезнее. Стал жестче. Я никогда не плачу. Жена это тоже заметила. Что бы ни происходило, мне как будто все равно. И у меня беспорядок в мыслях. Я могу сейчас говорить с вами, а потом потерять нить разговора. И вам придется напомнить мне, о чем шла речь минуту назад». Я спросил, ходил ли он к психологу или психиатру. Он ответил, что ходил. Но врач сказал: «У вас все в порядке, можете идти». На что Ричард возразил: «В порядке? Я так не думаю. Спросите у моей жены. Она объяснит, каким я был раньше и каким стал сейчас».

Когда я приходил к шахтерам домой, их жены и девушки высказывали одну и ту же мысль: из шахты их мужья вернулись не такими, какими уходили туда. «Тот Артуро, который раньше здесь жил, навсегда остался в шахте, – сказала мне Джессика Чилла. – Новый Дарио Артуро Сеговия стойкий и бесчувственный. Его можно ударить, и он ничего не скажет в ответ. Он ничего не чувствует». Даже его шестилетняя дочь сказала, что с отцом что-то не так. «Это уже не тот Артуро». Джессика пыталась вернуть их прошлую рутину, простые радости вроде того, чтобы по очереди забирать дочку из школы.

– У нас был определенный распорядок, – говорит Джессика, пригласив меня в гостиную.

– Да, приятный распорядок, – соглашается Дарио.

– Он даже готовил для меня, – добавляет Джессика.

– Да, готовил.

– Но теперь не готовит, – продолжает Джессика и смеется, потому что это было действительно необычно – простой шахтер готовит блюда и делает это с любовью и заботой. И еще она смеется потому, что хоть Артуро и изменился, но процесс уже начал двигаться в обратную сторону. «Два или три месяца назад все было гораздо хуже».

Сюзана Валенсуэла также наблюдала страдания своего «Тарзана» – Йонни Барриоса. Каждый день, когда солнце заходило и за окном становилось темно, он впадал в депрессию. Иногда он просыпался среди ночи, надевал свою старую каску и сидел в гостиной с включенным фонариком, как будто снова был в глубине тоннелей «Сан-Хосе», слушая отдаленный грохот. Иногда он начинал кричать и бить по диванной подушке. «Я не знала, что делать», – говорила Сюзана. Это повторялось каждую ночь в течение нескольких дней, пока в конце концов Сюзана включила свет в гостиной, схватила его, прижала к себе и сказала: «Проснись, проснись, родной, все позади». После этого он проспал весь день и всю ночь – так много, что это явно было отклонением от нормы. А потом опять не мог заснуть, и Сюзана делала ему чай с молоком, и приносила его Йонни на подносе, как будто у него день рождения, и пела ему, как маленькому ребенку, «Estas son la mañanitas»[66]. Она повторяла это изо дня в день, каждый вечер песенка «с днем рождения» и чай с теплым молоком. Она убедила его снова сходить к психиатру, и через некоторое время он начал мало-помалу приходить в норму.

Приблизительно в это время я впервые побывал дома у Йонни и Сюзаны, и мы проговорили с Йонни больше двух часов, сидя в гостиной, где на стене висели фотографии обнимающихся Йонни и Сюзаны в день его спасения. Йонни на этих фотографиях выглядел слабым и бледным, но в то же время счастливым. Вспоминая аварию и голод, он не мог сдержать слез, но ему надо было это сделать – рассказать кому-то историю – и таким образом очиститься. «Я рада, что вы пришли и поговорили с ним, – призналась мне потом Сюзана. – Он как будто сбросил с плеч какой-то груз. Ведь он твердо держал свое обещание и никому ничего не рассказывал».

Второй раз я пришел домой к Йонни несколько месяцев спустя, после того как Марта подала на него в суд. Со мной пришли сценарист Хосе Ривера и кинопродюсер Эдвард МакГерн, и когда мы спросили Сюзану о законной жене ее любимого, она предложила нам поговорить с ней самим. «Марта живет через улицу, – сказала Сюзана. – Йонни покажет, где именно. Йонни, пойди покажи», – скомандовала она. И когда Йонни посмотрел на нее с явным сомнением на лице, Сюзана рассмеялась и озорно сказала: «Не бойся, я тебя за это не укушу!»

Йонни прошел до угла дома и перешел дорогу. Мужчина, который прославился на весь мир как Дон Жуан из шахты «Сан-Хосе», указал на дом через несколько дворов, с легкой улыбкой, то ли смущенной, то ли хитрой – я так и не понял.

Мы общались с Мартой Салинас всего несколько минут, при свете горящих свечей и ламп, выставленных в витрине соседнего магазина. Марта рассказала, что собрала письма, которые Йонни писал ей из шахты, и продала их американскому журналисту. Когда мы закончили разговор, она спросила:

– А Йонни уже получил деньги за фильм?

– Нет, сеньора, – ответил я. – Еще нет.

Помимо тридцати трех шахтеров, немногие знали в точности, о чем говорил Хосе Энрикес, будучи под землей, но во всем мире он был известен как Пастор. Через несколько недель после освобождения из «Сан-Хосе» Энрикес выступил перед целой толпой верующих в большой Евангелической церкви в Сантьяго, в присутствии нескольких своих товарищей-шахтеров. «Я видел перед собой тридцать трех человек, смиренных перед лицом Бога, – сказал он, кратко рассказав о собраниях, которые он проводил под землей. – И сейчас я благодарю Господа за эту возможность испытать на себе его великую силу. Вмешательство Бога не подлежит сомнению. И пусть никто не отрицает этого. Только благодаря ему мы все здесь». – С этими словами он поднял кулак в жесте победителя. В последующие дни и недели он мог бы легко использовать свою славу «пастора», чтобы организовать целый проповеднический тур, поскольку договор, которые подписали Тридцать Три, разрешал им говорить с кем угодно и на любые темы – но только не выдавать секретов первых семнадцати дней под землей. Но вместо этого Энрикес бо́льшую часть времени оставался дома. Когда же он все-таки высказывался, то признавался, что он на самом деле никакой не пастор. «Думаю, то, что Бог узрел в шахте, и то, что его порадовало, – это было смирение», – сказал Энрикес в интервью христианскому радио. Смирение требовало от Энрикеса осознать, что он не пастор, потому что настоящий пастор беспрестанно несет людям слово Божье – как его дед, который много лет ездил на велосипеде от одного прихода к другому. «Я просто человек, который спустился в шахту, зная, каковы могут быть последствия».

Флоренсио Авалос, помощник начальника смены, которого первым спасли из шахты, отклонил все предложения принять участие в поездках, включая и поездку в Великобританию, куда его приглашали. В годовщину аварии в музее минералогии в Копьяпо открылась экспозиция, посвященная шахтерам, но он не поехал, даже несмотря на то, что сам президент просил его об этом, и на то, что от его дома до музея ехать всего десять минут. «Такие вещи меня не интересуют», – сказал он мне при личной встрече. Я трижды побывал у него, чтобы выслушать рассказ о пережитом в шахте «Сан-Хосе». Он все еще испытывал чувства благодарности и удивления, но в то же время не страдал от воспоминаний так сильно, как его коллеги. Флоренсио снова погрузился в рутину, выполняя работу на поверхности для горнодобывающей компании. «Я работаю, чтобы мои сыновья могли учиться, – объяснил он. – Если я не буду работать, то они не смогут ходить в школу». Мы разговаривали в гостиной, в его двухэтажном доме в Копьяпо, в районе, где живут преимущественно представители среднего класса. Он предложил мне присесть и перекусить – в той же столовой, в которой пятого августа жена готовила ему суп. Чуть позже их сын Сезар по прозвищу Але отправился в школу, и я видел, как он задержался, чтобы поцеловать папу и маму в щеку. В Северной Америке не часто увидишь, чтобы тинейджеры относились к родителям с такой любовью, и хотя в Южной Америке это вполне обычно, все же этот момент с сыном рабочего смены А был очень трогателен. Как и все традиции в семье Авалосов, этот ритуал стал как бы более глубоким и важным после спасения Флоренсио из шахты.

И на грани голодной смерти Флоренсио представлял, как его сыновья растут, становятся мужчинами и живут без отца, которого могли бы поцеловать в щеку. Но этого мрачного и трагического исхода удалось избежать.

К концу своего третьего визита в Чили я посетил всех шахтеров, кроме одного. Виктора Замору, во-первых, было тяжело застать, а во-вторых, он запросил дополнительные деньги за то, чтобы переговорить со мной и с продюсерами будущего фильма. Когда наконец мы подъехали к его дому – возле шоссе, ведущего к городу Тьерра-Амарилья, то обнаружили на подъездной дорожке разбитую машину. Замора открыл дверь и встретил нас. Разница между тем уверенным в себе мужчиной, который благодарил спасателей на видео, снятом в шахте, и подавленным и потерянным человеком была просто огромной. Он рассказал, что заложил украшения жены и срок оплаты уже наступил, а у него нет 1,2 миллиона песо (2400 долларов), чтобы их выкупить. Взглянув на договор залога, Леопольдо Энрикес, один из продюсеров фильма и одновременно один из самых успешных финансистов Чили, сразу сказал: «Это грабеж». Он согласился помочь Заморе с выплатой, и мы прошли в тесную гостиную.

Виктор Замора объяснил, что разбитая машина во дворе принадлежит ему. Он пытался открыть бизнес по продаже и покупке фруктов (за домом лежала куча гниющих фруктов), и для этого надо было много кататься туда-сюда. Недавно он ехал по шоссе, отключился и разбил машину. Виктор дремал за рулем. Его подсознание пыталось вернуть его в шахту самым буквальным способом: он заводил мотор и отправлялся по делам, затем терял ощущение реальности, а когда приходил в себя, то обнаруживал, что едет по направлению к «Сан-Хосе». Воспоминания о том, что случилось в шахте, по-прежнему преследовали его. «Больше всего меня подкосило то… что я видел собственную смерть и то, как мои товарищи медленно умирали», – рассказал он. Однако он наблюдал беззащитность и доброту своих товарищей, которую не замечал прежде. Из-за этого смотреть на их медленное угасание было еще тяжелее. «Я видел, как в критические моменты люди оказываются способны на чувства, как в момент опасности рождается связь между людьми, братская любовь». В процессе рассказа Виктор курил, и, кажется, сигарета и дружеская атмосфера помогли ему успокоиться и вспомнить все подробности, в том числе и о первой голодной ночи.

Несколько месяцев спустя, когда я разговаривал с Луисом Урсуа в Копьяпо, ему позвонил Замора. Он спросил, не может ли ассоциация тридцати трех шахтеров (неформальная группа, лидером которой был Урсуа) одолжить ему немного наличных. Урсуа сказал, что это уже не первый раз, когда Замора обращается с такой просьбой. В юности Замора жил на улице, полностью завися от доброты и отзывчивости окружающих. После спасения из шахты «Сан-Хосе» он вернулся в это состояние сироты-просителя – но на этот раз с женой и двумя детьми в придачу. В конце концов он покинул Тьерра-Амарилью и вернулся с семьей в Арику – город, где он когда-то был бездомным, – в более тысячи километрах (или двадцати четырех часах езды) к северу. Там он нашел работу.

Вдалеке от Копьяпо и от шахты Виктору Заморе стало лучше. Когда я снова встретился с ним через год, он преобразился. Долгие прогулки по пляжу, а также разговоры с друзьями и родственниками об их делах помогли ему вернуться в «здесь и сейчас». Когда я говорил с ним по телефону, его голос звучал как голос того уверенного и собранного человека с первого видео из шахты. «Когда кто-то хочет поговорить, я никогда не отказываю», – сказал он. Он начал понимать, что его впечатления о шахте можно превратить во что-то такое, что помогает стать более хорошим отцом и мужем. «Queda mucho para vivir», – сказал он напоследок. Нам еще жить и жить.

Хотя проблемы Заморы и были весьма серьезными, омут депрессии и пьянства, в который опустился Эдисон Пенья, оказался намного опаснее. «Нам было нечем себя занять, и это было ошибкой. Куча свободного времени сыграла с нами злую шутку», – рассказал мне Эдисон, пытаясь припомнить момент, когда он «покатился по наклонной». После пятого августа Эдисон посетил множество мест, включая улицы Иерусалима, – и каждый раз, когда он возвращался домой, он пил. «Думаю, тем ребятам, которые побывали на Луне, после этого хотелось просто постоять у барной стойки в одиночестве. Это худшее, что бывает с человеком, – когда ему хочется пить одному». Через год после спасения, в результате запоя и заявлений о том, что намерен свести счеты с жизнью, Пенья оказался на принудительном лечении в клинике Сантьяго. «Ради его же безопасности» ему не разрешали покидать небольшую, но хорошо обставленную палату, которая со стороны напоминала скорее спальню какой-нибудь богатой чилийской семьи.

– Я просидел там всего час – и уже захотел умереть. Замкнутое пространство начало меня пугать, – рассказывал Эдисон. Закрытые двери в психиатрической клинике вызывали ассоциации с каменными стенами шахты. – Я спрашивал, можно ли побыть дома на сентябрьских праздниках, но они сказали, что риск слишком высок. И я провел восемнадцатое сентября – второй День независимости Чили – под замком.

В какой-то момент его даже поместили в комнату с мягкими стенами и надели смирительную рубашку, чтобы он не мог себе навредить.

– Сколько тебя продержали в этой рубашке? – спросил я.

– Я не помню. И не заставляйте меня вспоминать. Я ненавижу уколы и все остальное…

Он добавил, что его нервный срыв и унижение от принудительного лечения – это испытание, которое нужно было преодолеть.

– Я не знаю, как после такого можно оставаться оптимистом и рассказывать людям о себе что-то веселое. Наверное, талантливые комики так могут, но я не комик. И все же я пытался. Многие из тех, с кем что-то подобное приключилось, вообще ни о чем не рассказывают. Если ты можешь рассказывать, то это уже прогресс. Сидеть вот так и говорить с человеком, которого ты мало знаешь, о том, через что ты прошел, – для этого нужна смелость. Это и есть познание себя.

Эдисон Пенья сумел познать себя, как и большинство из тридцати трех шахтеров «Сан-Хосе», но этого было недостаточно, чтобы вернуться к здоровой жизни. Через несколько месяцев после разговора со мной, на курорте Альгаробо он напился вдрызг – то был день встречи с продюсерами фильма. Но еще через несколько месяцев он приехал в Копьяпо для встречи с Луисом Урсуа и другими шахтерами из его ассоциации. Они увидели нового Эдисона Пенью, которого не знали раньше. «Он бросил пить», – рассказал Урсуа. Человек, который бегал трусцой в шахте, который преодолел марафонскую дистанцию без подготовки и который пел для незнакомых людей песню Элвиса (на языке, которого он не знал), сумел снова собрать волю в кулак. В некотором роде то, что он начал жить трезвой жизнью, было даже более впечатляющим, чем то, что он не пал духом в пещерах шахты «Сан-Хосе».

После нескольких месяцев переговоров правительство согласилось выплачивать самым старшим из шахтеров пожизненную пенсию. Выплаты были предложены и более молодым рабочим, но в меньшем размере, и поскольку прожить на эти деньги было нельзя – они отказались. Несколько человек подписали контракты с государственной горнодобывающей компанией «Коделко» на наземную работу. Это, правда, потребовало переезда на юг страны. Ариель Тикона, чья дочь Эсперанса родилась, когда он был в шахте, оказался не готов покинуть город, в котором родился и вырос. Он остался в Копьяпо, без работы. «Не люблю оставаться дома, начинаю на всех злиться», – говорил он, хотя на самом деле выходил из дома редко. Человек, который год назад стал самым известным отцом в Чили, неожиданно бросил жену и маленькую дочку. «Это назревало три или четыре месяца. Я отлично понимал, что предаю их. Пробовал измениться – не вышло. Потом я понял, что если вернусь к работе, то это может мне помочь». В конце концов Ариель вернулся в семью и случайно услышал о вакансии от одного из своих товарищей – Карлоса Барриоса, – играя с ним в футбол. Работа заключалась в том, чтобы управлять подъемным механизмом, который находился… где бы вы думали?.. под землей!

Прошло меньше полутора лет с тех пор, как Ариеля Тикону спасли из шахты «Сан-Хосе», – и вот он снова собирался работать в забое. «В первый день было странное чувство, – рассказал он мне. – Не то чтобы страшно, просто некомфортно было там находиться, – кроме всего прочего, другие работники относились к нему как к знаменитости. Во второй день я испугался – услышал, как работают буры, и это напомнило, как до нас пытались добраться спасатели. А на третий день начал привыкать». После всех этих консультаций у психологов и психиатров, на которых Ариель рассказывал о своей душевной травме, он снова спустился в темноту, и оказалось, что страх не так уж и силен (он не паниковал и не терял контроль над собой) – и возможно, шахта как раз то место, где ему и следует быть. Еще помогало, что это более безопасная шахта и то, что она «не слишком большая и не слишком маленькая». «На четвертый день мне начало нравиться», – продолжил он. Работа под землей хорошо оплачивается, и вскоре он накопил достаточно денег, чтобы купить дом, который до этого снимал, и начать там ремонт.

Ариель Тикона прошел полный круг: теперь он снова рисковал жизнью, чтобы обеспечить семью. Все, что осталось в память о шестидесяти девяти днях в шахте «Сан-Хосе», – это испанская коляска новейшей модели, флажки и прочие сувениры, а еще воспоминания о поездке во Флориду, в Израиль и на футбольный стадион Мадрида.

Для Карлоса Пинильи, бывшего управляющего шахтой «Сан-Хосе», результатом событий стало презрение со стороны граждан. «Я не ищу работу в Копьяпо», – сказал он мне, когда мы беседовали у него дома. Более того, он ни с кем даже не обсуждал происшедшее. Тот день, когда стало известно, что шахтеры выжили, стал для него «самым счастливым днем в жизни. Даже больше, чем день свадьбы, больше, чем день рождения первого ребенка». Он читал письмо шахтеров, адресованное парламенту, и знал, что именно его они считали ответственным за случившееся. Когда он встретился с шахтерами, они обменялись довольно жесткими репликами: Пинилья сказал, что по-прежнему не понимает, почему произошел обвал 5 августа. Но после аварии Пинилья хоть и продолжил карьеру в горнодобывающей отрасли, но все же сильно изменился. Он как бы стал зеркальным отражением того человека, каким был раньше. «Я стал лучше относиться к людям, – сказал он (в конце часового интервью он выглядел сильно подавленным). – Больше не хочу быть злым боссом. Теперь я не приказываю подчиненным, а прошу их и даже говорю “пожалуйста”».

После спасения шахтеров Пинилья работал на других шахтах, в том числе в Овалле, в 250 километрах от Копьяпо. По иронии судьбы, двое бывших рабочих смены А из «Сан-Хосе» – Клаудио Акунья и Хосе Охеда – тоже нашли там работу. Как и Ариель Тикона, они работали под землей. Когда Луис Урсуа сообщил об этом, я сказал, что мне это кажется злой шуткой судьбы: однажды шахта уже обрушилась тебе на голову, и вдруг ты снова работаешь в шахте, с тем самым боссом, который в прошлый раз запер тебя под землей на 69 дней.

– Такова шахтерская жизнь, – просто ответил Урсуа.

Глава 21. Под звездами

Марио Сепульведа катался на лошади близ своего дома в Сантьяго, когда его внезапно пригласили на встречу с мужчинами и женщинами, готовыми превратить его рассказ в книгу или фильм. Мы ждали его в конференц-зале на верхнем этаже гостиницы в Сантьяго, но он опаздывал, а когда все-таки появился, то пришел в джинсах, шерстяном чилийском пончо, резиновых сапогах, забрызганных грязью, и со своим знаменитым «ежиком» на голове. Благодаря суровому выражению лица и необычности наряда для верховой езды, он удостоился недоуменных взглядов консьержа и коридорных. После своего чудесного спасения Марио вел бурную жизнь. Минул год после того, как его освободили из рудника «Сан-Хосе», но предложения от средств массовой информации продолжали поступать. Его пригласили ведущим на телевизионное реалити-шоу на чилийском ТВ, то самое, где участникам предлагается разделить свое время поровну между Каменным и Цифровым веками. Он организовал благотворительный фонд по строительству домов для людей, пострадавших от разрушительного землетрясения и цунами, случившихся незадолго до трагических событий на шахте «Сан-Хосе». Его дочь Скарлетт поступила в университет Невады, куда его пригласили выступить перед студентами и преподавателями, как, впрочем, и в другие места.

Во время моих первых интервью Марио плакал и рассказывал всякие ужасы о том, как он с товарищами-шахтерами пытались выжить на протяжении первых семнадцати дней. Но в последующих интервью мы затронули куда более щекотливую тему восьми недель, последовавших за публикацией письма, в котором он провозгласил себя «единоличным лидером». Не обошли мы вниманием и то, что случилось на поверхности после освобождения, когда интервью, которое он дал репортеру «Би-би-си», оказалось настолько обширным, что позволило тому написать целую книгу. Многие его товарищи-шахтеры сочли тогда, что Марио предал их, а он не остался в долгу и разозлился на них, и в первую очередь на Рауля Бустоса.

– На руднике у меня буквально руки чесались вправить ему мозги, но мне не дали этого сделать, – говорил он. – Но я еще не потерял надежду, что когда-нибудь мне это удастся. Здесь, на поверхности, когда настанет срок. Клянусь… Я ненавижу этого засранца. – И Марио разразился монологом, какой, должно быть, не раз затевал сам с собой в Убежище. Он не просто рассказывал свою историю, а изображал ее в лицах, вскакивая с места, чтобы продемонстрировать, что он почувствовал, ощутив на затылке дыхание дьявола, или же падая на пол, чтобы показать, как одурачил Эдисона Пенью своей мнимой агонией и предсмертной речью. Помимо всего прочего, Марио то и дело повышал голос: в крике, мольбах, обвинениях или шутках. Он заставлял нас смеяться и беспокоиться о своем здравомыслии. Говоря же о Рауле Бустосе и прочих «врагах», он прибегал к тем же самым вульгарным выражениям, вновь и вновь поминая части женской анатомии, и это несмотря на то, что за столом вместе с нами сидели его жена, младший сын и женщина-ассистент продюсерской компании. Многие жены обеспокоились бы при виде столь яростного гнева своего супруга, но Эльвира смотрела на него с бесстрастным изумлением, поскольку, скорее всего, прекрасно сознавала, что Марио, злясь на кого-либо, в следующий миг уже готов расцеловать его в обе щеки. И в тех редких случаях, когда все шахтеры собираются на общую встречу, все его «враги» вновь становятся лучшими друзьями. Тогда Марио готов часами сидеть со своими побратимами по «Сан-Хосе», обниматься и рассказывать истории с таким видом, словно они никогда не обменивались взаимными упреками или обвинениями. В этом смысле те шестьдесят девять дней, которые Марио провел в заточении под землей, ничуть не изменили его, а лишь продемонстрировали товарищам и всему миру свойственную ему порывистость, переменчивость и импульсивность. Он успел побывать в Калифорнии, Германии, Венгрии, Мексике и других странах, не только получив свою долю хвалебных и лестных отзывов как Супер-Марио, но и явив миру частицу собственного, маниакального оптимизма чилийского шахтера. Дома у него жила уже целая свора собак (дворняжек и щенков), числом восемнадцать штук, он приобрел новенький холодильник (неизменно забитый до отказа), а жена его родила очаровательного карапуза, который пришел в этот мир в полном здравии после полного срока беременности, весом в целых три килограмма шестьсот граммов. После того как чилийский суд установил, что владельцы рудника не подпадают под уголовную ответственность, он заявил местному репортеру:

– Мне хочется вновь забиться в ту дыру под землей и больше уже никогда не выходить оттуда.

Он узнал, что его герой Мел «Храброе Сердце» Гибсон не будет играть его в официальном фильме, зато хорошо известный испанский актер и сердцеед согласился исполнить весьма противоречивую, но броскую роль Человека с Сердцем Собаки.

А вот Карлоса Мамани, боливийского иммигранта, статус звезды, равно как и звездная болезнь, в Копьяпо благополучно миновали. Он отклонил вполне достойное предложение о государственной службе в своей родной стране. Вместо этого, подобно тысячам эмигрантов, он решил попытать счастья и сделать карьеру в Чили, своем новом доме. Карлос нашел работу в строительной компании, где стал оператором фронтального погрузчика, похожего на тот, на котором он целых полдня проработал на шахте «Сан-Хосе». Но однажды, высыпая своим погрузчиком строительный мусор на сито, он поднял такое облако пыли, при виде которого моментально перенесся мыслями в 5 августа на рудник «Сан-Хосе».

– Я вновь увидел, как рушатся кровля и стены, и заново пережил те первые, самые страшные мгновения.

Открыв дверцу своего погрузчика, он разразился душераздирающим воплем. Но звук собственного голоса привел его в чувство и вернул к реальности. А ведь после аварии на руднике прошло уже больше года, и то, что воспоминания были еще столь свежи в его памяти, изрядно удивило и напугало Карлоса, заставив заново пережить все страхи и одиночество своей подземной эпопеи. «Самое трудное для меня заключалось в том, что я никого не знал», – признался он мне. А вот сегодня все вокруг знают, кто такой Карлос, но некоторые из его коллег совсем не рады видеть рядом боливийца с характерной индейской внешностью и акцентом коренного уроженца Альтиплано, ведь он занял одну из лучших должностей в компании. «Нечего тебе здесь делать. Проваливай обратно в свою страну», – часто говорили они ему. Кроме того, недоброжелатели полагали, что он очень богат – «богатый боливиец, вы только представьте себе», – и без конца подначивали, говоря, что он должен пригласить всю бригаду к себе на шашлыки. Карлосу уже доводилось сталкиваться с проявлениями расизма, но еще никогда к расизму не примешивалась зависть. Подобные замечания приводили его в ярость, но в ответ он лишь продолжал работать все лучше и лучше. Когда мы с ним встретились, он каждый день ездил на строительство высокоскоростного шоссе на полпути между Копьяпо и соседним городком к югу, Валленаром. К своему полному удовлетворению, он получал деньги за работу, которую начал выполнять в день катастрофы на руднике «Сан-Хосе», вот только теперь в его распоряжении оказался фронтальный погрузчик «Volvo 150», чуточку более крупной и «престижной», по его словам, модели. Когда его работа на строительстве шоссе будет закончена, он с ветерком промчится по ней, испытывая чувство гордости оттого, что помог соединить между собой два города в Чили, стране, в которой он стал боливийским героем и в которой решил остаться и пустить корни вместе с семьей.

Как и в случае с Карлосом Мамани, эмоциональный кризис, вызванный шестьюдесятью девятью днями пребывания под землей, настиг Виктора Сеговию не сразу. Только спустя год после спасения он начал испытывать чувство одиночества и отчуждения. Дружеские займы, которые он раздавал направо и налево и которые никто, как выяснилось, не собирался ему возвращать, дали понять, что им попользовались и забыли, поскольку никто из родственников даже не подумал поинтересоваться, как он себя чувствует. Ему казалось, что им нет больше до него никакого дела. Он превратился в затворника, редко выходил из дома, и внутреннее беспокойство и неудовлетворенность, снедавшие его, нашли выражение в физических недомоганиях: у него распухали руки и ноги, и ему было трудно дышать. Врачи прописали курс лечения, но доза оказалась слишком велика, и поначалу стало еще хуже. В конце концов ее скорректировали, и лекарство помогло Виктору, как и новое занятие, которое дало выход обиде и гневу: он вновь начал писать и завел дневник. Он назвал его «Мое спасение», и на его страницах описывал все свои поездки, муки и тяготы, равно как и депрессию, иллюстрируя свой рассказ рисунками.

Попав в подземную ловушку, Хуан Ильянес старательно сохранял гибкость и подвижность ума, рассказывая всевозможные истории и воображая, как выполняет различные работы по хозяйству. Вернувшись домой, он закончил их все, включая знаменитый водосток, который мысленно сооружал несколько раз, пытаясь заснуть на отметке 105. Из тридцати трех горняков, выживших в аварии на руднике «Сан-Хосе», он первым вернулся к работе, получив небольшую должность в компании «Геотек», чьи сотрудники бурили скважину по «плану Б». «Работа – лучшее лекарство от стресса», – уверял Хуан. Исследования показали, что тяжесть посттравматического синдрома прямо пропорциональна продолжительности времени, в течение которого человек живет под угрозой смерти, и Хуан медленно залечивает травму шестидесяти девяти дней, проведенных в грозящей новым обвалом горе, тем, что снова ходит на работу, ремонтирует машины, возвращается домой, а потом вновь отправляется на работу. Компания предложила ему должность на огромном руднике «Коллахуази», где добыча меди ведется открытым способом, неподалеку от порта Икике, расположенном еще дальше от его родного города в Южном Чили, чем даже рудник «Сан-Хосе», от которого его отделяли чудовищные 2092 километра, что больше, чем расстояние от Нью-Йорка до Талсы. Правда, по большей части он покрывал это расстояние на самолете. Вахта его длилась двенадцать дней, после чего следующие двенадцать суток он бывал свободен, и вот эти передвижения взад и вперед по родной стране раз за разом позволяли ему избавиться от очередной порции гнева и обиды. «Я многому научился и вырос», – признавался он, говоря о своей новой работе.

Шли месяцы, которые складывались в годы, и уроки этих шестидесяти девяти дней становились все яснее для шахтеров смены А шахты «Сан-Хосе». Рауль Бустос вспоминал, как они с женой постоянно искали лучшую и выше оплачиваемую должность, и как он пил виски с пивом посреди ночи, ожидая ее возвращения с очередной работы, а взамен дождался землетрясения и цунами. Он вспоминал, что отчетливо осознавал всю степень риска, на который соглашался, когда отправился под землю на руднике «Сан-Хосе» всего несколько месяцев спустя. И теперь он спрашивал себя: чего я добивался и почему? Шестьдесят девять дней одиночества освободили его от внутреннего беспокойства и тяги к перемене мест. Семья, дом, садик на заднем дворе, персиковое дерево – все это купалось в ярком солнечном свете, и время потекло медленнее и стало богаче, что ли. «Теперь мы уже меньше беспокоимся о том, чтобы добиться успеха», – обронил он.

Педро Кортес, молодой шахтер, которому не нравилось, что после спасения с ним обращались как со звездой рок-музыки, начал приходить в себя и успокаиваться, когда интерес к нему и ожидания стали угасать. Кошмары и грезы наяву, заставлявшие его страдать и плакать, ушли в прошлое. «Вы начинаете думать о других вещах, – признался он, – о своей дочери, учебе, новой работе, которую можно получить, и о той новой личности, в которую постепенно превращаетесь. А вот о трагедии вы думать перестаете».

Дарио Сеговия со своей женой Джессикой открыли собственное дело. Вместо того чтобы покупать и продавать продукты питания, как мечтал Дарио, они стали дистрибьюторами компании, производящей безалкогольные напитки. Дарио управляется с их автопарком, состоящим из двух грузовичков, а Джессика ведет бухгалтерские книги. Их дом превратился в контору, куда по утрам приходят на завтрак их сотрудники. Дарио и Джессика поздно ложатся и рано встают. «Будут у нас когда-либо деньги от кино или нет, но свой бизнес мы бросать не намерены», – сказала Джессика. Мысль о том, что они стали «микропредпринимателями» и пошли по стопам сестры Дарио, Марии, пришлась ей по душе.

«Нет ничего лучше, чем зарабатывать деньги своим трудом, – говорила Мария. – Причем чем тяжелее труд, тем больше вы их цените». Бывший мэр палаточного лагеря «Эсперанса» продолжала работать в Антофагасте, и однажды она продавала пирожные и печенье на блошином рынке, когда ей позвонила одна из дочерей и сообщила: «Мамочка, ты снова должна быть сильной». Ее тридцатишестилетней дочери Химене поставили страшный диагноз – лейкемия. Болезнь быстро прогрессировала, вследствие чего Химену пришлось перевести в палату интенсивной терапии в Сантьяго, и вновь у Марии Сеговии возникло чувство, будто силы природы и сама судьба ополчились против ее семьи, стремясь уничтожить. Сев на автобус, она поехала на юг. Дочь Марии умирает, и, как и любая мать, женщина была готова на все, чтобы помочь ей. Добравшись до Сантьяго, она позвонила самому влиятельному из своих знакомых, министру Голборну. Министр принял ее в своем кабинете, назвал своим другом, обнял, выслушал ее историю и даже уронил слезу. Он пообещал позвонить министру здравоохранения, чтобы обеспечить Химене лучшее лечение из возможных, и не только сдержал слово, но и сам навестил Химену в больнице с букетом цветов, да еще и привел с собой министра здравоохранения. Химена пошла на поправку.

Какой-нибудь циник мог бы, конечно, сказать, что министр Голборн уже готовился к участию в президентской кампании и что Химену в больнице он навестил, пригласив с собой нескольких репортеров, исключительно в целях саморекламы, дабы те напомнили о роли, которую Голборн сыграл в чудесном освобождении пленников из шахты «Сан-Хосе». Сострадание и настойчивость, проявленные им во время поисков и спасения шахтеров на руднике, сделали его одним из самых популярных политиков Чили. Большинство чилийцев разочаровались в администрации Пиньеры, но Голборн оставался восходящей звездой, консервативным лидером, в пользу которого свидетельствовала история бескорыстного служения тридцати трем простым рабочим и их семьям. Казалось, что через два года после завершения спасательной операции партия единогласно выдвинет его кандидатом на пост президента страны. Но его кампания быстро сошла на нет из-за вовремя обнаруженного компромата, полностью перечеркнувшего в глазах чилийцев образ народного лидера: выяснилось, что часть своих сбережений он хранит на незадекларированном счету на Британских Виргинских островах.

Но события в Сантьяго всегда казались далекими и какими-то нереальными Хуану Карлосу Агилару, бывшему бригадиру команды механиков. Он вернулся домой, на крайний юг материкового Чили, в городок Лос-Лагос, и вел тихий и непримечательный образ жизни, который, правда, включал регулярные выступления в местных школах. Негромко и неторопливо, ничуть не выпячивая собственных заслуг, он рассказывал детям и подросткам о необходимости коллективного труда и сотрудничества, о том, как незаметные и скромные люди способны преодолеть самые тяжелые трудности, и как вера может придать сил даже перед лицом неминуемой смерти. О том, что он был одним из шахтерских лидеров под землей, почти никто не знал, но его товарищи-горняки воздавали ему должное, чего вполне достаточно для Хуана Карлоса. Два или три раза в год он пересекает половину Чили, чтобы побывать на встречах в Копьяпо, поскольку его избрали одним из трех членов своего Комитета представителей. Они обсуждали возможность создания фонда помощи шахтерам, оставшимся без средств к существованию. Но Хуана Карлоса не покидало чувство, что он делает недостаточно. Ведь с ним произошло нечто необыкновенное, нечто такое, что едва не погубило его и дало возможность начать новую жизнь. Он помнил лица своих людей в той дыре и тускло-серый цвет «гильотины», преградившей им путь на волю. В письмах, написанных в то время в Убежище и навеянных голодными грезами, они прощались со своими семьями, но вся страна прилагала огромные усилия к тому, чтобы вызволить их из плена вечной тьмы. Хуан Карлос часто спрашивал себя, почему именно ему – из миллионов простых работяг – выпало пережить такое приключение. «Каждое утро я просыпался и спрашивал Господа: и что мне со всем этим делать?»

И вот, через два с половиной года после чудовищной катастрофы, Хуан Карлос Агилар сидел рядом с Луисом Урсуа на пресс-конференции, посвященной созданию шахтерской некоммерческой организации, фонда под названием «Тридцать Три из Атакамы». Своей задачей фонд ставил оказание помощи местным беднякам и неимущим, равно как и perquineros, старателям, намывшим золото и медь, чья культура оказала влияние на детские годы и сформировала семейные ценности нескольких поколений этих тридцати трех шахтеров. Здесь собралось большинство из тех, кто выжил после обвала на руднике «Сан-Хосе», включая Марио Сепульведу, Рауля Бустоса и Эдисона Пенью, а также бывшего министра горнодобывающей промышленности Лоуренса Голборна, которого уже нельзя было обвинить в стремлении заполучить политические дивиденды. Они встретились в гостинице «Антай», расположенной через дорогу от церкви, в которой хранилась католическая реликвия, особо почитаемая местными шахтерами, и сейчас слушали, как Луис Урсуа зачитывал некоторые, подготовленные заранее, положения.

– Почему мы выжили в той трагедии? – вопрошал он. – В чем заключается миссия каждого из нас?

После спасения Луис взял несколько уроков ораторского искусства, и здесь, на поверхности, стал тем, кем не был под землей, – признанным лидером тридцати трех шахтеров, авторитет которого не подлежит сомнению. Он рассказывал мне, что научился разговаривать на равных с «большими людьми», и ему неоднократно приходилось направлять критические деловые письма в адрес влиятельных адвокатов и продюсерских компаний в Сантьяго и Лос-Анджелесе.

Помимо своих обязанностей в качестве лидера тридцати трех шахтеров, Луис оказался связан неразрывными и невидимыми нитями с совершенно незнакомыми людьми из всех уголков земного шара. В Чили, например, посторонние люди рассказывали ему, что никогда не забудут того, где они находились в тот момент, когда им сообщили, что пропавшие без вести горняки обнаружены живыми. Это было воскресенье, день семьи, час, когда родственники собираются за одним общим столом. «Мы едва успели сесть за стол», – говорили они ему, вспоминая, как зазвонили церковные колокола и люди начали выбегать на улицу. Чилийцы, находившиеся за границей в то время, когда 1,2 миллиарда человек по всему миру наблюдали на экранах телевизоров, как разворачивалась спасательная операция, признавались, что быть чилийцем в те октябрьские дни означало чувствовать себя усыновленным всем населением планеты. Совершенно посторонние люди поздравляли нас с тем, что мы – chilenos[67], говорили они.

Из разговоров с этими незнакомыми ему соотечественниками Луис вынес ощущение, что они вовсе не считают его героем или преклоняются перед ним; нет, просто им довелось пережить нечто общее, что объединило их: ему – внизу, на руднике, а им – наверху. Он чувствовал, что они благодарны ему за то, что в их жизни появилась настоящая и правдивая история, легенда на все времена, прославившая их скромную страну, раскинувшуюся у подножия Анд.

Алекса Вегу я впервые встретил в его доме в Копьяпо, спустя примерно одиннадцать месяцев после спасения. Он выглядел и чувствовал себя неважно. Я пытался расспросить его об истории его семьи, о том, как он пришел на рудник «Сан-Хосе», и заметил, что рука у него задрожала. Я поговорил с ним еще, и дрожь, казалось, начала сотрясать все его тело, словно его бил озноб в теплый день весны, пришедшей в Южное полушарие. «Почему вы нервничаете?» – спросил я, и вскоре Алекс заговорил о «шрамах», которые до сих еще не зажили, и о том, как он страдает от перепадов настроения и ночных кошмаров, которые случаются все реже, но по-прежнему донимают его. Но больше всего беспокоила Алекса уверенность, что ему лучше оставаться одному и что жена и дети чувствовали себя спокойнее, когда его не было рядом, а такие мысли не могли не причинять боль и душевное смятение человеку, который больше всего на свете любил свою семью, особенно после того, как провел шестьдесят девять дней в тоске и страданиях, стремясь как можно скорее воссоединиться с ними.

В конце концов душевный кризис Алекса привел к тому, что он стал крепче держаться за свою жену Джессику и во всем зависеть от нее. Он понял, что без нее не может надолго уехать из дома, и, отправляясь в Сантьяго на встречу с другими шахтерами, неизменно брал ее с собой. Встречи проходили в формате «тридцать три мужчины плюс Джессика Вега», но не потому, что Джессика любила совать нос в чужие дела, а потому что без нее Алекс не мог сесть на самолет или поселиться в номере гостиницы. Остальные его товарищи по несчастью не имели ничего против, потому что точно знали, через что ему довелось пройти.

Во время последующих встреч – которые состоялись сначала через семь месяцев, а потом и через год, – я всякий раз замечал, что Алексу все лучше. В его доме в районе Артуро Прат я встречался с его отцом, сестрой и братом, а также взял интервью у Джессики. Спустя некоторое время мне стало ясно, что Джессике неизвестно о многом из того, что произошло с Алексом под землей. «Я могу рассказать ей об этом?» – поинтересовался я у ее супруга. Ведь рано или поздно, но она сама прочтет обо всем в книге, и, не исключено, ей лучше узнать об этом заранее, от меня. Алекс дал согласие, и я рассказал Джессике, как Алекса отбросило взрывом во время обрушения рудника; поведал я ей и о том, как в отчаянии, стремясь как можно скорее вернуться, он рискнул жизнью, пытаясь проползти под каменной гильотиной, перегородившей Пандус; не обошел я вниманием и тот факт, как на шестнадцатый день заточения он предложил всем отказаться от еды, тогда как остальные шахтеры отмечали, каким болезненно слабым, исхудавшим и голодным он выглядел. Осознание того, какие ужасные воспоминания носит в груди супруг, не подавая виду, заставило Джессику расплакаться, после чего, как мне показалось, она стала лучше понимать Алекса, как если бы сюжет и замысел художественного кинофильма, в котором она жила, стал вдруг для нее яснее и понятнее.

Происшествие на шахте «Сан-Хосе» ненадолго сделало Копьяпо самым известным шахтерским городком в мире. Но в последующие годы жизнь в нем быстро вернулась в привычную колею, к рутине добычи полезных ископаемых, переменчивому климату и геологии, о которых писал еще Дарвин в своем дневнике. В пустыне Атакама произошло землетрясение мощностью 8,2 балла. А через девять месяцев после освобождения тридцати трех шахтеров из подземного плена на город обрушился тропический ливень. В реке Копьяпо впервые за четырнадцать лет появилась вода, и она вышла из берегов, вследствие чего пришлось эвакуировать жителей района Торнини, заселенного преимущественно скваттерами[68]. Примерно такой же ураган в детстве вынудил уйти из дома Марию и Дарио Сеговию. Впоследствии городские власти выселили скваттеров Торнини с занятых ими земель, чтобы освободить место для прокладки дороги к торговому центру, строительство которого началось на берегу реки и который стал еще одним символом бума, переживаемого городком. Жителей выселили, но их хибары и лачуги почему-то сносить не стали, и теперь там, среди развалин, бродят одичавшие собаки.

Примерно в ста метрах, по другую сторону моста, соединяющего две части Панамериканского шоссе, город возвел самый грандиозный местный монумент в честь спасения «тридцати трех из Атакамы» – высокую хромированную женскую фигуру. В руках женщина держит голубку. Отлитая на деньги китайского правительства, скульптура смотрит на сухое русло реки Копьяпо, приветствуя всех, кто въезжает в город на автомобилях и автобусах с юга, включая и тех, кто прибыл наниматься на работу на местных шахтах. А за городом, на руднике «Сан-Хосе», на том месте, где родственники и члены семей когда-то разбили палаточный лагерь «Эсперанса», высится крест и еще один монумент. Вот только туристы редко бывают здесь, потому что ехать сюда далеко, целых сорок минут. Вход в рудник сверху донизу забран проволочной сеткой. Улучив момент, когда охрана отвернется, можно подойти к забору вплотную и заглянуть в темный и мрачный туннель, уводящий в запутанный и местами обрушившийся лабиринт галерей и коридоров внизу.

В последний раз я встречался с Алексом и его семьей не для того, чтобы взять у них интервью, а просто чтобы пообедать. В гости к ним я отправился пешком, и в сумерках вскоре оказался в типичном рабочем квартале Копьяпо, где в низине теснились непритязательные домики. Улица была совершенно пуста, и лишь вдали, под тусклым фонарем, свет которого едва рассеивал темноту, я заметил группу местной молодежи. Они сделали вид, что увлеченно разглядывают асфальт на проезжей части, на которой не было видно ни единого автомобиля, и я прошел мимо, а потом миновал складские помещения и лачуги из жести и досок, теснившиеся за высокими бетонными стенами. Я был на улице в полном одиночестве, хотя и чувствовал, что за этими барьерами живут трудолюбивые люди, до отказа заполнившие свои владения комнатами, мебелью и всевозможными приспособлениями, – но чья скромность позволяет им наслаждаться процветанием только при условии, что этого не видит никто посторонний. Я свернул не туда, но, на счастье, навстречу попались мальчишки, катившие колесо от автомобиля вниз по горбатой улочке; они-то и показали дорогу.

Подойдя к дому, я увидел, что он ничуть не изменился и такой же недостроенный, как и раньше. Алекс так и не завершил строительные работы, ради которых отправился на рудник «Сан-Хосе», чтобы заработать немного денег. Дом его по-прежнему состоял из одной-единственной старой комнаты, в которой едва хватало места для плиты и стола, и комнаты поновее, в которой разместились большой диван и несколько мягких стульев; между ними же оставалось пустое пространство под открытым небом, ждущее своего часа. А вот стена, которую он возводил вместе с женой, стала выше и выглядела почти законченной. Когда он протянул мне руку, я впервые отметил крепкое пожатие мужчины, привыкшего к тяжелой работе с инструментами. После более чем двухлетних эмоциональных страданий Алекс сделал несколько шагов к исцелению, заодно вернувшись на работу – теперь он ремонтирует автомобили. Когда мы присели и разговорились, он поведал о том, как покончил с кошмарами, в которых ему снилось, будто он опять похоронен заживо. «Я не мог спать по ночам и сказал себе, что должен взглянуть своим страхам в лицо. Я должен был вернуться обратно на шахту», – и он попросил зятя, работавшего на руднике, чтобы тот взял его с собой, и целую неделю Алекс каждый день спускался на триста метров под землю. Он въезжал на пикапе в полную темноту, бродил по каменным коридорам, после чего поднимался из сырых горизонтов к солнцу и свету. После этого кошмары отступили и исчезли, а он перестал просыпаться в слезах. Следующим шагом к выздоровлению, сказал он мне, станет встреча родственников и друзей, которую он намерен устроить, чтобы рассказать им о том, что видел и пережил на протяжении шестидесяти девяти дней подземного плена, учитывая, что разговоров на эту тему его родные и он сам намеренно избегали долгие годы. «Я хочу перевернуть эту страницу и оставить ее позади».

Вскоре приехали сестра Алекса, Присцилла, вместе со своим другом, мариачи Роберто Рамиресом, а немного погодя к нам присоединился и брат Алекса, Джонатан. За столом воцарилась атмосфера всеобщего веселья. Присутствие автора книги об Алексе и его друзьях подвигло Джессику, Роберто и Присциллу предаться воспоминаниям о том, что представлял собой палаточный лагерь «Эсперанса» с его кострами, членами семей шахтеров и странными господами: клоуном, который приходил смешить детей, знаменитостями, наведывавшимися, чтобы сфотографироваться и напомнить о своем существовании, рабочими, приезжавшими бурить скважины и вести поиски, и репортерами, слетевшимися со всех уголков земного шара. Немного погодя, чтобы кое-кто из Вега смог покурить, поскольку ночь выдалась теплой, мы вышли наружу.

Двое его маленьких детей играли в прятки во дворе, и на лице Алекса появилось спокойное и удовлетворенное выражение человека, который наконец вернулся домой после долгого пути и который видит, что его присутствие вселяет уверенность и силу в тех, кто окружает его. Под черным бархатным небом, усеянным крупными звездами, я сидел и слушал, как его семья рассказывает доселе неизвестные подробности о тех шестидесяти девяти днях, что они провели на шахте, и в особенности о предрассветных часах 22 августа в палаточном лагере «Эсперанса». Вспоминая ту ночь, Роберто спросил, а вправду ли она была волшебной? Алекс ответил отрицательно, дескать, он не запомнил ничего такого, и все рассмеялись: да, нам казалось тогда, что ты с нами, хотя в действительности ты пребывал на глубине семисот метров под землей. Это была холодная августовская ночь, но семья Веги преисполнилась надежды, потому что им сказали, что скважина по «плану Б» приближалась к Убежищу, и они верили, что она вот-вот пробьется к Алексу. Несколькими днями ранее прошел редкий дождь, и пустыня вокруг рудника расцвела. Члены семейства Вега помнят песни, которые они пели в ту ночь, включая и ту, которую Роберто написал об «Эль Пато» Алексе и его семидесятилетнем отце, отправившемся под землю, чтобы спасти его.

В ту ночь в пустыне, покрытой цветами, и в населенной грибком пещере под нею Алекс и его семья пережили эпические события, которые отныне принадлежат всему миру и истории Чили, но при этом остаются семейным преданием, столь же личным и неприкосновенным, как и тот маленький недостроенный домик, который Алекс и Джессика Вега называют своим. Для Алекса его одиссея завершилась возобновлением обычной домашней жизни: по утрам, когда на город наплывает туман, который здесь называют camanchaca, он отправляется на работу; в полдень жаркое солнце пустыни разгоняет его; а по вечерам, таким, как сегодня, прохладный воздух манит его с семьей посидеть во дворе.

Я запрокидываю голову и гляжу на незнакомый звездный узор Южного полушария, раскинувшийся надо мной, и вижу небо, то же самое, что смотрело однажды на семью Алекса в лагере «Эсперанса». Где-то там затерялось небольшое созвездие под названием Феникс и пять ярких звезд Южного Креста. Под этими самыми острыми искорками небесного света, в предрассветные часы 22 августа, они верили в то, что вот-вот им явится чудо, и пели песню, провозглашавшую освобождение Алекса из горного плена. Сегодня вечером они поют ее вновь, для гостя из далекой страны и для Алекса.

– И Эль Пато вернется!

– Он обязательно вернется!

Когда песня закончилась, Алекс Вега обвел взглядом людей, которые любили его и улыбались, вспоминая ту ночь, когда они впервые пропели эти слова.

– Я вернулся, – сказал он.

От автора

В основу этой книги легли сотни часов интервью, которые я взял в Чили у тридцати трех выживших в катастрофе на руднике «Сан-Хосе» шахтеров и их родственников, а также записи в дневнике, который вел Виктор Сеговия. Разговаривать с шахтерами я предпочитал у них дома, в индивидуальном и приватном порядке, или же в присутствии жен, подруг, детей и других родственников, кому случилось в тот момент оказаться поблизости. Иногда мне приходилось брать групповые интервью, например в гостинице в Копьяпо или же в конференц-зале адвокатской конторы «Кэри» в Сантьяго.

Как всегда бывает с событиями, несущими прямую угрозу и вынуждающими изменить образ жизни, отношение к ним у больших групп людей, равно как и к поведению отдельных личностей в этих условиях, нередко оказывается диаметрально противоположным. Все тридцать три шахтера вместе доверили мне рассказать их историю миру целиком и полностью, при этом положившись на меня в том, что я сумею отделить правду от вымысла, что я и постарался сделать в меру своих скромных способностей. В силу всего вышесказанного вся ответственность за любые ошибки и неточности лежит на мне одном и только на мне.

Бо́льшую часть бытовых подробностей пребывания шахтеров под землей в течение первых семнадцати суток я почерпнул из интервью с ними. Впрочем, мне пригодились и несколько видеозаписей, которые они сделали в то время. Дело в том, что Хосе Энрикес в тот роковой день 5 августа взял с собой в шахту мобильный телефон (вместо того, чтобы оставить его в шкафчике в раздевалке наверху, подобно остальным), и камера этого самого телефона стала единственным источником видеозаписей, сделанных в те дни. Кроме того, чилийское правительство предоставило в мое распоряжение неотредактированную версию первого видео, снятого вскоре после того, как горняки были найдены, и эта запись дала мне исчерпывающее представление об их ужасающем физическом состоянии и нечеловеческих условиях существования на руднике «Сан-Хосе». Помимо всего прочего, я получил доступ и к частным видеокадрам и фотографиям, снятых самими горняками (с помощью камер и фотоаппаратов, которые передали им сверху после того, как к ним была пробита спасательная шахта). Неоценимую помощь в реконструкции событий и воссоздании общей атмосферы подземных горных выработок мне оказал тогдашний министр горнодобывающей промышленности Лоуренс Голборн, который устроил мне экскурсию на соседний рудник.

Помимо интервью, ключевым документом при написании книги стал отчет об аварии и ее причинах, подготовленный специальной следственной комиссией чилийского парламента. Эксперты НАСА, побывавшие в Чили, предоставили для архива агентства устные отчеты о своей командировке, и я почерпнул из них некоторые сведения о ходе операции. Крайне интересным и полезным оказался в этом смысле и рассказ американского бурильщика Джеффа Харта во время его выступления сначала на одной из телестудий в Колорадо, а потом и в Школе горнорудного дела в том же Колорадо. Пассаж о геологической истории региона позаимствован мною, хотя и в переработанном виде, из Отчета о результатах исследования и «минерализации» Южной Атакамы, представленный в 1993 году несколькими учеными для журнала «International Journal of Earth Sciences» («Geologische Rundschau»). Воспоминания Дарвина о Копьяпо и Атакаме я вынес из его знаменитого дневника «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле “Бигль”». В основу описания неудачной попытки Педро Риверо спасти пропавших без вести шахтеров легло его интервью журналу «Area Minera», вышедшее в ноябрьском номере 2010 года. Блестящая ретроспектива спасательной операции, опубликованная в 2011 году в отраслевом журнале «Minería Chilena», предоставила в мое распоряжение и подтвердила некоторые критически важные факты. Многочисленные и малоизвестные подробности операции я почерпнул из обширных и ежедневных отчетов, которые публиковали в то время чилийские газеты, в частности «La Tercera» и «El Mercurio», а также из книги Карлоса Вергары Эренберга «Операция Сан-Лоренцо». Сам будучи ветераном журналистики, он воздает должное чилийским газетчикам и фоторепортерам за их профессионализм в освещении катастрофы на руднике «Сан-Хосе» и надеется, что они заметят влияние, которое их коллективный труд оказал на его отчет.

Среди многочисленных интервью, которые я взял у чиновников и спасателей, особого внимания заслуживают беседы с Голборном, Кристианом Баррой, Педро Галло, Андре Сугарретом, бурильщиками Эдуардо Уртадо и Нельсоном Флоресом, горноспасателем Мануэлем Гонсалесом, начальником смены Пабло Рамиресом и Карлосом Пинильей. Психолог Альберто Итурра заявил, что согласился на разговор со мной, потому что его попросили об этом «мои клиенты, шахтеры». И наконец, я чувствую себя в неоплатном долгу перед семьями Дарио Сеговии, Флоренсио Авалоса и Алекса Веги за те долгие часы, что я провел у них дома.

Юрисконсульт Мария Тереза Ола познакомила меня с Копьяпо и его окрестностями, когда я только начинал осваиваться в городке, равно как и поделилась со мной, подобно многим его жителям, сведениями о его истории и архитектуре. Паулина Сильва и Пилар Фернандес из адвокатской конторы «Кэри» в Сантьяго посвятили меня в свои воспоминания об общении с шахтерами, а Клаудиа Бесерра и Соледад Азеррека помогли разыскать некоторых из них, чтобы взять интервью, а также занимались организацией моих поездок в Копьяпо. Адвокаты Гильермо Кэри, Фернандо Гарсия, Ремберто Вальдес и Рикардо Фишер были среди тех, кто согласился доверить мне реализацию этого проекта, и я чрезвычайно благодарен им за поддержку.

На киностудии «Phoenix Pictures» Эдвард МакГерн, Патриция Ригген и легендарный Майк Медавой нашли слова и время, чтобы поддержать и подбодрить меня после того, как прочли мою рукопись, которая, как оказалось, была еще далека от завершения. Нурия Ансон расшифровала сотни страниц стенографических и аудиозаписей моих интервью – без ее неустанной и фантастической помощи мне потребовалось бы еще несколько долгих лет, чтобы закончить эту книгу. Джессика Боановер в Буэнос-Айресе расшифровала дополнительные интервью, как и Жасмин Ортега в Лос-Анджелесе, а Рикардо Луис Моссо провел дополнительные изыскания в Буэнос-Айресе. Во время многих интервью в роли моего напарника выступал сценарист Хосе Ривера, и его замечания относительно внутренних мотивов поступков и поведения шахтеров оказались для меня неоценимыми. Кинопродюсеры Леопольдо Энрикес и Сесилия Авалос также помогли мне организовать множество индивидуальных собеседований.

Бо́льшую часть книги я написал, работая журналистом в «Los Angeles Times», и я признателен коллегам за то, что они помогли мне выполнять тамошние обязанности, пока я был одновременно занят столь масштабным проектом. Моя особая благодарность – Ните Леливельд, Джой Пресс, Каролин Келлогг и Дэвиду Улину. Я искренне признателен Джуди Болдуин за ее бесценные советы относительно организации творческого процесса и потайных пружин человеческой души: ее поддержка позволила мне не сойти с ума и сосредоточиться на написании книги.

Большое спасибо Джей Мандел, Алисии Гордон и Эриру Роунеру из агентства «William Morris Endeavour» за то, что привлекли мое внимание к этому проекту и доверили его реализацию. Мой старый друг и редактор Шон МакДональд не стал меня отговаривать, когда я заявил ему, что хочу написать книгу, и включил ее в план издательского дома FSG[69].

И наконец, я не могу обойти вниманием свою жену, Вирджинию Эспино, которая содержала нашу семью на протяжении тех трех лет, что я работал над книгой, и не жаловалась на мои частые отлучки в Чили. Без ее любви и поддержки эта книга не состоялась бы и не увидела свет. Спасибо тебе, amor de mi vida[70].

Об авторе

Эктор Тобар – журналист, лауреат Пулитцеровской премии и романист. Его перу принадлежат книги «Детский сад варваров», «Расшифрованная нация» и «Солдат с татуировкой». Сын эмигрантов из Гватемалы, он родился в Лос-Анджелесе, где и живет вместе со своей женой и тремя детьми.

Примечания

1

Тихоокеанская война (1879–1883) – война Чили (при поддержке Великобритании) против Перу и Боливии с целью захвата месторождений селитры на чужой территории, из-за чего иногда называется Селитряная война. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

«Дождевая флейта» (rainstick; рейнстик) – музыкальный инструмент в виде длинной полой глухо закрытой на торцах трубы, частично заполненной мелким сыпучим наполнителем (семена, мелкие камешки, и т. д.). При вертикальном переворачивании рейнстика его содержимое пересыпается сквозь спиральное препятствие к противоположному концу трубы, производя звук, напоминающий шум дождя.

3

Huevòn – популярное в Чили жаргонное выражение. Происходит от слова «huevo» («яйцо», или сленговый аналог слова «мужское яичко»). Может служить как оскорблением, так и просторечным выражением дружеской фамильярности. Что-то вроде «чувак», иногда более грубое «кретин», «идиот».

4

Силикоз – профессиональное заболевание легких, возникающее в результате вдыхания силикатной пыли.

5

Càlmate – успокойся (исп.).

6

Начальник смены (исп.).

7

«Ла-У» (полное название – «Универсидад де Чили») и «Коло-Коло» – одни из самых популярных футбольных клубов в Чили.

8

От испанского слова «corral» – загон для скота, хлев.

9

La Alcaldesa – жена мэра (исп.).

10

Кумбия – колумбийский музыкальный стиль и танец, во многом напоминающий сальсу.

11

Евангелие от Луки, 1:42.

12

Viejos – старичье. Здесь: парни, ребята (исп., жарг.).

13

Campamento – лагерь, стоянка, кемпинг (исп.).

14

«Operaciòn San Lorenzo» – «Операция Св. Лаврентий» (святой Лаврентий – покровитель шахтеров) (исп.).

15

Jefe de turno – начальник смены (исп.).

16

Дева Мария Канделарийская – святая покровительница Канарских островов, Черная Мадонна, которую однажды на берегу обнаружили двое местных пастухов-гуанчо. Ее иногда называют «ла Моренита» – Смугляночка – из-за темного цвета кожи.

17

Chiquillos – ребята (исп., жарг.).

18

Dihueñe – оранжево-белый сумчатый съедобный гриб, встречающийся в центре и на юге Чили. Паразитирует на деревьях (исп.).

19

Riquі́simas – здесь: спелый, сочный, вкусный (исп.).

20

Profundidad – глубина, глубь (исп.).

21

Цитаты из Библии: Ветхий Завет, Книги пророческие, Иона, глава 2:6.

22

Boliviano – боливиец (исп.).

23

GOBIERNIO DE CHILE – правительство Чили (исп.).

24

Канауа, квиноа – разновидности лебеды, обладают энергетически ценными семенами.

25

Campo – открытая сельская местность (исп.).

26

За убийство, которое он не совершал, взломщик сейфов Анри Шарьер приговорен к пожизненному заключению и отправлен на каторгу. Прозванный «Мотыльком» из-за того, что на его груди вытатуирован этот символ свободы, Анри совершает несколько попыток побега. В наказание власти надолго сажают его в карцер, а затем отправляют во Французскую Гвиану на остров Дьявола, со всех сторон окруженный океаном.

27

Остров Дьявола (Чертов остров) – один из трех островов архипелага Иль-дю-Салю, в 13 км от побережья Французской Гвианы. В 1852–1952 гг. остров служил тюрьмой для особо опасных преступников.

28

«Я хочу спеть прекрасную песнь…»

29

Compañeros – товарищи (исп.).

30

Concha de tu madre! – грубое ругательство: Заткнись, мать твою!

31

Agonizando – умирать, агонизировать, терзаться муками (исп.).

32

Мариачи – один из распространенных жанров мексиканской народной музыки, являющийся неотъемлемой частью традиционной и современной мексиканской культуры и получивший известность во многих регионах Латинской Америки, Испании, а также в прилегающих регионах юго-запада США, где проживает значительное количество мексиканцев.

33

El Niño – молодой, ранний (исп.).

34

Hombre – человек, мужчина, приятель (исп.).

35

Papito – папочка (исп.).

36

Пиньята – мексиканская по происхождению полая игрушка довольно крупных размеров из папье-маше или легкой оберточной бумаги с орнаментом и украшениями. Формой воспроизводит фигуры животных (обычно лошадей) или геометрические фигуры, которые наполняются различными угощениями или сюрпризами для детей (конфетами, хлопушками, игрушками, конфетти, орехами и т. п.). Пиньяту подвешивают, одному из детей вручают палку, завязывают глаза, ребенок пытается отыскать и разбить пиньяту, чтобы достать конфеты. Игра обычно сопровождается музыкой и песнями, в том числе специально посвященными этой забаве.

37

Como cabros chicos pegàndole a una piñata – в весьма вольном переводе: Ребята, как козлята, лупят по пиньята (исп.).

38

Saludo – поклон, салют (исп.).

39

Vivos! – Живы! (исп.)

40

Todos los huevones! – Все эти обормоты! (исп.)

41

Gracias, huevòn, gracias – Спасибо, приятель, спасибо (исп.).

42

Jefe de turno – начальник смены (исп.).

43

Gracias, Señor Farkas! – Спасибо, сеньор Фаркас! (исп.)

44

Tranquilos, niños – Спокойно, парни (исп.).

45

Huevòn – здесь: глупыш, трусишка (исп.).

46

Клиентоцентрированная философия – направленная на сознательную мобилизацию сил и воли пациента, но при этом исходящая из того, что пациент и врач выступают как равноправные личности.

47

Cariño – здесь: мой дорогой; любовь моя (исп.).

48

Guagua – карапуз, грудной ребенок (исп.).

49

Катастрофа FH-227 в Андах (также известная как «Чудо в Андах») – авиакатастрофа, происшедшая в Андах 13 октября 1972 года. Авиалайнер FH-227 Уругвайских ВВС выполнял чартерный рейс FAU 571 из Монтевидео в Сантьяго, а на его борту находились 5 членов экипажа и 40 пассажиров (члены регбийной команды «Old Cristians», их родственники и спонсоры). Но на подлете к Сантьяго лайнер влетел в циклон, врезался в скалу и рухнул у подножия горы. 12 пассажиров погибли при падении и столкновении со скалой, еще 5 умерли позже от ран и холода. Затем из оставшихся 27 уцелевших погибли еще 8 при сходе лавины, которая накрыла их «жилище» из фюзеляжа самолета, а позже еще трое умерли от ран. У выживших был минимальный запас пищи, кроме того, у них отсутствовали источники тепла, необходимые для выживания в суровом холодном климате на высоте 3600 метров. Отчаявшись от голода и сообщения по радио о том, что «все мероприятия по поиску пропавшего самолета прекращаются», люди стали есть замороженные тела своих погибших товарищей. Спасатели узнали о выживших лишь спустя 72 дня, когда двое пассажиров – Нандо Паррадо и Роберто Канесса – после 10-дневного перехода через горы обнаружили чилийского фермера, который оказал им первую помощь и сообщил властям об остальных пассажирах рейса.

50

Спасательная операция имела место на руднике «Кьюкрик-Майн» в округе Сомерсет-каунти, штат Пенсильвания, когда девять шахтеров в результате аварии оказались заживо погребенными и провели под землей 77 часов – с 24 по 28 июля 2002 года. Все девятеро были спасены.

51

UPS (United Parcel Service, USA) – компания, занимающаяся курьерской доставкой и имеющая филиалы по всему миру.

52

Hola – здравствуй, привет (исп.).

53

А́nimo! – Соберись! Возьми себя в руки! (исп.)

54

La Tercera – терция; третий экземпляр (исп.).

55

Bien – хорошо (исп.).

56

Эндемический – ограниченный определенным ареалом.

57

Держитесь, шахтеры (исп.).

58

Ранчера – жанр традиционной латиноамериканской (преимущественно мексиканской) музыки. Происходит от слова «ранчо».

59

Эмпанадас – латиноамериканские пирожки или блинчики с мясом.

60

Estamos bien en el Refugio – Нам хорошо в Убежище (исп.).

61

Mujeres, mujeres, mujeres – женщины, женщины, женщины (исп.).

62

«О’Хиггинс» (исп. Club Deportivo O’Higgins S.A.D.P.) – чилийский футбольный клуб из города Ранкагуа. Команда была основана 7 августа 1955 года и получила свое название в честь национального героя Чили Бернардо О’Хиггинса.

63

«Кобресаль» (исп. Club de Deportes Cobresal) – чилийский футбольный клуб из небольшого шахтерского города Эль-Сальвадор. Команда была основана 5 мая 1979 года. Название клуба происходит от слова «Cobre» – что по-испански значит «медь», которая является главной продукцией шахтерского города Эль-Сальвадор. Матчи «Кобресаль» с командой «Кобрелоа» получили название «Медное дерби».

64

Vamos! – Давай! Вперед! Даешь! (исп.)

65

Грейсленд – дом-имение Элвиса Пресли, позднее превращенный в его музей.

66

Традиционная песня, исполняемая в адрес имениннику, в Латинской Америке.

67

Chileno – чилиец, чилийка, гражданин Чили (исп.).

68

Скваттер – тот, кто (незаконно) поселился на государственной или незанятой земле.

69

FSG – издательский дом «FARRAR, STRAUS AND GIROUX», Нью-Йорк.

70

Amor de mi vida – здесь: любовь всей моей жизни (исп.).

Content

Гектор Тобар
33. В плену темноты

Пролог. Города в пустыне

Часть 1. Гора грома и скорби

Глава 1. На службе интересов компании

Глава 2. Конец всего

Глава 3. Время ужина

Глава 4. «Постоянно хочется есть»

Глава 5. На помощь!

Глава 6. «Все мы грешны перед Господом»

Глава 7. «…благословенна ты между женами…»

Глава 8. Трепетный огонек

Глава 9. Каверна, где живут мечты

Часть 2. Встреча с дьяволом

Глава 10. Скорость звука

Глава 11. Рождество

Глава 12. Астронавты

Глава 13. Признанный лидер

Глава 14. Ковбои

Глава 15. Святые, статуи и сатана

Глава 16. День независимости

Глава 17. Второе рождение

Часть 3. Южный Крест

Глава 18. В другой стране

Глава 19. Самая высокая башня

Глава 20. Под землей

Глава 21. Под звездами

От автора

Об авторе

Примечания