Юлия Качалкина

Давай поедем к нашим мёртвым

(сборник рассказов)

Давай поедем к нашим мёртвым

Ob-la-di, Ob-la-da

Life goes on

* * *

Она вся тонула в густом золотом свете. Ива, раскидистая ива заслоняла почти весь видимый горизонт, она раскачивалась на ветру, как девчонка на качелях, и от этого на душе было радостно, словно кто-то пообещал праздник, хотя Петя помнил о смерти.

Бабушка Люся стояла на высоком резном – царском! – крыльце, такие бывали только в сказках. Огромная ива прятала ее в старых, но подвижных ветвях, заставлявших изображение дрожать, как в старом кинофильме. Все становилось нечетким. И внутри сначала медленно, потом все нарастая и нарастая, рождалась тревога: пейзаж, в котором была спрятана бабушка, казался плоской картинкой поверх чего-то еще. И картинка была готова сдернуться, исчезнуть, открыв вдруг под собой что-то совсем не привычное – и в то же время привычное настолько, чтобы испугать. Как если бы однажды вечером у себя в комнате вы увидели приятного во всех отношениях, но совершенно не знакомого вам человека, который спокойно сел на ваш диван перед вашим телевизором на расстоянии взгляда от вас.

За этот эффект нечеткости и тревоги Петя и не любил сны.

Но любил за возможность видеть бабушку почти живой и веселой. Он – чем дольше жил после ее смерти, – тем сильнее помнил молодую, гораздо моложе тех лет, в которых он и эта редкая женщина встретились впервые, стоило Пете родиться на свет. Бабушка всегда была старой, но теперь они с Петей двигались как бы в противоположных направлениях: он взрослел и становился зрелым, а она силой его памяти возвращалась в годы здоровья и цветения.

…сон об иве был наполнен цветением. Каждый листочек на дереве Петя видел как будто нарисованным и немного оливковым, – у оливы листья удивительные, гладкие и маслянистые снаружи и шершавые изнутри, словно две природы сошлись в одной и противостоят. Свет и тень тоже противостояли друг другу, покрывая фигуру бабушки леопардовой крапинкой. Этот странный «леопард» то набрасывался на бабушку, то отползал, покорный движению ветра. Шла волшебная охота, и Петя наблюдал ее, затаив дыхание.

Бабушка стояла прямо и словно ждала, когда Петя подойдет ближе. Но Петя замер и смотрел, смотрел, боясь разрушить очарование мгновения. И ведь никогда вокруг них не было такой природы, не росли на их даче такие ивы, не было крыльца, да и дома под стать такому крыльцу не было…

Петя дернулся всем телом и… проснулся. Под утро сон становился глубоким, похожим на обморок, и выбраться из него было задачей спасительной, а не печальной, – мол, недоспал, будешь разбитым. Сон разбивал Петю почти каждый день ближе к шести после полуночи, иногда Петя даже просыпался в слезах, но считал это закономерным следствием нервных перегрузок на работе. Напряжение выходило из него слезами, после этого становилось легче, Петя словно отдавал долг и мог забыть себя самого в этой нечаянной слабости.

За окном что-то выло, видимо, сигнализация сработала у одного из автомобилей. За тонкой стеной квартиры, где начиналась другая квартира, работал телевизор. Петя никогда не был там, за стеной, но мог отлично представить себе интерьер соседей, да и самих соседей – тоже.

– Ты ощущаешь подавленность и грусть? – спросил приятный телевизионный голос сквозь гипсокартон. – Ты потерял близкого человека? Развод можно пережить, можно пережить измену и многие потрясения, но кто переживет саму смерть?

«Почему они всегда начинают так глупо?», – подумал Петя, но не шевельнулся в кровати. – «Действительно, ну, кто, давай, скажи?»

– Сегодня многое стало возможным! – голос из гипсокартона обрел силу. – Ты больше не должен страдать всю жизнь, потеряв отца, мать, ребенка, друга или любимого. Теперь ты можешь просто взять и навестить их в любой удобный для тебя день. Давай поедем к нашим мертвым!

Петя тут же представил себе картинку, которая неизменно возникала на экране вслед за этими словами: крупный план печального мужского лица со следами былой красоты (европеоид, значит, азиатам – какая-то другая история) сменяется крупным планом поезда, рассекающего луга на огромной скорости, а за этим следует крупный план двух миловидных старичков на пороге такого же, как они, миловидного дома. Старички встречают мужчину с лицом в следах былой красоты, все крупные планы сходятся в один. Старички и мужчина счастливы и смотрят в камеру с надеждой на то, что ты повторишь за ними.

Делай как мы. Делай лучше нас.

Заиграла проникновенная мелодия, оборвавшаяся на высокой гармонической ноте утешения, и стало тихо. Петя по-прежнему лежал, не шевелясь. За окном трижды прокричала птица павлин – Петя не знал наверняка, кто это кричит, возможно, это вообще был механический случайный звук вроде автомобильной сигнализации или рингтона чужого смартфона, но ему было интереснее представлять себе, что это павлин. Что у кого-то в соседнем доме живет настоящий павлин, и по утрам и вечерам он иногда (довольно часто) издает троекратный печальный крик. Соседний дом снился Пете: то в нем происходил невиданных масштабов ремонт, в ходе которого целый фасад на пятом этаже заменяли другим – с огромными светлыми окнами. То на уровне четвертого этажа (сам он жил как раз на четвертом) вдруг появлялся удобный и широкий балкон, переходящий в карниз, и по нему можно было спускаться на землю чередой коротких лестниц.

А из собственной кладовой вел очень узкий коридор, завершающийся лазом в чужую квартиру.

Петя отлично ориентировался в сонной географии, ему нравилось ее постоянство. Обычно география была стабильна, но иногда наступали кризисные моменты: Петя от кого-то или чего-то спасался, – сегодня ночью, например, он долго блуждал в районе, похожем на его район, но со смещением улиц и домов, а потом попал в какой-то притон и встретил в нем женщину с глазами, полными страдания… еще Петя помнил плотные мелкого ворса ковры на стенах. Сон про бабушку пришел под самое утро и поэтому был самым ярким и интенсивным. Бабушка снилась Пете много раз с тех пор, как покинула их семью навсегда четыре года тому назад. Пете казалось, что это неспроста, что в этом кроется предостережение от необдуманных дел и мыслей, он старался запомнить каждый сон, прочесть его скрытые смыслы, но эти смыслы ускользали, и оставалось только печальное ощущение потери, длящееся вновь и вновь.

Немало Петиных друзей и знакомых ездили к своим мертвым. Он не мог с точностью сказать, когда и с чего началось это поистине апокалипсическое движение, но около пяти лет тому назад по всем телеканалам и во всех газетах появилось объявление, раскрывающее миру новую правду: мертвые живы. Нет, это было не зомби-нашествие разлагающихся мужчин и женщин на города и пригороды, это было как новогодняя вакация в другую страну. С какого-то момента ты мог просто купить билет на специальный поезд, с виду мало отличающийся от обычного международного состава, сесть в него и, пройдя странную процедуру усыпления, через ночь пути оказаться в месте, где тебя встречали те, кого ты когда-то похоронил и уже не чаял обрести снова. Они встречали тебя не с потерей памяти о собственной смерти, но вполне осознанно, понимая, что ты к ним путешествовал из другого пространства и времени. Они ценили твой приезд, и день, проведенный с ними ТАМ, был поистине одним из самых дорогих дней жизни: за него ты лишался дня жизни ЗДЕСЬ. Многим это обстоятельство казалось малозначимым, и правда, – что такое потерять один день где-то далеко впереди, по сравнению с тем, что ты можешь навестить любимых и испытать огромную настоящую радость воссоединения с ними? Ведь когда еще мы сами умрем, да и при каких обстоятельствах…

Многие, не думая долго, брали день, два и даже три в счет будущего. Возвращались оттуда помолодевшими, обретали новый смысл жизни, достигали карьерных высот, писали книги и становились знаменитостями… Но были и те – в меньшинстве – кто наотрез отказывался от волшебства свиданий с ушедшими. Это немногочисленное братство предпочитало не тревожить сон своих мертвых, довольствуясь семейными видеозаписями и фотографиями. Консерватизм этих людей вызывал уважение у религиозных лидеров, хотя сами мировые религии пять лет назад сильно пошатнулись, теряя власть над умами и душами: сложно быть адептом той или иной веры, когда реальность предоставляет всем без разбору – и верующим, и атеистам, и даже агностикам – такие поистине божественные возможности…

Войн на фоне перевернувшего мир открытия не произошло, зато расцвела коммерция и реклама: путешествия на ТУ сторону давали великий шанс разнообразным компаниям предлагать свои услуги тем, кто в пути. Одежда, обувь, лекарства, специальные маски для сна и всевозможные приспособления для релакса, вроде берушей и массажиров; специальная литература в диапазоне от «как-не-бояться-сделать-шаг-навстречу» до «как-справиться-с-болезненной-зависимостью-от». Сувенирницы в духе «привези-комок-земли-от-твоих-близких», фоторамки «мы-снова-вместе», рингтоны «мы-не-расстанемся-теперь» и стикеры на задние стекла автомобилей «спасибо-деду-я-приеду!» – все это уже было частью той удивительной жизни, которая началась каких-то пять лет назад и какое-то время была просто удивительной, а потом стала удивительной и обычной одновременно.

Сочетание удивительности и обычности кого-то доводило до клиники, – но это тоже было хорошо, потому что ожила врачебная индустрия, открылись новые направления психиатрии, считавшейся уже наукой анекдотической и просрочившей тот кредит доверия, который был ей отпущен двадцатым веком…

Петя ехал на этой карусели вместе со всеми, нет, не ехал – мчался, летел, теряя из виду пейзаж и поддаваясь всеобщей моде, но… но он до сих пор ни разу не был ТАМ. Его нельзя было назвать идейным отрицателем путешествий ТУДА, он, скорее, трусил. Он боялся мертвых, хотя реклама и побывавшие ТАМ утверждали в один голос, что смерти больше нет, а если есть, то она крайне приятна и ухожена, ничего общего не имеет с кладбищами и всей этой поистине устаревающей кутерьмой похорон. Многие – оглушенные новой возможностью – перестали заботиться о захоронении близких: постепенно уходили в прошлое пышные церемонии прощаний, все чаще вместо гробов люди заказывали органические капсулы, из которых со временем прорастали деревья (породу дерева можно было заказать заранее). Началось это в Италии, где кто-то придумал «мемориальные рощи» на месте могил, справедливо и цинично считая, что живое дерево, выросшее на трупе твоего ближнего, можно обнять, и даже провести с ним какую-никакую, а мысленную беседу, в то время как обнять памятник или могильный холм – и холодно, и глупо, и одиноко… само понятие одиночества подверглось сомнению и локальному отрицанию: кто-то впадал в крайность и навсегда переселялся к своим мертвым, отдавая шанс жизни без сожалений, сокращая ее таким образом вдвое…

Петя испытывал жесточайший соблазн, но держался.

Он еще немного полежал под одеялом, как будто заряжаясь перед новым долгим днем, обретая форму, и встал. Душ, завтрак под одну и ту же радиостанцию (автомобильные новости и новости из мира фармацевтики, – Петя не был ни автомобилистом, ни врачом, да и болел очень редко, поэтому мир чужих насущных проблем очаровывал его и казался очень интересным), проверка содержимого сумки перед выходом из дома, проверка газа-света (обычно по нескольку раз, и потом все равно весь день – тревожное ощущение, что квартира горит синим пламенем из-за непотушенной сигареты, хотя Петя не курил уже лет шесть после того, как однажды начал кашлять чем-то желтым и испугался).

Сегодня разнообразие было в том, что Петя открыл лэптоп и проделал две вещи: сначала он запустил слайд-шоу с фотографиями из папки, озаглавленной «АГ». В нее он с маниакальным постоянством складывал фотографии одной не очень знаменитой, но очень красивой писательницы. Так получилось, что он не читал ни одной ее книги, – все они были про Тибет, первая была совсем про Тибет-Тибет, дальше Тибета было меньше, но все равно он горел за каждой строкой и тянул одеяло на себя, ну а в третьей Тибета как будто совсем не было, но именно поэтому он там был, и Петя никак не мог сосредоточиться на чтении и однажды просто отложил всю эту бумажную историю, чтобы просто рассматривать девушку в интернете.

Ему этого хватало, он скачивал новые фото в специальную папку, носящую инициалы писательницы, и никому эту папку никогда не показывал.

Он мог бы с легкостью перечислить с десяток нарядов АГ и аксессуаров, а также рассказать, сколько у нее родинок на лице, и какая гримаска отвечает за какую эмоцию, но никто никогда не спрашивал его об этом. Окружение Пети было далеким от мира литературы, хотя реклама на каждом шагу уверяла, что мир литературы (а также мир кино и особенно театра) как никогда близок всем.

После того, как несколько лет назад на государственном уровне произошли большие изменения, стало возможно не только ездить к своим мертвым, когда ты этого хочешь, но был признан официальный диктат искусства. Люди много читали, смотрели фильмы и ходили в театры и музеи, но все чаще получалось так, что фильмы смотрели людей, а музей и театр ломился в дом: искусство стало обязательным. Плата за театральный и музейный абонемент входила в обязательную страховку, которую оформлял на сотрудника работодатель. И если к концу отчетного квартала ты ни разу не задействовал свои абонементы, то лишался премии, а с этим никто не шутил. Поэтому за дополнительные – небольшие в сравнении с премией – деньги нашлись умельцы, которые обнуляли твои абонементы, и ты был чист и прекрасен перед оком начальника.

… АГ улыбалась Пете вполоборота, поигрывая большими пластмассовыми бусами и глядя куда-то слегка мимо кадра. Петя никогда не думал о ней как о женщине, здесь не было сексуального влечения, – АГ интересовала его как что-то очень красивое и далекое, что никогда не предстанет перед тобой в халате с неумытым после сна припухшим лицом, не закурит на балконе, не пописает в твоем туалете.

Один слайд с АГ сменял другой слайд с еще более прекрасной АГ, у Пети постепенно выравнивалось настроение, тронутое воспоминанием о бабушке.

Слайд-шоу шло по замкнутому кругу, Петя ловил внутренний момент, когда можно будет прерваться, и нашел его: красное платье с треугольным вырезом, молния на спине, кожаная коричневая сумка на плече (такая длинная ручка, странно), – можно отключаться. Петя сделал несколько легких щелчков по клавиатуре и вышел в сеть на страничку любительского порно.

Он не так давно начал смотреть порно, чтобы почувствовать себя живым. Чужие груди и анусы, чужие члены, – они на несколько минут в день казались Пете поэзией. Любимая категория: жгучие брюнетки, двойное проникновение, большие сиськи, сквирт. Возможно, потому что АГ была брюнеткой, но Петя никогда не шел так далеко в своих фантазиях.

Видео называлось смешно и в то же время скучно: «Симпатичная брюнеточка-училка получила сразу трех». Петя подумал, что даже писать не умеют без ошибок: если мужчин – то троих, но какая разница. Училка была, конечно, в очках, эпилированная и без белья. Дальше все было, как в учебнике. Он прокрутил, останавливаясь на самых откровенных моментах и трогая себя в паху, потом очень быстро закрыл крышку ноутбука, встал и вышел на улицу, забыв дома обед, который собрал с вечера.

В голове царил легкий сумбур, впечатления утра были слишком разными, Петя словно раскачался на гигантских качелях – от грусти до радости и обратно, к опустошению. Идти было легко, в городе стояло сухое и нежаркое – хлопковое андрогинное – лето, которое каждый год, казалось, не закончится никогда и станет отдельной маленькой жизнью. «Лето – маленькая жизнь», – подумал Петя чьей-то цитатой, понимая, что это цитата, но не помня, чья, и затормозил на светофоре.

Раньше в его городе было много киосков и палаток: продавали газеты и журналы, еду на вынос и всякую бытовую мелочевку. Но как-то незаметно все эти нужные магазинчики исчезли: их сносили либо по вечерам, – Петя несколько раз застал снос, когда возвращался поздно со смены; либо их сносили по ночам, когда все спали. Так, что утром ты находил только кусок фундамента на месте вчерашней забегаловки или палатки с бытовой химией.

Город становился чистым и мертвым, никто больше не толпился у выставленных на продажу груд персиков и яблок, люди не создавали проблем, – зачем заговоры и обсуждения, все должно быть стерильно и тихо. Город становился очень красивым и холодным.

Как АГ.

Петя перешел пешеходную зебру и нырнул в подземку. Заиграла бодрая, но с нотами печали музыка.

– Ты ощущаешь подавленность и грусть? – спросил приятный женский голос у всех спускавшихся под землю. – Ты потерял близкого человека? Развод можно пережить, можно пережить измену и многие потрясения, но кто переживет саму смерть?

Пожилая женщина рядом с ним на эскалаторе прерывисто вздохнула. Петя постарался рассмотреть ее: за пятьдесят, очень ухоженная, видимо, перенесла пластику лица, потому что кожа очень гладкая, неестественно гладкая, волосы стянуты на затылке модным в этом сезоне конским хвостом. Обычная женщина в турецкой тунике цвета морской волны, в таких сейчас ходили почти все (доктрина толерантности, запрещавшая показывать хорошую фигуру, чтобы не оскорблять тех, у кого с фигурой были проблемы, плюс – влияние мусульманской моды).

Утренние поездки в транспорте обязательно сопровождались такой рекламой, и для многих они становились серьезным испытанием воли: люди вспоминали своих мертвых и решали, ехать к ним или нет.

Петя отвернулся и вкрутил в уши гвоздики наушников, чтобы забыться и ничего не чувствовать. Ему только что очень нравилось думать какую-то мысль, но он отвлекся и упустил ее. И теперь важным было вернуться, вспомнить.

…золотая ива. Листочки звенели на ветру, словно маленькие собачки бежали по асфальту, цокая коготками. Листочки ударялись друг о друга, и это длилось и длилось, постоянно, ТАМ. Солнце, словно гигантский стробоскоп, выхватывало из тени то бабушкины руки, то ее лицо, на котором тлела медленная улыбка приветствия; то – волосы, оттененные легкой синевой модной еще в СССР краски для седовласых дам.

Думая о бабушке, Петя успокаивался. Он на самом деле никогда не прекращал вести с ней разговор – с тех самых пор, как она ушла. Для него она осталась. Он спрашивал – она отвечала, он просил совета – она давала, она всегда была рядом. После ее похорон он никак не мог отделаться от впечатления, что она лежит в земле живая, – по ней пойдут дожди и поверх нее ляжет снег, ей будет сыро и холодно, он словно чувствовал ее через себя, и это было ужасно и прекрасно одновременно.

На работе Петя за последние два года научился не растрачиваться, почти механически выполняя те задания, которые сыпались на него каждый день. Подключить новый номер и настроить аппарат, помочь очередной сотруднице-блондинке вспомнить ее учетную запись для входа в компьютер, наладить принтер, подключить базу… Петя сидел на своем высоком седьмом этаже старого особняка в районе Таганской, приспособленного под фирму, хотя не так давно тут был НИИ. Его кабинет всегда был закрыт, но в двери специально была оставлена контролируемая щель, чтобы видеть, кто идет и стоит ли ему открывать.

Поднимаясь в лифте на свой седьмой этаж, Петя обычно сталкивался с сотрудниками других фирм, расположенных этажами выше. Сегодня он ехал вместе с мужчиной и женщиной, которые очень серьезно говорили о транспортировке рыбы.

– Вы знаете, последний рефрижератор стоил нам сто двадцать тысяч!

Она – нестарая полнеющая коротко стриженная брюнетка (опять брюнетка) внимательно посмотрела на коллегу – сухопарого мужчину за шестьдесят, у которого было какое-то удрученное выражение лица. – Сто двадцать! – как бы уточнила и подчеркнула она, и Петя тоже как-то проникся этой цифрой, хотя совершенно не мог оценить масштабы – много это или мало.

– А в новостях говорят, что есть транспорт, что никаких проблем нет…

Мужчина за шестьдесят с грустной миной промолчал, и Петя так и не узнал, какой у него голос, потому что вышел на свой этаж. Хорошо было пересекать холл, когда все двери закрыты и все сидят за этими дверями, не вызывая на разговор. Но сегодня пройти незамеченным не удалось: из своего кабинета вышла Большая Марина, их главный казначей. Петя относился к ней крайне уважительно, потому что сама должность казначея казалась ему чем-то прекрасно архаичным в эпоху, когда даже мертвые не мертвы.

– Петенька, – сказала Большая Марина, получившая свое прозвище из-за своего гренадерского роста, – Петенька, вы заполнили мне бланк на зарплату? Уже семнадцатое число.

Петя всегда забывал об этой казалось бы неважной, но нужной процедуре, и несколько раз остался без денег в конце месяца. Платили ему сдельно по ведомости, каждый раз выходила разная сумма, но в пределах пригодного для жизни. В мире, где можно было поехать к мертвой возлюбленной, никто пока не отменил деньги.

– Марина, я непременно, простите.

Большая Марина посмотрела на него поверх очков, скруглив подбородок, и отчего-то Пете стало понятно, что он пока не заслужил в ее глазах звания взрослого самостоятельного человека, хотя именно он регулярно чинил ее дисковод и вынимал зажеванные листы из копира.

В кабинете Петра, заваленном мониторами и клавиатурами, мерно жужжал большой сервер. От этого становилось спокойнее: было особенное удовольствие в том, чтобы медленно разобрать блок, перетереть все детали мягкой тряпочкой и собрать обратно. Петя как будто собирал себя самого по частям – по маленьким винтикам и пластинкам. И внутри становилось размереннее, тише, уютнее.

Телефон издал сигнал и засветился: на мониторе в качестве обойки вспыхнула фотография АГ, скачанная откуда-то из глубин интернета. На этой фото АГ стояла вполоборота, упираясь, как античная амфора одной из ручек, рукой в собственное бедро и глядя как бы себе за спину.

Петя любил это фото особенно, ему казалось, что АГ куда-то уходит, но медлит при этом, не делая последнего решительного шага.

…в сообщении говорилось, что сумма за билет в оба конца списана с его счета, и он может запросить официальный чек для работодателя по указанному в смс адресу. Отправление фирменного поезда «Омега» состоится в 00 часов 00 минут с платформы № 1, прибытие в пункт назначения – после вашего сна (так и было написано: «после вашего сна» – потому что время ТАМ текло несколько иначе, чем ЗДЕСЬ).

Петя совсем не думал о том, что взять с собой – угощенья, фото себя с последнего корпоратива, где у всех были страшно глупые и плоские лица), какие-то вещи из ЗДЕСЬ (чтобы – смотри, как у нас все изменилось за те годы, что тебя… что ты… как сказать «была мертва» человеку, который и есть мертв?). Он не нашел ничего лучше, чем взять с собой ее осенние теплые туфли на мягком ходу.

С вещами умершего человека ведь всегда творятся самые печальные дела: трагедия ухода и похорон празднична, но за ней остаются будни, сквозь которые эта трагедия продолжает звучать на постепенно ослабевающей (а для кого-то и нет) ноте. И этот бесконечный концерт длится и длится – особенно в вещах: от человека остаются плащи, кофты, брюки, недоиспользованные кремы и шампуни, какие-то мелочи вплоть до волос в расческе на полке в ванной комнате… зубной щетки с не промытым между щетинками налетом пасты… обуви… Мать Пети и тетка (сестра матери) даже спустя годы никак не могли до конца разобрать бабушкин гардероб: приступая к разборам, тетка начинала тихо плакать и немножко трястись (Петя очень боялся, что это будет Паркинсон, но не знал наверняка), а мать успокаивала ее, и так чемоданы оставались распотрошенными лишь на треть.

В какой-то момент женщины собрались духом и решили вынести два мешка одежды на помойку, но когда через неделю нижняя соседка тетки прошла перед ней по лестнице в одном из старых платьев бабушки, тетка не выходила из дома три дня, проведя их в полном одиночестве перед телевизором, собирая себя по частям, как Петя – системный блок.

Петя смотрел кино своей жизни, стараясь слегка от него отстраняться. Женщины – ну, пусть переживают, плачут, но себе этого он позволить не мог. Он должен был быть холодным. Мысли все время относило куда-то в сторону, словно ветром: он увидел мысленным взором утреннюю брюнетку из порно и через несколько минут ощутил неуместную в этой ситуации воспоминаний о смерти эрекцию.

«И что же, – привычно подумал он о себе в третьем лице, как делал всегда, когда волновался по-настоящему, – возможно, его возбуждала смерть. Она всегда была хозяйкой положения».

…за окном поезда в небе бежал гигантский змей, то припадая к земле, то отрываясь от нее и кружась, словно в танце, – Петя представлял себе, как этот воображаемый змей гонится за составом, почти настигая его, но не успевая в самый последний момент сомкнуть свои чудовищные когти.

Вот он, движется по верхушкам елей и сосен, как хорошо ему нестись в легком воздухе, страшному, но не причиняющему вреда никому-никому. Откуда-то из правого угла широкого окна упала дождем и тут же взметнулась вверх стая белых голубей.

Петя следил за их полетом со смешанным чувством тоски и радости.

Приближалась станция назначения, всех пассажиров через встроенные в кресла динамики приятный женский голос без оттенков реального человеческого чувства попросил расслабиться и сосредоточиться на чем-нибудь приятном. «Вам предстоит увидеть ваших мертвых», – сказал голос и оборвался, оставляя после себя ожидание то ли вопросительного, то ли восклицательного знака. Женщина в кресле рядом с Петей надула щеки и несколько раз выдохнула круглыми – как подумалось Пете – воздушными шариками, сделав «пуф-пуф-пуф» одними губами.

Все нервничали, кроме, пожалуй, одного маленького мальчика, который ехал в сопровождении молодого мужчины – ровесника Пети, и всю дорогу что-то увлеченно рисовал в специальном дорожном блокноте, периодически показывая рисунки отцу и улыбаясь.

Петя догадывался, что может быть на этих рисунках, точнее – кто. И сам себе признался с самого начала, как это увидел, что не хочет заглянуть в блокнот.

Пусть бы там был только ломоть солнца в правом углу листа и какие-нибудь цветы.

Только не три фигурки из палочек.

Сердце билось сильно и неровно, через почти равные промежутки проваливаясь в пищевод. Нервы, нервы. Надо было вдохнуть, задержать вдох, а потом покашлять, – нехитрый ритуал против инфаркта. Петя проделывал его спокойно и буднично, – очередная серия его фильма про себя самого. Оставался довольным.

Все неловко зашевелились и вышли из вагона, стараясь не задеть друг друга ничем, даже слегка, словно по этому тонкому мостику прикосновения током могли пробежать чужие скорби и умножить твои. Выход из вокзала – огромная белая, горящая на солнце арка – вел в парк. Парк напомнил Пете советский ВДНХ, на котором он в детстве провел столько счастливых часов, рассматривая диковинные фонтаны и павильоны, похожие на античные храмы. Петю и пугала, и радовала высота и масштабность этих зданий, словно какая-то часть его росла по ним вверх и раскидывалась потом на высоте их странных неровных крыш, смотрела на город оттуда. Петя легко фантазировал в детстве, да и когда вырос, этой способности не утратил.

Толпа людей в черных одеждах размеренно втекала в арку, не создавая давки, словно был какой-то известный всем и каждому распорядок движения. За аркой она разветвлялась и длилась уже одиноко, самостоятельно на каждом ее человеке. И каждый человек был целая история. Петя смотрел на толпу и думал, что ему нужно довольно долго идти пешком, пока он не окажется у Пансионата Кирова – серого пяти– или десятиэтажного панельного дома с низкими широкими оконными рамами и тишиной, застрявшей в них вечным ожиданием посетителей.

Дорога была подбита каким-то транспортом, асфальт треснул и обкрошился на обочине, Петя шел в привычном ритме, слегка оглушенный собственным поступком: взять и приехать, он не думал, что окажется на это способен. Дорога плавно свернула влево, Петя спустился по импровизированной ступеньке, слегка запачкав мысок старой кроссовки песком. Справа началась унылая, но полная тревоги (Петя чувствовал ее) стена Пансионата: в открытое окно первого этажа он увидел кусок спины какого-то старика. Старик покачивался в движении – что-то мыл в глубокой металлической раковине, мерно двигая правой рукой и совершенно не замечая Петю. Чей это бы старик? Что с ним случилось при жизни? Комната – это была кухня – выглядела обжитой и даже в чем-то уютной: тронутый налетом времени зеленый кафель на стене, скромные полки до потолка, хранящие какие-нибудь чаи и крупы, комплекты запасных ложек, вилок и ножей на случай больших встреч, которых не бывает много.

Старик замер, вероятно, почувствовав Петин взгляд, и Петя пошел дальше, отыскивая вход.

Дверь ему открыла высокая полная женщина в нечистом переднике, о который она вытирала руки, одновременно с этим разглядывая Петю слегка насмешливым, но не до обидного, взглядом.

– Петр Амитон?

Петя крупно кивнул.

– Я к Людмиле Александровне, – он проговорил это с некоторым усилием («Как во сне», – подумалось ему вдруг), непривычно называя бабушку полным именем. – Она здесь?

– Она отъехала на Кирова за лекарствами, – сказала женщина в переднике, улыбаясь и не предлагая Пете войти, – но не надолго. Что же вы, что же это я, вы входите, пожалуйста. – Она отступила в глубину коридора, пропуская Петю внутрь.

В коридоре было несколько дверей, по-старинке оббитых дерматином, проткнутым – для пущей красоты – фигурными гвоздиками, о которые, Петя помнил, всегда рвалась верхняя одежда. На той двери, к которой подвела его хозяйка этого места (Петя про себя назвал ее Хозяйкой) была еще и табличка с номером: 29С.

Двадцать девятого числа бабушка умерла. Петя вдруг вспомнил это со всей отчетливостью и ясностью, хотя по-прежнему пребывал в тумане, до конца не веря происходящему. 29С… а что такое С? Смерть? Сбылось? Или какое-то нейтральное «Состояние» – 29е состояние человека… Петины мысли путались. В комнате было прохладно и слегка сумеречно, вдоль стены располагался пыльный сервант-кентавр – такие любили выпускать в далекие семидесятые: нижняя часть у него была глухая, две тяжелые дверцы на скользких неудобных ручках-пальчиках, а верхняя – в стекле. Стекло было призвано свободно и легко ездить по резиновым желобкам, создавая эффект незамысловатой витрины (в ней обычно красовались семейные фото и открытки, подаренные по случаям больших праздников или юбилеев). Но с годами мебель оседала всей своей массой, сдавливая стекла и навсегда фиксируя их в одном положении.

Было важно успеть открыть или закрыть их так, чтобы они застыли навсегда.

Стекла в этом серванте застыли открытыми. Можно было протянуть руку и взять книжку или вот эту непонятную гайку, положенную тут, видимо, из страха случайной потери.

Или вот эту баночку с чернилами (кто вообще сейчас пишет чернилами?).

Петя машинально провел пальцем по внутренней стороне полки и ощутил тонкую шкурку пыли на своей коже.

– Вы садитесь, – хозяйка смотрела на Петю понимающе, словно что-то знала о нем, – хотите я сделаю чай?

– Нет, благодарю, я не смогу сейчас ничего ни есть, ни пить, – Петя почувствовал, что сказал лишнего, но и остановиться не смог бы.

Возле ног хозяйки вдруг наметилось движение, быстрое и живое: маленькая черная кошка с блестящей короткой шерстью и длинным пушистым хвостом проскользнула в комнату, устремившись на диван, и завертелась на нем юлой, догоняя саму себя и не умея догнать.

Сначала в этом кружении зверя было что-то обыкновенное и даже смешное, но Петя понимал, что это не просто кошка, и не просто диван, и вообще здесь нет ничего обыкновенного – хоть оно и похоже.

Кружение продолжалось и продолжалось, кошка воронкой переместилась с дивана на пол, подкатилась к самым ногам Пети и коснулась бы его, если бы он вдруг не отреагировал, мгновенно отступив в сторону серванта и ударившись об него спиной.

Звякнули рюмки, тяжелая вибрация прошла по Петиному телу, – сервант держал удар. Кошка, не прекращая свой странный танец, была уже в коридоре, и через мгновение ее перестало быть видно совсем.

Хозяйка посмотрела ей вслед, потом перевела взгляд на Петю, но не произнесла вслух ни слова.

Петя без всякой связи с происходящим подумал о золотой иве, которую видел в недавнем сне. Ему казалось, что и в реальности, здесь, должны быть и та ива, и высокое сказочное крыльцо, и бабушка… а было абсолютно другое. И в этом другом он чувствовал себя смертельно одиноко, словно кто-то взял и размножил его одиночество до космических масштабов.

…уезжая, он оставил теплые туфли на мягком ходу на калошнице у двери. Хозяйка стояла рядом и наблюдала за тем, как Петя ставит их ровно, боками друг к другу, словно это были не туфли, а торт, сделанный на заказ, и оттого особенно жалко было его испортить.

Как он шел обратно к вокзалу и как ехал домой, Петя не помнил, – помнил только тонкий и такой же гордый, как в молодости, профиль бабушки в окне, когда она провожала его. Этот момент дробился на тысячу призм, каждая из которых, высвечивала его по-своему, но все они сверкали одновременно, и от этого момент длился вечно.

Солнечный леопард положил небольшое пятнышко на левую Петину щеку и держал его до тех пор, пока Петя не отвернулся.

* * *

– Он выбросил ножи в мусоропровод. Все. – Высокая сухопарая женщина без определенного возраста, с лицом, подсвеченным как будто изнутри какой-то слабой лампочкой прямо сквозь тонкую кожу, подала гостю тапочки и тут же отстранилась на пару шагов, чтобы восстановить комфортную дальность. – Так дальше не может продолжаться. Мы врезали замок в его комнату, но оставлять его одного на весь день все равно нельзя, он падает с кровати, может что-нибудь себе сломать. Мы… я… я пробовала привязывать его, – женщина на мгновение замолчала и выдохнула с низким свистящим звуком. – Понимаете, Александр Нисонович, у меня даже не оказалось веревок. Точнее, какие-то были, но их не хватало, он же крупный. Представляете, – она хохотнула срывающимся голосом, – мне не хватило веревок, чтобы связать своего отца.

– Он часто в последнее время поперхивается?

– Да, последнее время плохо глотает, плохо ест… Я, – женщина опять запнулась, – я так устала.

– Госпитализация может ускорить печальный исход, – врач сохранял полную невозмутимость, хотя по количеству морщин на его благородном семитском лице можно было безошибочно сказать о том, что он умел сопереживать.

– Я понимаю. Но ведь так дальше не может продолжаться, – женщина словно ждала от него одного всеобъемлющего решения.

– Вам нужно взять себя в руки, Анна, – врач аккуратно, но плотно коснулся ее плеча ладонью, – Анна, вы слышите меня? Мы просто или доживаем, или не доживаем – каждый – до своего Альцгеймера. Петр Маркович дожил. Но он этого не знает, понимаете? Он думает, что все это правда, – все его видения, все эти галлюцинации с преследованиями. Он не обманывает вас.

Женщина закрыла лицо руками, буквально вдавив ладони в глаза и щеки, и несколько раз покачала головой, словно не соглашаясь с этими словами.

– Он не обманывает вас, – рефреном повторил врач. – Он верит вам.

* * *

Пете снилось, что ветка огромной ивы лежит у него на голове, как будто ива была живой и захотела погладить его. Огромная золотая ива, теплая от солнца, трогала его, то приступая, то отдаляясь, словно играя.

Петя не помнил, как оказался тут, но он хорошо знал это место. Особенно ему нравилось высокое деревянное крыльцо с множеством ступеней, он каждый день поднимался по ним и выбирал одну, на которую потом садился, чтобы послушать, что расскажут ему сороки из-за облака. Он брал с собой кофту – на случай неожиданного ветра или похолодания. Погода менялась, но не было ни дня без солнца. Петя даже слегка загорел, отчего темные и длинные от природы ресницы отбрасывали красивую тень на его высокие скулы.

Ива скребла по крыльцу и не давала покоя: Петя с самого утра пребывал в возбужденном состоянии. Он ждал.

И только когда услышал тихие шаги по дороге, ведущей к дому, распрямился и встал со ступеньки, шестой по счету, готовый к встрече. Огромная ива спрятала его в старых, но подвижных ветвях…

Сказка платяного шкафа

посв. Валентину Д.

Рудик был очень счастливым маленьким мальчиком: у него была собственная комната с шелковыми занавесками на окне и цветами на подоконнике, чем-то похожая на пенал. Да-да. Длинный аккуратный пенал, где практически нельзя ходить и уж точно – лечь поперек не получится. Такая интересная «малогабаритная», как говорила мама Рудика, комната.

Поэтому кровать у Рудика всегда стояла вдоль стены и не было ни одного книжного шкафа. Так что любимые книжки лежали стопками прямо на полу.

Но Рудик всё равно считал свою комнату лучшей и самой просторной на свете. Ведь раньше у них с братом была вообще одна на двоих, – пока Тим не женился и не уехал. Он уехал, а письменный стол, хитроумно сварганенный папой из бабушкиной швейной машинки Зингер, перешел в безраздельное владение Рудика. Иногда, правда, крышка машинки предательски хлопала, стоило на нее случайно опереться локтем сильнее, чем нужно. От этого что-нибудь обязательно падало на пол, – тетрадка или ручка.

Или родители из соседней комнаты ворчали, недовольные шумом. Но зато ни у одного из друзей Рудика письменный стол не был оснащен настоящей педалью! Ее при желании можно было считать педалью фантастического автомобиля или даже космического корабля!

И всегда Рудик учил английский, мысленно путешествуя между галактиками и уворачиваясь от преследователей, летавших на менее мощных машинках Зингер.

Но больше всего Рудик гордился своей новой тайной: дело в том, что ему с недавнего времени стали сниться сны старого платяного шкафа.

Полированного и пузатого хранилища всякой стариковской всячины. Платьев, пальто без пуговиц и рукавов, набивок для подушек, непарных носков и перчаток и удивительной горжетки из настоящей черно-бурой лисы, на которой сохранились четыре лапы с когтями и кожаными подушечками плюс – два мутных стеклянных глаза.

Рудик знал, что снится ему не что иное как чужие мебельные истории, совершенно точно. Шкаф из комнаты выселили, а кровать поставили на его место. С этого всё и началось. Сначала разобрали на доски и ровненько уместили в кладовке, – странной комнате, назначения которой Рудик долго не понимал. Туда нельзя было войти – сразу упрешься носом и коленками в гору подушек и одеял, а сверху над тобой нависнет родительская одежда.

Не было даже мало-мальской щелочки, чтобы пролезть и – жить, играя в Тома Сойера-на-острове-с-Гекльберри Финном.

Однажды Рудик все-таки пытался жить на антресоли. Как раз того самого шкафа. Но – упал, карабкаясь туда, и зацепил плечом лосиные рога – охотничий дедов трофей, музейно пришпиленный к стене. Семейная легенда гласила: лось сбросил их добровольно. Рудик неоднократно представлял себе: дед выскакивает из кустов, наводит на флегматичного лося дуло, и тот сразу скидывает рога, по жесту угадывая, чего старому надо. Точно так же Рудик полагал насчет ящериц, летом ронявших в его руки чешуйчатые хвосты.

С рогами, правда, была одна неувязка.

А именно – кусок черепа, твердого и гладкого, словно пластмасса, торчавший у основания.

В конце концов Рудик решил, что череп некоторые – особенно честные – лоси сбрасывают вместе с рогами. Если их очень об этом попросить.

Как бы то ни было, Рудик упал и рога упали на него следом, а на антресоли жить ему расхотелось. Да и старший брат сподобился переехать, избавив младшего от вынужденного членовредительства в попытке обрести свой отдельный угол.

Надо сказать, Рудик уже давно подозревал за шкафом кое-что неладное.

Однажды тот привык было «есть» его, Рудиковы, карандаши.

Разложишься на полу окно рисовать, а карандаши – давай туда укатываться. Желтый, зеленый, красный. И цвета-то все нужные какие! Но это ничего. Через пару месяцев пристальных исследований Рудик обнаружил плотоядные поползновения и за ванной: нальешь воды на пол, на кафель, и она утекает между чугунных ног. К стене.

И на кухне – к батарее укатывается мамин сухой лук-севок.

Во избежание повышенного интереса со стороны Кольки-соседа и Сашки – соседа сверху Рудик ничего про аномалии своей квартиры рассказывать не стал и ограничился страстным наблюдением. Колька как-то поделился с Рудиком секретом, что и у них в большой комнате ночами трескается форточка. Бац – и трещина по стеклу! А ведь никто не разбивал…

Но шкаф был вне конкуренции. Он был свой, родной, под боком стоявший…Теперь изотрется полировка, затеряются где-то винты и шурупы, скривятся ножки. А, главное, черно-бурая лиса с четырьмя лапами о кожаных подушечках плюс – глазами-стеклышками окажется совсем-совсем бездомной.

Она приходила к Рудику прошлой ночью. С проплешинами на боку, с вечной ухмылкой хищника, скошенной вправо. Лисы любят смеяться. Пришла, принесла с собой зеленую бабушкину шаль, положила на край кровати и села молча. Рудик выглядывал из-за края одеяла и тихо дышал ртом. Чтобы – не слышно. Лиса о чем-то думала и качала в воздухе ссохшейся лапой.

– Вот ты, Рудольф, почему не спишь? Обещал маме…

– Я сплю, – неожиданно оправдался Рудик, хотя дал себе слово не проронить ни звука.

– Ага. Ну, спи. Только у меня к тебе дело есть, – лиса спрыгнула с кровати и развернула зеленую шаль. – Во-первых, вот твои карандаши. Старик очень извинялся, что ел их без спросу. Но в его летах нельзя без ярких цветов. Без желтого, по крайней мере. Сам понимаешь, деревом когда-то был, к солнцу тянулся. А желтый, он же – солнце…

У Рудика зачесался нос, но он терпел.

– Во-вторых, у него между досками застряло кое-что. Ты деда своего помнишь?

– Нет, – признался Рудик.

– А он тебя помнит. С фотографии улыбается, – той, что застряла. Старик ее берег для тебя, пока подрастешь. Но жизнь меняется. Того и гляди за город его увезете, потеряется всё… проснешься, достань фотографию, понял?

Лиса сложила карандаши на крышку Зингера, скатала шаль и, прихрамывая, двинулась в сторону кладовки. Ссохшаяся нога смешно поцокивала когтями.

– Подожди! – позвал Рудик. – А… мамин лук? А вода в ванной? А… Колькина форточка?

Лиса обернулась и ответила:

– А это, молодой человек, – вопрос к строителям вашего дома, которые кое-где недоложили кирпичей. Хрущевки. Социальная программа поддержки рабочего класса. На кухнях даже есть не предполагалось… Ээ-эээх! – Лиса махнула лапой в отчаянье и зашагала дальше.

– Про фотографию не забудь, слышишь? Мы обещали.

На утро Рудик встал с непривычным ощущением заботы. Он нашарил ногами тапочки, открыл дверь кладовой и, вмявшись в пух подушек и драп пальто, прощупал старый полированный шкаф.

Между досками торчал кончик фотографии. Рудик потянул его осторожно, взявшись двумя пальцами, и извлек заскорузлый черно-белый снимок.

…Молодой мужчина лукаво смотрел исподлобья и трогал левой рукой подбородок. На обороте выцветала надпись: «Нам минуты казались часами». За завтраком мама долго плакала, а потом сказала, что это – «твой дед». Пропавший без вести зимою 1944 года. За месяц до того, как его должны были демобилизовать к семье.

На окне в горшках удваивались фиалки, рога восстановили на стене, и черно-бурая умная лиса иногда приходила к Рудику в темноте ночи: болтать ногами и смотреть, как трескается форточка – дорожкой. Поперек.

Старожилы

Что это был именно понедельник, он помнил отчетливо. В подвал с утра завезли настольные глобусы неба и деревянные парусники на подставке. Зайдя купить сундук (присматривал уже в течение месяца), – дубовый, с навесным замочком и мягким бархатным зевом, где можно хранить игральные карты, деньги и маленькие мужские секреты, – зайдя туда, он вдруг замер прямо перед кассой и передумал.

…Аня позвонила совсем рано и быстро, стесняясь возможных вопросов, сказала, что не приедет. Вообще не приедет: ни сегодня в два, ни завтра, никогда после. Он не стал потерянно дышать в трубку, а просто, представляя себе анонимного оператора очередного социологического опроса, согласился: «Хорошо», – и нажал на кнопку сброса. Экран мобильного погас ровно через минуту. Рука без перчатки онемела от мартовского холодного ветра, и проходившая мимо женщина понимающе отдернула в сторону свою принюхивавшуюся к его брючине собаку.

Здесь в магазине тепло и душно пахло безликими, еще ничьими вещами. И сундук тоже как будто пах. Может быть, именно это и остановило его – Рената Игоревича Рейнке.

– Ну, что вы, берете? – Кассирша выглядела странно свойски и в то же время случайно. Точно зашла только на минуту – выбить Ренату чек, – а потом снова отправится, ну, например, вытачивать наличники для летнего домика, построенного в расчете на скорых внуков. Ренат Игоревич не расслышал ее вопроса, но, как-то угадав ситуацию, молча поставил сундук на прилавок и, сунув руки в карманы пальто, вышел через магнитные ворота на улицу.

Женщины еще не сняли шапок и сапог; похожие друг на друга, заставляли мучительно сожалеть о затяжной зиме и ухаживать за собой только в помещении. А помещений на ум приходило немного: институт, куда проще всего было податься и там дотянуть до вечера, чтобы часам к девяти заехать за Светой, накормить ее в каком-нибудь не очень дорогом ресторане (Ренат Игоревич достал портмоне и пересчитал наличность) и потом трахнуть в ее этом Беляево. Но из Беляево утром фиг с два доедешь до центра, а редколлегию проводить, когда тебя уже извели в пробках, да к тому же эффект душа бесследно исчез под дубленкой, – сами проведите ее, если сможете.

Да еще она звонить с восхищениями начнет, как обычно. Нет. Света решительно отпадала.

Но в институт к Юре все-таки тянуло. Юра Билинкис был человек испытанный, за годы совместного студенчества проверенный, – с ним, по крайней мере, не нужно было корежить из себя мальчика, а – просто выпить и поговорить о литературе.

Дело в том, что Ренат Игоревич был беллетристом. Это слово нравилось ему гораздо больше необязательного «писатель». Юру он мог бы спокойно назвать «писателем». А себя – никогда. Филология и попутное художественное сочинительство в представлениях Рената Игоревича отлично уживались в «писателе». Но беллетриста – того настоящего, что между массовой и заумной дребеденью, – они элементарно оскорбляли.

Однажды Юра пригласил Рената Игоревича на свой семинар – выступить перед студентами. Точнее, студентками. В вузе, где подвизался Юра Билинкис, оседали в основном выпускницы гуманитарных школ. В подавляющем большинстве – провинциалки с крепкими нервами, голенями и отчаянным желанием прописки в столице. Ренат Игоревич безошибочно угадывал таких, еще со времен собственного высшего образования. По блеску в глазах, загоравшемуся при словах «моя бабушка, коренная москвичка» или «родись я не в Москве, а в каком-нибудь Семижопинске…»; и, разумеется, – по недюжинной модности. Моднявости, как говорили они в молодости. То, во что столичные облачались на праздники, эти носили и занашивали ежедневно.

Подцепить там, в аудитории, хотя бы одну, хотя бы даже такую несмышленую провинциалочку было маловероятно. Спросят о творчестве, похлопают, высидев полчаса чтений, а потом разбегутся, даже не уточнив имени автора. Он их знал. Он их чувствовал каждой клеточкой своего мозга и не обижался, разыгрывая из себя бесстрастного человека среднего возраста. Возможно, даже – семьянина. Возможно, даже – примерного.

Правда же крылась в том, что Ренат Игоревич был человеком весьма средних лет, готовым переступить пятый десяток; разведшимся дважды со своими ровесницами, когда те были еще лет на двадцать его, теперешнего, моложе, и сошедшимся с девушкой своего старшего сына.

Той самой, что в понедельник утром, в марте, позвонила и отказалась возвращаться.

Сама.

Он бы, как он теперь думал, не оставил ее никогда.

Ренат Игоревич проголосовал по дороге к автобусной остановке, поймал побитую Оду и, назвав адрес Юриного института, двинулся в Город.

Аня не собиралась уходить. Уж точно – не из-за его поведения. Потому что они в самом начале, стоило ей только заметить обширность и изменчивость его, Ренатовых, интересов, договорились о «некоторых свободах». Так что, в принципе, и ей многое не воспрещалось. Зато многое и вменялось в обязанность: читать и поправлять его рукописи, возить их по издательствам и редакциям, терпеть сальные шутки его великовозрастных сослуживцев и все время «быть раскрепощенной».

Ренат Игоревич жил ощущением собственного физического и морального мессианства в области женских страхов и надежд. Не радовал, не разочаровывал, но постоянно удивлял, научившись из всякого страха и надежды извлекать собственную выгоду удовольствий.

Машина затормозила неожиданно быстро, и нахлынувшие откуда-то из-за спины звуки площадей и переулков вернули Рената в настоящее. Расплатившись с водителем, он вышел на один из центральных проспектов Города и огляделся. Подлинного цвета неба было не угадать: потихоньку включали подсветку зданий и ложным днем покрыли все на сотни километров вокруг. К заново отштукатуренной громаде института стекались стайками вечерники: кто с пивом, кто – со стопкой книг, не влезших в сумку, кто – просто так. С идеями о мировом переустройстве.

Пили пиво и смотрели с институтского холма на Красную площадь, на государственные дома. Ренат Игоревич, когда был маленький, верил, что президент живет прямо в кремлевских курантах. И лет до семи непременно об этом спрашивал у папы-инженера, бравшего его гулять по историческим местам Москвы. Ренату Игоревичу страшно нравилось смешить папу, и он даже был готов делать вид, что и вправду шутит.

Студенты пили пиво с ленцой, но чистоплотно: никто под себя не плевал тут же и не бил бутылки, а аккуратно ставил рядом с ногой, в разговоре не забывая косить на них глазом, мол, тут ли. Чтобы при уходе забрать. Были там и девушки. У всех, как на подбор, в зубах цигарки и брюки по линии крестца. Фигуры все больше странные, коротконогие и приземистые. Смеялись девушки громко и вызывающе, ребята при них слегка тушевались и, кажется, не умели ни пить, ни курить, ни «быть» так, как умели их слабые подруги.

Но долго пялиться было не к лицу, и Ренат пошел дальше.

Охранники знали его редкие приходы и каждый раз просили предъявить документ. Он предъявлял и молча следил за процедурой переписи номера своего паспорта в какую-то замызганную клетчатую тетрадь, страницы которой были разграфлены строго по линейке. На год вперед.

Интересно, задумывался порой Ренат, а в чем практический смысл этой процедуры? Однажды, уходя от Юры, он остановился перед охранником и сказал почти цезарианскую фразу: «Я – Ренат Рейнке, и я ушел». Но охранник прореагировал как-то вяло, лишь пожал плечами. Приходы, уходы и фамилии с именами существовали различно. Совершенно различно.

У славистов на кафедре всегда было много водки, попрятанной между академическими ежегодниками на полках старых фанерных шкафов, стекла которых для неверно понятой кем-то красоты были прилежно заклеены клеенкой со сценами из русских народных сказок. Ренат Игоревич всегда помнил – на какой-то уже не первой стадии опьянения, – как перед ним возникал серый волк, скачущий и скачущий с Иваном-царевичем на спине. Волк скакал так долго, что смысл всей сказки для Рената Игоревича уже давным-давно и свелся собственно к этой безумной скачке.

К тому же картинка задавала бойкий ритм питию.

Юры, как всегда, на месте не было. Сидела только одинокая лаборантка, которая Рената Игоревича очень в душе веселила, а сама была чуть ли даже не влюблена в него. Крохотная, празднично и по будням «прибранная» женщина – чуть старше его – читала «Московский Комсомолец» и распахом газетных полос напоминала диковинную птицу, замешкавшуюся в этом пыльном сумрачном помещении. Ренат церемонно здоровался и усаживался ждать Юру. Тот обычно появлялся минут через пять. Однако сегодня опаздывал уже минут на пятнадцать.

– Не подскажете ли, Юрий Климентьевич – он где?

– Они собаку вытаскивают.

– Какую собаку? – не понял Ренат Игоревич и отчего-то забеспокоился.

– Да известно какую, – лаборантка перевернула страницу и продолжала читать, отвечая, – у нас зимой дворняжка приблудилась, ну, не гнать же ее, в самом деле. Так вот, оставили и кормили. Она охраняла. А тут ведь дом-то старый, Герцена с Пушкиным помнит, стены хлипкаи, пустоты в них. Вот она, дура, и провалилась.

– Прямо как? Прямо в стену, что ли? – Ренат Игоревич от удивления даже пересел на стуле.

– Да, шла, наверное, в стену-то стукнулась, а она – пустая!

– И где?

– На третьем, возле радиорубки. Там так просто не влезешь, надо со второго заходить, с балкона Ленинской нашей аудитории. Я им говорю, а они ничего не слушают. Потому что глубоко провалилась псина, по самый низ.

Ренат Игоревич, не в силах вытерпеть бездействия, скомкал куртку и сумку, собрался уже идти, потом оставил куртку и сумку, посчитав, что проку от них там никакого, и все-таки ушел наверх. На третьем этаже толпилась молодежь, но все в основном стояли праздно и обменивались мнениями: достанут или нет. Что достанут, в принципе, никто не сомневался, журналисты все-таки, так что скоро стали спорить, покусает она Билинкиса или нет.

Сошлись на том, что, разумеется, покусает, но расходиться не спешили.

Ренат Игоревич танком растолкал молодняк и успел схватить Юру за ногу, когда тот уж было утек в провал. Спасение дворняжки, оказавшейся по объяснениям словоохотливых ребят помесью немецкой овчарки и бассета-хаунда (и какая кинологическая прыть у газетчиков!), заключалось в ауканье «иди сюда!» и размахивании руками в пустоте стенки с надеждой, что собака вдруг неимоверным усилием всех своих возможностей совершит кульбит и подпрыгнет к Билинкису прямо на руки.

Но она не подпрыгивала.

И когда Ренат Игоревич, уравновесив Юру на краю, сам заглянул внутрь, он увидел только две спокойно светящихся в темноте точки. Точки изредка мигали, но положения своего не меняли.

– Это она, зараза, смотрит, значит. – Юра уже вылез из провала и зло отряхивался от штукатурки. – Говорил им, поставьте знак. Что тут опасная зона. И что?

– А ты думаешь, она бы прочла и пошла мимо? – Ренат Игоревич от души захохотал и следом за ним захохотал ближний круг толпившихся.

– Никто б не пошел! А вы чего тут? Лекции отменили? Семинары вам отменили? А? Ну-ка марш все отсюда!

Ренат просмеялся и смотрел уже серьезно.

– Ренат, ее же все равно надо достать. Если мы ее не достанем, она там умрет и сгниет. И что же это будет? – Вид у растерянного Юры был трогательный и беспомощный. Ренату стало его жаль и захотелось хоть как-то поддержать.

– Ну, не очень.

– Что не очень?

– Сгниет.

– Да ну тебя! – Юра от нервов даже топнул ногой, потом обхватил голову руками и сел на расшатанную банкетку. Та покачнулась, и он с негодованием встал с нее обратно. – Везде засада!..

Встали у сквозного пролета и какое-то время молча смотрели вниз – на броуновское движение студентов, то входящих, то выходящих из здания по старинной мраморной лестнице. Некоторые изредка вскидывали головы, словно пытаясь что-то рассмотреть в далеком куполе из прочного, замутневшего от времени стекла. Но ничего так и не рассмотрев, продолжали привычно кивать себе под ноги. Ритуал этот длился почти беспрерывно и не напрягал.

– А ты чего сегодня-то? Ты ж вроде на работе обычно… – Юра достал из кармана пиджака платок и обтер вспотевшее от трудов бровастое лицо.

– Да… Анька моя это – ушла она.

– Их ты! Ай-ай-ай! Во девка дает! И чего же ей теперь?

– А бес ее знает, чего теперь. Уж явно я за ней не поеду. А ты, что, радуешься что ли, я не пойму?

– Так как она тебя, а? Старого козла-то, а? – Юра от внезапной удали даже хлопнул друга по плечу.

– Да именно – «козлато»…

– Ну и…

Снизу послышались какие-то крики: несли складную лестницу.

– …несут, – Юра констатировал факт неопределенным движением руки.

Несчастная дворняжка протяжно завыла в своем кирпичном плену, и эхо этого воя раз десять отразилось от высоких стен и от векового потолка.

Уже на улице, выпив кафедральную водку и закусив ее какими-то подарочными конфетами-ассорти, Ренат Игоревич почувствовал облегчение. Он потянулся вправо и влево, даже снял с себя куртку и, перебросив ее через руку, пошел в сторону Охотного ряда и дальше – к Кузнецкому. Вокруг было непривычно людно: шли кучками и по одному – и как будто были слегка растеряны. Молодой человек с особенно «убитым» лицом, вывернув один наушник из уха, обратился к Ренату Игоревичу, подстраиваясь под ритм его ходьбы:

– Простите, а где здесь еще метро есть?

– В смысле, как «еще метро»? – не понял Ренат Игоревич и собрался было остановиться.

– Ну, где бы можно было попасть на станцию. На Библиотеке, на Охотном, на Площади Революции – палец не воткнешь, такие толпы. Говорят, какая-то авария, – он тоже притормозил, – да вы оглянитесь вокруг. Никто ехать не может.

Ренат Игоревич огляделся и исполнился странной бодрости духа: сотни человек шли, выгнанные из своего привычного подземного города, – изредка сталкиваясь друг с другом, извиняясь и вступая в короткие разговоры. Кто-то, правда, уже разговаривал серьезно и даже смеялся. Течения этой большой людской реки смешивались и рассеивались прочь от центра, обтекая дома и скверы.

Ренат Игоревич вздохнул, посмотрел на небо и, не обнаружив там ответа, сказал молодому человеку, который по-прежнему шел рядом с ним молча:

– Мне все равно до Китай-города. Если хотите, мы можем пойти вместе.

Молодой человек вывернул второй наушник и заправил оба в нагрудный карман. Он был согласен.

Дворник

Дворник дядя Саша рывком преодолел последний нечищеный участок двора и замер, прислушиваясь к подступающему с Ленинградки утру.

На уровне четвертого этажа растворилась балконная дверца и из образовавшейся щели повалил пар заспанного жилья.

– Очумели совсем уже! У человека единственный выходной, а он тут скребет, мля! Положил лопату, я тебе говорю!

Дядя Саша козырьком приставил к глазам ладонь в грубой перчатке и ничего не ответил. В соседней казарме спел горн. Горнист, как обычно в начале года, был новичком и поэтому инструмент «повело». Дворник довольно хмыкнул, выпустив из носа теплое облачко, которое, столкнувшись с зимним воздухом, мгновенно схватило усы ледком.

На старой липе у перекрестка – высоко и протяжно – трепыхался красный полиэтиленовый пакет, неизвестно как попавший туда.

Быть может, – когда липа была еще совсеееееем маленькой…

В Фирсановке летние дни стояли долго. Саша отлично помнил, как они с бабушкой просыпались засветло и завтракали на открытой веранде, планируя, пойти ли в лес до обеда или после. А потом она говорила: «Допей чай!» – а Колька уже повис на калитке и выманивал играть на насыпи. Бабушка смеялась и грозила ему пальцем. Сама допивала из обколотой кружки, и в холодильнике – еще с вчера – лежал брикет мороженого, который они купили на станции, когда провожали папу в Москву. И если позвать Кольку играть домой, то придется делиться с ним и «растапливать» на троих.

Ведь есть прямо с вафли – непременно простынешь.

Колька приносил своих пластмассовых зверей, а у Саши были свои. Насыпь холмилась, после неделю назад прошедшего дождя застыв причудливыми волнами глины. Можно было воображать, что ты – в сказочной стране, и всему удивляться: вон какие дома, вон какие деревья, вон собака какая не такая какая-то… Из дачи напротив выходил толстый дядя, прозванный Колькой муми-троллем, и с размаху выплескивал на их сказочную страну какую-то неприличную жидкость из эмалированного ведра.

Дети смущались, но ничего не предпринимали. Им искренне было жаль этого немолодого человека.

До обеда оставалось пара часов, и удавалось сбежать на велосипедах – туда, где асфальт был ровный и почти новый, колеса скользили идеально и можно было даже не держаться руками за руль, как следует разогнавшись! А можно – и ноги с педалей снять.

Трехгорная улица упиралась в поле, и здорово было сидеть в гречихе, разглядывая курсирующих между цветками шмелей. На горизонте начинались высоковольтные вышки, но ходить туда никогда не отваживались: Колька рассказывал, что там раньше было кладбище, а теперь из мертвых электричество вытягивают.

Поэтому сидели у дороги, побросав велосипеды, и пугали друг друга историями.

Перед тем, как Трехгорной влиться в поле, на ней еще стояли дома. Не такие, как у них на улице Ленина. Старше и сумрачней. Вокруг них росли настоящие вековые ели и наверняка было полно грибов. Так что и в лес ходить не надо было. С корзинкой уж точно. А то и – с пакетом.

С бабушкиных слов, на трехгорных дачах жили писатели. Колька и Саша ни разу не видели, чтобы хоть один выходил или входил внутрь. У некоторых домов даже перила на крыльце были затянуты белой мутной пленкой, отчего становилось как-то не по себе. Точно дом запаковали, готовясь вернуться через много-много лет и найти всё прежним.

Участки зарастали ельником и пихтой все гуще, садовые дорожки уже с трудом проглядывались сквозь спутанную пастушью сумку и колокольчики, а кукушки – редкие гости во владениях человека – селились прямо под крышей.

На одной из елей почти у самой макушки висело ведро. Обыкновенное ржавое ведро с длинной кривой ручкой и швом поперек. Колька уверял, что это – смотровое ведро. Вроде тех, что бывают на мачтах кораблей и куда обычно забираются в самую бурю – искать берег.

Саша сомневался, подозревая, что вряд ли полуразвалившаяся посудина выдержит даже таких мальцов, как они с Колькой. Чего уж говорить о взрослых хозяевах.

Но Колька настаивал, что ведро именно смотровое, а хозяева, чтоб его лягушка забодала, совсем даже и не обыкновенные люди!

Так все лето дети ездили смотреть на писательские дачи и гадать о ведре.

Однажды, ближе к августу, готовясь к возвращению в Москву, Саша поделился с бабушкой их с Колькой самым сокровенным открытием – рассказал про «совсем даже не людей» и «чтобы искать берег в бурю». Бабушка так знакомо улыбнулась и объяснила, что… на маленькие елочки и сосенки вешают ведра для сбора смолы. Чтобы потом делать из нее всякие полезные вещи. Вроде даже как брошки: «Вот, посмотри (она взяла его за руку, провела в комнату и достала из поцарапанной шкатулки маленький желтый овал янтаря с вплавленной в него мушкой)».

Правда иногда, сказала бабушка, про ведра забывают. И деревья вырастают так, что никто – даже с лестницы – не сможет достать собранную смолу.

Саша подумал, что он бы – непременно достал. Что-нибудь придумал бы и достал.

Бабушка помолчала и назвала его романтиком. А вечером они вместе принесли из сарая длинную мутную пленку и закрыли перила, аккуратно скрепляя складки скотчем. На следующий год дачу сдали другим москвичам.

Из дальнего подъезда выскочила овчарка и несколько раз облаяла дядю Сашу. Он махнул на нее большой подлатанной рукавицей и пошел в сторону бойлерной: нужно было выключить фонари. Снег тонкой мутной пленкой покрывал перила, окна и перевернутую детскую горку. Красный пакетик рвался в вышине, то надуваясь, то опадая.

… Точно кто-то готовился вернуться через много-много лет и найти всё прежним.

Письмо в темноте

Береги глаза! Я вот одно время учился писать в темноте.

Жутко интересный процесс

(Из частного письма)

…Все начинается с детской игры, где победитель получает значок из домашней коллекции: завяжи глаза и напиши вслепую какую-нибудь фразу. Мама мыла раму. Тобик – хороший пес. Я тебя люблю. Что угодно. Только чтобы – ровно. Строке не наползать на строку, не слиться.

Перетерпеть шарф вокруг головы даже сложнее, чем дрожь в руке. Быстрее хочется посмотреть и увидеть, насколько буквы непохожи на твои, насколько по ним ты отличаешься от самого себя, когда – с открытыми глазами и – по подсказке голой горизонтальной бумаги.

Мы выдерживали фразы не длиннее четырех слов.

Проходит время, все меньше слепоты наступает сознательно, все больше – вынужденно. В ней ты больше и плотнее, чем есть. С возрастом погружаешься в габариты внешнего, разучиваясь правильно рассчитывать пропорции своего тела. Словно человек, однажды пересевший из Запорожца в Волгу и не вписавшийся ни в один поворот.

Проходит время, и ты пробуешь повторить опыт письма в темноте. Уже понимая его символическую природу: научиться доверять и рисковать. Держать в памяти все, что хочешь написать, сразу. И написав, все еще помнить именно таким, каким хотел, а не таким, каким – получилось. Криво и со смещением. Повтор приносит новые удивления: оказывается, ты можешь написать не больше двух слов кряду. Но вдруг научился – левой рукой и двумя одновременно.

Из всех утрат, которыми мы становимся старше, утрата веры в спасительную вероятность – самая тяжкая. Есть приметы этой утраты на уровне каждого отдельного Я, но есть и те, что заметны всюду. Спуститесь в метро.

…станция Александровский сад – идеальная площадка эксперимента. Она – конечная. На поезда, приходящие сюда и не приписанные к подземному кремлевскому Городу, нельзя опоздать, и в них не втиснуться. Они изрыгнули ехавших в центр и ждут тех, кто бежит оттуда. Но люди входят внутрь только в течение первых двух минут. Давя и налезая на покидающих вагон, как строчки слепого письма. Те, что подойдут позже, так и останутся стоять на перроне, глядя вам в глаза сквозь воображаемое стекло воображаемой двери.

Почему?

Они боятся. Боятся, что автоматические двери щелкнут, не дав им перешагнуть порог. Допустим, решатся, а их тут же – цап! И либо газету порвут, либо сумку защемят, либо вообще конечность сломают.

Страх травмы. Страх распознанного другими намерения.

Оттого и ситуации наоборот – стоят-стоят снаружи, да вдруг как кинутся к вам! С отчаянным выражением радости на постороннем лице. Исчезающем сразу, как только барьер взят, дабы не выдать Поступок.

…со временем дней недели всегда – семь. И они неизменно – в столбик, в столбик газетной телепрограммы, набирающей с годами цвет и глянец. Каждую неделю покупаешь себе неделю следующую – отмечаешь подорожание, обкусанной шариковой ручкой ставишь восклицательные знаки напротив времени просмотра. Но почти никогда ничего из этого не включаешь, чтобы горело в глаза и обрывалось антенной рябью.

Веришь синопсисам на слово. Или не веришь настолько, чтобы придумывать совершенно свои истории под масками чужих названий. А помнишь ли, как все почти мультфильмы были – наугад и вдруг? Как вы прибегали домой после футбола, соврав, что – из школы, и успевали на встречу с муми-троллями, старой-старой сказкой и ежиком, так и не вышедшим из тумана?

И то ли школьное расписание, ревнующее к прогулам, подгадывало твое время под эфиры, то ли одноклассники слишком быстро забивали все голы в твои ворота… но о том, для чего на самом деле существует программа телепередач, ты узнал только в третьем классе общеобразовательной школы.

…на даче, недалеко от тех мест, где в имении «Мцыри» нашим ровесником жил у своей бабки Лермонтов, а теперь – открыт туберкулезный санаторий, – там мы росли. Летом. Зимой словно затормаживаясь специально, чтобы с новым июнем наверстывать с силой всех сбереженных месяцев. С тех пор пространство фирсановских полян и перелесков, искусственных пожарных прудов и свалок, куда порой ходили за остовом старой газовой плиты или какой другой хозяйственной надобностью (Из остова устраивали стол на открытом воздухе. Жили бедно и изобретательно.), – это пространство стало внутренним. Система параллельных улиц Пушкина и Ленина, переходящих в просеки, – это система сознания, со своими опорными знаками деревьев-не деревьев, людей-не людей.

В них, как в языческих алтарях, – души событий и героев. Все начала всех историй.

Эр-200 несется по песчаной насыпи, вдавливая рельсы в мховые подушки косогора и отдаваясь глухим вздрогом во всех без исключения домах. Помню, как моя кровать отъезжает от стены на какой-нибудь миллиметр и останавливается. До следующего поезда.

Есть во взрослении один момент – всеми пройденный, но не всем памятный. Я говорю об узнавании собственного пола.

Всегда казалось, что вариантов – бессчетное множество. Ты смотришь на цветок, охотишься за ветром (мы ели ветер, широко раскрывая рты и подставляя их под порывы; чувствовали направление на вкус), пересыпаешь неуничтожимый песок на обочине (кварц может расплавиться, изменить форму, но сам материал вечен). Ты чувствуешь все это и во всем – миллионы, миллиарды постоянно меняющихся оттенков. Ты чувствуешь их с самого раннего детства. Он, она, оно, они… и те, которым нет названия. В этом нельзя остановиться, нельзя прерваться и сказать: ветер – он, сирень – она, а что же делать с туманом? Не по этой ли причине ежик так и не вышел из, а лишь встретил там, внутри, друга-медвежонка?

Пока ты знаешь правду оттенков, которая и есть единственная правда на свете, ты не можешь выбрать, кем тебе стать в мире (понимая, однако, что выбор неминуем и стать нужно навсегда) – девочкой, мальчиком? Серьезно интересуешься у старших, спрашивая совета. Не понимаешь, почему они смеются и гладят тебя по голове. Дело-то не плевое, решается судьба.

И ведь так и не делаешь выбор, просто в какой-то момент забывая, а вспомнив, уже не умея. Словно в определенный день, час, минуту, секунду что-то намеренно отвлекает тебя от этой игры и отнимает власть располагать ходами. Бабочка пролетела, в стене осыпалась штукатурка, за воротник провалилась божья коровка, которую ты пускал гулять по самой его отглаженной кромке… достаточно секунды, малейшего движения, чтобы отвлечь. И – уже потерян. Уже никогда не вернешься к полутонам и свободе неявного, данного только в момент соединения с ним.

Но не выбранный тобою мир не исчезает, хотя и навсегда путает дороги к себе. Он по прежнему случается с твоем настоящем – в дни солнцестояний, резких оттепелей, неожиданных гроз и размножения домашних грызунов-паразитов, когда мышей вместо одной обитательницы кладовки становится вдруг три или пять. Одним словом, в дни прорывов и переломов очевидного и привычного.

Углы в комнатах становятся тревожными: можно без устали выравнивать кресла относительно узора на ковре, передвигать горшки с фиалками на широких подоконниках старинных рам, вытягивать складки на тюлевых шторах, висящих сбито, словно – фата на невесте… все бесполезно. Пока не пройдет эта буря потустороннего мира, того, от которого ты однажды отвлекся и куда не смог войти снова, – пока она не уляжется и оставит вещи в покое, что-то сделав с ними по своим никому не ведомым законам.

Тебе – лишь ждать. Лихорадочно протирая пыль на крыльях фортепьяно и в самых мелких впадинах гипсолитовых стенок, хранящих белье, книги и мелкие предметы потенциальных утрат. По сути – все наши возможные формы, не востребованные сейчас, но отложенные на потом.

…Если бы можно было, ты бы прошелся удобной ольховой метлой по улице Ленина и улице Пушкина. Тем самым, что, ни разу не пересекшись, впадают в просеки и зарастают непролазным малиновым кустом.

Бой с половиком

Чей-то наш (уже не вспомнить, чей именно) махровый халат жил теперь в прихожей на правах половой тряпки. Ну и половика – им и мыли пол, и вытирали об него подошвы в грязное время года. Халат был полосат и назойлив: норовил прилипнуть всякий раз, когда наступишь на него рифленой мокрой подошвой, а он на беду сух.

Ты его отшвыриваешь, трясешь ногой и теряешь всякое терпение, отпущенное вещам в доме. Борешься, потеешь, нецензурное слово того и гляди сорвется с языка… а тут в дверях появляется сонная еще мама и молча, посмеиваясь, смотрит на тебя.

– Ваня (или – Петя, или – Саша, или – Лера)! Совершенно бесполезно драться с тряпками, носками, шнурками, бумажками, полотенцами, тарелками, ложками, подушками.

Ты начинаешь усиленно пыхтеть, стараясь не переходить на личности и не впадать в глупую обиду, – не вскинуться вдруг со слезами на глазах, как уже бывало в детстве (ведь оттуда же, оттуда!): сами виноваты! Я их не трогал, это они первые, они меня…

Пыхтишь и слышишь, как она продолжает улыбаться где-то совсем рядом. Она, та, которой ни одна маленькая гаденькая зубная щетка не напакостит. Есть же счастливые люди!

– А я ничего… я что, тебя раздражаю?

– Да нет, ты сам раздражаешься…

– А ты сделай вид, что не замечаешь…

– Язычок бы… – Замираешь согнутый пополам, неужто образно выражается про твоё легкое хамство? «попридержать», «оттяпать», «свернуть в трубочку и…» – Язычок бы взял. Удобнее же ботинок одевать будет.

Эх, гори метафора синим пламенем!

Вздыхает и уходит включать телевизор. Вот-вот по комнате поплывет белый шум электричества. Ты же всегда слышал и слушал именно его, а не передачи. И это был чистый эфир, о нем тебе потом написал Платон. Уже после Вальтера Скотта и Дюма. Потому что всему свое время, и сначала – кони и рыцари, а потом философия.

Белый шум обнаруживает себя сразу – стоит только войти в помещение или хотя бы приблизиться к нему по лестнице (в школе, какой же это был кабинет? Поди ж математики. Программы по телеку еще совпадали с нашими уроками). Ты настиг этот шум и как будто понял что-то до конца. Будто подсмотрел (без цели: заглянешь, а там незнакомые параллели: то ли А, то ли Б, все пристойно, пишут, играют в фантики) – подсмотрел запретную музыку, подслушал неуместную картину объяснения. белый шум на то и белый, что – слепой. И ты никогда не узнаешь, в чем была правда, спугнутая твоим приходом.

На кухне вот-вот зашкворчит задохнувшаяся в холодильнике колбаса, которой теперь суждено жариться на медленном огне газовой конфорки. Мама больше не смеется. Скоро уже забудет происшествие этого утра.

Натягиваешь шапку на непослушные рыжие волосы и грозишь половику кулаком! Халатное поведение уже не уместно, мой дорогой! Халатное – халатам, а половикам… гм… выходит, что – половое.

И самому уже смешно от такой нелепицы. А отомстить севшему от стирки носку можно и вечером. Ах, какое же сладкое это чувство – чувство скорой расплаты!

* * *

…А еще ведь можно звонить по справочным телефонам книжных магазинов! Там ответят, протараторят: «Здравствуйте, книжный магазин такой-то, подождите, пожалуйста». И ты ждешь, слушая стол на другом конце Москвы, – тот самый, в который упирается отложенная на время трубка.

Сформулировать вопрос не сложно: есть ли у вас роман писателя Н?

Н? – переспросят участливо и застрекочут клавишами компьютера, вбивая фамилию в поисковую систему. – Нет, Н, к сожалению, нет. Был, но вчера купили последний экземпляр.

Да? – с притворным простодушием удивляешься ты, будто бы купить именно этот последний экземпляр входило и в твои наполеоновские планы. – Какая досада… а сколько же он стоил?

И невидимая девушка начнет поиск сначала. Цена уже проданной книги – зачем она тебе? То – цена твоего не-выхода из дома, твоего не-разговора с ней вживую.

А через пару часов можно позвонить снова. В этот же магазин или в другой, но лучше все-таки в другой. Потому что ты (но почему все-таки?) уверен, она запомнила твои интонации, твой голос. Вдруг одернет, не поздоровавшись и не попросив «пожалуйста, подождать», – сразу и грубо, как приставшего в метро неврастеника.

Что это вы?

Я не испытываю ее терпение дважды. Мне достаточно трех-четырех разных девушек на трех-четырех разных номерах.

Ведь я не ханжа.

И все чаще начинаешь писать в темноте. Не потому что электричество отключили, дом спит в согласованном без обжалования мраке или ты сегодня просто ночуешь в незнакомой квартире, где по стене с непривычки к ее рельефу не нашарить выключателя. Ты пишешь в темноте, устав от света и больше не доверяя его вспомоществованиям, – отупевший, почти сомнамбула, в протяженности какого-то нового невероятного, случаем темноты данного тебе тела с руками и ногами великана, с осязанием медузы, с весом птичьего пера.

Вероятно, ты с утра не узнаешь написанного. Даже не вспомнишь, что мог не узнать. Но, написав, переведешь текст в жест. А кто сказал, что письмо – это только результат, плевки чернильной пасты на бумаге? Письмо – это жест, достаточный сам для себя; жест, не наполненной консервированными голубцами банки; мост, перекинутый между отсутствием берегов.

Мир, который по мере твоего в нем присутствия зажигает лампочки на бесконечном потолке коридора (кто-то сказал мне, что переносит приступы головной боли, гася эти воображаемые лампочки), – этот мир всегда будет бояться темных углов, где есть место неузнанным вещам (таким привычным при свете дня), ошибкам форм и расстояний. Всему тому, неоднозначному и недоказуемому, что порой искажает самые прочные и стройные представления о действительности, – такой, какой мы привыкли ее считать. И письмо в темноте однажды воплотит в себе самое упорное сопротивление пойманной раз и навсегда ясности.

И сбережение глаз здесь абсолютно ни при чем!

Сигнализация

…И говорю ей: ну, сделай что-нибудь! Что-нибудь, что угодно. Я целый день заигрываю с Колей, – то ли потому, что самые главные и строгие на свете старшие в отъезде и делать больше нечего, то ли потому что весна бежит по вене, то ли, прости господи, потому, что все – правда.

Ну, сделай же что-нибудь со мной.

Что? – спрашивает. И по глазам вижу, ничего делать не собирается. Экран от батареи в ее комнате отвалился и стоит, косо прислоненный к подоконнику. Вместе смотрим на него и мысленно чиним. Она берет пустую бутылку из-под моего кефира и отдирает этикетку с названием «Домик в деревне» и прекраснодушной рекламной бабкой – производящей, кажется, все молочные продукты на свете. Банка без этикетки становится похожа на куклу без одежды, – мы смеемся, понимая это без слов. Она предлагает: «Давай играть в куклы!» – и надевает этикетку обратно на бутылку.

Я делаю бутылкой прогулочное движение: кукла пошла гулять. Опять смеемся.

Она уверена, Коля, увидь он нас, решил бы: девочки того.

Вспоминаю, что с куклами когда-то получалось по-настоящему. Не то, чтобы теперь грустить, разучившись. Но научиться вспять невозможно. Возвращаю ей бутылку и встаю, собираясь мерить комнату шагами.

Коля выходит из кухни, идет к нам. Дверь в коридор совсем не напротив, так что всегда попадаешь мимо. И он, проскочив, тоже возвращается.

– Ну что? – спрашивает. – Может, будем собираться?

– Да, мы тебя ждем, – отвечаю весело, пускай не думает!

– Да? – будто удивлен. Уже в куртке и при сумке вызывается помочь с замками. Закрыть дом, запереть призраков, как мы однажды чуть не заперли нашего деда. Его спас только опрокинувшийся на пол внезапно стакан. Руки затряслись – мы услышали. А сейчас откуда-то началась идеальная тишина: капля на кончик сосульки набежала и застыла, не отрываясь к земле.

Внутри до завтрашнего утра мы включили пожарную сигнализацию. Никакого, правда, сигнала не поступит ни в какое отделение, если даже вспыхнет и разом сгорит все наше пристанище. Связи порваны, осталась только пара красных лампочек, которыми мы до сих пор надеемся обмануть воображаемых грабителей и просто хулиганов. И мы всякий раз зажигаем их с упорством людей, якобы не безразличных миру, и миру есть, чего у них взять.

Очень скоро дом исчезает за поворотом, мы попременно подскальзываемся, хватая друг друга за рукава, разговариваем о блюзе и Париже. В Париже много негров и арабов, и сейчас стоит почти летняя теплынь… безобидные предметы, ясные и простые. И я, прощаясь с ними, выхожу на Новокузнецкой, чтобы сесть там же на идущий следом в ту же сторону поезд. Одной.

Все хорошо. Главное, – уходя, свет зажгли. Ничего не случится.

* * *

В дождливые дни на даче собирали садовых улиток. В банки из-под болгарских острых огурчиков, съеденных на моё День Рождения – средний род праздника в детстве звучит лучше мужского. Пиявок собирать было муторно: они прятались под доски, и доски надо было отдирать от протоптанных между грядок тропок, – тяжелые, мокрые, они норовили вырваться из рук и плюхнуться обратно в колею, обдав тебя при этом жидкой грязью.

И пиявок на такие страдания приходилось очень мало. До обидного мало. Хотя и этих потом можно было тренировать в поливочном бабушкином ведре – учились у нас быстро плавать. Кормить червяками и маленькими лягушками и подсовывать все той же бабушке, аргументированно убеждая ее не бояться. Потому что это – пиявки, не пьющие кровь. Такие тоже бывают.

Бабушка почему-то не сдавала свои закоснелые позиции и с пиявками на контакт не шла.

И тогда решали заняться улитками.

Улитки радовали легкостью капитуляции перед нашими жадными вивисекционными натурами. Падали в банку с жалким звоном и сидели внутри тихо, втянув все свои присоски. Ночью банку нужно было держать на кухне – на веранде непременно замерзнут. И покрыть марлечкой, чтобы – дышали.

Только вот однажды утром бабушка открыла дверь и издала страшный вопль. Вскочившие и еще не проснувшиеся, мы в полутумане разглядели полчища наших трусливых улиток, которые теперь облепили все вокруг: они свисали с занавесок, раскачивались на лампочке, ползли по стене и окну, одна пыталась просочиться в сахарницу… эта незапланированная диверсия стоила нам пары часов работы по очистке дома от «этой мерзости» и порции мороженного, купленного еще вчера и обещанного сегодня в честь выходного.

Ну, положим, мороженым душу настоящего натуралиста не купить. Так что через день мы надрессировали танькину кошку, добыли с ее помощью живую землеройку и принесли ее опять домой, взяв на время бабушкину суповую кастрюлю для обустройства переносной норы. Для этих же целей у хозяина дачи дяди Толи был позаимствован строительный песок из большой привезенной на самосвале кучи. Славная была куча! Санек с 59-ой дачи тоже взял из нее для норы. Только тогда он разводил земляных червей. Кто-то ему сказал, что методом насильного их деления пополам (рвать, пока червяк не кончится) можно добиться фантастического уровня популяции.

Да и Колька еще взял оттуда. Для своего бомбоубежища.

Нора вышла на загляденье! Правда, землеройка скоро стала чахнуть. И даже бабушка, которая, узнав о новом подневольном звере в доме, сначала выдрала нас изящным дамским ремешком от своего же летнего платья (другого ремня никогда и не было у нее под рукой), сжалилась и принесла землеройке половину вареной сосиски. Землеройка ее благодарно съела, и так совершилось Чудо всеобщего примирения.

Зверя мы вернули в лоно природы уже на утро, и в этот день нам даже разрешили выйти погулять за пределы участка. Санька давно искушал рассказами о том, что вдоль насыпи растет удивительный мох с белыми цветочками по периметру кустика, который неплохо бы смотрелся на наших грядках. Санек всегда ратовал за эстетику, и победить неказистые мамины огурцы считал делом принципа.

Так что, запасшись ведрами и совками, мы двинулись в путь ближе к вечеру…

Вскрытие конвертов

Слово переписка таит в себе странный смысл постоянного самоуничтожения: вроде бы ты пере-писываешься с кем-то, пере-кидываешь мнемотические послания с одного полюса на другой, и это «пере-» меняет (не отменяя) пространства, подставляя на место отправной точки то одно, то другое. А на самом деле «пере-» и накрывает уже написанное в адрес кого-то колпаком изменения, трафаретом сомнения и негарантированных будущих улучшений текста.

Переписка оттого так и ценна в кругах биографов, что она есть никуда не деваемое свидетельство авторской опрометчивости оставить свой живой след незапутанным, – ох как же нас хлебом не корми, а дай подъесть по чужим недоскребанным сусекам!

Но есть в этом дивном слове маленькое существительное-лазутчик, а именно – «писк». Оно-то и провоцирует меня постоянно на каламбуры, – вроде того, чтобы взять и переиначить переписку на перепискивание. Шуму-то, шуму! Разговор на расстоянии и миновании друг друга в синхронности времени: завиральные откладывания полученных писем на потом, чтобы собраться к ночи, скажем (коли письмо пришло утром), и сочинить целый рассказ. С автором, героями, их домашними животными и непременной тайной комнатой в классическом особняке, где как раз и происходит все что угодно, черт его знает что!!! О сладостные мгновения.

В компьютере обычно заводишь именные папки, куда и кладешь, как в старорежимный ларец, каждую новую весть. И папки копят вещество героев; из той или иной в какой-то момент (одним Творческим Неизвестным определяемый) вылупится действующее лицо драмы. Или – комедии. Или… или – жизни. Чего уж тут лукавить.

Сколько раз твои любовники вызревали из этих хранилищ, сколько раз они, вызрев и не лопнув от натуги собственной шкурки, попадали обратно. Консервировались до лучших времен Воображения, когда оно найдет новый повод строить мир по своим законам.

Живые люди без отростков непрерывно сочиняемого Я тебя не интересовали никогда.

Точнее, сначала – интересовали, ты же не знал, что бывают и другие. Но потом не-интерес сменился даже презрением, а уж потом – безразличием. Человека без иллюзии действительно невозможно различить, снять лицо, под которым было бы лицо иное, пускай и страшное. У безразличного другим человека его лицо всегда – последнее. Единственное и неотменимое.

Йен Бэнкс, шотландский романист середины восьмидесятых прошлого века, в своем научно-фантастическом qui pro quo «Шаги по стеклу» вворачивает такой примерно эпизод: герой Терапевтических Войн Квисс отправляется бродить по инфернальному Замку, пытаясь в который раз разгадать тайну функционирования странной, почти сюрреалистической тюремной системы, – разгадать перспективы своего плена. На гигантских размеров кухне он захватывает служку, требует от него информации о властях и правды об этом мире Наизнанку, тот, конечно, отказывается говорить… одним словом, Квисс, недолго думая и теша свою нерастраченную злобу, сдирает с карлика маску за маской – тряпку за тряпкой. В итоге не остается ничего, кроме кучи этих содранных тряпок, которые герой и развешивает сушиться на свежем воздухе.

Но тряпки по прошествии нескольких часов начинают пахнуть разлагающимся телом некогда живого существа.

Так что не нужно усердствовать в небезразличии.

* * *

Засыпая, представляешь себе одну и ту же картину – одну и ту же с пугающим постоянством: ночь, улицы пусты, прохожих – лишь пара милицейских мальчиков из соседней казармы, идущих дозором по слепой от мелкого снега погоде… и ты покидаешь подъезд своего дома. Босиком, в одной рубашке до середины голени и кофте на больших круглых и неуклюжих пуговицах, пронзенная в промежности ощущением мертвого мартовского холода.

Особого повода выходить нет.

Ведь даже по утрам ты с трудом (все труднее и труднее) возвращаешься к привычкам здешнего – вспоминаешь заботы и свое место солнцестояния. Отшелушенная до безымянной древности за время сна, с почти физической болью обрастаешь заново. Но иначе нельзя, иначе слишком страшно для тех, кто знает тебя прежней.

Повода, позволишь ли повториться, нет. Есть тупая воля переживания, поддавки какому-то зову, провокация уюта и режима. Надсадиться, нарваться, накалиться и – сдержаться.

Выйти в ночь, стать голыми ступнями в снег и не сделать ни шагу, слушая, как перешучиваются на другой стороне дороги два паренька в металлических касках сторожевых.

Большой фонтан

Эти трое прошли друг за другом прямо под окном нашей приемной, нос в затылок, чередуясь: парень, девушка, парень. Прошли деловито, позвонили в дверь и предложили купить… комнатный фонтан.

Газетному референту, каким ты служил года три назад сразу после универа, тоже однажды позвонили и предложили приобрести гамак. Этот случай не забылся, оброс фантастическими подробностями и до сих пор живет в редакции на правах анекдота.

– Вы к кому?

– Мы к вам!

– Прямо так и ко мне?

– Да! Из самого Бибирево!

– Здесь редакция журнала, чего вы хотите?

– Да я говорю: мы пришли к вам!

– Вы рукопись, что ли, принесли? К нам можно только с рукописью (боже-боже мой, что я говорю! И вдруг вижу…) Вы хотите, что ли, продать мне комнатный фонтан?

– А вы их не любите?

– Я много чего люблю, но вот комнатные фонтаны как-то не приходилось. Из них животные всю воду выпивают.

– Так еще нальете.

– Да наплюньте, не налью.

– Уверены, что не хотите комнатный фонтан? Меня, кстати, Сашей зовут.

– Ну, и?

– Не хотите, значит… а возьмите тогда одноразовые бритвы. (Распахивает истертый пакет. Станков в пакете – ровно до половины.)

– Не нужны мне ваши бритвы, я давно облез.

– Да?

– Я же говорю вам: или рукописи, или идите отсюда обратно в Бибирево.

– Да вы не бойтесь нас.

– Да не боюсь я вас. Вот еще.

У современного немецкого прозаика Йенса Шпаршу есть целая книжка про продавца комнатных фонтанов. Герой – какой-то расквартированный высокий чин бывшего ГДР, после падения Стены вынужденный торговать этим экзотическим предметом интерьера и от двери к двери, от покупателя к покупателю, узнающий о людях такую удивительную правду, которую не узнал бы никогда в своем комфортном настоящем, не прервись оно вдруг.

У них, у немцев, есть еще книжка про разносчика новой обуви: какая-то большая обувная компания, перед тем, как запустить промпроизводство модерновых, скажем, сапог, выдает парочку специально взятому на ставку мужчине и тот их носит, делясь впечатлениями. Где чего жмет, где чего трещит и предательски отрывается. Ему за это еще и деньги платят. А попутно у разносчика, разумеется, рождается оригинальная философия жизни.

Есть книга про пожарника. Про фотографа. Про клоуна. Про библиотекаря.

Думаю, мир может считать себя в полном порядке, пока еще можно проверить такие чудеса на практике.

…кстати. В одесском городке однажды родилась Анна Горенка. В городке Большой Фонтан.

Хозяин голоса

Кто говорит?

Я говорю. Это я, а ты думал. Где твоя рука? Нет-нет! (Смеется.) Мы не станем этим заниматься вот так. А как? Ну не так же, не по телефону!

Хотя почему бы нет.

…любимый вопрос был: «Скажи, какого мы цвета внутри? Думаешь, красного? И кровь там у нас – булькает, плещется, как в кувшине?» Отвечали: «Глупости! Кровь – в венах, вены – трубочки, с поворотами, одна в другую». Так значит, внутри – темно?

Выходит, что так.

Внутренняя Темнота не имеет места. Протяженности, времени, начала и завершения. Она не наступает. Она просто есть. Целая, плотная, обязательная, неразличимая и невопрошаемая. Как темно между деревянным остовом лодки и краской, нанесенной поверх, между ветвью и листком, проросшим из нее, семечком и шелухой, руками гончара и глиной… между мыслью и голосом.

Условие творимой тайны, там, где нельзя подглядеть и разгласить, задыхаясь от собственной прозорливости. Темнота учит ждать.

Ощутишь ее, стоит лишь перестать прикладываться к вещам – мериться в рост: вот моя граница, а там дальше – уже Другой живет. Слушать – вот моя граница, а там дальше Другой звучит. Двигаться – вот моя граница, а там дальше всё остановилось.

Стоит лишь стать Хозяином голоса.

Оттуда, из немоты, из Темноты, говоря. Отталкиваясь от начала, не подхватывая на лету, но – летя и – запуская в небо.

Ну, так где же твоя рука?

Не спрашивай, я уже взял в нее карандаш. Подложил бумагу. Мне ничего не видно. Можешь диктовать.

Content

Юлия Качалкина
Давай поедем к нашим мёртвым
(сборник рассказов)

Давай поедем к нашим мёртвым

Сказка платяного шкафа

Старожилы

Дворник

Письмо в темноте

Бой с половиком

Сигнализация

Вскрытие конвертов

Большой фонтан

Хозяин голоса