Геннадий Кудий

РУССКАЯ АТЛАНТИДА

Великое княжество Литовское, Русское и Жемойтское в истории и русской государственности

Факты, мифы и размышления

Предисловие автора

Развитие Русской государственности, как и любой другой, не могло проходить изолированно. Внешние условия, будь то военные или мирные, накладывали свой отпечаток на этот процесс везде и всюду, включая становление и развитие главных соперников за право собирания земель бывшей Киевской Руси — Великого княжества Московского и Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского (ВКЛ). Последнее существовало в 1235–1569 годах на территории нынешних Литвы, Беларуси, Украины, западных областей России и некоторых восточных воеводств Польши. По своей структуре и политическому устройству ВКЛ было государством полиэтническим, но в основном славянским и православным, интересным и необычным для своего времени, вписавшим яркую страницу в историю восточных славян, а где-то даже предвосхитившим стратегию, тактику и принципы формирования Российской империи после ее выхода за этнически русско-православные границы.

Великое княжество Литовское сформировалось в XIII–XIV веках в результате объединения вокруг Новогродского княжества (ныне белорусский город Новогрудок) древних соседних славянских княжеств — Полоцкого и Турово-Пинского, а также земель балтских племен: литва, аушкайты, ятвязь, жмудь и другие. Объединение происходило на военно-политической, экономической и культурно-этнической основе, но процесс формирования ядра будущего ВКЛ до сих пор хранит много загадок, начиная с названия княжества. По крайней мере есть немало очень серьезных оснований полагать, что территориально-этническим ядром и залогом могущества Великого княжества Литовского стали древние северо-западные княжества Киевской Руси с преобладанием белорусского этноса. Он же господствовал в политической, экономической и культурной жизни ВКЛ на протяжении всей его суверенной истории. По крайней мере официальным языком и средством общения между людьми разных национальностей с середины XIII века и до конца существования Великого княжества Литовского в этом государстве был старобелорусский язык. Именно на нем увидели свет все своды законов княжества: Висличский статут 1423–1438 годов, Судебник Казимира Ягайловича 1468 года, Статуты 1529, 1566 и 1588 годов, Трибунал 1586 года, первые печатные книги восточных славян, изданные в 20-х годах XVI века Франциском Скориной, множество религиозных и светских литературных произведений, огромное количество различных официальных документов, например метрик, которых насчитывается не одна сотня томов.

Великое Княжество Литовское в XIII–XV вв.

После присоединения к Великому княжеству Литовскому Смоленских, Черниговских, Волынских, Южных и Юго-Западных древнерусских земель более 90 % его населения являлось русскоязычным, исповедовавшим православное христианство, или как тогда его называли «русскую» (греческую) веру. Роль же балтского этнического элемента в ВКЛ во все времена его существования была второстепенной, а подчас и вовсе незначительной, несмотря на литовско-балтские корни правящей княжеской династии. Правовая структура княжества также базировалась преимущественно на нормах древнерусского права, которое в свою очередь испытывало огромное влияние норм византийского гражданского и уголовного права, тогда как основу правовой структуры западноевропейских стран, включая Польшу и Чехию, составляло римское право и латинский язык.

До 1387 года великие литовские князья, включая Ягайло, либо исповедовали православие, либо были язычниками, а древнерусские области, присоединяясь к Литве, не испытывали никакого национально-религиозного гнета. Строй и характер местной жизни не нарушался, потомки Рюрика полностью сохраняли свои экономические позиции, при этом мало теряя политически, поскольку государственный строй Литвы являлся федеративным. Великое княжество Литовское было скорее конгломератом земель и владений, чем единым политическим целым. Долгое время русское культурное влияние в ВКЛ нарастало. Гедиминовичи (потомки великого князя Гедимина, правившего в 1316–1341 гг.) обрусевали, становились православными, формировалась тенденция, ведущая к появлению в южных и западных землях бывшей Киевской державы самобытного варианта новой русской государственности. Даже по переписи 1897 года население Вильно (первоначально Вильня или нынешний Вильнюс), бывшего столицей ВКЛ со времен Гедимина, на 56 % состояло из белорусов, на 11 % из поляков, на 2 % из русских, на 12,7 % из евреев и только на 17,6 % из литовцев (в современном понимании принадлежности к данному этносу).

Тенденция была сломлена великим князем Ягайло. Его прозападная ориентация сформировалась в силу личных характеристик: властолюбия, тщеславия, жестокости и желания занять польский трон. В 1386 году он принял католичество, оформил Кревскую унию ВКЛ с Польшей, женился на несовершеннолетней польской королеве Ядвиге, стал польским королем Владиславом II (1386–1434) и основателем новой польской королевской династии Ягеллонов. Амбиции польской шляхты, связанные со стремлением проникнуть на обширные западнорусские земли, были потенциально удовлетворены, правда, не сразу и не без борьбы. Во время княжения Витовта (1392–1430) Великое княжество Литовское по всем параметрам оставалось суверенным государством, но после его ухода с исторической сцены права и привилегии польской (точнее католической) шляхты сравнительно быстро перевесили права русской (православной) аристократии. Началась католическая экспансия на западные земли Руси. Упраздняются крупные областные княжения в Полоцке, Витебске, Киеве и других местах, а самоуправление заменяется наместничеством. Со временем прорусская культурная ориентация аристократии и шляхты ВКЛ меняется на пропольскую. Полонизация и окатоличивание захватывают немалую часть западнорусской знати, в то время как большинство простых людей «русской веры» сохраняли верность православию и древним традициям. Начинается национальная и религиозная вражда, которой до этого в ВКЛ вообще не было места. Постепенно она перерастает в жесткую политическую борьбу, в ходе которой у части национально мыслящего западнорусского населения укрепляются настроения в пользу единого Русского (Московского) государства, складывающегося в XIII–XIV веках в Северо-Восточной Руси.

Расположенное между Польшей и Московской Русью, Великое княжество Литовское и Русское не только являло собой определенный симбиоз политической, социальной и религиозной жизни своих соседей с приоритетом той или иной стороны в различные периоды истории и в разных местах, но и само активно диктовало правила игры на огромных просторах Восточной Европы. В том числе в Тверском, Рязанском, Смоленском, Черниговском, Стародубском и других северо-западных русских княжествах, Новгородской республике и Псковской земле. Их отношения с Литвой, как тогда обычно называли ВКЛ, были настолько тесными, что на протяжении как минимум трех веков имелась реальная возможность формирования и развития единого Русского государства по литовско-русскому пути. Более того, стартовые позиции ВКЛ для осуществления этой миссии первоначально были гораздо предпочтительнее, чем у Великого княжества Московского. По крайней мере великим князьям литовским не надо было ездить в Золотую Орду за ярлыком (разрешением) на княжение, да и экономический потенциал западнорусских земель был тогда мощнее московского.

Здесь нужно оговориться и отдать должное московским князьям, которые в объективно гораздо худших условиях сумели создать мощное этнически и религиозно однородное централизованное государство, которое в конечном итоге вышло победителем в гонке за лидерство с очень сильным соперником. Но это потребовало огромных усилий, в том числе военных, с обеих сторон. Московская и Литовская Русь (позже Речь Посполитая) воевали между собой великое множество раз на протяжении более трех столетий. Причем, вопреки бытующему мнению, по большей части это были братоубийственные войны восточных славян, прежде всего белорусов и великороссов, хотя и обставленные благими намерениями. Одновременно нормой вещей считался отъезд московских бояр на литовскую службу и наоборот. Достаточно сказать, что более трети ближнего окружения великого московского князя Василия III (Тёмного) составляло литовское боярство.

К сказанному следует добавить постоянные войны ВКЛ с татарами на юге и крестоносцами на северо-западе, которые, кстати, здорово стимулировали процесс объединения Литвы и Польши как естественных союзников в этой борьбе. Он завершился при короле Сигизмунде Августе (1522–1572) заключением в 1569 году Люблинской унии (соглашения об объединении Польского королевства и Великого княжества Литовского в конфедеративное союзное государство Речь Посполитую, что в переводе с латыни на польский язык означает «республика», а на русский — «общее дело»). Уния встретила мощное сопротивление высшей белорусской и литовской знати (магнатов) и состоялась лишь благодаря сильнейшему давлению польской и украинской части сейма, который, кстати, тянулся более полугода, а также необходимости дать отпор московской агрессии против ВКЛ в Ливонскую войну. Согласно унии (оригинал не сохранился), Великое княжество Литовское уступало Польше Подляшье, Волынь и Киевское княжество. Ливония объявлялась владением обоих государств. При этом Литвой и Польшей правил совместно избираемый король, а государственные дела решал общий сейм. Однако правовые и денежные системы, армия и правительства оставались отдельными, также существовала внутренняя граница между государствами, на которой взимались таможенные сборы. В XVI–XVIII веках в ВКЛ (впрочем, как и в Польше) господствовала шляхетская демократия. Во второй половине XVII — начале XVIII века после двух крайне тяжелых и опустошительных войн («Потопа» 1654–1667 годов с Московским царством и Северной войны 1700–1721 годов с более сложной конфигурацией участников) Речь Посполитая пришла в упадок и попала под протекторат России. В 1772, 1793 и 1795 годах последовательно состоялись три раздела территории этого государства между Россией, Пруссией и Австрией.

Практически вся территория Великого княжества Литовского оказалась в составе Российской империи.

В общем, история не дала Великому княжеству Литовскому, Русскому и Жемойтскому долгой жизни, но эта жизнь была очень яркой и насыщенной. Позже в Российской империи, Польше и Советском Союзе было сделано все или почти все для того, чтобы история ВКЛ и его роль в становлении русской государственности были основательно забыты. Настоящая книга призвана, хотя бы отчасти, устранить эту несправедливость, а также по возможности восстановить, прежде всего для российского читателя, историческую правду о роли и месте Русской Атлантиды — ВКЛ в развитии Восточной Европы и формировании русской государственности. А равно показать на примере Великого княжества Литовского смертельную опасность и даже гибельность для любого уважающего себя этноса бездумной потери своей национальной идентичности, традиций и веры.

Образование Великого княжества Литовского и Русского

Герб ВКЛ «Погоня».

Существует нечто, перед чем отступают и безразличие созвездий, и вечный шепот волн. Это деяния человека.

Мудрость Древнего Египта

В течение столетия после татаро-монгольского нашествия на землях Киевской Руси вместо нескольких десятков княжеств выросли два мощных государства, две новые Руси: Русь Московская и Русь Литовская. Три четверти древнерусских городов — Киев, Полоцк, Смоленск, Чернигов и многие другие — попали в состав Литовской Руси. В XIII–XVIII веках история этих земель самым тесным образом была связана с Великим княжеством Литовским и Русским. Литовские ученые убеждены, что слово «Литва» пришло в русский, польский и другие славянские языки непосредственно из литовского языка. По их мнению, это слово происходит от названия речушки Летаука, а первоначальная Литва находилась в районе между реками Нерис, Вилия и Неман. В энциклопедическом словаре «Россия» Ф.А. Брокгауза и И. А. Ефрона говорится о литовцах, «живущих главным образом по Вилии и нижнему течению Немана» и разделяемых на собственно литовцев и жмудь.

Далее утверждается, что в середине XIII века литовский князь Миндаугас (Миндовг) подчинил себе земли литовских и славянских племен и создал мощное государственное образование. Опасаясь немецкого порабощения, он крестился по католическому обряду, за что получил от папы римского королевскую корону. Акт коронации состоялся 6 июля 1253 года и увенчал деятельность этого объединителя литовских племен, создателя первого литовского государства и его правителя. Тем самым Литва стала европейским субъектом политики и международного права. Такова официальная версия, долго господствующая в исторической науке. Между тем есть немало фактических и лингвистических данных, позволяющих обоснованно утверждать, что древняя «Литва Миндовга» находилась вовсе не там, где ее располагают приверженцы этой теории, а южнее — в верховьях Немана, т. е. на территории современной Беларуси.

Исторические реалии XIII–XIV веков действительно стимулировали политическое объединение балто-славянских этносов, проживавших на территории нынешних Литвы и Беларуси. Создавая очередной очаг наступления по Западной Двине, немецкие крестоносцы в XXII веке пришли в Восточную Прибалтику, перекрыли выход к Балтийскому морю по Неману и Западной Двине (а как быть без торговли!) и начали многовековое давление как на Северо-Западные славянские земли, так и на балтские племена, проживавшие на территории современной Литвы. Активная фаза захвата прибалтийских земель началась на заре XIII века, после основания города Риги и Ордена меченосцев в 1202 году. Меченосцы быстро покорили ряд племен Восточной Прибалтики, но в современной Литве встретили мощное сопротивление местного населения.

Балты были хорошими воинами, и об их победах не раз повествуют немецкие хронисты, которых трудно заподозрить в симпатиях к противнику. Однако справиться в одиночку с таким сильным врагом, как немецкие рыцари, они не могли и без славянской поддержки, скорее всего, разделили бы участь пруссов, полностью сошедших в небытие под нажимом крестоносцев. Русские князья тоже были заинтересованы в союзе с балтскими племенными союзами, так как меченосцы начали вторгаться в их земли, угрожая Великому Новгороду, Пскову, Полоцку и городам Чёрной Руси, а также затрудняли торговлю славянских земель на Балтике. В 1234 году новгородский князь Ярослав Всеволодович нанес серьезное поражение крестоносцам у Дерпта, а окончательный разгром Ордена меченосцев произошел в 1236 году под Шауляем (Шавлями). Тогда балтские дружины под командованием Миндовга в союзе с псковскими ратниками отбросили меченосцев едва ли не к границам 1208 года, а литовский князь восстановил свое влияние в Курсе и Земгалии. Под его руку также перешли Аушкайтия и часть Жемайтии.

В 1237 году меченосцы объединились с Тевтонским орденом и стали его филиалом в Восточной Прибалтике под названием Ливонский орден. В те же годы Тевтонский орден вел наступление на литовско-русские земли из Пруссии. Под влиянием тевтонской опасности многие литовские вожди кланов пришли к выводу о необходимости срочной реформы социально-экономических и общественных отношений, особенно в части политического объединения и создания хорошо обученного войска. Дальнейшие почти двухвековые отношения Великого княжества Литовского с Тевтонским орденом можно охарактеризовать как отношения непримиримых врагов и взаимовыгодных партнеров одновременно. Но в целом единство балто-славянских этносов будущего Великого княжества Литовского и Русского позволило им не только сохранить свою этническую идентичность, но и само существование в условиях массированной тевтонской агрессии на северо-западе и монголо-татарской на юго-востоке.

Чувствительными были и внутренние объединительные тенденции. Двадцать небольших удельных княжеств, существовавших тогда на месте Полоцкой и Турово-Пинской земель, вели постоянную изнуряющую междоусобную борьбу. В современной Литве государственности тогда не было вовсе, но уже появились племенные союзы со своими князьями (кунигасами), имевшими сильные военные дружины, оказывающие серьезное сопротивление крестоносцам, часто выступая в союзе с русскими князьями. Многие из них хорошо понимали необходимость создания крепостей, укрепленных городов и развития торговли. При этом образцы русской политической и социальной организации были для балтских племен наиболее понятными, полезными и приемлемыми. Впрочем, их набеги на русские земли продолжались, хотя до этого они сами долго платили дань полоцким князьям.

Борьба с крестоносцами и соперничество между племенными союзами возвышали личности отдельных князей. Одним из них был Миндовг, сумевший на некоторое время объединить балто-славянские территории Южной Литвы и Северо-Западной Беларуси (Чёрной Руси), как тогда назывался регион верхнего течения Немана с городами: Гродно, Новогрудок, Волковыск, Слоним, Несвиж, Менск (Минск), Слуцк и др., входивший в XII веке в Гродненское и частично в Полоцкое княжества. Это объединение и стало ядром формирования будущего Великого княжества Литовского. Активную объединительную политику в регионе в то время проводили также Владимиро-Суздальская, Галицко-Волынская и Смоленская земли.

Откуда пошло название «Чёрная Русь» — неизвестно. По одной из версий, входя в тройку «цветных» русских земель, Чёрная Русь получила такое название как северная территория, Червонная — как южная, а Белая — как западная, по аналогии с Синей или Белой Ордой (восточной и западной соответственно), т. е. происхождение термина возводится к восточно-азиатской цветовой ассоциации территорий со сторонами света. Впервые все три «цветные» русские земли были обозначены на карте монаха фра Мауро, датируемой 1459 годом. Имеется и другая гипотеза происхождения этого топонима. Согласно ей, название «Белая Русь» закрепилось за той частью Западной Руси, где было распространено христианство, а Чёрной Русью называли территорию нынешней Гродненской области, где долгое время сохранялось язычество. У меня есть и свое предположение: эти земли могли получить название «чёрные» как приграничные, постоянно страдающие от разрушительных набегов первоначально тогда еще варварских балтских племен, а позже— тевтонских рыцарей, которые с пугающей регулярностью продолжались вплоть до Грюнвальдской виктории славян в 1410 году. Правда, и литвины с литовцами в долгу особо не оставались. Так ли это было на самом деле или иначе, сегодня сказать трудно, но следует помнить, что подобные названия давались в те времена не случайно.

Нынешняя Гродненская область Беларуси и в XIII веке, и теперь находится на славяно-балтским пограничье, где взаимопроникновение этносов всегда выглядело достаточно сложно, часто напоминая зубья шестеренки. Даже сегодня славянский этнический элемент в Южной Литве значителен, чего о балтском этническом элементе в Гродненской области сказать уже нельзя. Но во времена формирования Великого княжества Литовского ситуация была иной. Славяне в этих местах, как и во всей Беларуси, не были автохтонами. Они пришли сюда не ранее VI–VII веков, постепенно вытесняя и ассимилируя проживающие здесь балтские племена. Среди славянского населения Чёрной Руси православное христианство ко времени Миндовга уже доминировало безраздельно, о чем свидетельствует хотя бы факт наличия в Гродно XII века (тогдашний Городен) как минимум трех каменных церквей византийского типа. Одна из них, Коложская, сохранилась до сих пор, остальные представлены фундаментами. А ведь, наверное, были еще и деревянные церкви.

Коложская церковь в Гродно.

Гродно, как и большинство других городов Чёрной Руси, впервые упоминается под 1005 годом и не где-нибудь, а в Уставной грамоте великого князя Киевского Владимира Святославовича об основании Туровской епископии и заведении церковной десятины в ней. В Грамоте говорится: «Се аз, князь великий киевски Василии, нарицаемыи Владимер, умыслих со своею княгинею Анною и з детьми своими: с сыном Изяславом и Мьстиславом, Ярославом и Всеволодом, Борисом и Глебом, и со всеми детьми, и з боляры своими третие богомолие епископию поставих в Турове в лето 6513 (1005 г.). И придах к ней городы с погосты в послушание и священие и благословение держати себе Туровской епископии: Пинск, Новогрод, Городен, Слоним, Берестеи, Волковыеск, Здитов, Небле, Степан, Дубровица, Высочко, Случеск, Копыл, Ляхов, Городок, Смедян. И поставих перваго епискупа Фому. И придах села, винограды, земли бортные, волости со всеми придатки, озера, реки, тако и в мыте, и на торгу, и на перевозах десятую неделю, десятый пеняз, и от жита десятая копа святому Спасу и святей богородицы…».

Замок Миндовга в Новогрудке.

А вот балтское население, проживавшее в Чёрной Руси, скорее всего, оставалось языческим, о чем в том числе свидетельствует факт принятия христианства по католическому обряду и обратного возвращения в язычество князя Миндовга. Объясняется это просто: В Киевской Руси под христианизацию первоначально подпадало только славянское население, а иноплеменные этносы оставались в язычничестве. Именно по этой причине островки балтского населения на белорусской территории, например в селениях Обольцы (Толочинский р-н), Гайны (Логойский р-н) и др., были крещены в католическую веру лишь после заключения Кревской унии 1385 года, как и все остальное балтское население современной Литвы. Этим же объясняется то, почему в Обольцах и Гайне появились первые костелы на территории Чёрной Руси.

Не исключено также, что балтское население Чёрной Руси, окруженное славянами, в том числе население древней Литвы, в значительной степени ассимилировалось и было не столько балтским, сколько языческим. Так, Н. Нарбут сообщает, что в 1405 году туровский бискуп Антоний с согласия великого князя Витовта крестил в Литве народ в православную веру. Но если отождествлять тогдашнюю «Литву» с Аукштайтией (современная Литва), находившейся далеко от Турова, то непонятно, почему именно туровский бискуп крестил Литву, да еще и в православную веру, хотя к тому времени она уже должна была принять христианство по католическому обряду, как того требовала Кревская уния. Но все становится ясным, если расположить «Литву Миндовга» по соседству с Турово-Пинской землей, то есть там, где она и была, — в верхнем бассейне Немана.

Это подтверждает и первое упоминание Литвы под 1009 годом в Кведлинбургских анналах, которые написаны на латыни, но название «Литва» в них почему-то приводится в славянской форме. Там же говорится и о границах Литвы с Русью (in confinio Rusciae et Lituae), что могло быть лишь в случае нахождения тогдашней Литвы в Верхнем Понемонье, ибо только тогда она могла граничить с Русью, от которой территория современной Литвы была отделена ятвягами. Хлебниковские летописи, в отличие от существенно переработанной монахом Нестором по заказу киевских князей «Повести временных лет», тоже поместили Литву среди славянских племен. На это же указывают и сообщения о Литве, связанные с походами Ярослава Мудрого в 1040 и 1044 годах, в которых констатируется, что киевский князь «разбил Литву на полях Слонимских и овладел ею до Немана», т. е. захватил ее левобережную часть.

То же можно сказать применительно к договору Гедимина от 2 октября 1323 года. Называя себя в нем королем Литвы, он тем не менее посчитал нужным в числе прочих подвластных земель назвать Аукштайтию и Жемайтию (от лит. zemas — «низкий», «нижний», ранее Жмудь), что не только четко указывает на их общепринятое тогдашнее название, но и на то, что титул короля Литвы происходил не оттуда. Повествуя о событиях 1294–1300 годов, П. Дузбург тоже называет Аукштайтию «владения короля Литвы» (terra regis Litowia), а из этого следует, что Литва и Аукштайтия были в то время разными географическими понятиями.

Где конкретно находилась Литва в древности, хорошо знал и русский историк М. Надеждин: «Собственно в Литве им (литовским языком) говорят уже совсем немногие, а именно: одно селение в повете Вилейском, несколько в поветах Новогрудском и Слонимском».

Во времена Адама Мицкевича (1798–1855) Литвой называли не только современную Литву, но и определенную часть территории Беларуси. Однако последняя носила такое название не потому, что она входила в состав Великого княжества Литовского, а потому, что именно здесь в давние времена и была Литва, отмечал сам поэт, родившийся под Новогрудком и всегда называвший свою «малую родину» Литвой.

О нахождении летописной Литвы в верхнем течении Немана свидетельствует и то, что местное население, ассимилировавшись в белорусов, по-прежнему называло себя литвинами. Письменные источники отмечают это уже в конце XIII — начале XIV столетия. Даже белорусский писатель В. Дунин-Мартинкевич (1807–1884), которого никак нельзя заподозрить в отсутствии белорусского национального самосознания, считал, что он вырос среди литвинов. Уроженец Гродненщины Кастусь Калиновский — один из предводителей национально-освободительного движения в Беларуси, революционная деятельность которого приходится на 60-е годы XIX столетия и который всегда обращался к своему народу на белорусском языке, как правило, тоже называл родной край Литвой. Называет себя литвином и один из героев трилогии Якуба Коласа «На росстанях» — белорус Баранкевич.

В общем, как убедительно доказал Николай Ермалович в своей книге «Белорусское государство — Великое княжество Литовское» (Минск, 2000 г.), а 30 лет ранее к такому же выводу пришел и Я. Юхо. По его мнению, название «Литва» на протяжении многих столетий относилось к Беларуси и являлось в сущности ее историческим наименованием. Лишь в начале XX столетия, после завершения формирования белорусской нации, название «Беларусь» закрепилось за верхним Понемоньем, вытеснив оттуда название «Литва», которое с того времени относится только к современной Литве. И это далеко не все примеры.

Как представляется, балтско-литовские земли некомпактно тянулись с северо-запада на юго-восток от Балтийского моря до верховья реки Неман и ее левого притока Щары. В завершение темы о балтско-литовских землях важно подчеркнуть, что они врезалась клином между Полоцкими, Турово-Пинскими и Новогродскими княжествами, являясь одной из исторических областей Беларуси. Не видя такого геополитического расположения древней Литвы, нельзя понять, почему в середине XIII столетия она очутилась в фокусе политического соперничества соседних с ней земель, которые стремились завоевать ее, впрочем, как и наоборот. В этом соперничестве победу одержал Новогродок (Новогрудок), который и стал центром создания нового государства — Великого княжества Литовского. По уровню своего социально-экономического развития Чёрная Русь тогда стояла много выше соседних балтских племен, но последние были воинственны и динамичны, в силу чего временно вполне могли взять верх и завоевать какие-то славянские земли. Но объединительные процессы на этой территории, по нашему мнению, были гораздо сложнее как по структуре, так и по наполнению. Что, собственно, и подтвердила вся последующая история Великого княжества Литовского и Русского, где доминировал славянский этнический элемент, прежде всего белорусский.

Кровью и силой шел Миндовг к власти. По словам волынского летописца, «нача избивати братью свою и сыновце свои, а другая выгна с земли и нача княжети один во всей земле Литовской». Устраняя противников, Миндовг постепенно становился властителем крупной территории. Хитрый и коварный, когда нужно попиравший любые принципы, он был серьезным противником и для внешних врагов, и для внутренних. «Никакое злодейство не могло остановить его: где нельзя было действовать силою, там он сыпал злато, употреблял обман», отмечали хронисты тех лет. Миндовг был человеком своего времени, впрочем, как и многие литвины, воинственные и жестокие. По словам папского посла к татарам Плано-Карпини, проезжая землями Западной Руси он во все продолжение пути находился в беспрестанном страхе перед литвинами.

Чёрная Русь с городами Волковыск, Новогродок и Слоним вошла в состав владений князя Миндовга в 40-е годы XIII века, а в 1253 году он короновался как «король Литвы». При этом многие считают, что Миндовг был пруссом и что его пригласили на княжение в Новогродок добровольно. Как бы то ни было, укрепившись в Новогродке, он сумел завоевать соседние земли Чёрной Руси. А далее, опираясь на их потенциал, подчинить племенные союзы литовцев, аушкайтов, ятвягов и жмуди. Вскоре к ним добавились еще разрозненные тогда полоцкие земли — княжества Полоцкое, Друцкое, Витебское и другие. Пользуясь слабостью Руси после татарского нашествия, Миндовг также попытался овладеть Смоленском. Литовские отряды заняли Торопец, совершали набеги на Торжок и Бежецк, подошли к границам Владимиро-Суздальской Руси. После ответных действий смоленских дружин часть территорий была освобождена, но в Полоцке закрепился племянник Миндовга — литовский князь Товтивил.

Таким образом, на севере и западе государство Миндовга должно было противостоять экспансии крестоносцев, продолжавших захваты литовских земель и покорение других народов Прибалтики. На востоке каким-то образом надо было нейтрализовать русские княжества, Новгород и Псков, которые незамедлительно отвечали на набеги литвинов и подвластных им балтов. Наконец, на юге и юго-западе проходило становление могучего противника в лице Галицко-Волынского княжества, претендовавшего в том числе на земли Чёрной Руси. Решая эти задачи, Миндовгу пришлось противостоять наиболее сильным в то время русским князьям — Даниилу Романовичу, князю Галицкому и всей Галицко-Волынской Руси, а также Александру Невскому. Правда, и тот и другой склонялись больше к миру, чем к войне.

С Александром был заключен союз против крестоносцев, выгодный обеим сторонам, пытающимся обезопасить свои границы от грозного врага, хотя до этого Миндовг сам нападал на новгородские и псковские земли в союзе с Орденом, отдав ему предварительно часть непокорных земель жмуди и ятвягов. Но после неудач, постигших его в русских землях, и восстания в Жемайтии и Земгалии он порвал с Орденом, а 1260 году в битве у озера Дурбе литвины наголову разбили тевтонцев.

Миндовг.

Понимая, однако, что в одиночку врага не добить, Миндовг обращается к Александру Ярославичу за помощью и заключает с ним союзный договор. В последующем союзники действовали разрозненно, так что этот договор не принес им серьезной пользы, хотя общая ситуация, несомненно, улучшилась.

Галицко-Волынское княжество серьезно пострадало от нашествия Батыя, но благодаря умелой политике князя Даниила вскоре окрепло и стало наиболее сильным среди всех русских княжений. Отношения литовского и русского князей складываются неоднозначно. Даниил Галицкий нуждался в союзниках для борьбы с татаро-монголами, а Миндовг знал, что его мир с тевтонскими рыцарями — не более чем перемирие. Около 1251 года Даниил женился на племяннице Миндовга — сестре Товтивила из Полоцка, а в 1253 году дочь литовского князя была выдана замуж за младшего сына Даниила Шварна. Тогда же среднему сыну Даниила Галицкого Роману на правах вассала Миндовга было пожаловано Новогродское княжество, но этим событиям предшествовал поход галицких войск на ятвягов и Литву.

Около 1254 года Даниил принял королевскую корону и скипетр от папы, короновавшись в Дорогочине. Поэтому Миндовг вынужден был вернуть ему Чёрную Русь в качестве лена. Несмотря на то что папа римский «позволил» литвинам нападать на Волынь, Миндовг остался верен союзу с Даниилом, по крайней мере, до нападения на Литву татар в 1258 году, в котором по их требованию участвовали и галицко-волынские войска. В начале 60-х годов XIII века Миндовг, скорее всего, уже восстановил свою власть над Чёрной Русью, не смотря на то что к тому времени опять вернулся в язычество и формально потерял право быть христианским королем. Кстати, вплоть до последних лет правления Витовта становиться таковыми великие литовские князья особо и не стремились.

Насчет столицы Миндовга и места его коронации ведутся споры, но наиболее вероятно, что это был Новогродок. Во всяком случае, после этого именно Новогродок еще 70 лет оставался столицей формирующегося Литовско-Русского государства. Даже после переноса князем Гедимином в 1323 году столицы государства в Вильно (Вильню), а своей резиденции в Трокай (Троки), замки Чёрной Руси — Гродненский, Лидский, Новогродский — сохраняли статус великокняжеских владений вплоть до конца существования ВКЛ. К примеру, на рубеже XV века князь Витовт держал свой двор в «Старом замке» Гродно, а Лидский замок обычно использовался для проживания (заточения) почетных гостей и высокопоставленных пленников великого князя Литовского.

Лидский замок начала XIV века до реконструкции.

Созданное Миндовгом государство, однако, было непрочным. Хотя он и провозгласил себя властителем литовских племен, кроме него хватало других князей, действующих если не самостоятельно, то вполне свободно. Они продолжали совершать набеги на пограничные земли Руси, Ливонии, Польши и Тевтонского ордена. А сам Миндовг в 1262 году мстил князю Васильку за его участие в татарском походе под предводительством тёмника Бурундая, напав на волынские города. Набег был неудачным, и обратно литовские отряды отступают через Пинскую землю, что еще раз свидетельствует в пользу нахождения «Литвы Миндовга» между Пинским и Новогродским княжествами.

На этом более-менее достоверные сведения о первом объединителе Литвы теряются. Разные источники датируют смерть Миндовга между 1263–1264 годами, но, похоже, он был убит в 1263 году в результате заговора подвластных ему князей, недовольных политикой централизации. Таким образом, первый великий князь Литовский пал жертвой своей политики, лишь начав создание государства. Однако он создал крепкий плацдарм, на базе которого в дальнейшем и было построено ВКЛ.

После длительной междоусобной борьбы в 1264 году великим князем Литовским становится сын Миндовга Войшелк, который еще во время его княжения был посажен отцом на княжение в Новогродке. Вскоре Войшелк крестился в православие и выразил желание принять монашеский постриг, отказавшись от княжеских прав. Но когда он узнал о смерти отца, то покинул монастырь, собрал в Новогродке и Пинске достаточно сильное войско, после чего жестоко расправился с заговорщиками. Было истреблено множество людей, а триста семейств литовских в поиске убежища выехали в Псков. Войшелк ненадолго становится правителем Литвы, так как, придя к власти, вновь от нее отрекается и передает княжение своему шурину Шварну, а сам опять уходит в монастырь. Таким образом, присоединение Литовского княжества к Галицкому становится весьма реальным. Но этому помешала зависть к брату старшего сына Даниила Льва. Обманом он убивает Войшелка и ненадолго становится правителем Литвы, но уже спустя полгода-год великим литовским князем избирают Тройденя, который правил в 1270–1282 годах. Судя по имени, он тоже был славянином. Во всяком случае, его братья Борза, Сурьпутия, Лесия и Свелкения, как утверждает Ипатьевская летопись, были православными.

В общем и целом Тройдень продолжил политику Миндовга, но более вяло, избегая набегов вглубь русских земель и ограничиваясь завоеваниями небольших приграничных городов. Более успешной была его борьба с тевтонской агрессией — в 1278 году Тройдень разбил войско Ливонского ордена. Тем не менее при нем Великое княжество Литовское состояло из тех же земель, что и при Миндовге: Аушкайтии и части Жемайтии (Жмуди) в современной Литве, Чёрной Руси с городами Новогродок (столица Литвы), Гродно, Волковыск, Слоним и небольшой северо-западной части Полоцкой земли с городом Браслав (Бряславль).

В 1283 году великим литовским князем становится Домонт, но в 1265 году он, как отмечает Лаврентьевская летопись, погиб в битве с объединенными силами своих противников, поддержанных тверским князем. Кто правил Литвой в 1285–1293 годах, доподлинно неизвестно, поэтому многие авторы помещают в этом времени не только выдуманных персонажей, но и выдуманные события. Бесспорным является лишь то, что политический центр Великого княжества Литовского составляло тогда Новогродское княжество Чёрной Руси и часть уже значительно славянизированной Литвы. Есть основания полагать, что и Гедиминовичи из Трокского княжества, скорее всего, тоже были славянами. Во всяком случае, на всех доступных картах это княжество входит в ареал расселения славян.

Формирование государства при первых Гедиминовичах проходило очень динамично, причем именно славянские земли становились в то время опорой великого князя Литовского в его борьбе с непокорными племенными княжениями собственно литовцев. Способы присоединения новых земель были различными. Многие русские земли добровольно вошли в состав Литовской Руси. Наряду с этим некоторые территории (например, Смоленск) на протяжении десятилетий приходилось покорять силой оружия, хотя с присоединением к ВКЛ новых русских земель власть на местах практически не менялась: новых порядков старались никому не навязывать. Кроме того, новое государство давало литовцам и литвинам защиту от немцев, а русским людям — прибежище от татар. Первые и самые ранние победы над монголо-татарами, например, были одержаны русскими ратями в союзе с литвинами и этническими балтами.

Становление Литовской Руси

После смерти Тройденя и преодоления очередного периода междоусобиц в 1293 году власть в Великом княжестве Литовском силой захватил трокайский князь Витень, правивший до 1316 года. Опираясь на Новогродское, Гродненское и отчасти Полоцкое княжества, он вновь возрождает сильное государство, достаточно быстро распространив свою власть на все литовские земли. Одновременно Витень возобновляет войну с Тевтонским и Ливонским орденами, которые тогда резко усилили свой натиск на литовско-русские земли, поощряемые Римской католической курией и западноевропейскими феодалами, а также потому, что в период смут и борьбы за власть в ВКЛ должного отпора от литвинов не получали. Тевтонцы, в частности, приступили к активному строительству своих замков и крепостей не только на границе с Литвой, но и на ее территории. Ответным шагом великих литовских князей стало массовое строительство замков на границах с Тевтонским орденом и в ближайшей глубине от них, в основном по течению Немана.

Возобновив широкомасштабную войну с Тевтонским и Ливонским орденами, в 1294 году Витень подавил восстание жмудских феодалов, склонявшихся к союзу с немецкими рыцарями, и отвоевал у них Динабург (Двинск). В 1298 и 1305 годах были отбиты два крупных похода крестоносцев на Жемайтию. Но особенно сильное давление Тевтонского ордена тогда испытывали земли Чёрной Руси. Например, Новогродское княжество подверглось вторжению крестоносцев в 1305 году, дважды в 1306 году и трижды в 1311 году. В очередной раз крестоносцы пытались захватить Новогродок в 1314 году. Тогда город был сожжен, но городскую крепость рыцари взять не смогли. Несколько походов Витень совершил и против Ливонского ордена. В 1307 году он отбил у него Полоцк и разрушил все католические храмы в городе, возведенные там крестоносцами. Вообще-то, католичество в ВКЛ тогда уже имело определенное распространение, а его духовенство немалые привилегии. Но ни Витень, ни Гедимин, ни Ольгерд навязывать католическую веру своим подданным не стремились, скорее наоборот.

Действия Витеня отличала продуманность и учет интересов как своих союзников, так и противников. При экспансии на русские земли он, например, действовал мирно и спокойно. Так, присоединение Полоцка произошло на основе договора, гарантировавшего полочанам сохранение местных законов и суда, а также общую неприкосновенность «старины». При каждом последующем литовском правителе этот договор продлевался. По отношению к другим городам происходило то же самое. Конечно, не обходилось и без боевых действий. Но в большинстве своем русские города и земли вступали под руку литовского князя мирным путем, так как бояре — землевладельцы бывших удельных княжеств были заинтересованы в сильном, но далеком правителе, который защищал бы их от врага, не мешая при этом расширению их собственных владений за счет крестьян. В свою очередь дворяне шли на службу к великому литовскому князю потому, что он мог дать им земли и деньги, которые они не могли получить от своих удельных князей, владеющих, как правило, небольшой территорией с удельным городком. Итогом сравнительно короткого правления Витеня (1293–1315) стало успешное противостояние натиску немецких рыцарей и усиление влияния литовской династии на русские земли. За ВКЛ окончательно закрепились территории, впервые объединенные Миндовгом еще в XIII веке: Жемайтия, Полоцкое княжество и Понемонье, то есть Чёрная Русь. Погиб князь Витень в 1316 году от удара молнии, оставив в наследство ядро будущего могущественного Литовско-Русского государства, состоящее из тесно объединенных литовских и белорусских земель, обладающих немалым экономическим, людским и военным потенциалом.

Эти ресурсы и средства были талантливо использованы новым правителем Великого княжества Литовского — великим князем Гедимином (1316–1341), наделенным очень большими способностями. Когда он взошел на престол (1316), в стране ощущалась острая потребность в централизации власти, поскольку ВКЛ вступало тогда в совершенно новый этап своего развития. С вызовами времени Гедимин успешно справился. Забегая вперед, можно сказать, что в годы его правления ВКЛ стало самым мощным государством Восточной Европы. После Гедимина Великое княжество Литовское расширялось еще долго, но главное было сделано именно им.

О происхождении Гедимина есть несколько мнений. Одни (Карамзин) считают, что он был конюшим Витеня, другие — его братом, третьи — сыном. На самом деле Гедимин, скорее всего, был потомком полоцких князей. Но вне зависимости от своего происхождения новому великому князю сразу пришлось ликвидировать потенциальный очаг междоусобицы — некоего Пелюзе, помогавшего Тевтонскому ордену покорять Пруссию. Гедимин пришел к власти уже в зрелом возрасте, имея двух братьев — Воина и Федора — и шестерых сыновей, из которых Монвид, Наримонт и Ольгерд были уже вполне политически активны. Это способствовало укреплению власти семьи Гедимина в стране и формированию из ее членов одной из самых известных правящих династий Европы — Гедиминовичей, литовско-русской по своей сути и крови. Отныне главным феодалом в государстве являлся великий князь, а все остальные князья и бояре находились в его вассальной зависимости, несли воинскую повинность и уплачивали подати.

Во внешней политике Гедимина доминировало желание распространить свое господство на максимальное количество западнорусских земель. Продолжая политику Витеня, в качестве средства достижения этой цели он предпочитал выгодные браки своих детей и дипломатию, а не путь войны. Конечно, когда вопрос стоял об использовании силы, Гедимин не гнушался и этим. Но, видя выгоду географического положения своего государства, он устанавливает торговые отношения с Ригой (Ливония), пытается полностью взять под контроль днепровский путь из Балтики в Византию, установить господство над устьем Немана, Смоленском, Киевом и Галичем с Волынью.

Сразу же после восхождения на великокняжеский престол, Гедимин мирным путем подчиняет себе Витебское княжество. В 1317 году он заключил договор с витебскими боярами о том, что дочь местного князя Мария выходит замуж за его сына Ольгерда, которого витебчане после смерти тестя признают своим князем, что и произошло спустя три года. Воцарение Ольгерда сопровождалось заключением договора, аналогичного полоцкому. Второй сын Гедимина Наримонт занял престол Пинского княжества, а в 1320 году Гедимин предпринял поход против Владимирского княжества на Волыни и подчинил его своей власти. По одной из версий литовский князь взял столицу княжества город Владимир войной, а по другой — волынские земли достались его сыну Любарту в качестве приданого за женой, дочерью владимирского князя. Скорее всего, было и то и другое, но с тех пор Галицко-Волынское княжество навсегда перестало быть соперником ВКЛ.

В 1321 году Гедимин организовал поход на Киев, разбил местных правителей и взял древнерусскую столицу в осаду. Киевляне сочли за лучшее подчиниться литовскому князю. Установив свою власть над городом, Гедимин, как и везде, оставил здесь прежний порядок и уклад жизни, но посадил в Киевской земле своих наместников и гарнизоны.

В 1340 году умер правитель Галича и подвластных ему земель Юрий. На его место сразу стали претендовать польский король Казимир Великий и венгерский король Карл Роббер. Однако совет галицких бояр посчитал за лучшее пригласить князем Любарта — сына Гедимина, уже двадцать лет назад признанного волынскими боярами и князем Волынским. Так как в то время эти княжества (Галич и Волынь) находились в сфере влияния Орды, то Любарт признал себя ее вассалом, чем обеспечил безопасность галицко-волынских земель от посягательств со стороны Польши, куда сразу же были направлены татарские войска для усмирения амбиций претендента.

Вообще же, за период княжения Гедимина территория Великого княжества Литовского увеличилась очень значительно, прежде всего за счет присоединения древнерусских земель — Витебской, Минской, Берестейской (Брестской) и Туровской. Кроме того, ВКЛ удалось взять под контроль Галицкое, Волынское, Киевское и отчасти Смоленское княжества. То есть Великое княжество Литовское к концу правления Гедимина так или иначе контролировало все земли современной Литвы, Белоруссии и значительной части Украины. Во многих из них продолжали править потомки Ярослава Мудрого, в иных престол перешел к литовским князьям, но и те и другие были подвластны Гедимину.

Одновременно политика Гедимина способствовала быстрому росту в ВКЛ городов и их влияния. Как новая столица государства в это время строится город Вильня (Вильнюс), сменивший в 1323 году в этом качестве древнюю столицу княжества Новогродок (Новогрудок), которая находилась в зоне постоянных рыцарских набегов. Возводится мощная крепость Трокай (Троки), ряд других замков и укреплений по реке Неман для защиты от крестоносцев. Возрождаются торговые отношения с соседями: Вильня, например, имела гостиный двор для купцов из Москвы, а в Москве был аналогичный двор для литовских гостей. Обширную торговлю, в том числе с Европой, ведут Полоцк, Витебск, Гродно и другие города ВКЛ.

Трокайский замок (современный вид).

Находясь в положении транзитного государства между Западом и Востоком, Великое княжество Литовское наряду с собственными законами и обычаями приобретает также западноевропейские и русско-византийские правовые традиции, с преобладанием тогда последних. Так, на территории Литовско-Русского государства долгое время в ходу была «Русская правда». Веротерпимость являлась нормой, а большинство ближайших родственников Гедимина стали православными, хотя сам он до самой смерти, по крайней мере внешне, придерживался старых языческих верований. Вообще, вопросы веры в ВКЛ долгое время были лишь отголосками вопросов большой политики, поэтому смена вероисповедания часто была вызвана той или иной ситуацией в отношениях с другими государствами.

Башня Гедимина в Вильне.

На развитие культуры всех этносов Великого княжества Литовского огромнейшее влияние оказала русская культура, точнее то, что осталось от нее после когда-то великой Киевской Руси. Поскольку с самого начала Литва оказалась в окружении территорий с русским населением, то ВКЛ сразу принимает вид литовско-русского государства. Официальным языком являлся русский, точнее сказать старобелорусский или старорусский. Население современной Литвы было крещено в католичество лишь в конце XIV века. Правда, католики были еще в Южной Руси, где они появились со времен Галицко-Волынского княжества, имевшего тесные взаимоотношения с Польшей. Население же подвластных ВКЛ бывших древнерусских земель было сплошь христианским еще с конца X века, в основном православным. В этнической Литве тоже жило немало православных, крестить которых в католичество никто не заставлял. Обе религии здесь достаточно мирно сосуществовали вплоть до Брестской унии в 1596 году, когда они были объединены.

Гедимин считал себя не столько литовским, сколько русским князем. Он был женат на русской и детям своим устраивал браки с русскими же. Более двух третей земель Великого княжества Литовского были этнически русскими. Гедиминовичам удалось образовать такой государственный центр, к которому потянулась потерявшая единство вся Юго-Западная Русь. При Гедимине началось ее собирание, но закончили этот процесс его дети и внуки. Само собирание совершалось быстро и в целом легко, так как население древнерусских земель обычно охотно шло под власть обрусевших великих князей литовских. В результате Западная и Южная Русь достаточно быстро освободилась от татарского владычества и получила, говоря современным языком, сильную властную вертикаль — русскую по своей культуре, религии и природе. Однако в противоположность московской централизации здесь сформировался иной и редкий тогда тип государства, пусть со средневековым, но федеративным устройством и демократией, где русское влияние на литовских князей было чрезвычайно велико. Вот какую характеристику дает Гедимину Карамзин: «Властвуя над Литвою и завоеванною частью России, он именовал себя великим князем Литовским и Российским, жил в Вильне, им основанной, правил новыми подданными благоразумно, уважая их древние гражданские обыкновения, покровительствуя Веру греческую и не мешая народу зависеть в церковных делах от митрополита московского…»

Правда, еще в самом начале своего правления и с согласия константинопольского патриарха Гедимин основал самостоятельную митрополию с центром в Новогродке, которая охватывала Полоцкое и Туровское епископства. Первым литовским митрополитом был Феофил (1317–1329). Но так как в начале XIV века обозначились два центра объединения древнерусских земель — Литва и Москва, то патриарх Константинопольский перешел к новой политике — поддержке церковного единства Руси. Поэтому после смерти Феофила он подчинил Туровскую и Полоцкую епархии митрополиту «всея Руси» Феагносту, возглавляющему кафедру во Владимире в 1328–1353 годах, и отрицательно относился впредь к попыткам создания иных метрополий. По этой причине попытка Гедимина возродить в 1331 году метрополию в Галиче провалилась. Возможно, это была первая, тогда еще малозаметная победа Москвы в противостоянии с Литвой за право собирания древнерусских земель.

Само же это соперничество по мере сокращения буферной зоны между Литовской и Московской Русью становилось все более зримым и жестким. Гедимин активно стремится подчинить своей власти Новгород и Псков, но к ним присматривается и московский князь. Одновременно литовский князь идет на союз с Тверью, тогда главным соперником Москвы за первенство в Северо-Восточной Руси. В 1320 году этот союз скрепляется браком дочери Гедимина Марии с тверским князем Дмитрием Михайловичем (правда, еще одну свою дочь Гедимин выдал за великого князя Московского Симеона). Итогом борьбы за Новгород явилось призвание в 1333 году на княжение в этот город сына Гедимина Наримонта. В 1338 году Наримонта на новгородском княжеском столе сменил его сын Александр. Но это было лишь началом изнурительной борьбы двух государств за Новгород и Псков. К тому же противостояние Вильни и Москвы активно подогревали Золотая Орда и Орден, действовавшие по принципу «разделяй и властвуй» и зорко следившие, чтобы ни одно из этих княжеств не получало зримых преимуществ в борьбе за объединение Русского Мира, а уж тем более чтобы они не вошли в союз.

Велик вклад Гедимина и в борьбу за отражение агрессии немецких рыцарей. Она продолжалась второе столетие, причем схватки с тевтонцами на северных и западных рубежах Великого княжества Литовского тогда фактически не затихали. Только в 1287–1306 годах рыцари совершили 130 походов на белорусские земли, не считая походов на земли современной Литвы. Например, гродненский «Старый замок» крестоносцы пытались захватить в 1305, 1306 и 1311 годах, но не смогли, хотя численность их отрядов порой достигала 6 тысяч человек. Огромную роль в этом, а равно в отражении агрессии крестоносцев вообще тогда сыграл князь Давид (Давыд) Гродненский (1283–1326). Он был сыном нальщанского князя Довмонта и княжны Марии Дмитриевны, внучки Александра Невского, то есть его правнуком. Давид родился в Пскове, где Довмонт оказался в 1266 году после участия в убийстве Миндовга, которому он якобы мстил за бесчестие своей жены. Здесь Довмонт принял православие, получил имя Тимофей и стал служилым князем, возглавившим борьбу псковичей против их главного врага — «безбожных немцев».

Старый замок в Гродно (реконструкция).

«С младых ногтей» Давид воспитывался как воин — его обучали верховой езде, стрельбе из лука, владению копьем, мечом и шестопёром, а жизнь у «стремени отца» приучила мальчика к многодневным походам и ночевкам под открытым небом в любую погоду и в любое время года. В 1299 году северорусские земли поразила страшная эпидемия чумы, унесшая много жизней. Среди них были и родители Давида. Но, умирая, Довмонт наказал сыну ехать на свою родину, что тот и исполнил. Видя ум и способности юноши, Гедимин взял его на службу, назначил каштеляном (комендантом) Гродно, а вскоре выдал замуж за Давида свою дочь-красавицу Бируте. Скорее всего, главной «виновницей» этого брака была любовь. В дальнейшем же Гедимин часто оказывал Давиду предпочтение даже перед своими братьями и сыновьями, особенно в качестве посредника при сношении с землями Северо-Западной Руси. Мудрый политик и полководец не ошибся в своем выборе, а Гродно и Гродненская земля получили тогда надежного защитника.

Давид побеждал тевтонских и ливонских рыцарей в восьми битвах. Его называли «грозой крестоносцев» и «щитом Понемонья».

Великокняжеская печать.

Впервые Давид проявил себя зимой 1305 года, когда первоначально выдержал натиск многотысячного войска крестоносцев под предводительством прославленного комтура Конрада Михтенхагена, напавшего на Гродно, а спустя два дня, получив военную поддержку от Гедимина, наголову разбил крестоносцев. В следующем году Давид разбил войска другого комтура — Эферхарда фон Вирнербурга из Кёнигсберга, тоже пытавшегося захватить Гродно во главе сотни рыцарей и 6 тысяч легковооруженных всадников. Та же участь постигла крестоносцев и в 1311 году. Но еще хуже им пришлось в сентябре 1314 года, когда тевтонцы под водительством магистра Генриха фон Плоцке осадили Новогродский (Новогрудский) замок и пытались взять его штурмом.

Этот замок находился на высоком холме, поэтому добраться до него рыцарям в тяжелых доспехах было непросто. Они оставили их в обозе и штурмовали крепость налегке. В самый разгар боя здесь появился Давид Городенский. Сил у него было мало — только дружина и небольшой отряд гродненского ополчения. Но гродненцы под водительством Давида действовали решительно — они перебили охрану и захватили лагерь рыцарей, в том числе 1500 боевых коней, все воинское снаряжение, провиант, обоз и доспехи. Уничтожив трофеи, которые нельзя было взять с собой, нападавшие исчезли. Попытки рыцарей добыть еду для себя и фураж для уцелевших лошадей не увенчались успехом, поскольку активно пресекались летучими отрядами гродненцев. Бросив раненых и больных, крестоносцы отступили, но обратную шестинедельную дорогу домой в условиях окружения неприятелем и отсутствия нормальной пищи осилили немногие из них.

Давид Гродненский не только отражал нападения крестоносцев, но и наносил им ответные удары. Взяв на вооружение рыцарскую тактику, весной 1319 года он с 800 всадниками совершил успешный карательный набег в Пруссию, захватив там большую военную добычу и множество пленных. В 1322 году Давид помог псковитянам отбить нападение крестоносцев на свой родной город. Через год его войско вместе с псковитянами отбило натиск датчан и совершило карательный набег на северную Эстонию, дойдя почти до Ревеля (Таллина). По словам немецкого хрониста, «русские из Пскова с помощью литовцев разорили землю короля Дании и умертвили около 5 тысяч человек». В июле того же года немецкие рыцари вновь осадили Псков, причем прибыли они, по словам летописца, «со всем умыслием», «в силе тяжце», «приехаша в кораблях и в лодиях и на конях, с пороки и с городы». Рыцари оставили за своей спиной Изборск, но «сидевший» в нем служилый псковский князь Остафий, собрав изборян, напал на крестоносцев с тыла и «ово (одних) избиша, а инши в рецеистопиша». В это время «приспе князь Давыд из Литвы с людьми своими», что и решило исход осады. Рыцари были разгромлены, и «убежаша со стыдом и срамом». Чтобы понять, с какой быстротой Давид собрал и привел через леса и болота гродненское войско, уточним: осада Пскова продолжалась 18 дней, а расположен он от Гродно, без малого, в тысяче километров. Автомобилей, поездов, да и просто приличных дорог, как известно, тогда не было, а Давиду ведь требовалось еще некоторое время для мобилизации сил.

Видя в Давиде Гродненском своего наиболее опасного врага и не имея сил уничтожить его в открытом бою, крестоносцы решили отомстить иначе. В марте 1324 года три немецких рыцаря, имея при себе более шестисот воинов, тайно прошли к поместью Давида и сожгли его, убив там более трех десятков жителей и слуг, угнав лошадей и скот. Среди погибших, скорее всего, были члены семьи гродненского каштеляна, так как ради убийства нескольких слуг совершать такой опасный набег рыцари вряд ли бы стали. В ответ Давид нанес поражение рыцарям в Мазовии, а в 1326 году с небольшим количеством воинов (1200 всадников и отряд союзного польского войска) предпринял карательный поход на Бранденбург и Франкфурт-на-Одре. Летописец пишет, что «они делали в немецкой земле то же, что крестоносцы делали у нас». Союзники, скорее всего, взяли бы и Бранденбург, если бы Давида в его шатре не убил ударом кинжала в спину польский рыцарь Анджей Горста. Что побудило его пойти на это — неизвестно. Скорее всего, он был подкуплен крестоносцами. Князь Давид погиб в расцвете своих сил и деятельности, не проиграв ни одной битвы. Его судьба в чем-то схожа с судьбой его прадеда — Александра Невского, который тоже всю жизнь сражался с крестоносцами, не проиграл им ни одной битвы и был коварно убит, только не кинжалом, а ядом на пути из Орды на родину. Возможно, не будь этого предательского удара кинжалом, с крестоносцами было бы покончено гораздо раньше Грюнвальда. Давида Гродненского похоронили у стен Гродненского Борисоглебского монастыря, но с его гибелью относительно спокойная жизнь Гродно и Гродненщины, к сожалению, закончилась.

В своей борьбе против Тевтонского и Ливонского орденов Гедимин держался той же политики, что и его предшественник Витень. Сохраняя союз с Ригой, он начал активную переписку с рижским архиепископом через католических монахов (в то время в Вильне уже действовали два католических монастыря — францисканский и доминиканский). Папа обрадовался такому повороту событий и в 1323 году приказал Ливонскому ордену прекратить войну с ВКЛ, а в следующем году в Ригу явились папские легаты. Отсюда они отправили посольство к Гедимину, чтобы условиться насчет введения христианства в Литве. Гедимин очень удивился и потребовал, чтобы ему прочли его же письмо к папе, которое по поручению правителя писал монах Бартольд. По словам В. О. Ключевского, выслушав текст, он заявил: «Я не приказывал этого писать. Если же брат Бартольд написал, то пусть ответственность падет на его голову. Если когда-либо я имел намерение креститься, то пусть меня сам дьявол крестит! Я говорил действительно, что дозволю христианам молиться по обычаю их веры, русинам по их обычаю и полякам — по-своему. Но сами мы будем молиться Богу по нашему обычаю».

Принятие новой католической веры, наверное, способствовало бы сближению Великого княжества Литовского с Западом, развитию его городов, привлечению квалифицированных мастеров и торговцев, в которых молодое государство весьма нуждалось. Умелым дипломатическим шагом литовского правителя в этом смысле тогда стало заключение торговых соглашений с Ливонией (1323) и издание княжеского привилея, позволившего жителям вольных немецких городов переселяться в ВКЛ на льготных условиях. Как бы то ни было, курс на сближение с Западом вызвал недовольство в стране (где начала складываться оппозиция) и противодействие Тевтонского ордена, развернувшего широкую агитацию против соглашения папы римского с Гедимином. В итоге крещение сорвалось, уменьшив тем самым шансы Литвы на установление более мирных отношений Западом.

Тема религии в понимании политики Гедимина, на наш взгляд, вообще очень важна. Конечно, умный князь не мог не осознавать превосходство христианства над язычеством, но принять христианство от католиков — значило вооружить против себя и язычников — литовцев, а также людей «русской веры», которые составляли абсолютное большинство населения княжества. Обратиться же к православию — значило опять-таки отвратить от себя язычников и вместе с тем усилить вражду с немцами-католиками и поляками. В этой ситуации Гедимин, по всей видимости, предпочел внешне оставаться ревностным язычником-литвином, но в то же время оказывать покровительство христианам без различия вероисповедания. Причем католики, страстно желавшие обратить его в свою религию, могли не терять надежды, что это когда-либо случится, хотя родственные связи, скорее всего, склоняли Гедимина в пользу православия (подозреваю, что православным он и был), тем более что большинство его подданных были русские.

Однако в 1325 году Гедимин выдает свою дочь Алдону (в крещении по православному обряду Анну) за единственного сына польского короля Владислава Локетка — королевича Казимира, что радикально изменило ориентацию Литвы в польских делах. Новый союз был направлен против Тевтонского ордена, Вацлава Плоцкого (прежнего союзника Гедимина) и Яна Люксембургского — тогдашних противников Польши. После ряда взаимных разрушительных походов и смерти Владислава Локетка на польский престол взошел его сын Казимир, который и добился прекращения войны (1335). Активная помощь Гедимина польской короне в этом столкновении объяснялась тем, что она была частью обороны ВКЛ от Тевтонского ордена и желанием не потерять своего, едва ли не единственного естественного союзника в борьбе с ним. Колоссальные жертвы с обеих сторон в этой борьбе к тому времени не принесли перевеса ни одной из враждующих сторон, а крестоносцы оказались в крайне опасной близости от крупных городов Литвы, включая ее старую и новую столицы. Например, договор ВКЛ с Ливонией продержался всего до 1330 года, когда старо-новые противники вновь стали обмениваться опустошительными набегами. В 1334 году ливонцы осадили Вильню и разграбили ее окрестности. Гедимин предпринимает отчаянные попытки выправить положение, но дальнейшая борьба продолжается с переменным успехом.

Не следует забывать и того, что помимо крестоносцев у Великого княжества Литовского был и еще один смертельный враг — Золотая Орда. Справившись со смутой властителя Причерноморской орды Нагоем и почти восстановив свое могущество на уровне середины XIII века, при хане Узбеке татары возобновили попытки заставить ВКЛ уплачивать им дань. С этой целью в 1315 и 1324 годах они предпринимают масштабные походы. Для смягчения татарской опасности Гедимин предпринимает активные дипломатические действия и с большими затратами для казны часто шлет к хану Золотой Орды посольства с богатыми подарками. Кроме того, большинство русских земель, оказавшихся теперь во власти Литвы, тоже уплачивали дань Орде, и эта проблема требовала своего решения. До поры до времени литвины не могли вести одновременную войну и с могущественной Ордой, и с Тевтонским орденом. Но развязка приближалась. Великое княжество Литовское и Русское быстро накапливало силы. Тяжелая эпоха, пережитая Русью в XIII веке, завершалась.

Переход от Киевской Руси к заменившим ее Великим княжествам Московскому, Литовскому, Тверскому и Рязанскому, а также Новгородской республике к тому времени практически состоялся.

Великий князь литовский и русский Гедимин был многодетен и стал основателем второй по значимости на русских землях династии Гедиминовичей. Благодаря множеству сыновей Гедимин мог легко управлять всеми подвластными территориями, где правителями назначал своих детей. Дочери князя преимущественно выдавались за лидеров соседних иностранных государств и были своего рода гарантами позитивных отношений с ними. Выгодные браки дочерей и наместничество сыновей позволяли Гедимину осуществлять свою собирательную политику преимущественно мирным путем, в частности присоединение русских княжеств. В свою очередь сыновья и прямые потомки Гедимина стали основателями княжеских родов Голицыных, Патрикеевых, Хованских, Куракиных, Пинских, Булгаковых, Заславских, польской королевской династии Ягеллонов и др.

Этот великий собиратель Литовско-Русского государства погиб в борьбе со своими злейшими врагами — тевтонскими рыцарями. Он был убит при осаде в 1241 году немецкого замка Баербург, причем из огнестрельного оружия. Тело князя отвезли в Вильню и здесь, подле города, на громадном костре кремировали его по древнему литовскому языческому обычаю, облаченного в торжественные одежды и с полным вооружением, вместе с любимым слугой и конем, тремя пленниками-немцами и частью военной добычи. Великое княжество Литовское и Русское к тому времени уже, безусловно, обрело свои суверенные цели и задачи, реализация которых в том числе не позволила растащить западные, северо-западные и юго-западные земли Киевской Руси по частям, лишить их население этнической и религиозной идентичности. И лишь только за это оно уже заслуживает признательности и уважения потомков.

Возмужание Литовской Руси

Внезапная смерть Гедимина, вероятно, не позволила ему назначить преемника. Между тем у этого князя было семь сыновей, каждый из которых владел уделом. Князь Карачевский и Слонимский Монвид умер вслед за отцом, но оставались в живых еще шесть наследников: Наримонт (в крещении Глеб) — князь Туровский и Пинский; Ольгерд — князь Витебский; Кейстут — князь Троцкий (Тракай, Жемайтия, Подляшье, города Гродно и Брест); Любарт (в крещении Владимир) — князь Волынский; Кориат (в крещении Михаил) — князь Новогродский (Новогрудок) и Евнут (Явнутий) — князь Виленский. Не совсем понятно, почему обладателем Вильни и ряда других больших городов в центре ВКЛ тогда стал младший из них — Евнут, формально возглавивший государство в 1341–1345 годах, ибо пользоваться всеми правами великого князя в глазах своих старших братьев он, без сомнения, не мог. В очередной раз возникла опасность распада Великого княжества Литовского на несколько мелких уделов, так как сразу же после гибели Гедимина его сыновья начали междоусобную войну за право наследования верховной власти в стране. В 1345 году наиболее энергичные из них Ольгерд и Кейстут (сыновья одной матери) отстранили от власти Евнута и стали соправителями ВКЛ. По словам литовского летописца, после успеха заговора Кейстут предложил Ольгерду первенство в делах как старшему по возрасту. Между собой братья договорились жить мирно, а Евнуту выделили во владение Изяславль. Соловьёв, однако, считает, что при захвате власти Ольгерд и Кейстут выступали против двух других своих братьев — Наримонта и Евнута, которые после бежали. Наримонт — в Орду, а Евнут в Москву к князю Симеону Ивановичу, где был крещен под именем Иван. Вскоре, однако, он вернулся и получил в удельное княжение Заславль и отдельные земли на Волыни.

Среди историков есть еще мнение, что выступление Кейстута и Ольгерда спровоцировали тревожные вести о готовящемся большом походе на Литву тевтонских рыцарей, поступившие зимой 1345 года, и о том, что на помощь им из Западной Европы идут сильные рыцарские отряды. Такого удара разобщенная Литва могла не выдержать. Кроме того, пользуясь междоусобицей в ВКЛ, великий князь Московский Симеон Гордый получил в Орде ярлык на Великое княжество Владимирское, дававший ему право на верховную власть во всех землях Руси, зависимых от татар. Как сильный и способный политик, после этого Симеон Гордый стал претендовать чуть ли не на все русские земли, склонившиеся к Литве при Гедимине. Совершив переворот, Ольгерд и Кейстут действительно смогли собрать необходимые силы, и, когда рыцари вторглись в Литву, они сами напали на Ливонию, заставив тем самым противника озаботиться защитой собственных владений вместо нападения. Поход рыцарей, грозивший большой опасностью, кончился ничем.

Заняв трон Великого княжества Литовского, братья-соправители поделили между собой его земли и вытекающие из этого обязанности, так как остальные родственники признавали их верховную власть. Ольгерд, которому в 1345 году исполнилось 50 лет, получил во владение восточную часть земель ВКЛ, большинство русских, находящихся в зависимости от Литвы, а многих одновременно и в вассальной зависимости от Золотой Орды. 35-летнему Кейстуту достались западные земли: Жемайтия, Ковно (Каунас), Гродно, Волковыск, Брест и Подляшье, а Любарт Волынский стал его вассалом. Таким образом, каждый из братьев выбрал собственное направление деятельности как в обороне, так и в наступлении. В сфере ответственности Кейстута оказалась тевтонско-ливонская проблема, а также Польша. Ольгерд стал ответственен за политику в русских княжествах, Новгороде, Пскове и в Орде.

Совершенно разные, братья словно дополняли друг друга. Каждый из них был в достаточной мере силен, поэтому помощи друг от друга они практически не получали. Ольгерд превосходил Кейстута умом и славолюбием, вел жизнь трезвую, деятельную, не пил вина и крепкого меду, не терпел шумных застолий, и когда другие тратили время в суетных забавах, он был сосредоточен на поиске способов распространения своей власти. Нужно отметить, что Ольгерд был сыном русской княжны и сам был дважды женат на русских княжнах, принял православие (в крещении Александр), был поклонником русской культуры и покровителем православных христиан. Вместе с тем Ольгерд стал достойным продолжателем дела отца и с успехом продолжал территориальную экспансию на сопредельные русские земли. Как следствие, за время его правления территория Великого княжества Литовского увеличивается вдвое — были присоединены Брянская, Северская, Киевская, Черниговская и Подольская земли. С этого времени ВКЛ стало официально называться Великим княжеством Литовским и Русским.

Ольгерд.

Кейстут.

В отличие от него Кейстут всю жизнь оставался язычником, имел рыцарский характер, отличался храбростью и воинскими дарованиями, был любим народом и был самым популярным государственным деятелем в княжестве. В общем, если Ольгерд сосредоточился преимущественно на присоединении русских земель, то Кейстут возглавлял оборону от иноземных захватчиков ядра собственной территории ВКЛ. И забот у него хватало. К началу XIV века Орден владел Пруссией, Курляндией, Семигалией, частью Ливонии и Жемайтии.

Ко времени княжения Кейстута и Ольгерда война с тевтонцами принимает невиданные масштабы. В 1340–1410 годах крестоносцы совершили 97 крупномасштабных походов на Литву и Чёрную Русь, не считая кратковременных набегов, которых ежегодно совершалось по 4–8. Проще говоря, война велась постоянно, так как язычество, все еще царившее в Жемайтии — современной Литве, в известной степени оправдывало агрессию Тевтонского ордена в Восточной Европе, которая мотивировалась благой целью окрестить языческие народы. Правда, поляки-католики страдали от этой агрессии немного меньше язычников литовцев.

Рыцари Великого княжества Литовского начала и конца XIV века.

В 1345 году поход крестоносцев на Литву сорвался потому, что их войско завязло в болотах. Но зимой 1347–1348 годов был организован новый поход и в битве на реке Страва литвины потерпели поражение. Был убит Наримонт, однако захватить литовские земли крестоносцам опять не удалось. Далее Кейстуту пришлось отражать крупные рыцарские рейды в 1353, 1354, 1356 и 1358 годах. На каждый из них он отвечал опустошительным вторжением в прусские владения Ордена. Кейстут дважды оказывался в орденском плену — первый раз он был отпущен, дав обещание «не поднимать меча» против тевтонцев, а во второй раз просто бежал.

Проблема была еще в том, что экспансия Ольгерда в Юго-Восточной Руси оттягивала силы литвинов от западных границ, а собственного военного потенциала Кейстуту явно не хватало. Несмотря на ряд побед, в 1361 году его войска вновь были разгромлены крестоносцами, а сам Кейстут второй раз попадает к ним в плен. Сложность ситуации подстегнула недовольство подвластных ему дворян. В 1365 году был раскрыт заговор литовской знати против Кейстута, лидером которого стал сын князя Бутовт. После провала заговора его участники укрылись в Ордене, а Бутовт был крещен крестоносцами в католическую веру и находился при дворе германского императора как основной претендент на литовский престол. Главным помощником князя-соправителя в войнах с крестоносцами долгое время был его старший сын Пиринг, но он тоже был замешан в заговоре против отца. За что его сослали на восточную границу княжества, где Пиринг и погиб в битве с татарами.

Воспользовавшись тем, что большинство литовских войск было переброшено на восточные границы для ведения военных действий против Москвы и Орды, в 1367 году крестоносцы основали свой новый форпост — крепость Мариенбург чуть ли не у самого Ковно (Каунуса). Ответом на это стал совместный поход братьев-соправителей в Пруссию в 1370 году. В сражении на льду озера Рудава погиб великий маршал Тевтонского ордена, но и сами литвины понесли столь большие потери, что крестоносцы даже посчитали себя победителями. Поход Ордена, предпринятый в следующем году, был отбит с большим трудом, но натиск временно приостановился, крестоносцам тоже нужна была передышка. В то же время польский король Казимир, воспользовавшись неблагоприятной для Литвы ситуацией, заявил о своих претензиях на волынские земли, а до того занял галицкие земли. Кроме Польши, на них претендуют ВКЛ, Золотая Орда и Венгерское королевство. Вследствие чего вспыхивает война за галицко-волынское наследство. В общем, в период правления братьев страна не выходила из воинских конфликтов почти по всему периметру своих границ, а недолгие мирные передышки были лишь подготовкой сил для новых столкновений.

Так, боясь оказаться в политической изоляции в борьбе за Волынь, ВКЛ идет на мирные переговоры с Москвой (1349), отказывается от притязаний на Новгород и Псков, а Ольгерд женится на тверской княжне Ульяне, родной сестре жены московского князя. Одновременно Кейстут и Ольгерд мирятся с братом Евнутом и за отказ от претензий на княжеский стол наделяют его уделом в Литве. Не опасаясь больше удара в спину, Литва обрушивается на Польшу. В 1350 году войска Кейстута, Ольгерда и Любарта захватывают все галицко-волынские города и входят во Львов. В расчете на поддержку папы римского они отправляют к нему посольство, изъявляя готовность принять католичество. Но в следующем году польский король наносит им тяжелое поражение, Кейстут и Любарт попадают в плен. Пришлось пойти на мировую и компромисс — владения Любарта сохранялись за ним (Луцк и Владимир), а в Белзе (город в Галицко-Волынской земле) был посажен на княжение сын Наримонта Юрий, ставший вассалом Польши и Литвы одновременно. За Польшей остались города Галич, Львов и Холм, а Подольская земля — за Золотой Ордой.

В 1347–1353 годах на Западную Европу обрушилась небывалая эпидемия чумы. Вымирали целые города и земли. Считается, что тогда Европа потеряла порядка 24 миллионов человек. Пришел мор и на Русскую землю. Занесли его в Псков немцы, оттуда он перекинулся на Новгород. Далее вымер Смоленск — в городе осталось всего 4 человека. В Белозёрске умерли все. Чума достигла Москвы. Вначале она поразила митрополита всея Руси Феогноста. Следом умер великий князь Семион, его сыновья и брат Андрей. Великим князем Московским стал другой брат Семиона Иван Иванович, наверное, неслучайно получивший в народе прозвище Милостивый. Он немало сделал для восстановления сил Московской Руси — не вел никаких войн, всячески содействовал заселению московских земель выходцами из других мест, развитию ремесел и торговли, но срок ему был отпущен небольшой. В 1359 году Иван Иванович умирает и передает престол своему 9-летнему сыну Дмитрию, но через свою духовную окружает юного князя несколькими очень умными и деятельными советниками, включая митрополита Алексея и игумена Сергия Радонежского.

В целом же во время эпидемии и Московская, и Литовская Русь обезлюдели и обессилили, а все, чего уже добились литовские и московские князья в деле собирания древнерусских земель, вновь оказалось под угрозой. Потребовались титанические усилия, чтобы восстановить этот процесс. И иногда просто диву даешься, как быстро это произошло, насколько живуч и деятелен тогда оказался народ «русской веры» и его литовско-московские правители.

Во время эпидемии чумы военные действия не велись, но уже сразу после нее Кейстут вместе с сыном Пирингом совершает набег на Пруссию. Пользуясь неурядицами в Золотой Орде, в начале 60-х годов XIV века Ольгерд присоединяет к своим владениям Киевское княжество. В 1366 году он вновь начинает долгую и упорную борьбу с Польшей за Галицко-Волынскую землю. В 1377 году Волынь окончательно отходит к Великому княжеству Литовскому, после чего территория собственно балтской Литвы становится лишь небольшой его частью, и эту страну смело можно было называть Западно-Русским государством. Тем более что русские нравы, язык, обычаи и вера тогда быстро распространялись и в самой Литве.

Но такой поворот событий можно было закрепить только в случае впечатляющей победы над Ордой и низведения к нулю ее притязаний на земли Юго-Восточной Руси, которые уже более века находились в ордынской зависимости. Дело это было, прямо скажем, более чем непростым. Однако именно литвины под предводительством Ольгерда сумели одержать первую крупную победу над войском Орды в регулярном наступательном сражении. По своему результату и значению она мало чем уступала (если вообще уступала) виктории на Куликовом поле в 1380 году, когда объединенные силы Северо-Восточной Руси под началом Дмитрия Ивановича Донского наголову разгромили ордынское войско Мамая. Ольгерду это удалось сделать на 18 лет раньше, в битве на Синей Воде, состоявшейся осенью 1362 года. Причем масштаб битвы и разгром ордынцев тогда был не менее впечатляющим. Сама же она стала почти лекалом Куликовской битвы, а также битвы на реке Воже, состоявшейся в 1378 году. Да и герои всех трех этих регулярных сражений с Ордой во многом, похоже, были одни и те же. Но кто об этом у нас сегодня знает?

Ольгерд с дружиной.

Причина одна. Сведения о битве на Синей Воде, ее итогах и значении тщательно скрывала и царская, и советская, и даже польская историческая наука. А все потому, что правда об этом событии ставила под сомнение каноническую роль Куликовской битвы с татарами Мамая, результаты которой, безусловно, заслуживают самой высокой оценки в деле общерусского объединения, но были лишь частью процесса упорной борьбы восточных славян с ордынским ярмом. К победе на Синей Воде, на Воже и Куликовом поле все русские земли шли долго и упорно. Вклад каждой из них в это дело был разный, но он был у всех. Тем не менее после торжества Москвы, особенно с воцарением в России династии Романовых, появилась негласная установка — все деяния немосковских князей периода становления единого русского государства, да и после тоже, считать сепаратистскими, а значит вредными процессу объединения Руси, если не преступными вовсе. Возьмите, к примеру, навскидку описание в нашей исторической литературе событий того периода. Любые действия московских князей (позже России и СССР), вне зависимости от их реальных целей и конечных результатов, неизменно возводятся в ранг общерусской благодати, почти святости (даже сумасбродство Ивана Грозного и Петра I). Хотя на самом деле почти у всех значимых исторических деятелей, причем во все времена и во всем мире, хватало и того и другого. Скажете: глупость. Конечно, однако она прочно вбита в историческое самосознание населения, мешает адекватной оценке событий той поры, впрочем, как и нынешней тоже. И глупость эта пока не изжита, более того, часто просто фонтанирует в речах и исследованиях ура-патриотов.

Если же исходить из реальных событий, то становится ясно, что в 1362–1363 годах Великое княжество Литовское и Русское вело войну не столько за Подолию, сколько за избавление от татарского ига всех южнорусских земель, поскольку его белорусские земли к тому времени давно пресекли все попытки Орды навязать им это ярмо. Сама Золотая Орда, раздираемая внутренними противоречиями, тогда уже фактически раскололась надвое — на левобережную (Заволжскую) Орду и правобережную (Волжскую). К слову, Мамай начал свое восхождение к власти именно после 1362 года и до конца своих дней контролировал лишь Волжскую Орду, а в Заволжской Орде доминировал Тохтамыш. Обе орды были сильны. Тем не менее Ольгерд безбоязненно заявляет о своих претензиях на Киевское и Черниговское княжение, что говорит и о его силе, твердом намерении покончить с Волжской Ордой и с зависимостью от нее названных земель. Ведь лишь в таком случае Великое княжество Литовское и Русское получало выход к Чёрному морю, а бывшая юго-западная часть Киевской Руси могла оказаться под властью Ольгерда, который уже не делится новоприобретениями с Кейстутом и распоряжается ими самостоятельно.

Чтобы понять значение победы на Синей Воде, необходим небольшой, но принципиально важный экскурс в историю тогдашнего военного дела, дающий представление о характере и методах средневекового боя, а также о том, почему татаро-монгольское иго над Русью стало возможным вообще. Как и всякое другое историческое явление, средневековый бой до изобретения порохового оружия имел свои законы и особенности. Обычно это был конный бой, но простой численный перевес в нем ничего не давал. Тысяча норманнов, если верить французским хроникам, изрубила как стадо баранов сорокатысячное ополчение французских крестьян. Побеждал тот, кто был смелее, искуснее владел холодным оружием и привык сражаться в дружине плечом к плечу. Численный перевес в силах начинал сказываться лишь при соотношении один к десяти, а то и более. Во всяком случае, воин, профессионально владеющий мечом, мог свободно сопротивляться, а то и разогнать десяток вооруженных непрофессионалов. Поэтому долгое время на полях Европы безраздельно господствовала тяжеловооруженная кавалерия, а вооруженные силы кочевых народов Азии без нее вообще были немыслимы.

Подготовка профессиональных воинов, в совершенстве владеющих холодным оружием, будь то западноевропейский рыцарь или русский дружинник (позже боярин или дворянин), требовала очень значительного времени, постоянных тренировок и систематического участия в военных предприятиях своего сюзерена. Совмещать все это с хозяйственной деятельностью было непросто. Оставалось одно — создать рыцарству возможность заниматься своим прямым делом без оглядки на заботы о хлебе насущном. Такую возможность давала земля, точнее ее раздача в управление рыцарям вместе с проживающим на ней тягловым населением (крестьяне, ремесленники, торговые люди и пр.), которое рыцарь должен был еще защищать от внешней опасности. Кроме того, это связывало элиту общими интересами по сохранению существующих феодальных порядков, включая выполнение полицейских функций по отношению к своим подданным. Кстати, именно эти функции в деятельности рыцарства и превалировали, причем всегда.

Чернь без крайней необходимости к оружию старались не допускать, пешее народное ополчение времен раннего Средневековья, когда понятие мужчина и воин были почти тождественны, прочно забыли, а многочисленные феодальные междоусобицы вели преимущественно профессионалы. Битвы между европейскими рыцарями и княжескими дружинниками на Руси, а равно теми и другими между собой в XII–XIV веках обычно сводились к большому числу поединков, в которых соблюдались рыцарские правила боя, ибо дружинник (рыцарь) сегодня служил у киевского князя, а завтра мог перейти к черниговскому князю, или наоборот. Проще говоря, вместо товарища стать противником. Причем в каждой княжеской дружине существовал свой порядок организации боя и взаимодействия в бою, во многом отличный от других дружин. Крестоносцы, поляки и венгры долгое время применяли схожие приемы вооруженной борьбы, а вот для борьбы с татаро-монгольским войском простое объединение княжеских дружин или рыцарских отрядов уже не годилось. Татаро-монголы не боялись таранных ударов дружинников (рыцарской конницы). Они умели рассыпаться и наносить наступающему дружинному (рыцарскому) войску множество фланговых ударов: расстреливать из луков коней противника, стаскивать на землю всадников арканами, добивать их далее боевыми топорами, окружать, брать измором и т. д. Татаро-монгольское войско было сковано жесткой, можно даже сказать жесточайшей дисциплиной, единым командованием, стратегией и тактикой действий, чего у наспех собранных и разрозненных княжеских дружин или отрядов рыцарей не могло быть по определению. Отсюда и победное шествие орд Чингисхана и его потомков по земледельческой Средней Азии, Ирану, Кавказу и Европе, а также долгое владычество Золотой Орды над Русью, прикрывшей собой от этой беды фактически всю Западную Европу. Чего западноевропейские соседи Руси не только не оценили, но и всячески использовали труднейшее положение русских земель в своих корыстных интересах.

Принципиальное отличие положения русских княжеств от европейских государств состоит в том, что, совершив набег и вдоволь пограбив земли Центральной и Южной Европы, татаро-монгольские орды Батыя быстро ушли из них в свои степи и больше туда практически не возвращались, если не считать эпизодических набегов. А вот большинству русских княжеств в этом смысле деваться было некуда. Опустошенные татаро-монгольским нашествием 1237–1241 годов, в силу своего географического положения они оказались на переднем крае противостояния с Ордой, правители которой исходили из того, что для ведения кочевого хозяйства русские земли непригодны. Следовательно, их надо было обложить как можно большей данью и как можно на более длительное время. Вся дальнейшая политика Орды, вне зависимости от того, кто там правил, базировалась именно на этом постулате. Из него прежде всего вытекала необходимость всячески препятствовать объединению русских земель и попыткам создания там сильного государственного образования, способного раз и навсегда покончить с ордынским игом или ордынскими притязаниями на гегемонию в тех местах, где этого ига в прямом смысле слова не было, но как-то приходилась откупаться от ордынского разбоя.

Реализуя эту задачу, Орда активно стравливала между собой русских князей, разжигала их амбиции на лидерство, не допускала, пока могла, перевеса сил одной русской земли над другой, а тем более их союза с целью общенационального объединения, систематически ослабляла Русь карательными набегами и т. д. Задачи русских людей были прямо противоположными, но к ним добавлялась необходимость защиты западных рубежей от крестоносцев, венгров и поляков. Все это требовало единения, сильной государственности и достаточно высокого уровня экономического развития. В последнем, кстати, была заинтересована и Орда, так как размер ордынских выходов (дани) прямо зависел от состояния земледелия, ремесел и торговли на Руси. Это диалектическое противоречие вынуждало ордынских правителей как-то препятствовать расширению западной экспансии на Русь и давало русским княжествам определенное пространство для маневра. Но это общая схема. На деле все обстояло гораздо сложнее и многограннее, хотя стремление русских людей освободиться от ордынской зависимости было определяющим всегда, что и вызывало стабильное вооруженное противостояние Руси со степью.

Атака легкой конницы Орды.

Верные заветам Чингисхана, татаро-монгольские военачальники никогда не вступали в сражение с численно превосходящим противником, Это, однако, не означало, что их собственные силы были невероятно велики. Монгольские воины были крайне нетребовательны, могли сутками не слезать с коня и питаться лишь вяленой кониной, возимой под седлом (так она, кстати, одновременно и солилась, и вялилась). Но даже с учетом этого обстоятельства прокормить в голой степи 30 тысяч всадников и минимум 90 тысяч их лошадей (по завету Чингисхана каждый монгольский всадник должен был выступать в поход с 5 лошадьми) было не так-то легко. А ведь были еще стенобитные машины, обозы, обслуга, стада скота для пропитания и т. д. Умножив все это на 4–5, можно без труда представить масштаб проблемы. Поэтому к сообщениям средневековых источников (летописей, хроник и литературных произведений) о битвах, в которых якобы принимали участие сотни тысяч человек с каждой стороны, надо относиться с большой осторожностью, по возможности, привязывая данные о численности войск противников к полю боя. Правда, за давностью лет и невнятностью абсолютного большинства источников точно определить его обычно бывает непросто.

Конечно, татаро-монгольское войско было велико, так как едва ли не каждый взрослый мужчина-кочевник являлся и воином. Главное, однако, надо видеть в том, что это войско было прекрасно подготовлено к бою, действовало слаженно, по единому плану и замыслу. Вплоть до середины XIV века равных ему сил в Европе не было. Чингисхан и его полководцы владели и тактикой изматывания, и тактикой прорыва обороны противника, и тактикой его заманивания вглубь собственных боевых порядков, и тактикой окружения главных сил с последующим полным их уничтожением или пленением. Для этого у них имелась и легковооруженная конница для наскоков, и тяжеловооруженные всадники для встречного боя, и осадные машины для штурма городов и уничтожения пеших фаланг (построений) противника, и подвижные защитные сооружения (чапары) для обороны.

Войско Чингисхана (позже Орды) подразделялось на три вида: легковооруженную конницу, тяжеловооруженную конницу и воинов, обслуживавших осадные орудия. Задачей легковооруженного воина было завязать бой, осыпать противника градом стрел, изранить лошадей и заманить его под мечи и копья тяжелой конницы. Обычно из легковооруженной конницы формировались авангарды. Воины авангарда имели на вооружении по два лука и по два колчана стрел, не менее 30 штук в каждом, да еще 30 железных наконечников в запасе. Один лук предназначался для стрельбы легкими стрелами на дальние расстояния, а другой для стрельбы по воинам в доспехах тяжелыми стрелами с закаленными наконечниками. Причем владели луками ордынцы виртуозно — могли на лету сбить птицу стрелой, а на бегу зверя. Такой уровень подготовки стрелка требовал 15–20 лет упорных тренировок. Поэтому из европейских лучников с ними могли тягаться разве что единицы. Все воины авангарда и других подразделений имели кривой меч, боевой топор, кожаные доспехи и арканы. Авангард выдвигал вперед летучие отряды. Они вели разведку, внезапно наезжали на противника, осыпая его стрелами. Воины таких подразделений копий не имели, поскольку те могли выдать их в высокой степной траве. Воины главных сил авангарда были вооружены и легкими копьями.

Тяжеловооруженная конница Орды в ранние и поздние времена ее истории.

За авангардом следовали правое и левое крылья войска. Они тоже имели свои авангарды. Строились правое и левое крылья в несколько линий. Последние линии составляли тяжеловооруженные воины. Каждый из них имел два лука для дальнобойной стрельбы и стрельбы на короткую дистанцию, два колчана стрел, запасные наконечники, два меча — кривой и прямой, длинное копье, боевой топор, кольчугу, железный шлем, кожаные доспехи для коня, а нередко и пластинчатые доспехи. Правое крыло всегда выступало крылом атаки.

Оба крыла, правое и левое, стягивались сзади тяжеловооруженными всадниками и ханской гвардией. Таким образом, получалось что-то похожее на полумесяц с тяжелым непробиваемым полукружием у основания и с легким полукружием впереди. Авангард завязывал бой, пытался расстроить плотный строй противника, после чего обращался в бегство. Полагая, что одерживает верх, противник обычно пускался в преследование и как бы проваливался в пустоту, пока не натыкался на главные силы, один вид которых давал понять, что «ошибочка вышла». Но было уже поздно, правое и левое крылья монгольского войска смыкались, и в полном окружении враг уничтожался.

Если противник был достаточно силен и не поддавался заманиванию авангарда, не терял строя, в атаку переходили левое и правое крылья. Левое крыло вело бой на дистанции, осыпая врага стрелами и пробуя его на прочность короткими рукопашными схватками. Правое крыло как крыло атаки вступало в бой лишь тогда, когда левое успевало выпустить в противника сотни тысяч стрел. Его задачей было обойти или прорвать центр обороны противника, подрубить знамя, схватить или убить военачальника. Сразу после прорыва центра в бой вступали главные силы, довершавшие разгром. Ставка хана располагалась позади главных сил. Ни о каком заезде хана в ряды сражающихся сторон и помыслить было нельзя. Темник тоже не считал особой доблестью сражаться в рядах воинов, его задача состояла в организации боя. Да и тысячники редко непосредственно участвовали в битве. В принципе такая организация войска и тактика его боевых действий оставались неизменными вплоть до конца существования Золотой Орды.

Организационно татаро-монгольское войско делилось на десятки, сотни, тысячи и тумены (тьмы) численностью до 10 тысяч всадников в каждом. Десятки состояли из близких кровных родственников одного кочевья в 3–4 юрты, а сотни из родственников одного аила (рода). Если с поля боя бежала десятка или сотня — их казнили полностью. В бежавшей тысяче казнили каждого десятого. В общем, дисциплинарный стимул сражаться в бою стойко и упорно был весьма действенным. Кроме того, от заслуг в бою того или иного подразделения зависела величина его добычи, почет хана и окружающих товарищей, продвижение по службе, перевод в элитные войска и пр.

Столь длинный экскурс в организацию средневекового военного дела нам понадобился исключительно для того, чтобы читатель мог лучше понять, какому грозному противнику пришлось веками противостоять русским людям, в том числе Московской и Литовской Руси. Уже первая битва на Калке в 1223 году показала, что ни удальством, ни таранами рыцарской конницы, ни смелостью монголо-татар победить нельзя. Что понадобятся многие десятилетия на полную перестройку не только военной, но и социальной структуры русских земель, когда из феодальной усобицы родится государственное начало, которое и даст силы, способные положить предел господству завоевателей. На первом этапе с этой задачей быстрее справилась Литовская Русь. В результате границы Великого княжества Литовского и Русского раздвинулись до Чёрного моря, а южнорусские земли фактически были выведены из ордынской зависимости.

Победа войск Великого княжества Литовского и Русского в битве на Синей Воде над ордынцами была не первой в череде подобных. Татар литвины до этого уже били и под Кайдановом (Дзержинском), и под Мозырем, и в других местах. Успешно отражались набеги ордынцев на ВКЛ, происходившие в 1275, 1277, 1287, 1315, 1325 и 1338 годах. Но эти сражения происходили на территории самого княжества и носили оборонительный характер, хотя именно благодаря этим победам Литовско-Русское государство не оказалось под монголо-татарским игом. Сражение же на Синей Воде произошло вследствие наступательной политики Ольгерда, которая осуществлялась им уже на землях, подвластных самой Золотой Орде. Битва выявила слабость татар по отношению к военной организации Великого княжества Литовского, так как серьезных ответных мер с их стороны после поражения не последовало, а завоеванные тогда земли остались за ВКЛ вплоть до Люблинской унии 1569 года, когда незаконно были присоединены к Польскому королевству.

Битва на Синей Воде 1362 года считается одним из наиболее значительных событий военно-политической истории Восточной Европы периода Средних веков. Ее последствия имели огромное значение для народов, населявших земли нынешней Украины, Беларуси, Молдавии и даже Венгрии с Польшей. Однако мало кто из наших современников знает что-либо конкретное об этом сражении. В летописях тоже содержатся лишь краткие упоминания о нем. Так, в летописи Красиньского (условное название рукописной копии сокращенного варианта общегосударственного летописного свода ВКЛ) имеется запись: «Коли пак князь великыи Витовт поехал з Литвы до великого Луцка, а князь великыи Олькгирд пошол в поле з литовским войском и побил татаров на Синеи Воде, убил трех братов, татарьских князей, Хачебея, Сакутлубуга а Дмитрея. А тыи тры браты, татарские князи, отчичи и дедичи Подолское земли были, а заведали от них отаманы, а приежчаючи у отаманов дань бирали с Подолское земли». В Густынской летописи (украинский летописный свод, доведенный до 1597 года} отмечено: «В лето 6780 Ольгерд победил трех царьков татарских и с ордами их, си есть Котлубаха, Качзея, Дмитра, и оттоли от Подоли изгнал власть татарскую. Сей Ольгерд и иные русские державы в свою власть принял, и Киев под Федором князем взял, и посадил в нем Владимира сына своего, и начал на сими владеть, им же отцы его дань давали».

Польский историк-хронист Мацей Стрыйковский в своей работе «Хроника Польская, Литовская, Жемойтская и всея Руси» (1582) тоже упомянул о разгроме татарского войска на берегах одного из притоков Южного Буга. Более детальные сведения можно найти в работах российских и украинских историков Н. М. Карамзина, В. В. Антоновича, М. С. Грушевского и некоторых других. Тем не менее битва на Синей Воде долгое время находилась в тени других исторических событий. В советский период на эту тему было наложено своего рода табу. О ней предпочитали не вспоминать, поскольку история Великого княжества Литовского и Русского рассматривалась в те годы исключительно в контексте «борьбы белорусского и украинского народов против польско-литовских феодалов» и «за воссоединение с Россией». Любые попытки отклонения от официального курса отвергались как «антинаучные». Первый прорыв, да и то частичный, произошел лишь во второй половине 80-х годов прошлого века в серии книг «Мир истории», выпущенной издательством ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».

Место битвы на Синей Воде традиционно привязывается к западной части Подолии, то ли к реке Синюхе близ Тарговицы, то ли к реке Снивода, расстояние между которыми составляет около 300 км. Одним словом, ни путь войск Великого княжества Литовского к месту этой битвы, ни само оно до сих пор точно не установлены, как и не подсчитаны точно силы противоборствующих сторон. Впрочем, то же можно сказать и о Невской, и о Куликовской битве, и о множестве других.

Исторические названия не всегда совпадают с современными топонимами. Если принять за Подолию территорию нынешних Винницкой и Хмельницкой областей Украины, то наиболее вероятный маршрут движения войск Ольгерда для встречи с Ордой выглядит так: из района Новогродка (Новогрудка) через белорусское Полесье к реке Снивода в районе села Уланово. Путь самого Ольгерда, скорее всего, выглядел следующим образом: Вильня — Новогродок — Слоним — Пинск — Любартов — Луцк — Уланово.

Предположив, что войско литвинов шло по этому пути, становится ясно, что Киев, Канев и Черкасы оставались в стороне. И не случайно: в Киеве тогда сидел татарский баскак с гарнизоном, а княжил там некий Федор, татарский же ставленник. Путь через Киев полностью исключал момент внезапности, мог потребовать осады города, в чем, исходя из логики всего похода, Ольгерд был совершенно не заинтересован. Основываясь на косвенных данных, можно утверждать, что Ольгерд принял решение идти в Подолию через Волынь еще и потому, что там княжил его брат Любарт, а также потому, что это был экономически развитый регион. Ранее он принадлежал Великому Галицко-Волынскому княжеству, имел значительное население, близко расположенные города, удобные для промежуточных остановок войск, многочисленные источники воды и луга, где можно было пасти лошадей. Кроме того, этот маршрут обеспечивал определенную скрытность мест сосредоточения и передвижения литовско-русских войск, поскольку находился на значительном удалении от татарских владений. Что касается Киева, то Ольгерд действительно занял этот город, но, думается, не до, а после сражения на Синей Воде.

Анализ имеющихся источников достаточно обоснованно позволяет предположить, что все литовско-русские хоругви в полной готовности собрались к середине августа 1362 года в приграничных с Волынью районах ВКЛ, скорее всего в Любартове. Вне всяких сомнений, сбор войск происходил в условиях секретности, ибо это условие Ольгерд всегда соблюдал неукоснительно. Сам великий князь Литовский с хорошо обученным конным войском численностью примерно 5 тысяч всадников, не считая челяди, вышел из Вильни примерно в то же время. В районе Новогродка и Пинска к нему могли присоединиться около 15 тысяч воинов и обоз. К ним надо добавить ополченцев с Волыни — от 8 до 10 тысяч человек. 1 сентября войско ВКЛ выступило из Любартова (ныне районный центр Любар Житомирской области) в направлении реки Снивода, название которой поздние хронисты исказили в более им понятное — Синяя Вода. Выбор места битвы, наилучшим образом подходящего для сражения, был явно не случайным. Подкова, образованная изгибом реки Снивода в районе нынешнего селения Лозна, а также обрывистые берега ручья Батижок, впадающего в нее, идеально подходили для битвы с татарской конницей, так как особенности рельефа местности естественным способом усиливали позицию, прикрывая литовско-русские войска от фланговых ударов татар. Сообщение о сражении именно в этом месте содержится в Никоновской летописи (1420).

В подкове реки Снивода расположено поле, ровное как стол, длиной около 4 км и шириной до 1,5 км. Сейчас его называют Улановым — по названию села за рекой. Сама река Снивода неглубокая и неширокая, но в районе Уланова поля сливается с рекой Сальничкой, образуя обширный плес. Низкий берег плеса (со стороны поля) заболочен. Более высокий берег (со стороны села Уланово) крутой и глинистый. Эти особенности берегов сильно затрудняли атаку татарской конницы в случае ее выхода в тыл литовского войска. Учитывая возможность прорыва татар в другом месте, великий князь предусмотрел вариант отхода основных сил через брод.

Вероятное место битвы.

Ордынское кочевье.

Численность воинов в конных хоругвях (стягах, знаменах) войска ВКЛ в то время составляла до 3000 всадников, а в пеших хоругвях и около 4000 воинов. На Сниводе у Ольгерда было 3 пешие хоругви (до 12 тысяч человек) и 3 конные (около 9 тысяч), итого — порядка 21 тысячи. Кроме того, под началом другого его сына, известного под христианским именем Владимир (это он стал позже князем Киева), было от 8 до 10 тысяч волынских ополченцев.

Татарские ханы узнали о походе русско-литовского войска с опозданием, но сразу и со всей поспешностью собрали силы и двинулись навстречу врагу. Они намеревались как можно раньше перехватить Ольгерда и разгромить его в решительном сражении, что спасало от захвата Подолию — самое ценное их владение в Правобережной Украине (южнее простиралось безлюдное Дикое поле). Предположительно, татарские орды появились на подступах к Сниводе в середине сентября 1362 года. Исследователь проблемы, украинский ученый и академик Дмитрий Яворницкий (1855–1940), писал: «Три хана привели три орды. Каждая орда могла выставить около 30 тыс. воинов и прислугу. Таким образом, литовцам противостояла стотысячная армия». Думается, однако, что это перебор.

Ольгерд, как и любой европейский полководец того времени, изучал римскую боевую тактику, равно как и новации последнего времени. Но не всякий военачальник применял все это на поле боя. Ольгерд применил. На самом Улановом поле он разместил пять хоругвей. В центре встала хоругвь его сына Андрея, справа от нее хоругви братьев Александра и Федора Кариотовичей (ближайшая к центру была пешей, крайняя — конной). Слева от Андрея находились хоругви двух других братьев Кариотовичей — Юрия и Константина (все четверо — сыновья новогродского князя Кариота). И здесь стоявшая ближе к центру хоругвь была пешей, а крайняя — конной. Эти хоругви выстроились серпом. Два их передних ряда были сомкнуты, тогда как следующие расходились подобно лучам солнца, образуя «коридоры» между хоругвями. Следовательно, в центре поля встали три пешие хоругви (12 тысяч воинов). Самыми первыми стояли копейщики в тяжелых латах, с копьями, вставленными в лунки. Копьеносцы должны были сдержать атаку татарской конницы. Копья, установленные в земле (в лунках) под углом 60 градусов, обладали невероятной устойчивостью. Они могли накалывать людей и лошадей, словно жуков иголками. Стена копий была практически непреодолимой для конницы.

За ними на удалении 30–40 метров находились несколько рядов арбалетчиков. Каждого стрелка обслуживали 3–4 помощника, помогавших перезаряжать оружие и укрывавших стрелков щитами от вражеских стрел. Они тоже были в доспехах. Наконец, в 40–50 метрах за арбалетчиками стояли воины в кольчугах, вооруженные тяжелыми двуручными мечами. Пехоте было приказано сражаться, не сходя с места, поскольку любое резкое движение грозило разрушением строя, чем татарская конница сразу же могла воспользоваться для прорыва. Кроме того, позади пехотинцев литвины поставили несколько метательных машин, стрелявших дротиками, тяжелыми болтами и булыжниками. Дротики выпускались залпом, кучно поражая конницу противника.

Фланги пехоты прикрывали хоругви легкой конницы: одна слева, другая справа. Войско ополченцев, с Волыни (8-10 тысяч человек), под командованием своего сына Владимира, Ольгерд разместил еще дальше, за левым флангом. Это ровное поле между нынешними селами Лозна и Вороновцы, посреди которого протекает ручей Батижок. Ныне его называют Владимировым полем. Здесь ополченцы, растянувшись вдоль ручья, создали сплошную линию обороны. Воины стояли глубиной в 12–16 рядов, по существу копируя строй македонской фаланги. В первых двух рядах у них были копья длиной два метра, в следующих двух — четырехметровые, в пятом и шестом ряду — шестиметровые. Эти копья, вкопанные тупыми концами в лунки, все вместе образовали непреодолимую стальную щетину. В остальных 6-10 рядах люди были вооружены по-разному, в том числе луками со стрелами. При таком построении каждый воин, защищенный доспехами от стрел, мог успешно действовать копьем, даже не имея серьезной боевой выучки. Главная задача ополченцев князя Владимира состояла в том, чтобы не дать татарам совершить обходной маневр с левого фланга, где местность позволяла это сделать, и выйти в тыл главным силам Ольгерда. Опасаясь за левый фланг, великий князь усилил ополчение конным отрядом отборных воинов из своей личной дружины. В ходе битвы татары действительно попытались ударить в левый фланг.

В обширной густой роще, расположенной слева от Владимирова поля, Ольгерд устроил засаду. Объединенные конные хоругви пинского князя Петрикея Наримонтовича и заславского князя Михаила Евнутовича (всего до 6 тысяч всадников) в решающий момент сражения должны были рассечь главные силы татар и тем самым решить исход боя. Такую же тактику через 18 лет применили на Куликовом поле Дмитрий Иванович, воевода Боброк Волынский и сыновья Ольгерда — Андрей и Дмитрий.

Свою ставку великий князь расположил слева и позади рощи с засадным отрядом, на высоком холме, известном сейчас под названием «Княжья гора». С его вершины Ольгерд мог видеть расположение своих войск на обоих участках и своевременно вмешиваться в ход сражения. При нем находилась группа конных воинов из его личной дружины. В случае возникновения непосредственной угрозы своей безопасности князь мог быстро покинуть холм и удалиться.

Вот как описала построение войска Великого княжества Литовского в своей книге «Альгердава дзiда» белорусская писательница Ольга Ипатова: «Этот мешок паны-рада называли „подковой“. Войска, разделенные на хоругви, должны были стоять таким образом, чтобы фланги далеко выдвигались вперед, а основные силы находились в центре дуги. Начальные концы подковы занимали Кариотовичи как самые опытные воины. Федор, который получил Гомель, должен был стоять на самом опасном правом фланге вместе с братом Александром, на левом — Константин и Юрий. Сын же Андрей, который недавно получил в удел Трубчевск, стал рядом с маршалком, в центре. Здесь же были установлены метательные машины (куши), которые закидают татар камнями и железными болтами. Такие болты пробивали толстую шкуру татарских кафтанов, легко, как нож сквозь масло, пробивали голову даже через кожаную шапку. Конными отрядами командовали пинский князь Петрикей Наримонтович и заславский — Михаил Евнутович, оба отличные наездники и храбрые воины.

Особенно беспокоило Ольгерда место возле ручья (Батижок), что впадал в Сниводу. В вещем сне он видел, как наливалась кровью вена на его левой руке, и она совпадала с хоругвей, которую должен возглавлять его сын Владимир, князь Киевский. Здесь будут большие потери, и поэтому, несмотря на протест Владимира, он дал ему еще и отряд из своей личной охраны».

Попытаемся разобраться, почему было так, а не иначе. Ольгерд к тому времени был многоопытный и успешный полководец, сражавшийся на трех фронтах — тевтонском, московском и татарском. К тому же он был очень умным, начитанным и талантливым человеком, мимо внимания которого вряд ли ускользнули изменения в стратегии и тактике военного дела, достаточно зримо обозначившиеся в тогдашней Европе. А они сводились к следующему.

Военное искусство во всем своем объеме и в древности и в Средние века развивалось по законам диффузии. Любая из противоборствующих сторон, едва применив какое-то новшество, давшее преимущество в вооружении или тактике, вскоре его теряла, ибо другая сторона спешила перенять его. Для ознакомления с военными новшествами особые службы тогда были не нужны. Вооружение оставалось без изменений веками. Меч, боевое копье, арбалет или самострел, шлем, кольчуга, железные доспехи. Все эти виды оружия различались лишь по качеству и надежности, но в массовых сражениях не имело особого значения, какие в руках воинов сабли — из дамасской или обычной стали. Неожиданными могли быть лишь тактические приемы, массированное применение того или иного оружия. В различное время доминировала либо конница, либо пехота. Все зависело от эпохи, социально-экономического строя и преобладающих интересов.

В XIII–XIV веках средневековые города в Европе достигают своего расцвета. Они становятся богатыми, в них прогрессируют капиталистические отношения, и чем дальше, тем больше множится нежелание подчиняться прежним сюзеренам-феодалам. В конце концов, именно города и городское ополчение положили конец господству в Европе феодального рыцарского войска. Чернь начала бить «благородных». Так, XIV век открывается знаменитой в истории военного искусства битвой при Куртрэ, состоявшейся в 1302 году.

Схема битвы при Куртрэ.

Тогда фламандские горожане, то есть ремесленники и торговцы, восстали против французского короля, в пешем строю нанесли французским рыцарям сокрушительное поражение при примерно равной численности войск. Фламандское пешее войско насчитывало примерно 15 тысяч воинов. Граф д'Артуа, посланный французским королем Филиппом IV Красивым утихомирить смуту и снять осаду с замка Куртрэ, имел в подчинении 7500 всадников и столько же пеших воинов: генуэзских арбалетчиков, стрелков из лука, испанских метальщиков дротиков. Другими словами, численность противников была примерно равной, но ранее считалось, что превосходство имеет тот, кто выставляет большую рыцарскую конницу. Французских рыцарей было 2500, у фламандцев их не было вовсе.

Однако новым иногда бывает хорошо забытое старое. Фламандские полководцы выстроили против рыцарей пешую фалангу и арбалетчиков, с обоих флангов защищенную водными преградами. По фронту она была прикрыта ручьем с болотистыми берегами. Более того, они рискнули даже выстроить фалангу ломаной линией, что говорит о высокой строевой выучке местных горожан. Сражение начали французские арбалетчики и стрелки из лука. Якобы под их ударом фламандцы отступили и освободили предполье перед своим строем, но вероятнее всего, это было простым вызовом рыцарей на атаку, ибо пешие на конных наступать не могут. Зачем понадобился такой маневр — другой вопрос, но заметим, этот элемент будет иметь место в битвах на Синей Воде, Воже и Куликовом поле, впрочем, как и многих других. Разгадка здесь достаточно очевидна: хорошо обученную и должным образом защищенную пехоту ни конница, ни арбалетчики опрокинуть не могут, а вот лошадь идти в атаку на щетину копий заставить нельзя.

Граф д'Артуа был опытен и не мог не видеть трудности своего положения, но цели похода, состоящие в необходимости снятия осады замка Куртрэ и показательно наказать восставшую фламандскую чернь, а равно традиции и устоявшаяся боевая практика толкали его вперед. Французские арбалетчики и стрелки из лука расступились, рыцари на конях ринулись через ручей и сразу наткнулись на волчьи ямы, тщательно замаскированные дерном. Фламандская фаланга расступилась, из нее вышли арбалетчики и осыпали рыцарей тучей тяжелых стрел, способных пробивать их доспехи. Те из рыцарей, кто достиг фаланги, наткнулись на длинные копья, их сбивали с коней годендагами (особый вид алебарды), добивали мечами и топорами. Французское рыцарское войско потерпело полное поражение. Пало 350 рыцарей, в том числе граф д'Артуа. Для средневекового боя между рыцарями и горожанами потери небывалые. Битва при Куртрэ в насмешку над рыцарями была названа «битвой золотых шпор». Как известно, золотая шпора была отличительным знаком рыцарства, а фламандцы после боя собрали более 700 таких трофеев.

Минуло всего тринадцать лет, и на другом конце Европы, в Швейцарии, при горе Моргартен, пехота швейцарских кантонов сокрушила рыцарское войско австрийского императора. 26 августа 1346 года английский король Эдуард III разгромил 10-тысячное рыцарское войско французского короля Филиппа VI в битве при Кресси. Войско Эдуарда III было сформировано из английских горожан, ремесленников и крестьян, вооруженных луками и арбалетами, а 4 тысячи английских рыцарей во время боя спешились и встали в ряды стрелков. Французы потеряли 1200 рыцарей. 19 сентября 1356 года сын Эдуарда III Эдуард Чёрный в битве при Пуатье с двумя тысячами стрелков из луков и арбалетов расстрелял около трех тысяч французских рыцарей.

Битва при Пуатье.

В общем, по полям сражений Европы уже победоносно шагала пехота, вооруженная длинными копьями, стрелки становились главной силой, а конница навсегда уходила в разряд вспомогательных войск.

Знал ли обо всем этом Ольгерд, безусловно, да. Во всяком случае, построение русско-литовских войск в битве на Синей Воде говорит именно об этом. Более того, Ольгерд в высшей степени грамотно решал задачи ликвидации наступательного потенциала войск Орды: был отражен стрелковый удар (заслуга арбалетчиков), пешее ополчение (копейщики и арбалетчики) отбило все конные атаки, после чего навязало противнику упорный фронтальный бой, вынудило его спешиться и заманило в искусственно созданный оперативный мешок. После чего последовал удар резервной конницы, окружение и практически полный разгром главных сил татар. Примерно так же развивалась битва и на Куликовом поле, но схема боя там была несколько сложнее. Возможно даже, что творцами этих двух грандиозных побед русского оружия над татаро-монгольской военной школой во многом были одни и те же люди. По меньшей мере полоцкий князь Андрей Ольгердович — точно. Но об этом позже.

Подготовка к сражению при Синей Воде заняла примерно 15 дней. Небольшой сторожевой татарский отряд, находившийся в Хмельнике, в боевые действия не вступал. Его командир лишь послал гонцов к Перекопу сообщить о том. что литвины здесь готовятся к битве. Татарская конница двигалась с нескольких направлений: Крымская и Перекопская орда из Приазовья, а Ямбалуцкая (хан Димитрей) — с низовий Дуная. Войска ханов Кутлубуга и Кочубея миновали Христиновку, Дашев, Ильинцы, прошли Калиновку, идя к Глинску. Напоив лошадей, в районе Глинска они устроили ночной бивак, где и готовились к сражению. Глинск находился в одном переходе от места битвы, что исключало внезапное нападение, кроме того, там протекала река Пустолова, где можно было поить коней.

Ордынские воины.

Сколько воинов реально могла выставить одна орда? По расчетам историков, в ней обычно было 8-10 тысяч конников. Были, наверное, еще какие-то вспомогательные войска и пехота. В итоге получается 30–35 тысяч. Так что вряд ли был прав Д. И. Яворницкий, писавший о 100-тысячном войске татар. Если учесть время выступления Ольгерда в поход и среднюю скорость передвижения конного воина (с учетом отдыха), то выходит, что татары подошли к Синеводе в середине сентября, числа 15-16-го.

Первым на левом фланге принял бой князь Владимир. Согласно заветам Чингисхана, на его ополченцев обрушилась орда хана Кочубея, являющаяся правым крылом атаки. Но русины стояли насмерть. Татарской коннице не удалось преодолеть каменистые берега Батижка, а построение литовско-русских хоругвей подковой на Улановом поле не позволило татарам нанести сильный удар во фланг и зайти в тыл. Ханам Кутлубугу и Димитрею пришлось начать атаку по линии фронта.

Ордынская атака.

Постепенно в бой вступили все хоругви. Ольгерд в течение нескольких часов принимал сообщения: «Владимир принял бой», «Владимир держится», «хан Кутлубуг пошел в атаку», «хан Димитрей тоже послал вперед своих конников»… На его глазах таяли ряды копьеносцев, но ордынцы уже втянулись в оперативный мешок и подставили свои фланги для удара конницы литвинов. Настала пора вводить в бой засадные полки. Всадники князей Петрикея Наримонтовича и Михаила Евнутовича вылетели из леса и врубились сбоку в самую гущу татарского войска, разрезая его надвое. Одновременно в атаку пошли конные хоругви Кариотовичей. Татары, оказавшись между молотом и наковальней тяжелой литовской конницы, не выдержали двойного удара и обратились в бегство. Впрочем, пешим бежать было некуда. Они бросали оружие и сдавались в плен. Остатки конных войск в беспорядке ускакали в степь. За ними погнались конники Ольгерда. Когда они скрылись за горизонтом, великий князь скомандовал «Отбой!». Радость охватила победителей, но конные хоругви Кариотовичей продолжали преследование противника. В последующие дни они перешли Днестр и достигли устья Дуная, прочно закрепив свою победу.

Как видим, эта битва была проведена в высоком темпе и с более чем впечатляющими результатами. Причем главную роль в достижении победы сыграли пешие, как можно предположить, городовые полки или городское ополчение, которые остановили татарский натиск, заставили спешиться главные силы ордынцев, связали их упорной обороной и подготовили условия для ошеломляющего таранного удара тяжеловооруженной конницы литвинов, который татары были уже не в состоянии выдержать. Матей Стрыйковский писал: «После этой битвы литвины и русины собрали несколько десятков стад татарских коней и верблюдов… Пешие воины, уставшие после боя, но окрыленные победой, шли к реке и к ручью омывать раны, утолять жажду. Здесь же литвины и русины обнимались, радуясь своей победе». Каменистое дно речки Синевода хранит память об этих событиях вот уже 650 лет, а свеча, зажженная князем Ольгердом на Княжей горе у иконы Божьей Матери, не гаснет по сей день.

Историческое значение этой битвы трудно переоценить. Ордынцы впервые потерпели столь сокрушительное поражение. Земли в междуречье Дона и Днепра вышли из-под их контроля. Киев татары оставили без боя. Под властью ВКЛ оказалась огромная территория, экономически развитая и населенная преимущественно славянами. Образовавшееся в Причерноморье Крымское ханство на некоторое время стало данником и союзником великого литовского князя. Трое братьев Кариотовичей из четырех стали наместниками великого князя в Подольской земле, чтобы «боронить» ее от татар. Каждый построил для себя резиденцию. Ими стали города Смотрич, Бакота и Каменец-Подольский. Это, конечно, не значит, что проблема ордынской, а позже крымской опасности была снята полностью, но борьба с ней перешла на совершенно иной уровень.

Разбойничьи набеги ордынцев на пограничье ВКЛ продолжались еще долго, но угрозы для самого существования Литовско-Русского государства они уже не представляли.

Если при первых собирателях русских земель — Гедимине и Иване Калите — их владения разделяла целая полоса независимых областей (Чернигово-Северской, Смоленской и Тверской) и до прямого столкновения Москвы с Вильней тогда дело не доходило, то теперь соперничество резко обостряется. Поводом стал Новгород Великий, искавший у Литвы защиты от притязаний Симеона Гордого, посадившего в 1345 году там московского князя. В ответ Ольгерд идет походом на Новгород, где опять усиливается литовская партия. В дальнейшем такое «перетягивание новгородского каната», обычно при активном участии Орды (в меньшей степени Ордена), которая таким образом стремились помешать процессу общерусского объединения, продолжалось еще более столетия.

Еще одним яблоком раздора между Москвой и Вильней становится Смоленская земля, оказавшаяся между двумя сильными соседями, стремившимися к ее захвату. Смоленские князья лавируют и ищут союза то с одной стороной, то с другой. Смоленск на время сохраняет самобытность, тогда как Чернигово-Северская земля вскоре была присоединена к Великому княжеству Литовскому. Сначала к нему отошла Брянская волость, а следом Черниговское, Трубчевское и Новгород-Северское удельные княжества, правителями в которых Ольгерд посадил своих сыновей (тогда их у него было 12). В 1355 году великий князь Литовский впервые применяет титул правителя «всея Руси». В том же году наместник Ольгерда появляется в крупнейшем городе Смоленского княжества Белая. В 1356 году междоусобная война в Брянском княжестве закончилась тем, что на брянском престоле оказался сын Ольгерда Дмитрий, а следом ставленник ВКЛ появляется и в Ржеве. В 1359 году скончался союзник Ольгерда Иван Смоленский, после чего великий литовский князь аннексировал почти половину Смоленского княжества — все земли в бассейне реки Сож.

Как отмечалось, уже семья Гедимина в немалой степени обрусела, а семья Ольгерда была почти сплошь православной, включая первую и вторую жену князя — Марию Витебскую и Ульяну Тверскую. Сам Ольгерд, по слухам, был крещен еще в ранней молодости. Осторожный и скрытный, он не особо афишировал этот факт среди литовской знати, но православие быстро распространялось в ее высших слоях, т. е. в княжеской семье и дружине. Наряду с православием в Литве присутствовали и приходы Римско-католической церкви («немецкой веры»), которая, однако, до поры до времени воспринималась хуже.

Все это, однако, не мешало Вильне и Москве активно воевать друг с другом. Женившись на тверской княжне Ульяне, Ольгерд быстро втянулся в противостояние Твери с Москвой. В 1368 году он совершает поход на Москву, в котором участвуют Кейстут с сыном Витовтом и новый смоленский князь Святослав. Войско Ольгерда дошло до Москвы, сожгло посад, но город взять не смогло, чему способствовала крепкая оборона и недавно отстроенные укрепления белокаменного Кремля. В 1370 году был предпринят еще один поход на Москву, и снова взять Кремль не удалось. Стало ясно, что в Москве у Ольгерда появился достойный противник — повзрослевший Дмитрий Иванович (будущий Донской), который после каждого отступления литвинов вместе со своими воеводами опустошал Тверскую землю, возмещая тем самым убытки, понесенные Московским княжеством от ВКЛ. В конце концов, стороны заключили перемирие, скрепленное браком дочери Ольгерда Елены с двоюродным братом Дмитрия Московского Владимиром Андреевичем. Тем самым был взят курс на подготовку решающего столкновения с Ордой, где в это время быстро возвышается темник Мамай, уже давно реально управлявший ее правобережной частью через своих марионеток — ханов чингизидов (потомков Чингисхана).

Но союз Москвы и Вильни продержался недолго, так как вскоре после этого на примирение с Ордой пошел московский князь, видимо, не без происков ордынской дипломатии, четко проводившей линию — разделяй и властвуй. Не питал любви к Ольгерду и новый митрополит всея Руси Алексей, взявший курс на поддержку усилий молодого московского князя на свержение ордынского ига под предводительством Москвы, а не Вильни. Это тоже вызывало обиду и ненависть у великого князя Литовского, который, как мы уже знаем, к тому времени добился впечатляющих успехов в борьбе с главным общерусским злом. Ведь победы над Ордой объективно давали ему тогда право рассчитывать на признание своих заслуг и православной церковью, и всеми людьми «русской веры». Не случилось. Ольгерд не мог этого стерпеть и в 1372 году предпринял попытку обессилить Московское княжество — литовские и тверские войска опустошили окрестности Переяславля-Залесского и Дмитрова. В 1375 году, опять же при активном участии ордынской дипломатии, фронда Михаила Тверского в отношении Москвы усилилась. С целью разрубить этот узел Дмитрий Иванович собирает большое войско: под начало Москвы пришли князья суздальские, нижегородские, ростовские, ярославские, князья Моложский, Белозерский, Оболенский, Тарусский, Смоленский и Брянский. Этот сбор стал как бы пробой сил того ополчения, которое готовилось все годы правления Дмитрия Ивановича к схватке с Ордой.

8 августа 1375 года московское войско пошло на приступ Твери. Штурм не удался, и началась осада города. Ольгерд двинулся на выручку союзнику, но, узнав, какое войско собрал Дмитрий Иванович, не доходя до тверских пределов, повернул обратно. 1 сентября 1375 года Михаил Тверской капитулировал и подписал договор по всей воле Дмитрия Ивановича, признав себя «молодшим братом», чем ставил Тверь под руку Москвы. Но самым знаменательным положением договора была его явная антиордынская направленность. И в ВКЛ, и в Орде оценили опасность капитуляции Твери. Ольгерд и Мамай не замедлили с ответными действиями, но все ограничилось незначительными набегами. Тем самым Ольгерд признал приоритет Москвы в объединении земель Северо-Восточной Руси.

Великий князь Литовский Ольгерд скончался в 1377 году в возрасте 82 лет. После себя он оставил 13 сыновей и не менее шести дочерей от двух браков. Его преемником стал Ягайло, а итогом всей политики — обширное Литовско-Русское государство, простиравшееся от Балтийского моря до Чёрного моря. 90 % всей его территории составляли русские земли, как и население. Это не могло не откладывать отпечаток как на саму власть в государстве, так и на его культуру. Что касается управления столь обширной территорией Великого княжества Литовского, то Ольгерд придерживался удельной системы, как и его отец, но при этом считал, что верховная власть должна быть в руках князей — Гедиминовичей. За исключением этого обстоятельства остальные рычаги руководства страной находились преимущественно в руках православной знати, что неудивительно при сложившемся раскладе сил в государстве. Русский язык в его западном варианте («русская мова») стал языком не только его коренных носителей, но и образованной части литовского общества. Во времена Ольгерда русские области ВКЛ не испытывали ни национального, ни религиозного гнета, ни попыток ломки устоявшегося уклада жизни. Старые права территорий продлевались постоянно, а великокняжеская политика заключалась в мирном урегулировании процессов присоединения и управления: «Мы старины не рухаем, а новин не уводим», — заключали великие литовские князья. Ни русские, ни литвины, ни литовцы не считались в Московской и Литовской Руси чужестранцами. Те и другие часто эмигрировали из государства в государство. Литвины слыли умелыми воинами, сильными правителями, поэтому русские города, противившиеся усилению Москвы, не раз искали помощи у ВКЛ, приглашая их князей на княжение или для участия в походах против соперников.

Могучее Литовско-Русское государство, казалось, имеет блестящее будущее, но дальнейший ход событий не оправдал тех надежд, которые связывала с ВКЛ вся Юго-Западная Русь.

Зрелость

Время правления Ягайло и Витовта (конец XIV — первая треть XV века) представляет собой едва ли не самый романтичный и самый драматичный период истории Великого княжества Литовского и Русского. Именно тогда начался дрейф этого государства в западном направлении и постепенный отказ от своей первоначальной идентичности, долгое время базирующейся на идеологии православия с преобладанием русского языка и культуры. Поскольку Великое княжество Литовское и Русское состояло из сравнительно небольшой литовской области, где проживали балтские этносы, и огромного массива славянских земель с православным населением, то в нем всегда существовала определенная политическая двойственность, в том числе порожденная балтскими корнями правящей династии Гедиминовичей. Но и сама эта династия не была единой. Тот, кто возглавлял государство, пренебрегая интересами русских областей, всегда рисковал приобрести могущественного противника в лице деятеля, способного стать лидером объединенных сил Литовской Руси.

Ягайло.

Витовт.

В конце XIV столетия таким лидером был князь Андрей Ольгердович, занимавший важнейшее княжение ВКЛ — Полоцкое. Могущество этого правителя было столь велико, что он позволял себе именоваться в грамотах «королем». Как полководец и политик, Андрей Ольгердович сыграл очень важную роль в исторических судьбах Литовско-Русского государства. В противовес Андрею его сводный брат и главный политический противник Ягайло Ольгердович в борьбе за престол часто опирался на поддержку поляков и тевтонцев, поэтому особыми симпатиями православного населения не пользовался.

Андрей Ольгердович родился около 1320 года и был старшим сыном великого князя Литовского Ольгерда Гедиминовича и его первой жены Марии Витебской. Активная политическая деятельность Андрея началась в 1342 году, когда он был посажен князем в Пскове. В период своего короткого княжения в этом городе, длившегося всего год, Андрей Ольгердович принял крещение по православному обряду, а после того как его отец в 1345 году стал соправителем ВКЛ, был его главной опорой в делах большой политики. Это обстоятельство существенным образом повлияло на положение Полоцкой земли, где он княжил. Полоцкое княжество хотя и входило в состав ВКЛ, но исторически пользовалось огромной самостоятельностью. Во всех начинаниях отца Андрей всегда выступал его правой рукой, советником и полководцем, шла ли речь об отражении агрессии Тевтонского ордена или о наступлении на западные земли Великого княжества Московского. Особенно деятельным было его участие в походах отца на земли Смоленского княжества в 1359 году и на Москву в 1368, 1370 и 1372 годах.

Казалось, именно он, Андрей Ольгердович, блестящий полководец и опытный политик, унаследует отцовский престол. Но в конце жизни великого князя Ольгерда в Великом княжестве Литовском и Русском верх взяли противники Андрея, т. е. группировка сыновей Ольгерда от второй его жены Ульяны Александровны Тверской, возглавляемая Ягайло (родился около 1348 года). Решение Ольгерда передать трон Ягайло первоначально приняли почти все его родственники и знатные люди княжества — брат покойного великого князя Кейстут, его сын Витовт (родился около 1350 года), канцлер, подкоморий, подскарбий, а также находившиеся в это время в Вильне удельные литовские и русские князья. Андрей с таким поворотом событий, естественно, не согласился, поскольку по праву старшего наследника в семье именно он должен был занять престол, однако его обидно обошли, и это стало основанием для начала мятежа. Андрея поддерживали его родные братья, дети от первой жены Ольгерда, Марии Ярославны, — князь Киевский Владимир, князь Брянский Дмитрий, а также сын от второй жены Ольгерда, Ульяны, князь Новгород-Северский Корибут. Полоцк объявил о своем выходе из-под юрисдикции ВКЛ и о переходе под руку великого князя Московского.

Древний Полоцк.

Вспыхнувшая борьба обернулась настоящей внутренней войной: обе стороны осаждали города и крепости неприятеля, искали поддержки за рубежом. В 1377 году Ягайло подошел с войском к Полоцку и осадил город, требуя повиновения. Андрей отказался подчиниться брату и обратился за помощью к Ливонскому ордену. Получив ее, он вынудил Ягайло и Кейстута снять осаду Полоцка и отвести свои рати за реку Десну. Не сумев добиться победы, Андрей уехал в Московское княжество и с согласия великого князя Московского Дмитрия Ивановича вновь стал князем в Пскове. В 1379 году он выступил против Ягайло, без боя овладел городами Стародуб и Трубчевск в Новгород-Северской земле, где княжил его брат Дмитрий, который с двором и семьей тоже выехал на службу в Москву и получает в княжение Переяславль-Залесский. По-прежнему активно продолжал поддерживать Андрея самый большой и богатый город ВКЛ того времени Полоцк. Однако Ягайло и Кейстут тогда уже выступали как соправители Великого княжества Литовского, главные хранители его единства и могущества, хотя каждый из них действовал с учетом своих собственных интересов.

Поступки лиц прежних эпох ныне обычно рассматриваются с позиций современного понимания права, нравственности, добра и зла. С точки зрения национального государства поведение и Андрея Полоцкого, и Дмитрия Стародубского, а позже и Андрея Курбского действительно можно квалифицировать как государственную измену, но, как было отмечено ранее, тогда государства были не национальными, а сословными. То есть некие люди, принадлежавшие к господствующему классу, имели право выбирать себе суверена по душе — не понравился Ягайло, уйду к Дмитрию Ивановичу в Москву: и тот православный монарх, и этот, посему, кому из них служить, — есть сугубо мое личное дело. Никого и нигде тогдашние многочисленные «выходы» литовских князей в Москву и наоборот, равно как и во всей Европе, не удивляли и тем паче изменой не объявлялись, дело житейское. Кстати, в 1378 и 1380 годах Андрей и Дмитрий со своими дружинами участвовали в сражениях Московского княжества с татарами на реке Воже и на Куликовом поле, что позднейшей советской историографией ставится им в несомненную заслугу. А вот договор, подписанный Ягайло и Мамаем о совместном выступлении против Москвы, столь же однозначно считался безусловной мерзостью и ножом в спину общерусского дела. Очень и очень спорное утверждение! Тем более что ужас подписания союзного договора между Ягайло и Мамаем компенсировался тем, что Ягайло свое войско на битву так и не привел. Постоял в одном переходе от Куликова поля, послушал издалека шум сражения, посокрушался принародно — и убыл восвояси, резонно полагая, что взаимное ослабление врагов будет ему только на пользу.

Здесь надо особо заметить, что вокруг событий до и после Куликовской битвы российская царско-императорская и советская исторические школы напустили очень много идеологического тумана. Добавило его и наше время, вплоть до утверждения, что это сражение если и было, то проходило чуть ли не у стен Московского Кремля. Представляется, однако, что на самом деле все было проще и сложнее одновременно. О битве на Синей Воде, ее результатах и сознательном забвении этого события в более поздние времена уже говорилось выше. Но тогда выдающаяся Победа литвинов в битве на Синей Воде не могла не повлиять на самосознание «людей русской веры», которые, правда, были далеко не едины. Да и Орда к тому времени являлась всего лишь одним из игроков на политическом поле Восточной Европы — с ней при нужде заключали пакты и московские великие государи, и литовские великие князья, и разные прочие рязанские да тверские владыки. Часто бывало, что ордынцы, оказавшись в рядах противоборствующих сторон, бились друг с другом насмерть. К этому надо добавить, что в исторической науке существует достаточно распространенное мнение, согласно которому чисто юридически Дмитрий Иванович вышел на Куликово поле всего лишь как сторонник легитимного монарха Золотой Орды хана Тохтамыша, решившего с помощью своих вассалов (русских и татарских князей) обуздать узурпатора (Мамая). То, что на стороне Мамая якобы выступил рязанский князь Олег, — еще одна громкая песня без доказательств.

Но если юридически такая трактовка событий, возможно, и допустима, то по сути она неверна. Факты свидетельствуют, что Дмитрий Иванович и его ближайшее окружение готовили решающее столкновение с Ордой долго, целеустремленно и настойчиво — примерно 20 лет. В 60-70-х годах XIV века в Москве и вокруг нее происходили очень существенные перемены и в жизни, и в военном деле. Источники не указывают, какими они были, но юный князь, вовсе не склонный к авантюризму, давал всем понять, что ему не страшны ни соседи (рязанцы и тверичи), ни многоопытный Ольгерд, ни даже Орда. Так, в 1371 году татарскому послу — видному ордынскому вельможе Сарыхоже, прибывшему на Русь с целью посадить на Великое княжение Владимирское Михаила Тверского, было заявлено: «К ярлыку не еду, Михаила на княжение Владимирское не пущу, а тебе послу путь чист». Сколько сабель привел с собой Сарыхожа, никто не знает, да и не в них дело. Сарыхожа был полномочным послом повелителя всех русских земель, а ему говорят: «Послу путь чист». То есть «чист» во все стороны: и в Орду с обидой, и в Москву к князю Дмитрию в гости. Такого во Владимирской Руси не было со времен Батыя. Так что это заявление вполне можно расценить как далекую и дерзкую зарницу Куликовской битвы.

Показательно и то, что Сарыхожа не поскакал с жалобой в Орду, смирился с ответом Дмитрия, поехал к нему в гости, был принят с почетом, одарен богато. Орда почувствовала силу Москвы и на этот раз отступила. Не так понял это заявление Михаил Тверской, имевший на руках ханский ярлык на Великое Владимирское княжение. Он заметался между Тверью и Вильней с просьбами о поддержке. Поддержку Михаил получил, но чем это кончилось в 1375 году, мы уже знаем.

Подстрекаемый Ордой, Олег Рязанский в том же 1371 году попытался организовать нападение на Московское княжество с целью отвоевать Коломну, потерянную им ранее. Тогда Дмитрий Иванович даже не пошел ему навстречу, а лишь послал для отпора московское войско под началом воеводы Дмитрия Ивановича Волынского по прозвищу Боброк. В декабре 1371 года неподалеку от Переяславля Рязанского (ныне Рязань) войско Олега потерпело сокрушительное поражение. Разгром был столь убедительным, что летописцы не сочли даже необходимым отметить какие-то его детали: ни поединки витязей, ни действия воевод или дружинников. Это тоже важно взять во внимание — действия одиночек в ходе битвы не выделяются потому, что московское войско сражается как единое целое. Так впервые на страницах летописи появляется имя одного из главных вершителей Куликовской битвы — Дмитрия Ивановича Боброка-Волынского.

Но и это еще не все. В ответ на разорение Мамаем Рязани в 1373 году Дмитрий Иванович кликнул большой сбор и впервые после нашествия Батыя открыто поставил свое войско на левом берегу Оки у Коломны, ополчив тем самым Русь на Орду. Источники не сообщают, каким было это войско, что оно делало под Коломной в течение трех с половиной месяцев и как кормилось. Здесь важно другое. Мамай, самый сильный тогдашний ордынский владыка, пограбив Рязань, за Оку не ступил. Орда не привыкла к неповиновению, и ее правители не могли не видеть, что Русь со всеми своими богатствами уходит от них. Можно было вскоре ожидать еще одного карательного набега Орды на Русь, но времена изменились. Бездействие Мамая в данном случае означало лишь то, что он понял: обычным карательным набегом достичь покорности от Москвы уже не удастся, а к нашествию на Русь всеми силами Орда была тогда не готова. К слову, ожидая Орду, Дмитрий Иванович в период до Куликовской битвы еще не раз собирал ополчение русских земель. Сборы были длительными и, надо полагать, использовались прежде всего для целей обучения ополченцев военному делу и единству действий в бою.

На тот момент московскому князю Дмитрию было всего 22 года. Подготовить войско, нанесшее соседним удельным князьям сокрушительное поражение, войско, которое в Орде и ВКЛ считали опасным, — дело не одного дня. Организовать такую работу малолетний князь не мог по определению. Несомненно, это сделали ближайшие советники Дмитрия, которых Семион наказывал ему «слушать». Самыми значимыми можно считать тех из них, кто засвидетельствовал духовное завещание Дмитрия Ивановича. Оно составлялось дважды. В первом варианте вторым стоит имя Боброка-Волынского, после Василия Вельяминова, боярина из старейшего боярского рода, предки которого пришли на службу московским князьям более ста лет назад. Во второй духовной на первом месте записан Дмитрий Волынский — первым из первых. Такое случайным не бывает. При этом за Дмитрием Волынским среди ближайших бояр князя всегда и неизменно остаются ратные дела, а на Куликовом поле князь вообще поручил ему руководство сражением, впрочем, как и в битве на реке Воже в 1378 году.

Предкуликовская эпоха в русской истории вообще была необычной. После многих десятилетий мрака Московская Русь переживала возрождение, наличествовал общенациональный патриотический подъем людей «русской веры», народ сосредотачивал свои силы, помыслы и надежды на одной великой цели — свержении ордынского ига. Все способности и таланты были подчинены решению этой общей задачи. Именно в ту эпоху творили Феофан Грек, Даниил Чёрный и Прохор с Городца, начинал свой взлет гений Андрея Рублёва, а паству вдохновлял преподобный Сергий Радонежский. Столь значительные явления в искусстве и духовной жизни не могли возникнуть из ничего. Но победить ордынцев, как и любого другого противника, голым патриотизмом в бою невозможно. Для этого как минимум нужна соответствующая военная сила.

В частности, для победы над Ордой московскому войску надо было решить ряд важных стратегических и тактических задач. Во-первых, так организовать и вооружить свое войско, чтобы оно могло отразить первый мощный стрелковый удар Орды, а это было по плечу только хорошо подготовленным подразделениям арбалетчиков — оружию по тому времени сложному и дорогому. Во-вторых, отбить фронтальную атаку тяжелой ордынской конницы, которая неизменно следовала в случае, если противник проявлял упорство. Сделать это могла только пехота — хорошо вооруженная, защищенная от татарских стрел прочными доспехами, обученная строю и взаимодействию в нем, сплоченная в фалангу, ощетиненную стеной из стальных наконечников копий. На эту роль годилось только ополчение земель, прежде всего городов — так называемые городовые полки. Наконец, нужна была хорошо подготовленная тяжеловооруженная конница, чтобы ошеломить противника внезапной атакой в решающий момент сражения, окружить и уничтожить его. Как тут было не вспомнить московским боярам об организации и тактике литовско-русских войск в битве с татарами на Синей Воде, а также о европейском опыте борьбы городов с рыцарской конницей!

Детали биографии Дмитрия Волынского могли бы многое здесь пояснить, но в источниках на них нет ни малейшего намека, хотя они вроде бы и должны были быть. Нет даже сведений о том, почему этот вершитель Куликовской победы вновь оказался на службе у великого литовского князя Витовта в конце 90-х годов XIV века. Правда, размышляя логически, кое-что обоснованное о его домосковском периоде жизни все же можно выстроить. Волынский — это не фамилия, а прозвище, что указывает на связь с Новгород-Волынским княжеством. К этому добавляется приставка Боброк, которая могла появиться лишь от названия речки, протекающей недалеко от Галича Карпатского. Таким образом, место первоначальной деятельности этого русского воеводы привязывается к определенному географическому району. В равной мере позволительно думать, что как профессионал он сформировался на военных традициях Галицкой Руси. Возникает некая логическая цепочка, по которой военное искусство Куликовской битвы через Дмитрия Волынского смыкается с военным искусством Святослава Киевского и Даниила Галицкого, широко использовавших пехотный строй ополченцев, а также увязывается с возможностью обогащения военного опыта за счет тех перемен в военном деле, которыми ознаменовался XIV век в Европе. Более того, можно предположить, что Дмитрий Волынский, скорее всего, участвовал в битве с татарами на Синей Воде, а также то, что у него, видимо, были какие-то личные счеты с ордынцами. Иначе трудно объяснить, почему уже в весьма почтенном возрасте он принял участие в битве литвинов с татарами на реке Ворскле в 1399 году, где и сложил свою голову. Кстати, вместе с двумя другими героями Куликовской битвы — князьями Андреем и Дмитрием Ольгердовичами.

На службу к Дмитрию Ивановичу Боброк-Волынский явился вместе с двумя взрослыми сыновьями, стало быть, человеком в возрасте и с немалым военным опытом. В Москве он женился на сестре Дмитрия Ивановича, а это дополнительное свидетельство того, что московский князь очень дорожил своим воеводой. В общем, в достижении военной победы на Куликовом поле вырисовывается весомый вклад тогдашней Литовской Руси. Ведь именно ее военное искусство в борьбе с татарами, по всей видимости, и стало той базой, на которой Москва построила свою подготовку к решительному столкновению с Ордой.

Куликовская битва.

О Куликовской битве существует обширная литература. Битва на Воже освещена гораздо хуже. Тем не менее желающие без труда могут найти соответствующие сведения в Интернете. Нам же важно подчеркнуть, что рисунок обеих битв очень напоминал рисунок сражения литовско-русских войск с татарами на Синей Воде. Значимо в этом смысле и то, что в обоих сражениях принимали участие дружины князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. О той роли, которую они сыграли в битве на Воже, достоверных сведений нет. Что же касается действий полоцкой и псковской дружин на Куликовом поле, то доподлинно известно, что они составляли полк правой руки русского войска, который успешно отразил все атаки татар против себя и прочно прикрыл тыл пешего большого городового полка (главной фаланги) слева. В дальнейшем, когда правое крыло Орды оказалось как бы между молотом и наковальней, где молотом выступал засадный полк московских витязей под командованием Боброка-Волынского, а наковальней — псковско-полоцкая кованая рать князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей, полк правой руки перешел в решительное наступление и рассек строй сражающихся войск Мамая. Затем вместе с засадным полком полоцкие и псковские дружинники обеспечили окружение и разгром главных сил Орды на Куликовом поле.

Куликовская битва (08.09.1380). Карта сражения.

Нам также представляется важным остановиться еще на одном каноническом штампе освещения Куликовской битвы в русской исторической литературе. А именно на широко распространенном мнении, что Олег Рязанский и великий князь Ягайло «изменили» тогда общерусскому делу, заключив антимосковский союз с Мамаем. Формально так оно и было. Однако нам кажется, что здесь велась более тонкая дипломатическая и стратегическая игра. Проще говоря, Мамая умело дурачили этим «союзом» как минимум Олег Рязанский и Дмитрий Московский.

Что позволяет так утверждать? О нелепости применения к данному союзу слова «измена» говорилось выше. И Олег Рязанский, и Ягайло были суверенными государями, независимыми от Москвы. При этом Олега меньше, чем кого-либо другого из русских князей, можно было заподозрить в симпатиях к Орде — приграничная Рязань больше всех страдала от соседства с ней. Орда еще не тронулась, Мамай собирает несметное войско. Дмитрий Иванович сидит в Москве и тоже не двигается в поход. Идет подготовка к схватке, победа Москвы в которой была совсем не очевидной. Мог ли в такой ситуации Олег Рязанский открыть свои симпатии к Москве и отказать Мамаю в союзе с Ордой. Вопрос более чем риторический. Всего парой-тройкой туменов ордынцы тогда бы за неделю полностью разорили Рязанскую землю. Уйти с дружиной в Москву Олег тоже не мог — кто бы его выпустил! Поднять в изгон всю Рязанскую землю было невозможно тем более. Не выступить на стороне Мамая против Москвы Олег мог только в одном случае: если бы московское войско встретило ордынское нашествие за пределами Рязанской земли. Дмитрий Московский это условие выполнил, а Олег Рязанский на соединение с Ягайло не пришел, хотя тот находился от Вильни несоизмеримо дальше, чем Олег от Рязани. Выводы можете делать сами.

Не все просто и с союзничеством Ягайло. Соперничество между Вильней и Москвой за собирание русских земель со смертью Ольгерда не прекратилось, скорее наоборот. Дом Гедиминовичей еще долго спорил с родом Ивана Калиты за первенство в этом деле. Но именно накануне Куликовской битвы для Дмитрия Ивановича сложилась благоприятная обстановка: Ягайло был ослаблен борьбой с братьями за отцовское наследство. Поэтому соглашение с Мамаем он, конечно, заключил, но не мог не опасаться, что, выступив на стороне Орды в битве с Москвой, может окончательно лишиться поддержки со стороны русской элиты ВКЛ, которая и так-то была небольшой. Опять же исход битвы был непредсказуем, ибо о силе московского войска Ягайло знал доподлинно. Как бы то ни было, в битву на стороне Мамая он не вступил, хотя по большому счету сделать это ему ничто и никто не мешал, уговор с рязанским князем о соединении сил здесь не в счет. В итоге Москва и Орда оказались в своем военном противостоянии один на один, причем при прямой поддержке двух князей Ольгердовичей и нейтралитете остальных ведущих русских княжеств, в основном доброжелательном. Думается, Дмитрий Иванович обо всем этом знал. Более того, он подготовил именно такое развитие событий.

Морально-политическое и чисто военное значение Куликовской битвы для судеб Руси безусловно было огромным. Однако, на наш взгляд, нерешающим. Как известно, в 1381 году потомок Чингисхана и правитель левобережной Волжской Орды хан Тохтамыш окончательно разбил войско Мамая (Мамай бежал в Крым, где был убит генуэзцами, а его сын Мансур перешел на службу к Ягайло, который разместил татар на южных рубежах своего государства) и полностью восстановил единство Золотой Орды. При поддержке суздальско-нижегородских князей и Рязанского княжества в 1382 году Тохтамыш овладел Москвой и сжег ее. Правда, Москва пала в результате предательства, а Орда ушла из Московской земли сразу после того, как стало известно, что Дмитрий Иванович появился с городскими полками у Переяславля, а его брат Владимир Андреевич сосредоточил такие же полки под Волоколамском. Московский престол Дмитрий Иванович сохранил, но был вынужден подтвердить свою вассальную зависимость от Орды. Возможно, зря, московское войско тогда было сильным. Недаром же в 1395 году непобедимый Тимур (Тамерлан), взяв Елец и выйдя к Оке, где на противоположном берегу его ждало московское войско, предпочел повернуть прочь. И вряд ли за этим фактом стоит лишь сила воздействия одной чудотворной иконы Владимирской Богоматери.

Но, как говорится, Дмитрию Ивановичу было виднее. Куликовская победа стоила Московской Руси недешево, да и других забот у Дмитрия Донского тогда хватало. После Куликовской битвы перед ним встали более укрупненные задачи. Началась практическая реализация идеи консолидации всех русских земель вокруг Великого Владимирского княжения, а стало быть, вокруг Москвы. Речь теперь уже шла не только о Северо-Восточной Руси, но и о полном подчинении Москве Твери, Рязани, Нижнего Новгорода, Новгорода Великого, некоторых русских земель, входивших в состав ВКЛ.

Требовалось определиться и в церковных делах на Руси, так как еще при жизни митрополита Алексея в них наметилась смута. Ольгерд не хотел примириться с тем, что митрополиты избрали местом пребывания Москву, поэтому слал послов в Константинополь с жалобами на Алексея, который «прямит» московскому князю, и просил особого митрополита в Киев с властью на Смоленск, Тверь, Новосиль и Нижний Новгород. Цель в рамках противостояния с Москвой, в общем-то, понятная. И жалобы Ольгерда отчасти были услышаны. Митрополитом в Москву был направлен Киприан, по происхождению грек. Но до Москвы он не дошел. По велению Дмитрия Ивановича его встретили под Любутском, сняли святые одежды и отправили восвояси. Так Киприан оказался в Вильне, где был обласкан литовским княжеским домом. Однако и попытка Дмитрия Ивановича поставить после смерти Алексея митрополитом своего духовника Митяя не увенчалась успехом. Созванный им епископский собор отказался принять такое решение без согласия Константинополя. Пришлось Митяю идти туда за разрешением, а путь лежал через Орду. Правда, Мамай встретил Митяя милостиво, но до Константинополя тот не дошел — умер в пути, как в свое время Александр Невский. С тех пор на Руси не то был митрополит, не то его не было.

Между тем в Вильне в это время начались свои забавы. В 1381 году Ягайло вновь попытался подчинить мятежный Полоцк, жители которого, несмотря на отъезд Андрея, по-прежнему не считали его своим государем. При этом великий князь Литовский обратился за поддержкой к Ливонскому ордену, что послужило для его дяди Кейстута отличным предлогом ревизии «завещания Ольгерда». В ноябре того же года Кейстут при поддержке жемайтов занял Вильно и провозгласил себя великим князем. Обиженный племянник, сохранивший владения в Витебске и Крево, вынужден был признать этот факт и пообещать Кейстуту «николи противу его не стояти и завжды в его воле быти».

В такой обстановке Киприан, хотя и был оскорблен Дмитрием Ивановичем, сумел взглянуть на исторический процесс объективно. Он понял, что консолидация русских земель и укрепление позиций православия в них выше княжеского соперничества, а поскольку ему в равной степени были безразличны Вильня и Москва, он пошел к тому, за кем тогда была сила, т. е. к московскому князю. В 1381 году Киприан прибыл в Москву и был встречен там с должным почетом, что положило начало его деятельности по созданию общерусской митрополии, которая должна была объединить всех людей «русской (греческой) веры» в Московской и Литовской Руси.

В Москве Киприан пробыл недолго, так как, митрополитом здесь его вновь признавать перестали, правда на время. Уже в 1382 году он оказался в Твери, а на роль нового руководителя русской церкви был выдвинут митрополит Пимен, избранный на этот пост в Царьграде еще в 1379 году. Таким образом, создать литовско-русскую православную митрополию в Киеве, санкционированную Константинополем, в очередной раз не удалось. Вильня вновь концептуально и стратегически проиграла идеологическую битву с Москвой за умы православного населения своих владений. В дальнейшем это привело к катастрофическим последствиям для единства и самого существования Литовско-Русского государства. Ведь будь в нем своя православная митрополия, возможно, тогда удалось бы избежать масштабной экспансии католицизма в его пределах, а вместе с ним и религиозного раскола в обществе, ставшего одной из главных причин постепенного отторжения Москвой православных земель ВКЛ.

Мир Кейстута с Ягайло длился недолго. В 1382 году Ягайло заключил союз с Тевтонским орденом и Мазовией, чем нарушил свою вынужденную клятву. Враждующие стороны встретились под Троками, чтобы силой оружия выяснить, у кого больше прав на литовский трон. В момент подготовки к сражению Ягайло предложил Кейстуту и его сыну Витовту провести мирные переговоры. Предложение было принято, но когда Кейстут с Витовтом прибыли на переговоры, то были арестованы и заточены в Кревском замке. Через несколько дней по приказу Ягайло Кейстут был задушен, а Витовт бежал. Ягайло вновь стал великим князем, а место Кейстута занял Скиргайло. После этого Ягайло мирится с братьями Андреем и Дмитрием, бывшими в Москве, и те возвращаются в Литву.

Пленные Кейстут и Витовт у Ягайло.

Витовт же после побега сразу укрылся у своего шурина Януша Мазовецкого, женатого на его сестре, а затем перебрался во владения Тевтонского ордена. Здесь он оперативно крестился в католичество 21 октября 1383 года (литовские князья в этом плане тогда были абсолютные экуменисты) и пообещал крестоносцам уступить Жемайтию, если те поддержат его в борьбе за власть со своими родственниками. Осенью 1383 года Витовт в союзе с крестоносцами начал боевые действия против Ягайло. Союзники быстро заняли Троки и подошли к Вильне, разорив городские окрестности. В Троках Витовт подписал новое соглашение с Тевтонским орденом, по которому все его владения после смерти должны были отойти к крестоносцам. Но это ему не помогло. Ягайло одержал победу, изгнал крестоносцев из Трок, а затем оттеснил их за Неман в Жемайтию. После чего начал тайные переговоры с Витовтом, пообещал ему прощение и возврат владений, принадлежащих ранее Кейстуту. Немного подумав, Витовт разорвал союз с Орденом и оперативно возвратился в православие под именем Александр, за что получил от Ягайло Брестскую и Гродненскую земли, а также Луцк и Подляшье. Однако два его сына, бывшие заложниками у Ордена, поплатились за вероломство отца жизнью — их отравили. Так что притязания на великокняжеский престол стоили тогда Витовту недешево. Он добьется своего, но только через девять лет упорной борьбы, поскольку вопреки всему оставался весьма популярной политической фигурой в юго-западных русских землях как продолжатель политической линии своего отца Кейстута.

Несмотря на достигнутые успехи, положение Ягайло в системе «полуавтономных» княжеств Литовско-Русского государства оставалось сложным. Он был вынужден считаться с сепаратистскими настроениями киевского князя Владимира Ольгердовича, волынского князя Люборта, сыновей Наримонта и Кариота, которые находились в тесных контактах с Ордой, что выражалось даже в совместной чеканке ордынско-русских монет. Ко всему прочему, укрепившаяся тогда Орда активно сталкивала лбами Ягайло и Дмитрия Московского. С ее помощью, например, в 1383 году Москва потеряла влияние на Великий Новгород, где на три года сел князем представитель литовского княжеского дома Патрикей Наримонтович. Также натянутыми оказались отношения Москвы с Рязанью, Нижним Новгородом и Тверью. Дело дошло до того, что Дмитрий Донской, чтобы укрепить свои позиции в Сарае, был вынужден направить в апреле 1383 года в Орду своего старшего сына Василия фактически в качестве заложника.

Стремясь избавиться от опеки Ордена, Ягайло решил перехватить у Витовта ту политическую программу, которую раньше олицетворял Кейстут, а теперь его сын. Он обратил свои взоры на Дмитрия Донского, тоже нуждавшегося тогда в сильных политически союзниках. Для начала зимой 1382/83 года Ягайло сблизился с полоцким князем Андреем Ольгердовичем, в прошлом своим врагом и союзником Дмитрия Донского, Андрей Ольгердович остался князем в Полоцке, а прежний его обладатель «из ягайловой руки» — князь Скиргайло был переброшен в Троки. К концу 1383 года в международной жизни Восточной Европы создались благоприятные условия для сближения Москвы и Вильни. А в 1384 году между Дмитрием Донским и его братом Владимиром Андреевичем с одной стороны и князьями Ягайло, Скиргайло и Корибутом — с другой было заключено особое, едва ли не союзное соглашение («Докончальная грамота великого князя Дмитрия Ивановича и брата его князя Владимира Андреевича с великим князем Ягайло с братьею его и со князем Скиргайло и со князем Корибутом»).

Значение этого договора нельзя недооценивать. Он однозначно ломал тот порядок вещей, который пытались навязать Вильне и Москве Орден с Ордой, и исходил из необходимости консолидации значительной части русских земель. Договор также возрождал антиордынский фронт, созданный в 1380–1382 годах при содействии Дмитрия Донского, Киприана, князей Кейстута, Андрея и Дмитрия Ольгердовичей, который позднее еще не раз возрождался. Кроме того, начались переговоры о династическом браке Ягайло с дочерью Дмитрия Донского.

Московско-литовский договор 1384 года интересен еще тем, что был заключен на базе признания жизненности общерусской программы с фиксацией ведущей роли Дмитрия Донского в ее осуществлении. Ведь именно литовско-русские князья «докончали и целовали крест великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его Владимиру Ондреевичу и их детям», а не наоборот. Наконец, в особом соглашении, заключенном между Дмитрием Ивановичем и вдовой Ольгерда — тверской княжной Ульяной по поводу предполагающейся женитьбы ее сына Ягайло и дочери московского князя, подчеркивалось: «Великому князю Дмитрию Ивановичу дочь свою за него (Ягайло) дати, а ему, великому князю Ягайло, быти в их воле и креститься в православную веру и христианство свое объявити во все люди». Может быть, это обстоятельство и стало одной из важнейших предпосылок разворота политики Ягайло практически на 180 градусов всего через год.

Следует полагать, что и тогда, и позже среди знати Великого княжества Литовского и Русского, в общем-то, было немного охотников идти под тяжелую руку Москвы, строившей централизованное государство, теряя при этом свои вольности, имевшие место в федеративном Литовско-Русском государстве. Крестоносцы и ордынские правители со своей стороны тоже предпринимали все, чтобы ликвидировать наметившийся союз между двумя великими княжениями и, наоборот, возродить противоборство между ними. Но больше всего в этом деле преуспели дальновидные малопольские феодалы, посадившие в октябре 1384 года на польский престол юную принцессу Ядвигу, а уже в январе следующего года начавшие тайные переговоры с Ягайло о выдаче замуж за него этой королевы-невесты. Условием было принятие Литвой католичества под эгидой Польши и избрание Ягайло польским королем. Прямо скажем, предложение это оказалось для Ягайло несколько предпочтительнее московского. Не исключено, что на его решение повлияли и личные качества невест, впрочем, Ядвиге в то время было всего 12 лет.

Бескоролевье в Польше началось в 1370 году, когда умер последний король из династии Пястов. В 1383 году дело едва не дошло до гражданской войны — феодальные дома Налэнчей и Гржимайлитов выдвинули на польский престол своего претендента каждый. Налэнчи требовали утверждения на польском престоле представителей Анжуйской династии, а Гржимайлиты стеной стояли за «последнюю из Пястов» — Ядвигу, внучку Владислава Локетка и дочь венгерского короля Людовика, в жилах которой как-никак текла кровь легендарных Мешко и Болеслава Храброго.

Ядвига Пяст.

Ягайло Гедиминович.

Гржимайлиты победили — коронация Ядвиги состоялась в 1384 году, причем епископ Гнезнинский короновал ее как короля?!

Ставку на Ягайло польская знать сделала не случайно. Не то чтобы он им был так уж хорош, но с его коронацией у Польши отпадала целая куча проблем. Во-первых, в 1383–1384 годах Ягайло отвоевал у Януша Мазовецкого Брестскую землю и совершил набег на Малую (Южную) Польшу, дойдя до реки Вислица, расположенной всего в нескольких километрах от Кракова — столицы государства. Во-вторых, появлялся шанс прекращения конфликта из-за галицко-волынских земель. А там, глядишь, можно будет как-то инкорпорировать в состав Польши и все Великое княжество Литовское!

В общем, в конце 1384 года к Ягайло прибыло польское посольство. Условия, выдвинутые поляками, назвать щадящими было нельзя. Ягайло должен был перейти из православия в католичество, объединить ВКЛ с Польшей в единое государство, добиться возвращения Польше территорий, отторгнутых иными государствами, освободить пленных поляков, выплатить королеве Елизавете 200 тысяч червонцев за расторжение брачного контракта с Вильгельмом. Тем не менее Ягайло принял польские предложения.

Узнав об этом, польская знать на съезде в Кракове моментально утвердила его кандидатуру в качестве мужа Ядвиги и польского короля. В конце июня 1385 года в Крево Ягайло в присутствии братьев Скиргайло, Корибута и Витовта подтвердил свои обязательства и подписал акт унии. 12 февраля 1386 года польская шляхта на съезде в Люблине единогласно провозгласила Ягайло королем Польши. Через три дня он прибыл в Краков, где вместе с братьями Коригайло, Свидригайло, Витовтом и многими литовскими боярами из своей свиты принял католичество. 18 февраля 1386 года Ягайло венчается с Ядвигой, которой тогда едва исполнилось 14 лет. 4 марта он коронуется как польский король под именем Владислав II, оставаясь при этом великим князем Литовским. Так на польский престол взошел по существу этнический русский, тем не менее именно это стало основой династического объединения польского королевства с Литовско-Русским государством.

Польские феодалы и римская курия торжествовали, но, как оказалось, рано. Уния не превратила Польское королевство и Великое княжество Литовское в единое государство, не порвала сложившиеся политические, культурные и церковные связи русских земель ВКЛ с Северо-Восточной Русью. Желание Ягайло принять унию и католичество возмутило православную знать, состоящую из князей русской части ВКЛ — нынешних Беларуси, восточных районов Смоленской и Брянской областей России, Черниговской, почти всей Киевской (с Киевом), Житомирской, Ровенской и Волынской областей Украины.

ВКЛ и Польша после Кревской унии.

Одним из первых против Кревской унии выступил полоцкий князь Андрей Ольгердович. При поддержке смоленского князя Святослава Ивановича и Ливонского ордена он начал отвоевывать Великое княжество — занял Полоцк, Дрису, Лукомль, Друю, осадил Витебск, Оршу, Мстиславль. Но Ягайло удалось подавить выступление мятежников. Объединенные силы трокского князя Скиргайло, брестско-гродненского князя Витовта и новгород-северского князя Корибута выступили к Мстиславлю, осажденному войсками смоленского князя Святослава. В апреле 1386 года противники встретились возле реки Вехря (под Мстиславлем), где смоляне были разбиты, а Святослав погиб в бою. Затем войска ВКЛ взяли Полоцк, заковали князя Андрея в цепи и посадили в склеп. Сторонники Андрея Ольгердовича были частично уничтожены, частично разогнаны. В Полоцке стал княжить Скиргайло, а в Смоленском княжестве — его ставленник. Но православные магнаты Великого княжества Литовского и Русского и не думали смиряться с условиями унии.

Осенью 1386 года Ягайло навестил в Витебске свою мать, посетил Полоцк и другие русские города ВКЛ. Основной целью его поездки было разъяснение своей политики и стремление развеять враждебное отношение к себе как к государственному деятелю. Однако поддержку и должное понимание Ягайло находил с трудом и не везде. В государстве уже приобрели серьезное звучание религиозные проблемы — широко циркулировали слухи о намерении короля крестить своих подданных-язычников в католическую веру, а православных перекрестить в нее тоже. И они имели подтверждение. С согласия Ягайло в Вильне было утверждено католическое епископство, щедро наделенное землями и людьми, массово начинают строиться костелы. Одновременно Ягайло дает своим феодалам большие права и вольности, но только в случае принятия ими католической веры. В его привилее на этот счет было сказано:

«Мы, Владислав, божьей милостью король польский, великий князь литовский, наследник Руси и пр., желаем, чтобы к сведению всех, кому необходимо, дошло следующее.

По причине своего религиозного чувства, здраво оценивая искреннее и свободное стремление, которое наш литовский народ проявляет в принятии крещения в правую — католическую веру, мы желаем как можно лучше это стремление возвеличить этим нашим памятником увековеченных прав и вольностей, добрыми делами и дарами в целях распространения той веры и для укрепления католической религии всем вообще литовцам и каждому в отдельности, рыцарям или боярам, которые находятся под нашей властью, именно: яснейшему князю пану Скригайлу, князю Литвы, и подданным трокским и полоцким и другим, которые уже приняли крещение или желают окреститься, даем и уступаем вольности и права, которые определены ниже, имеющие силу на вечные времена, а именно:

Каждый рыцарь или боярин, принявший католическую веру, и его потомки, законные наследники, имеют и будут иметь полную и всякую возможность владеть, держать, пользоваться, продавать, отчуждать, обменять, дать, дарить согласно своей доброй воле и желанию замки, волости, деревни и дома и все, чем владел бы по отцовскому наследству, как владеют, пользуются и употребляют на основании одинаковых прав нобили в других землях нашего Королевства польского, чтобы не было различия в правах, поскольку единство делает то, что они — подданные одной короны.

Также желаем, чтобы в каждой крепости и повете или области был введен и существовал один судья, который слушает дела тяжебщиков, накладывает судебные взыскания по обычаю и закону, согласно одной форме с другими судьями земель и поветов, имеющих первое место в судах нашего Королевства польского, и один юстициарий, который приводит в исполнение вынесенные по суду постановления.

Разрешаем и даруем этим рыцарям полную и всестороннюю власть свободно выдавать замуж своих дочерей, внучек и женщин, их родственниц и вдов, сохраняя при этом католический обряд.

Если же случится, что дочь, внучка или родственница какого-нибудь рыцаря останется после смерти своего мужа вдовой, она остается в имениях или владениях своего мужа до тех пор, пока будет находиться на вдовьем ложе. Если же она пожелает выйти в другой раз замуж, то сама переходит к мужу, которого выбрала, без наделения приданым, имущество же и владения остаются детям, если они были, а если их не было, то тогда наиболее близким родственникам первого ее мужа, так же как женщины-вдовы выходят замуж в других землях королевства нашего.

Названные рыцари не будут привлекаться к каким-либо нашим работам или работам наших потомков, за исключением строительства нового замка, если сзывается вся земля Литовская, а также для выполнения работы по перестройке или ремонту старого замка.

Согласно древнему обычаю, военный поход остается обязанностью, которая осуществляется собственными затратами и расходами. В том же случае, если придется преследовать врагов, неприятелей наших, которые бы убегали с нашей литовской земли, то для этого рода преследования, которое по-народному называется погоней, обязуются отправляться не только рыцари, но и каждый мужчина, какого бы он ни был происхождения или состояния, только бы он был способен носить оружие.

Всякий, кто, приняв католическую веру, позорно от нее отойдет или кто будет отказываться принимать ее, не должен пользоваться никакими указанными правами.

Для удостоверения этой грамоты привешена наша печать».

Как видно из приведенного текста, на православную знать привилегии польского короля Ягайло не распространялись. Тем самым католические феодалы противопоставлялись феодалам православным. Зимой 1387 года в Вильно прошел съезд знати Великого княжества Литовского, на который прибыли Ягайло-Владислав, Ядвига, некоторые польские магнаты и духовные иерархи Польши.

На съезде было принято решение начать крещение языческих земель ВКЛ по католическому обряду. Заметим, только языческих! Православные князья принудили тогда Ягайло сделать эту серьезную оговорку к тексту унии, но данный компромисс, как показало время, был лишь временной победой. С 1413 года по постановлению Городельского сейма устанавливалось, что экономическими привилегиями имеют право пользоваться только католики. Православные феодалы лишались права избрания великого князя. Браки между католиками и православными запрещались. Это был очень серьезный, а в долгосрочной перспективе даже смертельный удар по единству ВКЛ. Правда, и это решение позже было отменено, но процесс, что называется, пошел.

Карамзин отмечает, что Ягайло, сделавшись католиком, будучи прежде покровителем греческой веры, стал ее гонителем. Стеснял гражданские права православных, запретил брачные союзы между ними и католиками и даже казнил двух своих вельмож, не пожелавших принять новую веру в угоду королю. Подобные меры встретили сильный отпор среди русских и литовцев (принявших православие), они отказывались от католичества даже под угрозой казни. Этим новый король восстановил против себя немало подданных. Осуждали намерения Ягайло и язычники, у которых миссионеры уничтожили их священные рощи и изображения языческих богов. Скоро недовольство Ягайло стало всеобщим. На этом фоне не согласный с условиями Кревской унии Витовт возглавил борьбу за независимость Литвы.

К слову, в 1386 году начался новый этап усиления Москвы. Дмитрий Донской подписал договор с Олегом Рязанским и выдал свою дочь за его сына Фёдора. Были усилены позиции Москвы в Новгороде, и наметилось сближение с суздальским княжеским домом. Наступление католического элемента в ВКЛ обеспокоило и патриарха в Константинополе. Митрополит Киприан поспешил выступить с программой ликвидации польско-литовской унии и нового сближения Московской и Литовской Руси через брачный союз сына князя Дмитрия Донского Василия и дочери литовского князя Витовта Софьи, а также восстановления единства общерусской митрополии. В 1391 году Василий и Софья обвенчались. Константинопольский патриарх подготовил специальный документ, содержащий теоретическое обоснование программы Киприана, где также предусматривалась и замена митрополита Пимена митрополитом Киприаном. Это нашло отражение в известных литературных памятниках, созданных Киприаном: своде «Летописец великий русский» и «Слове о житии по преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского». Тогда же был составлен список русских городов, дальних и ближних, очертивший древнерусскую территорию, включая Молдавию и часть Болгарии. Этот список обозначил распространение власти московского митрополита и в какой-то мере расшифровал программу создания общерусского государства, как ее мыслили сам Киприан, московский князь Василий (вступил на престол в 1389 году после смерти Дмитрия Ивановича) и Витовт (великий князь Литовский с 1392 года).

Здесь уместно напомнить, что с 1383 года Василий Дмитриевич являлся заложником Орды, и пребывание в ней не могло не сказаться на его формировании как личности. За освобождение Василия Орде был выплачен огромный выкуп, но Тохтамыш не отпускал его от себя. Наконец Василий бежал в ВКЛ (возможно, не случайно) и уже оттуда перебрался в Москву. Но политические взгляды Василия Дмитриевича, видимо, окончательно сформировались в Литве — под влиянием тесного общения с Витовтом и митрополитом Киприаном. В результате он стал практически единственным великим московским князем, который считал, что Владимирскому и Литовско-Русскому княжениям прежде всего надо решить задачу освобождения от Орды, а спор, кому из них быть объединительным центром русских земель, отнести на будущее.

Функции великого князя Литовского Ягайло выполнял через своего брата Скиргайло, который был православным и от своей веры не отступал. Возвышение Скиргайло до второго лица в государстве было с неодобрением воспринято Витовтом. Этим воспользовались силы, заинтересованные в возрождении междоусобицы, братьев старались поссорить. Прежде всего заметалась Орда. Тохтамыш сразу усилил Москву, выдав Василию I ярлык на Великое Владимирское княжение и передав под его руку Нижегородское княжество, Мещеру, города Городец и Таруса. Но следом, как бы испугавшись, он направил посольство в Вильню, целью которого было предотвратить наметившийся союз Москвы с Литвой. Большой логики здесь не просматривается, поскольку Тохтамыш в поисках поддержки на Руси своей борьбы с властелином Среднеазиатской Орды Тимуром (Тамерланом) реально сам и разрушал такую возможность. Но так произошло.

В Кракове Ягайло быстро донесли, что Витовт готовит измену против него и переписывается с Москвой, а Витовту, наоборот, стали говорить, что Скиргайло намеревается его уничтожить. Напряженность усиливалась и вот-вот готова была вылиться в братоубийственную войну. Стремясь предотвратить такое развитие ситуации, королева Ядвига в 1389 году устроила в Люблине встречу Витовта и Скиргайло. Витовт пообещал не слушать наветы и во всем помогать двоюродным братьям, но, вернувшись в Луцк, сразу приступил к подготовке выступления против них. Заговор не удался. Витовт бежал в Гродно и откуда организовал нападение на Вильню, но городские замки взять не сумел.

После провала очередных переговоров с Ягайло он вновь оказался у крестоносцев, и на сей раз принявших его из желания ослабить как ВКЛ, так и Польшу. Правда, помня недавнюю измену Витовта, крестоносцы теперь в качестве заложников взяли его жену, сестру, брата и почти сто бояр из свиты, а от самого Витовта потребовали подписать заверения, что после утверждения в Великом княжестве Литовском он будет ленником (верным подданным) Ордена. Витовт согласился — для воцарения на престоле Великого княжества Литовского и Русского он тогда был готов на все, тем более что выполнять свои обязательства перед Орденом не собирался. Ставка делалась на самостоятельность ВКЛ во всем и везде. Вскоре к нему потянулись бояре и простые люди, не согласные с Кревской унией. Крестоносцы также стали готовиться к наступлению и объявили о своем предстоящем походе в Европе. Соискатели удачи из числа европейского рыцарства, коих было немало, потянулось в Орден. Назревала большая война.

Летом 1390 года войско под началом Витовта и великого комтура Тевтонского ордена Валенрода взяло Троки и двинулось на Вильню. Недалеко от города (на реке Вилия) в жестокой и продолжительной битве Скиргайло потерпел поражение, а Вильня села в осаду. Деревянный замок в Кривом городе столицы ВКЛ защищал гарнизон под началом родного брата Ягайло, князя Мстиславского. Но там были и сторонники Витовта, которые взбунтовались, подожгли замок и перебили сторонников Скиргайло, после чего в него ворвались войска союзников. Но главный Высокий каменный городской замок устоял. Через три месяца Витовт и крестоносцы были вынуждены снять осаду и вместе с награбленным добром уйти в Пруссию и Ливонию.

Рыцарь ВКЛ и европейский рыцарь с оруженосцем конца XIV века.

Ягайло тоже не остался в стороне от этих событий. Его войско штурмом взяло Брестскую и Каменецкую крепости, а после двухмесячной осады им покорился и Гродно. Союзник Ягайло, мазовецкий князь Януш, занял Дрогичин, Бельск, Сураж и ряд более мелких крепостей.

Но Витовт, желая утвердиться на престоле Великого княжества Литовского и подчинить себе все его земли, не отступал, хотя крестоносцы его уже практически не поддерживали. Тогда он заложил Ордену Жемайтию за огромную сумму в триста тысяч золотых и щедро оплатил европейским рыцарям их военные услуги. Однако прежде всего он рассчитывал на поддержку населения ВКЛ, особенно его западной части, где пользовался особым авторитетом и популярностью.

Новый поход на Великое княжество Литовское Витовт и Валенрод начали в 1391 году во главе 46-тысячного войска, вооруженного пушками. Скиргайло был разбит окончательно. Несколько крепостей сдались без боя, однако попытка союзников овладеть Вильней опять завершилась неудачей — пострадали лишь Троки и предместья города, сожженные по приказу Скиргайло. Тем не менее ситуация оставалась непростой. Витовт, что называется, закусил удила и во что бы то ни стало хотел добиться своего. В этом его поддерживали Орден и Москва. Обсудив положение со своими союзниками, Ягайло пошел на мировую и начал переговоры с Витовтом. 5 августа 1392 года Ягайло и Витовт встретились в Острове (ныне поселок Островец возле Лиды), где подписали соглашение о примирении. Витовт формально признал верховенство Ягайло и обязался оказывать полякам помощь, а Ягайло признал Витовта пожизненным наместником в Великом княжестве Литовском, но без права передачи литовского престола по наследству (о Кревской унии в договоре не упоминалось). Крестоносцам за оказание помощи была передана Жемайтия, и союз с ними был тотчас же разорван. С Московским княжеством за оказание помощи была заключена договоренность о совместном управлении Новгородом. Таким образом, Островское соглашение сохранило государственный суверенитет Великого княжества Литовского, серьезно пошатнувшийся в дни заключения Кревской унии. Но династическая уния Литвы и Польши не была нарушена. Она по-прежнему служила мощной основой сопротивления наступлению Тевтонского ордена, удерживавшего литовские (Жемайтию) и польские (Добжинскую провинцию) земли. С 1392 года мир между Ягайло и Витовтом не прерывался, хотя Польша и ВКЛ существовали как отдельные государства, — несмотря на то что Витовт обещал находиться в зависимости от польской короны, на самом деле он всегда и всюду действовал самостоятельно.

Витовт обладал высокими дипломатическими способностями и непреклонностью в достижении своих целей, а его внутренняя политика была направлена на ликвидацию семейных уделов Гедиминовичей и заменой их системой наместничества. В этом он нашел поддержку и у своего недавнего врага Ягайло, который тоже выступал против собственных братьев — удельных князей и оказывал военную помощь великому князю Литовскому. Прежде всего Витовт выдвинул ультиматум новгород-северскому князю Дмитрию Корибуту, требуя от него присягнуть ему как господину и великому князю Литовскому. Тот отказался. Войска двоюродных братьев встретились недалеко от Лиды. Корибут был разбит, после чего Витовт взял Новгород-Северский, а следом и Витебск. В результате этого конфликта к Витовту перешли княжества Брянское, Друцкое и Оршанское, где были посажены его наместники.

Из Витебска он направил послов к киевскому князю Владимиру Ольгердовичу, потребовав от него послушания и присяги в подданстве и покорности. А после ожидаемого отказа выступил против киевского суверена вместе со Скиргайло. Союзники взяли Житомир, Овруч и подошли к Киеву. Защищать его Владимир не решился. Киевским князем стал Скиргайло, а свергнутому Владимиру в утешение отошел Копыль с большими владениями. Получив Киевское княжество с титулом «великого князя Русского», Скиргайло через некоторое время всерьез вознамерился создать такое княжество на самом деле. По его замыслу, в него должны были войти все земли ВКЛ, населенные православными. Витовт и Краков, естественно, были против такого развития событий. Не отвечала эта затея и интересам Москвы, тоже имевшей свои виды на южнорусские земли. Вскоре Скиргайло благополучно умер (по слухам был отравлен) и похоронен в Киево-Печерской лавре. Одновременно удалось подавить сепаратистские настроения и в Чернигове.

Обострение отношений с Московским княжеством у Витовта возникло только из-за Смоленска, где он тоже посадил своего наместника. Москва оценила этот шаг как аннексию всего Смоленского княжества, но ввязаться в конфликт не решилась, хотя приказ о подготовке к походу на Литву был отдан. Для демонстрации силы Витовт совершил опустошительный рейд на рязанские земли, после чего московский князь отказался от вооруженного противостояния. Он также согласился на переход под управление ВКЛ мелких княжеств в верховьях Оки, тем самым позволив приблизить границу Литовско-Русского государства вплотную к Москве. Так, постепенно лишая власти представителей рода Гедиминовичей и других удельных князей, Витовт стал создателем мощного монолитного государства — Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского (последнюю приставку княжество получило в 1425 году), в которое входили территории собственно Литвы, Беларуси, Украины и часть великорусских земель вплоть до Ржева, Можайска, Калуги и Тулы.

Кардинально меняется в это время и ситуация на южных рубежах ВКЛ, где в 1395 году войска Среднеазиатской Орды под водительством Тимура (Тамерлана) в грандиозной битве на реке Терек наголову разгромили войска Волжской Орды Тохтамыша, который после этого бежал к Витовту. Тимур же уничтожил столицу Волжской Орды город Сарай, после чего пришел в Приднепровье, разорил там русские земли, входящие в состав ВКЛ. Далее он повернул к Дону, добивая по пути союзников Тохтамыша, разгромил Рязанскую землю и оказался на границе с Великим княжеством Московским. Однако постояв 15 дней в Ельце и его окрестностях, непобедимый «бог войны» предпочел повернуть прочь.

О причинах этого решения теперь можно только гадать. Видимо, не последнюю роль в его принятии сыграла сила свежего московского войска, собранного Василием на противоположном берегу Оки, тогда как войско Тамерлана было уже порядком изнурено длительным походом. Немаловажную роль в решении Тимура, видимо, сыграли и внешнеполитические соображения. Что ему давала победа над Москвой? Она ослабляла Московскую Русь и усиливала Русь Литовскую, приютившую его противника Тохтамыша. При этом объединение русских сил что Москвой, что Вильней было равно опасно Золотой Орде, которая после падения Тохтамыша превращалась в союзника Тимура и могла пригодиться в его дальнейших завоеваниях. Все это, видимо, и побудило Тимура уклониться от битвы, исход которой было трудно предугадать. Неизвестно также, велись ли переговоры Василия с Тимуром, или нет. В любом случае фактом является то, что Тимур ушел в собственные пределы, поделив Волжскую Орду между своими ставленниками.

В этой ситуации Витовт попытался создать в качестве заслона от Тамерлана своеобразную татарскую державу. В 1397–1398 годах он помог беглому Тохтамышу покорить Крым, обосноваться в причерноморских областях и установить контроль над Азовским морем. Ведя борьбу со ставленником Тимура в Волжской Орде — ханом Едигеем, Тохтамыш в свою очередь дал обязательство Витавту сделать его хозяином всей Русской земли. Орден же был готов рассматривать его королем Литвы и Руси взамен отторжения Пскова. С такой политикой Витовта не могли согласиться ни Новгород Великий, ни Москва. Тем самым скрытое ранее соперничество между Витовтом и его зятем Василием Московским за достижение главенства в русских землях стало явным.

Нацеливаясь на объединение всех русских земель под своей эгидой и полагая, что Орда выступит против полного подчинения Пскова, Новгорода Великого и Москвы Литовско-Русскому государству, Витовт одновременно искал союзников и против Василия Дмитриевича, и против ставленников Тимура в Орде — ханов Темир-Кутлуя и Едигея. Как будущему собирателю всех русских земель, ему нужна была победа над Ордой не менее убедительная, чем Куликовская или победа Ольгерда на Синей Воде. Подталкивал Витовта к войне с Ордой и Тохтамыш. Правитель ВКЛ обратился за помощью к немецким рыцарям и польским феодалам, но те не очень-то спешили удовлетворить его просьбу. Ни к чему в данной ситуации это было и Москве. Так что основным резервом для создания антиордынского войска Витовта стали в основном белорусские земли ВКЛ.

Начав подготовку к походу, великий князь Литовский придал ему вид крестового (похода всего христианского мира против неверных), чем вызвал большой резонанс в Европе и благоволение папы. Поход состоялся в 1399 году. Русские летописи и литовские хроники единодушно сообщают, что Витовт собрал огромное войско. В него входили русские, литовцы, немцы, польские рати, войска зависимых от Витовта господарей Молдавии и Валахии, крупный отряд Тевтонского ордена и татарские отряды Тохтамыша. Вооружено оно было даже пищалями с артиллерией. Как утверждает Никоновская летопись, ордынцам противостояли «пятьдесят славянских князей со дружины». В том числе: Андрей Ольгердович Полоцкий, Дмитрий Ольгердович Брянский, Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский, Иван Борисович Киевский, Глеб Святославич Смоленский и Дмитрий Данилович Острожский, многие другие. Однако ничего не известно о том, была ли в войске Витовта пехота, а если была, то какая. Как всегда, летописцы умалчивают и о конкретной численности сил противостоящих сторон. Но судя по землям, которые послали своих ратников, войско Витовта, скорее всего, превосходило силы Дмитрия Донского. Вот только качество этих войск было разным. В отличие от рати Дмитрия Донского, войско Витовта было собрано из разнородных элементов, не объединенных общностью цели и не приученных к взаимодействию. Между тем ордынцы к тому времени своих боевых качеств еще не утеряли.

Правитель Орды Тимур-Кутлуй предлагал Витовту мир в обмен на выдачу Тохтамыша, но получил ответ: «Язь царя Тохтамыша не выдамъ, а со царем Тимур-Кутлуем хощу видети сам». Тимур-Кутлуй собрал ордынские силы и двинулся навстречу Витовту. Сошлись на берегах реки Ворсклы. Перед битвой начались переговоры. Тимур-Кутлуй отправил к Витовту своих послов спросить: «Зачем ты на меня пришел? Я твоей земли не брал, ни городов, ни сел твоих». Витовт ответил: «Бог покорил мне все земли, покорись и ты мне, будь мне сыном, а я буду тебе отцом, и давай мне всякий год дани и оброк; если же не хочешь быть моим сыном, то будешь рабом, а вся орда твоя будет предана мечу!» (Никоновская летопись).

Если верить в достоверность этого диалога, то надо признать, что таким языком с ханом Орды ранее никто не разговаривал, и столь откровенная уверенность в своих силах смутила Тимур-Кутлуя. Он затягивал переговоры, поджидая прихода Едигея. Наконец пришел Едигей и потребовал личных переговоров с Витовтом. Противники съехались по разным берегам Воркслы, и Едигей сказал Витовту: «По праву ты взял нашего хана в сыновья, потому что ты стар, а он молод. Но я еще старше тебя, так следует тебе быть моим сыном, дани давать каждый год, клеймо мое чеканить на литовских монетах» (Никоновская летопись). Это был явный вызов на бой, и 12 августа 1399 года на берегах Ворсклы разыгралось одно из самых грандиозных сражений Средневековья. По разным источникам, войско Витовта насчитывало 38 тысяч воинов, а войско Орды — 90 тысяч.

Битва на Ворскле.

Полки Витовта двинулись на ордынцев. Они широко использовали артиллерию, пищали и арбалеты. Первый натиск литвинов был расценен как удача. Удар приняли тумены Едигея и попятились. Но успех был кажущимся. Верная своей тактике, Орда втягивала в бой как можно больше сил противника. И то, что летописцам издалека могло показаться временным успехом Витовта, на самом деле было заманным отступлением Едигея. Вскоре оказалось, что тумены Тимур-Кутлуя за это время сумели обойти войско Витовта с флангов и тыла. Проще говоря, оно было окружено, после чего Орда начала разгром противника. Битва длилась до позднего вечера. Пало несчетное количество ратных людей (считается, более 20 тысяч), двадцать князей, в том числе все названные выше герои Куликовской битвы. Тохтамыш первым покинул поле боя и бежал без оглядки. Следом бежали тевтонцы. Раненый Витовт тоже едва спасся бегством, татары преследовали его более 500 верст. Орда захватила весь обоз литвинов. В летописи говорится: «И тако татарове взяше обоз и телеги кованыя утверженныя с чепми железными, и пушки и пищали и самострелы, и богатство многое и великое, златые и серебряные сосуды поямаша». Великое княжество Литовское, Русское и Жемойтское простерлось перед ордынцами без защиты. Они дошли до Киева, где Тимур-Кутлуй распустил свои отряды по волостям, и опустошили Подолию. ВКЛ потеряло выход к Чёрному морю в бассейне нижнего Буга, а Киев откупился от разорения огромной по тем временам суммой в 3000 рублей.

Но дальше татары не пошли, возможно опасаясь Москвы, позиции которой после грандиозного поражения Витовта на Ворскле резко усилились. Подтверждением тому, например, может служить поведение митрополита Киприана, который вновь перебрался из Вильни в Москву, видимо понимая, что после таких потерь Литовская Русь окажется еще под большим контролем Кракова, а Москва теперь превращается в главный центр объединения русских земель. Но дело здесь было не только в этом. Татары, скорее всего, просто не располагали достаточными силами, чтобы по примеру Батыя принудить Великое княжество Литовское и Русское уплачивать дань, они почувствовали его силу и несколько десятков лет не беспокоили границы ВКЛ, что дало Витовту время для решения проблем княжества на западе и на востоке.

Мог ли Витовт нанести татарам на Ворскле поражение сродни Куликовскому и усилиться настолько, что Москва в противоборстве с ним, вероятно, не устояла бы? Наверное, да, и, скорее всего, именно такую задачу он перед собой ставил. Но реализовать ее можно было лишь в одном случае — построив сражение по схеме битв с татарами на Синей Воде, Воже и на Куликовом поле. Что об этом литвины думали, говорит, в частности, наличие в войске Витовта «телег кованых утверженных с чепми железными», пушек, пищалей и самострелов, то есть сил и средств, способных сдержать стрелковую и фронтальную атаки Орды. Но совершенно непригодных в силу своей тогдашней их неуклюжести и малоподвижности для поддержки войск в наступлении, тем более конных. Весь предыдущий опыт борьбы русских с татарами предписывал Витовту действовать от обороны: выставить сильную пехотную фалангу (конечно, если она у него была), позаботиться о прочности прикрытия ее флангов, спешить Орду, втянуть как можно больше ее сил в сражение, после чего ударами конных дружин князей окружить ордынцев и разгромить их. Но в битве на Ворскле Витовт почему-то сразу избрал наступательную тактику, и произошло все ровно наоборот. История, как известно, сослагательных наклонений не имеет. Случилось то, что случилось. Причем Великое княжество Литовское и Русское тогда еще вовсе не потеряло шанс возглавить процесс объединения всех русских земель.

Конечно, такое серьезное поражение не могло не сказаться на авторитете Витовта. Однако ни в уме, ни в целеустремленности, ни в необыкновенной энергии ему отказать было нельзя. Витовт активно маневрирует и умело выстраивает свою политику в отношении отдельных регионов, успешно решая задачи по укреплению княжества и сохранения хороших отношений между своими подданными разных народностей и религий. В основе этого было подтверждение вековых прав населения, недопущение религиозных гонений и даже стремление повысить престиж православной церкви, положив конец попыткам польской знати подчинить себе ВКЛ, что придавало его политике ореол общенародной и способствовало быстрому восстановлению популярности самого великого князя. Впрочем, как и потенциала ВКЛ, в том числе военного.

Закрепить фактическую независимость ВКЛ Витовт стремился и в официальных документах. Прежде всего надо было добиться равноправия с Польским королевством. В известной мере этому способствовала ранняя смерть королевы Ядвиги в 1399 году, после чего положение Ягайло в Польше пошатнулось, так как детей в браке с Ядвигой у него не было. Выходом стала Виленско-Радомская уния 1401 года, которая оформила государственно-политический союз ВКЛ и Польского королевства. В соглашении Великому княжеству Литовскому придавался такой же статус, как и Польскому королевству, хотя оно и содержало некоторые дискриминационные условия в отношении княжества. Так, признавались права Витовта на самостоятельное управление, но одновременно и наследственные права Ягайло, и его авторитет в управлении общими делами как наивысшего князя Литовского. Договор подтверждал условия соглашения 1392 года и был направлен главным образом на борьбу с Тевтонским орденом. Кроме того, вскоре Ягайло обручился с внучкой короля Казимира Великого (яркий представитель первой польской королевской династии Пястов) графиней Анной Цельской, а в 1402 году женился на ней вторым браком. Это тоже укрепило его позиции на польском троне.

Утверждение Витовта в статусе великого князя взбунтовало Свидригайло, который считал, что Великое княжение должно принадлежать ему как сыну Ольгерда. Не получив помощи от Ягайло, он бежал к крестоносцам, которые пообещали ему помочь сесть на великокняжеский престол, но потребовали за это в вечное владение Жемайтию и признания полной зависимости ВКЛ от Ордена. Свидригайло, как это ранее делали Ягайло и Витовт, подписал соответствующее соглашение. Он также рассчитывал на поддержку бояр Подолья, Волыни, Киева и православных белорусских земель, чьи права были понижены в сравнении с католиками и которые видели в Свидригайло защитника их интересов. Витовт жестоко расправлялся со сторонниками Свидригайло. Происходили нескончаемые взаимные вторжения, которые долго ничего не давали, кроме грабежа и разрушений. Крестоносцы тоже пришли на помощь Свидригайло. Начались переговоры с Витовтом. Свидригайло был прощен, получил в управление Черниговскую и Северскую земли, но от своих великокняжеских амбиций не отказался.

Дочь Витовта София была замужем за Василием Дмитриевичем Московским, что, однако, не мешало ее отцу стремиться к захвату русских областей. Еще в 1395 году он обманом захватил Смоленск, посадив там своих наместников. В дальнейшем Витовт намеревался утвердиться в Новгороде, Пскове, а затем, возможно, и в Москве. Потерю Смоленска Москва тогда стерпела, но в 1401 году борьба за этот город обострилась вновь — его попытался присоединить к своим владениям Олег Рязанский, полагая, что Литовская Русь после Ворсклы не способна дать достойный ответ. Смоляне подняли мятеж и при поддержке рязанцев изгнали литвинов из города, а наместника Витовта князя Романа Брянского убили. Князем в Смоленске сел Юрий Святославович. Но уже осенью того же года к Смоленску подошли объединенные силы Витовта и Ягайло, которые «городом Смоленском и всей землей овладели, и утвердив и укрепив всех людей в Смоленске, пошли обратно в Литву» (Хроники Быховца). Вопреки хронисту, присоединение Смоленска далось Витовту нелегко. Он вынужден был еще трижды ходить походами на город, пытался взять его и приступом, и осадой. Безрезультатно. Только после смерти Олега Рязанского в 1402 году, не получив поддержки от Василия Дмитриевича, князь Юрий Святославович бежал в Новгород. Но и после этого смоляне не сдались. Окончательно Смоленск вошел в состав Великого княжества Литовского и Русского только в 1404 году. Москва стерпела и на этот раз.

Московский князь Василий Дмитриевич.

Князь Витовт Великий.

Здесь уместно задуматься почему. О характере старшего сына Дмитрия Донского Василия известно немного. Он немало претерпел в Орде, где долго находился в заложниках, а также в поисках тесных связей с ВКЛ. Смело вышел на берег Оки навстречу Тамерлану с московским войском и ополчился на собственного тестя сразу после его попытки завладеть Псковом, предпринятой в 1405 году, вместе с тверским князем защищал от посягательств Витовта Вязьму и Козельск. Отныне Василий Дмитриевич всегда становился на пути тестя, когда тот пытался расширить территорию своего княжества за счет великорусских земель. Три раза сходились Василий и Витовт со своими войсками, готовые к бою, но до битвы дело не дошло ни разу: оба князя были очень осторожны. Тем более что Витовт оставил, наконец, в покое русские области. Границей между землями ВКЛ и московскими владениями в сентябре 1408 года была назначена река Угра. Именно здесь в последний раз в княжение Василия Дмитриевича встретились русские и литовские войска. Думается, Василий Дмитриевич умел точно взвешивать ситуацию, которая и побуждала его к осторожности в интересах сохранения тишины на Северо-Восточной Руси. Достаточно долго ему это удавалось.

Узел вражды между Московским и Литовским княжествами завязал не Василий. Это случилось раньше и было обусловлено стратегическими целями обоих государств, обычно взаимоисключающими друг друга. Василий, наоборот, сделал почти все от него возможное, чтобы притушить эту вражду, но ликвидировать ее не смог. Во многом потому, что соперничество двух великих княжений активно подогреваемое Ордой, Орденом, Польшей и Римской курией. Все они имели свои интересы в русских землях, поэтому взаимное ослабление Москвы и Вильни было им кстати. В средствах не стеснялся никто. Тот же Свидригайло вовсю использовал в своих интересах ухудшение отношений между Витовтом и его зятем Василием, наступившее после 1405 года, когда было положено начало длительному периоду открытых конфликтов между Вильней и Москвой. Не отставали и другие знатные вельможи великих княжеств, которые, исходя из ситуации, перебегали служить то одной стороне, то другой. Первым после 1405 года на московскую службу перешел Александр Гольшанский, получивший во владение богатый город Переяславль. В 1408 году с большой свитой в Москву прибыл Свидригайло и также был щедро награжден землями. В том же году Великий Новгород посадил у себя князем брата Василия Дмитриевича, а Рязань и Пронск целиком вошли в орбиту Москвы.

Все это сильно встревожило Орду. Не сумев столкнуть в военном конфликте Московскую и Литовскую Русь, Едигей сам двинулся на Москву. Подрывая основу московско-литовского сотрудничества, его тумены прежде всего разорили города Переяславль, Юрьев-Польский, Ростов и Дмитров, переданные Василием Дмитриевичем в кормление Свидригайло, а также Рязань. После чего осадили Москву. В штурме города Едигей надеялся на помощь тверского князя Ивана Михайловича, но эти расчеты не оправдались. Времена, когда по призыву Орды русские князья с легкостью поднимались друг на друга, миновали. Иван Михайлович Тверской на помощь Едигею не выступил. Кроме того, Василий Дмитриевич сумел поднять против ставленника Едигея — хана Булат-Султана — ордынских царевичей. В Орде началась междоусобица. Едигей вынужден был снять осаду Москвы и поспешить в Орду. Урон, нанесенный нашествием Едигея Московскому княжеству, был значителен. С ним связано и обратное возвращение в ВКЛ Свидригайло, который, по летописи, от «Едигеевых татар утомился зело», а все вместе это конечно же вновь ослабило позиции Москвы в споре с Вильней за верховенство в собирании русских земель, да и разрушенное пришлось восстанавливать не один год. В общем, Василию Дмитриевичу на некоторое время стало не до вражды с литовско-русским княжеством, к которой он и раньше-то не очень стремился.

А вот Витовт и Ягайло решили использовать ситуацию, чтобы развязать себе руки на западе, тем более что крестоносцы не унимались. Вершиной их военно-политической деятельности и кульминацией так называемой Великой войны ВКЛ и Польши с Тевтонским орденом, пожалуй, стала победа над крестоносцами под Грюнвальдом (Танненбергом). Это выдающееся для всей Прибалтики событие свело к минимуму смертельную опасность, более двух веков исходящую для балтских народов, белорусов, поляков, новгородцев и псковичей со стороны Ордена. В исторической литературе до сих пор продолжается спор о том, кто сыграл решающую роль в достижении этой победы — Витовт, Ягайло или вообще «смоленские полки». В зависимости от национальной принадлежности историков трактовки бывают самые разные. Нам же здесь важно заметить, что и Великая война, и Грюнвальдская битва были коалиционными. То есть возможность нанесения смертельного удара по Тевтонскому ордену появилась лишь тогда, когда Великое княжество Литовское и Польское королевство усилились и сблизились настолько, что смогли выйти на решающую битву с вековым противником, а по существу с ударной силой всего европейского рыцарства и Римской курии в Восточной Европе, вместе.

Как известно, римские папа и курия всегда приравнивали православную Русь к еретическим, едва ли не языческим народам, а балтские народы ВКЛ вплоть до 1387 года так и вовсе были язычниками. До прямого крестового похода на этих «схизматиков», санкционированного Римской курией, дело не дошло, но принципы, определяющие отношение к ним латинского мира, на практике долгое время демонстрировали именно немецкие Тевтонский и Ливонский рыцарские ордена в Прибалтике. Смыслом существования этих рыцарских государств изначально считалась защита латинской церкви от неверных и приведение их к истинному христианству в его католической ипостаси любым путем, преимущественно мечом, огнем и кровью. Правда, это не мешало крестоносцам, когда надо, корректировать свои отношения и даже заключать союзы со своими соседями-схизматиками, в том числе для борьбы с латинскими христианами.

Но после Кревской унии и крещения балтов Великого княжества Литовского по католическому обряду тевтонцы с ливонцами оказались в особо трудном положении не только в силу новой расстановки сил в ареале своей деятельности, но и потому, что лишались главного идеологического оправдания своего пребывания в Прибалтике — объекта миссии. Тем не менее и в новых условиях орденское руководство посчитало за лучшее не признавать реальность христианизации Литвы и еще активнее стало пропагандировать необходимость продолжения реализации своей задачи — защиты христианства от неверных «оборотней язычников-литовцев» и русских «схизматиков», не признающих верховенство римского папы. А этот фактор всегда определял орденскую политику в отношении сопредельных славянских государств, включая католическую Польшу. Так что изменилось немного. Более того, взбешенный заключением Виленско-Радомской унии между ВКЛ и Польшей великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Юнгинген решил покончить с польско-литовской угрозой, пока еще было не поздно. В своем письме римскому папе он прямо обвинил Ягайло и Витовта в том, что они объединились заодно с русскими «схизматиками» во вред Ордену и всему христианству, так как с помощью польского короля «язычники и схизматики» оказались более подготовленные к войнам, чем «все христиане».

Ульрих фон Юнгинген.

Территория Тевтонского ордена.

Используя стремление Витовта к сохранению независимости Литвы от Польши, Орден сумел в 1398 году завладеть Жемайтией. Далее добился временного объединения своих ветвей в Пруссии и Ливонии, образовав коридор вдоль побережья Балтики, и покорил шведский остров Готланд. В 1402 году орденские власти попытались захватить Гродно, выкупили у Сигизмунда Люксембургского так называемую Новую Марку, охватывающую Польшу с северо-запада, а также завладели некоторыми северными землями Польского королевства (Добжинская земля) в результате залогов. Одновременно Орден укреплял свои позиции в территориально раздробленной Ливонии, намереваясь начать экспансию на Новгород Великий. Эти действия таили в себе большую опасность как для ВКЛ, охватываемого, как обручем, с северо-востока и запада, так и для Польши. Перед Восточной Европой встала дилемма: кто кого, но многое зависело от того, какие позиции займет польско-литовская монархия, которая тоже далеко не всегда была «белой и пушистой».

После провала попыток наладить мирные переговоры и прихода в 1407 году к власти в Тевтонском ордене энергичного и экспансивного великого магистра Ульриха фон Юнгингена вооруженное столкновение Ордена с Польским королевством и Великим княжеством Литовским стало неизбежным. Дипломатическая и стратегическая подготовка компании началась в конце 1408 года, а зимой 1409–1410 годов в Беловежскую пущу стали стягиваться войска ВКЛ — подвозились пушки и каменные ядра, приспособления для штурма замков, комплектовались обозы с оружием, продовольствием, снаряжением, табуны лошадей и гурты скота.

Поводом для начала Великой войны Польши и ВКЛ с Тевтонским орденом единодушно считается восстание против владычества крестоносцев в Жемайтии, начавшееся в 1409 году, скорее всего, не без подстрекательства со стороны дипломатии Витовта. Восставшие обратились к Витовту и всем европейским государствам с воззванием, в котором писали: «Орден не ищет душ наших для Бога, он ищет земель наших для себя, он нас довел до того, что мы либо должны ходить по миру, либо разбойничать, чтоб было чем жить. Как они после того смеют называть себя братьями, как смеют крестить? Кто хочет других умывать, должен сам быть чист». Восстание сразу поддержало Великое княжество Литовское, а следом и Польское королевство, правда, на первых порах лишь политически. Великий магистр Тевтонского ордена Ульрих фон Юнгинген, предвосхищая возможность военной поддержки ВКЛ со стороны Короны польской и располагая данными о слабой тогда еще готовности Польского королевства к конфликту, решил начать боевые действия именно с него.

Война разразилась в августе 1409 года и на первом этапе проходила под знаком превосходства Тевтонского ордена, войска которого временно заняли некоторые польские земли (Добжинская земля и северная Куявия). Досталось и приграничью Великого княжества Литовского. Организовать достойное сопротивление врагу Ягайло тогда не сумел, а войска Витовта могли прибыть к нему на помощь лишь в следующем году. Тем не менее даже собранные наспех силы польского ополчения осенью 1409 года смогли частично вернуть утраченные территории в Куявии. Но в целом хвастаться было особо нечем. Поэтому Ягайло охотно согласился на девятимесячное перемирие (до 24 июня 1410 года), заключенное при содействии чешского короля Вацлава IV Люксембургского. Правда, позже он признал права Ордена на всю Литву и требовал запретить Польше помогать «неверным» в ВКЛ.

Но зиму и весну 1410 года Орден, Польша и Великое княжество Литовское посвятили основательной подготовке к широкомасштабной войне. Между тем крестоносцы 16 марта 1410 года совершили набег на Волковыск и учинили там страшную резню, во время которой не щадили даже младенцев. Их подбрасывали вверх и насаживали на копья как куропаток на вертел перед жаркой. Несмотря на это, перемирие было продлено до 4 июля 1410 года, но уже в июне армия крестоносцев и польско-литовское войско двигались навстречу друг другу. К тому времени великий магистр Ульрих фон Юнгинген собрал весьма значительное войско. В него вошли не только рыцари и их кнехты, но также прусские отряды, наемники из Германии, Силезии и Чехии. Необычайно большое войско было собрано и союзниками. Обе армии состояли из разновеликих по численности подразделений, характерных для зрелого Средневековья. Самыми мелкими воинскими ячейками конных войск, начиная с середины XIV века, были списсы, или копья, включающие господина (князя, боярина, дружинника) и несколько его военных слуг. В Центральной и Западной Европе в состав копья обычно входили тяжеловооруженный копейщик, арбалетчик или лучник и оруженосец — все конные. Копья не могли выполнять самостоятельные боевые задачи в крупных сражениях, поэтому они сводились в отряды, которые формировались по владельческому или территориальному принципу и были разновеликими по численности. В Московской Руси их называли «стяги», в ВКЛ и Польше — «хоругви», в Тевтонском и Ливонском орденах— «знамена». По западноевропейским данным, знамя обычно включало от 20 до 80 копий. В Грюнвальдской битве тевтонские знамена насчитывали от 157 до 359 копий. Состав хоругвей польско-литовско-русского войска точно неизвестен. По мнению историков, там могли быть и большие хоругви — до 500 копий, но в среднем, наверное, они насчитывали примерно 150 копий. В зависимости он конкретных задач на поле боя, стяги сводились в полки, а хоругви — в гуфы, тоже разновеликие по численности. Пешие подразделения обычно делились на десятки, сотни и тысячи. В средневековом бою пехота, как правило, играла вспомогательную роль, но в XIV веке ее роль и боевая эффективность резко выросли.

Как всегда, когда речь идет о столь давних событиях, точное количество войск и вооружения обеих сторон выяснить сложно. Долгое время в историографии бытовало мнение, что войско союзников насчитывало до 150 тысяч человек, а войско Тевтонского ордена было вдвое меньше. Польский историк Стефан Кучинский в своей монументальной монографии о Великой войне с Орденом пересмотрел эти цифры в более реальном плане. По его подсчетам, войско союзников насчитывало 31 500 человек и состояло из следующих сил: польская кавалерия — 18 тысяч всадников; литовско-русская конница — 11 тысяч; польская пехота — 2 тысячи, литовско-русская пехота — 500 человек. Всего насчитывалось 50 польских и 40 литовско-русских хоругвей. Чехи и венгры входили в польские хоругви. Чешский отряд возглавлял будущий вождь гуситов Ян Жижка.

Согласно другим данным, Польша выставила около 18 тысяч конницы, главным образом шляхетской, небольшое число наемников и около 12 тысяч обозных, мастеровых и представителей других вспомогательных служб. Всего около 30 тысяч человек, объединенных в 51 родовую и земскую хоругви, из которых 42 хоругви были польскими, 7 русскими, а 2 хоругви составляли наемники. ВКЛ выставило около 11 тысяч конников в 40 хоругвях, состоящих из литовских, жемойтских и русских бояр с определенным количеством крестьянского элемента в роли боярской службы или в немногочисленных пеших отрядах. Из 40 хоругвей 36 были русскими. Таким образом, вся польско-литовская армия могла насчитывать около 30 тысяч конников и некоторое количество пехоты, численность которой точно неизвестна. Но судя по ходу сражения, ее в литовско-русском войске было гораздо больше, чем приводят источники. Кроме того, на стороне союзников воевал значительный отряд татарской конницы. Эта армия была не только самой крупной за всю историю средневековой Польши и ВКЛ, но и Европы того времени.

Основу армии Великого княжества Литовского составляли территориальные хоругви: Виленская, Тройская, Гродненская, Брестская, Ковенская, Лидская, Медницкая, Оршанская, Полоцкая, Витебская, Киевская, Пинская, Дрогичинская, Мельницкая, Новогрудская, Волковысская, Кобринская, Кременецкая, Стародубская, Слонимская, а также личные хоругви князя Витовта (очевидно, 10). В большинстве из них преобладали предки современных белорусов. Тремя хоругвями (полками) Смоленской земли (Смоленская, Мстиславская и неопределенной принадлежности) командовали брат Ягайло Лугвений Мстиславский и князь Смоленский Юрий Андреевич, сын Андрея Можайского и внук Дмитрия Донского. Татарскую конницу численностью около 5 тысяч всадников возглавлял хан Джелаль-Еддин. Большую часть этой армии составляли православные, часть — католики, а остальные были язычниками (татары, часть жмудинов и литовцев), что облегчало тевтонцам антиягеллонскую пропаганду. В польской армии преобладал католический славянский элемент, прежде всего польский, было около 3 тысяч русских, еще меньше чехов и немцев (среди рыцарства или пеших горожан).

По величине территории и численности населения Польша и ВКЛ превосходили Орден в несколько раз, но это подавляющее территориально-демографическое превосходство уравновешивалось более четкой организацией и более высокой урбанизацией Пруссии, а также ее богатыми финансовыми ресурсами. Кроме того, магистр Тевтонского ордена Ульрих фон Юнгинген заключил союз с императором Священной Римской империи германской нации и королем Венгрии Сигизмундом Люксембургом, получив тем самым большую поддержку от западноевропейских феодальных государств. На службу к нему также пришли иностранные наемники. По оценкам исследователей, сделанным в последнее время, к началу 1410 года войско Ордена насчитывало около 16 тысяч конницы и около 5 тысяч пехоты. Если же добавить к ним несколько тысяч обозной челяди, то общая численность армии крестоносцев достигала порядка 25–27 тысяч человек. Одних только тевтонских братьев в ней насчитывалось около 500. Именно они были на командных постах, возглавляли «знамена» и отряды служивого рыцарства (светского), сельских старост (солтысов) и крестьян, ратников из больших городов, рыцарей из Западной Европы и около 3700 наемников из Силезии и Чехии.

В бою орденское войско обычно использовало построение в четыре линии: впереди находились наиболее опытные и лучше снаряженные рыцари. Но в битве под Грюнвальдом оно первоначально было выстроено в три линии, а позже и вовсе в две. Этнический состав этой армии был весьма пестрым. Немецкий элемент, разумеется, преобладал, но значительной была роль славяно-балтского элемента — поляков, кашубов, пруссов.

Тевтонское войско в пешем строю.

Известно, что обе стороны имели на вооружении бомбарды и пушки, стреляющие дробленым железом, а также пищали. В общем, силы сторон были примерно равны, так как их соотношение нельзя рассматривать только с точки зрения численного превосходства войска союзников. Рыцарское войско имело значительное превосходство в вооружении и боевой выучке. Вот почему вопрос победы в Грюнвальдском сражении сводится не столько к полководческому искусству Ульриха фон Юнгингена, Ягайло и Витовта — все они были искусными и опытными полководцами, сколько к морально-нравственному состоянию их войск. Польско-литовско-русские воины шли в бой с желанием покончить с вековым агрессором, а орденские — с грабительскими целями. Поэтому можно считать, что союзники обладали нравственным перевесом над крестоносцами. Но моральный дух армии крестоносцев тоже был достаточно высок: идеология государства, осуществляющего миссию, была еще весьма сильна в Пруссии и склоняла к лояльности большинство подданных Ордена. Поэтому противник польско-литовской стороны, несмотря на то что он уступал ей почти на треть по численности, был весьма грозным, имел большой боевой опыт, подкрепляемый хорошей организованностью и дисциплиной.

Появление огнестрельного оружия вызвало утяжеление рыцарских доспехов. Конный рыцарь начала XV века превратился как бы в маленький танк. На тонкую кольчугу надевался прочный панцирь — слитый воедино шлем с нагрудником. Для глаз оставалась узкая щель, руки и оплечья тоже закрывались железом, ниже панциря шел набедренный пояс. Рыцари были вооружены длинными копьями с древком, окованным железом, двуручными мечами, секирами и арбалетами. Кнехты имели более легкое вооружение. Польские и литовско-русские рыцари тоже имели железные доспехи, но не в таком количестве, как орденские. Значительная часть литовско-русских отрядов была вооружена еще легче, в частности легкими пиками и луками вместо копий и арбалетов, а также имела более легких коней, что обеспечивало им большую маневренность.

Сегодня хорошо известно, что концепция летней кампании 1410 года была заранее тщательно продумана Ягайло и Витовтом вместе с другими командующими. Она заключалась в новаторской идее сконцентрировать большинство вооруженных сил в одном пункте, чтобы оттуда после 24 июня нанести сокрушительный удар в сердце тевтонского государства, по его столице Мариенбургу (Мальборку). Одновременно планировалось создать видимость атаки рассеянными силами с нескольких сторон на Пруссию. Поэтому великий магистр первоначально счел необходимым рассредоточить собственные вооруженные силы почти на всем польско-литовском пограничье, а особенно в южной зоне Гданьского Поморья вдоль Вислы. Союзники сводили свои войска к Червиньску в Мозовии, стремясь соединиться на правом берегу Вислы как можно ближе к орденской столице.

Войска, следовавшие из Вильни, Гродно, Смоленска, Орды, Малой и Великой Польши, сошлись в Червиньске к 1 июля. Это позволило союзникам совершить марш на север в направлении Пруссии. Попытки ведения переговоров, предпринятые по инициативе послов венгерского короля Сигизмунда Люксембургского, не принесли результатов, поскольку Ягайло и Витовт потребовали от Ордена отказаться от всяких притязаний на Жемайтию и возвратить польскую Добжинскую землю. Таким образом, главной политической целью вооруженной кампании Польши и ВКЛ было приостановление экспансии крестоносцев в отношении Жемайтии и северных польских земель. Задача ликвидации Тевтонского ордена как такового не ставилась.

3 июля союзники двинулись через Радзанув и Бендзин на Мариенбург. Магистр был вынужден поспешить наперерез. Таким образом, маршем на Мариенбург Ягайло и Витовт вырвали инициативу из рук Ордена и навязали ему одно решающее сражение вместо разрозненных битв. Уже во время движения армий пришло известие о вступлении в войну Венгрии на стороне Ордена. Крестоносцев это приободрило и вселило надежду на успех, а Ягайло и Витовт вынуждены были скрыть столь неприятное известие от своей армии, чтобы не подрывать ее боевой дух.

9 июля польско-литовско-русское войско перешло границу Ордена и устремилось к бродам на реке Дрвенца около замка в Кужентнике. Здесь выяснилось, что великий магистр сумел все же перебросить значительные силы с левого берега Вислы и перекрыл дорогу наступающему противнику. Он рассчитывал, что союзники начнут переправу через Дрвенцу, и намеревался ударить им во фланг. Однако Ягайло искал битвы в открытом поле, а не в лесисто-болотистой местности, поэтому принял решение немедленно отступить из-под Кужентника и направил всю армию на восток по правому берегу Дрвенцы, намереваясь обойти ее истоки в районе Оструды. Этот план был осуществлен. Магистр двинулся параллельным маршем по другому берегу. 13 июля союзные армии заняли по пути городок и замок Домбровно, беженцы из которого известили великого магистра о направлении марша войск Ягайло. В ночь на 15 июля они двинулись дальше в северо-восточном направлении и остановились поблизости озера Лубень, намереваясь после утреннего отдыха на его берегу следовать через село Стембарк (Танненберг) на Ольштынек и Оструду.

Польская кавалерия.

Тем временем армия Ордена опять преградила путь союзникам. Магистр перешел Дрвенцу и ранним утром 15 июля встал на их пути между селами Людвигово, Стембарк и Грюнефельде (Грюнвальд), речкой Маржанкой, озером Любень и Грюнвальдским лесом. Пришедшее первым, хотя и без некоторых своих отрядов (в частности, без опаздывающих наемников и группы войск с Гданьского Поморья), рыцарское войско заняло наиболее выгодную позицию на всхолмье. Его правый фланг был защищен лесом и примыкал к селу Грюнвальд, а левый фланг примыкал к селу Стембарк и был защищен болотами по берегу Маржанки. Есть все основания считать, что крестоносцы сознательно остановились на своей территории не только в силу наличия удобной для себя позиции. Главным здесь, видимо, была необходимость показать Европе и римскому папе, что не тевтонцы являются захватчиками, а польско-литовско-русское войско, пришедшее на орденские земли. Главные силы крестоносцев сначала построились в три линии, но потом, чтобы расширить фронт до 2,5 км, перестроились в две линии. На правом крыле встали 20 знамен Гуго фон Лихтенштейна, на левом — 15 знамен Валленрода, а в резерве осталось 16 знамен под личным командованием магистра. Впереди конных войск рыцари поставили артиллерию и пехоту, вырыли на поле волчьи ямы и замаскировали их, а в лесу сделали засеки, что еще раз свидетельствует о том, что эту позицию они выбирали заранее и успели позаботиться о ее оборудовании для боя.

Таким образом, отряды Ордена стояли не менее чем под 51 знаменем во главе с флюгером (гонфаноном) великого магистра с крестом Ордена, который хотел навязать союзникам наступательно-оборонительную битву в невыгодных для них условиях, т. е. заставить атаковать снизу вверх. Похоже, первоначально он был намерен использовать артиллерию и пехоту с легкой конницей, за которой стояла тяжелая конница, выделив около 16 отрядов в качестве резерва для следующей фазы сражения. Это свидетельствовало о продуманном стратегическом замысле. Правда, магистр вынужден был построить орденские силы как преграду наступающему противнику. Рыцари и ратники в доспехах и боевом облачении были выстроены плотным строем и стояли в открытом поле.

Ночь перед битвой была хмурой и ненастной. Начавшийся дождь сменился сильнейшим ливнем, подул сильный ветер, переросший в бурю. При свете факелов великий магистр призвал волхвов, чтобы погадать, кто победит в сражении. Волхвы предрекли Юнгингену смерть. Рассерженный магистр прогнал волхвов прочь, но сон его был тревожным. Волновались и Ягайло с Витовтом. Первый провел часть ночи в молитвах, а великий литовский князь обдумывал варианты сражений. А задуматься ему было над чем. Союзникам пришлось обойти озеро Лубень и расположиться чуть ниже крестоносцев, что всегда хуже в сражении. Кроме того тевтонцам при удачном ходе боя было проще обойти польско-литовско-русское войско с тыла. Однако Ягайло и Витовт были опытными военачальниками и быстро разобрались в невыгодной для них обстановке на поле будущей битвы, поэтому несколько часов задерживали выступление войск из лесов у озера Лубень и их построение.

Лишь после концентрации всех сил и обследования местности они стали развертывать боевые порядки между селами Людвигово и Стембарк ближе к лесу в тени. Союзники построились в три линии на фронте длиной более 2 км. Польские войска встали на левом фланге в составе 42 польских, 7 русских и 2 чешско-моравских хоругвей под командованием коронного маршала Збигнева из Бжезя и мечника Зындрама из Машковиц. На правом фланге встали 40 литовско-русских хоругвей под командованием великого князя Витовта. Там же стояла и татарская конница, поскольку привел ее тоже великий князь. Вместе с легковооруженными литовско-русскими отрядами она рассматривалась в качестве форпоста. Часть конных отрядов была оставлена в резерве у озера Дубень. Пехота и артиллерия в плане сражения союзниками особо не учитывались, поскольку предстоящая битва рассматривалась ими как типичный средневековый бой конницы с конницей. Ставка Владислава II Ягайло расположилась позади всех линий войск — как главнокомандующий всей союзной армии он предусмотрительно не намеревался включаться в вооруженную борьбу лично (хотя ненадолго сделать это пришлось), предпочитая наблюдать за ее ходом со стороны.

Грюнвальдская битва.

Расчет с затяжкой времени был прост. Во-первых, после ночного ливня надо было дать возможность просохнуть полю боя. Во-вторых, союзники, видимо, не ожидали встретить тевтонцев именно в этом месте, и возникла необходимость лучше разобраться в обстановке. Наконец, немаловажным был расчет на то, что жаркое июльское солнце раскалит железные доспехи тевтонцев и еще до боя рыцари будут разморены жарой. Поэтому, хотя польско-литовско-русское войско рвалось в бой, видя перед собой давних разорителей своих земель, Ягайло намеренно не торопился. Он тактически оправданно медлил три часа, не подавая сигнал к бою. Приказал отслужить две мессы, провел обряд посвящения в рыцари. За это время подошли отставшие воины союзников, а солнце уже успело основательно накалить железные доспехи противника. Магистр же, занявший позицию активной обороны, сам наступать не хотел, так как движение орденских войск по полю могло подставить фланги под удар противника. Тогда теряли смысл и засеки, и волчьи ямы. В общем, более трех часов грозные тевтонские стальные ряды, возглавляемые одетыми в латы орденскими «братьями», покрытыми белыми плащами с большими черными крестами, — элита немецкого рыцарства, и ощетинившиеся копьями армии Ягайлы и Витовта, одетые в доспехи, смотрели друг на друга, не начиная сражения.

Не выдержав такого стояния, великий магистр прислал к союзникам глашатаев с двумя мечами для Ягайло и Витовта. «Не прячьтесь в лесах и болотах — выходите на битву! Если вам мало места, мы можем отойти назад!» — передали рыцари королю и великому князю послание магистра. Но те спокойно восприняли этот оскорбительный вызов, который потом столетиями воспринимался в Польше как символ тевтонского высокомерия и наглости. Одновременно великий магистр действительно приказал отвести часть своих конных войск в долину Великого Потока, чтобы освободить место для вступления в бой польско-литовско-русского войска. Правда, пехота и артиллерия были оставлены на старом месте сразу за волчьими ямами. Ягайло и Витовт в очередной раз не поддались на расставленную им приманку и не спешили вводить в бой главные силы. Витовт лишь направил в разведку легкую конницу и татарские отряды, что во многом определило дальнейший победоносный для союзников ход битвы.

Дело в том, что крестоносцы заранее подготовились к залпу по рыцарям Витовта, рассчитывая опрокинуть их ряды ядрами, пищальными пулями и арбалетными стрелами. Но когда на крестоносцев с гиканьем понеслась легковооруженная конница, по большинству татарская, те растерялись — тратить ядра и пули на такого противника им не хотелось. Тевтонцы тянули с залпом, ожидая вслед за татарами увидеть рыцарей, но тех все не было. Легкая кавалерия проскочила зону поражения и после запоздалой команды «огонь» ядра тевтонских пушек в большинстве своем просвистели мимо нее, нанеся атакующим лишь легкий урон. Частично свое черное дело сделали «волчьи ямы» — в них погибло немало лошадей наступающих. Но сами кавалеристы легко выбирались из ям и продолжали бой, в отличие от тяжелых рыцарей, для которых, собственно, их и выкопали. Преодолев ямы, атакующие понеслись на тевтонских пушкарей и первую (пехотную) линию армии крестоносцев. Лишь немногие из пушкарей успели перезарядить пушки и сделать по второму выстрелу. Другими словами, действие тогдашней артиллерии и стрелковых пищалей в полевых условиях оказалось неэффективным — в основном пушкари были изрублены, досталось и орденской пехоте, которая, видя такое развитие событий, видимо, частично впала в панику и не смогла организовать должное сопротивление.

Опрокинув первую линию крестоносцев, легковооруженная конница Витовта начала атаку на их вторую линию. Но крестоносцы постепенно оправились от растерянности и начали теснить легкую кавалерию союзников. Та начала отходить на свои позиции, поскольку была мало приспособлена для длительного боя. Во время преследования татарско-литовских кавалеристов крестоносцы потеряли немало пажей и оруженосцев — арбалетчики на ходу почти не могли стрелять по татарам из-за сложности зарядки арбалета, а вот уходящие татары поливали преследующего их противника целой тучей стрел из луков. Рыцарям они не причиняли вреда, тогда как число их помощников значительно поубавилось. Удар легкой конницы последовал в 9 часов утра. Сколько длилась атака, сказать трудно. Наверное, ушло немало времени и на ликвидацию волчьих ям, и на расчистку засек. Между тем солнце продолжало свою работу, а легкая конница Витовта в основном уже сумела вернуться в строй основных литовско-русских сил. Поляки все это время в бой не вступали. Так завершилась первая фаза битвы.

Начальный этап битвы.

Орденская атака клином.

Когда исчезли препятствия и была рассеяна орденская пехота, началась вторая фаза сражения — в бой около полудня двинулась тяжелая конница союзников. Ее выхода ждали и крестоносцы, которые пошли навстречу. Польско-литовско-русское войско было выведено в поле почти полностью и построено в три боевые линии, каждая из которых, по расчетам историков, состояла не менее чем из 5–6 рядов. Такая глубина построения обеспечивала массированный, почти таранный удар. Сражение главных сил продолжалось примерно до 7 часов вечера, а преследование разбитого противника — до наступления темноты.

О ходе битвы имеются лишь общие, неполные летописные данные, поэтому многие вопросы, касающиеся действий войск противников на поле боя, остаются невыясненными или дискуссионными. Ясно одно: оба войска много маневрировали. Можно также утверждать, что основная борьба во второй фазе сражения развернулась на флангах. Крестоносцы нанесли главный удар по правому флангу союзников, состоявшему из литовско-русских хоругвей и татарской конницы. Легкая конница и татары встретили удар крестоносцев и побежали (по одним сведениям), но, скорее всего, пустились в за-манное бегство, выводя рыцарей под удар второй и третьей линий. Этот маневр, возможно, был позаимствован Витовтом у татар, а может быть, и у Дмитрия Донского, но применен им в других обстоятельствах. На Куликовом поле русские войска, таким образом, выводили ордынское крыло атаки под удар засадного полка, когда главные силы Мамая уже спешились. У магистра не было пехоты, и рыцари были на конях. Поэтому он мгновенно нарастил силу удара, вынудив хоругви второй и третьей линии войск Витовта отступить, а некоторые и побежать. В то же время обозначился успех польских хоругвей, и, казалось, наступило некое равновесие.

Отступление литовско-русских войск.

Атака польской кавалерии.

Магистр, однако, наращивал давление, и битва вступила в третью фазу. Правый фланг литовско-русских хоругвей оказался разорванным. Рыцари отбросили его к селу Ульново и взяли в окружение. Самый страшный удар крестоносцев, имевший целью расчленить союзные войска и разгромить их поодиночке, приняли Смоленская, Оршанская и Мстиславская хоругви (так называемые смоленские полки) под общим командованием князя Юрия Мстиславского. Находясь на стыке войск Ягайло и Витовта, яростно и умело отбиваясь от наседавшего противника, неся страшные потери, они стали пробиваться из окружения в сторону польской армии. В это время магистр нанес удар по польскому флангу и приостановил его наступательные действия. Литовско-русские хоругви продолжали вести тяжелый бой в окружении. Крестоносцы достигли литовско-русского лагеря. Часть войск Витовта укрылась среди резервных отрядов в лесу, а часть бросилась врассыпную, увлекла за собой крупные силы тевтонцев на своем левом фланге, которые непредусмотрительно пустились в погоню в северо-восточном направлении, нанося большие потери преследуемым войскам, но одновременно залезая в их оперативный мешок.

Наконец, смоленские хоругви ценой огромных потерь (одна из них была разбита полностью) сумели прорвать фронт окружения и пробиться к правому польскому флангу, а польские хоругви в свою очередь вошли в прорыв им на помощь. Витовт же на северном фланге вскоре сумел остановить наступление тевтонских рыцарей, ударив им в тыл силами резервных хоругвей, и добился окружения под Ульново значительного количества крестоносцев, большинство из которых там и погибли. Есть все основания полагать, что эта контратака литовско-русской конницы не была спонтанной, а, скорее всего, заранее спланированной Витовтом, как часть его плана организации сражения и разгрома противника. Особенно отличился в этом бою полоцкий воевода Иван Немира. Положение на литовско-русском фронте приобрело для рыцарей угрожающий характер. Фронт союзных войск в основном удалось восстановить, а битва перешла в четвертую фазу.

Эти события отвлекли силы крестоносцев от польского левого фланга, но ненадолго. Вскоре положение на нем резко обострилось, так как удар Ордена во фланг польской кавалерии принес успех. Основной бой сдвинулся от Ульнова к Людвигову. В ходе яростной кавалерийской битвы, во время которой сам великий магистр Ульрих фон Юнгинген трижды пробивался сквозь польские порядки, тевтонцы прорвались к самому Ягайло, а рыцарь Леопольд фон Кёкритц попытался даже убить польского короля, но тот отбился и сумел ранить нападавшего, а секретарь Ягайло добил его. Был ранен также командир чешского отряда Ян Жижка (позже непобедимый предводитель гуситов) — у него вытек глаз. Чехи запаниковали и стали отступать. Один из крестоносцев убил польского знаменосца. Красный штандарт с белым орлом беспомощно упал на землю. По рядам крестоносцев пронесся крик восторга и орденские «братья» хором запели победную орденскую песню Christ ist erstenden (Христос воскресе).

Однако их радость была преждевременной. Ягайло выдвинул из леса скрытые хоругви легкой кавалерии и сумел остановить рыцарей. Польское боевое знамя вновь затрепетало на ветру, при этом часть польских хоругвей передвинулась к Ульново, чтобы прочнее замкнуть окружение вокруг тевтонцев, ранее прорвавшихся к литовско-русскому лагерю. Чаша весов явно склонялась в пользу союзных войск. Наблюдая все это, великий магистр Ульрих фон Юнгинген был в отчаянии. На его глазах гибла орденская армия. Приближенные предложили магистру отходить к Мариенбургу, чтобы организовать оборону столицы Тевтонского ордена. Но Ульрих фон Юнгинген решил переломить ситуацию и возразил: «Не дай бог мне покинуть это поле, где лежит столько знатных рыцарей, не дай бог». Он лично повел в бой главный резерв — 16 конных хоругвей тяжеловооруженных всадников (скорее всего, уже несколько потрепанных в бою), в рядах которых оказалась практически вся орденская элита. Удар преследовал цель обойти польские войска, занятые справа разгромом основной массы окруженных крестоносцев. Битва вступила в пятую, предпоследнюю фазу.

В каком часу это произошло, сказать трудно, но явно значительно позже полудня. Стремительной атаки не получилось, и попытка оказалась неудачной. Истомленные зноем, одетые в железные доспехи кони и всадники не смогли в один прием пересечь поле боя и остановились у взгорья, на котором был разбит шатер Ягайло. Передышка не помогла. Как утверждают советские историки И.Б. Греков и Ф.Ф. Шахмагонов, король на этот раз выставил против рыцарей пешие полки смоленских, белорусских и польских крестьян. Они отбили натиск главного орденского резерва, не позволив рыцарям прорваться на помощь крестоносцам, окруженным и гибнущим под Ульново. В жестокой сече часть наступающих тевтонцев перебили, а часть взяли в плен (капитулировали знамена Хелминской земли, которые позже тевтонские власти обвинили в измене). В этом бою погиб великий магистр и множество комтуров.

По мнению польского историка Иеронима Граля, дело обстояло по-другому. Появление мощного отряда на своем правом фланге не укрылось от внимания польских военачальников. Во-первых, угрозу заметили члены Ягайловой свиты, которая неожиданно оказалась на пути орденского резерва, включая отборное рыцарство придворной хоругви. Во-вторых, специально предпринятая рыцарем Добеславом из Олесницы попытка выяснить, кто наступает (с этой стороны можно было ожидать и литвинов), закончилась не только скрещиванием копий с самим магистром, но и окончательным обнаружением наступающего противника. Поэтому элитные коронные хоругви, в том числе придворная и краковская, смогли переменить фронт атаки и бросились в наступление на приближающегося врага. Эффект от столкновения элитных формирований обоих войск оказался для крестоносцев трагичным: согласно «Хронике битвы», «при первом ударе пали магистр, маршал и командоры всего Ордена».

Тяжелая пехота литвинов (реконструкция).

Последняя фаза сражения.

Возможно, дело обстояло именно так. Возможно, пешие и конные хоругви союзников отражали атаку орденского резерва вместе (как оно, скорее всего, и было). Лично мне, например, кажется очень сомнительным утверждение «Хроники битвы» об одномоментной гибели всего орденского руководства, весьма опытного и искушенного в военном деле. Поэтому более правдоподобно будет предположить, что пешие ратники остановили таранный рыцарский удар, а элитные польские хоругви сумели довершить дело. Но уж очень не хотелось польскому рыцарству делить тогда славу этой действительно великой победы с «презренной чернью», тем более белорусско-смоленской. Вот и появилось в «Хрониках…» приемлемое для него толкование тех событий. Грюнвальдская битва, как известно, была одним из последних крупных конных сражений Средневековья, так сказать, запоздалая дань времени. Пехота прочно становилась хозяйкой полей, а конница навсегда переходила в разряд вспомогательных войск.

Ко времени разгрома орденского резерва было покончено и с рыцарями, окруженными под Ульново. Бой медленно затухал, сдвигаясь к орденскому лагерю. Наступила шестая фаза битвы. Часть тевтонских конников, вырвавшихся из окружения, укрылась в обозе между Стембарком и Грюнвальдом, намереваясь там под защитой конных повозок организовать оборону с использованием артиллерии и пехоты. Часть обращенных в бегство конников преследовала легкая татарская и литовско-русская конница. Попытка обороны тевтонского лагеря оказалась неудачной, пехотные отряды союзников, то есть вооруженные крестьяне, пошли на штурм, завершившийся сокрушительным поражением тевтонцев. Битва закончилась вечером полным триумфом польской и литовско-русской армии. Погибло более 16 тысяч крестоносцев, а около 10 тысяч попало в плен. Среди погибших оказалось 600 перевязанных (посвященных) рыцарей, включая 205 орденских братьев. Со времен Ледового побоища 1242 года на Чудском озере Орден не переживал подобных поражений. Слава о его непобедимости раз и навсегда померкла. Точных данных о потерях союзников нет, но надо полагать, что они тоже были немалыми, поскольку сражение было упорным и долго проистекало с переменным успехом. Самые значительные потери понесли литовско-русские отряды, особенно в начале сражения.

Как бы то ни было, развивая успех, основные силы союзников сумели выступить в направлении Мариенбурга лишь спустя три дня и подошли к нему 25 июля (легковооруженные отряды союзной конницы появились под стенами орденской столицы еще 22 июля). Мариенбург был одной из самых неприступных крепостей в Европе и располагал неограниченными запасами продовольствия. Стенобитные орудия Средневековья не могли разрушить его стен, а артиллерия тогда еще не достигла необходимой мощности. Взять город-крепость с ходу не получилось. Остатки рыцарского войска и гарнизон под командованием светского командора Генриха фон Плауэна, вовремя ушедшего с Грюнвальдского поля, успели подготовиться к обороне Мариенбурга уже 18 июля.

Мальборк (Мариенбург) сегодня.

Флаг и герб Мариенбурга.

Семинедельная осада города-крепости ни к чему ни привела. Ягайло распространил свою власть на все владения Ордена и в феврале 1411 года заключил Торуньский мирный договор с крестоносцами. По нему к ВКЛ отошла Жемайтия, а к Польскому королевству Добжинская земля. Орден выплатил значительную контрибуцию, а союзники вновь получили прямой выход к Балтийскому морю, что было очень важно для развития их экономики и торговых связей. Причиной столь сравнительно скромных для союзников конечных результатов Грюнвальдской победы стало то, что ни Священная Римская империя германской нации, ни венгерский, ни чешский короли не желали полного уничтожения Ордена, а вместе с этим резкого усиления Польского королевства и Великого княжества Литовского в Европе. Одновременно у Ягайло и Витовта оставались свои виды на Ливонский орден как на угрозу несговорчивым Пскову и Новгороду Великому.

Тем не менее поражение в Грюнвальдской битве положило конец орденским захватам в Прибалтике. Тевтонский орден стал приходить в упадок, а Ливонский орден перестал быть значимой силой в восточноевропейской политике. Война продолжалась еще несколько десятилетий, но тевтонцы уже не смогли подняться из пепла и постепенно попали в зависимость к полякам — в середине XV века Польша снискала себе союзника в лице прусских сословий, которые в 1454 году сдались ей на милость. По Торуньскому мирному договору 1466 года Польша закрепила свою власть на нижней Висле (в Королевской Пруссии), а остальные земли Пруссии вместе с городом Кенигсбергом перешли под косвенную, ленную зависимость от Польского королевства. Лишь несколько столетий спустя здесь образовалось Прусское независимое королевство, которое в союзе с Россией и Австро-Венгрией вскоре лишило Польшу государственности, а позднее создало Германскую империю, дважды ввергнувшую планету в пучину мировых войн. Такой в исторической перспективе была плата за промедление с наступлением войск Ягайло и Витовта на Мариенбург (скорее всего, вынужденным) и неудачную его осаду.

Но тогда Грюнвальдская победа существенно усилила позиции Великого княжества Литовского и Русского в соперничестве с Москвой за объединение русских земель, придав данному процессу принципиально новое звучание, так как благодаря ей Витовт приобрел значительную славу и практически вернул независимость ВКЛ. Главными торговыми партнерами Великого княжества Литовского и Русского в это время становятся Ливония и Пруссия, поскольку появился устойчивый и безопасный выход к Балтийскому морю по Неману через Жемайтию, а через Ригу — по Западной Двине. Интересы Вильни и Москвы здесь тоже начинают сталкиваться (пока лишь применительно к Новгороду Великому и Пскову), но со временем они приобретут непримиримый характер, что проявится и в Ливонскую войну, и в Смутное время, и во время продолжительной войны с Россией за Украину («Потоп»), и в период Северной войны, и позже. Другими словами, отныне при поддержке Польши борьба Великого княжества Литовского и Русского с Московским государством стала едва ли не главным направлением его внешней политики более чем на 300 лет вперед. При этом парадокс ситуации состоял в том, что всякое движение Витовта к самостоятельности и обособленности от Короны польской незамедлительно вызывало контрдействия Ягайло, тогда как всякое усиление Москвы приостанавливало сепаратистские действия Витовта. Другими словами, если внутренняя политика польских феодалов стабильно порождала оппозицию в ВКЛ, то внешнеполитическая обстановка, напротив, связывала Польское королевство и Великое княжество все более и более тесными узами.

Однако в разные периоды времени все было далеко не так явно и однозначно. После Грюнвальда, например, Витовт в первую очередь выдвинул территориальные претензии к Ягайло и Короне польской. Затем установил прямые контакты с венгерским королем, императором Священной Римской империи, Великим Новгородом и Псковом, был избран королем гуситов, а в Орде на некоторое время посадил на ханский трон своего ставленника и союзника — сына Тохтамыша Джелаль-Еддина. Зимой 1410/11 года тот собрал в Орде почти всех князей Северо-Восточной Руси с целью выстроить их отношения в интересах Витовта. Отчасти ему это удалось — Витовт сблизился с тверским князем, нижегородские князья были противопоставлены Москве и т. д.

Польские феодалы, наоборот, стремились утвердить приоритет Ягайло над князем, не бездействовала и Москва. В августе 1412 года Джелаль-Еддин был убит, а ханом становится Керим-Берды, проживавший в Москве с 1408 года. Перемену ханов прямо увязывали с поездкой в Орду в том же месяце Василия Дмитриевича, который уже в сентябре вернулся в Москву с отменой всех ярлыков Джелаль-Еддина, выданных им русским князьям. Сразу ослабло тверское противостояние, а Великий Новгород в русле своей обычной ориентации на усиление Москвы пресек сближение с Витовтом.

2 октября 1413 года Витовт и Ягайло подписали три грамоты, образовавшие так называемую Городельскую унию. Она подтверждала факт объединения обоих государств и признавала независимость Великого княжества Литовского (под суверенитетом Польши), но избрание нового великого князя в Литве требовало санкции польского короля. По этой унии аристократы ВКЛ получали права и привилегии, которыми пользовались их польские коллеги, но лишь в том случае, если они были католиками. Таким образом, католическая аристократия ВКЛ заняла господствующее положение в стране, образовав довольно узкий круг советников великого князя. Они образовали думу, или раду, великого князя, из их среды он обычно назначал наместников в областях. В управлении создается ряд должностей по польскому образцу — воеводы, гетманы, маршалки, канцлер, каштелян, старые «литовские бояре» заменяются боронами и нобилями. Постепенно усиливается значение польского языка и культуры. Часть русской аристократии ВКЛ, желая получать указанные привилегии, принимает католичество, хотя основная ее часть тогда оставалась верной православию, русскому языку и культуре, создавая тем самым условия для национально-религиозной вражды, которой ранее не было и в помине. Но самое главное, эта уния сделала власть великого князя выборной, воспрепятствовала образованию в Литве сильной наследственной монархии и превратила местную феодальную аристократию в распорядителя судеб государства. Впрочем, такое положение вещей долгое время было весьма притягательным и для аристократии московской, а на мой взгляд, так и вообще стало решающим фактором образования российской смуты на рубеже XVI–XVII веков.

Правда, базисные факторы Городельской унии, как они задумывались в римской курии, проявились не сразу и на первом этапе достигнутые договоренности внешне не выходили за пределы компромисса между двумя равнодействующими силами. Польша еще не была способна поглотить Великое княжество Литовское, а то в свою очередь не могло пойти на разрыв с Польшей. Более того, первоначально уния была даже более выгодна ВКЛ, поскольку укрепила польско-литовский государственный союз. Витовт смог возобновить широкомасштабное противостояние с Москвой, в том числе за влияние в Орде, где шла своя усобица, в Великом Новгороде, Пскове и Ливонии. Качели эти оказались долгими во времени: в Орде менялись ханы, а в Новгороде князья то с пролитовской на промосковскую ориентацию, то наоборот, но суть проблемы оставалась прежней — шла упорная борьба за лидерство между Московской и Литовской Русью на огромных просторах Восточной Европы. В этой борьбе Литовская Русь стала сдавать свои позиции лишь к концу XV века, да и то временно.

Здесь уместно отметить еще один важный аспект политики Витовта: его интерес к делам Западнорусской церкви. Он был чисто политическим — князь хотел быть уверенным, что церковь (а с ней и большинство населения Великого княжества) не встанет на сторону Москвы в случае ее конфликта с Литвой. Для этого Западной Руси нужен был свой митрополит, как минимум независимый от Москвы, то есть в идеале великий князь Литовский и Русский должен был выдвигать своего кандидата на митрополитскую кафедру. Первоначально Витовт просил вселенского константинопольского патриарха посвятить в сан митрополита Руси Феодосия Полоцкого, но патриарх отверг его просьбу и в 1408 году поставил на эту должность Фотия.

Православные иерархи беспокоились не зря. Уже в январе 1416 года магистр Ливонского ордена писал своему коллеге в Марненбурге (Тевтонский орден), что «Витовт выдвинул и избрал русского папу, или, как его называют, патриарха, в Литве и рассчитывает привести к послушанию ему московитов, новгородцев, псковичей — словом, все русские земли». Замечание, безусловно, верное, хотя перед Витовтом, активно создающим тогда независимое Литовско-Русское государство, стояла еще одна не менее, если не более важная задача — урегулировать отношения между греческой и римской христианскими церквями внутри страны. Без этого создать прочное государственное образование по принципу «один народ, одна вера, один правитель» (на котором, кстати, строилось Московское государство) в те времена было попросту невозможно, да и теперь непросто. Так в Великом княжестве Литовском, Русском и Жемойтском возникла идея церковной унии между православной и католической церквями. Для иерархов РПЦ вещь и тогда, и сегодня абсолютно невозможная. Хотя чем греко-римская церковь хуже старообрядчества, англиканской церкви, кальвинизма и иных форм протестантизма, сказать трудно. С точки зрения Витовта, являвшегося правителем многонационального и многоконфессионального государства, идея объединения двух христианских церквей конечно же была здравой.

Не стоит также забывать, что западный христианский мир в то время уже сотрясала реформация. Открытая ревизия догматов католицизма шла в Чехии и Швейцарии, а подспудная почти повсеместно. Соответственно папа римский и римская курия были готовы хоть с чертом лысым идти на компромисс во имя расширения своей паствы за счет неофитов и сохранения тем самым прежних доходов и влияния католической церкви, потерянных в процессе реформации. Уния христианских церквей в ВКЛ такую возможность предоставляла, а Витовту для подлинной независимости его государства, кроме всего прочего, нужна была еще и королевская корона, получить которую без согласия папы римского было никак невозможно. В мае 1417 года папа римский Мартин V утвердил Ягайло и Витовта в звании викариев римской церкви в Жмуди, Пскове, Новгороде и других русских землях, хотя найти даже пару католиков в тогдашних Твери или Владимире, например, было большой проблемой. В общем, римская курия среагировала правильно. В 1418 году Григорий Цымблак поехал на XVI (Констанцский) собор римской католической церкви, но с наказом Витовта избегать любых соглашений, которые могли бы привести к унии. Время для нее еще не пришло. Православные феодалы ВКЛ прекрасно понимали негативные последствия такого поворота дела для своих интересов и всячески противились реализации данной идеи.

На это, кстати, указывает и случившийся тогда побег из Кременецкого замка (одного из самых неприступных в Европе) князя Свидригайло, известного своими промосковскими взглядами. Пленника сторожили крепко, так как он был опасен и Витовту, и Ягайло. Чудес не бывает, без помощи извне Свидригайло бежать не мог. Это был даже не побег, а вооруженное нападение на крепость, свидетельствующее о наличии в литовско-русском княжестве серьезной оппозиции курсу на сближение с Польшей и католизацию государства. У Свидригайло под рукой сразу оказалось достаточно большое войско, а Витовт, потеряв контроль над значительной территорией княжества, был вынужден укрыться в Трокайском замке. В общем, поставив своего митрополита, каких-либо ощутимых результатов в захвате общерусских позиций Витовт не добился, но идея церковной унии продолжала оставаться неплохим дипломатическим инструментом в его борьбе за королевскую корону.

В реальности помимо продолжения старых игр на ослабление позиций Москвы с помощью Орды, Новгорода и разжигания соперничества других русских князей Витовт предпринял усилия к восстановлению добрых отношений с митрополитом Фотием. И, надо сказать, вовремя. Прежде всего он порвал с Цымблаком. Фотий, памятуя о посягательстве Рима через Цымблака, Ягайло и Витовта на русское православие, правильно понял этот жест и, стремясь не дать в обиду православие в Литве и Польше, сблизился с великим литовско-русским князем. «Потянув» в сторону литовско-русского княжества, Фотий обязал в 1423 году великого князя Василия Дмитриевича «приказать» в духовной грамоте (поручить руководство и заботу) «сына своего Василия и свою княгиню (Софью Витовтовну) и свои дети своему брату и тестю, великому князю Витовту». Василий Дмитриевич скончался 27 февраля 1425 года. После тридцатишестилетнего княжения он оставил на московском княжении девятилетнего сына Василия Васильевича. Казалось, никогда ранее объединение Московской и Литовской Руси под эгидой последней не было столь реальным. Но история распорядилась иначе. Воссоединение в очередной раз не состоялось. Причин тому было несколько, но главные две. Внешнее противодействие, а также сепаратизм, внутренние смуты и междоусобицы, надолго охватившие оба русских государства.

Столь резкое упрочение положения Великого княжества Литовского и Русского крайне взволновало польских феодалов, так как объединение Руси навсегда хоронило их планы доминирования в Восточной Европе, да и суверенитет самого Польского королевства становился проблематичным. Не на шутку встревожилась и Орда. А тут еще в Малой Азии, на Балканах и Причерноморье начала всходить звезда Османской империи.

В Москве право на престол у малолетнего Василия Васильевича незамедлительно оспорил его дядя и старший брат Василия Дмитриевича князь Звенигородский Юрий Дмитриевич, мотивируя свои действия старинным правом наследования от брата к брату (по старине), установленным еще Ярославом Мудрым. Василий Васильевич получил старшинство по отцовскому завещанию, продиктованному княжеской волей правителя, рассматривающего Владимирское княжение как свою родовую вотчину. Правовой спор в данном случае, безусловно, имел место. Впрочем, в контексте нашего повествования более интересно то, что старинное право наследования от брата к брату защищает князь, весьма искушенный в политике, а новое право — отрок, опирающийся на новый порядок, установившийся в Северо-Восточной Руси. При этом, опираясь на устойчивую поддержку различных сословий, земель и церкви, он в конце концов не только одержал победу в длительной борьбе за власть, но и фактически стал единовластным монархом. Другими словами, принцип «один царь, один народ и одна вера» в Московской Руси становится доминирующим, хотя внутреннюю смуту в государстве во всей ее трагичности и непредсказуемости активно поддерживали такие грозные соседи, как Великое княжество Литовское и Орда.

По-иному складывается ситуация в Литовской Руси. Обеспокоенные уходом с политической арены Василия Дмитриевича, ставшего под конец жизни главной сдерживающей силой устремлений Витовта, в 1426 году собирается Легницкий сейм польской знати, чтобы решить, как воспрепятствовать отделению ВКЛ от Польши и сохранить его в сфере своего влияния. Письменные решения сейма по этому вопросу нам неизвестны, но последующий ход событий показал, что они, скорее всего, сводились к установке — надо сделать все, дабы не допустить отторжения Литвы от Короны польской.

В тексте польско-литовской унии был один интересный пункт, согласно которому, в случае если Ягайло умрет бездетным, польский престол должен перейти к Витовту. Насколько известно, от королевы Ядвиги детей у Ягайло не было, в браке с другой представительницей Пястов Анной Цельской он прожил 15 лет, но рождались одни дочери. Пришлось Ягайло жениться и в третий, и в четвертый раз, поскольку проблема основания новой польской королевской династии стояла очень остро. Лишь от четвертой жены Соньки (Зофьи) Голшанской у него, наконец, родились сыновья Владислав (1424) и Казимир (1427). Поскольку они появились на свет, когда отцу было 76 и 79 лет соответственно, поползли слухи о неверности четвертой жены Ягайло, которая между тем собиралась родить еще и третьего ребенка. Обычная выдержка и осторожность на сей раз изменили Витовту, и в 1427 году на сейме в Гродно он обвинил молодую королеву в супружеской неверности, пытаясь доказать, что отец ее детей вовсе не король. Ягайло вроде как не поверил обвинению, но, скорее, ему этого просто не дали сделать.

Сейм в Луцке.

Витовт понял свою оплошность и, воспользовавшись трудным положением императора Священной Римской империи Сигизмунда, теснимого гуситами и турками, пообещал ему поддержку. Взамен император обязался вручить ему корону литовско-русского королевства. В 1429 году на встрече в Луцке с Витовтом и Ягайло император склонил последнего дать согласие на провозглашение Витовта независимым королем Литвы и Руси, что вызвало неописуемое недовольство польских вельмож и прелатов католической церкви. Они покинули съезд, а вслед из Луцка бежал и Ягайло.

Опасаясь, что император коронует Витовта и без согласия Ягайло, католическое духовенство обратилось к папе римскому с просьбой запретить коронацию литовско-русского князя на том основании, что это приведет к искоренению католицизма в ВКЛ. Но император спешил привязать к себе Витовта теснейшим союзом и известил Вильню, что посылает корону. Коронация была назначена в праздник Успения Богородицы. На нее были приглашены соседние государи, включая великого московского князя Василия Васильевича. Ко всему прочему коронация давала Витовту право передавать свою власть по наследству.

К Успению императорские послы опоздали, и коронацию перенесли на праздник Рождества Богородицы в сентябре. Польские вельможи и католические прелаты послали сторожевые отряды на границы с целью перехватить Сигизмундовых послов с короной. По одним данным, они не то были схвачены на границе с Саксонией, не то их повернули вспять. По другим данным, послов перехватили во Львове, корону разрубили, а ее половинки приложили к короне краковского епископа. В любом случае скандал был приличный, поскольку корону и грамоты к ней на королевский титул несли знатнейшие посланцы императора, да и его собственное мнение в тогдашней Европе стоило немало. Однако короны Витовт не дождался — он скончался 27 октября 1430 года, скорее всего, не без посторонней помощи. Далее Литовская Русь, как и Московская, была ввергнута в очередную смуту и усобицу. Кстати, обе эти смуты успешно подпитывали друг друга. Одним словом, стало не до объединения. Причем в таком развитии событий не стоит обвинять лишь польскую знать и католическое духовенство — среди московского боярства и православных иерархов противников полюбовного объединения русских земель под эгидой Великого княжества Литовского было отнюдь не меньше. В обоих государствах доминировало желание поглотить друг друга, что называется, не поступаясь принципами, нежели идти на союз, априори предполагающий взаимный учет интересов.

Не следует забывать и того, что в лице Ягайло и его потомков на польском престоле надолго оказалась на 2/3 русская по крови династия Ягеллонов, сменившая первую польскую королевскую династию Пястов[1]. Плохо это или хорошо было для русского дела — вопрос другой. Но так было. Об избрании Ягайло польским королем говорилось выше. Вряд ли, однако, династический брак, заключенный на условиях Кревской унии, для нового польского короля был счастливым в чисто человеческом измерении. Во-первых, Кревская уния, мягко говоря, не вызывали симпатии у подданных Великого княжества Литовского и Русского, давно привыкших числить себя вполне самостоятельной державой. Поэтому вопрос состоял лишь в том, кто возглавит великолитовскую партию и какие формы примет борьба против династического союза с Польшей на существующих условиях. Глашатаем литовско-русской державности, в конечном счете стал сводный брат Ягайло — Витовт-Александр, сын Кейстута и внук Гедимина. Причем он не был врагом католицизма, скорее относился к нему столь же равнодушно, как и к любой другой религии. А вот сторонником независимости ВКЛ и мирного сосуществования в нем католиков с православными он был точно.

За Витовтом стояли три четверти Литвы, поэтому Ягайло предпочел пойти с ним на мирное соглашение и отступиться от части положений Кревской унии, ущемляющих суверенитет Литовско-Русского государства. Вряд ли родившийся в 1348 году Ягайло рассчитывал пережить младшего на два года Витовта, хотя оба они по тем временам оказались куда как долговечны, король Польши скончался в 1434 году в возрасте 86 лет, а Витовт умер в 1430 году в возрасте 80 лет, просидев 38 лет на литовском престоле. Ягайло взошел на польский престол под крестильным именем Владислава II, оставаясь Ягайло, так сказать, в быту. Он быстро стал популярен в основном благодаря светским мероприятиям: пирам, охотам, приемам, общению с множеством людей в буйном стиле тогдашней шляхетской жизни, пьяно-ватой и прожорливой. Но нельзя не отметить и разумность принимаемых им решений, и взвешенное балансирование между различными силами тогдашней международной политики.

Авторитета королю прибавило еще два обстоятельства: Ягеллонский (Краковский) университет, основанный в 1364 году, развитию которого он уделял большое внимание, и собственная жена, считавшаяся в Польше едва ли не святой. Дворяне ломились в Краков, чтобы быть представленными королеве. Горожане мчались туда же, чтобы посмотреть на нее, а толпы крестьян из разных концов страны прибывали, чтобы просить королеву помолиться о ниспослании дождя, хорошей погоды, об изобилии рыбы в озерах, о здоровье пчел и хорошем медосборе. Конечно, тут правомерен вопрос: а так ли счастлив человек, чья монашески одетая жена передвигается строго в окружении монахов, монахинь, юродивых, нищих, алчущих исцеления калек, посланцев Ватикана и умиленно сюсюкающих пожилых дам? Много лет брак Ягайло и Ядвиги остается бесплодным, а когда, наконец, совершилось то, зачем он задумывался, пришла беда — их дочь Эльжбета, родившаяся в 1399 году, умерла в раннем младенчестве, а мать пережила ее всего на пару недель. Некоторые здесь могут сказать, что Ядвига Пяст сама изломала собственную судьбу и что от фанатично верующей несчастной женщины и ожидать-то ничего другого было нельзя. Не случайно ведь «дикий» Ягайло тоже вдруг ударился в религиозный фанатизм и что еще хорошо, не начал заводить любовниц. Правда, надо признать, что в данной ситуации Владиславу-Ягайло все-таки было легче — даже находясь в постылом браке, он мог заняться охотой, войной, политикой, турнирами и пирами-попойками.

После смерти Ядвиги в праве Ягайло на польский престол вроде как никто не сомневался, тем не менее положение короля пошатнулось, так как необходимость сохранить это право, обеспечить преемственность власти и основать династию оставалась. Ягайло женился второй, третий, а потом и четвертый раз. От последней жены Соньки (Зофьи) Голшанской (Друцкой, т. е. она тоже была родом из Беларуси) у него, наконец, родились два сына, которые окончательно утвердили полурусскую династию Ягеллонов на краковском троне. Ведь если учесть, что сын Гедимина великий князь Ольгерд долгое время княжил в Витебске, а Ягайло родился от его второй жены тверской княжны Ульяны, то получается, что в 1386 году польским королем стал сын витебского князя и тверской княжны. Человек, в котором не было ни капли польской крови, на три четверти русский по происхождению и находившийся в родстве практически со всеми княжескими дворами Западной и Северо-Восточной Руси.

Ягайло имел ни много ни мало 20 братьев и сестер, включая 12 полностью родных. Само по себе это тогда не удивляло, удивительным было то, что почти все дети Ольгерда выжили, стали взрослыми и что от них великий литовский князь в старости имел полчища внуков, раскиданных по пяти разным странам. Как правило, 70–80 % родившихся тогда детей редко доживали до пяти лет, а взрослые тоже гибли гораздо чаще, особенно мальчики. Их убивали на войне и охоте, массово губили болезни, поскольку тогдашняя медицина в основном помогала людям лишь быстрее помереть. Поэтому взрослые супруги, родившие 15–20 детей, внуков, как и в наши дни, имели не более двух-трех. Ольгерду всего этого счастливым образом удалось избежать. В результате он стал родоначальником нескольких династий. Да еще каких! В хронологическом порядке здесь вырисовывается следующая картина:

Дети от первого брака с Марией Ярославовной Витебской: 1. Андрей, князь Полоцкий. 2. Дмитрий, князь Брянский, Друцкий, Стародубский и Трубчевский (предок князей Трубецких). 3. Константин, князь Черниговский и Чарторыйский (предок князей Чарторыйских). 4. Владимир, князь Киевский и Копыльский (предок князей Бельских и Слуцких). 5. Федор, князь Ратненский (предок князей Сангушко). 6. Федора — жена Святослава Титовича, князя Карачевского. 7. Агриппина-Мария — жена Бориса, князя Городецкого. 8. Неизвестная дочь Ольгерда была замужем за Иваном, князем Новосильским и Одоевским.

Дети от второго брака с княжной Ульяной Александровной Тверской: 1. Ягайло-Йогайла-Ягелло — польский король Владислав II Ягеллон. 2. Скиргайло-Иван, князь Трокский и Полоцкий. 3. Корибут-Дмитрий, князь Новгород-Северский, Збарашский, Брацлавский, Винницкий, женат на княжне Анастасии Рязанской. 4. Лигвень-Семен, князь Новгородский, Мстиславский, женат на Марии Московской. 5. Коригайло-Казимир, наместник Мстиславский. 6. Вигунт-Александр, князь Керновский. 7. Свидригайло-Болеслав, князь Подольский, Черниговский, Северский, Брянский, великий князь Литовский, затем князь Волынский. 8. Кенна-Иоанна — жена поморского князя. 9. Елена — жена князя Боровского и Серпуховского. 10. Мария — жена боярина Войдылы, вторым браком была замужем за князем Давидом Городецким. 11. Вильгейда-Екатерина — жена герцога Мекленбургского. 12. Александра — жена князя Мазовецкого. 13. Ядвига — жена князя Освенцимского.

Добавив к этому перечню Анну, дочь Кейстута и сестру Витовта, вышедшую замуж за независимого князя Мазовии Конрада, можно обоснованно утверждать, что в 1386 году на престол Польского королевства взошла Западная Русь. Здесь также уместно напомнить, что женой сына Дмитрия Донского и великого московского князя Василия I Дмитриевича была дочь Витовта София, она же мать великого московского князя Василия Васильевича (Тёмного) и бабушка великого московского князя Ивана III Васильевича.

Согласно хронисту Яну Длугошу, Владислав II Ягайло умер 1 июня 1434 года, простудившись слушая пение соловья. Случилось это в самый разгар борьбы за власть в Великом княжестве Литовском и Русском, которая по большому счету велась между сторонниками и противниками унии с Польшей. В конечном счете противники пришли к очередному компромиссу, но опять же с креном в сторону ущемления суверенитета ВКЛ и особенно его православного населения. Одновременно неотвратимо надвигался военно-политический разлом между двумя собирателями русских земель, быстро превращая Московскую и Литовскую Русь из сравнительно толерантных соперников в непримиримых врагов и противников. Вне всякого сомнения, во многом виной тому стала уния с Польским королевством, которая в сравнительно недалекой исторической перспективе обернулась ни с чем не сравнимой трагедией и для Польши, и для ВКЛ, поскольку привела в конечном итоге к потере их государственности и к полному исчезновению с политической карты Европы. Ягайло пошел на заключение изначально унизительной для его государства унии исключительно в личных интересах, а Витовт не успел или не сумел минимизировать последствия этого события. После смерти Ягайло на польский престол взошел его малолетний старший сын Владислав III Варненьчик (правил в 1440–1444 гг.), одновременно провозглашенный королем Венгрии и Хорватии.

Великое княжество Литовское возникло как балтско-русское государство в качестве преемника и наследника Киевской Руси и развернуло великую миссию собирания русских земель. В качестве наследника Киевской Руси это государство являлось наследником Византии (Киевская Русь была религиозной провинцией последней), а значит, Третьим Римом. Совершенно ясно, что только православие могло способствовать объединению с Московским княжеством, Псковом, Новгородом и другими русскими землями, включение которых в состав ВКЛ Миндовг, Вайшелг, Витень, Гедимин, Ольгерд и Кейстут сделали своим приоритетом. Уния с Польшей и неизбежный переход в католичество, наоборот, подорвали религиозно-идеологическую основу объединительной миссии ВКЛ, а значит, и весь смысл его существования. Измельчав, государствообразующая идея выродилась в олигархическо-магнатский сепаратизм и гипертрофированную амбициозность местной знати. Именно по этой причине, имея громадный политический, экономический, творческий и военный потенциал, уния (Речь Посполитая) не смогла использовать его на мобилизацию и защиту от московской экспансии. Наследницей идеи и миссии ранних правителей Великого княжества Литовского постепенно стала Россия.

Разлом Руси

Витовт немало метался и в политике, и по жизни, но сумел оставить после себя мощное государство, доминирующее в регионе. В Московской Руси тогда уже три года как полыхала династическая война за великокняжеский стол между внуком Витовта малолетним Василием Васильевичем и его родным дядей Юрием Звенигородским. Согласно духовной (завещанию) зятя Витовта Василия I великая княгиня московская Софья, ее сын, их люди и земли перешли под «протекторат» великого литовского князя, что давало ему право объявить себя господарем Московии и зависимых от нее русских княжеств. Тевтонский орден дышал на ладан, хотя и создавал определенные проблемы.

Территория Великого Княжества Литовского в XV–XVI вв.

Минимизировал Витовт и ордынский вред. Удачно поддерживая одних татарских ханов против других, ВКЛ успешно отражало их набеги, а в 1416, 1421 и 1425 годах его войска нанесли татарам три сокрушительных поражения, от которых те уже не оправились. Власть ВКЛ распространилась на всю степную правобережную зону, вплоть до Чёрного моря. Великое княжество Литовское и Русское оказалось в зените своего могущества.

Но все эти достижения политики Витовта сводили на нет имперские амбиции Польши, знать которой самонадеянно толкала и Польское королевство, и Великое княжество Литовское к роковому конфликту с Московским государством. Витовт хорошо понимал угрозу, исходящую от полного подчинения ВКЛ Польше, равно как от чрезмерно самоуверенной польской политики на Востоке. Ягайло, по-видимому, тоже все хорошо понимал, но в своих действиях был ограничен давлением верхушки польской знати. Личные дружеские отношения между этими двумя близкими и неординарными родственниками, сопровождаемые подозрениями и соперничеством (не без того), в конце правления Витовта восстановились и оставались таковыми уже до его кончины. Однако их политические цели и функции всегда были разными. После смерти Витовта Польское королевство постепенно полностью восстановило свою власть над ВКЛ, наводнило его польским, итальянским и немецким католическим миссионерским сбродом, спровоцировавшим этнические трения в стране, которые из-за неразумного польского национализма вскоре переросли в серьезную политическую проблему.

Правда, надо отметить, что потомки Ягайло — Ягеллоны сами никогда не прибегали к открытому преследованию православных. Более того, во времена Ягайло два ближайших ему человека, помощники и соперники одновременно, кузен Витовт и родной брат Скиргайло (пьяница и властолюбец), покровительствовали православию, чем сводили на нет все усилия короля по искоренению среди его подданных византийского христианства. Третьим по значению из ближайших родственников Ягайло был Свидригайло Ольгердович, тоже более чем лояльно относившийся к православию. Даже много позже великий князь Литовский Александр Ягеллон (правил в 1492–1506 гг.), женился на дочери Ивана (Иоанна) III Васильевича Елене, которая осталась в православии вплоть до своей смерти. Возвращение к формам агрессивного насаждения католичества относится лишь к эпохе Сигизмунда (Зигмунда) III, последовавшей после Брестской церковной унии 1596 года как части религиозной контрреформации в Европе.

Конечно, социально-политические и культурные условия развития русских земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского, а затем и Речи Посполитой, заметно отличались от тех, которые складывались в Московском государстве. Православное население ВКЛ, скрепленное с новыми государственными институтами и династической лояльностью по отношению к великим князьям литовским, а затем и польским королям, не считало литовско-польскую власть чужеродной и враждебной по отношению к себе. Московская Русь для него тогда тоже была заселена не русскими, а «москалями», равно как Псковская земля «псковичами», новгородская — «новгородцами», рязанская — «рязанцами» и т. д. «Руськой землей» (Русь в узком смысле) в те годы называлась территория от Среднего Поднепровья и бассейна Припяти до верховьев Южного Буга и Днестра. Она же включала в себя Киев, Чернигов, Переяславль и другие города политического ядра Древнерусской державы. Русины ВКЛ, а потом и Речи Посполитой, как известно, много и кровопролитно воевали в XVI–XVII веках и с «москалями», и с «псковичами», и так далее по списку, при этом вовсе не чувствуя, что убивают единоплеменников.

Хотя с инкорпорацией Великого княжества Литовского и Русского в состав Польши у польской знати в первой трети XV века ничего не вышло, все заключенные унии и изданные «привилеи», ставшие их результатом, оказали существенное влияние на социально-политический строй ВКЛ. Они юридически оформили позицию местной землевладельческой аристократии, в первую очередь католической, предоставив ей все те социальные привилегии и политические права, которыми обладали их «суседы» и «браты» в Короне польской. В то же время уже актами Городельской унии магнатам ВКЛ был противопоставлен другой социальный класс — шляхта, преимущественно военное сословие (нечто вроде российского дворянства, но гораздо более многочисленное), права которого были расширены гораздо больше. В перспективе, однако, шляхта тоже разделилась на подклассы, соперничество между которыми и стало причиной будущих роковых событий.

Всплыл и еврейский вопрос — как же без него! В 1388–1389 годах очень нуждавшийся тогда в деньгах Витовт подписал ряд особых хартий, гарантировавших еврейскому населению городов княжества ряд прав, привилегий и свобод, которые в остальной Европе иудеям даже не снились. Среди них: свобода вероисповедания, защита жизни и имущества, право занимать военные и другие посты, вести торговлю, заниматься ремеслами и т. д. Евреи были выведены из-под юрисдикции низших судов: судить их имели право только великокняжеский суд или суды старост-евреев. Налагался запрет на обвинение евреев в кровавом жертвоприношении, то есть в том, что они убивают людей (в основном малолетних детей) с целью использования крови убиенных для своих еврейских религиозных ритуалов (подготовки мацы для жреческого кровавого культа). В XVI веке некоторые еврейские общины даже получили статус автономии, права сбора налогов и администрирования. Так, старейшины общин представляли их интересы в суде и перед властями, сами собирали налоги в пользу государства. Парадоксально, но предоставление евреям столь широких прав, которых они не имели в других странах мира вплоть до XIX века, предотвратило в ВКЛ сосредоточивание основных финансовых ресурсов в руках этого народа, так как привело к широкой эмансипации и ассимиляции евреев. Похоже, эта политика сработала исключительно благодаря своей уникальности.

Таким образом, в Великом княжестве Литовском и Русском проживало разнородное по классовому, религиозному и племенному составу население. Причем, несмотря на соперничество между его разными группами, внутренне Литовско-Русское государство, как ни странно, оказалось на редкость устойчивым, хотя для противостояния титанической внешней угрозе практически по всему периметру границ княжества одной внутренней стабильности оказалось недостаточно. ВКЛ по факту было не только единственной в Европе «средневековой демократией», но, вероятно, и первым мультиэтническим государством современного типа вроде Канады или США. По религиозному признаку население княжества делилось на христиан (православные, униаты, католики, протестанты), мусульман и иудеев, а в этническом — на литовцев-балтов (нынешние литовцы), литвинов-славян (дреговичи Чёрной Руси), малороссов (украинцев), белорусцев (выходцев из Белой Руси — Витебска, Полоцка, Минска и др.), русских (кривичи Смоленска и окрестностей), поляков, других славян, немцев, ливонцев, северных балтов (эстонцев и латышей), венгров, финнов и прочие меньшинства, а также немалое количество татар, расселенных Витовтом в княжестве после походов 1397–1398 годов в качестве «литовского казачества».

Социальная структура была не менее пестрой. Татары с их особым статусом служилых военных людей; шляхта, вместо тягот и повинностей введенная в ранг военного сословия; привлеченные к военным службам мещане городов, наделенных магдебургским правом при Витовте и Ягайло; а также литовские бояре, магнаты, высшая бюрократия, члены сейма, духовенство всех конфессий, крестьяне (владельческие и государственные), ремесленники и евреи с их особым статусом.

Какое-то подобие политической стабильности, гарантированное Городельской унией, подорвало самоизбрание великим князем не отличавшегося острым умом Свидригайло, которого поддержало православное боярство. Взвешенная и осторожная политика Витовта по отношению к Московии и другим, не подчиненным ВКЛ русским княжествам при его преемниках была основательно забыта, что неуклонно подводило и ту и другую страну к роковому конфликту. «Незавершенность» юго-восточной политики Витовта тоже требовала умного продолжения. Но его не последовало, так как стремительное втягивание ВКЛ в конфликт с Московским государством способствовало созданию в Крыму Крымского татарского ханства Гиреев, к которому обе враждующие стороны часто апеллировали и мощь которого при поддержке Османской империи долгое время только усиливалась. Да и сама турецкая проблема была для Польши и ВКЛ очень сложной. Трагизм ситуации усиливало еще отсутствие у Витовта прямого наследника. Из своих 80 лет в статусе семейного человека Витовт прожил 60, но от трех брачных союзов в конечном счете выжила лишь дочь София, родившаяся от второй жены Анны Смоленской и ставшая великой княгиней Московской.

Итак, после смерти великого князя Литовского Витовта на его трон стало претендовать несколько человек, включая Ягайло. Преимущественной оказалась позиция Свидригайло Ольгердовича, выражавшего явное расположение к православию и столь же явную ненависть к Польше, что вызывало симпатии большинства населения Юго-Восточной Руси. Опираясь на поддержку русской и литовской знати, Свидригайло сумел буквально вырвать власть из рук своего брата Ягайло и занять великокняжеский стол, но долго на нем он не продержался. В принципе Свидригайло продолжил политику Витовта (при нем православная знать начинает занимать высшие должности и заседать в великокняжеской раде), но ему не хватало выдержки, политического такта и умения сталкивать лбами своих врагов. Как только не стало сильной руки Витовта, сразу же выяснилось, что верх в Польше одержала клика, колонизаторская идеология которой применительно к Великому княжеству Литовскому, по сути, ничем не отличалась от захватнической политики Тевтонского ордена. В отличие от многих из поляков, стоявших у истоков первой унии, этим кругам польской элиты нужен был не союз с ВКЛ и не дружба между двумя народами, а само княжество, с его лесами, угодьями, богатствами, лугами, полями, городами и замками, причем в полное распоряжение. Как и крестоносцы, они жаждали не единения с литвинами, а захвата их земель и владычества над их страной и над ними самими. Даже не согласовав свои действия с королем, сразу после смерти Витовта эта группировка организовала захват ряда крепостей в Подолье, изгнав оттуда литовские гарнизоны. Вне себя от такой вероломности и наглости Свидригайло пригрозил Ягайло (он тогда находился в Литве) темницей, а Польше — войной, если та не возвратит ВКЛ занятых городов и территорий.

Свидригайло (1430–1432).

Великая княгиня София Витовтовна.

Ягайло поклялся выдворить наглых польских магнатов из Подолья и сразу же по возвращении в Краков сделал распоряжения об обуздании виновных. Однако польские паны и не собирались выполнять распоряжения своего короля, а Михаила Бабу, посланника Свидригайло (он должен был принять из рук польских панов возвращаемые земли и города), бросили в подземелье. В ответ Свидригайло во главе мощного войска с ходу выбил поляков из Подолья, положив немалое их число под стенами подольских городов. В свою очередь поляки напали на Волынскую область, где сожгли Луцк и осадили замок. Дело шло к широкомасштабной войне между Польшей и Литвой, и Ягайло решил во что бы то ни стало сместить Свидригайло. С этой целью он посулил великокняжеский престол и польское войско в помощь для изгнания Свидригайло князю Стародубскому Сигизмунду Кейстутовичу, брату Витовта. В ответ Сигизмунд обязался подписать соглашение, где имелись такие пункты: уния между Польшей и Литвой должна быть восстановлена в ущербной для Литвы версии; великокняжеский престол дается Сигизмунду пожизненно, но его сын, Михаил, не может его наследовать; Сигизмунд клянется не добиваться королевской короны, а после его смерти Волынь переходит к Польше. Подписание Сигизмундом этого соглашения явилось самым большим предательством интересов Великого княжества Литовского и Русского после Кревской унии. Юрий Бутрим, влиятельный, богатый и патриотично настроенный литовец из Жмуди (Жемайтии), пытался использовать все свое влияние, чтобы воспрепятствовать этому соглашению, но его заставили замолчать.

Получив польскую поддержку, Сигизмунд неожиданно нападает на великого князя Литовского в Ошмянах и изгоняет его из Литвы, однако Малороссия, Смоленск и Витебск отказываются признать власть нового великого князя, подтвердившего зависимость ВКЛ от польской короны. Свидригайло бежит в Полоцк, где объявляет о создании Великого княжества Русского. Начинается ожесточенная, кровопролитная, опустошительная и изматывающая обе стороны гражданская война 1432–1436 годов. Боевые действия велись с переменным успехом, но в результате них Вильня, Троки, Гродно, Ошмяны, Пинск, Лида, многие другие города центральной части ВКЛ были сожжены, разорены и разрушены до основания. Каждый из противников стремится перетянуть на свою сторону белорусских и украинских бояр. Сигизмунд издает два привилея (1432 и 1434 годов), практически уравнявших православную и католическую знать в экономических правах, что в конечном счете и определило победу его партии. В 1435 году войска Свидригайло были разбиты под Вилькамиром, после чего его детище — Великое княжество Русское прекратило существование. В политическом развитии Великого княжества Литовского (Литовско-Русского государства) этот момент стал переломным, хотя правление Сигизмунда длилось недолго.

Его подозрительность и необоснованные репрессии быстро вынудили литовско-русскую знать сменить властные декорации. Заговор во главе с князьями Чарторыйскими удался, и в 1440 году Сигизмунд был убит в Трокском замке. Следующим великим князем, вновь без согласования с Польшей, сейм ВКЛ избирает младшего брата польского короля Казимира Ягайловича (1440–1492). После гибели в бою с турками в 1444 году его старшего брата Владислава Казимиру предложили и польскую корону — он долго колебался, но все-таки принял ее под именем Казимира IV Ягеллона (1447–1492), обещая, однако, князьям и боярам ВКЛ сохранить независимость Великого княжества Литовского. Таким образом, польско-литовская династическая уния была восстановлена. Правда, ни Казимир, ни его сын в насаждении польского влияния в княжестве не усердствовали. Несмотря на постепенное усиление польского влияния среди знати ВКЛ, его магнатам удавалось отстаивать самобытность и самостоятельность своего государства от всевозможных попыток Польши усилить унию и крепче привязать Великое княжество Литовское к Короне польской. На полномасштабный союз с Польским королевством Великое княжество Литовское и Русское пошло лишь после того, как было втянуто в длительную череду изнуряющих кровопролитных войн с Московским государством, начинающихся преимущественно не по его вине.

Что до гражданской войны 1432–1436 годов и последовавших после нее событий, то они, на наш взгляд, являются не более чем наглядной иллюстрацией скрытого противоборства между ВКЛ и Польшей, которое тянулось свыше 180 лет. На поверхности была уния (союз), но под ее верхним слоем, как под пеплом, горел неугасимый огонь гражданской войны, в конце концов испепеливший оба государства в форме поражения от Московии и России. Не следует, однако, забывать и о третьей составляющей этой исторической драмы. В самой Польше всегда имелись силы, которые с большой симпатией относились к Великому княжеству Литовскому и желали сохранить его неповторимый облик. Участие этих людей в скрытой гражданской войне на стороне литвинов, несомненно, проводит линию фронта не по границе Великого княжества и Польского королевства, а через центр самого польского общества. Усилению жадной, наглой, вероломной и заносчивой части польского панства, составлявшей меньшинство даже среди польской элиты, активно способствовали папский Рим, немецкие, голландские, итальянские, французские и английские, преимущественно еврейские, торгово-финансовые дома, видевшие в особых демократических, идейных и культурных особенностях Великого княжества Литовского и Русского угрозу своей религиозно-идеологической, финансово-экономической и политической власти.

В Московской Руси между тем смута продолжалась тоже, нанося огромный урон государству и его жителям. Великий князь Московский Василий Васильевич успел претерпеть многое, часто находился в изгнании и в плену, был ослеплен, за что и получил прозвище Тёмный, но постепенно чаша весов склонялась в его сторону. Строго говоря, со смертью князя Юрия Дмитриевича всякие тяжбы в роде Калиты за великокняжеский стол должны были закончиться. Ни по старине, ни по «Ярославову праву», ни по новому порядку престолонаследования его дети не имели никаких оснований претендовать на Великое княжество Владимирское. Однако, опираясь то на Орду, то на Литву, Юрьевичи (главным образом Дмитрий Шемяка и Василий Косой) еще долго мутили воду, окончательно разоряя земли Северо-Восточной Руси и приводя в ярость ее население. В 1445 году московско-литовские отношения осложнились еще и из-за Новгорода. Василий II (Тёмный) и Казимир обменялись набегами на пограничные города, но война не разгорелась. Казимир был занят своими делами с Орденом, а Василий считал преждевременным выходить на битву с соседом, имея под боком врага внутреннего. На этом фоне в 1449 году Василий и Казимир довольно неожиданно для тех, кто старался углубить вражду между ними, заключили мир, длившийся почти полвека, причем его значение, как показали дальнейшие события, выходило далеко за рамки обычного перемирия.

Условия того мира, казавшиеся соперничающим группировкам в момент его заключения самыми главными, оказались преходящими. Казимир обязался не принимать у себя Дмитрия Шемяку, а Василий Михаила Сигизмундовича — врага Казимира. Василий позже принял у себя Михаила, который и умер в Москве, а Казимир — сына Шемяки и других беглых его сторонников из Москвы. Главное же значение договора было в том, что он разграничил взаимные территориальные претензии двух княжеств — отгородил земли Московской Руси от открытых посягательств польско-литовских феодалов, особенно в части Твери, Пскова и Новгорода (Казимир обязался не принимать в подданство псковские и новгородские города), и наоборот. Тем самым ВКЛ фактически сдало Москве своих естественных союзников в Северо-Восточной Руси, что по большому счету и развязало руки роду Калиты для усиления московской экспансии сразу в отношении Новгорода, Пскова, Твери, Рязани и пр., а далее и на собственно литовско-русские земли.

Василий II Тёмный (1415–1462).

Казимир IV Ягеллон (1427–1492).

Наконец, в 1453 году в Новгороде подкупленный Москвой повар угостил Дмитрия Шемяку отравленной курицей, после чего война внуков Дмитрия Донского за великокняжеский стол, длившаяся четверть века, завершилась окончательно. Тем самым великий московский князь Василий II (Тёмный) получил все необходимые рычаги для укрепления своей власти и ликвидации последних очагов сепаратизма, чем он незамедлительно воспользовался и блестяще справился с этой задачей.

В последнее десятилетие своего княжения Василий Васильевич предстал государем, установившим неограниченную власть над всей Северо-Восточной Русью. Закон удержания и укрепления монархической власти жесток, поэтому осуществлялось все это далеко не дипломатическими средствами. Подчиняясь силе, под рукой великого князя Московского вскоре навсегда оказались и Великий Новгород, и Псков, и Рязань с Тверью, а Орда все больше погружалась в пучину сепаратизма и лишь временами демонстрировала подобие былой мощи. К тому же в 1453 году Магомет II штурмом взял Константинополь. После этого Византия окончательно прекратила свое существование, а на историческую арену, сотрясая былое равновесие, вступила новая могучая сила — Османская империя. Отныне с ней обязаны были считаться в своей политике и Польша, и ВКЛ, и Венгрия, и Священная Римская империя, и Орда, и Москва.

Тогда же завершается раскол русской церкви на Московскую митрополию, крепко стоявшую против католицизма, и Киевскую, уже в конце XVI века приведшую свою паству к унии с ним. Василий II Тёмный скончался в 1462 году. На московский престол вступил его сын Иван III Васильевич (1462–1505), которому тогда шел 23-й год. Современники свидетельствуют, что новый великий князь был высок ростом, худощав, с правильными, даже красивыми чертами мужественного лица. К концу жизни Иван Васильевич сосредоточил в своих руках необъятную власть, которой не обладал ни один европейский государь. Московское государство практически стало самодержавным. Между тем Литовская Русь продолжала развиваться иным путем. Даже подобие московского централизма в ней отсутствовало, что, конечно же, не способствовало мобилизации сил на борьбу с московской экспансией на литовско-русские земли.

Наоборот, в 1457 году Казимир IV Ягеллон издал дарственную грамоту, получившую название «земский привилей Казимира», согласно которой за всей шляхтой ВКЛ закреплялись широченные права и весьма ограниченные обязанности, причем без различия по областям, религиям и этнической принадлежности. Правда, в угоду литовско-белорусской знати в грамоте предусматривалось, что великий князь не имел права уменьшать территорию государства, а представители других народов не могут занимать правительственные посты и покупать землю в ВКЛ. В развитие этого привилея в 1468 году Казимир принял Статут, или Судебник, который стал первой пробой кодификации права, и установил единые для всей страны виды наказания за совершенные преступления. Теперь сеймы и сеймики как органы шляхетского самоуправления решали практически все важнейшие вопросы как на общегосударственном, так и на местном уровне. Высшую политику вершили крупнейшие землевладельцы-магнаты, под контролем которых с середины XV века фактически находилась и власть великого князя. Дальше — больше, в конце XV столетия формируется коллегиальный орган — Рада (Совет) панов (паны-рада), без согласия которой великий князь не мог отправлять послов и вообще принимать любые более-менее значимые государственные решения. Не мог он также отменять и решения панов-рады. Всевластие магнатов и шляхты получило четкое юридическое оформление в Статутах (сводах законов) ВКЛ 1529, 1566 и 1588 годов. В них слились воедино традиционное литовское и древнерусское право. Все три статута были славяноязычными (в оригинале написаны на старобелорусском языке).

Вместе с тем договор 1449 года привел к относительному успокоению на литовско-московской границе, что позволило ВКЛ и Польше завершить борьбу с Тевтонским орденом за Балтийское побережье. Очередную войну с Орденом спровоцировало недовольство горожан Поморья и Пруссии сложившимися экономическими порядками, а Польша и Литва этим умело воспользовались. Дело в том, что в Польше и ВКЛ, равно как и в большинстве стран Европы, города давно уже жили по так называемому Магдебургскому праву, то есть сами выбирали должностных лиц, сами собирали налоги и пошлины и были практически независимы от феодалов и даже от королевской власти. В процентном отношении от численности населения средневековой Европы горожане составляли ничтожное меньшинство, редко где более 3–4 %, но они были свободны, достаточно богаты и хорошо организованны, в том числе в военном отношении.

Во владениях Тевтонского ордена все было по-другому. Орденское государство образовалось вследствие агрессии и завоевания чужих территорий, поэтому со всеми «завоеванными» в нем обращались соответственно. В немецком языке до сих пор существует слово Undeutsch — в буквальном переводе «недонемец» по происхождению. Большинство населения орденских городов изначально было немецким, но со временем в них появились польские ремесленники и купцы, а в Гданьске-Данциге они вообще составляли большинство, так как этот город был захвачен Орденом, будучи крупным морским портом и торгово-промышленным центром. За два столетия жизни в Прибалтике ее городские немцы во многом утратили гонор завоевателей (города всегда, везде и всюду являются хорошим межэтническим плавильным котлом) и превратились в Ostseedeutschen, то есть прибалтийских немцев. Подпитываемый недовольством горожан, в 1440 году образовался Прусский союз, объединивший города, враждебные Ордену, а также низшее рыцарство Пруссии и Поморья. Со временем Прусский союз полностью отказался повиноваться Ордену, а 4 февраля 1454 года его войска освободили от орденской власти города и крепости Гданьск, Торунь, Эльблонг, Крулевец (Кёнигсберг) и др. Король Польши Казимир IV объявил об их включении в состав своего королевства.

Эту войну было очень трудно проиграть, и тем не менее очевидная победа все оттягивалась и оттягивалась. Польское шляхетское ополчение вступило во владения Ордена, но в сентябре 1454 года потерпело поражение в битве под Хойнице. Воспользовавшись финансовыми трудностями польского короля и великого князя Литовского, Орден добился поддержки со стороны Бранденбурга и других немецких княжеств, а также Дании, не желавших утверждения Польши на Балтике (зачем нужны дополнительные торговые конкуренты). Война приняла затяжной характер и тянулась тринадцать лет. Перелом в военных действиях произошел лишь в 1462 году, после победы, одержанной польско-литовскими войсками во главе с Петром Дунином в сражении под Жарновцем. Следом орденские войска потерпели ряд поражений в 1465–1466 годах, что вынудило тевтонское руководство пойти на заключение Торуньского мира 1466 года. По итогам Тринадцатилетней войны Польша вернула значительную часть своих исторических земель и получила широкий выход к Балтийскому морю, что сыграло большую роль в развитии ее экономики. В частности, к Польше отошли Восточное Поморье с Гданьском, Хельминская и Михайловская земли с городом Торунь. Уменьшившись вдвое, Тевтонский орден признал себя польским вассалом.

Позже с ним еще случались стычки и небольшие войны, но какой-либо заметной роли на расстановку политических сил в регионе они уже не играли. В одной из таких войн действенное участие принял епископ города Торунь, неплохой врач, математик и механик Николай Коперник. Среди прочего он так удачно расположил артиллерию замка Фромборк, что штурмующие его орденские войска за два часа стрельбы потеряли половину наличного состава и в панике отступили. Вообще Тринадцатилетняя война привела к важным изменениям в военной организации Польши и Великого княжества Литовского. Снизилось значение шляхетского посполитого рушения (ополчения), состоявшего из плоховато обученного и не очень дисциплинированного рыцарства, а главная роль в боевых действиях все больше стала отводиться регулярной наемной армии.

В 1511 году магистром Тевтонского ордена стал Альбрехт Гогенцоллерн — курфюрст города Бранденбурга с 1485 года, а в 1517 году Мартин Лютер яростно осудил торговлю индульгенциями (отпущение грехов за деньги) и прибил на двери своей приходской церкви манифест, состоящий из 95 тезисов. В нем автор доходчиво расписал все то, что он думал о католичестве. Вскоре в Германии началась реформация, идеалом которой было возвращение к воздержанию и апостольскому христианству, так как католичество, по мнению сторонников Мартина Лютера, оторвалось от первоначальных христианских принципов, погрязло в роскоши, схоластике и пышной обрядности. Как всегда бывает в таких случаях, новые идеи породили неконтролируемую смуту, в ходе которой население Германии уменьшилось на треть, а кое-где исчезло вовсе. В обезумевшей стране царил один закон — кто сильнее, тот и прав. Воспользовавшись этим, Альбрехт Гогенцоллерн в 1525 году объявил территорию Тевтонского ордена своим наследственным княжеством — герцогством Пруссия.

С Тевтонским орденом было покончено, хотя и не так радикально, как он того заслуживал. Подчинив Пруссию, Казимир одновременно посадил своего сына Владислава на чешский и венгерский престолы. Таким образом, в 1492–1526 годах политическая система Ягеллонов охватывала Польшу (вместе с Пруссией и Молдавией), Великое княжество Литовское и Русское, Венгрию, Хорватию и Чехию. Правда, еще оставался Ливонский орден, но жить ему оставалось недолго. В Ливонскую войну он вдребезги разлетелся под первыми же ударами московских войск Ивана Грозного. Но это была уже другая история.

Для оказания давления на Ивана III (дипломатическое противостояние Вильни и Москвы в это время шло из-за Новгорода, Пскова, Твери и т. д.) в 1472 году Казимир IV заключил союз с ханом Золотой Орды Ахматом, который напал на Московское княжество и уничтожил город Алексин. Планируя большой поход на Москву, Ахмат в 1480 году прошел через литовско-русские владения к берегу реки Угра. Однако союзный Москве крымский хан в то же время совершил набег на южнорусские владения ВКЛ, чем сорвал возможность совместных действий Казимира и Ахмата против Москвы. В ноябре, после продолжительного стояния на Угре, хан Ахмат с войском повернул обратно и сжег принадлежавший ВКЛ город Козельск. Это стало концом монголо-татарского ига.

В состав Великого княжества Литовского и Русского к концу XV века входило большое количество земель, ранее являвшихся частью Киевской Руси. Их присоединение к быстро набирающему силу Московскому государству стало его важнейшей приоритетной задачей на долгие годы вообще, а при Иване III в частности. К концу правления Казимира Иван III силой сумел окончательно присоединить к Москве рязанские, тверские, новгородские и псковские земли. Вслед за этим всплыла идея присоединения к Москве «отчины» — земель Поднепровья и Подвинья с Полоцком и Киевом включительно. Московская дипломатия стала активно работать в этом направлении сразу после присоединения Великого Новгорода в 1478 году. Как следствие, в 1481 году был раскрыт заговор против Казимира в Киеве во главе со слуцким князем Михаилом Олельковичем и его двоюродным братом Федором Бельским — князем Голынанским. Они вознамерились перейти на службу к Ивану III, прихватив с собой в качестве «приданого» земли Великого княжества Литовского от его восточной границы до реки Березины включительно. В 1478–1481 годах эта попытка не увенчалась успехом. Однако вскоре в войне с Казанским ханством, рассекавшим великий торговый путь по Волге из Балтики в Персию, полностью овладеть которым Московскому государству было жизненно необходимо, Иван III добился частной победы и закрепил за собой титул князя Булгарского (после завоевания бывшей Булгарии). После чего вопрос присоединения к Москве Смоленской земли и земель Белой Руси, входивших в состав ВКЛ, стал для него первоочередным.

Начиная с тех пор, проблема сепаратизма на землях восточнее Березины обострялась неоднократно. Во многом вследствие драматического раскола в рамках ВКЛ единых ранее русских земель на «собственно Литву» (нынешние Литва, Центральная и Западная Беларусь, Волынь) и «земли прислухаючие» (т. е. подчиненные или подвластные ей), случившегося в XV веке. Тем самым на территории нынешних Беларуси и части Украины образовались свой центр и своя периферия, что постоянно провоцировало периферийную знать к поиску более престижных положений в соседних державах. Так, в 1487–1493 годах на службу в Москву «вышли» князья Воротынские, Бельские, Мерецкие, Вяземские. «Выходили» они не с пустыми руками, а со своими уделами, расположенными по восточным границам ВКЛ и в верховьях реки Оки, которые далее с помощью военной силы присоединились к восточному соседу. Эти переходы спровоцировали первую московско-литовскую (Пограничную) войну 1487–1494 годов, в ходе которой Иван III в 1492 году совершил первый большой поход на Смоленск. Одновременно очередной набег на владения ВКЛ организовал союзный Москве крымский хан Менгли I Гирей. Литвины сопротивлялись слабо, и московскому войску Ивана III удалось овладеть многими городами противника, в том числе Вязьмой, которая пала в начале 1493 года. Не готовый к отпору столь массированной экспансии, новый великий литовский князь Александр Ягеллон в 1494 году вынужден был заключить мир. По нему к Москве отходили вяземские земли ВКЛ, а само оно отказывалось от претензий на Великий Новгород. Александр также признал переходы многих своих князей в московское подданство и женился на дочери Ивана III Елене. В свою очередь Москва отказывалась от претензий на Брянск.

Иван III Васильевич (1440–1505).

Александр Ягеллон (1461–1506).

Сказать, что такая ситуация страшно нравилась местному населению, значит, ничего не сказать. Московско-литовские войны, продолжавшиеся нескончаемой чередой на протяжении более чем 200 лет, крайне негативно отразились на социально-экономическом и политическом развитии западнорусских, восточнобелорусских и восточноукраинских земель, подвергавшихся постоянному разрушению и опустошению. Вот что, например, писала Ивану III его дочь Елена, которую он сам выдал замуж за великого литовского князя Александра Ягеллона: «Отец, батюшка, дорогой, я твоя раба и послушница, но что же ты делаешь?! Весь народ в Литве недоумевает, неужели отец отдал свою дочь замуж только для того, чтобы отнимать у нее ее же земли? Перестань, я же здесь королева и великая княгиня, а муж мой — такой же, как ты, великий князь и брат твой! Зачем ты меня грабишь, зачем мои земли отнимаешь, поселенья жжешь и разрушаешь, людей наших убиваешь?» Посольская переписка XV–XVI веков между ВКЛ и Москвой свидетельствует: это далеко не единственный пример, когда дочь увещевает отца. Тот же все пропускал мимо ушей и лишь твердил об одном: «Ты верна греческому закону? Тебя там муж не притесняет?» Не притеснял! Елена до конца жизни осталась верна православию, и, кстати, только по этой причине ее не короновали как польскую королеву. Простому православному населению Великого княжества Литовского, в массе своей жившему богаче и свободнее, чем в Московском государстве, было еще сложнее разобраться в происходящем, так как единоверцы с Востока не только методически и жестоко жгли их жилища и разоряли земли, но и часто не щадили при этом ни мала ни велика. Ясно, что и ответ завоеватели получали адекватный.

Дружинники ВКМ и ВКЛ XV в.

Московское войско в походе, конец XV в.

Короче, мир длился недолго. В конце 90-х годов XV века на сторону Москвы перешли князья Семен Бельский, Семен и Иван Можайские, а также Василий Шемятич. Власть Москвы распространилась на богатые приграничные (помежные) земли, что с естественной закономерностью привело к очередной московско-литовской войне 1500–1503 годов, крупнейшее сражение которой произошло 14 июля 1500 года на реке Ведрошь под Дорогобужем в Смоленской земле. Войско ВКЛ было разгромлено, а его командующий — гетман и князь Константин Острожский оказался в плену. Великое княжество Литовское вынуждено было срочно пойти на заключение мирного договора 1503 года.

В результате этих двух войн к Московскому государству отошли значительные территории — Чернигово-Северская земля и восточная часть Смоленской земли с городами Чернигов, Новгород-Северский, Брянск, Велиж, Гомель, Любеч, Мценск, Путивль и другими. Однако противная сторона не смирилась с потерями и войны за земли «отчины» между Московской и Литовской Русью с этого времени становятся обыденными, возникают с пугающим постоянством и носят весьма кровопролитный характер. Правда, после ряда походов в пределы друг друга и боевых столкновений в 1507–1508 годах (третья московско-литовская война), которые не принесли результата ни одной стороне, было подписано соглашение о «вечном мире», зафиксировавшее признание границ, установившихся после предыдущих войн, но оно тоже оказалось весьма недолговечным.

Противостояние Московской и Литовской Руси в XVI веке. Начало заката ВКЛ

Глобальные причины московско-литовского противостояния

Отношения ВКЛ и Московского государства на протяжении всего XVI века были враждебными и развивались под знаком укрепления могущества Москвы и расширения ее притязаний на литовско-русские земли. Существенно уступая объединенному потенциалу Польши, Великого княжества Литовского, Большой Орды, Ливонского Ордена и Великого Новгорода, но искусно маневрируя и воюя со всеми окрест, великий князь Иван III сумел создать мощное Московское государство, объявил себя Государем всея Руси и добился того, что Москва почти всегда оказывалась в выигрыше, даже когда обстоятельства к тому мало располагали. С 1502 года соправителем Московского государства являлся еще старший сын Ивана III и Софьи Палеолог Василий Иванович, взошедший на московский престол после смерти отца в 1505 году под именем Василий III. Через год скоропостижно скончался Александр Ягеллон и на польском престоле достаточно случайно оказался Сигизмунд I Старый, пятый сын Казимира IV Ягеллона и Елизаветы Австрийской, он же великий князь Литовский Жигимонт I Казимирович в 1506–1529 годах.

Расширению внешней экспансии Московского государства по всему периметру его границ способствовал резко выросший к тому времени экономический, людской и военный потенциал страны. По всем признакам в конце XV века Великое княжество Московское перешло к формированию войска на самой широкой основе, очень похожей на мобилизацию всех слоев населения, способных носить оружие. Из летописей и хроник явствует, что в великокняжеские походы тогда ходили служивые люди в очень большом числе, бояре со своими дружинами и военными холопами, дети боярские и дворяне. Есть также сведения о том, что формировались полки из горожан, собирались и полки посошных людей — с четырех сох выставлялось по коню и человеку, а с 10 сох по тяжеловооруженному всаднику в доспехах. Возможно, это войско уступало в профессионализме войску Дмитрия Донского, но в целом находилось на более высоком уровне военного дела: наряду с поместной (дворянской) кавалерией главными средствами боя постепенно становились артиллерия и пищали.

Василий III (1479–1533).

Сигизмунд I (1467–1548).

Войско Великого княжества Литовского, в принципе, строилось по схожей схеме. В нем тоже доминировало шляхетское (дворянское) ополчение, но уже были и артиллерийские части, и пешие полки горожан, вооруженные пищалями, и легкая татарская конница. Правда, есть основания полагать, что с точки зрения организованности и дисциплины литовско-русское войско выглядело слабее. Здесь сказывалась разница политических систем обоих государств: жесткая московская вертикаль власти, на наш взгляд, порождала не менее жесткую войсковую организацию, тогда как шляхетская вольница в ВКЛ этому способствовала много меньше. Надо полагать, что и как инициатор военных действий Московское государство к ним тоже готовилось лучше и в военном, и в политическом отношении. По крайней мере, в ходе первых двух московско-литовских войн крымские татары по договоренности с Москвой регулярно совершали набеги на земли ВКЛ, грабили и уводили в плен его население. В конце XV века татары разорили Мозырщину, затем сожгли Брест и опустошили Туровскую землю. Летом 1502 года они вновь прошлись по землям вдоль Припяти. Войска князя Слуцкого и гусары Великого княжества Литовского разбили татар на реке Уша, но в августе 1502 года Баты-Гирей захватил посады Слуцка, ограбил Копыль, Несвиж, Клецк и Новогрудок. В 1503 году его нападение на эти земли повторилось. Отдельные отряды татар доходили до Вильни, а княгине Слуцкой Анастасии пришлось лично возглавить оборону города: она надела доспехи, вывела городское ополчение против татар и обратила их в бегство. Позднее князь Семен Слуцкий догнал беглецов и разгромил их окончательно. В 1506 году сокрушительное поражение татарам у Клецка нанес князь Михаил Глинский. Его воины освободили из плена около 40 тысяч человек. Однако и после этих крупных поражений татары продолжали нападать на Великое княжество Литовское, что требовало отвлечения сил для борьбы с ними, в том числе с московского направления, где захватническая политика Москвы в отношении ВКЛ идеологически прикрывалась нуждами защиты православия. Объявив себя преемницей Древней Руси, крестницей Византии и главой всех православных христиан Восточной Европы, Московское государство в своей внешней политике стало исходить из того, что все славянские земли Литовской Руси являются его вотчиной, хотя этот постулат на самом деле совершенно не отвечал действительности.

Начнем с того, что в 1448–1589 годах московское православие было не более чем Автокефальной Церковью — в мировом масштабе его никто не признавал, а потому никакой «наследницей православной Византии» Москва в принципе быть не могла. Между тем Великое княжество Литовское и Русское являлось самостоятельным государством, где Киев был наследником самого себя и никакой Москве свою свободу и какое-то «свое наследие столицы Руси» отдавать не собирался. Правили в Киеве такие же князья Рюриковичи, как и в Москве, Твери или Рязани — тоже Великих княжествах. Наконец, именно Киев считается крестителем Руси и Матерью городов Русских, а вовсе не юная Москва, которой в те времена не было даже в виде хутора. В общем, здраво рассуждая, исключительные претензии Москвы на наследие Киевской Руси выглядят даже более карикатурно, чем возможные аналогичные претензии Суздаля, Твери, Рязани или Мурома (все финские топонимы, как и Москва), основанных на несколько веков раньше нее. Даже Крещение Руси в 988 году (возможно, 2–3 годами позднее) в общих чертах надо признать не более чем учреждением с позволения киевского князя Владимира поместной Церкви, управляемой епископатом на местных кафедрах.

Откуда Киев вообще стал «разменной монетой» в этом деле, сказать трудно. Почти все российские авторы, энциклопедии и учебники истории используют формулировку типа: «В 1362 году после битвы на Синей Воде литовский князь Ольгерд захватил русские земли Киева». От Карамзина до Льва Гумилева и Олега Платонова это подавалось так: «Литва захватила Киев у России», что, по сути, является историческим нонсенсом, так как никакой «России» в 1362 году не было и в помине. Тогда существовали лишь отдельные славянские княжества и Орда, с которой, собственно, Ольгерд и воевал (киевляне в большинстве своем были на его стороне). А признавая наличие «татаро-монгольского ига», освобождение хотя бы киевских земель от него выглядит больше подвигом, чем захватом, тем более что сразу после присоединения к Великому княжеству Литовскому этим землям был возвращен статус Великого княжества Русского.

Вот где собака зарыта. В Орде ярлыком на владение древнерусскими землями Северо-Восточной Руси, как известно, наделяли преимущественно московских князей из рода Александра Невского, так сказать, за честную службу. Соответственно, «преступление» ВКЛ перед Москвой в данном случае состояло в том, что, освободив Киев от Орды, оно тем самым лишило московских князей их «законного» (по ордынскому ярлыку) права на владение Киевщиной как вассальной землей московских вассалов Орды. В равной или почти в равной степени все это относится и к другим идеологическим обоснованиям претензий Москвы на земли «отчины». Ведь те же смоленские земли на самом деле были землей кривичей (славянизированных западных балтов), а вовсе не «русскими». Еще более сомнительной выглядит претензия на «воссоединение остальных русских земель», которые к тому времени и так уже были воссоединены Великим княжеством Литовским и Русским и вроде как неплохо себя в нем чувствовали. Более того, перед лицом московской угрозы долго выражали свое желание войти в состав ВКЛ Великое княжество Тверское, Псковская и Новгородская республики. Вот почему в Литовско-Русском государстве с московской трактовкой «отчины» соглашались, мягко говоря, немногие, если таковые были вообще. Другое дело, что без ликвидации ВКЛ империей Московское государство стать не могло по определению.

Четвертая московско-литовская война 1512–1522 годов вновь разразилась по инициативе Великого княжества Московского, после того как в ноябре 1512 года Василий III объявил войну Сигизмунду I Старому, а московское войско двинулись на Смоленск и в декабре того же года взяло его в осаду. Осада города продолжалась до февраля 1513 года и закончилась неудачей. Такой же безрезультатной была и осада Смоленска летом 1513 года. Для третьей осады Василий III собрал большую армию, в которую, кроме тяжелой осадной артиллерии, был включен новый для Московского государства род войск — пищальники. Общее руководство кампанией осуществлял Даниил Щеня, а смоленской операцией руководил Михаил Глинский. После месячной осады и продолжительного артиллерийского обстрела из 144 (по другим сведениям из 300) орудий город прекратил сопротивление. Московские войска начали продвижение вглубь территории Великого княжества Литовского.

Литовский всадник.

Московский всадник.

На оршанском направлении в это время действовал отряд воеводы Шадрина, состоящий из нескольких сотен дворянской конницы. После капитуляции Смоленска туда еще были направлены летучие отряды князя Михаила Глинского порядка 1000 человек и князя Михаила Булгакова-Голицы из новгородских и псковских детей боярских. Эти «загоны» занимались разорением территории противника и сбором разведывательной информации. Вскоре московская армия взяла Дубровно, а следом — Друцк. Но и Сигизмунд Старый ускоренно собирал силы для отпора противнику. Приближалась решающая схватка.

В это время Михаил Глинский, по природе своей интриган и завистник, в очередной раз переметнулся от Василия III к Сигизмунду I и сообщил ему о составе русских войск и маршрутах их продвижения, Причиной «измены» считается недовольство Глинского тем, что Василий III обещал ему Смоленск в вотчину, но свое обещание не выполнил (по другим данным, Василий обещал ему не Смоленск, а княжество в Литве).

Основные силы русской армии концентрировались около Смоленска, сам же Василий III «надвигся к Дорогобужу, а многих князей и воевод с силою постави от литвы по дорогам к Смоленску стерегучи». После ареста князя Глинского стало известно про его сношения с королем Сигизмундом и о том, что последний теперь точно знает количество московских войск. Возникла необходимость срочно собирать рассеянные «загонные» отряды. С этой целью Василий III «по изменников Глиньского ссылке для его споны послал на Дрютские поля со князем Михаилом (Булгаковым) снятися бояр своих Григория Фёдоровича да конюшего и боярина своего Ивана Андреевича и иных воевод с людми своего дела беречи… а велел им постояти на Непре». Воеводы должны были собрать рассредоточенные «загонные» отряды. После чего Василий III приказывал «всем воеводам за собою идти».

Армия короля польского и великого князя Литовского Сигизмунда двигалась от Минска к Борисову, достигнув которого Сигизмунд провел смотр войск на Борисовских полях. После смотра большая часть армии под командованием великого гетмана литовского Константина Острожского и гетмана надворного Короны Польской Януша Сверчовского выступила к Орше. Зная из сообщения Глинского о количестве и составе московских войск на оршанском направлении, король, оставшийся в Борисове, сохранил при себе отряд в 4000–5000 человек. Поскольку тема Оршанской битвы в связи с приближающимся 500-летием этого события политизируется, попытаемся подробнее разобраться, что же тогда произошло на самом деле.

Как уже отмечалось выше, военный потенциал Московского государства к тому времени был существенным. Однако становление его войска тогда находилось в переходной стадии. В частности, резко возросла роль служилой поместной конницы, действовавшей весьма эффективно. Значительную роль играли «городовые полки», ядром которых была «московская рать», состоявшая из жителей Москвы. Организация русской армии оставалась прежней: она делилась на полки — большой, правой и левой руки, сторожевой и засадный. Во главе полков стояли полковые воеводы, часто по нескольку на полк, а во главе всего войска великий князь ставил большого воеводу.

Остается неясным вопрос о верховном командовании армией под Оршей. В разрядных списках значатся два воеводы большого полка: «в большом полку быти боярину князю Михаилу Ивановичу Булгакову да конюшему Ивану Андреевичу (Челяднину)». Таким образом, Челяднин был вторым воеводой, а Булгаков первым. Есть основания предположить, что после объединения ратей под Оршей воеводы должны были поменяться местами. Иностранные источники тоже не дают прямого ответа на вопрос о верховном командовании. В некоторых из них большим воеводой назван Челяднин, в других Булгаков. Выше всех по своему статусу был воевода Григорий Челядин-Давыдов. Летописи сообщают, что он находился в расположении армии перед битвой, однако ни один источник не сообщает о его участии в самом сражении. Вероятно, Челядин-Давыдов находился в армии с инспекцией и покинул расположение войск до битвы. Не было там и Даниила Щеня, не говоря уже о Василии III. Все это позволяет предположить, что силы московского войска, сосредоточенные под Оршей, вряд ли можно рассматривать как главные.

Традиционно называется следующая диспозиция полков перед битвой. Большой полк под командой Челяднина состоял из трех воеводских полков: полка самого Челяднина в составе муромских детей боярских, полка Григория Челядина-Давыдова из великокняжеского двора и полка Ивана Дмитриевича Пронского из тульских детей боярских. Передовой полк состоял из двух воеводских полков: Ивана Тёмка-Ростовского из костромских детей боярских и Никиты Васильевича Оболенского из помещиков Бежецкой пятины. Полк правой руки образовывали три воеводских полка: полк Михаила Булгака-Голицы из помещиков Шелонской пятины и полки князей Андрея и Дмитрия Ивановичей Булгаковых из помещиков Водской пятины. Полк левой руки составляли два воеводских полка: Андрея Оболенского из помещиков Обонежской пятины, а также полк Дмитрия Васильевича Китаева и мирзы Сивиндука с мещерскими татарами.

Вопрос численности московской армии на Друцких полях остается открытым, но польско-литовские источники того времени называют огромные цифры. Король Сигизмунд в своей эпистоле папе римскому Льву X, например, сообщал об «орде московитов» в 80 тысяч человек. Польский историк XVI века Станислав Сарницкий только в полку правой руки насчитал 12 тысяч человек. Князь Михаил Глинский «завербовал» для московского князя некоторое число ливонских наемников и т. д. При этом совершенно неясно, почему при таком явном численном перевесе русских войск Сигизмунд, которому точная численность войска противника была известна, оставил при себе 4-тысячный корпус, или около 15 % от общей численности его армии. Русские летописи — Софийская и Новгородская по списку П.П. Дубровского, наоборот, отмечают численное превосходство польско-литовских войск. Таким образом, все это здорово попахивает пропагандой с обеих сторон.

Предельную численность московских вооруженных сил в XVI веке разные историки оценивают от 70 тысяч до 150 тысяч человек, но последнюю цифру можно рассматривать лишь как почти нереальный предел мобилизационных возможностей государства. Ясно, что действующая армия в любом случае могла составлять лишь часть от общей численности вооруженных сил страны. Применительно к Московскому княжеству того времени это обстоятельство имеет особое значение еще потому, что в 1507–1552 годах ему приходилось сражаться на три главных фронта одновременно: против Великого княжества Литовского, Крымского и Казанского ханств, имея в качестве потенциальных противников также Ливонский орден и Швецию. Американский историк Д. Смит, анализируя состояние военного дела в XVI веке и характер действия московской полевой армии, полагает, что ее численность не могла превышать 35 тысяч человек.

Н.В. Смирнов, отмечает, что ко времени Оршанского сражения у московских воевод должно было быть уже значительно меньше ратных людей: «…с самого начала похода из армии шел постоянный отток служилых людей. Прежде всего это были раненые и заболевшие дворяне, получавшие право покинуть действующую армию. Очень часто рядовые дети боярские отправлялись в тыл с посланиями, сеунчами, челобитными, сопровождали пленных и трофеи. В итоге, чем дольше длился поход, вне зависимости от степени его успешности, тем меньше оставалось служилых людей „по отечеству“ в составе дворянской корпорации». К моменту сражения под Оршей поход 1514 года завершался. Были позади долгий марш к Смоленску и его трехмесячная осада. Служилые «города», отправленные из-под Смоленска в поход под Оршу, являлись существенно меньшими, чем в начале похода. Уже с 1512 года в источниках появляется понятие «легкие рати», которые отправлялись в рейды по вражеской территории или для дальнего преследования противника. Личный состав для них специально выбирался из всех полков и включал в себя молодых, «резвых» детей боярских с большим числом хороших коней и с конными холопами при запасных и вьючных лошадях. Похоже, что московские полки, направленные за Днепр в 1514 году, представляли собой именно некий вариант такой «легкой рати» численностью не более 25 тысяч человек.

Войско Великого княжества Литовского также представляло собой феодальное ополчение. В 1507 году Виленский сейм постановил, что знать и вся шляхта должны в имениях переписать всех своих людей, обязанных служить, и представить списки в королевскую канцелярию. Такие переписи и смотры проводились регулярно. Войско ВКЛ собиралось в «поветовые хоругви» — территориальные воинские подразделения. По иному принципу строилось польское войско. Хотя большую роль в нем продолжало играть дворянское ополчение, поляки гораздо шире применяли наемную пехоту, вербуя наемников в Ливонии, Германии, Венгрии. Отличительной чертой наемных войск было массовое применение огнестрельного оружия. Общее руководство литовско-польскими силами в сражении под Оршей осуществлял гетман ВКЛ Константин Острожский, основной частью кавалерии командовал Юрий Радзивилл «Геркулес», а отдельными отрядами киевский князь Юрий Олелькович и И.Б. Сапега. Польские отряды возглавляли Януш Сверчовский и Войцех Самполиньский.

В отличие от московской армии войско ВКЛ делало ставку на взаимодействие всех его родов на поле боя. Предполагались совместные действия тяжелой и легкой конницы, пехоты и полевой артиллерии. По сведениям польского историка того времени Мацея Стрыйковского, численность объединенных союзных сил была около 25 000 человек, в том числе около 15000 литовского посполитого рушения, 3000 литовских господарских дворян, 5000 тяжелой польской кавалерии, 3000 тяжелой польской пехоты, но из этого числа 4000 человек осталось в Борисове. С. Сарницкий сообщает, что в битве участвовало 2000 тяжелой польской кавалерии, 3000 тяжелой польской пехоты и 12 000 литовской кавалерии. По оценкам польского историка З. Жигульского, всего под командованием Острожского было около 35 000 человек, в том числе 15 000 литовского посполитого рушения, 17 000 наемной польской конницы и пехоты с хорошей артиллерией, а также 3000 добровольческой конницы, выставленной польскими магнатами.

Однако, по наблюдению кандидата исторических наук А.Н. Лобина, есть серьезные основания сомневаться в истинности цифр, которые были озвучены королевской канцелярией. Окружная грамота короля Сигизмунда о выступлении в поход от 24 мая 1514 года касалась земель Великого княжества, способных мобилизовать до 16 000 войск, но мобилизация шла медленно. К 18 июля по реестрам в распоряжении короля оказалось всего 2000 человек. Большинство шляхты игнорировало приказ о мобилизации, и к концу августа в Минск собрались лишь около 7000–8000 человек.

Одновременно происходил сбор наемников, но здесь свое веское слово сказало неудовлетворительное состояние казны. На Петриковском сейме решили нанять не 12 000, как планировали ранее, а только 7000 наемников. 29 апреля было выделено жалованье на 2063 конных и 2000 пеших наемников, а 20 мая еще на 1600 конных и 1000 пеших. Всего на войну выступило 20 конных и 15 пеших рот (6663 человека). Еще три роты нагнали королевские войска позже. От Короны Польской выступили надворная королевская хоругвь Войцеха Самполиньского и отряд Яна Тарновского. Таким образом, по подсчетам А.Н. Лобина, общая численность армии Сигизмунда равнялась примерно 16 000 человек, а за вычетом войск, оставшихся с королем в Борисове, в битве при Орше принимали участие около 12 000 человек. С известной долей вероятности можно предположить, что численность войск противников при любом способе подсчета была приблизительно равна, но непосредственно участвующая в сражении литовско-польская армия была все же меньше.

Форсировав Березину 27 августа 1514 года, польско-литовская армия сбила московские сторожевые отряды на реке Бобр, а ее авангард под водительством И.Б. Сапеги на реке Друть. Узнав об этом, главные силы московских войск отошли на левый берег Днепра и расположились между Оршей и Дубровно на реке Крапивне. Острожский начал переговоры с московскими воеводами, но одновременно организовал переправу литовско-польских войск через Днепр. Для прикрытия своих действий он оставил на правом берегу реки у входа на брод некоторое количество легковооруженных воинов, гарцевавших на виду у московитов и создававших впечатление присутствия там всей армии. Но уже в ночь на 8 сентября литовская конница полностью переправилась на левый берег Днепра и прикрыла наводку мостов для пехоты и полевой артиллерии. С тыла у великого гетмана литовского Константина Острожского была река, правый фланг упирался в болотистую речку Крапивну. Свое войско он построил в две линии. В первой линии стояла конница. Польские латники, составлявшие ее четвертую часть, располагались в центре, образуя его правую половину. Вторую половину центра и оба фланга занимала литовская конница. Во второй линии встала пехота и полевая артиллерия. Похоже, отступать гетман не собирался изначально.

Бой под Оршей в сентябре 1514 г.

Польский гусарский доспех.

Московское войско построилось в три линии для фронтального удара. Два больших конных отряда встали по флангам несколько в отдалении, чтобы охватить противника, прорваться ему в тыл и окружить. Бой начался атакой полка правой руки под командой князя Михаила Булгакова. Считается, что князь Голица действовал по собственной инициативе, без согласования с Челядниным, с которым у него был местнический спор. Булгаков атаковал левый фланг литовско-польского войска, рассчитывая лишить противника маневра и зайти ему в тыл. Первоначально атака развивалась успешно. В результате нее даже погибли два представителя знатных литовских родов: Ян Зборовский и сиятельный барон Слупецкий. Надворная королевская хоругвь Войцеха Самполиньского и польский отряд Яна Тарновского пытались контратаковать полк Булгакова, но безуспешно. Наконец в контратаку пошли гусары под командой самого надворного гетмана Януша Сверчовского. Атака полка Булгакова захлебнулась. Русские летописи сообщают, что Челяднин не помог ему тогда из зависти.

После провала атаки полка князя Булгакова Челяднин ввел в бой основные силы. Передовой полк под командой князя Ивана Тёмка-Ростовского атаковал позиции пехоты противника. Левофланговый отряд князя Ивана Пронского пошел в атаку на правый фланг литовского посполитого рушения (ополчения) Юрия Радзивилла. Литовцы после упорного сопротивления намеренно обратились в заманное бегство и вывели противника в узкое место между оврагом и ельником под огонь своих пушек. Залп литовской артиллерии стал сигналом для общей контратаки союзников. «И вдругие Литва пришла на Ивана Андреевича, и начать Иван Андреевич своим полком битися с Литвою». Теперь, как сообщают летописи, уже князь Булгаков не пришел на помощь: «князь Михайло Ивану Андреевичу не поможе». Острожский перенес огонь артиллерии вглубь московского строя. Окончательно исход сражения решили польские латники, которые повторили атаку, но теперь уже на главные русские силы. Полки Челяднина обратились в бегство. Часть отступающих войск оказалась зажатой на берегу Крапивны, где и понесла основные потери. Как сообщает Псковская летопись: «Иные побегоша к Смоленску, а иные в реки непроходимые забегоша».

Сражение под Оршей.

Станислав Гурский так описывал поле боя: «В этом бегстве произошло избиение московитов. На поле были видны претерпевшие убийство тела, с вытекшей на землю кровью, лежащие без голов, рук или ног, а у иных голова была разбита палицей или рассечена надвое, у кого обнажен позвоночник, у кого выпали кишки, у кого отсечено от тела плечо с рукой, у кого разбиты мечом лицо или рот, кто разрублен от головы до пупа, в ком торчало копье, кто стонал, кто испускал дух, кто был раздавлен конями, кто завален огромными тушами лошадей». Одним словом, победа литовско-польских сил над московской ратью была полной, и это была первая победа такого масштаба за время всех четырех московско-литовских войн конца XV — начала XVI века. Другой вопрос: как и насколько она повлияла на общий ход дальнейших событий?

Польский король и великий князь Литовский Сигизмунд I в своих победных реляциях об Оршанской победе писал европейским государям, что литовцы взяли в плен 8 верховных воевод, 37 второстепенных начальников и 1,5 тысячи дворян, а всего убитых и пленных московитов, по сообщению короля, было 30 тысяч из 80-тысячного войска. В письме к своему послу в Риме архиепископу Яну Ласкому Сигизмунд I сообщает, что убитых было 16 тысяч, то есть в плен попало 14 тысяч московитов. При этом Сигизмунд утверждал, что московиты — не христиане, а жестокие варвары, сговорившиеся с турками и татарами разрушить христианский мир.

Польские и литовские источники поименно называют 611, а русские летописи — 370 пленных из числа знатных воевод, бояр и детей боярских, захваченных в войне 1514 года. Судьба остальных тысяч пленных, которые оказались в частных руках, в этих источниках не освещается, но указывается, что учет этих пленных не велся из-за большого их количества. Правда, следует иметь в виду, что рядовых пленных в те времена в концлагерях не содержали. В литовско-русских войнах они тогда рассматривались обычно как важный источник пополнения доходов пленивших их дворян или горожан. После боя уничтожались только немощные и опасные с точки зрения дальнейшего поведения пленные. Остальных угоняли и расселяли на новом месте почти наравне с собственными крестьянами, а ремесленников заставляли заниматься привычным для них делом, особо не выделяя из общей категории этого сословия. Разве что стать мастерами цехов им первоначально было сложнее.

В общем, гибель левофлангового конного отряда московской армии сомнений не вызывает, но вряд ли он состоял из 30 тысяч человек. Остальное московское войско, преимущественно конное, после удара польских латников, скорее всего, рассеялось, понеся потери. О тяжести поражения может свидетельствовать то, что из 11 больших воевод в плен попали 6 — Иван Челяднин, Михаил и Дмитрий Булгаковы, Иван Пронский, Дмитрий Китаев и мурза Сивиндук. 2 были убиты — Иван Тёмка-Ростовский и Андрей Оболенский-Пенинский, и только 3 спаслись — Григорий Челядин-Давыдов, Никита Оболенский и Андрей Булгаков-Голица.

Остатки московского войска после Оршанской битвы бежали к Смоленску, а польско-литовская армия начала возвращение ранее захваченных московитами городов и территорий — Друцка, Дубровны, Кричева, Мстиславля и других. Получив от смоленского епископа известие о намерении горожан сдать Смоленск, гетман Острожский подошел к городу с 6-тысячным корпусом. Однако московские воеводы, оставленные для обороны города, схватили планировавших сдачу горожан и повесили их на городских стенах вместе с подарками Василия III по случаю сдачи ему города еще до подхода корпуса Острожского. Пролитовских доброжелателей в городе более не существовало, а его оборона была организована грамотно. Возвратить город под власть великого литовского князя не удалось.

Оршанская битва имела несомненный тактический успех для Великого княжества Литовского, однако в стратегическом плане ее значение было ограниченным. Смоленск вернуть не удалось, а Василий III перешел к обороне только на несколько месяцев. 28 января 1515 года псковский наместник Сабуров молниеносным набегом захватил Рославль. Князья Горбатый и Курбский неудачно ходили к Мстиславлю, а Годунов к Белой и Витебску. Весной 1515 года московские войска сожгли Браслов и Друю. В ответ отряды ВКЛ во главе с киевскими воеводами А. Немировичем и Е. Дашкевичем при поддержке крымских татар разорили Северскую землю. В том же году московские воеводы совершили рейд к Витебску и Полоцку, но у последнего их войска были разбиты. Чуть позже Гоштольд совершил успешный набег на Великие Луки. В 1516 году войска ВКЛ предприняли неудачный поход на Гомель, а в 1517 году Острожский из Полоцка совершил поход на Псков, Опочку, Воронеч, Красный и Велью, но и этот рейд был отбит.

Боевые действия возобновились в 1518–1520 годах рейдами московских отрядов в окрестности Вильно, Витебска, Минска, Слуцка и Могилева, но уже в 1521 году у каждого из противников появились другие внешнеполитические проблемы: Великое княжество Литовское и Русское вступило в войну с Ливонским орденом, а Великое княжество Московское подверглось массированным набегам крымских татар. В этих условиях стороны пошли на переговоры и 14 сентября 1522 года подписали в Москве перемирие на пять лет, по которому смоленские земли оставались за Великим княжеством Московским, но оно отказывалось от притязаний к ВКЛ на Киев, Полоцк и Витебск, а также от своего требования о возвращении пленных.

Литовское посольство в Москве.

При очевидных военных успехах армии Великого княжества Литовского основная цель кампании — возвращение Смоленска — не была достигнута. Этот город вместе с рядом других территорий (всего 23 кв. км) остался в составе Московского государства. В то же время дипломатия Ягеллонов сумела разрушить созданный Василием III союз с императором Священной Римской империи Максимилианом I Габсбургом и Ливонской конфедерацией. В 1515 году на Венском конгрессе Ягеллоны и Габсбурги пришли к полному согласию, а Ливонская конфедерация попала под влияние Великого княжества Литовского. Главное же было в том, что в Европе начал складываться негативный образ Московского государства. Это важнейший стратегический итог сражения под Оршей.

Вместе с тем надо признать, что и сегодня победа под Оршей активно используется в целях антироссийской пропаганды рядом политических деятелей в Беларуси, Польше и Литве, так как она является крупнейшей из всех побед над войсками Московского государства в ходе всех московско-литовских войн. Также существует мнение, что в этой битве впервые использовался бело-красно-белый флаг — национальное знамя Беларуси времен БНР и первых лет независимости после распада СССР. Трудно оспорить и тот факт, что победа под Оршей на несколько десятилетий приостановила московскую экспансию на литовско-русские земли, а некоторым образом даже предопределила итоги пятой московско-литовской войны 1534–1537 годов (Стародубской).

Стародубская война 1534–1537 годов

Великий князь Московский и всея Руси Василий III скончался 3 декабря 1533 года. Последней его волей была передача престола сыну, а «жене Олене» с боярским советом умирающий приказал «держать государство под сыном» до его возмужания. Вопрос состоял лишь в том, что его сыну, будущему первому русскому царю Иоанну (Ивану) IV Грозному, тогда шел всего четвертый год. То есть опасность очередной престолонаследной смуты сохранялась большая, хотя всего через 8 дней после смерти Василия III бояре сумели избавиться от другого основного претендента на трон — князя Юрия Дмитровского.

Первый двадцатилетний брак Василия III с Соломонией Сабуровой, выбранной из полутора тысяч дворянских и боярских дочерей-невест, был бесплоден. Винить в этом только Соломонию нет достаточных оснований. Известный оппонент Ивана Грозного князь Андрей Курбский писал, что Василий III долго искал знахарок и колдунов, которые помогли бы ему приобрести мужскую силу. В конце концов, великому князю с помощью митрополита Даниила и покорной части духовенства удалось спровадить законную жену в монастырь против ее воли и жениться на юной обворожительной княжне Елене Васильевне Глинской, дочери князя Василия Львовича из литовского рода Глинских и его жены Анны Якшич. Этот союз не сулил князю никаких выгод, но Елена умела нравиться. Василий был столь увлечен молодой женой, что не побоялся нарушить обычай старины, «возложив братву на браду» — (то есть бреясь). Через четыре года после свадьбы, 25 августа 1530 года, в селе Коломенском под Москвой у Елены и Василия родился наследник, будущий царь всея Руси Иван IV.

По легенде, Глинские происходили от татарского хана Мамая, дети которого бежали в Великое княжество Литовское и получили в удел город Глинск, отчего и стали называться Глинскими. Документально князья Глинские впервые упоминаются в 1437 году. Князь Михаил Глинский, дядя Елены, был дипломированным врачом и рыцарем Священной Римской империи. Одно время он даже участвовал в управлении делами Великого княжества Литовского и поднял там мятеж. Мятеж подавили, а Глинским пришлось бежать. Так красавица Елена оказалась в Московском государстве.

Опекунский совет управлял страной меньше года, после чего его власть начала рушиться. 3 августа 1534 года князь Семён Бельский и опытный военачальник окольничий Иван Ляцкий оставили Серпухов и отъехали на службу к литовскому князю. За недовольство фаворитом Елены Глинской Овчиной-Телепневым-Оболенским 5 августа был арестован дядя и опекун малолетнего Ивана — Михаил Глинский, вскоре умерший в тюрьме. Были также схвачены брат Семёна Бельского Иван и князь Иван Воротынский с детьми. В этом же месяце арестовали еще одного члена опекунского совета — Михаила Воронцова. Тем самым Елена Глинская фактически совершила государственный переворот, отстранила от власти назначенных последней волей ее мужа опекунов (регентов) и сделалась правительницей Великого княжества Московского, став второй после великой княгини Ольги женщиной — правительницей русского государства.

Чуть раньше определенные властные перестановки произошли и в Великом княжестве Литовском. 18 октября 1529 года его великим князем был избран последний из Ягеллонов малолетний Жигимонд II Август, ставший в 1548 году также королем Польши под именем Сигизмунд II, а в 1569 году и главой федеративного государства Речь Посполитая. До 1548 года Польшей и ВКЛ правил Сигизмунд I Старый.

75. Елена Глинская (1508–1538).

Сигизмунд II Август (1520–1572).

Будучи не только очень красивой, но не менее умной, талантливой, энергичной и деятельной женщиной, за пять лет своего регентства Елена Глинская успела сделать для Московского государства столько, сколько не каждый мужчина-правитель успевает свершить за десятилетия. Попутно ей удалось раскрыть несколько боярских заговоров против себя и на некоторое время удержать власть в своих руках, хотя это и потребовало от нее неоднократного пренебрежения нравственными нормами.

Подобно княгине Ольге, основавшей в X веке немало поселений, Елена Глинская отдала приказ о построении городов на границе с ВКЛ, о восстановлении Устюга и Ярославля, а в Москве по ее указанию строитель Петр Малый Фрязин в 1535 году начал строительство Китайгородской стены и других укреплений. Глинская попыталась изменить систему местного управления, что предвосхитило будущие реформы Ивана IV. Однако важнейшим деянием ее регентства стала денежная реформа, начавшаяся в том же 1535 году. На территории Московской Руси фактически была введена единая валюта — серебряная монета весом 0,68 г и ее одна четвертая часть — полушка, что стало очень весомым шагом в деле стабилизации финансов и экономики страны. По всему Московскому государству стали чеканить деньги с изображением всадника с копьем, отчего новые монеты назвали «копейками». В богатую Московию потянулись эмигранты из других стран; только из ВКЛ, например, выехало порядка 300 семей.

Правительство Елены Глинской беспрерывно вело запутанные интриги международного характера, пытаясь одержать верх в соперничестве с казанскими и крымскими ханами, которые еще полвека назад чувствовали себя господами на русских землях. Елена Васильевна сама вела переговоры и по совету с верными боярами принимала решения. В 1537 году, благодаря ее дальновидным замыслам, Московское государство заключило договор со Швецией о свободной торговле и благожелательном нейтралитете. В общем, перед Еленой Глинской открывались широкие перспективы. Она была молода, честолюбива, полна замыслов… но вместе с тем как женщина не московских, а скорее европейских нравов и воспитания не пользовалась симпатией ни у бояр, ни у народа. 4 апреля 1538 года Елена Глинская скоропостижно скончалась. Многие современники полагали, что ее отравили князья Шуйские. Данные исследования останков Елены Васильевны указывают, что предположительной причиной смерти было отравление ядом (ртутью), но проверенных данных об этом нет, и факт отравления сегодня не признан историками как бесспорный. Елену Глинскую похоронили в Вознесенском женском монастыре Кремля. Реконструкция внешности правительницы, проведенная в советское время, высветила ее прибалтийский типаж. Лицо княгини отличалось мягкими чертами. Она была довольно высокого для женщин того времени роста — около 165 см и гармонично сложена. В захоронении сохранились остатки волос Елены Глинской — рыжего, как красная медь, цвета.

Одним словом, начав в 1534 году пятую (Стародубскую) литовско-московскую войну, правящие круги ВКЛ обманулись в своих расчетах на внутренние смуты и бессилие Московского государства, руководимого женщиной. Войну Великое княжество Литовское не проиграло, но и выигрыш был незначителен. Это была, в общем-то, короткая и не самая интенсивная по накалу боевых действий война между двумя великими княжествами, но даже на ее примере видно, каким страданиям и разорениям подвергалось «дружественное» православное население обоих государств.

Решение о начале войны литовский сейм принял в феврале 1534 года, после чего Сигизмунд I потребовал от Москвы вернуться к границам, установленным Вечным миром 1508 года, но его ультиматум отвергли. Военные действия начались в августе того же года, когда войска ВКЛ (А. Немирович) развернули наступление на Северщину. В сентябре, после первой неудачной атаки на Стародуб, они разбили московские рати под Радогощем и захватили город, но не смогли взять Почеп и Чернигов. Другая армия ВКЛ (И. Вишневецкий) в середине сентября осадила Смоленск, но успеха не имела, а приближение московских войск вынудило ее отойти к Могилеву.

Воспользовавшись роспуском 1 октября 1534 года ополчения ВКЛ, московские воеводы Д.С. Воронцов и Д.Ф. Череда-Палецкий совершили опустошительный набег на территорию княжества, дойдя до Долгинова и Витебска. Еще больший ущерб землям ВКЛ нанесло наступление московских ратей под Смоленском (М.В. Горбатый, Кислый), Опочкой (Б.И. Горбатый) и Стародубом (Ф.В. Овчина-Телепнев) в начале февраля 1535 года. Трудности с набором армии заставили литвинов обратиться за помощью к полякам, которые отправили на помощь ВКЛ воинские отряды под командованием Я. Тарновского.

Стремясь предупредить польско-литовское наступление на западном направлении, московские воеводы осадили Мстиславль, но взять его не смогли. На северо-западном театре военных действий в районе озера Себеж тем временем была построена крепость Ивангород (будущий Себеж), но Сигизмунд I в июле 1535 года нанес удар не там, а на юго-западе. 16 июля литовско-польские войска взяли Гомель, а 30 июля осадили Стародуб. Из-за набега крымских татар на Рязанщину (август 1535 года) московское командование не имело возможности оказать помощь крепости, и Стародуб был взят штурмом с использованием мин, которые в русско-литовских войнах использовались впервые. Минными работами под стенами города руководил «Ербурд с товарыщи». Произведенный 29 августа взрыв разрушил 4 прясла стены и стрельницу, что послужило сигналом к началу штурма. Защитники крепости упорно сопротивлялись, а московский наместник князь Ф.В. Овчина-Оболенский дважды выбивал «литву» и жолнеров из города, но во второй раз они «утесниша его к телегам» взяли в плен. Стародуб горел; хотя кое-где защитники еще продолжали борьбу. В конечном счете город был уничтожен до основания, а победители взяли большой «полон». Летописцы рисуют ужасающую сцену устроенной там резни: «Подсадных людей и пищальников и чернь сажали улицами да обнажали да секли». Согласно Евреиновской летописи, пленных детей боярских казнили целый день, «и много трупов мертвых… лежаше до тысечи». Один из польских сановников писал в декабре 1535 года советнику императора К. Шепперу, что перед шатром Тарновского было казнено 1400 «бояр».

От разоренного Стародуба литовско-польская армия двинулась к Почепу, жители которого еще до ее-приближения сожгли свой город и бежали к Брянску, так же поступили и белевские князья со своим городом. Армия ВКЛ заняла Почеп и Радогощ. По существу вся Северщина оказалась в ее руках, но удержать завоеванные земли литвины не смогли. Король тщетно требовал от панов-рады позаботиться о восстановлении укреплений Стародуба, Почепа и Радогоща, пока армия находилась в Северской земле. Сделано это не было, а польские наемники вскоре заявили об окончании срока найма (для его продления денег в казне не было) и отправились домой, делая по пути «остановки» в господарских владениях Литовско-Русского княжества. Вслед за ними отступило и собственное войско ВКЛ, которое тоже было распущено. Лишь в пограничных крепостях Великого княжества Литовского (Полоцке, Орше, Рогачеве и др.) были оставлены на зиму отряды наемников — всего, по некоторым данным, 3 тысячи человек. Единственным приобретением ВКЛ в этой кампании, которое удалось сохранить, был Гомель.

Потеряв надежду на достижение решительного перелома в войне, в сентябре 1535 года Сигизмунд I начал переговоры с Москвой. С февраля 1536 года дипломатическая переписка велась уже непосредственно между литовской радой и московскими боярами, хотя до окончания войны было еще далеко. В военных действиях наступила пауза — они теперь больше напоминали серию налетов и пограничных стычек. 27 февраля 1536 года киевский воевода А. Немирович и полоцкий воевода Я. Глебович, например, подступили с «великим нарядом» и 20-тысячным якобы войском к Себежу. Численность литовского отряда здесь сильно преувеличена. Ближе к истине следует считать данные, сообщенные в марте из Вильни прусскому князю Альбрехту, согласно которым на Себеж наступало примерно 1200 человек. Артиллерийский обстрел города не дал результата, а себежские воеводы И.М. Засекин и А.Ф. Тушин сделали вылазку и отбили набег.

В рамках укрепления западной границы Московского государства в январе 1536 года был построен земляной город Заволочье в Ржевском уезде, включая Покровскую церковь и другие гражданские строения. 10 апреля началось восстановление Стародуба. За три месяца были возведены земляные укрепления, церкви, оставлен гарнизон. 19 апреля было велено поставить город Велиж в Торопедком уезде, а в июле он уже был «докончен».

Столь активная градостроительная деятельность на восточных рубежах Великого княжества Московского потребовала от правительства ВКЛ принятия ответных мер. Они обсуждались на апрельском вальном сейме в Вильне, после чего появились «военные листы», подписанные Сигизмундом I 24 апреля 1536 года. Согласно им все подданные ВКЛ призывались на службу и должны были собраться на Друцких полях к Петрову дню (29 июня). За промедление король грозил лишением жизни и имения.

Тем временем новые московские крепости стали плацдармами для очередных походов в ВКЛ. Так, в июле 1536 года состоялся поход князя И.В. Горенского из Стародуба под Любеч, который «острог взял и посад пожег, спалил села и захватили „полон“ — настолько большой, что из-за него „под иные городы не пошли“ и вернулись „все целы и здравы“». Аналогичный поход предпринял из Велижа князь И.И. Барбашин: воеводы сожгли посад Витебска, повоевали села и с великим «пленом» «вышли… из Литовские земли все здравы». Весной 1536 года состоялся поход из Новгорода рати во главе с князем Б.И. Горбатым. Неясно, однако, куда он направлялся и был ли успешен.

В варшавском архиве Радзивиллов сохранилась «память» князю Михаилу Юрьевичу Оболенскому — подробная инструкция похода из Рославля на Кричев. Вместе с рославльским воеводой Григорием Григорьевичем Колычевым князь должен был подойти к Кричеву «на утреней зори безвестно» и попытаться взять острог, а если это не удастся, то идти «на Крычовские места на целые воевати, чтобы им как дал Бог тамошних мест гораздо повоевати». О финале этой истории говорится в корреспонденции, получаемой из Вильни Альбрехтом Прусским. В частности, в письме от 4 августа 1536 года упоминается о том, что под Кричевом было разбито 1300 человек «московитов», а 50 из них взято в плен, включая князей Оболенского, Колычева и некого третьего воеводу. Спустя 10 дней в одном из писем говорилось уже о 80 плененных «московитах». 28 августа Альбрехту сообщали, что в Вильню были доставлены воеводы Оболенский и Колычев «вместе с другими пленниками… захваченными у крепости Кричев». Наконец, в списке пленных, находившихся в Литве в октябре 1538 года, Петр и Григорий Колычевы называются в числе «новоприведенных з украиных замков», а у имени князя Михаила Оболенского стоит пометка: «пойман под Крычовом». Собственно этим и объясняется, почему данная из Москвы инструкция («память») Оболенскому оказалась в архиве Радзивиллов. Дело в том, что еще в июле 1536 года гетман Юрий Радзивилл с войском был отправлен к московским рубежам, поэтому пленные воеводы были доставлены именно к нему. Какова на этот раз была численность литовского войска, даже предположительно сказать трудно. Но вряд ли она была значительной.

Военные действия в 1536 г.

14 сентября 1536 года король Сигизмунд I писал, в частности, гетману Радзивиллу следующее: «Который поветы давно з домов своих на службу нашу приехали, тыи вжо далей трывати не могуть; а иншии без ведома твоее милости з войска прочь ся розъеждчають; а иншии теж послушеньства к твоей милости не мають». Другими словами, ополчение «поветов» литовских в этот год было собрано, но, видимо, в разное время. При этом дисциплина в войске была столь низкой, что даже гетман оказался бессилен против дезертирства, неповиновения и т. п. Войско ВКЛ не предпринимало серьезных наступательных операций, в основном ограничиваясь обороной своих рубежей. Правда, 27 сентября 1536 года литвины под командованием князя А. Немировича вновь пытались захватить Себеж, но были отбиты с большим уроном. Таким образом, от войны серьезно устали обе стороны, да и разорение театра военных действий, надо полагать, было велико. Кроме того, угроза нападения со стороны крымских и казанских татар мешала московским войскам перейти в общее наступление.

Еще 3 июля 1536 года в письме князю И.Ф. Овчине-Оболенскому Юрий Радзивилл от имени панов-рады предложил прекратить военные действия, на что в августе московское правительство ответило согласием. Активные боевые действия фактически прекратились. В августе в Москве побывал королевский посланник Н.Я. Техоновский, а 3 сентября к королю с обратной миссией выехал Т.К. Хлуденев. В начале сентября гетман Радзивилл испросил согласия короля на роспуск войска, но получил отказ, хотя уже в середине октября король сообщал, что гетман «водле росказанья нашого войско нашо… роспустил». Оставалось урегулировать конфликт дипломатическим путем.

Одним из главных камней преткновения был вопрос о месте проведения мирных переговоров: в Москве или Литве. Заботясь о престиже великого князя, бояре наотрез отказывались вести переговоры в Литве или на границе. Наконец, вернувшийся 11 ноября из Литвы Тимофей Хлуденев привез от короля ответ, из которого явствовало, что Сигизмунд для заключения мира шлет к великому князю «великих послов» — полоцкого воеводу Яна Глебовича, витебского воеводу Матвея Яновича и писаря Венцеслава. Полномочия послов на заключение «вечного мира» были зафиксированы в особой грамоте, которую король 17 октября 1536 года скрепил своей подписью и печатью.

«Великие послы» прибыли в Москву 12 января 1537 года, а через несколько дней начались переговоры. По традиции стороны начали их с «высоких речей» и взаимонеприемлемых требований: послы требовали уступки Новгорода и Пскова, предлагали заключить мир на условиях докончания Василия II с Казимиром (1449), а бояре «припоминали» Киев, Полоцк, Витебск, называя их вотчиной великих князей; за основу мирного договора они предлагали принять перемирную грамоту Василия III с Сигизмундом, о чем литовская сторона и слышать не хотела, и т. п. Когда после многих «спорных речей» выяснилось окончательно, что без отдачи Смоленска мира послы заключить не могут, встал вопрос о перемирии. Бояре в присутствии великого князя совещались: «пригоже ли с королем взяти перемирье на время?» — и решили заключить перемирие «для иных сторон недружних: Крым неведом… а казанские люди измену учинили», поэтому нужно «с королем перемирье взяти, на колко лет пригоже, чтоб с теми сторонами поуправитись».

Условия перемирия также вызвали долгие споры: послы требовали уступки северских городов (Стародуба, Почепа, Радогоща и др.) и новопостроенных московских крепостей — Заволочья, Себежа и Велижа, а бояре, не соглашаясь на это, настаивали в свою очередь на возвращении Гомеля и размене пленными. Наконец, 30 января стороны договорились о компромиссе: Гомель отходил к ВКЛ, а Себеж и Заволочье — к Москве (о Велиже речи не было, поскольку он был построен на московской территории). После этого еще две недели длился «торг» о волостях к Себежу и Заволочью; дело дошло даже до «отпуска» послов к королю ни с чем, но все же переговоры возобновились. 16 февраля боярин М.Ю. Захарьин «с товарищи» уладили с послами последние спорные вопросы; в тот же день началось составление перемирных грамот, а 18 февраля великий князь целовал на них крест и велел к одному экземпляру привесить свою печать. По условиям перемирия Гомельская волость возвращалась ВКЛ, но Себеж и Заволочье остались за Московским государством. В русско-литовских отношениях открылась мирная полоса.

Стародубская война завершила серию русско-литовских войн конца XV — первой трети XVI века. Вместе с тем в ней проявилось немало новых черт, заметно отличающих ее от предыдущих вооруженных конфликтов двух соседних держав. Во-первых, впервые за много лет инициатива начала войны принадлежала ВКЛ: это была попытка реванша, правда неудавшаяся. Московское государство же впервые отказалось от широких завоевательных планов: походы в ВКЛ зимой и летом 1535 года представляли собой своего рода карательные экспедиции, имевшие целью устрашить противника и побудить его прекратить войну. За исключением недолгой осады Мстиславля в 1535 году и неудачного набега на Кричев в 1536 году сколько-нибудь серьезных попыток захватить и удержать какие-либо города Великого княжества Литовского московскими воеводами вообще не предпринималось. Зато весьма эффективно решалась другая задача — укрепление западного рубежа путем строительства приграничных крепостей.

Во-вторых, хотя литвины по-прежнему считали вопрос о Смоленске главным препятствием для заключения прочного мира, война 1534–1537 годов отнюдь не стала очередным этапом борьбы за Смоленск: она выросла из пограничных конфликтов 20-х — начала 30-х годов, и тогда же определились районы будущих боевых действий: полоцкий рубеж и Северщина.

В-третьих, война выявила растущую слабость военной организации Великого княжества Литовского и усиление его зависимости в оборонной сфере от соседней Польши. Система земского ополчения ВКЛ пришла в упадок, его боеспособность резко снизилась, а для найма жолнеров катастрофически не хватало средств. По существу всеми успехами в летней кампании 1535 года литовцы были обязаны польским солдатам и их предводителю — гетману Яну Тарновскому. Но и эти успехи они не сумели закрепить; не удержали бы и Гомель, если бы местные бояре не перешли на сторону короля.

Военная организация Московского государства, основанная на поместной системе, наоборот, обнаружила в этой войне определенные преимущества перед литовской. Как в отношении дисциплины и единоначалия (руководство воеводами из Москвы подчас превращалось даже в мелочную опеку, как видно из процитированной выше инструкции князю М.Ю. Оболенскому перед походом на Кричев), так и в плане мобилизационных возможностей. Зимой 1535 года Москва выставила более чем стотысячное войско, что в 4–5 раз превышало максимальную в то время численность литовского ополчения. Однако это потребовало от Московского государства чрезвычайного напряжения сил: по словам участника зимнего похода В.И. Хрущева, «перед тым за князя великого Василья не бывало, абы люди владычни, манастырские сытничие и конюхи у войско ходили — теперь тым всим у войско пойти казано».

«Ничейный» исход войны также не должен заслонять тот факт, что она потребовала от обоих воюющих государств концентрации больших средств и сил, заняла центральное место во внешней политике Московскго государства и ВКЛ в те годы, отодвинув другие проблемы на второй план. Отношения с иными государствами (особенно с Крымом и Молдавией) были тесно увязаны с ходом московско-литовского вооруженного конфликта.

Наконец, следует подчеркнуть компромиссный характер перемирия 1537 года: впервые за полувековой период русско-литовских войн ни одна из противоборствующих сторон не приобрела решающих выгод. Соглашение 1537 года зафиксировало определенное равновесие: ВКЛ оказалось не в состоянии вернуть утраченные территории, а Москва временно прекратила попытки новых захватов принадлежавших Великому княжеству Литовскому славянских земель. Устойчивость этого равновесия была подтверждена впоследствии неоднократным продлением перемирия вплоть до начала Ливонской войны 1558–1583 годов, да и после нее литовско-московская граница, установленная в 1537 году, существенно не изменилась.

Ливонская война и образование Речи Посполитой

Московское государство перед Ливонской войной

Таким образом, всерьез проверив свои силы в серии войн друг с другом за прошедшие полвека, Московская и Литовская Русь сравнительно долго избегали серьезных конфликтов. Отчасти потому, что ставший в 1548 году полноправным правителем Польши и ВКЛ Сигизмунд II Август в делах внешних стремился поддерживать мир. Но главным образом в силу того, что внешнеполитические приоритеты Москвы тогда переместились на Восток. Венчавшись на царство, Иван IV Васильевич, позже нареченный Грозным, основные силы своего государства первоначально бросил на борьбу с Казанью, Астраханью и Крымом. Того требовали как цели полного контроля Москвы над Великим волжским торговым путем из Балтики в Персию и обратно, так и интересы дальнейшей борьбы молодого Московского царства за широкий выход к Балтийскому морю, немыслимой без возрождения его экспансии на земли Великого княжества Литовского и Русского.

Как известно, первого русского царя в детстве судьба не баловала. Отца он потерял, будучи трех лет от роду, а мать в 8 лет. Спустя шесть дней после смерти Елены Глинской бояре (князья И.В. Шуйский и В.В. Шуйский с советниками) избавились и от ее фаворита князя Оболенского. Следом от управления государственными делами были отстранены митрополит Даниил и дьяк Фёдор Мишурин — убежденные сторонники централизованного государства и активные деятели правительства Василия III и Елены Глинской. Даниил был отправлен в Иосифо-Волоцкий монастырь, а Мишурина «бояре казнили… не любя того, что он стоял за великого князя дела». Устранены также были сестра князя Оболенского и мамка Ивана княгиня Челяднина, князь Иван Федорович Бельский и др. Короче, в стране произошел новый государственный переворот, во многом ставший прологом опричнины и даже русской Смуты начала XVII века.

Сигизмунд II Август (1520–1572).

Иоанн IV Грозный (1530–1584).

Иван рос беспризорным, но зорким сиротой в обстановке придворных интриг, борьбы и насилия, проникавших в его детскую опочивальню даже ночью. Детство осталось в памяти Ивана как время обид и унижений, конкретную картину которых он лет через 20 дал в своих письмах к князю Курбскому. Особенно были ненавистны ему князья Шуйские, не только бесконтрольно распоряжавшиеся государственным достоянием, но и крайне оскорбительно относившиеся к маленьким великим князьям Ивану и Юрию.

Однако уже в 1543 году 13-летний Иван восстал против бояр, он велел схватить и отдать на растерзание псам князя Андрея Шуйского, после чего бояре присмирели (кстати, в ВКЛ такая расправа была невозможна в принципе). Власть перешла Михаилу и Юрию Глинским — дядям Ивана, устранявшим соперников ссылками и казнями и вовлекавших в свои меры юного великого князя, играя на его жестоких инстинктах. Не зная семейной ласки и страдая до перепуга от насилия в окружавшей среде по жизни, Иван тем не менее с 5 лет официально выступал в роли могущественного монарха в церемониях и придворных праздниках, что давало ему наглядные и незабываемые уроки самодержавия. Они же воспитывали литературные вкусы и читательскую нетерпеливость малолетнего правителя. Как писали многие исследователи его жизни, в дворцовой и митрополичьей библиотеках Иван книги не прочитывал, а вычитывал в них все, что могло обосновать его власть и величие прирожденного сана в противовес личному бессилию перед захватом власти боярами. Ивану легко давались цитаты, не всегда точные, но ими были переполнены все его писания, что создавало репутацию начитаннейшего и богатейшей памяти человека XVI века.

По понятиям того времени в 1545 году Иван Васильевич достиг совершеннолетия и стал полноправным правителем государства. 13 декабря 1546 года он впервые высказал митрополиту Макарию намерение жениться, а перед этим венчаться на царство «по примеру прародителей» из Византии, которая всегда были образцом для православных стран. Но Византия к тому времени уже давно пала под ударами турок. Поэтому через династическое родство с Софьей Палеолог, а значит с византийскими императорами, Московское государство, по понятиям его православных подданных, вполне могло претендовать на духовное наследие Царьграда-Константинополя. Данная идеология к московским делам, мягко говоря, была притянута за уши, но торжество самодержавия олицетворяло для митрополита Макария и торжество Православной веры, тем самым интересы царской и духовных властей сплелись воедино. Торжественное венчание на царство Ивана IV состоялось 16 января 1547 года в Успенском соборе Московского Кремля. Митрополит возложил на него знаки царского достоинства — крест Животворящего Древа, бармы и шапку Мономаха, Иван Васильевич был помазан миром, а затем митрополит благословил царя.

В 1558 году константинопольский патриарх Иоасаф II сообщал Ивану Грозному, что «царское имя его поминается в Церкви Соборной по всем воскресным дням, как имена прежде бывших Византийских Царей». Это «повелено делать во всех епархиях, где только есть митрополиты и архиереи». Царский титул позволял Московскому государству занять принципиально иную позицию в дипломатических сношениях с Западной Европой и остальным миром, поскольку великокняжеский титул тогда обычно переводился как «принц» или даже «великий герцог», тогда как титул «царь» в иерархии стоял наравне с титулом «император». Уже с 1554 года новый титул безоговорочно предоставлялся Ивану IV Англией. Сложнее стоял вопрос о титуле в католических странах Европы, в которых крепко держалась теории единой «священной империи». Но в 1576 году с титулом Ивана IV смирился и император Максимилиан II.

Гораздо упорнее оказался папский престол, который, с одной стороны, отстаивал исключительное право пап предоставлять королевский и иные титулы государям, а с другой стороны, не допускал нарушения принципа «единой империи». В этой непримиримой позиции папский престол находил поддержку у польского короля, отлично понимавшего подоплеку и значение притязаний московского государя. Сигизмунд II Август представил в Рим записку, в которой предупреждал, что признание папством за Иваном IV титула «Царя всея Руси» приведет к отторжению от Польши и Литвы земель, населенных родственными московитам «русинами», и привлечет на его сторону молдаван и валахов. В свою очередь Иоанн IV придавал особое значение признанию его царского титула именно в Литовско-Русском государстве, но ни ВКЛ, ни Польша в течение XVI века так и не согласились на это. Из преемников Ивана IV его мнимый сын Лжедмитрий I использовал титул императора, но Сигизмунд III, посадивший его на московский престол, официально именовал его просто князем, даже не «великим».

После венчания Ивана IV на царство в январе 1547 года его родня (Глинские) обрела большое влияние, но в государстве было неспокойно. Противостояние боярских кланов продолжалось, а 1547 год был к тому же насыщен пожарами. В апреле сгорела часть Китай-города, через неделю кварталы за рекой Яузой. В конце июня заполыхала почти вся остальная Москва. В течение двух дней горели Арбат и Кремль, сохранившаяся ранее часть Китай-города, Тверская;, Дмитровка, Мясницкая и другие городские районы. В выгоревшей 100-тысячной Москве было найдено свыше 3700 обгорелых трупов. По городу поползли слухи, будто его спалили колдовством Глинские. С подачи их соперников (царского духовника Бармина, боярина Федорова-Челяднина, князей Скопина-Шуйского, Тёмкина-Ростовского, Нагого и Захарьина) утверждалось, что княгиня Анна Глинская якобы разрывала могилы и вырезала сердца покойников, а высушив их, толкла в порошок и сыпала в воду, которой потом окропляла улицы и дома. Собравшаяся на Соборной площади Кремля после пожара толпа растерзала родственника царя Ю.В. Глинского, после чего сожгла и разграбила сохранившиеся дворы этого рода. 29 июня бунтовщики явились к Ивану IV в село Воробьёво и потребовали выдачи остальных Глинских. С большим трудом толпу удалось убедить, что их в Воробьёве нет.

Едва опасность миновала, царь приказал арестовать главных заговорщиков и казнить их, но восстание привело к падению рода Глинских, а юный правитель убедился в разительном несоответствии его представлений о власти с реальной действительностью. А посему рьяно взялся за государственные реформы и укрепление самодержавия. Именно в то время появился священник Сильвестр, «опустивший царя с небес на землю». Начиная с 1549 года вместе с Избранной радой (А.Ф. Адашев, митрополит Макарий, князь А.М. Курбский и протопоп Сильвестр) Иван IV осуществил ряд реформ, направленных на централизацию государства: Земскую и Губную реформы, ряд преобразований в армии. В 1549 году был созван первый Земский собор, в 1550 году — принят новый Судебник, ужесточивший правила перехода крестьян от помещика к помещику, в 1555–1556 годах — отменены кормления и принято Уложение о службе. Судебник и царские грамоты предоставляли крестьянским общинам право самоуправления, раскладки податей и надзора за порядком.

Иван Грозный запретил въезд на территорию Московского государства еврейских купцов. Когда же в 1550 году Сигизмунд Август II потребовал отменить этот запрет, Иоанн IV отказал ему в таких словах: «В свои государства Жидом никак ездити не велети, занеже в своих государствах лиха никакого видети не хотим, а хотим того, чтобы Бог дал в моих государствах люди мои были в тишине безо всякого смущенья. И ты бы, брат наш, вперед о Жидех к нам не писал», так как они русских людей «от христианства отводили, и отравные зелья в наши земли привозили, и пакасти многие людям нашим делали».

С целью устроить типографию в Москве царь обратился к датскому королю Кристиану II с просьбой выслать книгопечатников, и тот прислал в 1552 году в Москву через Ганса Миссингейма Библию в переводе Лютера и два лютеранских катехизиса. В начале 1560-х годов Иван Васильевич произвел знаковую реформу государственной сфрагистики. С этого момента в Московском царстве появляется устойчивый тип государственной печати — впервые на груди древнего двуглавого орла стал изображаться всадник — герб князей Рюрикова дома, изображавшийся до того отдельно. Новая печать скрепила договор с Датским королевством от 7 апреля 1562 года.

Весьма значимыми были преобразования и в военном деле. Основу вооруженных сил теперь составляло конное ополчение землевладельцев. Помещик или вотчинник должен был выходить на службу «конно, людно и оружно». Поскольку управление дворянским войском тогда чрезвычайно усложнялось обычаем местничества, на основе которого перед каждым походом (а иногда и в походе) происходили затяжные споры («С кем кого ни пошлют на которое дело, ино всякой разместничается», — отмечал в 1550 году Иван IV), то в 1550 году «избранная тысяча» московских дворян получила поместья в пределах 60–70 км от Москвы, а «Приговор о местничестве» того же года предписывал несение воинской службы «без мест». Это способствовало значительному укреплению дисциплины в войске, повышению авторитета воевод, особенно незнатного происхождения, и улучшению боеспособности московских вооруженных сил, хотя нововведение встретило большое сопротивление родовой знати, так как принцип занимать высшие посты в армии родовитыми княжатами и боярами тем самым нарушался.

Московские стрельцы.

Московская поместная кавалерия.

Кроме дворянского ополчения существовали служилые люди «по прибору» (набору): городская стража, артиллеристы, стрельцы. Сохранялось и ополчение крестьян и горожан — посоха, несшее вспомогательную службу. Стрелецкие части были учреждены в 1550 году и представляли собой постоянное пешее войско, вооруженное пищалями, бердышами и саблями. Эти войска были полурегулярными — стрельцы самостоятельно вели хозяйство, но государственное жалованье они тоже получали. Стрелецкие части вооружались новейшим оружием и организационно делились на московских и городовых, отдельно выделялись стремянные стрельцы. Командирами стрелецких частей назначались «дети боярские», обычно представители знатнейших родов и верхи Государева Двора. Оценки общей численности стрельцов колеблются от 10 тысяч до 25 тысяч человек. Со временем организационное строение стрелецкого войска было распространено и на все остальные войсковые части.

Резко выросло качество и боевые возможности московской артиллерии. Она стала разнообразной и многочисленной. Дж. Флетчер в 1588 году писал, что «ни один из христианских государей не имеет такой хорошей артиллерии и такого запаса снарядов, как русский царь, чему отчасти может служить подтверждением Оружейная палата в Москве, где стоят в огромном количестве всякого рода пушки, все литые из меди и весьма красивые». «К бою у русских артиллеристов всегда готовы не менее двух тысяч орудий…» — доносил императору Максимилиану II его посол Иоанн Кобенцль, а московская летопись сообщает: «…ядра у больших пушек по двадцати пуд, а у иных пушек немного полегче». Самая крупная в Европе «Кашпирова пушка» (гаубица весом 1200 пудов и калибром 20 пудов) принимала участие в осаде Полоцка в 1563 году. Также следует отметить долговечность московской артиллерии той поры — пушки, отлитые по повелению Иоанна Грозного, стояли на вооружении по нескольку десятилетий и участвовали почти во всех сражениях XVII века.

После двух неудачных предыдущих походов в 1552 году московское войско во главе с Иваном IV штурмом, правда лишь с третьей попытки, взяло Казань, а Казанское ханство с той поры стало частью Московского государства. В 1556 году та же участь постигла Астраханское ханство. Таким образом, весь Великий волжский торговый путь от Новгорода до Каспийского моря оказался под контролем Москвы. С неплохим результатом закончилась шведско-московская война 1554–1557 годов. Ее причиной стало установление прямых торговых связей между Московией и Британией через Белое и Баренцево моря вокруг Скандинавии, что сильно ударило по экономическим интересам Швеции, получавшей немалые доходы от транзитной московско-европейско-азиатской торговли. Согласно перемирию, подписанному в марте 1557 года сроком на 40 лет в Новгороде (вступило в силу 1 января 1558 года), граница между двумя странами устанавливалась по рубежу, определенному еще Ореховским мирным договором от 1323 года. Швеция безвозмездно возвращала Москве всех пленных вместе с захваченным имуществом. Московское государство тоже возвращало шведских пленных, но уже за выкуп. Наконец, успешно развивалась московская экспансия в сторону Сибири, начатая еще при Василии III и получившая достойное продолжение при Иване III.

Однако одной из самых больших проблем для Московского государства при Иване Грозном стали отношения с Крымским ханством. Став вассалами Османской империи, крымские ханы из династии Гиреев постоянно совершали опустошительные набеги на московские земли. В 1541 году они, например, дошли до Зарайска, в 1552 году — до Тулы, в 1555 году Девлет I Гирей хотел повторить нападение на Тулу, но вынужден был повернуть назад, бросив всю добычу. Так продолжалось и дальше, несмотря на то что победы Москвы на восточном и юго-восточном направлениях ограничили возможности для нападения крымских татар.

Руководитель внешней политики того времени А. Адашев настаивал на активных действиях против Крыма, однако встретил сопротивление со стороны Ивана IV, настойчиво стремившегося решить прежде всего балтийский вопрос. Кроме него и части московской аристократии, вступить в борьбу с турецким султаном Сулейманом I настоятельно требовали от Ивана Грозного римский папа и император Максимилиан, но царь благоразумно не ввязывался в эту историю. Правда, в целях обороны от крымцев в 50-е годы началось строительство Засечной черты — оборонительной линии из лесных засек, крепостей и естественных преград, проходившей южнее Оки, недалеко от Тулы и Рязани. Устройство Засечной черты оправдало себя уже в самое ближайшее время. Тем не менее крымскую опасность как таковую ни в XVI, ни в XVII веках ликвидировать не удалось.

Во внутренних делах тоже было не все ладно. Постепенно расстроились отношения царя с Избранной радой, то ли потому, что ее программа была исчерпана, то ли ввиду характера Ивана IV, не желавшего слушать людей, не согласных с его политикой, что гораздо более вероятно. За излишнюю самостоятельность во внешнеполитических сношениях с литовскими представителями в 1559 году в отставку был отправлен А. Адашев, а следом и Сильвестр. Как обычно, знать легко бы простила Грозному отставку своих прежних фаворитов, но она не желала мириться с покушением на прерогативы Боярской думы. Самым решительным образом протестовал против ущемления привилегий знати и передачи функций управления в руки приказных дьяков идеолог боярства Андрей Курбский. «Писарям русским князь великий зело верит, а избирает их ни от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичей или от простого всенародства, а то ненавидячи творит вельмож своих», — писал он. В общем, после 1560 года Иван IV становится на путь ужесточения власти, что быстро привело к репрессивным мерам, первоначально сравнительно мягким.

Тем не менее среди знати лавинообразно ширится стремление бежать от царя Ивана за границу, прежде всего в Великое княжество Литовское. Дважды пытался сделать это и дважды был прощен И.Д. Бельский. Были пойманы при попытке к бегству и на первый раз прощены князь В.М. Глинский и И.В. Шереметев. Зимой 1563 года в ВКЛ перебежали бояре Колычев, Пухов-Тетерин и Сарохозин. За попытку уйти туда же смоленского воеводу князя Дмитрия Курлятево сослали в отдаленный монастырь на Ладожском озере. Опасаясь опалы, в апреле 1564 года в ВКЛ перебежал Андрей Курбский. А в 1564 году московское войско было разбито на реке Уле, что послужило толчком к началу уже реальных казней тех, кого Иван Грозный счел виновниками поражения: были казнены двоюродные братья — князья Оболенские, Михайло Петрович Репнин и Юрий Иванович Кашин. Считается, что Кашина казнили за отказ плясать на царском пиру в скоморошьей маске, а Дмитрия Фёдоровича Оболенского-Овчину — за то, что он попрекнул Фёдора Басманова в гомосексуальной связи с царем. За ссору с Басмановым был казнен и известный воевода Никита Васильевич Шереметев. Короче, процесс репрессий пошел активно, а в 1565 году Грозный вообще объявил о введении опричнины.

Согласно его указу Московское царство делилось на две части: «Государеву светлость опричнину» и земство. В опричнину попали преимущественно северо-восточные земли Московии, где было мало бояр-вотчинников, ради ликвидации которых этот институт, собственно, и вводился. Центром опричнины стала Александровская слобода. А ее первыми жертвами — главный воевода в Казанском походе А.Б. Горбатый-Шуйский с сыном Петром, его шурин Пётр Ховрин, окольничий П. Головин (чей род традиционно занимал должности московских казначеев), П.И. Горенский-Оболенский (его младший брат Юрий успел спастись в Литве), князь Дмитрий Шевырёв, С. Лобан-Ростовский и др.

Началом образования опричного войска тоже считается 1565 год, когда был сформирован отряд в 1000 человек, отобранных из опричных уездов. Каждый опричник приносил клятву на верность царю и обязывался не общаться с земскими людьми. В дальнейшем число опричников достигло 6000 человек. В опричное войско включались также отряды стрельцов с опричных территорий. С этого времени служилые люди стали делиться на две категории: дети боярские, из земщины, и дети боярские, «дворовые и городовые», то есть получавшие государево жалованье непосредственно с «царского двора». Следовательно, опричным войском надо считать не только государев полк, но и служилых людей, набранных с опричных территорий и служивших под начальством опричных («дворовых») воевод и голов. Введение опричнины ознаменовалось массовыми репрессиями: казнями, конфискациями, опалами. С помощью опричников, которые были освобождены от судебной ответственности, Иоанн IV насильственно конфисковывал боярские и княжеские вотчины, передавая их дворянам-опричникам. Самим боярам и князьям предоставлялись поместья в других областях страны, например в Поволжье, причем далеко не всем. Напротив Кремля на Неглинной (территория нынешней РГБ) был построен каменный Опричный двор, куда переселился из Кремля царь.

В начале сентября 1567 года Грозный вызвал к себе английского посланника Дженкинсона и через него передал королеве Елизавете I просьбу о предоставлении убежища в Англии. Это было связано с известием о заговоре в земщине против него. По этому делу последовал ряд казней, а конюший боярин Иван Фёдоров-Челяднин, крайне популярный в народе своей неподкупностью и судейской добросовестностью, был сослан в Коломну. Вскоре его обвинили в том, что с помощью слуг он якобы собирался свергнуть царя. Фёдоров-Челяднин и еще 30 человек, признанные его сообщниками, были казнены, их поместья разгромлены, а все слуги перебиты. В целом, однако, репрессии носили беспорядочный характер. Хватали без разбора друзей и знакомых Челяднина, уцелевших сторонников Адашева, родню находившихся в эмиграции дворян и т. д. Побивали всех, кто осмеливался протестовать против опричнины. В подавляющем большинстве случаев казнили даже без видимости суда, по доносам и оговорам под пыткой. Как утверждают, Федорову-Челядину, например, царь собственноручно нанес удар ножом, после чего его изрезали опричники. В 1569 году Грозный покончил со своим двоюродным братом князем Владимиром Андреевичем Старицким: он был обвинен в намерении отравить царя и казнен вместе со своими слугами, а его мать Ефросинию Старицкую утопили вместе с 12 монахинями в реке Шексне.

Московский застенок XVI в.

Аллегория тирании Ивана IV.

Считая новгородскую знать участниками «заговора» князя Старицкого и подозревая ее в намерении переметнуться в Литву, в декабре того же 1569 года Иван IV двинул опричное войско против Новгорода. По дороге опричники устроили массовые убийства и грабежи в Твери, Клину, Торжке и других встречных городах. Было убито 1505 человек, в основном сидевшие по темницам литовские и татарские пленники, а также выселенные из своих домов псковичи и новгородцы, застигнутые опричниками по дороге в Москву. В Тверском Отрочьем монастыре в декабре 1569 года Малюта Скуратов лично задушил митрополита Филиппа, отказавшегося благословить царский поход на Новгород.

В самом Новгороде с применением различных пыток казнили множество горожан, включая женщин и детей. Точный подсчет жертв велся лишь на первых порах, когда Иван Грозный целенаправленно уничтожал новгородскую знать и приказных, устроив суд в Рюриковом городище (было убито 211 помещиков и 137 членов их семей, 45 дьяков и приказных, столько же членов их семей). В том числе главные дьяки Новгорода К. Румянцев и А. Бессонов, боярин В.Д. Данилов, заведовавший пушечными делами, виднейший боярин Фёдор Сырков, принимавший участие в составлении «Великих Четьих миней» и построивший на свои средства несколько церквей (его сначала окунули в ледяную воду Волхова, а затем живьем сварили в котле). После этого царь начал объезжать новгородские монастыри, отбирая у них все богатства, а опричники напали на Новгородский посад (остававшийся до тех пор нетронутым), перебив неведомое количество людей. С храма Св. Софии были сняты Васильевские ворота и перевезены в Александровскую слободу.

Расправившись с Новгородом, царь выступил на Псков. Его слуги убили игумена Псково-Печерского монастыря Корнилия, старца Вассиана Муромцева (с которым прежде переписывался А. Курбский), двух городовых приказчиков, одного подьячего и 30–40 детей боярских. После похода начался «розыск» о новгородской измене, проводившийся на протяжении всего 1570 года, причем к делу были привлечены и многие видные опричники. От этого дела сохранилось только описание в Переписной книге Посольского приказа: «Столп, а в нем статейный список из сыскного из изменного дела 1570 году на Новгородского Епископа Пимена и на новгородских дьяков и на подьячих, как они с (московскими) бояры… хотели Новгород и Псков отдати Литовскому королю… а царя Ивана Васильевича… хотели злым умышлением извести и на государство посадити князя Володимера Ондреевича… в том деле с пыток многие про ту измену на новгородцкого архиепископа Пимена и на его советников и на себя говорили, и в том деле многие кажнены смертью, розными казнми, и иные разосланы по тюрмам… Да туто ж список, ково казнити смертью, и какою казнью, и ково отпустити…».

Были схвачены и ряд лиц, задававших тон в государственных делах после разгона Избранной рады: А.Д. Басманов с сыном Фёдором, дьяк Посольского приказа И.М. Висковатый, казначей Н. Фуников-Курцев, опричный келарь (снабженец) А. Вяземский и др. Все они были умерщвлены, некоторые — особо изуверским образом. Так, Фуникова попеременно обливали кипятком и холодной водой, его жену голой посадили на натянутую веревку и протащили по ней несколько раз, а с Висковатого живьем срезали мясо. В Александровой слободе были утоплены в р. Серой домочадцы казненных (около 60 женщин и детей). Всего к казни приговорили 300 человек, однако 187 из них царь помиловал.

В 1571 году на Русь вторгся крымский хан Девлет-Гирей. При этом разложившаяся опричнина продемонстрировала абсолютную небоеспособность в отражении напасти. Привыкшие к грабежам мирного населения опричники просто не явились на войну, так что из них едва набрали только один полк (против пяти земских полков). Москва была сожжена. Вот почему во время нового нашествия Девлет-Гирея на Московское государство в союзе с турками, последовавшего в 1572 году, опричное войско изначально было объединено с земскими полками. Под командованием выдающегося полководца князя Михаила Воротынского эти силы с опорой на Засечную черту в начале августа 1572 года нанесли сокрушительное поражение значительно превосходящему их крымско-турецкому войску (в разных источниках его численность оценивается от 80 тысяч до 120 тысяч человек) в трехдневной битве при Молодях, всего в 50 километрах от Москвы. Без всякого преувеличения можно утверждать, что эта победа спасла тогда целостность и независимость Московского царства, хотя в дальнейшем была незаслуженно забыта, скорее всего, потому, что царь Иван IV в это время находился далеко от Москвы, спасаясь от татар бегством.

По существу, битва при Молодях была последним крупным регулярным сражением между Русью и Степью. Получив тогда мощнейший удар, Крым больше не сумел оправиться от поражения, так как практически все его боеспособное мужское население оказалось уничтоженным, а Османская империя была вынуждена остановить дальнейшую экспансию на север и запад. Считается, что крайней точкой, где было остановлено османское наступление в Европе, является Вена. На самом же деле первенство принадлежит селу Молоди. Вена тогда находилась в 150 км от границ Османской империи, а Молоди — примерно в 800 км. Именно у стен российской столицы, при Молодях, был отражен наиболее дальний и грандиозный поход войск Османской империи вглубь Европы.

Князь Воротынский и Иван Грозный.

Иван IV, опричники и обречённый боярин.

Несмотря на все это, спустя всего 10 месяцев по доносу холопа герой битвы при Молодях князь Михаил Воротынский был обвинен в намерении околдовать царя, после чего Грозный якобы лично рвал ему бороду и подсыпал угли к бокам 63-летнего воеводы. Измученного пытками князя отправили в Кирилло-Белозерский монастырь, но по дороге туда он умер. Правда, в том же 1572 году Иван Грозный отменил опричнину и запретил само ее название, хотя под именем «государева двора» этот институт просуществовал вплоть до его смерти. Одновременно неудачные действия против Девлет-Гирея в 1571 году привели к окончательному уничтожению опричной верхушки первого состава: глава опричной думы царский шурин М. Черкасский (Салтанкул мурза) «за намеренное подведение царя под татарский удар» был посажен на кол; ясельничий П. Зайцев повешен на воротах собственного дома; казнили также опричных бояр И. Чёботова, И. Воронцова, дворецкого Л. Салтыкова, кравчего Ф. Салтыкова и многих других. Тогда же Иван Грозный обрушил репрессии на тех, кто помогал ему прежде расправиться с митрополитом Филиппом: соловецкий игумен Паисий был заточен на Валааме, рязанский епископ Филофей лишен сана, а пристав Стефан Кобылин, надзиравший за митрополитом в Отрочьем монастыре, был сослан в далекий монастырь Каменного острова.

Оценивая итоги деятельности царя по укреплению самодержавия и искоренению ересей, немец-опричник Штаден писал: «Хотя всемогущий Бог и наказал Русскую землю так тяжело и жестоко, что никто и описать не сумеет, все же нынешний великий князь достиг того, что по всей Русской земле, по всей его державе — одна вера, один вес, одна мера! Только он один правит! Все, что ни прикажет он, — все исполняется и все, что запретит, — действительно остается под запретом. Никто ему не перечит: ни духовные, ни миряне». Может, так оно и было. В исторической науке вообще широко распространено мнение, что Иван IV Грозный был далеко не самым кровожадным правителем. Например, считается, что в печально известную Варфоломеевскую ночь на 24 августа 1572 года во Франции от рук католиков, поддержанных матерью французского короля Карла IX Екатериной Медичи, погибло больше людей (до 40 тысяч), чем за все его правление.

Варфоломеевская ночь.

Генрих VIII (1491–1547).

Недалеко отошел от Ивана Грозного в смысле жестокости (и отошел ли вообще!) другой его современник — английский король Генрих VIII. Вместе с тем нам почему-то кажется, что все эти «художества» первого московского царя прямиком привели к страшнейшей государственной смуте, случившейся на рубеже XVI–XVII веков, и уж никак не способствовали укреплению любви к Москве со стороны знати и населения Великого княжества Литовского, жившего в несравненно более либеральном и правовом государстве. Одновременно ВКЛ вынуждено было искать защиты от «прелестей» совместной жизни под властью московского самодержца, пусть и не в сильно любимой, но в гораздо более предсказуемой тогда Польше.

Великое княжество Литовское и Русское накануне Ливонской войны и Люблинской унии

Несмотря на непрерывные войны с Московским государством и Крымским ханством, вторую половину XV — первую половину XVI столетия можно считать золотым веком в развитии исторического ядра ВКЛ — современных Беларуси и Литвы. Это время отличали расцвет городов, экономики, торговли и культуры, высокая степень социальной и религиозной гармонии общественных отношений, чему во многом способствовали четверть века практически мирной жизни, продолжавшейся с 1537 года до вступления ВКЛ в Ливонскую войну.

Большинство жителей Великого княжества Литовского называли себя русскими (по названию языка, на котором они говорили) или литвинами (по названию государства, к подданным которого они себя причисляли). Это было одно из немногих в Европе государств, в котором установилась демократическая политическая система — дворянская республика, в то время как большинство остальных стран находились во власти абсолютных монархов. Самым массовым (и первым государственным) языком ВКЛ был западный диалект восточнославянского языка (наиболее близкий к современному белорусскому языку), а основной (и первой государственной) религией — христианство греческого обряда, различные формы которого исповедовало в разные периоды истории до 80 % его населения.

Даже во время четкого политического и военного разделения русских земель между ВКЛ и Москвой многие русские по языку и религии люди как в Восточной, так и в Западной Руси в своем сознании исходили из культурного единства обеих частей, а тесное культурное и экономическое взаимодействие двух стран не прекращалось никогда. Московские купцы регулярно посещали западнорусские города, такие как Смоленск (до его присоединения к Москве), Полоцк, Киев и другие. В свою очередь купцы из Западной (Литовской) Руси торговали с Москвой, Тверью, Новгородом и т. д. В частности, купцы-караимы обосновались в Смоленске, где они оставались и после 1514 года. Из двух первопечатников, которые держали в своих руках издание книг в Москве в 1563–1565 годах, один был уроженцем Москвы, а другой родом из белорусского Мстиславля. Оба они позже эмигрировали в ВКЛ и продолжали там свою работу При этом русское православное дворянство дорожило теми правами и привилегиями, которыми оно пользовалось в Великом княжестве Литовском, и опасалось централизованной системы правления, установившейся в Москве. Поэтому с политической точки зрения и обладатели больших земельных поместий (магнаты ВКЛ), и представители небогатых дворянских семейств как литовского, так и русского происхождения достаточно тесно сплотились для поддержки своего правительства в борьбе с угрозой со стороны восточного соседа, проявляющего системную агрессивность в отношении литовско-русской державы.

Например, в 1528 и 1529 годах сеймом ВКЛ был принят целый сонм указов, касающихся укрепления военной организации. Так, сейм повелел должностным лицам, находящимся во главе каждого повета, назначить двоих достойных доверия представителей для проведения переписи во всех дворянских земельных владениях. Перепись решено было провести для того, чтобы определить, какое количество людей и средств можно будет в случае необходимости мобилизовать для нужд армии. В государственные владения с той же целью были направлены особые чиновники. Крупные собственники должны были провести учет населения в своих владениях. На основе этой переписи был составлен список всех землевладельцев с указанием количества рекрутов, которых каждый из них обязан был набрать.

Согласно новому закону, принятому сеймом в 1529 году, один всадник представлялся от восьми «служб» (до этого было с десяти «служб»), что обеспечило существенное увеличение численности армии. Поначалу предполагалось, что эта мера рассматривалась как временная, но закон оставался в силе вплоть до 1544 года, вопреки широким протестам мелкопоместного дворянства, жаловавшегося на непосильную тяжесть такого военного бремени. В 1544 году было введено новое соотношение — один воин к девяти «службам». В 1563 и 1567 годах от дворян потребовали помимо каждых двух всадников поставлять еще одного пешего воина.

Параллельно правительство ВКЛ приняло ряд мер, направленных на укрепление финансов страны. Поскольку основу его экономики составляло сельское хозяйство, то были предприняты серьезные усилия для увеличения дохода с крестьянских хозяйств, прежде всего за счет улучшения управления великокняжескими землями. Этому примеру последовало дворянство. В 1514 и 1529 годах Сигизмунд I издает указы, обязывающие «державцев» принять меры для увеличения великокняжеской казны. Некоторые крестьяне, прежде исполнявшие барщину, за пользование теми участками земли, которые им были выделены, теперь должны были платить оброк деньгами. В 1548 году великий князь Сигизмунд Август ввел новое требование: более равномерно распределять по «службам» крестьянские платежи и задолженности. Кроме того, крестьянам запретили продавать или сдавать в аренду свои участки.

Последующая аграрная политика Сигизмунда II Августа основывалась на принципах германского права и германских представлениях о рациональной сельскохозяйственной экономике, уже давно популярных в Польше. Новый король и великий князь также прислушивался к советам иностранных специалистов, находившихся у него на службе. Среди них были и итальянцы, появившиеся в Вильне вслед за королевой Боной, матерью Сигизмунда Августа. В свою очередь Бона Сфорца была дочерью герцога миланского и испанской принцессы. Знаменитая своей красотой и надменностью, проникнутая духом Ренессанса, она любила искусство и роскошь, но не была лишена практичности и деловой хватки. Бона ввела новые принципы экономики в обширных владениях, которые ее муж (Сигизмунд I) даровал ей в честь свадьбы. В общем, аграрные реформы Сигизмунда Августа отражали дух времени. На его счастье, ему удалось набрать на службу в свою канцелярию ряд выдающихся специалистов в области управления финансами, в том числе нескольких итальянцев, приглашенных ранее королевой Боной. Именно они взяли на себя задачу проведения реформ.

Германское законодательство относительно сельскохозяйственных поселений в Польше в основном опиралось на нормы, установленные при расселении немцев на территории западных славян. Королевские чиновники не имели права вмешиваться в дела немецких колонистов, которые также были освобождены от разнообразных повинностей, обременявших местных крестьян. Новые поселения были организованы колонистами, владевшими достаточным капиталом и разбиравшимися в сельском хозяйстве. Такой поселенец назывался locator. Он получал от короля грамоту, на основании которой признавался наследственным хозяином нового поселения, свободным от власти местных вельмож. Германское право предоставляло ему возможность быть судьей и старостой поселения (schuize). Что касается сельскохозяйственных реформ на землях Великого княжества Литовского, принадлежащих короне (т. е. великому князю), то наиболее важной чертой немецких методов ведения хозяйства была фольварочная система.

В современную эпоху (до Второй мировой войны) понятие vorwerk применялось в Восточной Германии по отношению к второстепенному хозяйству (хутору) на определенной части земельного владения. В период позднего Средневековья он обозначал основное поместье. Размеры подобных хозяйств варьировались от двухсот до тысячи акров пахотной земли и более. Фольварочная система стала основой аграрной реформы, введенной Сигизмундом Августом 1 апреля 1557 года. Новое земельное установление называлось «Устава на волоки». Размер волоки — земельной меры — был стандартизирован и равнялся 33 моргам, или примерно 21 га. В тех частях государственных владений, где была введена реформа, на всех пахотных землях были проведены землемерные работы, и эти земли были разбиты на квадратные участки, каждый из которых был равен одной волоке. В каждой группе участков лучшие из них оставались для фольварка (т. е. барской запашки). Некоторые участки были дарованы несущим воинскую службу шляхтичам (каждый получил по две волоки), а большинство — крестьянам. Предполагалось, что большая крестьянская семья имеет право на одну волоку. Если исходить из трехпольной системы сбора урожая, то земля в каждой волоке или в каждой половине волоки в том случае, когда на одной волоке было две семьи, делилась на три части. Крестьянский дом и гумна должны были строиться на центральном поле. Небольшие семьи наделялись половиной волоки. Одной из целей реформы было упразднить путаницу в крестьянской чересполосице, так чтобы каждая семья пользовалась единым земельным наделом. Реформа, начатая на великокняжеских землях, позднее была продолжена многими дворянами в своих владениях. С географической точки зрения новая земельная реформа распространялась на собственно Литву и Чёрную Русь, Жемайтию, Подляшье, Полесье и Волынь. В меньшей степени реформа коснулась регионов Днепра. Крестьяне, расселенные на волоках, должны были платить налог, называвшийся «чинш». Сумма чинша и сопутствующих платежей варьировалась, в зависимости от качества почвы, от 66 до 106 грошей с одной волоки. Тяглые крестьяне — те, что обязаны были отрабатывать барщину на фольварке, — платили меньшие налоги, но должны были работать два дня в неделю, а вдобавок еще помогать косить луга и заготавливать сено в сезон сенокоса.

Волочная помера имела далеко идущие последствия, и ее воистину можно приравнять к экономической революции (по большому счету она даже легла в основу земельной реформы П.А. Столыпина в начале XX века). Благодаря новой сельскохозяйственной политике великий князь и дворяне существенно увеличили доходы с крестьянских хозяйств. Что же касается крестьян, то для них реформа означала разрушение традиционных форм ведения хозяйства и основных представлений о правах на землю. Она в корне изменила их образ жизни. Создание нового типа поселений имело целью ликвидацию всех прежних форм совладельческих крестьянских объединений. В большинстве случаев крестьяне должны были переезжать из своих деревень на новые участки — волоки, полностью порвав со старыми обычаями и привычным соседским окружением. Теперь каждый крестьянин был непосредственно подчинен должностному лицу великого князя или вельможи (войту), управляющему фольварком, который, чтобы выжать больше дохода с крестьянских хозяйств, мог налагать на них больше обязательств. С конца XV, а в особенности с начала XVII века стало нормой требовать с малой крестьянской семьи, поселенной на половине волоки, три дня барщины в неделю. Семьи, владеющие полной волокой, должны были отработать четыре (если имели собственных лошадей) или пять (если лошадей не было) дней в неделю. Крестьянские повинности на землях, не затронутых реформой, особенно в приграничных районах вдоль Днепра, к югу от Киева и к востоку от Днепра, до Дикого поля, были полегче.

Волочную земельную реформу (волочную померу) планировалось проводить поэтапно в течение нескольких лет. Первоначальные цены на землемерные работы и переселение были высокими. Также требовалось время для приспособления крестьян к новым условиям. Однако вскоре затраты на реформу себя оправдали. К 1566 году в великокняжеских владениях, расположенных в поветах Вильни, Троки и Жемайтии, было нарезано 57636 волок (более 1000 000 га). Следует заметить, что волочная помера проводилась во время важных изменений в национальной экономике Великого княжества Литовского. Товарное сельское хозяйство было сориентировано на постоянно растущие потребности западных рынков, и это стимулировало производство. Основные поставки с государственных земель на Запад составляли зерно и древесина. Из Жемайтии эта продукция перевозилась в Ригу и продавалась немецким, голландским, датским и другим западным купцам. Из района Вильни и прилегающих территорий товар переправлялся в Полоцк и другие порты на Западной Двине, а оттуда сплавлялся на кораблях в ту же Ригу. Еще в 1547 году экспорт древесины стал государственной монополией. Волочные земельные поселения являлись краеугольным камнем аграрной системы в Литве и в значительной части Западной Руси на протяжении следующих трех веков.

Вскоре после начала волочной померы начал разрастаться серьезный международный кризис, который сильно ударил по казне и армии Великого княжества Литовского. Кризис явился результатом столкновения интересов ВКЛ и Московского царства в Прибалтике, после того как Иван IV всерьез занялся балтийской проблемой (Москва рассчитывала прочно закрепиться на Прибалтике и полностью взять под свой контроль Великий волго-днепровский торговый путь из Европы в Персию, Китай, Индию и Турцию). Сделать это, не ущемляя интересов Великого княжества Литовского, было невозможно — Ливонское рыцарское государство давно было в зоне его политических и экономических интересов. Через Ригу шла добрая половина экспорта ВКЛ в Западную Европу, а Москва рассчитывала укрепиться на Балтике именно за счет Ливонии, взяв в том числе под свой контроль рижскую торговлю. Так что конфликт интересов был налицо. К тому же он подогревался старыми обидами и претензиями друг к другу. Но вопрос состоял в том, что, даже если бы Великое княжество Литовское мобилизовало все свои военные и финансовые ресурсы, оно вряд ли смогло бы в одиночку противостоять Москве. Поэтому, принимая угрожающие очертания конфликта, ВКЛ старалась, во-первых, как можно дольше оттянуть его дипломатическими методами и маневрами, а во-вторых, заручиться активной поддержкой Польши.

На первых порах ставка делалась на поддержку политики А. Адашева и его последователей, считавших первоочередной для Москвы крымскую, а не балтийскую проблему. Тем более что в 1555 году Девлет-Гирей пытался напасть на Тулу и активничал на астраханском направлении, стремясь предотвратить включение Астраханского ханства в состав Московского государства. Разведав подходы к Крыму по реке Днепр, московское правительство решило нанести ответный удар. В марте 1556 года воевода Ржевский во главе отряда путивльских казаков подошел к Днепру ниже Черкасс. Староста Канева и Черкасс князь Дмитрий Иванович Вишневецкий, не дожидаясь разрешения своего сюзерена великого князя Сигизмунда II Августа, решил поддержать действия москвичей и направил группу черкасских казаков для подкрепления отряда Ржевского. Ржевский спустился вниз Днепру к Черному морю и напал на Очаков, после чего возвратился в Путивль. Казаки Вишневецкого вернулись в Черкассы. Воодушевленный успешным нападением на Очаков, Вишневецкий решил построить на одном из островов ниже днепровских порогов (Запорожье) казацкий форт. Такая цитадель была бы превосходной базой для действий против татар и турок. Вишневецкий выбрал для этого остров Хортицу, и там летом 1556 года была выстроена казацкая крепость, со временем превратившаяся в знаменитую Запорожскую Сечь (по-украински — Сичь), как ее называли днепровские казаки.

После этого Вишневецкий попросил у Сигизмунда Августа денег и продовольствия, чтобы обеспечить защиту Хортицы от татар, но, не получив помощи, покинул остров и возвратился в Черкассы. В сентябре 1557 года он направился в Москву и предложил свои услуги царю. За поддержку Иван IV даровал Вишневецкому город Белев на Верхней Оке. Стратегическое расположение Белева позволяло превратить его в удобную базу для ведения степной кампании в направлении как днепровских, так и донских земель. В январе 1558 года Вишневецкий с отрядом русских казаков и московских стрельцов был послан к Перекопскому перешейку. Экспедиция ни к чему не привела, поэтому Вишневецкий отправился на Хортицу, где к нему присоединились войска под предводительством дьяка Ржевского. Вдвоем они совершили еще один поход на Перекоп, но их сил для штурма оказалось недостаточно, и они возвратились в район Среднего Днепра.

Царь приказал Вишневецкому прибыть в Москву, оставив Ржевского в районе Днепра. По-видимому, лагерь Ржевского находился на Монастырском острове выше порогов. Должно быть, к этому времени царю стало ясно, что любое нападение на Крым по Днепру требует более тщательной подготовки и хорошо организованной базы в Запорожье. Чтобы избежать каких-либо разногласий с Литвой, ему, прежде чем предпринимать какие-либо действия в днепровских землях, нужно было с ней договориться. В феврале 1558 года царь Иван IV послал в Вильно к Сигизмунду Августу «сына боярского» Романа Олферьева с предложением объединиться против крымских татар. Олферьев прибыл в Вильно в мае и был хорошо принят. Однако крупные литовские собственники, относившиеся с подозрением к связи даря с Вишневецким и к вмешательству Москвы в ливонские дела, не дали никакого определенного ответа. Олферьеву сказали, что вопрос о союзе не может быть сейчас решен и что король (и великий князь) хотел бы направить своего посланника к царю для дальнейших переговоров.

Особую озабоченность литвинов вызывала ливонская ситуация, так как в нее они были вовлечены непосредственно. В 1557 году Сигизмунд Август вмешался в столкновение между магистром ливонских рыцарей престарелым Вильгельмом Фюрстенбергом и архиепископом Риги Вильгельмом. Брат последнего Альбрехт, герцог Пруссии, был вассалом Польши. И архиепископ, и Альбрехт состояли в родстве с Сигизмундом Августом по линии их матери, сестры короля. Сигизмунд повел объединенную польско-литовскую армию в Ливонию. Фюрстенберг запросил мира и согласился заключить военный союз с Польшей и Литвой. Сближение между Ливонией и ВКЛ, по всей вероятности, обеспокоило московского царя, поскольку он имел свои собственные планы на Ливонию. В 1554 году был заключен договор между Иваном IV с одной стороны и магистром ливонских рыцарей, архиепископом Риги и архиепископом Дерпта — с другой. По договору магистр обещал не вступать в союз с королем Польши, а город Дерпт обязывался платить небольшую ежегодную дань Москве на основании более раннего соглашения, заключенного еще в 1503 году. Договор о союзе между Ливонией и Польшей, подписанный в 1557 году, нарушил условия русско-ливонского соглашения 1554 года. Более того, Дерпт перестал выплачивать Москве оговоренную сумму. Наверное, это и подтолкнуло Ивана IV к решительным действиям, к которым, однако, он внутренне был уже давно готов.

Ливонская война и Люблинская уния

В январе 1558 года московские войска вторглись в Ливонию, после чего Ливонский орден развалился как карточный домик, а его территорию стали активно делить соседи. Вскоре этот осколок самых мрачных страниц Средневековья навсегда исчез из истории и с географической карты Европы.

При этом ливонские дела никак не повлияли на нежелание Сигизмунда Августа заключать союз с Московским царством против татар, поскольку он боялся, что крымского хана тогда поддержит турецкий султан. Однако переговоры с царем продолжались. В июне 1558 года Сигизмунд Август направил в Москву дипломатическую миссию, которую возглавляли конюший Ян Волчок и секретарь канцелярии Лукаш Харабурда. Встреча результатов не дала, поэтому в декабре того же года к царю было отправлено еще одно литовское посольство, прибывшее в Москву 3 марта 1559 года. Одним из литовских посланников был Василий Тышкевич, воевода Подляшья, которого сопровождали церемониймейстер Николай Пошушенский и секретарь Ян Хайко. Переговоры зашли в тупик, так как литовские послы в качестве необходимого условия договора требовали вывода московских войск из Ливонии, а царь отказывался сделать это.

Походы московских войск.

Крепость Нарва, взята Иваном IV 11 мая 1558 г.

Тем не менее 1 апреля 1559 года Иван IV через посредничество короля Дании согласился на шестимесячное перемирие с Ливонией, в течение которого все военные операции должны были быть прекращены, но каждая из сторон оставалась на позициях, которые она занимала ко дню перемирия. Магистр ливонских рыцарей Кетлер (преемник Фюрстенберга, оставившего свой пост летом 1558 года) решил использовать эту передышку для того, чтобы обеспечить себе поддержку Сигизмунда Августа в действиях против Москвы. Первым его шагом стало заключение с королем соглашения, согласно которому последний признал Ливонию протекторатом и сохранял традиционный сюзеренитет германского императора над Ливонским орденом. Этот договор был подписан 31 июля. Вслед за этим Кетлер, согласно русским источникам, немедленно мобилизовал свою армию, готовясь к продолжению войны с Москвой. В конце сентября или начале октября 1559 года ливонские подразделения вторглось на территорию, занятую московскими войсками в районе Юрьева (Дерпта). Поскольку это произошло до срока истечения шестимесячного перемирия 1 ноября, установленного царем Иваном IV, то Москва возобновила военные операции, и ее войска несколько раз совершали нападения на Ливонию. Сигизмунд Август не посылал никаких войск в помощь Кетлеру, но дважды (в декабре 1559-го и январе 1560 года) направлял посланников в Москву, чтобы убедить Ивана IV прекратить войну и заключить мир с Ливонией и ВКЛ.

Вступление московских войск в побежденную Ригу (1559).

Успеху этой миссии способствовало то, что в ноябре 1559 года супруга Ивана IV царица Анастасия очень сильно заболела без надежд на выздоровление. В случае ее смерти Иван IV мог бы жениться вторично. Поэтому и царь, и его советники, вероятно, подумывали о том, чтобы использовать новый брак в дипломатических целях. Действительно, женитьба царя на одной из сестер Сигизмунда Августа могла бы, как надеялись в Москве, укрепить московско-литовский союз и обеспечить Московскому государству владычество над Ливонией. В середине июля 1560 года в Москве случился большой пожар, во время которого смертельно больная Анастасия с большими трудностями была вывезена из города в село Коломенское, где и умерла 7 августа. Анастасия не только была любима Иваном, ее очень любил и народ, поэтому множество людей оплакивали кончину царицы и провожали ее в последний путь. В летописях записано, что Иван IV глубоко скорбел из-за этой утраты, но не позволил своим личным переживаниям отвлечься от царских обязанностей.

А международная обстановка требовала немедленных действий. План царского дипломатического брака, быстро принявший конкретные очертания в конфиденциальных беседах Ивана IV и его советников, стал энергично реализовываться. Первый шаг был предпринят уже через неделю после смерти Анастасии. 14 августа бояре и митрополит Макарий в сопровождении других русских священнослужителей обратились к царю с предложением жениться вторично. Царь, как и ожидалось, ответил, что ему хотелось бы обдумать этот вопрос, но два дня спустя призвал священнослужителей и бояр во дворец, где объявил им о своем желании взять вторую жену, добавив, что намеревается выбрать себе в невесты иностранную княжну. Митрополит дал Ивану IV свое благословение, и царь объявил, что ему хотелось бы направить послов для выбора подходящей невесты в три страны: Великое княжество Литовское, Швецию и Черкесию.

Считается, что по политическим мотивам царь оказывал предпочтение литовскому браку. И только в том случае, если бы не удалось жениться на литовской княжне, Иван был готов взять шведскую или черкесскую невесту. С дипломатической точки зрения объединение со шведским королевским домом могло быть полезным для оказания давления на Литву, а супружеские узы с черкесской княжной помогли бы получить черкесскую поддержку в войнах с крымскими татарами. В качестве своего посланника в Вильно царь выбрал окольничего Федора Ивановича Сукина. 18 августа тот получил соответствующие верительные грамоты и инструкции, согласно которым должен был вести по поводу предполагаемой женитьбы царя как официальные переговоры, так и конфиденциальные беседы.

У Сигизмунда Августа было две незамужние сестры Анна и Катерина. Согласно царским наставлениям первым заданием Сукина было осторожно выяснить, какая из них обладает лучшим характером и большей красотой. Царский посланник прибыл в Вильно 28 сентября, где он и его спутники были тепло приняты при дворе Сигизмунда Августа. Получив приветствие от Ивана IV, Сигизмунд приказал четырем членам своего тайного совета вступить в переговоры с московской делегацией. Это были Валериан, архиепископ Вильни, Николай Янович Радзивилл Черный, воевода Вильни, судебный исполнитель Остафий Волович и секретарь Ян Шимков. Переговоры начались с обсуждения вопроса о московско-литовском союзе. Как и прежде, литовцы настаивали на выводе московских войск из Ливонии. Вслед за этим внимание было уделено матримониальным делам.

Катерина Ягеллонка (1526–1583).

Анна Ягеллонка (1523–1596).

К тому времени Сукин собрал достаточное количество конфиденциальной информации, что позволило ему выбрать в качестве предполагаемой невесты Ивана IV Катерину, и он объявил об этом членам тайного совета. Сначала литовцы ответили, что королю не пристало выдавать замуж младшую сестру прежде старшей, но затем согласились вести переговоры по поводу Катерины. Они настаивали на том, чтобы в случае брака с Иваном IV она осталась в лоне Римско-католической церкви. Кроме того, они подчеркивали необходимость заключения политического союза до бракосочетания. Сукин просил личной встречи с Катериной, чтобы персонально передать ей приветствие царя. В этом ему отказали, но позволили взглянуть на царственную княжну издалека, когда она будет выходить из собора после воскресной мессы. В то воскресенье после мессы король со своими двумя сестрами стоял некоторое время перед собором. Король беседовал с виленским воеводой, а Катерина бросила взгляд на окно того здания, из которого московские послы подсматривали за ней. В своем докладе Сукин отметил: «И мы не знали, была ли королевна осведомлена о нашем пребывании там или нет». Сукин вернулся в Москву 10 ноября и привез Ивану IV письмо короля Сигизмунда Августа. Король вновь говорил о том, что препятствием к соглашению является присутствие московских войск в Ливонии. 6 февраля 1561 года королевские послы Ян Шимков и Ян Хайка прибыли в Москву для продолжения переговоров.

Чтобы парировать московские притязания на Ливонию, послы заявили, что король, со своей стороны, мог бы потребовать возвращения Новгорода, Пскова, Смоленска и Северской земли. Из-за этих взаимных притязаний никакого соглашения не могло быть достигнуто. Впрочем, есть и иная версия — Катерина любила другого человека. Она по любви вышла замуж за герцога Финляндии Юхена, немало поначалу из-за этого претерпела, в том числе не без участия Ивана Грозного, но в конце концов стала королевой Швеции, великой герцогиней Финляндской и матерью будущего польского короля Сигизмунда III Вазы. Ее старшая сестра Анна долго не выходила замуж, хотя предложений хватало. Наконец, в 1576 году на польский престол был избран трансильванский князь Стефан Баторий при условии, что он женится на Анне. После свадьбы сорокатрехлетняя королева почти постоянно жила в Варшаве, которая во многом обязана ей своими украшениями и постройками. Потеряв мужа в 1586 году, она сделала все, чтобы на польский престол был избран ее племянник Сигизмунд III Ваза.

Как бы то ни было, царь осознал тщетность дальнейших переговоров с королем и в августе 1561 года женился на княжне Марии Черкесской, а Сигизмунд II Август предпринял решительные шаги к тому, чтобы обеспечить польско-литовский контроль над Ливонией. В июне 1561 года его войска вошли в эту страну. В конце того же года ливонский магистр Кетлер, архиепископ Риги и некоторые другие представители Ливонии прибыли в Вильню и выразили свое согласие на вхождение Ливонии в состав Польши и ВКЛ. Литва возложила на себя ответственность за оборону Ливонии (по-польски Inflanty), а 28 ноября 1561 года Курляндия стала вассальным герцогством ВКЛ с герцогом Кетлером во главе. Полномасштабная война Великого княжества Литовского в союзе с Польшей против Московского государства стала почти неотвратимой.

В связи с этим правительство ВКЛ спешно начало укреплять свои вооруженные силы и финансы. В течение 1560–1561 годов Сигизмунд II Август роздал ряд королевских владений князьям и вельможам. Города должны были к 29 июня 1561 года предоставить великому князю по его требованию большие суммы денег. Тогда же дворянам было приказано немедленно уплатить задолженности по «серебщине» за 1559–1560 годы. Новый сбор «серебщины» был назначен в конце 1561 года (20 грошей с каждой волоки). Таможенные пошлины тоже сильно выросли. В 1561–1562 годах правительство ВКЛ ввело монополию на соль. Соответствующий акциз должно было платить как население королевских владений, так и шляхта вместе со всеми, кто находился у нее в зависимости. Все это способствовало быстрому росту государственного дохода. За 1558–1568 годы они выросли более чем на 500 %.

Хотя у Польши и ВКЛ тогда был единый монарх в лице Сигизмунда II Августа — короля Польши и великого князя Литовского, у каждого из этих двух государств было свое правительство и администрация, и поляки не были склонны к тому, чтобы поддерживать ВКЛ в войнах, которые она вела, без крайней необходимости. Более того, эти слабые узы между двумя государствами могли стать в будущем еще более ненадежными, поскольку Сигизмунд Август, родившийся в 1520 году, не имел детей. В 1543 году он женился на Елизавете Австрийской, но она внезапно умерла два года спустя. Существовало подозрение, что она была отравлена своей свекровью (матерью Сигизмунда Августа) королевой Боной, которая ревностно относилась к влиянию Елизаветы на сына.

Барбара Радзивилл.

Родовой замок Радзивиллов в Несвиже, XVI в.

Вскоре после этого, несмотря на оппозицию со стороны польского сейма, Сигизмунд Август тайно и по любви женился на красивой вдове Барбаре Гаштовт (урожденной Радзивилл) — сестре Николая Юрьевича Радзивилла, по прозвищу Рудый (Рыжий), который был двоюродным братом Николая Черного. Бона, ненавидевшая свою вторую невестку не меньше первой, поссорилась с сыном и вернулась в Италию, забрав с собой все свои драгоценности и деньги. 9 декабря 1550 года Сигизмунду Августу удалось устроить коронацию Барбары, что вызвало негодование польских магнатов. По-видимому, королева Бона тоже была возмущена, когда узнала об этом. Однако Барбаре не суждено было долго пользоваться своим новым положением. Она заболела перед коронацией и умерла 8 мая 1551 года. Придворные считали, что у нее была «французская болезнь» (сифилис), но параллельно ходили слухи, что Барбара была отравлена на пиру агентом Боны. Сама Бона умерла в 1557 году, предположительно отравленная собственным врачом.

В 1553 году Сигизмунд Август женился в третий раз, взяв в качестве невесты Катерину Австрийскую, сестру своей первой жены. Когда же он разошелся и с ней, то надежды, что у него когда-либо будет наследник, не осталось. В связи с этим как польские, так и литовские государственные деятели были обеспокоены возможным распадом союза между Литвой и Польшей после его смерти. В 1562 году, накануне войны с Москвой, Сигизмунду Августу было всего сорок два года, но из-за распутного образа жизни его здоровье было серьезно подорвано.

Чтобы обеспечить прочность связей между Польшей и Литвой, требовались совместные действия сеймов обеих стран. Необходимость более прочного союза прекрасно осознавалась как поляками, так и литвинами, но подходы у тех и у других к этой проблеме были различными. Польская шляхта настаивала на полном вхождении Великого княжества Литовского в состав Польши, и лишь некоторые польские сенаторы были сторонниками того, чтобы оставить за ВКЛ определенную автономию; но они вряд ли могли провести в жизнь свои умеренные взгляды.

Вельможи ВКЛ, наоборот, хотели сохранить автономию Великого княжества Литовского в неприкосновенности и были готовы только к тому, чтобы принять новый закон о престолонаследии, согласно которому каждый новый король должен был бы избираться объединенным сеймом Польши и Литвы. Кроме того, литовская и русская шляхта стремилась к постоянному военному союзу с Польшей, что давало ей политические преимущества перед вельможами. Таким образом, военный аспект предполагаемого союза между двумя государствами был осложнен еще и внутренним политическим соперничеством между аристократией и дворянством Великого княжества Литовского. В довершение ко всему существовал фактор украинских казацких старейшин, формально не относившихся к шляхте, но очень хотевших ею стать. В конце концов именно он сыграл едва ли не решающую роль в объединении ВКЛ и Польского королевства в федеративное государство.

В 1562 году шляхта ВКЛ, мобилизованная на войну с Московией и стоявшая лагерем возле Витебска, образовала конфедерацию и потребовала немедленного созыва объединенного польско-литовского сейма. В Польше для достижения определенных политических целей право формировать конфедерацию всей шляхты или ее части практиковалось с конца XIV века, но в XVI веке эта практика стала бесполезной, поскольку к тому времени польская шляхта уже приобрела контроль над своим сеймом. Теперь же литовско-русская шляхта возродила этот обычай.

Ее начинание поддержала польская шляхта, которая на Петрковском сейме (1562–1563) добилась решения о созыве польско-литовского сейма в Варшаве 11 ноября 1563 года, чтобы начать переговоры о прочном союзе между Польшей и ВКЛ. Король согласился с этим требованием и созвал сейм. Но к тому времени война с Москвой уже началась, поэтому собрать достаточное представительство литовско-русского дворянства на сейме оказалось невозможным. На нем смогли присутствовать только делегация от панов-рады и посланники шляхты. Поскольку городу Кракову было поручено послать делегата на польский сейм, то и представитель города Вильня был включен в литовскую делегацию. Фактически она находилась под контролем вельмож, которые выдвигали свой план союза, согласно которому ВКЛ должно было сохранить свою автономию. Главным апологетом этой идеи на Варшавском сейме был Николай Радзивилл Черный.

В польской делегации на сейме, напротив, доминировала шляхта. Поляки требовали полного слияния ВКЛ с Польшей в единое содружество — Rzeczpospolita. Ввиду большого расхождения позиций между польской и литовско-русской делегациями Варшавский сейм 1563–1564 годов не смог прийти к какому-либо решению.

Тем временем Великое княжество Литовское и Русское оказалось в состоянии войны. Военачальники ВКЛ сконцентрировали свои основные силы в Ливонии, рассматривая ее как главный театр военных действий, где тогда уже находилась значительная часть московского войска. Однако Иван IV Грозный решил действовать по-другому. Он ударил по Полоцку. После чего северная Беларусь надолго стала районом интенсивных боевых действий, жестоких битв с участием армий, насчитывавших десятки тысяч человек.

Как известно, в XV–XVII веках московско-литовский рубеж находился в состоянии непрекращающейся полувойны, поэтому удивительным было не начало очередной полномасштабной войны, а, скорее, затянувшееся перемирие. Но все дело в том, что два чрезвычайно мощных государства в своем бесконечном территориальном споре тогда руководствовались не столько абстрактными интересами, сколько конкретными возможностями нанесения эффективного удара по противнику. Вопросы религии, национальности, исторической справедливости имели второстепенное значение. Социальную основу постоянно тлеющего конфликта с литовско-русской стороны составляла многочисленная, небогатая и потому алчная шляхта, а с московской — такой же небогатый, алчный и не менее воинственный «средний служилый класс» — дворянство. В общем, в начале всех начал лежал принцип: удачно напасть, разорить, обогатиться и по возможности закрепить за собой занятую территорию.

С этой точки зрения выбор Полоцка в качестве объекта для нанесения главного удара более чем понятен — город был богат, многолюден, имел большой торгово-ремесленный посад. Пожалуй, в XVI веке Полоцк вообще являлся крупнейшим городом ВКЛ. Таким образом, Иван IV и его армия могли рассчитывать на огромную добычу, что, в сущности, и произошло. Помимо этого взятие Полоцка давало целый ряд дополнительных выгод. По причине своего важного стратегического положения, славы, величия и богатств этот город давал возможности безо всяких затрат содержать в нем войско, а также позволял совершать нападения вглубь литовских земель и осуществлять управление на большой территории. Кроме того, Иван IV считал Ливонию и тем более западнорусские земли своим наследственным владением по праву, поэтому слава Полоцка — важнейшего центра древнего княжения как нельзя более привлекала его. В чисто военном плане Полоцк нависал над южным флангом московской группировки в Ливонии.

Судя по тому, что первый разряд для похода на Полоцк был составлен в сентябре 1562 года, подготовка войск началась именно тогда. По своему масштабу это военное мероприятие было грандиозным, едва ли уступавшим походу на Казань 1552 года, и требовало тщательной организации. Рать собиралась по полкам в 17 городах, не считая сил, которые вышли с самим царем из Москвы 30 ноября и уже 4 декабря были в Можайске. Здесь царь остановился на две недели. Общий сбор войск для полоцкого похода был назначен на 5 января 1563 года в Великих Луках. К назначенному сроку туда в один день подошли все отряды, что являет собой образец гибкости и слаженности военной машины Московского государства, удивительный даже для нашего времени. 30 января московские рати оказались у стен Полоцка, но расстановка полков вокруг него заняла весь следующий день. Направление главного удара для штурма выбиралось долго. В конце концов основная часть московских войск была сконцентрирована против городских стен Великого посада (большой полк с севера и государев полк с востока).

На протяжении всего времени полоцкой осады в московском войске были четко организованы разведка и охранение. Виленский воевода и великий гетман ВКЛ Николай Радзивилл мало что мог противопоставить московской армии. Переписка между ним и королем Сигизмундом Августом свидетельствует о полном бессилии последнего помочь чем-либо Великому княжеству Литовскому. Да и действия его собственных военачальников, направленные на деблокирование Полоцка извне, не увенчались успехом. Так что городской гарнизон в течение всей осады был предоставлен самому себе.

В дальнейших событиях решающую роль сыграли московские осадные пушки «большого» наряда. Один немец из Полоцка, очевидец осады, через 12 лет рассказывал императорскому послу в Москве X. Кобенцелю, что город был взят «при таком пушечном громе, что, казалось, небо и вся земля обрушились на него». С небольшими перерывами для охлаждения стволов пушки сокрушали городские и замковые стены с 8 по 14 февраля. Мощь огневого удара поразила даже самих осаждавших. В результате начался страшный пожар, погубивший более 3000 дворов, а прямо посреди пламени шел жестокий бой между стрельцами и детьми боярскими с одной стороны и защитниками города — с другой. Они покинули посад, но отстояли замок.

Защитникам Полоцка нельзя отказать в мужестве: они не только оборонялись, но и тревожили противника частыми вылазками. Лебедевская летопись, например, зафиксировала вылазку, имевшую место в ночь с 10 на 11 февраля, в которой приняли участие до 800 человек конницы, «да пешие люди многие», но в бою с отрядом князя И.В. Шереметева они потерпели поражение и с потерями отошли в замок. Сам Шереметев получил контузию пушечным ядром. Но за дерзость вылазки осажденным пришлось расплатиться пленниками — языками.

12 февраля московские туры и пушки были придвинуты ближе к замковым укреплениям. С этого времени и до 14 февраля орудия били без перерыва целые сутки. Разбивали переднюю замковую стену, ядра достигали противоположной стены, в результате чего защитники терпели жестокий урон. Московские артиллеристы использовали огненные (каленые) ядра и, возможно, зажигательные смеси. В результате в самом замке вспыхнул сильный пожар — пылало несколько десятков домов. Гарнизон вынужден был одновременно оборонять стены и тушить пламя. В ночь с 14 на 15 февраля усилиями московских пушкарей и стрельцов, посланных к стенам, укрепления были тоже подожжены. К тому времени ядра выбили 40 городень из 204, составлявших периметр укреплений полоцкого замка.

Штурм Полоцка.

Схема осады Полоцка.

К утру 15 февраля 1563 года положение его защитников стало критическим: рассчитывать на помощь извне не приходилось, укрепления были разбиты, силы таяли изо дня в день, в то время как настоящего урона московским войскам они нанести не могли. По московским данным, за всю осаду Полоцка армия Ивана IV потеряла всего 86 человек. Остальное сделали артиллеристы Ивана IV, показавшие немалое искусство. Между тем Сигизмунд Герберштейн, побывавший последний раз в Московском государстве в 1526 году, отмечал совершенное неумение русских использовать артиллерию. Таким образом, опыт применения полевых и осадных орудий был набран московскими пушкарями именно в середине XVI века — при осаде Казани, под Нарвой, Дерптом и Феллином. Так что у стен Полоцка наряд Ивана IV располагал уже кадрами, отлично знавшими свое дело.

За несколько часов до рассвета московские полки начали подготовку к штурму, который, по всей видимости, должен был стать для Полоцка последним. И тогда из города вышел епископ Арсений Шисца «со кресты и с собором», было сдано городское знамя, а полоцкий воевода Довойна предложил начать переговоры о сдаче. Иван IV потребовал прибытия в свой стан его самого, и тому пришлось согласиться. Далее сведения источников противоречат друг другу: согласно официальной московской Лебедевской летописи, переговоры шли до вечера и закончились сдачей города на том условии, что царь обещает «показать милость» и «казней не учинить».

Иван IV не вполне сдержал обещания относительно условий капитуляции, хотя резни как таковой в городе не было. Богатства полоцкой казны и арсенал были отправлены в Москву, а иноверческие центры уничтожены. Некоторые русские летописи, Мацей Стрыйковский и его компиляторы сообщают, что еврейскому населению города под страхом смерти было приказано креститься в православие, а несогласные были утоплены в Западной Двине. В некоторых источниках также сообщается о гибели полоцких бернардинцев и доминиканцев от рук татар из московской армии. К 500–700 воинам гарнизона, особенно из числа поляков и немецких наемников, Иван IV отнесся милостиво, некоторые из них перешли на московскую службу. Ротмистры получили в дар собольи шубы, покрытые парчой. Такое отношение царя к пленным защитникам города объясняется его нежеланием провоцировать вступление в войну Польши, он планировал вести военные действия только против Великого княжества Литовского. Полоцкие бояре, купечество, большинство горожан, а также жители окрестностей города были лишены имущества и угнаны в плен, по разным оценкам, число пленных составило от 15 тысяч до 60 тысяч человек. Какая-то часть из них позже была продана в персидское рабство (в случае с католиками и протестантами — легально, а с православными — нелегально, так как «крещеные души» продавать «басурманам» запрещалось).

Полоцкий наместник С.С. Довойна с женой, молодой магнат Я.Я. Глебович и епископ Арсений Шисца тоже были пленены. Часть пленных полоцких бояр была обменена на московских пленных или выкуплена Великим княжеством Литовским в 1566 году. С.С. Довойну обменяли на московского пленника в 1567 году, но его жена к тому времени уже умерла. Я.Я. Глебовича освободили в обмен на обещание склонить на сторону Московского государства магнатов Великого княжества Литовского, за что он позже был обвинен в предательстве, но оправдан великим князем. Епископа Арсения Шисцу отправили в Спасо-Каменный монастырь у Кубены, где в заключении содержались и некоторые полоцкие бояре. А 15 тысяч татар практически сразу после взятия города были направлены для действий по дороге на Вильню. 21 февраля 1563 года в московский лагерь прибыл посол Великого княжества Литовского для ведения переговоров о перемирии, которое и было заключено сроком до 15 августа того же года. Оставив в Полоцке гарнизон и отдав распоряжения об укреплении города, Иван IV с основными силами 27 февраля вышел к Москве.

Думается, что своими действиями в отношении Полоцка Иван IV преследовал еще одну стратегическую цель — свести на нет значение всех прежних исторических центров Киевской Руси во имя возвеличения Москвы как единственного и неоспоримого места сосредоточения верховной власти на Русской земле. Эту мысль подтверждает и невиданное разорение Великого Новгорода, последовавшее спустя всего шесть лет после падения Полоцка, от которого он, как и Полоцк, уже никогда не оправился. А ведь Новгород к тому времени без малого сто лет уже был царской вотчиной и приносил казне очень немалые доходы. Остается лишь благодарить Бога, что до Киева и Вильни Иван Грозный тогда не добрался.

Что касается Полоцка, то дело Ивана IV Грозного там довершил Пётр I во время Северной войны со Швецией 1700–1721 годов. Кроме очередного общего разорения города, речь в данном случае идет еще и о судьбе шедевра древнерусского зодчества — собора Святой Софии середины XI века, построенного в византийском стиле. Таких соборов в Киевской Руси, как известно, было три — в Киеве, Новгороде и Полоцке — и построены они были в этих городах вовсе не случайно, а как символы трех важнейших центров тогдашней Русской земли. Но после того, как 11 июля 1705 года Полоцк был занят войсками Петра I, собор (тогда униатский) сразу закрыли, а пьяный царь, как утверждает польский историк XIX века Францишек Духинский, вместе А.Д. Меншиковым и солдатами ворвались в храм. В нем Пётр I потребовал ключи от царских врат, но получив отказ, лично убил настоятеля собора и четырех монахов-базилиан, а их тела приказал утопить в Двине. Об этом событии кратко сообщает также Витебская летопись: Eodem anno (1705), mense Iulli 11 die in ecclesia S. Sofiae ipse occidit 4 basilianos in Polocia («В том же 1705 году месяца июля 11 дня в храме Св. Софии сам царь Пётр I убил 4 базилиан в Полоцке». По повелению царя в храме был устроен пороховой склад, от чего древняя Святая София вскоре и взлетела на воздух. Собор был восстановлен лишь в 1750 году в виде трехнефной одноапсидной базилики.

Полоцкий собор Св. Софии в XI в.

Он же сегодня.

Взятие и разорение Полоцка было не только концом его величия, после которого он больше никогда не возродился в прежнем своем могуществе, но и крупнейшим событием первого периода Ливонской войны, если не всей этой войны вообще. Полоцкая осада вызвала большой международный резонанс: в Аугсбурге, Любеке, Нюрнберге, Праге и других городах Священной Римской империи вышло более десятка информационных листовок, посвященных его штурму. Там с тревогой наблюдали за военными успехами Московского государства, а противники империи, наоборот, надеялись на расширение сотрудничества с Москвой. Например, король Дании Фредерик II поздравил Ивана IV со взятием Полоцка.

В Великом княжестве Литовском и Польском королевстве полоцкая катастрофа вызвала всеобщее смятение. Сразу после получения известий о взятии города вальный сейм в Петрокове прекратил свою работу. Великий князь Литовский Сигизмунд II Август немедля сообщил Н.Я. Радзивиллу о своем возвращении в ВКЛ для организации обороны и приказал не вступать в прямой бой с московскими войсками (что, впрочем, было и так невозможно сделать при наличных силах), а предпринять все меры для защиты Вильни. Кроме того, надо признать, что падение Полоцка, безусловно, стало одной из важнейших причин заключения Люблинской унии 1569 года. Следствием этих событий был и привилей Сигизмунда Августа от 7 июня 1563 года, в котором он подтверждал равенство прав бояр православного и католического вероисповедания, несмотря на то что такое равенство было подтверждено еще в 1430 году.

Одновременно взятие Полоцка следует рассматривать как крупнейший политический и стратегический успех Ивана Грозного. «Если бы Иван IV умер… в момент своих величайших успехов на Западном фронте, своего приготовления к окончательному завоеванию Ливонии, историческая память присвоила бы ему имя великого завоевателя, создателя крупнейшей в мире державы, подобно Александру Македонскому», — писал историк Р. Виппер. Однако после Полоцка московское войско постигла череда военных неудач.

Посланник ВКЛ прибыл в Москву для проведения переговоров о соглашении в мае 1563 года, а посланник царя был принят королем в августе. Царь жаловался, что литвины напали на Северскую землю. 5 декабря на переговоры в Москву прибыло еще и королевское посольство в составе Юрия Андреевича Ходкевича, Григория Воловича и Михаила Харабурды. Переговоры продолжались до 9 января 1564 года, но оказались безрезультатными. Теперь царь требовал не только Ливонию и Полоцк, но и всю свою «вотчину» — все русские области в Великом княжестве Литовском, а также Львов и Галич. Как всегда, послы ВКЛ представили царю встречные требования — вернуть Литве ее прежние владения, включая Новгород, Псков, Чернигов, Смоленск, Полоцк и ряд других городов. Война возобновилась, но на сей раз успех сопутствовал литовско-русским силам.

Московские воеводы начали новое наступление в январе 1564 года. Армия Петра Шуйского (20 тыс. чел.) двинулась из Полоцка на Оршу на соединение с войсками князя Серебряного, шедшими из Вязьмы. Однако прежние победы, похоже, вскружили голову московским воеводам — в походе Шуйский не предпринял необходимых мер предосторожности. Не велась разведка, люди шли нестройными толпами без оружия и доспехов, которые везли на санях, так как никто не думал о нападении литвинов. Между тем армия ВКЛ во главе с Николаем Радзивиллом Рудым была наготове. Получив от лазутчиков точные данные о составе и направлении движения московских войск, Радзивилл со своим корпусом подстерег колонну Шуйского в лесистой местности близ реки Уллы (недалеко от Чашников) и неожиданно атаковал ее 26 января 1564 года сравнительно небольшими силами (4 тыс. чел.). Не успев принять боевой порядок и толком вооружиться, московские воины запаниковали и начали спасаться бегством, бросив весь обоз (5 тыс. телег), а Шуйский заплатил за беспечность собственной жизнью. Знаменитый покоритель Дерпта погиб в самом начале избиения своих войск, но его останки были доставлены в Вильню и погребены там с большой торжественностью, что вызвало негодование поляков при дворе Сигизмунда Августа.

Узнав о разгроме войск Шуйского, князь Серебряный отступил от Орши к Смоленску. А 30 апреля 1564 года из Юрьева перебежал на сторону ВКЛ крупный русский военачальник, близкий друг юных лет Ивана Грозного — князь Андрей Михайлович Курбский, что стало еще одним большим психологическим ударом для Москвы. Андрей Курбский происходил из династии Рюриковичей и был одним из самых талантливых московских полководцев, а до 1560 года еще и ближайшим советником царя. Но из-за разрыва Ивана Грозного с Избранной радой, а также небеспочвенно опасаясь царской немилости, он решил использовать традиционное для русских бояр право свободно служить любому князю по выбору. И в этом Курбский тогда был не одинок.

Следующая неудача постигла московские войска в сражении у городка-замка Озерище (ныне Езерище) в 60 км севернее Витебска, который осаждал 13-тысячный отряд воеводы Токмакова. На помощь осажденному гарнизону Озерищ из Витебска двинулся литовско-русский отряд во главе с воеводой Пацем (12 тыс. чел.). Сражение состоялось 22 июля 1564 года. Токмаков рассчитывал легко расправиться с литвинами, поэтому встретил их одной своей конницей. Она смяла авангард Паца, но не выдержала удара подошедших к полю боя основных сил литвинов и в беспорядке отступила, потеряв (по литовским данным) 5 тысяч человек. После поражения на Улле и под Озерищами московский натиск на ВКЛ был приостановлен почти на сто лет.

Андрей Курбский бежал в Литву не один, а во главе нескольких сотен подданных. Он был хорошо принят Сигизмундом Августом, поскольку мог дать ценные советы о том, как лучше воевать с Москвой. Курбский выразил желание лично принять участие в этой войне и набрать 200 всадников из своих последователей, за что Сигизмунд Август заплатил ему 200 тысяч грошей и назначил Курбского одним из трех командиров авангарда армии ВКЛ в осенней полоцкой кампании 1564 года под командованием Николая Радзивилла Рудого. В свою очередь Полоцк успешно защищал прежний соратник Курбского, князь Петр Михайлович Щенятев, бывший литвином по происхождению. Так что по иронии судьбы Гедиминович защищал Московию, а Рюрикович служил Литве.

Армия ВКЛ подошла к Полоцку 16 сентября, но не стала штурмовать город и 4 октября отступила. Крымский хан, которого Сигизмунд Август убедил подкрепить литовский натиск на западе своим нападением на московские земли с юга, некоторое время спустя после отступления литвинов от Полоцка дошел до Рязани и разорил земли вокруг нее. Но получив известие о намерении Ивана IV послать против него войска, крымские татары отступили.

В течение зимы 1565 года Курбский был одним из командиров войск ВКЛ, посланных на Великие Луки, прежде принадлежавшие Великому Новгороду, хотя этот рейд оказался бесполезным со стратегической точки зрения. Единственным его результатом было разорение района боевых действий. Многие деревни и по меньшей мере один монастырь были разграблены и сожжены. В письме Курбскому из Вольмара в Ливонии, написанном около 1577 года, царь Иван IV обвинял Курбского в сожжении и осквернении многих церквей и святых мест. Тот же в своем ответе царю заявлял, что во время набега на Великие Луки особо заботился о том, чтобы предотвратить сожжение монастырей воинами армии ВКЛ. Единственная церковь с монастырем была тогда сожжена воинами-мусульманами (литовскими татарами), да и то в отсутствие Курбского. Характерно, что ни царь, ни Курбский не упоминают о сожжении деревень: каждая воюющая сторона считала это нормальным. Удовлетворенный воинской доблестью Курбского, Сигизмунд II Август наградил его должностью «старосты» Крево и даровал в полное владение беглому князю земельные угодья в Литве и на Волыни, включая богатый город Ковель. Хорошо обосновавшись, Курбский начал в Литовской Руси новую жизнь.

Между тем война, по существу, зашла в тупик. Дипломатические переговоры между Москвой и Вильней продолжались, но не приносили мира — ни одна из сторон не хотела отказаться от своих притязаний. В 1566 году царь созвал в Москве земский собор, чтобы решить дилемму: либо оставить Ливонию, либо возобновить войну. Собор проголосовал за продолжение войны. А Виленский сейм ВКЛ (1565–1566) полностью признал и подтвердил привилегии и политические права шляхты Великого княжества Литовского, которые потом были еще утверждены Вторым Литовским статутом 1566 года.

Тогда же вновь стал обсуждаться вопрос о союзе Польши и ВКЛ, причем шляхта Подляшья и Волыни всецело поддерживала такой союз. Его необходимость она объясняла тем, что поскольку их земли находятся на границе с Польшей, то они постоянно страдают от вторжений польских землевладельцев, от которых правительство ВКЛ их защитить не в состоянии. То есть они верили, что реальный союз с Польшей защитит их лучше. Сигизмунда Августа долго упрашивать не пришлось, он согласился как можно скорее созвать совместный польско-литовский сейм для решения вопроса о союзе с Польшей. Подтолкнули его к этому и неудачи армии ВКЛ под командованием гетмана Ходкевича, наступление которой в 1568 году было остановлено стойким сопротивлением гарнизона крепости Улла (на одноименной реке). Не в силах в одиночку справиться с Москвой Великое княжество Литовское и Русское взяло курс на заключение Люблинской унии 1569 года с Польским королевством. В результате на карте Европы появилось новое единое государство — Речь Посполитая, и это был едва ли не главный для Москвы негативный результат Ливонской войны. Поскольку при формальном равенстве сторон ведущая роль в этом государственном объединении принадлежала Польше. Выйдя из-за спины Литвы, Варшава отныне становится главным западным соперником Москвы, поэтому 4-й (заключительный) этап Ливонской войны можно с полным основанием считать первой русско-польской войной.

Но до этого был еще 3-й этап Ливонской войны (1570–1576), в ходе которого объединение потенциалов ВКЛ и Польши резко снизило шансы на успех Московского государства. Тем более что в это же время серьезно обострилась обстановка на южных рубежах страны. В 1569 году турецкая армия совершила поход на Астрахань, стремясь отрезать Россию от Каспия и открыть себе ворота для экспансии в Поволжье. Хотя он окончился провалом, крымско-турецкая военная активность в регионе не снижалась вплоть до победы московских войск над объединенными крымско-турецкими силами в битве у села Молоди в 1572 году. Ухудшились и отношения со Швецией. В 1568 году там был свергнут король Эрик XIV, у которого с Иваном Грозным сложились дружеские отношения. Новым шведским королем стал Юхен III, которого Эрик XIV до этого долго держал в заточении вместе с женой Катериной Ягеллонкой. Новое шведское правительство пошло на обострение отношений с Москвой и установило морскую блокаду нарвского порта, что очень затруднило московские закупки стратегических товаров. Более того, завершив в 1570 году войну с Данией, шведы занялись укреплением своих позиций в Ливонии. Ухудшение внешнеполитической обстановки совпало с ростом напряженности внутри самого Московского царства.

Штурм шведской крепости московским войском.

В этих условиях Иван IV пошел на заключение перемирия с Речью Посполитой, после чего начал борьбу со шведами, стремясь вытеснить их из Ливонии. Варшава и Вильня тоже пошли на это примирение неспроста. В Речи Посполитой доживал последние дни престарелый и бездетный король — великий князь Литовский Сигизмунд Август II. Ожидая его скорой кончины и выборов нового короля, польско-литовское государство стремилось не обострять отношения с Москвой, тем более что Иван Грозный считался в Варшаве одним из вероятных кандидатов на польский престол. Стремясь заручиться нейтралитетом Дании и поддержкой части ливонского дворянства в войне со Швецией, Иван IV создал на захваченных Москвой землях Ливонии вассальное королевство во главе с братом датского короля принцем Магнусом, что дало старт новому этапу борьбы за Ливонию, на сей раз в шведской части Эстонии.

Боевые действия против Швеции велись с переменным успехом, были изматывающими, но существенных результатов Москве не принесли. Войска Ивана Грозного дважды (в 1570–1571 и в 1577 гг.) осаждали Ревель (Таллин), но неудачно. В 1572 году они с трудом овладели небольшой крепостью Виттенштейн (современный город Пайде), однако в 1573 году потерпели сокрушительное поражение в битве близ замка Лоде, хотя там 16-тысячному московскому войску противостояло всего 2 тысячи шведских латников. Правда, в кампанию 1575–1576 годов московские войска сумели оккупировать почти всю Западную Эстонию (кроме Ревеля), но этот успех ни к чему не привел, так как Иван Грозный к тому времени уже двинул свои войска в польско-литовскую Ливонию, на что у него были свои причины.

Образование Речи Посполитой

В начале XVI века стало ясно, что упадок Великого княжества Литовского неотвратим, а в 1562–1570 годах кризис в ВКЛ достиг своего пика. Истощенное военными расходами и оказавшееся перед угрозой московского вторжения, ВКЛ было вынуждено обратиться к Польше за помощью. Поляки готовы были ее оказать, но за плату. Их главным условием теперь было безоговорочное объединение в одно политическое целое Польского королевства и Великого княжества Литовского и Русского, которые до сих пор по большому счету связывал лишь общий монарх, обладавший далеко не абсолютной властью.

Кроме того, внешнеполитическая ситуация и внутреннее положение в ВКЛ вынуждали его элиту предпринять меры по практическому привлечению белорусской православной знати к управлению государством. В первой половине XVI века в высшем государственном органе — раде Великого княжества Литовского — стали заседать белорусские феодалы Глебовичи, Зеновьевичи, Вяжевичи, Друцкие, Сапеги, Саломорецкие и др. Православные вошли даже в состав Передней рады, католический состав которой тщательно оберегался на протяжении длительного времени. Соответствующий параграф Городельского привилея был официально отменен в 1563 году. Консолидации общества способствовало также эффективное государственно-правовое строительство. Полномочия рады росли — из совещательного органа она стала государственным учреждением, которое уже юридически ограничивало власть великого князя. С конца XV века без согласия панов-рады великий князь Литовский не мог решать вопросы внешней политики, издавать и изменять законы, назначать государственных чиновников, распоряжаться финансами и т. п. Позднее из состава панов-рады выделилась группа наиболее влиятельных членов, сформировавших высшую (тайную) раду для решения важнейших задач государства. Но все это в конечном счете не помешало заключению Люблинской унии. Ее предопределили следующие причины:

Во-первых, внутриполитические противоречия в господствующем шляхетском сословии: магнаты ВКЛ доминировали и проводили только свои решения на сейме, тогда как ее шляхта не имела никакой реальной власти, чего не было в соседней Польше. Поэтому шляхту ВКЛ привлекали польские вольности, и она склонялась к объединению с этим королевством.

Во-вторых, тяжелое внешнеполитическое положение ВКЛ, которое сложилось к тому времени: Московская держава начала Ливонскую войну 1558–1583 годов за выход к Балтийскому морю, который закрывали Польша, Литва и Ливония. Главный удар Иван IV нанес по Ливонии, имевшей с ВКЛ союзные отношения. Литовско-русское княжество было втянуто в эту войну, так как помимо всего прочего защищало еще и свои торговые интересы, Иван Грозный считал его белорусские и украинские земли своей вотчиной. В 1563 году был захвачен Полоцк, московские войска стояли у стен Витебска, Орши и Шклова, поэтому княжеству требовался союзник, дополнительные средства и силы для ведения войны. Естественным союзником в этом смысле была только Польша, с которой ВКЛ уже имело почти двухсотлетний опыт совместного сожительства на базе ряда династических уний, последовавших в развитие Кревской унии 1385 года.

В-третьих, Польша тоже была заинтересована в унии, поскольку многочисленная польская шляхта надеялась получить наделы и должности на территории ВКЛ.

Наконец, в-четвертых, Польша была могучим бастионом католицизма в Восточной Европе и Ватикан отводил ей главную роль в экспансии западного христианства на восток. Свою унийную работу в ВКЛ поляки проводили давно и различными путями. С одной стороны, они католичили и полонизировали великолитовских магнатов и шляхту, а с другой — сами устремлялись на земли ВКЛ, получая от короля государственные должности, покупая там себе имения, женясь на православных богатых невестах и приобретая их имения в приданое. Великолитовские православные послы жаловались королю на Брестском сейме 1542 года, что в «Литве и Руси уряды и тиунства розданы ляхам», а король оправдывался тем, что великолитовцы сами в этом виноваты, обещал не давать полякам урядов, но на деле все осталось по-прежнему.

Государственные деятели Великого княжества Литовского и Русского видели наплыв поляков на их родину, но остановить его не имели силы. При составлении Литовского статута в 1522–1529 годах они ввели пункты, которыми запрещалось полякам, как иностранцам, приобретать земельные угодья и занимать государственные должности в княжестве, но этот запрет король с поляками игнорировали. Полонизация княжества продолжалась.

Магнаты ВКЛ относились к полякам с недоверием и достаточно долго отражали их посягательства на суверенные права собственного государства. Долгое время независимость ВКЛ поддерживалась особыми королевскими грамотами — соответствующие пункты впервые появились в решениях Виленского (1401) и Городленского (1413) сеймов. Позже последовали акты Казимира 1447, 1452 и 1457 годов, привилеи Александра 1492 и 1499 годов и Сигизмунда Старого 1506 года. Наиболее влиятельными государственными деятелями в ВКЛ были князья Радзивиллы, Острожские, Збаражские, паны Ходкевичи, Сапеги, Тышкевичи и др. Они решительно выступали против присоединения своего отечества к Польше и ревностно оберегали его суверенные права: территорию и органы власти. В их представлении династическая уния была лишь союзом двух самостоятельных государств, которые обязаны были жить между собою в мире и согласии, оказывать взаимную помощь в войне с врагами, содействовать друг другу в деле развития благоустройства и мощи обоих стран. Поляки думали иначе, стремились использовать династическую унию для присоединения ВКЛ к Польше и полной полонизации его земель.

При таком расхождении во взглядах думать о возможности достижения соглашения между поляками и великолитовцами об объединении двух государств было затруднительно. Поляки это понимали. Решив действовать далее более эффективными административными средствами, они убедили короля Сигизмунда II Августа ускорить присоединение ВКЛ к Польше, используя для этого свою королевскую власть. Нельзя сказать, что Сигизмунд не любил свое княжество, но он видел его благополучие только вместе с Польшей, поэтому был на стороне поляков и защищал их интересы рьяно. На Варшавском сейме 1563–1564 годов, например, он подписал заготовленный польской стороной акт об отречении от всех своих наследственных прав на великокняжеский престол ВКЛ и о передаче этих прав польскому королю, что было внесено в конституцию (решение) сейма и объявлено в форме особой королевской декларации.

Послы и сенаторы Великого княжества Литовского, присутствовавшие на сейме, вынуждены были подписать его. Исключение составил князь Радзивилл Чёрный, который решительно не признал эту декларацию, так как справедливо видел в ней огромную угрозу независимости ВКЛ. Вскоре и другие государственные деятели княжества осознали это. Уже на Гродненском сейме 1568 года они подали королю письменные пожелания о сохранении самостоятельности Великого княжества Литовского, однако король не согласился с их предложением и увещевал литвинов пойти на присоединение к Польше. Послы ВКЛ настаивали на своем мнении, поэтому король пообещал рассмотреть принципы объединения ВКЛ с Польшей на предстоящем сейме в Вильне, хотя сразу после Гродненского сейма оповестил, что очередной сейм состоится в Люблине.

Королевские грамоты о созыве Люблинского сейма были разосланы в конце октября 1568 года, а его открытие первоначально назначалось на 23 декабря 1568 года, но сейм открылся 10 января 1569 года, собрав около 160 послов и сенаторов из Польши и Великого княжества Литовского. Маршалком сейма послы избрали поляка — дрогичинского старосту Станислава Сендивого Чарнковского. При открытии сейма он восхвалял короля и польский народ, а затем перешел к унии и просил короля завершить наконец дело объединения двух государств в одно тело. В том же духе выступили краковский архиепископ и сам король. С малыми перерывами заседания сейма продолжались до 12 августа 1569 года.

С первых дней на сейме развернулась горячая дискуссия между сторонниками безусловной инкорпорации ВКЛ в состав Польского королевства и их противниками из числа великолитовских послов, выступавших за федеральное объединение земель и равное участие шляхты обеих стран в делах государственного управления. Главными ораторами от делегации Великого княжества Литовского выступали воевода Вильни Николай Радзивилл Рудый и судебный исполнитель Ян (Иван) Иеронимович Ходкевич. Во время совещания между польскими сенаторами и литовскими членами совета вельмож Ходкевич, в частности, сказал: «Наши народы (т. е. литовцы и русские) и мы (т. е. члены совета вельмож) — честные и достойные люди, а что касается наших свобод, то мы равны любому другому народу, включая и вас, господа поляки. Нам бы не хотелось заключать унию, прежде чем мы установим добрый порядок в нашем содружестве и покажем вам, что вы заключаете союз с друзьями, равными вам по достоинствам и внутреннему устройству. В первую очередь мы должны решить этот вопрос с нашим собственным государем (т. е. Сигизмундом Августом как великим князем Литовским). Только после этого мы будем рады обсудить унию с вами. Король (т. е. Сигизмунд Август как король Польши) ничего в вопросе об унии не решает. Это исключительно наше дело, поскольку мы свободные люди и христиане. Никто не может вести наших дел, кроме нас самих, как это делали наши предки».

Защита автономии ВКЛ Ходкевичем и Радзивиллом сильно разгневала поляков. Как отмечает автор «Дневника» сейма, «такие беседы приносили больше взаимного раздражения, чем результатов». Положение литвинов действительно было серьезным, поскольку большинство поляков не желало идти на какие-либо уступки, а сложная военная и дипломатическая ситуация диктовала необходимость немедленного соглашения с ними. 29 января Николай Радзивилл сказал с горечью: «Когда мы уезжали на сейм, враг (т. е. московиты) был у нас за спиной. Мы мечтали о том, что уния с вами будет скреплена взаимной любовью. Мы почти бежали сюда, чтобы заключить ее, в то время как наши праотцы в таких же случаях обычно ходили медленно».

Чтобы выйти из тупика, в феврале 1569 года король приказал послам ВКЛ прекратить их сепаратные совещания и провести общее заседание с поляками. Вместо этого литовско-русские вельможи решили бойкотировать дальнейшие собрания. Под предводительством Кшиштофа Радзивилла (протестант) и киевского князя Константина Острожского (православный) они один за другим стали разъезжаться по домам. Делегаты от литовской шляхты в основном последовали за ними. Перед отъездом белорусско-литовские послы передали королю свои условия унии. Кратко они сводились к следующему: Великое княжество Литовское и Польша будут иметь общего государя, избранного на съезде послов от этих двух государств в равном числе. Избранный король коронуется в Кракове, а затем в Вильне, при этом и там и там подтвердит права каждого государства, возглавляемого им. Оба народа будут иметь общие сеймы, созываемые раз в Польше и раз в ВКЛ по очереди. При этом Великое княжество Литовское и Польша будут иметь и свои отдельные сеймы, свои сенаты, свои государственные печати, а ВКЛ сохранит свою территориальную собственность — поселения поляков в княжестве допускаются, но на чины и должности могут претендовать только его коренные граждане. Были и другие, менее важные пункты.

Таким образом, к 1 марта 1569 года на Люблинском сейме остались одни поляки. Однако литвины недооценили сложность ситуации — поляки собирались довести дело до конца, причем их позицию разделила русская (украинская) шляхта Волыни и Подляшья. Сейм постановил обсуждать дело унии без участия послов Великого княжества Литовского и на очередном своем заседании одобрил план инкорпорации ВКЛ в состав Польши. В нем предлагалось упразднить прежние привилегии ВКЛ и его шляхте, объявить королевским указом о принадлежности к Польше Волыни и Подляшья, привлечь татар на сторону поляков, чтобы ВКЛ не привлекло их себе в помощь, назначить гетмана, обеспечить границы и обдумать меры по обеспечению безопасности короля, когда он поедет в Литву. Сам король тут же объявил, что отдает Польше Волынь и Подляшье и вторично дарит ей Великое княжение Литовское и Русское, включая свои имения в нем, сохранив их за собой лишь пожизненно. Поскольку Сигизмунд II Август был бездетным, а его владения в ВКЛ — велики, то это был очень серьезный удар по единству Литовско-Русского государства.

Исполнение пунктов плана инкорпорации ВКЛ началось с присоединения Подляшья. Под угрозой лишения должностей и привилегий 5 марта 1569 года послы Подляшья присягнули на аннексию своей родины в пользу Польши. Наступил черед Волыни. Волынских послов вызвали на сейм 15 мая, но те к сроку не прибыли, поэтому дело отложили до 23 мая, а послов приструнили тем, что в случае несогласия они будут поставлены перед фактом лишения имений и баниций (изгнания). Угроза подействовала, волынцы прибыли на сейм, включая князей Збаражских, Чарторийских и Острожских, после чего присягнули на аннексию Волыни Польше, хотя и в драматической обстановке.

Наиболее показательным примером, как принуждение происходило на деле, был случай с Остафием Воловичем, помощником канцлера ВКЛ, оставленным на Люблинском сейме в качестве наблюдателя. Он не владел наследственными поместьями в Подляшье, но имел там три дарованных бенефиция за заслуги перед ВКЛ. После своего указа король приказал Воловичу принести присягу на верность Польше, но тот умолял короля «открыть свое второе ухо» (т. е. выступить в качестве великого князя Литовского) и позволить ему (Воловичу) посоветоваться с другими великолитовскими вельможами. Сигизмунд остался глух к этой просьбе, а Волович отказался принести присягу, за что был лишен бенефициев в Подляшье. Но таких, как Волович, было немного, тем более что его собственность в Подляшье была невелика.

Далее последовало присоединение Подолии (Брацлавского воеводства), а там очередь дошла и до Киева. Аннексия Киевщины началась 1 июня. Спор между поляками и киевскими послами был крайне возбужденный. Последние не соглашались на инкорпорацию Руси-Украины и дело дошло до очередного королевского декрета от 4 июня, согласно которому Киев и вся Украина, включая города Черкасы, Канев, Белая Церковь, Остер, Любечь и др., присоединялись к Короне Польской. Декрет был встречен поляками с радостью, после чего началась присяга украинских послов. Первым под угрозой конфискации имущества за неподчинение королевской власти и польским законам присягнул киевский воевода князь Константин Острожский. Причем волынские послы заодно с поляками выступали с требованием аннексии Руси-Украины. Одним словом, уния в польском исполнении стала возможной лишь потому, что притязания польской шляхты поддержала шляхта украинская, соблазненная приобретением прав и привилегий, равных польским. В результате украинские магнаты потеряли социальную опору у себя на родине и вынуждены были принять польские условия.

Как следствие, к 6 июня, когда литовские вельможи и посланники шляхты вернулись на сейм, Великое княжество Литовское лишилось всех своих украинских владений или примерно трети территории и населения. Ободренные успехом, поляки приступили к инкорпорации исторического ядра ВКЛ — Беларуси и Литвы. Дальнейшее сопротивление Польше стало почти невозможным, но оно продолжалось. 7 июня 1569 года в присутствии короля проникновенную речь произнес Иван Ходкевич, староста жмудский. Он заявил следующее: «Неприятель (московский) во время перемирия не нарушал собственности, а нас, живущих в вечном мире и братстве с вами, господа поляки, вы лишаете этого права. Справедливости мало на земле! Но Бог такой несправедливости с нами не потерпит: рано или поздно расчет будет». В ответ краковский архиепископ увещевал белорусско-литовских послов согласиться на унию, на что получил ответ Ходкевича: «Не знаю, какая это будет уния, когда мы видим, что уже теперь между вами в сенате сидят литовские сенаторы. Вы уже обрезали нам крылья! Между вами сидят воеводы: волынский, киевский, подляшский, подольский, между вами и другие наши сенаторы-каштеляны. Впрочем, дайте нам привилей на унию, мы его обсудим». Отчаяние великолитовских вельмож в полной мере проявилось и в письме Николая Радзивилла Нарушевичу, в котором автор горько сожалеет о «похоронах и уничтожении навсегда ранее свободного и независимого государства, известного как Великое княжество Литовское». Рассмотрев условия присоединения ВКЛ к Польше, выработанные поляками, белорусско-литовские послы вновь составили пожелания по этому поводу королю, но их вновь отвергли. Переговоры затягивались и были утомительны, но аннексия Подляшья, Подолии, Волыни и Киевщины делала позицию ВКЛ весьма шаткой, особенно с учетом пропольской позиции короля и значительной части собственной шляхты. Как следствие, убедившись в бесплодности усилий защитить независимость собственного государства, белорусско-литовские послы, истомленные физически и духовно, согласились на образование Речи Посполитой в основном по польскому сценарию.

Провозглашение Люблинской унии.

Другими словами, кажущийся крепким изначально фронт стояния за независимость Великого княжества Литовского был разрушен отпадением от него русско-украинских послов и сенаторов. В этом и заключалась великая трагедия Люблинской унии, ставшая впоследствии трагедией для всего белорусско-литовского и русско-украинского народов.

Объявление унии между Великим княжеством Литовским и Польшей было назначено на 28 июня 1569 года. К 10 часам утра этого дня в городском замке собрался весь состав сейма. От имени сенаторов и послов ВКЛ на собрании с пламенной речью выступил все тот же Ходкевич. Он взывал короля сохранить привилегии Великого княжества Литовского и государственную печать его «ради чести бывшего Литовского государства», целость которого защищали своею кровью белорусы, литовцы и русины-украинцы. «Нам уже не к кому обратиться за помощью, — со слезами говорил Иван Ходкевич, — разве только к Богу и к вам, милостивый государь наш, как защитнику наших прав и Божию помазаннику… Приносим вам нижайшую просьбу: так провести к концу это дело, дабы оно не влекло за собою порабощения и позора нам и потомкам нашим… Мы теперь доведены до того, что должны с покорною просьбою пасть к ногам вашего величества». При этих словах все белорусско-литовские послы и сенаторы пали на колени, а Ходкевич продолжал: «Именем Бога умоляем тебя, государь, помнить нашу службу, нашу верность тебе и нашу кровь, которую мы проливали для твоей славы. Благоволи так устроить нас, чтобы всем нам была честь, а не посмеяние и унижение, чтобы сохранены были наше доброе имя и твоя государева совесть. Именем Бога умоляем тебя помнить, что ты нам утвердил своею собственною присягою». Белорусам и литовцам отвечал краковский архиепископ, вновь утешая их унией. Краткую речь сказал также король, в которой уверял белорусско-литовских послов в полной благосклонности к ним и заботе об их благе, как только они исполнят его волю об унии. На следующий день, в праздник св. апостолов Петра и Павла, в костелах Люблина уже пели «Тэ Дэум», а польские ксендзы призывали своих прихожан благодарить Бога за счастливое для Польши событие.

Герб Речи Посполитой.

ВКЛ на карте РП.

1 июля 1569 года белорусско-литовские сенаторы и послы были приведены к присяге на верность унии, т. е. фактически на включение своего государства в состав Польши. Все совершилось по воле короля и польской знати, мечтавшей об этом событии со времени Ягайлы. Великое княжество Литовское, которое ранее в три раза превосходило Польшу по территории, опустилось до уровня придатка польской короны. Тем самым после 350-летнего государственного бытия как суверенное государство оно перестало существовать. Великолитовские патриоты в течение 175 лет энергично защищали независимость своего государства от посягательства поляков, воевали за это с Москвой и крестоносцами, но в конце концов не выдержали и сдались на милость победителей-союзников. Но милости не последовало, так как цели и устремления польской стороны были прямо противоположными патриотическим чувствам белорусского и литовского народов.

На фоне драматической борьбы за свободу и независимость Великого княжества Литовского особенно ярко выделялись белорусско-литовские государственные деятели и патриоты, в первых рядах которых находились князья Радзивиллы: Николай Черный (умер в 1565 г.) и Николай Рыжий — воевода виленский, титуловавший себя: «Мы, Николай Радзивилл, Божиею милостию князь Олотский и Несвижский»; Иван Ходкевич — староста жмудский, Евстафий Волович — староста берестейский, Николай Нарушевич — подскарбий литовский и Пац — каштелян витебский, которые смело и энергично защищали интересы своего государства до последней возможности. И если бы не выход из их рядов русско-украинских сенаторов и послов, то Люблинская уния 1569 года, скорее всего, вызвала бы открытую войну Великого княжества Литовского с Польшей. Литовско-белорусские патриоты, не желая отдавать Польше свое государство, приготовлялись к такой войне и рассылали грамоты с призывом к ней. Поляки считались с возможностью войны, поэтому уже на Люблинском сейме обсуждали между собою меры по ее предотвращению. Эта военная угроза миновала лишь тогда, когда польскую сторону приняли русины-украинцы, а белорусы и литовцы были предоставлены своим собственным силам, да еще и находясь к тому же в состоянии войны с Московским государством. В такой ситуации они просто были не способны воевать с Польшей. Вот почему Иван Ходкевич, обращаясь к русско-украинским послам, и воскликнул на сейме с отчаянием: «Вы уже обрезали нам крылья!»

1 июля 1569 года договор об унии был подписан как поляками, так и литвинами, а 4 июля Сигизмунд II Август утвердил его. Договор представлял собой польский план унии и сводился к следующему:

1. Польша и Литва провозглашались единым содружеством (res publica), единым государством (unum regnum) и единым народом (unus populus).

2. Во главе Речи Посполитой стоял единый суверен с титулом «король Польский, великий князь Литовский», который избирался сенатом и шляхтой объединенного народа. Однако отныне избирательный сейм должен был собираться только в Польше.

3. Вновь избранный король после коронации обязан был дать клятву защищать свободы обоих народов, однако местом коронации объявлялся только Краков. Отдельной церемонии коронации на великое княжение литовское не предусматривалось.

4. Оба государства могли иметь один сенат и один сейм, являющиеся установлениями польской короны (коронными).

5. Внешняя политика Польши и ВКЛ провозглашалась единой, а земельные угодья граждане обоих государств могли приобретать в каждом из них на равных условиях.

Правда, вскоре жизнь показала, что легче было провозгласить эти принципы, чем воплотить их в реальную действительность. На самом деле полностью в состав Польши ВКЛ так и не вошло, сумев в значительной степени сохранить свою автономию и после Люблинской унии. Продолжал использоваться титул «великий князь Литовский», а все должности в правительстве и высшей администрации ВКЛ остались нетронутыми. Великое княжество Литовское сохраняло свой государственный герб и собственные своды законов (статуты), хотя их рекомендовалось пересмотреть для координации с польским законодательством. Ливония тоже оставалась совместным владением обоих государств. В дальнейшем развитии взаимоотношений между ВКЛ и Польшей автономия Великого княжества тоже подтверждалась часто и во многих аспектах. Например, договор об унии запрещал деятельность литовского сейма, но на самом деле это учреждение под названием «Головной сейм Великого княжества» было возрождено как предварительное совещание белорусско-литовских депутатов перед каждой поездкой на совместный сейм в Польше, которому литвины во многих случаях выражали свои протесты. Особенно ощущался автономный статус Великого княжества Литовского во время межкоролевья, когда Головной сейм фактически управлял страной. Ревизия двух первых статутов ВКЛ тоже была проведена литовско-русскими юристами, поэтому новый Статут (третий), одобренный королем Сигизмундом III в 1588 году, продолжил их традиции и был написан по-русски.

В своем предисловии к первому изданию этого Статута его издатель Лев Сапега писал: «Из всех народов нам было бы особенно стыдно не знать своих законов, поскольку они написаны нами на нашем собственном, а не на иностранном языке». Русский язык оставался официальным языком правительства, администрации и законотворчества Великого княжества Литовского еще на протяжении более чем столетия и только в 1697 году был заменен польским. Полное вхождение ВКЛ в состав Польши состоялось лишь 3 мая 1791 года, когда остатки литовской конституции были аннулированы положениями новой польской конституции. Однако к тому времени жить самой Речи Посполитой оставалось всего несколько лет.

Что касается взаимоотношений между социальными группами в ВКЛ, то после Люблинской унии привилегированное положение вельмож в Великом княжестве значительно пошатнулось. В политическом отношении теперь на первый план выдвинулась шляхта, тогда как совет вельмож (паны-рада) вынужден был с этим смириться. Но главный удар уния нанесла по людям «русской веры». Теперь вся Западная Русь была разделена на две части, одна из которых (Беларусь) оставалась в составе ВКЛ, а другая (Украина) находилась под властью Польши. Поляки постепенно распространили свое влияние на основную часть украинского дворянства, но они не смогли добиться того же с украинскими казаками и крестьянами. Поэтому вскоре стало очевидным, что в Люблине Польша «проглотила» больше, чем она могла «переварить».

Речь Посполитая являлась конституционной сословной монархией во главе с выборным королем. Законодательным органом государства был двухпалатный парламент — коронный «польский» сейм, состоявший из сената (рады) и посольской избы. В высшую палату (сенат) входили наиболее знатные светские и духовные феодалы в количестве 150 человек. Первое место в сенате принадлежало примасу католической церкви, арцибискупу гнезненскому. Затем шли бискупы, кастеляне, воеводы и т. д. Сейм избирал королевскую раду на 2 года. Посольская изба состояла из 200 депутатов от шляхетских местных сеймиков. В 1696 году шляхте ВКЛ, как и польской шляхте, было дано право полного контроля за деятельностью короля и великого князя. Вальные (общие) сеймы рассматривали и принимали постановления на отдельных заседаниях сената и посольской избы. На общих заседаниях в случае совпадения постановлений они принимались, а затем после утверждения королем приобретали силу закона. Обязательным условием принятия всех решений было единогласие, либерум вето (свободное вето) рассматривалось как одна из важнейших «золотых шляхетских вольностей».

Во главе исполнительной власти стоял король, при избрании которого тоже сохранялось право вето. Король возглавлял сенат, «посполитое рушение», созывал сеймы, назначал на высшие должности, осуществлял внешнюю политику государства. Власть короля, однако, была значительно ограничена «золотыми шляхетскими вольностями». Наряду со свободным вето шляхта заключала с претендентом на польский престол «Пакта конвента» — договор, согласно которому король возлагал на себя ряд обязанностей по решению внутренних и внешних проблем. Если король действовал против правил, то шляхта могла выступить против него, созвать конфедерацию (союз вооруженной шляхты). Свободное вето и конфедерации были мощным оружием борьбы различных феодальных группировок за власть в государстве и легальной формой феодальной анархии.

Во второй половине XVI — первой половине XVII века король Речи Посполитой мог занять престол великого князя Литовского лишь с согласия представителей ВКЛ, что подтверждалось особым актом. Король непосредственно участвовал во внешнеполитической деятельности государства, принимал иностранные посольства и направлял посольства Речи Посполитой за границу. Кроме того, он мог воздействовать на внешнюю политику государства косвенно, используя предоставленное ему право на раздачу должностей и источников доходов. Общее руководство дипломатической деятельностью Речи Посполитой в конце XVI и XVII веке осуществляла королевская канцелярия во главе с канцлером. Он занимался формированием посольств и направлением их за рубеж, руководил составлением дипломатических документов и подписывал их, принимал донесения послов (обращения послов к королю были формальностью). В некоторых случаях канцлер мог принимать иностранные посольства от имени короля (в присутствии сенаторов и маршалка посольской избы). Канцлер являлся хранителем государственной печати, которой скреплялись международные договоры. Заместителем канцлера был подканцлер, который в отсутствие канцлера выполнял его обязанности. Подканцлер являлся хранителем «малой» государственной печати. Работниками канцелярии были писари и секретари, которые назначались канцлером либо подканцлером и утверждались государем (круг полномочий этих должностных лиц не был четко определен).

Главную роль в Речи Посполитой играла шляхта. Другие сословия никаких политических прав не имели. ВКЛ после Люблина выступило против польской программы создания унитарного государства, поэтому обе части Речи Посполитой имели относительную самостоятельность, ограниченную лишь деятельностью единого польского короля и сейма Речи Посполитой. Не было общих министров по внутренним и внешним вопросам, единого судебного учреждения. Не была ликвидирована граница между ВКЛ и Польшей, не была введена единая денежная единица. Статут 1588 года запретил иноземцам приобретать земли и поместья в княжестве, а также должности. Однако процесс ополячивания шляхты ВКЛ через приобщение ее к польским шляхетским вольностям шел. В многонациональном Великом княжестве Литовском с течением времени сформировалась новая общность — народ шляхетский, состоящий из шляхты, объединенной едиными правами и привилегиями, единой религией (католицизмом) и польским языком.

Роковую услугу в деле присоединения Великого княжества Литовского к Польше оказали и Ливонская война Московского государства с ВКЛ, начавшаяся из-за Ливонии и Смоленска. В этой войне московское войско опустошило северную часть Беларуси до самой Вильни. Поляки злорадно следили за ходом военных действий и радовались тому, как их союзник истекает кровью. Расчет был прост — чем больше воеводы Великого княжества Литовского потеряют сил в войне, тем менее они будут опасны в деле присоединения их государства к Польше. Поляки стали немного помогать ВКЛ лишь тогда, когда заслышали в московских речах притязания на Киев, Волынь, Подолию и даже Галицию, но помогали плохо, показывая больше задор, чем усердие и умение. Истомленное войною Великое княжество Литовское и Русское предложило Ивану Грозному мир, уступая Москве Полоцк и Смоленск. Но Иван IV отказал послам ВКЛ в присутствии своих бояр словами: «За королем наша вотчина извечная: Киев, Волынская земля, Полоцк, Витебск и многие другие города русские, а Гомель отец его взял у нас во время нашего малолетства: так пригоже ли с королем теперь вечный мир заключать?» Война продолжалась, но желанного результата Ивану Грозному она не принесла. Впоследствии поляки откровенно говорили, что московско-литовская война пригнала Великое княжество Литовское к унии с Польшею, то есть Москва помогла полякам забрать это княжество себе, что в конце концов привело к огромным бедам и в самом Московском государстве, вылившись в длительную и крайне разорительную смуту всех против всех.

Последний этап Ливонской войны, или первая польско-московская война

В 1572 году в Варшаве умер бездетный польский король Сигизмунд II Август. С его кончиной в Польше прервалась династия Ягеллонов. Выборы нового короля затянулись на четыре года. В 1573 году на польский престол был избран Генрих III Валуа, но правил он номинально, а через год и вовсе сбежал из страны. Безвластие и политическая анархия в Речи Посполитой временно облегчили Москве борьбу за Прибалтику. В этот период московская дипломатия проведет активную работу с целью провести на польский престол московского царя. Кандидатура Ивана Грозного пользовалась определенной популярностью в среде мелкого шляхетства, которое было заинтересовано в нем как правителе, способном покончить с засилием крупной аристократии. Кроме того, литовско-русская знать ВКЛ надеялась с помощью Грозного ослабить польское влияние. Многим в Литве и Польше импонировало сближение с Московским государством для совместной защиты от экспансии Крыма и Турции.

В свою очередь Варшава видела в выборе Ивана Грозного удобную возможность мирного подчинения Московского государства и открытия его границ для польской дворянской колонизации, как это уже случилось с землями Великого княжества Литовского на условиях Люблинской унии. А Иван IV, наоборот, добивался польского престола прежде всего для мирного присоединения к Московскому царству Киева и Ливонии, с чем Варшава категорически не соглашалась. Трудности соединения столь полярных интересов привели в конечном счете к провалу московской кандидатуры. В 1576 году польским королем был избран трансильванский князь Стефан Баторий, человек образованный (закончил Падуанский университет) и решительный. Этот выбор разрушил надежды московской дипломатии на мирное решение ливонского спора. Параллельно правительство Ивана IV вело переговоры с австрийским императором Максимилианом II, стремясь добиться от него поддержки в расторжении Люблинской унии и разъединении Литвы с Польшей. Но Максимилиан отказался признать права России на Прибалтику, и переговоры окончились безрезультатно.

Впрочем, Стефан Баторий тоже не встретил единодушной поддержки в стране. Часть областей, прежде всего Данциг (Гданьск), отказались его безоговорочно признавать. Воспользовавшись вспыхнувшей на этой почве смутой, Иван IV попытался пока не поздно присоединить южную Ливонию. Летом 1577 года войска московского царя и его союзника короля Ливонии Магнуса (датский принц из Ольденбургской династии, был женат на двоюродной племяннице Ивана Грозного Марии Владимировне, княжне Старицкой, вассал Ивана IV с 1570 года) нарушили перемирие с Речью Посполитой и вторглись в подконтрольные ей юго-восточные районы Ливонии. Немногочисленные воинские части ВКЛ гетмана Ходкевича не решились вступать в бой и отошли за Западную Двину. Не встречая сильного сопротивления, войска Ивана Грозного и Магнуса к осени того же года овладели основными крепостями в юго-восточной Ливонии, Таким образом, вся Ливония к северу от Западной Двины (за исключением районов Риги и Ревеля) вновь оказалась под контролем московского царя.

Стефан Баторий (1533–1586).

Замок в Гродно, любимая резиденция Батория.

Но поход 1577 года стал последним крупным военным успехом Ивана Грозного в Ливонской войне, так как надежды царя на длительную смуту в Речи Посполитой не оправдались. Стефан Баторий действовал энергично и решительно. Он осадил Данциг и быстро принудил местных жителей к присяге, а подавив внутреннюю оппозицию, направляет все силы на борьбу с Москвой. Создав хорошо вооруженную профессиональную армию из наемников (немцев, венгров, французов), он также заключил союз с Турцией и Крымом. На сей раз Иван IV не смог разъединить своих противников и оказался один на один перед лицом сильных враждебных держав, границы которых протянулись от донских степей до Карелии. Суммарно эти страны превосходили Московское царство как по населению, так и по военной мощи. Правда, на юге ситуация после грозных 1571–1572 годов несколько разрядилась. В 1577 году скончался непримиримый противник Москвы хан Девлет-Гирей, а его сын был настроен более миролюбиво. Видимо, потому, что главный покровитель и союзник Крымского ханства Турция была в то время занята кровопролитной войной с Ираном.

Походы С. Батория в 1579–1582 гг.

Взятие Полоцка войсками С. Батория (1579).

В 1578 году воеводы Стефана Батория вторглись в юго-восточную Ливонию и сумели отбить у Москвы почти все ее прошлогодние завоевания. На сей раз польско-литовские войска действовали согласованно со шведами, которые почти одновременно атаковали Нарву, причем король Магнус при таком повороте событий счел за лучшее перейти на сторону Речи Посполитой. В октябре московские войска под командованием воевод Ивана Голицына, Василия Тюменского и др. численностью до 18 тысяч человек предприняли контрнаступление и попытались отбить взятый поляками Венден (ныне латвийский город Цесис). Но споря о том, кто из них главнее, упустили время, что позволило польско-литовским войскам под командованием гетмана Сапеги соединиться со шведским отрядом генерала Бое и своевременно прийти на помощь осажденным. 21 октября 1578 года союзники решительно атаковали московское войско Голицына, которое едва успело построиться. Первой дрогнула татарская конница — не выдержав огня, она обратилась в бегство. После этого московское войско отступило к своему укрепленному лагерю и отстреливалось оттуда до темноты. Ночью Голицын с приближенными бежал в Дерпт. Следом устремились и остатки его воинства.

Честь московской армии спасли артиллеристы под командованием окольничего Василия Федоровича Воронцова, которые не бросили свои орудия и остались на поле боя, решив драться до конца. На следующий день оставшиеся в живых герои, к которым присоединились решившие поддержать своих товарищей отряды воевод Василия Сицкого, Данило Салтыкова и Михаила Тюфикина вступили в битву со всей польско-литовско-шведской армией. Расстреляв боезапас и не желая сдаваться в плен, московские артиллеристы частично были перебиты, а частично повесились на своих пушках. По сведениям ливонских летописей, московское войско потеряло убитыми под Венденом 6022 человека и 17 артиллерийских орудий.

К началу кампании 1579 года Стефан Баторий и Иван Грозный располагали примерно равными по численности главными армиями по 40 тысяч человек каждая. Но после поражения под Венденом Иван Грозный уже не был уверен в своих силах и предложил начать мирные переговоры. Возобновив мирные переговоры с поляками и литвинами, царь, однако, решил летом 1579 года нанести удар по шведам и взять наконец Ревель. Для этого похода в Новгород были стянуты войска и тяжелая осадная артиллерия. Но Стефан Баторий не желал заключать мир на царских условиях и готовился продолжить войну. Определяя направление главного удара, он отверг предложения идти в Ливонию, где было много крепостей и царских войск (до 100 тыс. чел.) и где борьба грозила его армии большими потерями. К тому же в разоренной многолетней войной Ливонии не хватало продовольствия и было мало добычи для наемников. Поэтому король решил нанести удар там, где его не ждали — овладеть Полоцком, обеспечить тем самым безопасный тыл своим позициям в юго-восточной Ливонии и получить важный плацдарм для похода на московские земли.

В начале августа 1579 года войско Стефана Батория (30–50 тыс. чел.) появилось под стенами Полоцка. Одновременно шведские войска вторглись в Карелию. В течение трех недель войска Батория пытались зажечь город артиллерийским огнем, но его защитники, возглавляемые воеводами Телятевским, Волынским и Щербатым, успешно тушили возникавшие пожары. Этому благоприятствовала и установившаяся дождливая погода. Тогда польский король обещанием высоких наград и добычи уговорил своих венгерских наемников пойти на штурм крепости. Воспользовавшись ясным и ветреным днем, 29 августа 1579 года венгерская пехота бросилась к стенам Полоцка и с помощью факелов сумела их зажечь. Затем венгры, поддержанные поляками, ринулись сквозь пылающие стены крепости. Но ее защитники уже сумели вырыть на этом месте ров. Когда нападавшие ворвались в крепость, то были остановлены у рва залпом пушек. Понеся большие потери, нападающие отступили. Однако эта неудача не остановила наемников. Прельщенные легендами об огромных богатствах, хранящихся в крепости, венгерские солдаты, подкрепленные немецкой пехотой, вновь ринулись на приступ. Но и на этот раз ожесточенный штурм был отбит.

Литовское войско 1576–1586 гг.

Литовские жолнеры XVI в.

Между тем Иван Грозный, прервав поход на Ревель, послал часть войск на отражение шведского натиска в Карелии. Отрядам же под командованием воевод Шеина, Лыкова и Палицкого царь велел спешить на помощь Полоцку. Однако воеводы не решились вступить в бой с посланным против них польским авангардом и отошли в район крепости Сокол. Утратив веру в помощь своих и уже не надеясь на защиту полуразрушенных укреплений, часть гарнизона Полоцка во главе с воеводой Волынским вступила с королем в переговоры, завершившиеся сдачей города на условии свободного выхода всем ратным людям. Другие воеводы вместе с владыкой Киприаном заперлись в церкви Святой Софии и были пленены после упорного сопротивления. Некоторые добровольно сдавшиеся в плен перешли на службу к Стефану Баторию, но большинство, несмотря на страх перед расправой со стороны Ивана Грозного, предпочло вернуться на родину (царь их не тронул и разместил в пограничных гарнизонах). Взятие Полоцка внесло перелом в Ливонскую войну. Отныне стратегическая инициатива перешла к польско-литовским войскам.

19 сентября 1579 года силы Стефана Батория осадили крепость Сокол. Число ее защитников к тому времени значительно уменьшилось, поскольку отряды донских казаков, посланные вместе с Шеиным к Полоцку, самовольно ушли на Дон. 25 сентября, после сильного артиллерийского обстрела, крепость охватил пожар. Ее защитники не в силах находиться в пылающей крепости сделали отчаянную вылазку, но были разбиты и побежали назад в крепость. За ними туда ворвался отряд немецких наемников, но защитники Сокола успели захлопнуть за ним ворота. Опустив железную решетку, они отрезали немецкий отряд от основных сил. Внутри крепости, в огне и дыму, началась ужасная сеча. Поляки и литвины бросились на помощь своим товарищам. Атаковавшие разломали ворота и ворвались в горящую крепость. В безжалостной схватке ее гарнизон был почти полностью истреблен. В плен попал лишь воевода Шереметев с небольшим отрядом. Воеводы Шеин, Палицкий и Лыков погибли в битве вне города. По свидетельству старого наемника, полковника Вейера, ни в одной из битв он не видел такого числа лежащих на столь ограниченном пространстве трупов. Их насчитали до 4 тысяч. После взятия Сокола Стефан Баторий совершил опустошительный рейд по смоленским и северским областям, а затем вернулся обратно, закончив кампанию 1579 года.

У Ивана Грозного явно не хватало сил, чтобы успешно воевать сразу на несколько фронтов. На сей раз ему пришлось ожидать удары во многих местах, что вынудило растягивать и так поредевшие за годы войны силы Московского государства от Карелии до Смоленска. Кроме того, крупная группировка царских войск находилась в Ливонии, где русские дворяне получили земли и обзавелись семьями. Немало войск стояло и на южных рубежах, ожидая нападения крымцев. Словом, Иван Грозный не мог сосредоточить достаточные силы для отражения натиска Стефана Батория. Было у польского короля и другое серьезное преимущество. Речь идет о качестве боевой подготовки его воинов. Главную роль в войске Батория играла профессиональная пехота, имевшая за плечами богатый опыт европейских войн. Она была обучена современным методам ведения боя с огнестрельным оружием, обладала искусством маневра и взаимодействия всех родов войск. Огромное (подчас решающее) значение имел и тот факт, что армию лично возглавлял король — не только умелый политик, но и профессиональный полководец.

В московской же армии основную роль продолжало играть конное и пешее ополчение, которое обладало меньшей степенью организации и дисциплины. Кроме того, плотные массы конницы, составлявшие основу русского войска, были сильно уязвимы для огня пехоты и артиллерии, ставшего к тому времени гораздо более эффективным. Регулярных, хорошо обученных частей (стрельцы, пушкари) в царском войске было относительно немного. Поэтому общая его значительная численность отнюдь не была равнозначна силе. Напротив, большие массы недостаточно дисциплинированных и сплоченных людей легче могли поддаться панике и бежать с поля боя. Об этом свидетельствовали в целом неудачные для московских войск полевые сражения той войны (при Улле, Озерищах, Лоде, Вендене и др.). Не случайно московские воеводы стремились избегать битв в открытом поле, особенно со Стефаном Баторием.

Сочетание этих неблагоприятных факторов, наряду с нарастанием внутренних проблем (оскудение крестьянства, аграрной кризис, финансовые затруднения, борьба с оппозицией и др.), предопределило неудачу Московского царства в Ливонской войне. Последней гирей, брошенной на весы титанического противоборства, стал военный талант короля Стефана Батория, который переломил ход войны и вырвал из цепких рук московского царя заветный плод его многолетних усилий. В 1580 году Стефан Баторий продолжил натиск на Московскую Русь в северо-восточном направлении, стремясь отрезать сообщение Московского царства с Ливонией. Начиная поход, король питал надежды на недовольство части общества репрессивной политикой Ивана Грозного, но они не оправдались. В конце августа 1580 года войско Батория (50 тыс. чел.) осадило Великие Луки, которые прикрывали с юга путь к Новгороду. Город защищал гарнизон во главе с воеводой Воейковым (6–7 тыс. чел.). В 60 км восточное Великих Лук, в Торопце, стояло крупное русское войско воеводы Хилкова. Но он не решился идти на помощь Великим Дукам и ограничился отдельными диверсиями, поджидая подкреплений.

Тем временем Баторий начал приступ крепости. Осажденные в ней московские войска отвечали смелыми вылазками, во время одной из которых захватили королевское знамя. Наконец, королевским войскам удалось зажечь крепость калеными ядрами. Но и в этих условиях ее защитники продолжали доблестно сражаться, оборачиваясь мокрыми кожами. 5 сентября пожар достиг крепостного арсенала, где находились пороховые запасы. Их взрыв разрушил часть стен и дал возможность воинам Батория ворваться в крепость. Ожесточенный бой продолжился внутри ее. В безжалостной сече пали практически все защитники Великих Лук, в том числе и воевода Воейков.

Овладев Великими Луками, король послал отряд князя Збаражского против воеводы Хилкова, стоявшего в бездействии у Торопца. 1 октября 1580 года польско-литовские части атаковали московские полки и одержали победу. Поражение Хилкова лишило защиты южные районы новгородских земель и позволило противнику продолжить зимой военные действия в этом районе. В феврале 1581 года польско-литовские отряды совершили рейд к озеру Ильмень. Во время него был захвачен город Холм и сожжена Старая Русса. Кроме того, были взяты крепости Невель, Озерище и Заволочье. Тем самым московские войска были не только полностью вытеснены из владений Речи Постолитой, но и потеряли значительные территории на своих западных рубежах.

Когда Баторий взял Великие Луки, из Орши к Смоленску выступил 9-тысячный польско-литовский отряд местного военачальника Филона, который уже объявил себя воеводой смоленским. Пройдя по смоленским областям, он планировал соединиться у Великих Лук с Баторием. Но в октябре 1580 года отряд Филона был встречен и атакован у деревни Настасьино, что в 7 км от Смоленска, полками московского воеводы Бутурлина. Под их натиском противник отступил к обозу, а ночью Филон покинул свои укрепления и начал отход. Действуя энергично и настойчиво, Бутурлин организовал преследование. Настигнув подразделения Филона в 40 верстах от Смоленска, на Спасских Лугах, московские полки вновь решительно атаковали польско-литовское войско и нанесли ему полное поражение. Было захвачено 10 пушек и 370 пленных. По словам летописи, сам Филон «еле пеш в лес утек». Эта была единственная сравнительно крупная победа царских войск в кампании 1580 года, но она защитила Смоленск от польско-литовского нападения.

Тем временем шведы возобновили натиск в Эстонии. В октябре — декабре 1580 года шведская армия осадила Падис (ныне эстонский город Палдиски). Крепость защищал небольшой гарнизон во главе с воеводой Данилой Чихаревым. Решив защищаться до последней крайности, Чихарев велел убить шведского парламентера, пришедшего с предложением о сдаче. Не имея продовольственных запасов, защитники Падиса терпели страшный голод. Они переели всех собак и кошек, а в конце осады питались лишь соломой и кожами. Тем не менее гарнизон Падиса 13 недель стойко сдерживал натиск шведского войска. Только спустя три месяца осады шведам удалось взять крепость приступом, которую к тому времени обороняли уже полуживые призраки. После падения Падиса его защитники были истреблены, а взятие шведами этой крепости положило конец московскому присутствию в западной части Эстонии.

В то же время Стефан Баторий с трудом добился согласия сейма на продолжение войны и организацию нового похода, поэтому начал его лишь в середине 1581 года, двинув свои войска на Псков. Через этот крупнейший город шла основная связь Москвы с ливонскими землями. Взяв Псков, король планировал окончательно отрезать Московское царство от Ливонии и победоносно закончить войну. Псков был очень сильно укреплен. Он стоял на высоком правом берегу реки Великая при впадении в нее реки Пскова и был обнесен 10-километровой каменной стеной, имевшей 37 башен и 48 ворот. Правда, со стороны реки Великая, откуда трудно было ждать нападения неприятеля, стена была деревянная. Под башнями имелись подземные ходы, обеспечивавшие скрытную связь между различными участками обороны. Верхние ярусы башен также были соединены переходами. Высота стен составляла 6,5 м, а толщина — от 4 до 6 м, что делало их неуязвимыми для тогдашней артиллерии. Внутри Больших стен имелся Средний город, также окруженный стенами, в Среднем городе — укрепленный Довмонтов город, а в Довмонтовом городе — каменный Кремль. Над уровнем реки Великая стены Довмонтова города возвышались на 10 м, а Кремль — на 17 м, что делало эти укрепления практически неприступными. В городе имелись значительные запасы продовольствия, оружия и боеприпасов.

Стефан Баторий в лагере под Псковом.

Московское войско было рассредоточено по многим пунктам, откуда ожидалось вторжение неприятеля. Сам царь со значительным по численности отрядом остановился в Старице, не рискнув идти навстречу шедшей к Пскову армии Стефана Батория. Но к Пскову был направлен отряд князя Ивана Шуйского, назначенного «большим воеводой». Ему подчинялись семь других воевод. Все жители Пскова и гарнизон были приведены к присяге, что не сдадут город. Общая численность русских войск, оборонявших Псков, достигала 25–30 тысяч человек. По приказу Шуйского окрестности Пскова были опустошены, чтобы неприятель не мог найти там фураж и продовольствие.

18 августа 1581 года армия Стефана Батория (около 50 тыс. чел.) подошла к Пскову на расстояние 2–3 пушечных выстрелов. В течение недели Баторий вел разведку городских укреплений и только 26 августа приказал своей армии подступить к городу. Но солдаты попали под огонь гарнизонных пушек и отступили к реке Череха. Здесь Баторий устроил укрепленный лагерь. Осаждающие стали рыть траншеи и ставить туры, чтобы приблизиться к стенам крепости. В ночь с 4 на 5 сентября они подкатили туры к Покровской и Свиной башням на южном фасе стен и, поставив 20 орудий, с утра 6 сентября начали обстреливать обе башни и 150 метров стены между ними. К вечеру 7 сентября башни были сильно повреждены, а в стене образовался пролом шириной 50 м. Но осажденные успели соорудить против пролома новую деревянную стену.

8 сентября войска Батория пошли на штурм. Им удалось захватить обе поврежденные башни. Однако вскоре выстрелами из большой пушки «Барс», способной посылать ядра на расстояние более 1 км, Свиная башня была разрушена, а затем и вовсе взорвана бочками с порохом. Взрыв послужил сигналом к контратаке, которую возглавил сам Шуйский. Неприятель не смог удержать занятые позиции и отступил.

После неудачного штурма Баторий приказал вести подкопы, чтобы взорвать стены. Два подкопа осажденные уничтожили с помощью минных галерей, а остальные минеры Батория так и не смогли довести дело до конца. 24 октября начался обстрел Пскова из-за реки Великой раскаленными ядрами, что вызывало пожары, но защитники города быстро справлялись с огнем. Через четыре дня польско-литовский отряд с ломами и кирками подошел к стене со стороны реки Великой между угловой башней и Покровскими воротами и разрушил подошву стены. Она обрушилась, однако оказалось, что за этой стеной есть еще одна стена и ров, преодолеть которые наступающие не смогли. Осажденные бросали им на головы камни и горшки с порохом, лили кипяток и смолу.

2 ноября армия Батория предприняла последний штурм Пскова. На этот раз была атакована западная стена, до этого в течение пяти дней подвергавшаяся мощному артиллерийскому обстрелу и разрушенная в нескольких местах. Однако защитники Пскова встретили противника сильным огнем, и он повернул обратно, так и не дойдя до проломов. 6 ноября Баторий убрал орудия с батарей, прекратил осадные работы и стал готовиться к зимовке. Одновременно он послал отряды немцев и венгров захватить Псково-Печерский монастырь в 60 км от Пскова, однако гарнизон из 300 стрельцов при поддержке монахов успешно отбил два приступа, и неприятель вынужден был отступить.

К тому времени моральный дух армии Батория заметно упал, но и осажденные испытывали немалые трудности. Основные силы царской армии в Старице, Новгороде и Ржеве бездействовали. В Псков попытались прорваться только два отряда стрельцов по 600 человек, но больше половины из них погибло или попало в плен. Убедившись, что Псков ему не взять, Баторий в ноябре передал командование гетману Замойскому, а сам отбыл в Вильню, забрав с собой почти всех наемников. В результате численность польско-литовского войска уменьшилась почти вдвое — до 26 тысяч человек, оно страдало от холодов и болезней, росло число умерших и дезертирство.

В кампаниях 1580–1581 годов Стефан Баторий встретил упорное сопротивление, на которое не рассчитывал. Он отмечал, что царские войска «в защите городов не думают о жизни, хладнокровно становятся на место убитых… и заграждают пролом грудью, днем и ночью сражаясь, едят один хлеб, умирают от голода, но не сдаются». Оборона Пскова выявила и слабую сторону наемной армии, сражающейся за деньги. Встретив стойкий отпор, наемники Батория решили поберечь себя для других войн. Кроме того, содержание наемной армии требовало огромных средств от королевской казны, которая к тому времени была уже пуста. В течение осады псковичи разрушали многие подкопы и совершили 46 смелых вылазок. После Пскова Баторий уже не смог получить кредит под залог своих успехов. Русский царь тоже больше не надеялся на благоприятный исход войны и спешил воспользоваться затруднениями противника, чтобы выйти из схватки с наименьшими потерями. В этих условиях Стефан Баторий согласился на десятилетнее перемирие. Оно было заключено близ Запольского Яма, южнее Пскова, 15 января 1582 года. Польский король отказался от претензий на московские земли, в том числе на Новгород и Смоленск, а Москва уступала Речи Посполитой все ранее завоеванные ливонские земли и Полоцк.

Пока Баторий осаждал Псков, шведы, усилив свою армию шотландскими наемниками, продолжали наступательные действия. В 1581 году они окончательно вытеснили московские войска из Эстонии. Последней пала Нарва, где погибло 7 тысяч ее защитников. Затем шведская армия под командованием генерала Понтуса Делагарди перенесла военные действия на территорию Московского царства и последовательно овладела Ивангородом, Ямом и Копорьем. А вот попытка шведов взять Орешек (ныне Петрокрепость) в сентябре — октябре 1582 года закончилась неудачей. Крепость защищал гарнизон под командованием воевод Ростовского, Судакова и Хвостова. Делагарди хотел взять Орешек с ходу, но защитники крепости отбили приступ. Несмотря на неудачу, шведы не отступили. 8 октября 1582 года, в сильную бурю, они пошли на решительный штурм. Им удалось разбить в одном месте крепостную стену и вломиться внутрь, но здесь они были остановлены смелой контратакой частей гарнизона: Осенний разлив Невы и ее сильное в тот день волнение не позволили Делагарди вовремя прислать подкрепление ворвавшимся в крепость частям. В результате они были перебиты защитниками Орешка и сброшены в бурную Неву. Между тем на помощь Орешку уже спешили из Новгорода московские конные полки под командованием воеводы Шуйского. Узнав об этом, Делагарди снял осаду и отступил. В 1583 году Московское царство заключило со Швецией Плюсское перемирие. У шведов остались не только эстонские земли, но и захваченные русские города: Ивангород, Ям, Копорье и Корела с уездами.

Другими словами, вместо широкого выхода к Балтийскому морю, по итогам Ливонской войны Москва потеряла там даже то, что имела ранее. У нее остался лишь Орешек и узкий выход по Неве к Финскому заливу, судоходство в котором полностью контролировали шведы. Впрочем, и эта узкая горловина вскоре была перерезана. Выход на Балтику для Московского государства захлопнулся более чем на сто лет. Иван Грозный срочно начал искать альтернативу Балтийскому морю для торговли с Европой в устье Северной Двины, в Архангельске, который тогда был совершенно не обустроен. Со временем, однако, Архангельский морской порт сыграл важную роль в торговых сношениях Московского государства с Англией, Нидерландами и Данией, а также способствовал развитию таких городов, как Ярославль, Ростов Великий, Переяславль-Залесский, и других, лежащих на пути из Москвы в Архангельск.

В устье Северной Двины.

Так окончилась 25-летняя Ливонская война, завершение которой, однако, не принесло мира Прибалтике, надолго ставшей отныне объектом ожесточенного соперничества между Речью Посполитой и Швецией. Эта борьба серьезно отвлекала обе державы от дел на востоке. Что касается Москвы, то ее интерес к выходу на Балтику не исчез, она продолжала копить силы и ждала своего часа.

Смута и «Потоп»

Московская Смута и Речь Посполитая

Приближался XVII век, пожалуй, самый тяжелый и драматический период в истории Великого княжества Литовского, часто называемого еще Литовской Русью, или просто Литвой, а после объединения ВКЛ и Королевства польского в Речь Посполитую — даже Польшей. В ВКЛ, находившемся в центре Восточной Европы, то разновременно — то одновременно, то с севера — то с юга, то с запада — то с востока появлялись войска то врагов — то союзников. И те и другие несли невзгоды семьям, разорение хозяйствам, а часто и смерть многим жителям. Литвины не оставались в долгу, брались за мечи и сабли, отражали набеги неприятеля, а потом возрождали свои сожженные дотла города и местечки, села и хозяйства. Часто они и сами ходили войной на соседей (во времена дикого Средневековья это было естественным и даже считалось доблестью). Литвины тоже грабили, жгли, убивали и уводили в полон жителей побежденных земель. В общем, территория Великого княжества Литовского и Русского вдоль и поперек была глубоко вспахана копытами боевых коней, усеяна разбитым и брошенным оружием, обильно орошена кровью. Потому основными цветами его геральдики стали серебряный и алый.

Золотой век истории Великого княжества Литовского отличали подъем и прогресс во всех сферах жизни: реформация, гуманизм, строительство храмов и дворцов, расцвет культуры, эпоха великих просветителей и выдающихся мыслителей, — идеально вписывавшиеся в общеевропейскую концепцию того времени. Теперь все это оставалось в прошлом. Наступал излом, падение, невиданный регресс, которые принес с собой страшный XVII век, один из самых драматических этапов в истории литвинов, прежде всего белорусов. Европе в том веке тоже досталось немало, но то, что творилось в XVII веке на белорусских, а частично на украинских, литовских и польских землях, иначе как национальной трагедией назвать нельзя.

С легкой руки польского писателя Генрика Сенкевича события той поры называют «Потопом», хотя под «потопом» он понимал прежде всего оккупацию шведами земель Короны польской, долгую борьбу поляков с ними, в том числе изнуряющую партизанскую войну. Печальные события того времени в северо-восточной части Великого княжества Литовского им не описаны, хотя хронологически и по своей сути они не только совпадают с польским «потопом», но и существенно превосходят его. А главной причиной всего этого стала война, затеянная в XVII веке «тишайшим» московским царем Алексеем Михайловичем Романовым за украинское и белорусское «наследство» Киевской Руси, которая привела к физическому уничтожению большей части белорусского населения. Но началось все раньше — с великой Московской (российской) Смуты начала XVII века.

Из всех преступлений Иоанна IV Грозного убийство им собственного сына Ивана, предопределившее пресечение рода великих князей московских из династии Рюриковичей, как представляется, тяжелее всего сказалось на ходе русской истории, причем во всех частях тогдашнего Русского мира. Дело в том, что второй сын Грозного — Фёдор — от рождения отличался ярко выраженным слабоумием, хотя по несчастному стечению обстоятельств именно он должен был наследовать трон отца после его смерти.

Старший сын Иоанна IV.

Иван Иванович Грозный у смертного ложа сына Ивана.

В ночь с 28 на 29 марта 1584 года Фёдор Иоаннович вступил на московский престол под именем царя Фёдора I, прозванного Блаженным. Сохранилось известие, что из всех городов в Москву пришли именитые люди и молили со слезами царевича Фёдора, чтобы он был на Московском государстве царем и венчался царским венцом. Возможно, это объясняется надеждой московской знати и простого люда отдохнуть при новом царе, слывшем добрым и богобоязненным, от «прелестей» правления его отца. Так как младший брат Фёдора малолетний и болезненный Дмитрий тоже имел сторонников среди московских бояр, то Фёдор утвердился на престоле не без легких смут. Князь Богдан Бельский много интриговал в пользу Дмитрия, но бояре и народ заперли его в Кремле, принудили к сдаче, после чего сослали в Нижний Новгород. В результате 31 мая 1584 года Фёдор Иоаннович венчался на царство.

По отзыву англичанина Д. Флетчера, новый царь был «росту малого, приземист и толстоват, телосложения слабого и склонен к водянке; нос у него ястребиный, поступь нетвердая от некоторой расслабленности в членах; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается, так что почти смеется. Он прост и слабоумен, но весьма любезен и хорош в обращении, тих, милостив, не имеет склонности к войне, малоспособен к делам политическим и до крайности суеверен». Большую часть дня новый царь проводил в церкви, а в качестве развлечения любил смотреть кулачные бои, забавы шутов и потехи с медведями. Если кто бил царю челом, он отсылал его к Годунову.

Иван IV понимал, в какие руки передает власть, поэтому поручил сына и государство заботам ближних бояр — И.Ф. Мстиславского, Н.Р. Захарьина-Юрьева, И.П. Шуйского и Б.Ф. Годунова, на сестре которого Ирине Фёдор был женат. Первые двое были людьми уже преклонных лет, поэтому основная борьба за власть разгорелась между Шуйским и Годуновым. Последнему удалось одержать верх, и уже спустя год после вступления Фёдора на престол он стать фактическим правителем страны.

Вскоре сменился и король Речи Посполитой. Стефан Баторий стремился к укреплению королевской власти, вел борьбу с магнатами, оказывал поддержку католическому духовенству и иезуитам в противостоянии реформационным движениям и развитию образования. Некоторое время он был союзником Турции, но затем участвовал в создании антитурецкой лиги. Из внутренних реформ, проведенных Стефаном Баторием, особого внимания заслуживает устройство запорожских казаков, которым он дал правильную организацию, наделил землями, позволил самим выбирать гетмана и все военное начальство, оставляя за королем лишь право наделения гетмана знаменем, «булавой» и печатью, а также утверждения его в этой должности после принятия присяги на верность. Желая восстановить не только политический, но и духовный мир в Речи Посполитой, Баторий старался достичь соглашения с диссидентами католичеству, причем не прибегал к насилию.

Фёдор I Иоаннович (1557–1598).

Сигизмунд III Ваза (1556–1632).

Управляя страной без знания языков своих подданных (король пользовался латынью), Стефан Баторий регулярно декларировал свою личную приверженность католицизму. При этом для осуществления своих многочисленных реформ он остро нуждался в грамотных исполнителях. Таких людей королю могла дать только эффективно работающая система школ, и ее он увидел у иезуитов. Первый иезуитский коллегиум на территории ВКЛ появился в Вильне в 1570 году. Второй Баторий учредил у себя на родине, в Коложваре, (Kolozsvar) в 1579 году, а в течение следующих 5 лет иезуитские коллегиумы появились в Люблине (1581), Полоцке и Риге (1582), Калише (1583), Несвиже и Львове (1584), а также в Дерпте (1586). Для основания коллегиумов в Гродно и Бресте тогда не хватило кадровых ресурсов у иезуитского ордена и времени жизни у самого короля. Кроме того, в 1579 году было упорядочено денежное обращение — главным платежным средством в стране стал польский грош.

В связи с преимущественно восточной направленностью внешней политики Стефана Батория важнейшим приоритетом для него стало развитие инфраструктуры государственного управления в границах Великого княжества Литовского. Собираясь перенести столицу Речи Посполитой в Гродно, а свою резиденцию в Старый замок этого города, перестроенный тогда в стиле ренессанс, Стефан Баторий активно поддерживал планы иезуитов по расширению образовательных учреждений на территории ВКЛ. Так, 1 апреля 1579 года он издает привилей о преобразовании Виленского иезуитского коллегиума в Академию и университет Виленский Общества Иисуса (Almae Academia et Universitas Vilnensis Societatis Jesu), а уже 30 октября 1579 года папа римский Григорий XIII специальной буллой подтвердил этот привилей. Виленский университет стал первым высшим учебным заведением такого типа на территории Восточной Европы. Вторым восточноевропейским университетом стал Дерптский (ныне Тартуский) университет, основанный шведским королем Густавом II Адольфом в 1632 году на базе бывшей иезуитской коллегии, тоже учрежденной во времена правления Стефана Батория. Не исключено, что именно его увлеченность делами Великого княжества Литовского ускорила уход этого короля в мир иной в сравнительно молодом возрасте. Стефан Баторий умер 12 декабря 1586 года в Гродно в возрасте 53 лет. А спустя год польским королем и великим князем Литовским был избран Сигизмунд III (в старобелорусской транскрипции Жигимонт III) Ваза, сын короля Швеции Юхана III и его жены Катерины Ягеллонки, ставший одним из главных действующих лиц Русской Смуты начала XVII века.

Со слов самого Ивана Грозного, Фёдор был «постник и молчальник, более для кельи, нежели для власти державной рожденный». В браке с Ириной Фёдоровной Годуновой этот царь имел всего одну дочь Феодосию 1592 г.р., которая прожила всего девять месяцев и скончалась в том же году. В конце 1597 года Фёдор I смертельно заболел, а 7 января 1598 года в час утра скончался. Со смертью Фёдора, в общем-то, доброго, но жалкого и убогого человека, не только пресеклась московская линия династии Рюриковичей (потомство Ивана I Калиты), но и завершилась целая эпоха, «прирожденных государей» на престоле. Причем имя царя Фёдора I стало особенно популярно в годы Смуты, когда каждый самозванец на московский трон так или иначе стремился стать либо его «родным братом», либо другим «близким родственником». Да и в народном сознании Фёдор оставил о себе добрую память как боголюбивый и милостивый государь. Хотя в этом, скорее, не его заслуга, а его шурина Бориса Фёдоровича Годунова, который уже с 1587 года являлся фактически единоличным правителем государства. Положение Бориса Годунова при царском дворе было столь значимо, что заморские дипломаты искали аудиенции именно у Бориса Годунова, так как его воля была законом. Фёдор царствовал, Борис управлял — это знали все и на Руси, и за границей.

По легенде, Годуновы происходили от татарского князя Чета, приехавшего на Русь во времена Ивана Калиты, а согласно государеву родословцу 1555 года — вели свое происхождение от Дмитрия Зёрна. Борис Годунов родился в 1552 году в семье помещика средней руки, но после его скорой смерти воспитывался в семье дяди Дмитрия Годунова. В годы опричнины Вязьма, где находились его владения, вошла в опричнину, а незнатный до того Дмитрий Годунов был зачислен в опричный корпус и вскоре получил при дворе высокий чин главы Постельного приказа. Выдвижение Бориса Годунова началось в 1570 году. Тогда он сам стал опричником и уже в 1571 году был дружкой на свадьбе царя с Марфой Собакиной. В том же году Борис женился на Марии Григорьевне Скуратовой-Бельской, дочери Малюты Скуратова. В 1578 году Борис Годунов становится кравчим, а еще через два года после женитьбы второго царского сына Фёдора на сестре Годунова Ирине Иван Грозный пожаловал Бориса званием боярина.

Годунов был умен и осторожен, стараясь до поры до времени держаться в тени, но в последний год жизни Ивана Грозного обрел большое влияние при дворе. Вместе с Б.Я. Бельским он стал одним из приближенных людей царя. В связи с этим не вполне ясна роль Годунова в истории смерти Ивана IV, который, по свидетельству Д. Горсея, был удушен 18 марта 1584 года. Во всяком случае, именно Годунов и Бельский находились рядом с царем в последние минуты его жизни, они же с крыльца и объявили народу о смерти государя.

31 мая 1584 года в день коронации царя Фёдора I Борис Годунов был осыпан милостями: получил чин конюшего, звание ближнего великого боярина и наместника Казанского и Астраханского царств. Однако это отнюдь не означало того, что Годунов стал обладателем единоличной власти — при дворе шла упорная борьба боярских группировок Годуновых, Романовых, Шуйских, Мстиславских. Она не затухала и после того, как в 1585 году Борис Годунов по существу возглавил московское правительство.

Царь дарует Годунову золотую цепь.

Соборная площадь Кремля того времени.

Деятельность Годунова и его сподвижников была нацелена на всестороннее укрепление государственности. Благодаря его стараниям, в 1589 году в Москве был избран первый русский патриарх, которым стал московский митрополит Иов. Учреждение патриаршества свидетельствовало о возросшем престиже Московского царства. Во внутренней политике правительства Годунова преобладали здравый смысл и расчетливость. Развернулось небывалое строительство городов, крепостных сооружений. В 1585–1591 годах зодчим Фёдором Конем были возведены стены и башни московского Белого города протяженностью 10 километров, толщиной 4,5 метра и высотой от 6 до 7 метров.

По инициативе Годунова началось строительство крепостей в Диком поле — в 1585 году была построена крепость Воронеж, в 1586 году — Дивны. Для обеспечения безопасности водного пути от Казани до Астрахани строились города на Волге — Самара (1586), Царицын (1589), Саратов (1590). В 1592 году был восстановлен город Елец, в 1596 году построен город Белгород на Донце, а в 1600 году — Царёв-Борисов, немного южнее него. Началось заселение и освоение опустевших во время татарского ига земель к югу от Рязани (территория нынешней Липецкой области). В Сибири в 1604 году был заложен город Томск. В 1596–1602 годах было построено и одно из самых грандиозных архитектурных сооружений допетровской Руси — Смоленская крепостная стена для защиты западных рубежей Московского царства от Речи Посполитой, названная впоследствии «каменным ожерельем земли Русской».

В жизнь Москвы вошли неслыханные новшества, например, в Кремле был сооружен водопровод, по которому вода поднималась мощными насосами из Москвы-реки и по подземелью поступала на Конюшенный двор. Андрей Чохов отлил знаменитую Царь-пушку. В 1592 году на месте современного Садового кольца появилась еще одна линия московских укреплений, деревянно-земляное сооружение, прозванное за быстроту постройки «скородомом». Одновременно Годунов стремился облегчить положение посадских людей. С этой целью торговцы и ремесленники, проживавшие в «белых» (частновладельческих) слободах и платившие подати феодалам, были причислены к населению «черных» слобод, платившему налоги государству, Причем размер «тягла», взимавшегося со слободы в целом, был оставлен прежним, а доля отдельного горожанина в нем уменьшилась. В то же время хозяйственный кризис конца 1570-х — начала 1580-х годов вынудил Годунова пойти на установление крепостной зависимости, что в дальнейшем не лучшим образом сказалось на настроениях крестьянства и стало одной из причин антифеодального восстания 1602–1605 годов. Во внешней политике Московскому государству в ходе войны со Швецией 1590–1595 годов, что называется, без лишнего шума и пыли удалось вернуть города Ям, Ивангород, Копорье и Корела, потерянные в ходе неудачной Ливонской войны.

Наследником престола, однако, был младший брат царя Фёдора Дмитрий, сын седьмой жены Ивана Грозного Марии Нагой, который погиб 15 мая 1591 года при невыясненных обстоятельствах в удельном городе Угличе. Официальное расследование проводил боярин Василий Шуйский. Стараясь угодить Годунову, он свел причины случившегося к «небрежению» Нагих, в результате чего Дмитрий случайно заколол себя ножиком, играя со сверстниками. Царевич, по слухам, был болен «падучей» (эпилепсией). Позже в организации убийства Дмитрия обвинили Бориса Годунова. Во времена Романовых это утверждение стало чуть ли не официальной версией. Не исключено, что это было действительно так — Дмитрий был прямым наследником престола и мешал Борису в продвижении к нему.

После смерти Фёдора Иоанновича единственной близкой наследницей престола осталась троюродная сестра покойного Ивана Грозного Мария Старицкая, королева Ливонская, а в постриге инокиня Марфа (1560–1612). Попытки назначить правящей царицей вдову умершего царя Фёдора Ирину — сестру Бориса успеха не имели. Наконец, 27 февраля 1598 года Земский собор избрал царем самого Бориса Годунова и принес ему присягу на верность, а 1 сентября 1598 года он венчался на царство. Вместе с тем, как первый царь не из династии Рюриковичей и даже не из княжеского рода, Борис Годунов не мог не чувствовать шаткости своего положения. Тем более что претендентов на его место из числа родовитой московской знати было не счесть.

Благословение на царство.

Годунов в день избрания на царство.

По своей подозрительности Борис Годунов немногим уступал Ивану Грозному. Поэтому, взойдя на престол, он принялся сводить личные счеты с боярами. По словам современника, «цвел он, как финик, листвием добродетели и, если бы терн завистной злобы не помрачал цвета его добродетели, то мог бы он древним царям уподобиться. От клеветников изветы на невинных в ярости суетно принимал, и поэтому навел на себя негодование чиноначальников всей Русской земли: отсюда много ненасытных зол на него восстали и доброцветущую царства его красоту внезапно низложили».

Особенно усиливается подозрительность царя начиная с 1600 года, когда поползли темные слухи, будто царевич Дмитрий жив. Первой жертвой подозрительности Бориса стал Богдан Бельский. В 1601 году по ложному доносу пострадали братья Романовы. Старший из них, Феодор Никитич, был сослан в Сийский монастырь и пострижен под именем Филарет; его жену постригли под именем Марфа и сослали в Толвуйский Заонежский погост, а малолетнего сына их, Михаила (будущего царя), на Белоозеро. В общем, движение к Смуте прогрессировало, поскольку при всех успехах своей реальной политики Борис Годунов не сумел консолидировать правящий класс. Особенно родовитое боярство, которое давно чувствовало себя ущемленным и все более заинтересованно поглядывало в сторону Великого княжества Литовского и Польши, где власть монарха была существенно ограничена конституцией, предоставлявшей магнатам и шляхте такие права, которые московской знати даже и не снились. Но об этом знали, да и попытки заключения унии между Речью Посполитой и Московским государством предпринимались неоднократно.

В 1584 году Стефан Баторий, например, направил с этой целью послом в Москву Льва Сапегу. Формально он должен был провести переговоры об условиях взаимного освобождения пленных, оказавшихся в польском и московском плену в результате Ливонской войны, но тайно ему предписывалось склонить царя Фёдора к отказу от титула князя Ливонского и подумать о взаимном наследовании польско-литовского и московского престолов. Вследствие явно завышенных притязаний польско-литовской стороны все эти вопросы повисли в воздухе. Удалось заключить лишь 10-месячное перемирие, но тема не была закрыта. Переговоры продолжились в Варшаве, куда вскоре выехало посольство Ф.М. Троекурова и М. Безнина.

В 1600 году Лев Сапега вторично прибыл в Москву в качестве посла. Он предложил Борису Годунову заключить «вечный мир», антиосманский союз и соглашение о взаимном наследовании польского и московского престолов в случае прекращения династий. Учитывая международные затруднения Речи Посполитой, втянувшейся в затяжную войну со Швецией, Москва отклонила предложения польско-литовской дипломатии, посчитав тогда «вечный мир» и союз с Польшей, не говоря уже об унии, нецелесообразными. В итоге 21 марта 1601 года стороны заключили только двадцатилетнее перемирие. В дальнейшем Лев Сапега энергично поддержал движение «лжедмитриев» и открытое вмешательство короля Сигизмуна III в московские дела, вылившиеся в 1609 году в открытую интервенцию против Московского царства, видимо, рассчитывая, что избрание королевича Владислава московским царем наконец приведет к унии Речи Посполитой с Московским государством, сторонников которой тогда уже было немало. Одним словом, «братья славяне» продолжали выяснять отношения.

Царствование Бориса начиналось успешно, хотя череда опал породила уныние, а вскоре вообще разразилась настоящая катастрофа. В 1601 году шли долгие дожди, а затем грянули ранние морозы и, по словам современника, «поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех». В следующем году неурожай повторился, поэтому в стране начался реальный голод, продолжавшийся три года. Цена хлеба увеличилась в 100 раз. Борис запретил продавать хлеб дороже определенного предела и даже преследовал тех, кто взвинчивал цены, но успеха не добился. Стремясь помочь голодающим, он не жалел средств и широко раздавал беднякам деньги, однако хлеб дорожал, а деньги теряли цену.

В конце концов, Борис Годунов приказал открыть для голодающих царские амбары, но даже их запасов не хватало на всех голодных, тем более что, узнав о раздаче хлеба, люди со всех концов страны потянулись в Москву, бросив даже те скудные запасы продовольствия, которые все же имелись у них дома. Около 127 тысяч человек, умерших от голода, было похоронено в Москве, но хоронить успевали не всех. Появились случаи людоедства. Страшный голод рушил привычные моральные ценности, скреплявшие людей в единый коллектив. Историк А.П. Щапов писал: «Люди, терзаемые голодом, валялись на улицах, подобно скотине, летом щипали траву, а зимой ели сено. Отцы и матери душили, резали и варили своих детей, дети — своих родителей, хозяева — гостей, мясо человеческое продавалось на рынках за говяжье; путешественники страшились останавливаться в гостиницах…».

Народ бедствовал, а в это же время знать устраивала дележ богатства и привилегий, злобно соперничая в поисках личного благополучия. Запасов зерна, припрятанных многими боярами, хватило бы всему населению на несколько лет. Но спекулянты удерживали хлеб, предвкушая повышение цен на него. Люди начинали думать, что это — кара Божья. Возникало убеждение, что царствование Бориса Годунова не благословляется Богом, потому что оно беззаконно, достигнуто неправдой. Следовательно, не может кончиться добром. Поэтому слухи о том, что царевич Дмитрий жив, ширились и приобретали лавинообразный характер.

Массовый голод и недовольство установлением крепостной зависимости стали причиной крупного восстания под руководством Хлопка (1602–1603), в котором участвовали крестьяне, холопы и казаки. Повстанческое движение охватило около 20 уездов Центральной России и Юга страны. Восставшие объединялись в крупные отряды, которые продвигались к Москве. Против них Борис Годунов направил войско под командованием И.Ф. Басманова. В сентябре 1603 года в ожесточенном сражении под Москвой повстанческая армия Хлопка была разбита, но Басманов погиб в бою, а Хлопок тяжело ранен, пленен и казнен.

Лжедмитрий I появился в 1601 году — в него превратился беглый монах, дьякон-расстрига Чудова монастыря в Кремле Григорий Отрепьев. Появление самозванца стало предлогом для начала интервенции 1601–1602 годов в польских владениях на Украине, где Лжедмитрий заявил о своих претензиях на московский царский трон. В Польше он обратился за помощью к шляхте и королю Сигизмунду III, а приняв католичество, обещал в случае успеха сделать эту религию государственной на Руси, а также отдать Польше Смоленск и прочие западные русские земли. 16 октября 1604 года Лжедмитрий I с отрядами поляков и украинских казаков двинулся на Москву. Даже проклятия московского патриарха не остудили народного воодушевления на пути «царевича Дмитрия» — к его войску примкнули беглые крестьяне, казаки, служивые люди. Правда, в январе 1605 года правительственные войска в битве при Добрыничах разбили самозванца, который с немногочисленными остатками своей армии был вынужден уйти в Путивль.

Лжедмитрий I.

Марина Мнишек.

Между тем ситуация для Бориса Годунова осложнялась еще и состоянием его здоровья. Но 13 апреля 1605 года он казался веселым и здоровым, много и с аппетитом ел. Потом поднялся на колокольню Ивана Великого в Кремле, с которой нередко обозревал Москву и ранее. Правда, вскоре сошел оттуда, почувствовав дурноту. Из ушей и носа у царя пошла кровь, он лишился чувств и умер. Ходили слухи, что Годунов в припадке отчаяния отравился. Царем стал его 16-летний сын Фёдор, юноша образованный и чрезвычайно умный, но не сумевший в столь трудной ситуации удержать власть. В Москве случился мятеж, спровоцированный сторонниками Лжедмитрия, царя Фёдора и его мать убили, оставив в живых лишь дочь Бориса — Ксению, которую ждала безотрадная участь наложницы самозванца. Москва же перешла на сторону Лжедмитрия. Официально было объявлено, что царь Фёдор и его мать отравились. Тела их выставили напоказ. Затем из Архангельского собора вынесли гроб Бориса Годунова и перезахоронили его в Варсонофьевском монастыре близ Лубянки. Там же захоронили и его семью: без отпевания, как самоубийц. 20 июня в столицу въехал «самодержец» Лжедмитрий I. Русская Смута приблизилась к своему апогею и массово охватила головы людей.

О Русской Смуте начала XVII века написаны горы книг. Тем не менее подавляющее большинство населения России в настоящее время связывают ее исключительно с польской интервенцией, а завершение Смуты с изгнанием поляков из Кремля и Москвы. На самом деле все было гораздо сложнее. Интервенция имело место, но она началась тогда, когда смута в Московском государстве уже была в разгаре. Да и призвали польских интервентов (точнее, международный наемный сброд) на Русь прежде всего сами московские бояре, различные политические группировки которых упорно перетягивали друг у друга канат власти, невзирая на беды страны и нужды ее народа. Большинство правящего класса тогда думало исключительно о себе и о собственной выгоде.

Даже Филарет— отец первого русского царя из династии Романовых Михаила — в те годы не раз шарахался из крайности в крайность. Как «родственник» он был освобожден из Антониево-Сийского монастыря Лжедмитрием I в 1605 году и занял важный церковный пост митрополита Ростовского. После свержения Лжедмитрия I оказался в оппозиции новому царю Василию Шуйскому. В 1608 году Филарет вообще стал «нареченным патриархом» Лжедмитрия II в его Тушинском лагере, хотя позже представлял себя «пленником» очередного самозванца, причем не настаивая на своем патриаршем сане. В 1610 году Филарет якобы был «отполонен» у тушинцев, принял участие в свержении Василия Шуйского и стал активным сторонником Семибоярщины, по приглашению которой, кстати говоря, в Кремле и оказались войска Сигизмунда III. Не возражал Филарет также против избрания московским царем польского королевича Владислава Сигизмундовича, но, участвуя в 1611 году в переговорах с самим Сигизмундом III под Смоленском по этому вопросу, он отказался подписать подготовленный польской стороной окончательный вариант договора, за что был арестован. Освобождение из польского плена последовало лишь 1 июня 1619 года по условиям Деулинского перемирия 1618 года. О позиции и поведении большинства других знатных московских бояр говорить в этом смысле еще сложнее, так как патриотизмом в их действиях даже не пахло.

Суть происходящего хорошо осознавалась в народе и определялась словом «воровство» (т. е. «предательство» в тогдашнем понимании этого слова), но быстрых и простых путей выхода из кризиса не мог предложить никто. Чувство сопричастности к общественным проблемам у каждого отдельного человека оказывалось недостаточно развитым. К тому же немалые массы простых людей заражались цинизмом, корыстью, забвением традиций и святынь. Разложение шло сверху — от потерявшей всякий авторитет боярской верхушки, но грозило захлестнуть и низы. Антиобщественные интересы явно брали верх, в то время как энергичные и честные люди, по словам С.М Соловьева, «погибли жертвами безнарядья». Во всех сословиях налицо были раздоры, недоверие, падение нравов. Это оттенялось бездумным копированием иноземных обычаев и образцов. Смута в умах усиливалась разгулом коррупции и дороговизны.

Да, Лжедмитрию I, а затем и Лжедмитрию II служило немало шляхтичей-литвинов, по разным причинам покинувших свою родину. Но подавляющее число «воров» составляли собственно русские люди, с завидным упорством и чрезвычайной жестокостью истреблявшие собственных соплеменников. Подогреваемые православным духовенством, панически боявшимся конкуренции с католической церковью, они сами учинили свое «смутное время», а потом, как это часто принято на Руси, во всех собственных бедах стали обвинять других.

Безвластие и потеря централизующих начал вели к оживлению местного сепаратизма. Собранные до этого в единое государство отдельные земли стали вновь проявлять признаки обособленности. Брожение охватило и жителей нерусских окраин — как тех, что были присоединены с помощью военной силы, так и тех, которые вошли в состав Московского царства добровольно, откликнувшись на перспективу стабильного порядка и отлаженных связей в сильном государстве. Если до Смуты Москва была координирующим центром, связывающим все области страны, то с утратой доверия к московским властям утрачивались и связи между отдельными областями. «…Потеряв политическую веру в Москву, начали верить всем и всему… Тут-то, в самом деле, наступило для всего государства омрачение бесовское, произведенное духом лжи, делом темным и нечистым» (С.М. Соловьев). Государство превращалось в бесформенный конгломерат земель и городов, а пренебрежение к государственным интересам и мелочная корысть боярства породили такое явление, как самозванство (не напоминает ли это Вам, уважаемый читатель, наше время, по крайней мере 90-е годы XX века).

Москва периода Смуты.

Лжедмитрий I быстро опостылел и был убит. В результате боярского заговора на престол вступил князь Василий Шуйский. Ограниченный претензиями боярства, он принес присягу своим подданным, что означало обязательство править по закону, а не по царской прихоти. Независимо от личных качеств нового правителя, это был первый в Московском царстве договор царя и общества, хотя от имени общества в данном случае выступала боярская верхушка. Таким образом, в очередной раз появилась надежда, что дальнейшее развитие Московского государства пойдет по польско-литовскому пути.

Но не тут-то было. Новые политические потенции так и не успели проявиться в условиях разгулявшейся народной стихии. Василий Шуйский вступил на престол в результате закулисных интриг, «без воли всея земли», поэтому народное сознание отказалось признать его царем. Странный характер происходивших на вершинах власти перемен подогревал сомнения и недоверие среди народа. Трудно было поверить в искренность пропаганды, недавно уверявшей в истинности царевича Дмитрия, а спустя лишь месяцы объявившей его лгуном и изменником. Брожение нарастало. Боярство, раздувая Смуту, загоняло себя в тупик. В социальных низах антибоярские настроения переросли в открытые выступления, вылившиеся в мощное антифеодальное крестьянское восстание. Возглавивший его Иван Исаевич Болотников, бывший холоп боярина Телятевского, призывал истребить бояр и овладеть «…женами их, и вотчинами, и поместьями». Масла в огонь подливала Речь Посполитая, посылавшая в Московию иезуитов, шляхтичей-авантюристов и разного рода подонков своего общества.

Тушинский лагерь.

Появился Лжедмитрий II, обосновавшийся лагерем в Тушине под Москвой. Бояре метались между ним и Шуйским. Страну захлестнула уголовщина. Грабежами занимались бродившие от города к городу польско-литовские, дворянские и казачьи отряды, различные ватаги и банды. От имени «тушинского вора» и наместника Сигизмунда III в Московском государстве А. Гонсевского шла раздача поместий присягнувшим им корыстолюбцам, хотя хозяева этих поместий были в полном здравии. Помутнение в умах раскалывало семьи, брат шел на брата, отец — на сына. В Москве у кремлевского дворца беспрестанно волновались толпы народа, предписывая Шуйскому, а затем и Боярской думе, что нужно делать и какие указы принимать.

После свержения Василия Шуйского и нескольких месяцев правления аристократического правительства в составе князей Ф.И. Мстиславского, И.М. Воротынского, А.В. Трубецкого, А.В. Голицына, Б.М. Лыкова, И.Н. Романова и Ф.И. Шереметева (Семибоярщина) претензии на московский престол перешли к иностранцам. Дело в том, что после того, как с самозванцами не вышло, первоначально частная и запутанная королевская авантюра Сигизмунда III переросла в официальную войну Речи Посполитой с Московским царством. Справедливости ради надо заметить, что и в нем самом тогда весьма широкие общественные круги были заинтересованы в приходе войск Короны польской и Великого княжества Литовского. Например, очень многие бояре, крестьяне и казаки надеялись, что они помогут, наконец, посадить на московский престол справедливого царя и установят порядки сродни собственным. Прямо скажем, надежды эти имели под собой определенные основания. Одним словом, все было очень непросто.

Как бы то ни было, в сентябре 1609 года Сигизмунд III двинул польско-литовские войска к Смоленску и осадил этот город, в котором находилось до 4000 войска под начальством воеводы Шеина. Вышедшее весной следующего года на выручку Смоленску московское войско во главе с князем Дмитрием Шуйским было разбито у деревни Клушино отрядом гетмана Жолкевского, после чего тот двинулся к Москве, не встречая никакого сопротивления. Боярская дума, точнее Семибоярщина, срочно вступила в переговоры с королем и согласилась признать своим царем его сына — королевича Владислава, но только при условии принятия им православия. Владислав также должен был жениться на православной русской и ограничить число своих польских приближенных. Это соглашение было заключено 27 августа 1610 года. Опасаясь недовольства москвичей и не доверяя собственным войскам, члены Семибоярщины совершили акт национальной измены и в ночь на 21 сентября 1610 года тайно впустили в Москву войска польского короля. Так что ни Москву, ни Китай-город, ни Кремль «польские» интервенты не брали, а вошли туда вполне законно по просьбе тогдашнего московского правительства.

Но уже с октября 1610 года вся реальная власть в Москве сосредоточилась в руках С. Жолкевского и А. Гонсевского — комендантов московского и кремлевского гарнизонов соответственно.

Кстати, гарнизон Московского Кремля до самой его капитуляции в ноябре 1612 года в основном состоял из литвинов (предков современных белорусов). Второй по численности национальной группой были наемники-немцы. Третьей — наемники-французы. И только после них — поляки! Отметим также, что многие действующие лица этой исторической драмы тоже были литвинами. Из наиболее известных фигур можно назвать Яна Карла Ходкевича, Яна Петра Сапегу, Александра Лисовского, Осипа Будзила, Романа Рожинского и пр.

Первоначально у короля Сигизмунда III были далеко идущие, но не сильно затейливые планы. Он хотел лишь посадить самозванцев Дмитрия I (потом II) на московский престол, а Москву сделать союзником Речи Посполитой в войне со Швецией. Но аппетит, как известно, приходит во время еды. После полутора лет осады в начале 1611 года Смоленск капитулировал и был присоединен к Речи Посполитой. Видя слабость Москвы, Сигизмунд перестал соглашаться на воцарение Владислава и предъявил свои собственные права на всю Русь, послав для занятия ее городов специальные воинские отряды. А что до Семибоярщины, то в качестве номинального органа власти она просуществовала вплоть до освобождения Москвы Народным ополчением под руководством Минина и Пожарского.

В 1611 году Московское государство действительно выглядело разрушенным, а правительство парализованным. Центр страны контролировали войска Сигизмунда и его сторонников, а Новгород, Псков и Ивангород оказались у шведов. Каждый город Московской Руси теперь действовал особняком, хотя в сознании людей все настойчивее крепла тяга к порядку. В отдельных московских землях регулярно собирались местные земские рады и сходы, где люди сообща обсуждали возникающие проблемы. Постепенно становилось ясно, что решить их в местных рамках невозможно, поэтому зрело понимание необходимости общерусского движения. Отражением чего стали народные ополчения, собираемые в провинциальных городах. В общем, осознание национального единства не исчезло. Напротив, Смута постепенно придала ему все большую силу. Непрерывную проповедь в пользу государственного единства теперь вела и православная церковь. Другими словами, народная энергия не увяла от «безнарядья», а продолжала питать государственное творчество. В частности, в то время активно осваивается Поволжье, Урал и Сибирь, возникают такие города, как Пелым, Верхотурье, Сургут, Нарым, Мангазея, Туринск.

К концу 1611 года все это начало давать результаты — первое казацко-дворянское ополчение во главе с П.П. Ляпуновым оттеснило интервентов в Китай-город и Кремль, а еще через год у стен Москвы появилось Народное ополчение Северо-Восточных русских земель под началом нижегородского старосты Кузьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского. Проводя идею государственной консолидации, они четко уловили главные задачи момента: изгнать интервентов и подготовить условия для создания общенационального правительства, пользующегося доверием сословий. Во второй половине 1612 года произошли решающие бои: 22–24 августа были разбиты польско-литовские подкрепления, шедшие на выручку гарнизона Кремля под началом гетмана Ходкевича, а в начале ноября сдался и Кремль. В 1613 году московские войска возвратили обратно Дорогобуж, Вязьму, Белый и др., но вернуть Смоленск не смогли. В общем, интервенты и их союзники отечественного разлива были в основном разбиты и изгнаны из пределов Московского государства, а само оно стало выходить из Смуты. Правда, шайки поляков, казаков и литовских людей еще долго грабили многие земли, да и московский правящий класс был не един.

Бой ополченцев с кавалерией интервентов.

Все это давно известно из учебников, различных исторических трудов и художественной литературы. Но очень немногие знают, что в реальности происходило в то самое время на землях Западной Руси, то есть в Великом княжестве Литовском. А происходили там не менее страшные вещи. Их предыстория вкратце такова: на рубеже XVI–XVII веков Речь Посполитая переживала экономический и культурный подъем, но династическая интервенция в Московское государство короля Сигизмунда III (он же великий князь Литовский Жигимонт III) прервала его. Против войны с Москвой и поддержки Лжедмитриев тогда выступал едва ли не весь народ ВКЛ (нынешние белорусы и литовцы), вся шляхта и все мещане, потому как эта война, во-первых, не отвечала их интересам, а во-вторых, была еще и незаконной — сейм Великого княжества Литовского не дал королю согласия на интервенцию. Как видим, и здесь тоже все было достаточно запутанно.

Между тем приватные действия короля привели к тому, что с 1609 года Беларусь превращается в плацдарм польской агрессии на московские земли. Первоначально наемная армия Сигизмунда III идет через ее территорию на Смоленск и Москву, а спустя пару лет в московско-литовском пограничье появляются тысячи неоплаченных солдат-наемников, вышибленных обратно. Это были многочисленные вооруженные отряды донельзя деморализованных профессиональных убийц, которым правительство не заплатило за их «работу», поскольку денег на это у него не было, да и особого желания, видимо, тоже. Причем всех их вышвырнули из Московии без какой-либо существенной добычи. Обиженные и взбешенные «псы войны» начинают повсеместно домогаться от простого населения ВКЛ компенсации их «крывей заганараваных заслуг» (кровью обеспеченных заслуг), проще говоря, силой беря на пути своего следования все что можно. Попутно они жгут деревни, местечки, угрожают пойти на столицу государства, держат в страхе все мирное население, и так продолжается годами. Но это было только начало.

С 1610 года на юго-восточные рубежи ВКЛ наваливаются еще и запорожские казаки из армии гетмана (кошевого атамана) Сагайдачного, ранее активно участвовавшие в походах Лжедмитриев и Сигизмунда III на Московское государство (он посулил казакам: 1) расширение казацкой территории; 2) свободу православной веры; 3) увеличение реестрового казацкого войска; 4) признание автономии Украины). А их было порядка 20 тысяч человек. Эта огромная казачья банда порабощает значительную часть Беларуси. Наступает безвременье. Война затягивается, она тяжела, а правительство не может найти ни денег на продолжение войны, ни сил для ее победоносного завершения. Оно уже даже не контролирует собственную территорию. Кроме того, московские войска тоже начинают нападать на южные и восточные белорусские земли (литовские земли были далековато). В народе зреют настроения апокалипсиса — людям кажется, что наступает конец света, так как впервые за многие столетия их никто не может защитить — приходят чужие войска, убивают, насилуют и забирают в рабство.

Конечно, население как могло защищалось. Но, во-первых, без армии эффективно защищаться невозможно. А во-вторых, тут была еще одна проблема, достаточно деликатного для той поры свойства. Сохранились письма шляхты, дающие яркое представление о правовом сознании граждан ВКЛ, которые уже тогда имели четкое представление о собственных политических правах и правах государства. Например, в 1614 году оршанская шляхта, в том числе паны Сапеги и Ходкевичи, подписали очень злое письмо королю и великому князю. В нем содержалось требование обеспечить соблюдение их гражданских прав. Политика короля привела к потере Великого княжества, писали они, — границы открыты, враг приходит и безнаказанно творит что хочет. Люди платят налоги в государственную казну, и им должна быть гарантирована безопасность со стороны государства. Такая вот политическая культура существовала там, в XVII веке!

Вскоре был созван первый в истории Речи Посполитой чрезвычайный сейм, который занимался исключительно поисками финансов для завершения войны. На сейме открыто говорилось о том, что Беларусь и Украина понесли потери, которых не знали 200 лет. Полоцкие послы просили: дайте денег на защиту наших границ, дайте денег для спасения Полоцка, тогда как польские послы придерживались позиции — пусть лучше погибнет один уезд, чем погибнем мы все.

В конце концов какие-то деньги нашли, и в 1617 году королевич Владислав, все еще предъявлявший притязания на московский престол, во главе 11-тысячного войска вновь двинулся на Москву. Оно заняло Дорогобуж и Вязьму, но под Калугой и Тверью существенных успехов добиться не смогло. В 1618 году армия Владислава безуспешно попыталась овладеть Можайском, однако достаточно быстро сняла осаду города и направилась на Москву. В ходе этого похода к ней вновь присоединяются казаки кошевого атамана Сагайдачного. Попытка внезапного штурма Москвы, предпринятая 1 октября, успеха не имела. Столь же неудачным было нападение на Троице-Сергиеву лавру. Владислав вынужденно вступает в переговоры с посланцами Михаила Фёдоровича, которые заканчиваются заключением перемирия сроком на 14 с половиной лет. Оно было заключено 1 декабря 1618 года в селе Деулино, что под Сергиевым Посадом. Согласно условиям этого перемирия Речь Посполитая возвращала из плена митрополита Филарета, отца нового московского царя, воеводу Шеина и других пленных московских вельмож. Взамен Польско-Литовское государство получило значительные территории с городами: Смоленск, Дорогобуж, Рославль, Чернигов, Стародуб, Новгород-Северский, Трубчевск, Себеж, Серпейск, Невель и др.

Королевич Владислав (1595–1648).

Военные действия периода Смуты.

Таким образом, освобождение Филарета из плена обошлось Московскому государству очень недешево. Однако он был нужен стране как фактический правитель при малолетнем и неопытном тогда Михаиле Фёдоровиче, который в силу целого ряда личностных обстоятельств быть адекватным царем в то трудное время не мог, но олицетворял собой на троне важный сословный компромисс, нарушать который после долгих лет Смуты было смерти подобно. Размен пленных затянулся до 1 июня 1619 года. При этом Владислав от своих прав на московский престол не отказывался, а правительство Речи Посполитой не признало Михаила Фёдоровича царем и не хотело дипломатически сноситься с ним как с великим государем. В конечном счете все это привело к новой войне 1632–1634 годов, позже получившей название Смоленской.

Смоленская война 1632–1634 годов

Очередное столкновение Речи Посполитой с Московским государством было тесно связано с событиями Тридцатилетней войны в Европе (1618–1648) между католическими и протестантскими государствами, тоже очень ожесточенной, кровопролитной и разорительной. В 1609 году был создан военный союз — Католическая лига (германский император, католические князья Германии и Испания), имевшая целью восстановить главенство католицизма на территории Священной Римской империи германской нации. Католической лиге противостояла Евангелическая уния (протестантские княжества южной и западной Германии), к которой присоединились курфюрст Бранденбургский, ландграф Гессенский и некоторые города Священной Римской империи. Поводом к началу первой общеевропейской войны между двумя группами держав — габсбургским блоком (испанские и австрийские Габсбурги, католические князья Германии при поддержке Ватикана и Речи Посполитой) и антигабсбургской коалицией (германские протестантские князья, Франция, Швеция, Дания при поддержке Англии, Голландии и Московского царства) — стало антигабсбургское восстание сословий 1618–1620 годов в Чехии.

В 1620 году в битве при Белой горе под Прагой австрийским войскам при помощи Католической лиги удалось разбить восставших, после чего Чехия окончательно потеряла самостоятельность и вплоть до 1918 года входила в состав империи Габсбургов. Начавшаяся как религиозная война между католиками и протестантами, Тридцатилетняя война вскоре превратилась в столкновение групп государств за господство в Европе, в том числе идеологическое. На стороне протестантов вступила Дания, затем Швеция и Франция, стремившаяся захватить нижнее течение германских рек и территорию по течению Рейна. Можно сказать, что в первой половине XVII века «сдурела» почти вся Европа, но Тридцатилетняя война, кроме всего прочего, приостановила контрреформацию в значительной части европейских стран. По крайней мере, попытка Габсбургов и имперской Вены вернуть в лоно католической церкви северную Германию потерпела неудачу.

Эта война стала одной из самых длительных, ожесточенных и кровопролитных коалиционных войн в европейской истории. Она делится на несколько периодов, но в начале 30-х годов XVII века едва ли не главным действующим лицом этой войны становится Швеция, которая еще каких-то двадцать лет тому назад была бедной и малонаселенной северной страной. Единственным ее богатством являлись железные рудники (шведское железо давно считалось лучшим в тогдашнем мире), но после 1610 года там началось строительство больших каменных домен с мощной системой поддува воздуха, дающих более высокую температуру. Это позволило резко улучшить качество чугунного литья и создать такую артиллерийскую новинку, которая надолго сформировала контуры европейской истории и военного строительства. Ею была шведская гаубица.

Король Густав Адольф поздравляет свои войска с победой при Брейтенфельде.

В те времена пушки отливали преимущественно из меди, причем стенки ствола делали настолько толстыми, что даже малокалиберные орудия было трудно перевозить по полю боя из-за их тяжести. Шведы сумели наладить производство легких чугунных пушек. Правда, из них можно было стрелять лишь картечью на сравнительно небольшие дистанции, но зато отныне артиллерия могла сопровождать пехоту на поле боя; каждый полк шведской армии получил по две легкие пушки. Шведские войска комплектовались как за счет подворной воинской повинности свободного шведского крестьянства, так и за счет вербовки наемников. Благодаря этому армия Швеции оказалась более дисциплинированной, чем наемные армии других западноевропейских стран. Шведская пехота состояла наполовину из пикинеров, наполовину из мушкетеров и имела более свободное построение. Значительно увеличилась и доля конницы в общей численности шведских войск (до 40 %).

Швеция долгое время не принимала участия в Тридцатилетней войне, так как была занята противостоянием с Речью Посполитой за Балтийское побережье. Но в 1630 году эта война закончилась и Швеция, заручившись поддержкой Московского государства, которое обеспечивало льготные поставки зерна, вторглась в северную Германию. Так начинается шведский, или шведско-русский, период Тридцатилетней войны (1630–1635). Вскоре к ним присоединилась еще Саксония, отказавшаяся от политики нейтралитета после осады своей столица Магдебурга. Курфюрст Саксонии Иоган Георг заключил союз со шведским королем Густавом Адольфом и выступил против генералиссимуса Католической лиги Тилли.

Полковая артиллерия шведов оказалась всесокрушающим оружием. В деле она показала себя сразу же после того, как армия короля Швеции Густава Адольфа высадилась в Германии — в битве у деревни Брейтенфельде, недалеко от Лейпцига, шведские гаубицы практически безнаказанно расстреляли армию императора Фердинанда II под командованием Тилли. И это была первая крупная победа протестантов в столкновениях с католиками, но шведы быстро стали хозяевами Центральной Европы, в которой за двадцать лет войны им удалось сжечь порядка 20 тысяч городов и деревень. Очень сильно досталось от них Германии и Чехии, а когда шведская армия обрушилась на Польшу, это тоже стало для нее страшным бедствием.

В битве при Брейтенфельде шведы также впервые применили элементы линейной тактики, что позволило им гораздо эффективнее использовать огнестрельное оружие и явилось еще одной причиной убедительной победы. Шведская артиллерия при Брейтенфельде не только прикрывала огнем боевые порядки, но и активно маневрировала на поле боя вместе с пехотой и кавалерией. Поэтому после Тридцатилетней войны европейские армии стали располагаться в две линии, причем кавалерия образовывала фланги, а пехота — центр. Артиллерия размещалась перед фронтом или в интервалах между другими войсками.

Поскольку война была затяжной и трудной, то Московское царство, сильно пострадавшее от недавней Смуты и интервенции католической Польши, представляло для протестантской коалиции привлекательного союзника. С другой стороны, в Москве тоже понимали, что Тридцатилетняя война отвлекает ее западных соседей от дел на востоке и дает ей время оправиться от последствий собственных потрясений. В общем, «перетерпев судеб удары», слегка окрепшее Московское царство решило попытать счастья и отвоевать у Великого княжества Литовского потерянные недавно земли.

Жестокие уроки предыдущих столкновений с Речью Посполитой и Швецией показали, что любое отставание Москвы в военной области оборачивалось для нее тяжелыми поражениями и угрозой потери независимости. Поэтому под влиянием успехов соседей и собственных неудач прежняя национальная самоуверенность сменилась у части московского общества более критическим восприятием собственной жизни, а кризис прежней военной организации дал толчок попыткам обновления вооруженных сил. В стране начинается вторая со времени Ивана Грозного крупная военная реформа, имеющая цель приблизить вооруженные силы Московского государства к западным образцам — наряду с поместной конницей и стрелецкими частями создается новый род войск — «полки иноземного строя», в том числе кавалерийские рейтарские.

Первые московские рейтары.

Крылатые гусары ВКЛ.

Это уже было постоянное войско, сформированное по образцу западноевропейских армий. Полки иноземного строя имели отличное, закупленное за границей снаряжение и вооружение. Их старший командный состав, а также отдельные соединения вначале полностью состояли из иностранцев, принятых на царскую службу и получавших стабильное жалованье. Русский рядовой состав в такие полки первоначально тоже набирался из вольных «охочих» людей, но в дальнейшем постепенно стал преобладать принудительный набор в пехотные полки даточных людей (тяглые люди, отданные на пожизненную службу в армии), а в кавалерию — мелкопоместных и беспоместных дворян. Полки иноземного строя в дальнейшем стали основой российской регулярной армии.

В рамках дипломатической подготовки к войне Москве удалось вовлечь в союз против Речи Посполитой Швецию, что, впрочем, тогда сделать было нетрудно — эти страны давно воевали за преобладание в Прибалтике. Польша и ВКЛ стремились обеспечить жизненно важный для них выход в Балтийское море, а Швеция — перекрыть торговые пути своих противников, чем обеспечить себе серьезные политические рычаги влияния на них и неплохой доход от разного рода торговых сборов в портах Балтики, расположенных в устье Западной Двины (Рига), Немана (Мемель) и Вислы (Гданьск). Впрочем, у Москвы на этот счет были и свои планы, но тогда для их реализации государство еще не созрело. Начало военных действий ускорила смерть польского короля Сигизмунда III Вазы. Воспользовавшись наступившим в Варшаве безвластием, царь Михаил Фёдорович осенью 1632 года начал войну против Речи Посполитой.

Вначале военные действия шли очень успешно для московского государства, напоминая первые кампании Ивана III. Уже к концу года без особого труда удалось отвоевать большую часть потерянных пятнадцать лет назад земель — Серпейск, Дорогобуж, Белую, Рославль, Себеж, Стародуб, Новгород-Северский и ряд других городов. Но Смоленск, бывший главной целью похода, с ходу взять не удалось. Не оправдались и надежды на Швецию. После гибели короля Густава Адольфа (1632) она отказалась от военного сотрудничества. Стоит отметить, что численность российских вооруженных сил после Ливонской войны и Смуты значительно сократилась. Если Иван Грозный водил в походы 150-тысячные рати, то Михаил Федорович имел всего около 70 тысяч воинов.

Осада Смоленска в 1632–1634 гг.

5 декабря 1632 года главные силы русской армии численностью 32 тысячи человек под командованием воевод Михаила Шеина (героя прошлой Смоленской обороны) и его помощника Артемия Измайлова подошли к стенам Смоленска и начали его осаду, предварительно разбив стоявший рядом 8-тысячный отряд Гонсевского. Город защищал польско-литовский гарнизон во главе с губернатором Воеводским численностью примерно 3 тысячи человек. Зимняя осада окончилась ничем. Неудачей завершились также штурмы в мае и июне 1633 года. За время осады московское войско под Смоленском, как это обычно бывает, заметно сократилось, главным образом из-за ухода части служилых людей в южные районы на защиту своих поместий, подвергшихся нападениям отрядов Крымского ханства и запорожских казаков — подданных Польского королевства. Но и положение смоленского гарнизона становилось критическим.

Правда, к тому времени польским королем и великим литовским князем был избран сын Сигизмунда — Владислав IV. Он-то и пришел на выручку смоленскому гарнизону в августе 1633 года с 23-тысячной армией, которая 28 августа атаковала ключевую позицию осаждавших город царских войск — Покровскую гору и занимавший ее полк иноземного строя под командованием полковника Маттейсона. С помощью присланных подкреплений (отряды Прозоровского и Белосельского) первый натиск был отбит, но в упорном двухдневном сражении, состоявшемся 11–12 сентября, московские части были сбиты с этой позиции, а немалое число иностранных наемников не то было пленено, не то перешло на сторону противника. Шеин запаниковал, ограничился обороной и отдал инициативу Владиславу IV, который не преминул воспользоваться этим. Уже в октябре 1633 года его войска взяли Дорогобуж, где находились крупные запасы провианта, а затем польско-литовская конница обошла русский лагерь и перерезала дорогу, связывавшую Шеина с Москвой. В результате московское войско фактически было окружено. Попытка прорвать кольцо окружения, предпринятая в декабре, окончилась неудачей.

Отрезанная от баз снабжения армия Шеина под Смоленском стала страдать от холода и недостатка съестных припасов, а ее дисциплина и боеспособность резко упали. В конце концов эпидемии и голод вынудили Шеина вступить в переговоры. 15 февраля 1634 года, так и не дождавшись подкреплений из Москвы, он подписал почетную капитуляцию — московское войско беспрепятственно отпускалось домой со знаменами и личным оружием (без артиллерии) с обязательством четыре месяца не воевать против Речи Посполитой. В обратный путь отправилось всего 8 тысяч человек. Еще 2 тысячи больных остались под Смоленском на милость победителей. Обратно московские полки выступили в полной тишине со свернутыми знаменами. Поравнявшись с королем и его свитой, Шеин и другие воеводы сошли с коней, знаменосцы положили знамена на землю и отступили назад. Затем по специальному знаку знамена развернули и ударили в барабаны. Это была одна из самых крупных неудач московской армии в XVII веке. В Москве поражение восприняли очень болезненно. После «разбора полетов» командующий Михаил Шеин и окольничий Артемий Измайлов с сыном Василием были признаны виновными в поражении и казнены 28 апреля 1634 года.

Владислав IV принимает капитуляцию воевод Шеина и Измайлова, 1634 г.

Решив проблему Смоленска, Владислав IV двинулся в поход на Москву, но на пути его войска непреодолимой преградой встала небольшая крепость Белая, упорная оборона которой в феврале — марте 1634 года остановила наступательный порыв короля. Защитники Белой отбили все приступы и даже сделали дерзкую вылазку, во время которой захватили 8 знамен противника. Находясь под стенами крепости, армия Владислава терпела немалую нужду от голода и холода. По свидетельству источников, для многих из них и кусок хлеба с водою был лакомством. Даже сам король ограничил свой обеденный рацион лишь половиной курицы, а другую половину откладывал до следующего раза. В его частях началось дезертирство.

Тем временем близ Можайска была спешно сформирована новая московская армия (10 тыс. чел.) под командованием воевод Дмитрия Пожарского и Дмитрия Черкасского. Не располагая достаточными силами для затяжной войны, а также из-за больших потерь под крепостью Белой (по причине большого кровопролития поляки и литвины прозвали ее «Красной») и опасаясь нападения на Польшу Турции, Владислав IV отказался от похода на Москву и предложил начать переговоры о мире. Они состоялись 17 мая — 4 июня 1634 года в деревне Семлево на реке Поляновка, между Вязьмой и Дорогобужем. Русскую делегацию возглавляли боярин Ф.И. Шереметев и окольничий князь А.М. Львов, делегацию Речи Посполитой — коронный канцлер епископ Ян Задзик и гетман ВКЛ Христофор Радзивилл. Поляновский мир подтвердил границу между Московским царством и Речью Посполитой, установленную Деулинским перемирием 1618 года, то есть Москва отказалась от прав на все земли, захваченные у нее Речью Посполитой в Смутное время (исключая Серпейский уезд), и обязалась выплатить 20 тысяч рублей контрибуции.

Речь Посполитая выводила свои войска за пределы Московского государства, а король Владислав IV Ваза отказывался от претензий на русский престол и своего формального титула «Великий Государь, Царь и Великий Князь всея Руси». Таким образом, Михаил Фёдорович, наконец, признавался законным русским царем. Король также обязался отдать Москве все документы, связанные с его избранием московским царем в 1610 году (крестоцеловальная запись бояр и др.), а также останки царя Василия Шуйского и его родных, умерших в польском плену. По условиям мира, состоялся немедленный обмен пленными без всякого выкупа, а в 1635–1648 годах прошло межевание границы. Черниговская земля с городами Чернигов и Новгород-Северский оставалась за Польским королевством, а Смоленская земля с городами Смоленск, Трубчевск, Рославль и др. — за Великим княжеством Литовским.

Карта Речи Посполитой в 1635 г.

Церковь на месте заключения мира.

Здесь уместно будет отметить, что в ходе переговоров делегация Речи Посполитой предлагала Москве договориться еще и о многих других интересных вещах. Например, разрешить строительство в Московском государстве католических костелов и взаимное приобретение вотчин на территории друг друга. Позволить подданным обоих государств свободно вступать в брак. Установить, чтобы царь Михаил Фёдорович подписывался лишь как «царь своей Руси», а не «царь всея Руси». Определиться с тем, чтобы «король польский и великий государь московский вместе старались, чтоб был у них наряд пушечный, корабли и люди воинские на море Ливонском (Балтийском) и на море Великом (Черном) для расширения границ». Все эти предложения московская сторона отвергла, что, на наш взгляд, весьма примечательно и косвенно свидетельствует о том, что ни о каком полюбовном стратегическом урегулировании взаимоотношений со своим западным славянским соседом в Москве тогда уже даже не помышляли. Задача ставилась другая: силой присоединить «отчину», и не только, поэтому Поляновский мир рассматривался как временный, хотя и был ратифицирован обеими сторонами в 1635 году.

Прелюдия белорусского «Потопа» — Хмельниччина

Как бы то ни было, Смоленская война закончилась, в Великом княжестве Литовском и частично Польше настал период относительной стабилизации: так называемое «золотое спокойствие» — 14 лет правления Владислава IV Вазы, оказавшихся последней (исключая правление Яна III Собеского) стабильной эпохой в истории Польско-Литовского государства. Владислав IV избавил Речь Посполитую от активного участия в Тридцатилетней войне, заботился о сохранении религиозной терпимости, провел военную реформу и выступал против магнатов, стремясь укрепить королевскую власть, правда не очень успешно. Король также сумел подавить два казацко-крестьянских восстания на Украине в 1637 и 1638 годах.

Восставшие казаки, равно как и крестьяне, нигде и никогда не отличались толерантностью. В городах Лубны и Лохвица, например, они разрушили костелы и синагоги, убили всех ксендзов, немало простых католиков и евреев. Но и подавлявшие бунт польские войска вели себя не многим лучше. Подавив восстание в названных городах, они казнили лютой смертью его предводителя Павлюка, а всю дорогу от Днепра до Нежина уставили кольями с посаженными на них восставшими холопами. Права и вольности казаков тоже были ограничены, многих из них прикрепили к земле и обязали работать на панов, а за малейшую попытку к восстанию беспощадно наказывали. «И мучительство фараоново, — записано в малороссийской летописи, — ничего не значит против их тиранства. Ляхи детей в котлах варили, женщинам выдавливали груди деревом и творили иные неисповедимые мучительства». Все это подогревало страсти и долго продолжаться не могло. В общем, не успело все более-менее стабилизироваться в стране, как беда вновь постучалась в двери — начинается новая фаза масштабной драмы в пределах Речи Посполитой — Хмельниччина.

Владислав IV скоропостижно умер 20 мая 1648 года в местечке Мареча по пути к своим войскам. Ходили слухи, что его отравили. Король не оставил наследников, поэтому в государстве наступило «бескоролевье» и замаячили тяжелые выборы нового правителя. Но еще до смерти короля весной 1648 года на Украине вспыхнуло новое мощное казацкое восстание, вскоре переросшее в великую казацко-крестьянскую войну против Короны польской. Ее обычно называют освободительной, хотя на самом деле она была гражданской. Стараниями Богдана Хмельницкого в том же году военный пожар перекинулся на Великое княжество Литовское, прежде всего на его белорусские земли, где эта война стала стопроцентно гражданской. Дело в том, что казацкие загоны, присланные Богданом Хмельницким в ВКЛ, по большей части состояли из литвинов и белорусцев, в свое время удравших на Украину в поисках лучшей доли. А карательная армия княжества во главе с гетманом Янушем Радзивиллом (представитель литовско-белорусского магнатского рода, сын Христофора Радзивилла), усмирявшая их, тоже состояла преимущественно из белорусов.

До середины XVII века Речь Посполитая была одним из сильнейших государств Европы в военном отношении. Ее полководцы с успехом громили турок и крымских татар, шведские и московские рати. Главной ударной силой польско-литовской армии была кавалерия, прежде всего тяжелая конница. Редкий противник мог выдержать мощный удар сомкнутого строя закованных в латы знаменитых крылатых гусар. Пехота и артиллерия Речи Посполитой были гораздо слабее, уступая соседним странам. Но со второй половины XVII века военное могущество Польского королевства и Великого княжества Литовского стало стремительно иссякать. Шляхта все реже желала вотировать налоги на войско и стремилась поддерживать мирные отношения с соседями, даже если их политика была откровенно агрессивной по отношению к Польско-Литовскому государству. Нередко доходило до курьезных ситуаций. Шляхетские сеймики не выделяли средства на собственную армию, но когда надо было откупиться от следовавших через восточные воеводства Речи Посполитой московских войск и сохранить от разорения собственные имения, то они оперативно утверждали необходимые для этого налоги. Во время непрерывной череды войн в 1650-1670-х годах долги перед армией достигали астрономических сумм, поэтому войско зачастую собиралось только к концу лета, когда военную кампанию надо было уже завершать. Кроме того, после окончания войны сейм непременно требовал от короля и гетманов немедленного роспуска армии.

Разумеется, с государством, не имевшим постоянной боеспособной армии, со слабой центральной властью и пустой казной соседние державы считались все меньше. Во второй половине XVII века дипломаты соседних стран начинают активно пользоваться внутренней слабостью Речи Посполитой, чтобы подчинить ее своему влиянию. Наиболее активно в этом направлении действовали агенты Австрии, Франции, римского папы, Бранденбурга-Пруссии, а начиная с XVIII века и России. Папские нунции пытались столкнуть Речь Посполитую с Турцией в интересах Австрии. Бранденбургский курфюрст намеревался подчинить польско-литовскую внешнюю политику своим интересам в Прибалтике. Но главными игроками на польской арене тогда были Австрия и Франция, соперничавшие между собой за европейскую гегемонию. Французский король Людовик XIV строил планы создания антигабсбургского «восточного барьера», куда по замыслу Короля-Солнце должны были войти Польша, Турция и Швеция. В самой Речи Посполитой крупные группировки магнатов ориентировались кто на Париж, кто на Вену и вели между собой ожесточенную борьбу. При этом каждая «партия» считала, что именно она руководствуется «благом республики» и действует в интересах всего шляхетского «народа». С середины XVII века Речь Посполитая была ввергнута в масштабные войны с соседями, которые поставили шляхетскую республику на край гибели. Однако началось все с потрясений внутренних, о которых здесь необходимо сказать особо.

Как отмечалось ранее, согласно Люблинской унии 1569 года земли Великого княжества Литовского — Волынь, Киевщина и Брацлавщина были присоединены к Польскому королевству. Случилось это не без активной помощи местной украинской шляхты и казацкой старшины, соблазненных посулами шляхетских вольностей, равных польским шляхетским свободам. Фактически же произошла польская колонизация плодородных земель юго-восточных окраин Речи Посполитой, т. е. Украины, или Малороссии. Польские магнаты, получая от короля в вечное владение обширные и малозаселенные украинские земли (как тогда назывались земли Киевского, Брацлавского, а чуть позднее и Черниговского воеводств), привлекали туда переселенцев из внутренних районов страны, освобождая их на несколько лет от налогов. Так в Малороссии появились обширные латифундии панов Вишневецких, Любомирских, Конецпольских, Заславских, Собеских и других польских магнатов, а социальное напряжение очень быстро получило национальную окраску.

Эксплуататор, или пан, отождествлялся с поляком, или шляхтичем. Хотя, откровенно говоря, в казацких войсках Хмельницкого было полно украинской шляхты. Но Богдан Хмельницкий умело воспользовался обстоятельствами, чтобы придать войне национальный характер: Украина против Польши. А на самом деле украинская шляхта воевала и с той и с другой стороны. В общем, оказалось, что претензии населения украинских земель к Великому княжеству Литовскому столетней давности, хотя и имели под собой основания, были несравнимы с его нынешними претензиями к Польше, поскольку жить в ВКЛ украинцам было много лучше и свободнее, чем в Польском королевстве. Однако обратно ходу уже не было.

В Беларуси ситуация была иной. Шляхта в массе своей осталась на стороне государственных интересов и не поддержала казацкое восстание. Здесь государственный патриотизм оказался более мощным, а политическая культура и гражданское сознание — более развиты, да и владений польских магнатов в ВКЛ практически не было. Поэтому Януш Радзивилл довольно эффективно провел войну против казаков, одержал много блестящих побед и к 1651 году сумел фактически стабилизировать ситуацию. Но ненадолго.

В XVI веке в низовьях Днепра за порогами возникло Запорожское казачество и его укрепленный лагерь — Сечь. Запорожское, равно как Донское и любое прочее казачество, формировалось из самых разных людей, уходивших на Нижний Днепр (Низ) и Дон в поисках вольной жизни, ради охоты, промыслов и разбоя. Постоянная борьба с крымскими татарами, кочевавшими в Диких полях, сделала из казаков опытных и закаленных воинов. Они стали совершать регулярные набеги на соседние государства — в первую очередь на Крым и Турцию, проявив себя умелыми мореходами и мастерами абордажного боя. Украинское казачество той поры представляло собой полувоенное, полукрестьянское сословие, не желавшее подчиняться кому бы то ни было, но в определенный момент выступившее главной движущей силой в войне за освобождение Украины от власти «ляхов и жидов».

В 1620 году казаки захватили и сожгли Варну. В этом же году в битве под молдавской Цецорой погиб отец Богдана Хмельницкого, а сам будущий гетман попал в плен, где провел два года. А в двадцатые годы XVII века казаки уже не упускают ни одной возможности добраться до турецких берегов. Продвигаясь от Дуная к Стамбулу на ладьях-чайках, они сожгли Буюкдере, Зенике, Здегну. Чтобы воспрепятствовать проходу казаков к Стамбулу, туркам пришлось даже перетянуть через Босфор древнюю цепь, которую использовали еще византийцы сотни лет назад, защищая Константинополь от славянских набегов. Вести об успехах казаков на море быстро распространились по всей Украине, и в 1623 году под командованием гетмана Жмайло собралось уже 10-тысячное войско. Казаки взяли Трапезунд, а затем и Синоп. Недалеко от города их встретил турецкий флот из 43 кораблей и галер. 400 турецких судовых пушек стали обстреливать казацкие чайки, но казаки контратаковали, а несколько сотен из них даже забрались на флагманский корабль «Баштарду», где находился паша Решид. Лишь начавшийся шторм позволил туркам оторваться и уйти в сторону Стамбула, пленив при этом 270 казаков, уже забравшихся на борта их кораблей.

В 1624 году, высадившись с 80 чаек, казаки захватили и разграбили город Кафу, освободив тысячи соотечественников. Весной 1625 года на 86 чайках они снова разграбили многие портовые города Османской империи и даже подходили к предместьям Константинополя. В 1631 году запорожцы и донцы совершили новый поход в Крым: 1500 казаков два раза захватывали и грабили Инкерман, разбили татар под Машуном и разорили окрестности Бахчисарая. Спустя два года они обогнули Крым, прошли Керченский пролив и неожиданно напали на Азов, разрушили и сожгли его, после чего благополучно ушли в Запорожскую Сечь. Далее продолжалось в том же духе. При этом запорожцы активно и небезуспешно продают свои воинские услуги всем желающим окрест и даже вдалеке, например в Австрии, Франции и Бельгии, короче везде, где за них готовы были платить.

Турецкий султан постоянно требовал от польского короля урезонить казаков, которые формально считались его подданными, тогда как сами запорожцы требовали от королевского правительства выплаты денежного жалованья, поставок оружия и провианта, но главное — признания за ними прав военно-служилого сословия, равного шляхте. Это вызывало недовольство магнатов, не желавших терпеть на украинских землях каких-либо конкурентов своей безраздельной власти. Начались конфликты. Казаки много раз восставали, но их восстания беспощадно подавлялись. Был учрежден специальный «реестр» для казаков, которых Польское королевство брало на службу и которым обязывалось платить жалованье (но делало это не всегда).

Численность реестрового казачества была невелика — в разное время она колебалась от 1 до 8 тысяч человек, так что «реестр» явно не мог вместить всех желающих. Кроме того, при возникновении угрозы войны с турками или с Москвой польский сейм обычно санкционировал увеличение казацкого войска, но как только опасность ослабевала — польские гетманы жестко требовали исключения из числа казаков всех, набранных сверх численности «реестра». Таким образом, нереестровые казаки (беглые крестьяне) вновь становились объектом преследований «кресовых» (от польск. kresy — окраины) панов. Одновременно под влиянием роста крепостного гнета в Речи Посполитой число беглецов на Низ постоянно росло, а народец этот был буйным. Масла в огонь добавило заключение Брестской церковной унии 1596 года, когда большинство православных епископов Речи Посполитой во главе с киевским митрополитом признали верховную власть папы римского и приняли католическую догматику. Казаки активно поддержали борьбу православных мещан и шляхты против унии. Отныне они поднимались на борьбу не только за свои сословные права, но и под знаменем защиты православия.

В 1644 году Богдан Хмельницкий в чине полковника реестрового казацкого войска и как влиятельный член казацкого посольства к польскому королю участвовал в переговорах с французским послом графом де Брежи, который хотел уговорить лидеров казацкого войска принять участие в войне Франции против Испании. Во французских архивах сохранились письма де Брежи к своему королю, в которых он сообщает, что Хмельницкий — «человек образованный, умный, прекрасно владеющий латынью…» (Хмельницкий хорошо говорил на турецком, татарском и русском языках, писал и свободно говорил на латыни и по-польски). Вообще, посол угадал в Хмельницком будущего казацкого вождя и гетмана украинской державы. Королю о Хмельницком он писал неоднократно и сообщал, что «если войны с турками не будет, Хмельницкий готов помочь мне в этом деле». В общем, ради денег и власти Хмельницкий был готов на многое.

В 1647 году православный украинский шляхтич Богдан Зиновий Хмельницкий, у которого его враг поляк Даниил Чаплинский сжег хутор, похитил любимую женщину и женился на ней по католическому обряду, не найдя поддержки у властей, бежал на Запорожье. Будучи выбранным там гетманом (старшим) и заручившись поддержкой крымских татар, в 1648 году он начинает войну против Короны польской, быстро переросшую в гражданскую (национально-освободительную) войну украинского народа против засилья польской знати и тесно сотрудничавших с ней евреев. Эта война до основания потрясла устои Польско-Литовского государства и сильно повлияла на его дальнейшую судьбу.

Совместное казацко-татарское войско сразу же разбило поляков при Желтых Водах и у Корсуни, после чего восстание охватило все восточное Приднепровье. Далее казацкие отряды Хмельницкого одерживают победу за победой и в короткий срок очистили от польских войск все Левобережье Днепра, Киевщину и Брацлавщину. Отряды крестьян, горожан и казаков под предводительством атаманов Кривоноса, Гани, Морозенко и старшего сына Богдана Хмельницкого Тимофея громили польские поместья, убивали католиков и евреев, оскверняли и уничтожали без пощады костелы и синагоги. Даже православные ремесленники и торговцы, как отмечали современники, часто гибли лишь за то, что носили польское платье или же брили себе голову по польскому обычаю. Запорожское войско Хмельницкого быстро росло, а мещане украинских городов устраивали ему торжественные встречи как освободителю от «ляшской» (польской) неволи.

Другой характерной особенностью казацкой освободительной войны была ее ярко выраженная антисемитская направленность, во многом принявшая форму геноцида. Такие вещи нельзя оправдать, но просто так они тоже не рождаются. Причину в данном случае, видимо, можно назвать одну — «достали». Массово Польское королевство и Великое княжество Литовское стали принимать евреев в пору гонений на них в Западной Европе, тоже весьма жестких. Причем еврейские общины в Речи Посполитой пользовались немалыми льготами, включая судебную экстерриториальность, которых и в помине не имели ее коренные жители. Иудеи составляли очень значительную и влиятельную часть городского и местечкового населения страны. Многие из них были богаты и политически влиятельны, так как ссужали деньгами и государство, и лично власть имущих под немалые проценты и залог их собственности. А чтобы вернуть долги с прибылью, в последующем эту собственность нещадно эксплуатировали сами или заставляли это делать своих должников, усугубляя в конечном счете тяготы простого населения — крестьян, мещан, купеческого сословия и даже шляхты. Одним словом, от еврейского ростовщического капитала в немалой степени страдали все, поэтому восставшие воспринимали евреев как польских ставленников и кровопийц, которые теперь наконец-то должны ответить за все — и за грехи своих хозяев, и за собственные деяния.

Какую-то толику антисемитских настроений подогревала и церковная пропаганда вроде утверждения «жиды распяли Христа», но вряд ли она имела решающий характер. Как бы то ни было, на практике эти умонастроения выливались в чудовищные зверства, носившие всеобщий характер. Хронист той поры Натан Гановер писал: «С одних казаки сдирали кожу, а мясо кидали собакам; другим наносили тяжелые раны, но не добивали, а бросали их на улицу, чтобы они медленно умирали; многих же закапывали живьем. Грудных младенцев резали на руках матерей, а других разрывали как рыбу. Беременным женщинам вспарывали животы, вынимали ребенка и хлестали им по лицу матери, а иным вкладывали в живот живую кошку, зашивали живот и обрубали несчастным руки, чтобы они не могли вытащить кошку. Иных детей прокалывали пикой, жарили на огне и подносили матерям, чтобы они отведали их мяса. Иногда сваливали кучи еврейских детей и делали из них переправы через речки для проезда… Татары же брали евреев в плен, их жен они насиловали на глазах у мужей, а красивых забирали себе в качестве слуг или наложниц. Подобные жестокости казаки творили и над поляками, в особенности над их священниками».

Польско-еврейский погром.

В том же духе высказывался русский историк девятнадцатого века Николай Костомаров: «Самое ужасное остервенение показывал народ к иудеям: они осуждены были на конечное истребление, и всякая жалость к ним считалась изменою. Свитки Закона были извлекаемы из синагог: казаки плясали на них и пили водку, потом клали на них иудеев и резали без милосердия; тысячи иудейских младенцев были бросаемы в колодцы и засыпаемы землею… В одном месте казаки резали иудейских младенцев и перед глазами их родителей рассматривали внутренности зарезанных, насмехаясь над обычным у евреев разделением мяса на кошер (что можно есть) и треф (чего нельзя есть), и об одних говорили: это кошер — ешьте, а о других: это треф — бросайте собакам!».

Кстати, во время польского «Потопа» (когда шведы в 1655 году вторглись в коронные земли самой Польши и быстро овладели страной (они захватили весь центр государства, Великую и Малую Польшу, Познань, Калиш, Варшаву и Краков), польские еврейские общины добровольно выплачивали интервентам чрезвычайные военные налоги (правда, при желании те могли взять их и сами). Во время вспыхнувшего вскоре в Польше народного восстания против Швеции во главе с партизанским вождем Стефаном Чарнецким это им сразу поставили в вину. И, когда летом 1656 года отряды Чарнецкого отвоевывали у шведов город за городом, параллельно они нещадно громили и еврейские общины под предлогом того, что евреи сочувствовали или помогали шведам. Были уничтожены общины Бреста, Гнезно, Лешно, Плоцка, Ленчице и Калиша, многие синагоги разрушены, убитые исчислялись тысячами, а голод и чума довершили опустошение. Улицы были завалены трупами, и псы пожирали их. В еврейских летописях Стефана Чарнецкого называли «злодеем», «врагом» и «палачом в Великой Польше». Именно поэтому многие евреи тогда эмигрировали в Вену, Прагу, Амстердам, Гамбург и другие города, где об их польском происхождении по сей день напоминают фамилии вроде Поляк, Полак, Полячек, Полякко, Поликер, Ляховер, Лехно. В общем, в католической Польше произошло примерно то же, что и в православной Украине (в левобережной ее части, например, сразу после 1653 года не осталось ни одного еврея, так как казаки запретили им туда возвращаться). Такие совпадения случайными не бывают.

Но вернемся к казачьей проблеме, на тот момент, безусловно, главной для Речи Посполитой. С восточного берега Днепра восстание перекинулось в центральную Украину, к Киеву, а затем и в западную Украину, на Волынь и Подолию. Боясь оставаться в деревнях и местечках, шляхтичи, евреи и католики убегали в укрепленные города и попадали там в ловушку. В городе Баре, что в Подолии, было шестьсот еврейских семей, и туда же из окрестных мест сбежались еще многие. Несмотря на отчаянное совместное сопротивление поляков и евреев, казаки сделали подкоп, взяли город штурмом, после чего атаман Кривонос «со всех жидов живьем шкуры посдирал».

Примерно в то же время восстание охватило и юго-восточную Беларусь, где первые казацкие отряды под командованием Головацкого появились в мае 1648 года. Вместе с местными крестьянами они начали громить шляхетские имения в районе Брагина и Лоева. Вскоре казаки Головацкого вернулись на Украину, но вместо них в Беларуси один за другим появились посланные Богданом Хмельницким отряды Небабы, Кривошапки, Микулицкого, Горкуши, Соколовского, Бута и других казацких предводителей. Казаки и восставшие крестьяне в первую очередь уничтожали шляхтичей, католических священников и евреев. В Чернигове еврейская и польская общины были уничтожены полностью. То же повторилось в Стародубе, откуда казаки пошли на Гомель. Здесь они «совершили страшное избиение: били несчастных кольями, чтобы медленно умирали. Кучами падали мужья, жены, дети. И не было им погребения, и псы и свиньи поедали валявшиеся трупы». Согласно официальному донесению вяземского воеводы в Москву, в Гомеле было уничтожено до двух тысяч евреев, «а ляхов с шестьсот человек; из белорусов же никого не побили и не грабили». К слову, по оценкам историков, в середине XVII века в Гомеле проживало едва ли более 4 тысяч человек.

Гомель в XVII веке.

Казаки под предводительством Кривошапки и Микулицкого сосредоточились у Поповой Горы — укрепленного замка над Беседью. Крупные силы казаков и крестьян под командованием полковника Кизимы накапливались около Брагина. Около Речицы были сосредоточены 3 тысячи казаков и крестьян под командованием полковника Кемки. Пунктом сосредоточения казацко-крестьянских отрядов был также Мозырь, жители которого восстали летом 1648 года. В Турове находилось около 2 тысяч повстанцев под командованием мещанина Кондрата Цевки. Восстал весь Пинский повет, а за ним весь юго-восток Беларуси.

Созванное в чрезвычайном порядке в Вильне совещание панов-рады (представители высшей феодальной знати Великого княжества Литовского) решило как можно скорее сформировать крупное войско и бросить его на подавление восстания. Руководство военными действиями возложили на гетмана Януша Радзивилла, особо заинтересованного в подавлении восстания, охватившего значительную часть его огромных имений. В качестве ударной силы в этой войне магнаты могли рассчитывать только на наемные войска и шляхту. Для сбора наемников требовались деньги и время, но эту проблему разрешили быстро — необходимые денежные суммы предоставили католическая церковь и еврейские общины. Открыли свои «шкатулы» и многие магнаты, лично нанимавшие отряды немецких, венгерских и шведских «рыцарей удачи». Постепенно начали собираться и поветовые хоругви. Отряды наемников и шляхтичей по приказу Януша Радзивилла концентрировались в районе между Слуцком и Минском. Но казаки и повстанцы пока брали верх. В частности, они разгромили крупный отряд Воловича около Речицы, нанятый Я. Радзивиллом, а вслед и отряд Мирского, тоже оплаченный из его средств. Но Януш Радзивилл решил бороться с повстанцами до победы и в конечном счете слово свое сдержал.

Опорным пунктом магнатов и шляхты в центральной части Беларуси стала Слуцкая крепость, прикрывавшая пути на Минск, Новогрудок и Вильню. Командовавший ее гарнизоном Ян Сосновский 15 августа сообщал Казимиру Леону Сапеге о разгроме отряда Мирского под Горвалем и о приближении казацких загонов к Слуцку. Он предупреждал подканцлера, что без подкреплений удержать Слуцк не сможет, так как горожане подготовили заговор. К тому же из-под Мозыря к Слуцку подошли 2 тысячи казаков и крестьян под предводительством Яна Соколовского. Януш Радзивилл выслал в Слуцк несколько хоругвей кавалерии, которые воспользовались беспечностью повстанцев и ночью скрытно вошли в город. Таким образом, в распоряжении Сосновского оказались силы, достаточные для того, чтобы предотвратить выступление горожан и отразить удары повстанцев. Взять Слуцкую крепость штурмом им действительно не удалось. Понеся значительные потери, повстанцы были вынуждены отступить к Мозырю.

Казацкая лава атакует пеший строй войск Януша Радзивилла.

Другим опорным пунктом магнатов и шляхты стала Старобыховская крепость, где сосредоточилось ополчение оршанских, витебских и мстиславльских шляхтичей во главе с князем Друцким-Горским и Яном Пацем. Гарнизон крепости также был усилен отрядами конницы и пехоты, посланными туда Сапегой, Сангушко и другими крупными феодалами. А вот Бобруйск сдался без боя. Его жители не оказали сопротивления казацко-крестьянским отрядам Горкуши и впустили их в город. Соответственно местного старосту повстанцы утопили в Березине, а все костелы были разгромлены. Так же поступили и жители Бреста — когда в начале сентября 1648 года к городу подошли посланные Хмельницким казаки, его жители подняли восстание и присоединились к ним. Ополчение брестских шляхтичей в боях с казацко-крестьянскими отрядами понесло большие потери. Около Виснич повстанцы уничтожили крупный отряд шляхтичей во главе с брестским каштеляном Казимиром Тышкевичем, а окружив Кобрин, разгромили находившуюся там кавалерийскую хоругвь стольника Великого княжества Литовского Викентия Корвин-Гонсевского и захватили большие трофеи: конное снаряжение, обоз и лошадей.

10-13 сентября 1648 года под Пилявдами на Украине состоялась грандиозная битва между казацко-крестьянскими отрядами и магнатско-шляхетским войском. После этой битвы, в которой полегло 30 тысяч коронного войска, магнатов и шляхту ВКЛ и Польши охватила паника, которая увеличивалась в связи с общим плачевным состоянием Речи Посполитой. Украина и Беларусь пылали в огне народных восстаний, военные силы Польши были разгромлены, а казна опустошена. Внутриполитическая обстановка крайне осложнялась борьбой различных магнатских группировок в связи с выборами нового короля взамен умершего Владислава IV, а Богдан Хмельницкий после победы под Пилявдами послал к Бресту, Пинску и Мозырю новые казацкие отряды.

Алексей I Михайлович (1629–1676).

Ян II Казимир Ваза (1609–1672).

Но выборы нового короля тогда имели определяющее значение, и Хмельницкий тоже принимает участие в этом процессе, поскольку его казаки осенью 1648 года стояли у стен крепости Замостье близ Варшавы, которую обороняла почти вся шляхта под руководством Людвига Вейгера. Узнав о том, что сейм избрал магната Вишневецкого, претендующего на польский трон и люто ненавидящего украинцев, командующий польской армией Хмельницкий принимает сторону Яна Казимира. Он грозит: если последний не станет польским королем, то казаки не вложат сабли в ножны и не уйдут из Польши. 17 ноября 1648 года сейм избрал королем Речи Посполитой Яна II Казимира Вазу (правил в 1648–1668 гг.), сводного брата Владислава IV. Хмельницкий тоже голосует за него, хотя на тот момент он, наверное, мог разогнать сейм и даже взять Варшаву. Поляки говорили, что Бог наказал тогда гетмана слепотой. Но тот, скорее всего, просто не хотел рисковать, так как добыча, взятая казаками в польском походе, была очень велика, а жертвовать ею даже во имя решения важной стратегической цели казаки большим желанием не горели. Тем более что результат был непредсказуем.

На годы правления Яна Казимира пришлось три войны, до основания потрясшие Речь Посполитую. В 1648–1649 и 1651–1654 годах в юго-восточной части Польско-Литовского государства шла ожесточенная гражданская война, которая получила название восстания Хмельницкого, или национально-освободительной войны украинского народа. В 1654–1667 годах Речь Посполитая воевала с Московским царством за Беларусь и Украину. В 1656–1660 годах эта война прерывается из-за начала польско-шведской войны (1655–1660), названной «Шведский потоп», во время которой почти все Польское королевство была захвачено и донельзя разорено шведами. Наверное, не выдержав всего этого, в 1668 году Ян Казимир отрекся от польского престола и ухал во Францию, где стал игуменом монастыря святого Германа.

Но это было потом. Пока же возможность совместных боевых действий народных масс Украины, Беларуси и Польши пугала феодалов Речи Посполитой. Отправляясь в середине октября 1648 года с отборными отрядами наемников и шляхты на выборный сейм в Варшаву, Януш Радзивилл все остальное свое войско двинул к Пинску и Бресту. Командовал им воевода Мирский. Здесь важно заметить, что Радзивилл даже не посчитался с тем, что отряды повстанцев уже действовали около Мстиславля, Могилева, Березино, а его личные владения остались без прикрытия.

Войско Мирского направилось к Хомску, чтобы перерезать дорогу казацко-крестьянским отрядам, действовавшим около Бреста и Кобрина, в случае если бы они попытались оказать помощь пинским повстанцам. Узнав о приближении противника, жители Пинска вместе с казаками начали готовиться к обороне. Они укрепляли городские стены, перекапывали рвами улицы, устанавливали рогатки. Ремесленники из свинцовых рам костельных и монастырских окон отливали пули.

В конце октября 1648 года кавалерия Мирского заняла Хомск, где и остановилась, ожидая, пока подтянутся пехота и артиллерия. К Хомску собрались также бежавшие из Пинска шляхтичи и католическое духовенство. Пинский войт Лукаш Ельский решил расправиться с повстанцами, не ожидая подхода главных сил. Утром 26 октября кавалерийский отряд наемников и шляхтичей ворвался в Пинск, но около иезуитского костела передние всадники внезапно остановились: мост через ров оказался разобранным. Смешавшиеся наемники и шляхтичи заполнили узкую улицу. Повстанцы, засевшие в иезуитском костеле и в других зданиях, открыли сильный ружейный огонь по скоплению противника. Бросая убитых и раненых, наемники и шляхтичи пустились в беспорядочное бегство. Повстанцы успели перегородить улицу повозками, затруднив противнику бегство, и в ожесточенной схватке у городских ворот довершили его разгром.

Уцелевшие наемники и шляхтичи собрались в деревне Ставок. Ельский послал к Мирскому за подкреплениями. К этому времени в Хомск прибыли пехота и артиллерия. 30 октября Мирский осадил город. Повстанцы сделали вылазку, но после непродолжительного боя были вынуждены отступить и укрыться за городскими стенами. Ельский отправил повстанцам письмо, в котором требовал, чтобы они прекратили сопротивление, выдали казаков, а «головы свои склонили к покорности». «Если вы не сделаете этого, — угрожал Ельский, — то познаете над собой, женами и детьми вашими строгую кару». Жители Пинска проявили исключительную стойкость. «Лучше погибнем сами, чем выдадим тех, кто веру нашу защищает», — отвечали они карателям.

Мирский сосредоточил напротив Лещинских ворот восемь пушек. Артиллерийским огнем ворота были разбиты. Казаки и горожане не смогли сдержать натиск противника. Отступив от городской стены, они сражались на улицах. Наемники и шляхтичи ворвались в город и через Северские ворота. Повстанцы, отброшенные от рогаток, засели в запертых домах и из ружей били по противнику. Наемники и шляхтичи должны были брать штурмом каждый дом. Мирский приказал поджечь город. Повстанцы, не выходя из объятых пламенем домов, продолжали сопротивление. Они гибли в огне, но не сдавались. Некоторые из них пробились к берегу Пины и попыталась на стругах перебраться на противоположный берег, но перегруженные струги затонули. Отряды кавалерии Мирского, заблаговременно перерезавшие все дороги, оттеснили Казаков к болоту. Почти все они погибли в бою, лишь отдельным удалось уйти от преследователей берегом реки. Между тем на улицах пылающего города продолжалось упорное сопротивление, которое наемники и шляхтичи сумели подавить только на следующий день. Ту же участь вскоре разделили жители восставшего Черикова. Во второй половине ноября военные действия в междуречье Днепра и Березины ограничивались стычками около Максимович, Погоста, Несеты.

В начале декабря Горкуша и Пободайло повели свои отряды на Старый Быхов. К ним присоединилось много крестьян. Захват повстанцами Быховской крепости открыл бы казацко-крестьянским отрядам дорогу на Могилев, Оршу, Витебск. Повстанцы намеревались захватить Быховскую крепость внезапным ударом, но застать противника врасплох не удалось. Отряды наемников и шляхтичей, расположенные в предместье, завязали с ними бой, а затем отступили в крепость, гарнизон которой успел подготовиться к обороне. Повстанцы пошли на штурм. Держа перед грудью мешки, наполненные землей, крестьяне под пушечным и ружейным огнем бесстрашно приближались к крепости. По штурмовым лестницам они взбирались на крепостной вал, вступая в ожесточенные рукопашные схватки с противником. Но овладеть Быховской крепостью повстанцам не удалось. Осада продолжалась, однако 9 декабря на помощь быховскому гарнизону из-под Белынич прибыли 5 хоругвей наемников и шляхты Друцкого-Горского. Они остановились в Баркулабове, на расстоянии одного перехода от Старого Быхова. Штурмовать крепость, имея в тылу значительные силы противника, повстанцы не могли и вынуждены были отступить.

Войско Мирского в это время находилось около Бреста. Туда же прибыл с отрядами наемников и шляхтичей Януш Радзивилл, вернувшись из Варшавы. Судя по сохранившимся фрагментарным данным, в конце ноября — начале декабря 1648 года в Брестском воеводстве шли ожесточенные бои между повстанцами и войском Радзивилла. Туда стягивались отряды немецких, шведских, венгерских наемников. Их вербовка в то время не представляла особых затруднений, так как после Тридцатилетней войны в Западной Европе оказалось много безработных ландскнехтов. Наемники составляли также большинство отрядов и в войске Радзивилла, на помощь которому прибыло еще несколько коронных отрядов пехоты и драгун.

Собрав большие силы, Радзивилл 10 января 1649 года двинул их из Бреста на Туров — Петриков — Мозырь. Это направление было выбрано не случайно. Так Радзивилл преграждал путь казакам, которых Богдан Хмельницкий направил с Украины в южную Беларусь, и мог подавить очаги восстания в ней один за другим. После усмирения южной Беларуси планировалось вторжение войск Януша Радзивилла на Украину для удара во фланг или тыл войску Богдана Хмельницкого.

18 января 1649 года наемники и шляхтичи прибыли к Турову. Повстанцы, узнав о приближении крупных сил противника, отступили в Мозырь, а оставшиеся в городе жители были перебиты. Оставив в Турове обоз, Радзивилл двинулся к Мозырю. Расположенный на правом берегу Припяти по вершине и склонам возвышенности, так называемой Спасской горы, этот город был хорошо укреплен. Вершину возвышенности занимал деревянный замок с четырьмя четырехстенными башнями. С трех сторон город был обнесен деревянной стеной и окружен глубоким рвом шириной до 10 метров. Со стороны высокого и обрывистого берега Припяти укреплений не было.

Еще в августе 1648 года в Мозыре был сформирован крупный повстанческий отряд (мозырьский полк) количеством 400–500 человек под руководством мещанина Ивана Столяра, который в источниках назван полковником. Организационно отряд складывался из нескольких сотен, одну из которых составляли собственно жители города, остальные — жители окрестностей. Во главе особой мещанской сотни стоял мещанин по прозвищу Седляр. Жители Мозыря соединились с казаками Михненко. Повстанцы укрепляли городские стены, перегораживали улицы ледяными глыбами и срубами, наполненными мерзлой землей. Перед городской стеной были сооружены дополнительные укрепления. Склоны вала повстанцы поливали водой, а на берегу Припяти сделали широкие проруби.

К повстанцам был послан гонец с письмом, в котором Радзивилл требовал прекратить сопротивление, впустить в город его войско, обещая за это право свободного выхода. Повстанцы знали цену подобным обещаниям. Они отвергли предложение о капитуляции, а гонца, который привез это известие, заковали в цепи. Хоругви, высланные к Овручскому броду, подошли к Мозырю с юга и остановились на ночлег в деревне Наружновичи, на расстоянии мили от города.

На рассвете 10 февраля Я. Радзивилл направил в Мозырь еще одного парламентера, «припомнив им судьбу Пинска и обещая прощение». Письмо Радзивилла было зачитано на городском рынке и привело часть мозырян в смятение. Но Седляр со своими сторонниками пообещал биться насмерть и приказал этот лист в поле выкинуть. Поняв невозможность переговоров, гетман решил захватить город силой. Ранним утром 19 января войско Радзивилла подошло к Мозырю. Пехотинцы ринулись на штурм городской стены, но были вынуждены с большими потерями отступить. Радзивилл приказал кавалерии спешиться и после обстрела города из пушек начал штурм одновременно с трех сторон. Повстанцы несколько раз отбрасывали противника от городской стены, но драгуны под прикрытием саней, нагруженных дровами, приблизились к воротам, выбили их тяжелыми бревнами и ворвались в город. На улицах начались ожесточенные рукопашные схватки. К концу дня наемники и шляхтичи ворвались и в замок. Группа повстанцев была оттеснена к берегу Припяти, к широким прорубям, около которых произошла последняя отчаянная схватка. Повстанцы сражались до последнего. Они гибли в ледяной воде Припяти, но в плен не сдавались. Лишь предводитель повстанцев Седляр прорвался сквозь окружение и по-тихому скрылся на коне. Командовавший казачьим отрядом Михненко был взят в плен и посажен на кол. В захваченном городе наемники и шляхтичи грабили и жгли дома, добивали раненых, зверски расправлялись с горожанами.

Настала очередь Бобруйска. С начала января 1649 года его пытались взять отряды Воловича. Горожане вместе с казаками Поддубского несколько раз отбивали их атаки, но после взятия Мозыря к городу подошли войска Радзивилла. Требование о капитуляции повстанцы отвергли. Но лазутчики Радзивилла пробрались в Бобруйск и склонили наиболее богатых мещан и православное духовенство к капитуляции. В ночь на 12 февраля наемники и шляхтичи скрытно подошли к городским воротам, где на охране стояли изменники. Купцы и другие богатые мещане, православное духовенство, открыв ворота, вышли из города, а в Бобруйск ворвались каратели. Захваченные врасплох повстанцы были перебиты. Небольшая группа казаков во главе с Поддубским долго отбивалась от врагов, засев в деревянной башне, но большинство из них пало в неравном бою. Раненый Поддубский вместе с несколькими товарищами был взят в плен. Всех их посадили на кол. Таким образом, казацко-крестьянское освободительное движение на территории ВКЛ (Белоруссии) в первом приближении было подавлено.

Войско Великого княжества Литовского под командованием Януша Радзивилла растянулось вдоль Припяти, Днепра и Друти, прикрыв тем самым территорию Белоруссии с юго-востока. Феодалы Польши возлагали на него большие надежды, рассчитывая, что сразу же после подавления восстания в Беларуси он начнет вторжение на Украину. Но предотвращение удара противника с севера по-прежнему оставалось для Богдана Хмельницкого одной из важнейших военных и дипломатических задач. Поэтому он прислал в Белоруссию отряд казаков под предводительством Ильи Голоты, который ранней весной 1649 года переправился через Припять и разгромил несколько гарнизонов Радзивилла на ее левобережье. К казакам присоединились крестьяне. Восстание в Беларуси вспыхнуло с новой силой.

Несмотря на то, что повстанцы не были объединены под одним командованием и отдельные отряды их действовали разрозненно, войско Радзивилла несло большой урон. Разместившись гарнизонами в населенных пунктах по берегам Друти, Днепра и Припяти, наемники и шляхтичи распылили свои силы, потеряв прежнее военное преимущество. Из разгромленных повстанцами мелких гарнизонов они постепенно сбегались к хорошо укрепленной Речице. Далее около трех месяцев борьба шла с переменным успехом. Войску Радзивилла удалось сдержать повстанческие отряды примерно на линии Мозырь — Речица — Чечерск, но вести наступательные действия они были не в силах. Таким образом, план одновременного удара по войску Богдана Хмельницкого с фронта и с тыла сорвался.

Между тем магнаты Великого княжества Литовского направляли к Речице новые подкрепления — крупные отряды драгун и пехоты стали лагерем у Загалья, между Юревичами и Хойниками. Отряд Голоты, состоявший из 3 тысяч казаков каневского полка и «множества взбунтовавшихся крестьян», находился тогда около Мозыря. На рассвете 7 июня 1649 года повстанцы атаковали лагерь противника и первоначально имели успех, но развить его не сумели. Наемники и шляхтичи перешли в контратаку и к ночи разбили восставших. Сам Голота при этом погиб.

Казацкий загон.

На Украине к этому времени военные действия тоже возобновились. В союзе с крымскими татарами войско Богдана Хмельницкого двинулось на запад. Под его натиском авангард польской армии, не принимая боя, отступил к Збаражской крепости. Помочь полякам Радзивилл в очередной раз не смог, так как восставшие опять сковали его силы. Кроме того, стало известно, что к границам Белоруссии приближается крупное казацкое войско. Фактически всю свою армию Радзивилл стянул в укрепленный лагерь под Речицей, оставив без гарнизонов даже Старый Быхов и другие опорные пункты. Мстиславльским, смоленским и оршанским шляхтичам он послал универсалы, призывая их сдержать натиск повстанцев собственными силами и не допустить их вглубь Беларуси.

В свою очередь казаки Богдана Хмельницкого и татары осадили в Збараже авангард королевского войска. Король Ян-Казимир, не дождавшись наступления войска Радзивилла на Украину, поспешил под Збараж во главе ополчения, ядро которого составляли навербованные в Бранденбурге наемники. При этом весть о поражении отряда Голоты серьезно обеспокоила Богдана Хмельницкого, так как почти все его военные силы находились под Збаражем, а Черниговское и Киевское воеводства остались без прикрытия. Разрозненные казацко-крестьянские отряды, действовавшие в Беларуси, сдержать войско Радзивилла не могли. Несмотря на крайнюю необходимость концентрации всех сил на западе Украины, где предстояли решающие бои против коронного войска, Богдан Хмельницкий спешно выслал в Беларусь 6 тысяч казаков черниговского полка под командованием Горкуши и Пободайло, поручив им занять переправы через Днепр у Лоева, которые были настоящими воротами из ВКЛ на Украину. Заняв их, даже сравнительно небольшими силами, казаки и крестьяне могли бы сдержать там на некоторое время противника.

Отряд Горкуши и Пободайло стал лагерем напротив Лоева, между Днепром и Сожем. Эта позиция была очень удачной. Днепр и впадавший в него в этом месте Сож с трех сторон защищали казаков от внезапного нападения противника, а топкие болота прикрывали их с севера. В местах возможной высадки войска Радзивилла казаки укрепили берега рек рвами и насыпями. Лоевский замок, находившийся на противоположной стороне Днепра, они сожгли, чтобы наемники и шляхтичи не использовали его как укрепление и удобное место для установки пушек.

Ян-Казимир по-прежнему требовал от Радзивилла осуществить вторжение в Киевское воеводство, а затем ударить в тыл казакам, осадившим Збараж. Тем более что к тому времени восстания белорусских крестьян на левобережье Днепра были подавлены. Оставив в Речице гарнизон и выслав к Припяти сторожевые кавалерийские отряды, Радзивилл двинул свое войско к Лоеву, где оно начало переправляться на левый берег Днепра и готовиться к штурму казацкого лагеря. Но и Хмельницкий, оценив опасность складывающейся ситуации, отправил в Беларусь 10 тысяч казаков киевского полка, 2 тысячи казаков чернобыльского полка, 3500 казаков овручского полка и 2 тысячи казаков во главе с Григорием Голотой, братом погибшего под Загальем Ильи Голоты. Общее командование этим войском Хмельницкий поручил Михаилу Кричевскому, киевскому полковнику, одному из своих ближайших сподвижников, по происхождению шляхтичу из-под Бреста.

Гетман Януш Радзивилл еще ничего не знал об этом и продолжал считать, что казацкие подкрепления находятся далеко от границ Великого княжества Литовского. Он решил возвести укрепления и остановиться на правом берегу Днепра, хотя казаки уже шли в Беларусь кратчайшей дорогой, через полесские топи и чащи. 10 июля войско Кричевского у Бабич начало переправляться через широко разлившуюся Припять, где столкнулось со сторожевыми хоругвями противника, которые почти полностью уничтожило.

Получив известие об этом, Радзивилл прекратил подготовку к штурму казацкого лагеря у Лоева и спешно начал готовиться к обороне. Одновременно он выслал крупные отряды кавалерии к Речице и Брагину.

21 июля 1649 года повстанцы внезапно атаковали войско Радзивилла. После продолжительного боя, не принесшего успеха ни той ни другой стороне, Кричевский осуществил удачный тактический маневр. Его левый фланг начал преднамеренное отступление. Радзивилл, не разгадав хитрости, бросил на этот участок все резервы. Тогда правый фланг войска Кричевского стремительным разворотом вышел в тыл войску Радзивилла, а левый фланг прекратил отступление и снова ударил по врагу. Боевые порядки наемников и шляхтичей смешались. Зажатые с двух сторон, они несли большие потери и вынуждены были отступить к обозу. Однако к этому времени подоспели отряды кавалерии Комаровского, высланные ранее Радзивиллом к Брагину. Они с ходу ударили в тыл войска Кричевского и оттеснили его к лесу, но дальше успех развить не смогли.

Узнав о сражении под Лоевом, Горкуша и Пободайло послали на помощь Кричевскому 3 тысячи казаков, но гетман узнал об этом своевременно и успел подтянуть к месту переправы казаков через Днепр артиллерию. Ее огнем часть лодок была потоплена, а сумевших высадиться на берег атаковала подоспевшая наемная немецкая пехота. Другие наемники и шляхтичи продолжали штурмовать лагерь Кричевского, однако успеха не имели. Им удалось лишь захватить обоз. С наступлением темноты сражение прекратилось, но в лагере Кричевского всю ночь горели костры, слышны были крики и шум. Каратели решили, что это казаки собираются наступать на них. За ночь Радзивилл перегруппировал силы и подтянул артиллерию. На рассвете наемники и шляхтичи снова ринулись на штурм. Из лагеря повстанцев не раздалось ни одного выстрела: он был пуст. Под покровом ночи казаки и крестьяне незаметно выскользнули из окружения, оставив только убитых и раненого Кричевского. Во время битвы пуля попала ему под глаз. Смертельная рана не позволила Кричевскому удержать войско в своей власти, и оно бежало. Радзивилл пытался склонить Кричевского на свою сторону, но тот предпочел смерть, разбив себе голову о край повозки.

В реляциях королю и сейму Радзивилл представлял битву под Лоевом как свою крупную победу. Король и сенаторы, получив известие о битве под Лоевом, торжествовали, считая ее началом своего вторжения на Украину. Но этого не случилось, так как казаки и белорусские крестьяне, выйдя из окружения под Лоевом, рассеялись по левобережью Припяти и небольшими отрядами вели партизанскую войну. Особенно выделялся смелыми налетами на противника отряд «лесунов» под предводительством Костыренко. Казаки из отряда Горкуши — Пободайло частично ушли на Украину, а частично направилась к Гомелю, где находился отряд Мартына Небабы. От Гомеля они пошли к Чечерску и осадили город, в котором засел крупный гарнизон.

Хмельницкий, тем временем оставив часть казаков под Збаражем, с главными силами выступил навстречу королевским войскам. 5 августа, менее чем за день езды от Збаража, он с казаками атаковал королевское войско при переправе через Стрипу. Армия Яна Казимира не была готова к бою, но, потеряв в сражении около 4 тысяч человек, польский король, немецкие наемники и артиллерия (примерно 15 пушек разного калибра) сумели переправиться через Стрипу и начали строить лагерь. Место для него было выбрано удачно. Стрипа загораживала войска короля с трех сторон, а три моста соединяли польский лагерь с древними оборонительными сооружениями Зборова. Казаки обстреливали лагерь из артиллерийских орудий, но в ночь с 5 на 6 августа коронные войска построили ряд земляных укреплений в наиболее незащищенных частях лагеря. Утром казаки атаковали лагерь и даже прорвались в него, однако закрепиться не смогли.

Следующую атаку предприняли татары. Земляные валы не смогли остановить наступления, и казаки вместе с татарами ворвались в лагерь, но контратакой немецких наемников разгром лагеря был предотвращен, хотя ситуация в нем стала критической. Нехватка людей и провианта не давала надежды на удержание позиций, не говоря уже о победе. Выход из безнадежного положения нашел коронный канцлер Юрий Оссолиньский, вступивший в тайные переговоры с крымским ханом Ислам-Гиреем. Тот, будучи заинтересованным лишь в ослаблении, но не в разгроме Польши, а также помня предыдущие «подвиги» казаков на собственной земле, вынудил Хмельницкого пойти на мирные переговоры с поляками. Свои требования польскому королю Хмельницкий послал 17 августа, но к тому времени Ислам-Гирей уже подписал мирный договор с Польшей. Хан получал 400 тысяч талеров контрибуции. Кроме того, Польша признала за ним право прохода через свою территорию для нападения на Московское государство и разрешила грабить украинские земли на пути в Крым.

Хмельницкому не оставалось ничего другого, как заключить мирный договор на гораздо худших условиях, чем первоначально планировалось. Согласно этому договору (Зборовскому), польско-украинские отношения определялись «Декларацией королевской милости, данной на жалобы войска запорожского» от 18 августа 1649 года. Фактически в составе Польского королевства выделялась казацкая Украина на территории Киевского, Черниговского и Брацлавского воеводств. Основные пункты Декларации сводились к следующему:

1) число реестровых (занесенных в официальный список) казаков определялось в 40 тысяч человек, а остальные крестьяне возвращались в крепостное состояние;

2) реестровые казаки размещались на территории Киевского, Черниговского и Брацлавского воеводств, а польские части оттуда выводились;

3) все должности в этих воеводствах замещались только православной шляхтой, а проживание иезуитов и евреев в них воспрещалось;

4) вопрос о ликвидации церковной унии и о возврате имущества православной церкви должен был разрешать сейм с участием православного киевского митрополита, которому предоставлялось место в сенате;

5) город Чигирин с округом передавался во владение гетману запорожскому.

Выполняя условия Зборовского договора, Богдан Хмельницкий отозвал казацкие отряды из Беларуси. Войско Радзивилла перешло в наступление. Лишенные поддержки казачества, разрозненные, локальные восстания белорусских крестьян и низов городского населения были быстро подавлены. В связи с этим надо отметить, что вооруженные силы Великого княжества Литовского действовали на данном этапе гражданской войны гораздо эффективнее польской армии и в целом сумели защитить свои границы от экспорта казацкой «революции».

Так закончился первый этап гражданской войны на Украине и в Беларуси. Крымский хан был удовлетворен, тогда как Польшу и Украину навязанные им силой договоренности удовлетворить не могли никак. По этой причине обе стороны уклонялись от выполнения обязательств, принятых на себя согласно Зборовским договору, и сразу после его заключения начали готовиться к продолжению войны. Казаки волновались, так как многие из них должны были лишиться свободы и вновь стать холопами, а возвратившиеся шляхтичи теперь мстили им за прежние обиды. Повсеместно свирепствовали голод, болезни, моровая язва. Как сказано в сочинении «Бедствия времен», даже «старшины и прежние благодетели поступали в услужение, чтобы только иметь заработанный кусок хлеба». Все это только усугубляло и без того тяжелое положение, а часть казаков ушла за Днепр, в пределы, подконтрольные Московскому государству. Там возникли казацкие слободы — Харьков, Сумы и другие, составившие Слободскую Украину. Богдан Хмельницкий пытался сохранить эту автономную территорию за собой, но в конечном итоге не смог. Казацкая Украина вскоре отошла к Московскому государству, хотя не сразу и не без борьбы.

К весне 1651 года было закончено формирование шляхетских войск Речи Посполитой, а также отрядов наемников для удара по войску Богдана Хмельницкого с фронта на западе Украины. Усилил свою армию и Януш Радзивилл. В его лагерь под Бобруйском собрались шляхетские хоругви из всех поветов ВКЛ, а также новые отряды иноземных солдат, для найма которых католическая церковь и еврейские общины предоставили огромные денежные суммы. В результате к весне 1651 года Радзивилл имел 15-тысячное хорошо обученное и вооруженное войско.

Готовясь к продолжению борьбы, Богдан Хмельницкий тоже придавал огромное значение северной границе Украины. В противовес войску Радзивилла, гетман выдвинул туда черниговский, нежинский и киевский полки. Общее командование над ними он поручил своему сыну Тимофею. Правда, уже в конце мая Тимофей Хмельницкий и Джеджалий возвратились к главным силам казацкого войска, а киевский полк отошел от границы Беларуси к Киеву. Ослабленный заслон из числа казаков черниговского и нежинского полков, вместе с присоединившимися к ним восставшими крестьянами, возглавил черниговский полковник Мартын Небаба.

Этот заслон не мог защитить Украину от опасности с севера, тем более что рассчитывать на помощь народных масс юга Беларуси Хмельницкий уже не мог. Его казаки в тот момент не имели возможности оказать им помощь, а войско Януша Радзивилла отрезало Беларусь от Украины. Чтобы предупредить удар Радзивилла по Киеву и в тыл казацкого войска, Богдан Хмельницкий сам решил нанести удар по противнику тоже с тыла. Казацкие отряды должны были обойти войско Радзивилла с востока, по территории входившего в состав Московского государства Брянского уезда, захватить Рославль, Кричев, Мстиславль, Оршу, Могилёв, Смоленск и, соединившись с белорусскими крестьянами и городской беднотой, вместе с полками Мартына Небабы ударить по войску Радзивилла уже с северо-востока. Московское правительство удовлетворило просьбу Богдана Хмельницкого и 28 апреля разрешило пропустить казацкие отряды через территорию Брянского уезда к Рославлю.

В пограничных с Украиной районах Беларуси начались столкновения между сторожевыми хоругвями войск Радзивилла и казацкими отрядами, занимавшими исходные позиции у Чернобыля, Бабича и Лоева. Иногда эти столкновения перерастали в крупные бои, тогда белорусские и украинские крестьяне присоединялись к казакам. После начала военных действий на Украине Небаба незамедлительно выслал к Гомелю около 8 тысяч казаков и крестьян под командованием полковников Забелы, Поповича и Литвиненко. 24 мая повстанцы осадили Гомель, попутно громя шляхетские имения в окрестностях города. Копая перед собой шанцы, казаки и крестьяне приблизились к городской стене и пошли на приступ, но гомельский гарнизон сумел отбить его. Казаки начали сооружать «гуляй-город» (деревянную подвижную крепость) и спустя несколько дней под ее прикрытием снова начали штурм города со стороны Чечерских ворот, однако сильным пушечным огнем он тоже был отражен. 30 мая повстанцы получили приказ Небабы «днем и ночью возвращаться назад», поэтому осада Гомеля была снята. Возможно, в связи с тем, что Богдан Хмельницкий отправил тогда посольство к Радзивиллу, которое возглавлял полковник Степан Пободайло.

Таким образом, Хмельницкий, скорее всего, пытался задержать войско Радзивилла в Беларуси, так как в переговорах были заинтересованы и магнаты Великого княжества Литовского, в общем-то, не особо спешившие помогать польскому королю в боях на Украине, оставив в тылу свои владения, охваченные восстаниями. Вместе с тем, прервав военные действия перед фронтом войска Радзивилла, Хмельницкий ударил по его тылам. Фактически одновременно с отправкой посольства к Радзивиллу 4 тысячи казаков под командованием полковника Ивана Шохова пошли из Почепа по территории Московского государства (брянский воевода дал им провожатых) и 6 июня атаковали Рославль, который был взят без боя. К казакам всюду присоединялись крестьяне. В короткий срок восстание охватило всю Смоленщину и значительную часть восточной Беларуси (левобережье Днепра), что создало серьезную угрозу войску Радзивилла, которое стояло в укрепленном лагере под Речицей. Выслать значительные силы на подавление восстаний, охвативших левобережье Днепра, Радзивилл не мог.

Полоцкие, витебские, оршанские, мстиславльские шляхтичи, не надеясь на помощь войска Радзивилла, сформировали поветовые ополчения, в состав которых вошли и чужеземные наемники, но эти силы были разбиты 28 июня неподалеку от Кричева. В бою погибли предводитель ополчения Волович, мстиславльский писарь Суходольский и многие другие знатные шляхтичи. Кричев был взят штурмом. Оставив отряды из «людей тутошних» под Кричевом и Мстиславлем, большинство повстанцев пошло на Речицу. Радзивилл же тем временем отправил к Гомелю отряд наемников и шляхтичей под командованием Мирского с целью захвата Лоевских переправ через Днепр. 27 июня этот отряд переправился через Сож и вышел в тыл казацким залогам, охранявшим лоевские переправы, захватив их врасплох. Большинство казаков погибло в бою, а уцелевшие присоединились к главным силам черниговского и нежинского полков.

Узнав, что переправы захвачены не очень крупными силами противника, Небаба со всем войском поспешил к Лоеву, но в то же время войско Радзивилла, оставив речицкий лагерь, правым берегом Днепра подошло к «воротам на Украину» и переправилось на левый берег несколько ниже того места, где находился Мирский со своим отрядом. Небаба, не зная об этом, бросил все свои силы на отряд Мирского. Войско Радзивилла обрушилось на незащищенный фланг казацко-крестьянского войска. Все это произошло настолько стремительно, что обе стороны не успели даже применить огнестрельное оружие. Начался ожесточенный рукопашный бой. В войске Радзивилла и в войске Небабы было примерно по 15 тысяч человек, но внезапность удара наемников и шляхтичей решила исход боя в их пользу. Казаки и крестьяне потерпели поражение. Окружив Небабу, раненного в правую руку, наемники и шляхтичи пытались взять его в плен. Перехватив саблю левой рукой, он отчаянно защищался, но был зарублен нападавшими врагами. Полковники Литвиненко и Шумейко отвели остатки казацко-крестьянского войска к Чернигову. После этого главные силы Радзивилла стали лагерем в Любече, а Гонсевский с частью наемников и шляхтичей переправился на правый берег Днепра и остановился южнее Чернобыля. В восточной Беларуси и на Смоленщине в это время шли ожесточенные бои. Повстанцы несколько раз осаждали Мстиславль. Однако замок был хорошо укреплен, и попытки взять его окончились неудачей. В 1651 году армия Януша Радзивилла заняла Киев.

Гражданская война в некоторых районах Беларуси еще продолжалась. Так называемые отряды «лесунов» в отдельных случаях нападали на правительственные гарнизоны, но и эти волнения вскоре были подавлены. Итогом гражданской войны на территории Беларуси стало разорение множества деревень и городов, разруха и запустение на значительной территории, десятки тысяч жертв, уничтожение большого количества шляхетских и крестьянских хозяйств, упадок торгово-ремесленной деятельности. Так как земля обрабатывалась крайне плохо, а то и вовсе пустовала, это привело к неурожаям и катастрофической нехватке продовольствия, вызвавшим в начале 50-х годов XVII века массовый голод на юге-востоке Беларуси. Межконфессиональные противоречия при этом не только не утихли, но и, наоборот, усилились. Тем более что уже спустя пару лет Хмельниччина породила новую войну, вылившуюся по существу в геноцид народов Великого княжества Литовского, в особенности белорусского. Надо полагать, задача перед московскими войсками в этой войне стояла такая: коль скоро они (литвины) не сдаются 300 лет, то остается одно — просто их уничтожить. И, к сожалению, уничтожали. Причем такие же православные люди «русской веры», только пришедшие с востока и уже принявшие церковную реформу патриарха Никона, которая расколола русскую православную церковь на ее сторонников и противников (старообрядцев), тогда жестоко преследуемых на всей территории Московского царства. А в Беларуси жили фактически такие же старообрядцы, да в придачу к ним еще огромное количество униатов, т. е. православных, признавших главенство папы римского и принявших Брестскую церковную унию 1596 года.

Что касается польско-казацкого противостояния, то решительное сражение между польским и казацко-татарским войском произошло летом 1651 года под Берестечком на Волыни. В решительный момент боя союзный казакам крымский хан, подкупленный поляками, ушел с поля сражения и увел с собой Хмельницкого. Лишенная руководства, казацко-крестьянская армия потерпела поражение. Последовавший за этим Белоцерковский мирный договор 1651 года почти полностью свел на нет уступки, ранее предоставленные казакам Зборовским договором. Число реестрового казачьего войска уменьшалось до 20 000, его территория ограничивалась Киевским воеводством, а шляхте возвращены ее владения.

Причиной гражданской войны на Украине и в Беларуси 1648–1651 годов стал сложный комплекс социальных, этнических и конфессиональных противоречий, сложившийся на этих землях в конце XVI — первой половине XVII века. Среди них стоит отметить:

— Процесс становления фольварково-барщинной системы, который сопровождался усилением эксплуатации крестьянства, а следовательно, тягот простых людей.

— Религиозные противоречия, связанные с запретом легальной деятельности православной церкви и насильственным навязыванием веры католической и униатской, что было воспринято народными массами как «надругательство над верой предков».

— Под воздействием этнических и конфессиональных противоречий произошла политизация социальных отношений между различными группами населения, когда все противоречия стали восприниматься как религиозный и межнациональный конфликт между «русским» и «польским» народами, а также как конфликт «русского» народа с государством, власть в котором находилась в руках «поляков».

При этом в ходе войны четко выделяются три периода:

1. С июня 1648 года по январь 1649 года (распространение казацких загонов и развертывание восстания местного населения.)

2. С января по август 1649 года (контрнаступление войска ВКЛ, вытеснение казацких загонов и существенное снижение повстанческого движения).

3. Осень 1649 — лето 1651 года (временная стабилизация общественно-политической жизни, новая волна казацких загонов проникает с Украины, и начинается третий этап войны, который проходил с мая по август 1651 года).

В целом казацко-крестьянская война, безусловно, привела к ослаблению экономики, торговых связей и внешнеполитических позиций Речи Посполитой, способствовала уничтожению ее культурного наследия и, наоборот, усилению позиций Москвы в восточноевропейском регионе. Вместе с тем действия казаков и других повстанцев на Украине и в Беларуси вынудили королевскую власть пойти на определенные уступки в религиозной сфере. Ян Казимир признал права православного населения на свободное исповедание «греческой веры» и на равный с католиками доступ православной шляхты к государственной службе. Однако статус православной церкви в ВКЛ, а тем более в Польше, продолжал оставаться второстепенным. В вопросе ликвидации Брестской церковной унии королевское правительство осталось непреклонным и на уступки не шло.

По мере продолжения украино-польской войны становилось все более очевидным, что запорожским казакам не по силам совладать с таким мощным противником, как Речь Посполитая, которая, несмотря на понесенные поражения и разорение обширных провинций, все еще обладала мощным военным и экономическим потенциалом. Богдан Хмельницкий с самого начала активно искал союзников за границами Польско-Литовского государства, прежде всего в лице Крымского ханства. Видимо, в данном случае он исходил из того, что так будет проще сохранить самостоятельность казацких земель. Но время показало, что крымский хан не проявлял особой заинтересованности «таскать каштаны из огня» для Хмельницкого, и дальше реализации своей стратегической цели по ослаблению Речи Посполитой не шел. Между тем Польское королевство и Великое княжество Литовское постепенно собрались с силами и стали теснить казаков на всех фронтах. В этой ситуации для Богдана Хмельницкого оставался единственный выход — обратиться за помощью к Москве, где не только внимательно следили за событиями на Украине и в Беларуси, но в целом благосклонно относились к готовности украинского казачества принять московское подданство. Вместе с тем опыт проигранной войны за возвращение Смоленска (1632–1634) заставлял Алексея Михайловича и его советников быть осмотрительными. Царь долго думал над предложением Хмельницкого признать верховную власть Московского государства (есть основания полагать, что он сильно сомневался в искренности подобных намерений), но наконец решился созвать Земский собор по этому вопросу. В 1653 году сословия высказались за вхождение Украины в состав Московского государства, а 18 января 1654 года состоялась знаменитая Переяславская рада, на которой гетман, казацкая старшина и рядовые казаки присягнули на верность московскому царю. Это означало официальное объявление войны Речи Посполитой, и московские полки вскоре вторглись на территорию Польско-Литовского государства. Началась тяжелая, длительная и очень кровопролитная русско-польская война 1654–1667 годов. Польско-литовские войска долго терпели поражения, однако все же сумели свести дело к более-менее почетному миру.

«Потоп»

Начиная войну с Речью Посполитой, Москва поставила своей целью разрешить давно стоявшую перед ней задачу — присоединить или завоевать белорусские и украинские земли. В марте — апреле 1654 года польские войска заняли Любар, Чуднов, Костельню и прошли «изгоном» до Умани. Было сожжено 20 городов, много людей убито и захвачено в плен. Казаки пытались напасть на поляков, но те ушли к Каменцу. На помощь Хмельницкому отправилось московское войско под началом Василия Шереметева. 10 мая 1654 года в Москве состоялся торжественный парад — через Кремль прошли армия и артиллерийский наряд, уходящие на войну с Речью Посполитой. По этому случаю Хмельницкий прислал польское знамя и трех пленных поляков, недавно захваченных казаками при разъездах. 15 мая в Вязьму отправились передовой и караульный полки. На следующий день выступили большой и сторожевой полки, а 18 мая из Москвы выступил Государев полк под командованием самого царя Алексея Михайловича. 26 мая царь прибыл в Можайск, откуда через два дня выступил в сторону Смоленска. При выступлении в поход войскам был отдан строгий приказ, чтобы «белорусцев Православной христианской веры, которые биться не учнут, в полон не брать и не разорять». Этот приказ способствовал серьезным успехам московских войск на первых порах, однако достаточно быстро превратился, скорее, в благое пожелание, чем в обязательное воинское распоряжение.

Начало войны в целом было успешным для объединенных русских и казацких сил. 4 июня царю доложили о сдаче без боя Дорогобужа, 11 июня — Невеля, 29 июня — о взятии Полоцка, 2 июля — о сдаче Рославля. Предводители шляхты этих поветов были допущены «к руке» Государя и пожалованы званиями полковников и ротмистров «Его Царского Величества». 5 июля царь расположился станом недалеко от Смоленска. 20 июля приступом был взят Мстиславль, в результате чего город сожгли. 24 июля отряд Матвея Шереметева захватил города Дисну и Друю. А уже 26 июля передовой полк имел первое столкновение с польско-литовским войском на реке Колодне под Смоленском. 2 августа пала Орша. 9 августа боярин Василий Шереметев дал знать о взятии города Глубокое, а 20 августа — Озерища. Однако приступ Смоленска, предпринятый 16 августа, закончился неудачей. 20 августа князь А.Н. Трубецкой разбил войско ВКЛ во главе с Янушем Радзиволлом в битве на реке Ослик (в 15 верстах от города Борисова), и в тот же день после двухмесячной осады пал Гомель.

Выступление в поход Государева полка.

В Могилёве горожане отказались впускать войска Януша Радзивилла, заявив, что «мы де все будем битца с Радивиллом, пока нам станет, а в Могилев Радивилла не пустим», а 24 августа «могилевцы всех чинов люди встречали честно, со святыми иконами и пустили в город» московские войска и белорусский казачий полк Ю. Поклонского. После этого местные жители попросили московского царя выселить из города всех евреев, своих давних конкурентов. На что получили согласие Алексея Михайловича: «а жидам в Могилеве не быти и жития никакова не имети».

29 августа Золотаренко сообщил о взятии Чечерска и Пропойска. 1 сентября царь получил весть о сдаче противником Усвята, а 4 сентября — Шклова. К этому времени из всех поднепровских крепостей под контролем ВКЛ оставался лишь Старый Быхов, который безуспешно осаждали запорожские казаки с сентября по ноябрь 1654 года.

Знамя Государева полка.

Театр военных действий.

10 сентября начались переговоры о сдаче Смоленска, который капитулировал 23 сентября. 25 сентября там состоялся царский пир с воеводами и сотенными головами Государева полка. К царскому столу также была приглашена смоленская шляхта — причисленная к победителям. 5 октября государь выступил из-под Смоленска в Вязьму. По дороге туда 16-го числа он получил весть о взятии Дубровны. 22 ноября армия В.П. Шереметева после трехмесячной осады взяла Витебск, а затем отразила попытку польско-литовского отряда С. Коморовского отбить город.

В декабре 1654 года началось контрнаступление войск Великого княжества Литовского во главе с гетманом Радзивиллом. Объединенная армия Богдана Хмельницкого и боярина Василия Шереметева в январе 1655 года встретилась с польскими и татарскими войсками под Ахматовым, где они два дня отбивались от превосходившего числом противника, но отступили к Белой Церкви на соединение с московскими части под началом Ф.В. Бутурлина.

2 февраля 1655 года гетман Радзивилл (у которого было «боевого люду с 20 тысяч, а с обозными людьми будет с 30 тысяч») осадил Могилёв. Город оборонял 6-тысячный московский гарнизон и городское ополчение. 9 апреля и 1 мая Радзивилл с Гонсевским предприняли два неудачных штурма городских укреплений, после чего сняли осаду и отошли к Березине. До этого в марте 1655 года Иван Золотаренко взял Бобруйск, Казимир (Королевскую Слободу) и Глуск. В июне того же года войска черниговского полковника Ивана Поповича взяли Свислочь, «неприятелей в нем всех под меч пустили, а самое место и замок огнем сожгли», а затем и Кейданы. Севернее воевода Матвей Шереметев взял Велиж, а князь Фёдор Хворостинин 3 июля Минск.

В конце месяца московское войско вышло в район Вильни. Здесь близ реки Вилия (приток Немана) 29 июля 1655 года произошло сражение московско-украинского войска под командованием князя Якова Черкасского и гетмана Ивана Золотаренко с армией Великого княжества Литовского под командованием гетмана Януша Радзивилла. Упорный бой длился целый день, но в конце концов войско Радзивилла в смятении отступило за реку. Победа при Вилии позволила московской армии впервые овладеть столицей ВКЛ — Вильней. Город пал 31 июля 1655 года. В августе того же года были взяты города Ковно (Каунас) и Гродно.

План Вильни начала XVII века.

На южном театре военных действий московско-украинские войска под командованием гетмана Богдана Хмельницкого и воеводы Василия Бутурлина в июле 1655 года перешли в наступление на Правобережной Украине и беспрепятственно вошли в Галицию, где нанесли поражение гетману Потоцкому. В сентябре они осадили Львов, однако это наступление пришлось прекратить, поскольку на Украину вторглось огромное войско крымского хана Магмет-Гирея, который воспользовался уходом основных московско-украинских сил на запад. Крымский натиск был отбит, но и московско-украинское наступление на юге не заладилось.

Последним крупным успехом царской армии в 1655 году стало взятие польского города Люблин. Правда, в сентябре из Киева на судах в поход отправился отряд князя Дмитрия Волконского. В устье реки Птичь он уничтожил село Багримовичи. Затем 15 сентября он без боя взял Туров, а на следующий день нанес поражение отряду войск ВКЛ у Давид-Городка, а 20 сентября — другому отряду у Столина, причем сам город был сожжен. Та же судьба постигла Пинск. Плывя на судах вниз по Припяти, Волконский в селе Стахове разбил еще один отряд шляхетского ополчения, а жителей городов Кажана и Лахвы привел к московской присяге.

23 октября 1655 года князья Семён Урусов и Юрий Барятинский вышли с войском из Ковно к Бресту. В 150 верстах от него на Белых Песках они нанесли поражение посполитому рушению местной шляхты. 13 ноября князья подошли к Бресту, но литовский гетман Павел Сапега вынудил Урусова отступить от Бреста. Тот стал лагерем в 25 верстах от города в деревне Верховичи, где вновь произошло сражение. На этот раз военная удача улыбнулась князьям Урусову и Барятинскому, которые, казалось бы безнадежной и самоубийственной, атакой своих войск смогли обратить превосходящие силы противника в бегство, но сами были тоже серьезно ослаблены и отошли к Вильне. Таким образом, к концу 1655 года вся Западная Русь, кроме Львова и Бреста, оказалась под контролем московско-украинских войск, которые вышли на линию Ковно — Гродно — Брест, что стало пиком их успеха в течение всей этой войны.

На данном этапе войны к православным белорусам московское войско и казаки относились более-менее терпимо, что и предопределило переход в московское подданство многих русскоязычных городов и поветов ВКЛ. Но о евреях и католиках этого сказать нельзя — им доставалось, что называется, по полной программе. Раввин Моше Ривкес писал: «Шайки русских и казаков рассыпались по всей Литве, завоевали Полоцк, Витебск, Минск и разоряли города. Казаки истребляли евреев массами и грабили их имущество. Когда страшное войско подошло к воротам Вильни… оттуда бежала почти вся еврейская община. Не успевших убежать перебили, а в пожаре, который бушевал в городе семнадцать суток, сгорел весь еврейский квартал. Когда же беглецы вернулись в Вильню, то там свирепствовали эпидемии и голод, поэтому многие от отчаяния покончили жизнь самоубийством. Местные мещане просили русского царя окончательно изгнать евреев из города, и царь Алексей Михайлович в своей грамоте предписал: „Жидов из Вильны выслать на житье за город“».

Затем, после долгой осады, был взят город Люблин. В праздничный вечер казаки подожгли синагогу, когда в ней было много молящихся, и во время пожара в еврейском квартале убили сотни человек. Произошло это в праздник Суккот, и долгие годы затем этот праздник для люблинских евреев был днем памяти и плача. В городе Быхове в Белоруссии казаки убили триста евреев, затем «огнем и мечом» разорили Пинскую общину и весь Пинский округ. Когда войско Богдана Хмельницкого и Ф.В. Бутурлина осадило Львов, Хмельницкий потребовал от жителей этого города выдать ему евреев. «Евреи, — писал он магистрату города, — как враги Христа и всех христиан должны быть выданы нам со всем своим имуществом, с женами и детьми». Но взять Львов за всю войну так и не удалось. Кстати, обороняли его все сословия, невзирая на свою национальную и конфессиональную принадлежность. Доставалось и белорусским городам. Как и во Львове, защищая родину, вместе с белорусами на городских стенах Быхова, Слуцка, Несвижа и других городов мужественно стояли евреи, католики и представители других конфессий.

Гравюра Львова середины XVII века.

Слуцк, например, так и не был ни разу взят за всю 13-летнюю войну Алексея Михайловича, хотя боевые действия велись в основном на территории Беларуси. Причины такого упорства объяснимы: после взятия городов ВКЛ московскими войсками их укрепления и замки, как правило, срывались, а население в значительной мере либо уничтожалось, либо уводилось в плен. Например, в Гродно был разрушен Старый замок, построенный при Витовте и перестроенный при Стефане Батории. Первую столицу ВКЛ — город Новогрудок московские войска брали дважды, поэтому от посада и замка там остались одни руины, а сам город никогда более не оправился от этого нашествия. Немало пострадали Минск, Борисов, Пинск, Туров, Орша, многие другие белорусские города поменьше, не говоря уже о многострадальном Гомеле.

Вообще, облик почти всех белорусских городов в результате этой войны был изменен почти до неузнаваемости. Первоначально незначительно пострадали только Полоцк, Витебск и Могилёв, жители которых присягнули царю добровольно. Военную разруху довершила эпидемия чумы, самая крупная в XVII веке на территории ВКЛ и Московского царства. Она волнами прошла сквозь города и поветы Великого княжества Литовского дважды, сначала с востока на запад, а после — с запада на восток. Кроме того, эпидемию сопровождал ужасный голод. «Господь Бог допустил в воеводстве Минском, в различных местах и в моем доме огромное количество полевых мышей, так что хлеб, сначала на полях, а потом в копнах, амбарах и гумнах, они ужасно портили. За сим попущением Божиим тотчас наступил голод, который продолжался до уборки хлеба 1657 года: люди ели кошек, собак, всякую падаль, напоследок резали людей, и тела их ели, не давали покоя в гробе человеческим трупам. Это все я, ничтожный человек, видел собственными глазами», — писал в те годы Ян Цедровский.

Сколько людей в Великом княжестве Литовском погибло в результате интенсивных военных действий, а сколько от чумы, сказать невозможно — в условиях войны такая статистика не велась. А вот потери от чумы в Московском государстве, где никаких боевых действий не было и текла мирная жизнь, известны. Писцовые и переписные книги отмечают колоссальные потери населения, вызванные этим бедствием. К примеру, в Чудовом, Вознесенском и Ивановском монастырях умерло от 70 до 87 % монахов. Калуга потеряла 70 % своих жителей, Торжок — 26,4, Кашин — 26,6, Тула — 70,4, Переяславль Рязанский — 85,6, Углич — 45,9, Суздаль — 45,8, Переяславль-Залесский — 79,4 %. В самой Москве количество умерших на «боярских дворах» доходило до 95 %, например, у Б.И. Морозова умерло 343 человека, а осталось 19, у А.Н. Трубецкого умерло 270, осталось 8. По рассказам толмача, прибывшего к антиохийскому посольству, будто бы от «морового поветрия» в Московском царстве умерло 480 000 человек. «Многие жители из городов бежали в поля и леса, но из них мало кто остался в живых». Таким образом, потери от «морового поветрия» в Московском государстве были ужасные. На дорогах стояли кордоны, которые не пропускали в города посторонних, чтобы хоть как-то попытаться воспрепятствовать заразе. Но тщетно. Мор в равной степени косил и ратников, и жителей, не разбирая ни национальности, ни вероисповедания.

Укрепления Новогрудка после двух штурмов.

В ВКЛ ситуация была и того хуже, мор прекратился только в январе 1658 года. Упомянутый Ян Цедровский в своих записках писал: «Насилу уничтожилось поветрие, которое началось в 1653 году в октябре, в это время зверь достаточно поживился телами людей». Возможно, первоначально чуму в ВКЛ в какой-то степени и занесли московские войска, но обвинять их в этом по меньшей мере глупо. В равной степени можно обвинить еще Украину, где в городе Гадяче, например, были тогда сожжены две «жонки», которые «на пытках повинились в том, что, будучи ведьмами, напускали моровое поветрие».

За успехами русских войск между тем ревниво наблюдал еще один давний соперник Речи Посполитой — шведский король. Польско-литовское государство и Швеция уже несколько десятилетий соперничали за влияние на берегах Балтики. Боясь опоздать к разделу польско-литовского пирога и одновременно не желая допустить на берег Балтийского моря Московского царя, шведский король Карл X Густав в 1655 году также объявил Речи Посполитой войну. Формальным поводом к ней стали якобы претензии польского короля на шведскую корону, а действительной причиной было то, что кризис в Польше дал возможность Швеции получить так называемую прибрежную полосу, тянущуюся между реками Даугавой и Одером, и тем самым соединить свои прибалтийские и немецкие провинции. Другой целью было предотвратить завоевание Курляндии Московским государством, которое также вынашивало планы использовать в своих целях кризис в Польше.

Карта боевых действий в 1654–1655 гг.

Московский стрелец середины XVII в.

И тут случилось невероятное. 25 июля 1655 года посполитое рушение шляхты Великой Польши, не вступая в бой с вторгнувшимися в страну интервентами, направило к шведскому королю послов с заявлением о капитуляции и признании его своим законным монархом. Затем последовало соглашение в Кейданах (Кейданская уния), по которому значительная часть великолитовской шляхты во главе с великим литовским гетманом Янушем Радзивиллом признала верховную власть шведского короля. Тем самым были сведены на нет все военные успехи московско-казацких сил в ВКЛ, и начался печально знаменитый Шведский потоп, столь красочно описанный в знаменитом романе польского писателя Генрика Сенкевича. В течение нескольких месяцев почти вся Польша, Курляндия и Северная Литва оказались под властью шведов.

12 сентября шведы без сопротивления взяли Варшаву, а король Ян Казимир бежал из страны в Саксонию, доверив защиту Кракова Стефану Чарнецкому. В октябре пал Краков, не имевший (как и большинство польских городов) соответствующих фортификационных сооружений (долго не строили и не обновляли за ненадобностью). Только Мальборк, Львов и Каменец-Подольский представляли собой крепости, да еще ряд маленьких слабо укрепленных замков: Замостье, Любавля, Виснич, Биржи — оставались в руках магнатов. 25 октября 1655 года войска под предводительством гетмана Концпольского принесли присягу Карлу X Густаву. Не сложили оружия лишь литовско-белорусские отряды под предводительством Павла Сапеги. Казалось, что дни государства, еще до недавнего времени занимавшего огромные пространства европейского континента, сочтены.

Однако вскоре положение начало стремительно меняться. Шведские оккупационные войска своими грабежами и насилиями вызвали всеобщее возмущение. Против них разгорелась народная партизанская война. Отдельные отряды польских войск также не желали признавать власть захватчиков и ожесточенно сопротивлялись. Находившемуся за границей Яну Казимиру удалось заручиться поддержкой Австрии. Широкий отклик в Польше нашла неудачная осада шведами монастыря ордена паулинов на Ясной Горе под городом Ченстохова. Шляхта, которая отреклась от Яна Казимира по соображениям собственной выгоды, быстро поняла свою ошибку, главным образом потому, что шведы вели себя как захватчики и не собирались признавать шляхетские вольности. Первой выступила знать Великой Польши. 15 ноября 1655 года был провозглашен королевский манифест, а спустя пять дней в Тышовцах шляхта Малой Польши и литовско-белорусская шляхта Сапеги подписали акт конфедерации.

В январе 1656 года король Ян Казимир решил вернуться в страну и появился во Львове. 2 июля войска под предводительством Яна Казимира взяли Варшаву, Карл X Густав понимал, что еще не все потеряно и что армия Речи Посполитой еще слаба. Поэтому он решил привлечь на свою сторону курфюрста Бранденбурга, обещая ему Великую Польшу и Куявию. В декабре 1656 года в местечке Радонт было подписано очередное соглашение, по которому предлагалось разделить Речь Посполитую между шведами, Бранденбургом, князем Трансильвании Дьердем Ракоцием и Радзивиллами. Зимой 1656/1657 годов Ракоцию удалось продвинуться вглубь Польши, произведя огромные опустошения. Но против Швеции выступила Дания, а вслед за ней и Московское государство, не желавшее допустить громадного усиления агрессивной Швеции, захватившей все Балтийское побережье. Война со Швецией началась летом 1656 года, а уже в октябре того же года правительство Алексея Михайловича заключило Виленское перемирие с Речью Посполитой.

Осада Риги в 1656 году. Гравюра XVII века.

В кампании 1656 года московские войска действовали на трех основных направлениях. Главные силы во главе с царем Алексеем Михайловичем — в направлении Риги: 31 июля был взят Динабург (Даугавпилс), 14 августа — Кокенгаузен (Кокнесе), а 21 августа начата осада Риги. Однако Дании не удалось обеспечить блокаду города с моря, и генерал-губернатор Ливонии Магнус Делагарди дождался подкрепления. После этого царь Алексей Михайлович принимает решение об отводе войск, который был связан как с неудачными переговорами о добровольной сдаче Риги, так и с началом в городе эпидемии чумы. Царская армия отступила от Риги 5 октября, но 6 октября вынуждена была отразить нападение Делагарди, разбив его войска.

На вспомогательном направлении в юго-восточной Ливонии действовала 8-тысячная московская армия под командованием А.Н. Трубецкого и Ю.А. Долгорукого, усиленная артиллерией. После продолжительной осады Юрьева (с конца июля 1656 г.) 12 октября 1656 года эта крепость капитулировала. Кроме того, были захвачены соседние замки — Нейгаузен (Новгородок-Ливонский), Ацель (Говья) и Кастер.

Третьим направлением действий московских войск в 1656 году стала Ингерманландия, а целью — занятие устья реки Невы. В июле 1656 года войска под командованием Потёмкина — 1800 человек в составе новгородских и ладожских стрельцов и пеших казаков, солдат, карелов-переселенцев, «промышленных людей» и донских казаков заняли Нотебург (Орешек) и Ниеншанц (Канцы). На этом направлении большую помощь московским войскам оказывали партизанские отряды православных карельских крестьян.

Московско-казацкие завоевания 1655 г.

Война со Швецией 1656–1658 гг.

В кампании 1657 года шведы перешли в наступление, и многое из утраченного годом ранее вернули обратно. Да и русское правительство больше не планировало крупных военных акций на этом театре военных действий, так как в феврале 1657 года Боярская дума в Москве вынесла приговор «промышлять всякими мерами, чтобы привести шведов к миру». Фельдмаршал Крюйс действовал в Карелии и Ливонии. А граф Магнус Делагарди вторгся в Псковскую область, взял приступом Псково-Печерский монастырь. Правда, в марте 1657 года он потерпел поражение от войск Матвея Шереметева у деревни Мигузице и вынужден был убраться из Псковской земли. А вот отряд самого Шереметева (2193 чел.) 9 июня 1657 года был наголову разбит шведами (2700 чел.) под Валком в Лифляндии, причем сам воевода, будучи тяжело раненным, попал в плен.

Победа под Валком позволила Магнусу Делагарди предпринять контрнаступление в Ливонии. В августе 1657 года шведская армия (4000–6000 регулярных войск и 1000 вооруженных крестьян) осадила Юрьев (гарнизон под командованием И. Хилкова насчитывал 800 чел.). Осада Юрьева продолжалась две недели, но активность гарнизона и неудача штурма заставила Делагарди оставить осаду и двинуться дальше. В сентябре его армия осадила Гдов, которому также удалось устоять до подхода Новгородского разрядного полка, после чего в битве под Гдовом московские войска под командованием князя Хованского окончательно разбили корпус графа Делагарди. Победа над прославленным «графом Магнусом» была воспринята в Москве с триумфом, поскольку князь Хованский вернул инициативу московским войскам и перешел в наступление. В его руках вскоре оказались Сыренский и Нарвский уезды. Далее, повернув к Нарве, войска Хрванского захватили и сожгли городской посад, после чего переправились на правый берег реки Нарвы, опустошив Ивангородский и Ямский уезды. Нанеся еще несколько поражений шведским войскам, князь Хованский вернулся в Псков. Его победы свели на нет все успехи шведской армии в 1657 году. Таким образом, разработанная на 1657 год система взаимодействия различных московских воевод в целом оправдала себя, позволила отразить нападения шведских отрядов и самим перейти в, контрнаступление, причем в трудных условиях зимы 1657–1658 годов.

Тем временем ухудшилось положение московских войск на Украине, поскольку Виленское перемирие с Речью Посполитой вызвало определенное недопонимание между Москвой и гетманом Богданом Хмельницким, который предостерегал Алексея Михайловича о коварстве «ляхов», а после заключения названного перемирия вообще начал сотрудничать со Швецией в войне против Речи Посполитой. Выяснилось также, что немалой части украинской казачьей верхушки, воспитанной на польских вольностях, оказалось не по душе московское самодержавие и тяжелая рука русского государя. Поляки не упустили представившуюся возможность и переманили недовольных царской властью казаков на свою сторону.

Политическое деление Речи Посполитой по Гадячскому договору.

После смерти Богдана Хмельницкого, в 1657 году гетманом стал его ближайший соратник генеральный писарь (по-европейски — канцлер) Иван Выговский. Он разорвал Переяславский договор с Москвой и в 1658 году заключил Гадячский договор с Польшей. Согласно статьям этого договора, создавалось Великое княжество Русское в составе Киевского, Черниговского и Брацлавского воеводств, которое становилось третьим сувереном Речи Посполитой наравне с Польским королевством и Великим княжеством Литовским. На территории ВКЛ упразднялась греко-католическая уния, а казацкая старшина полностью уравнивалась в правах с польской и литовской шляхтой. На столь кардинальные уступки поляки пошли, поскольку очень нуждались тогда в помощи украинских казаков в борьбе против московских и шведских войск. В 1659 году сейм Речи Посполитой ратифицировал Гадячский договор.

Теперь тяжелые времена наступили уже для Москвы, так как замирение с казаками позволило Речи Посполитой возобновить боевые действия против московских войск. Трансильванская армия Ракоции получила отпор, а 22 июля 1657 года и вовсе капитулировала у Черного Острова в Подолье. В Пруссии войска ВКЛ основательно прижали курфюрста Бранденбургского. Отряды гетмана Гонсевского пытались соединиться в Литве с отрядами казаков, принявших сторону Выговского, но этому воспрепятствовал князь Юрий Долгоруков, нанесший поражение Гонсевскому в битве у села Верки (под Вильней) 8 октября 1658 года. В результате Гонсевский был пленен, а сторонники Выговского в Великом княжестве Литовском потеряли всякое влияние. Тем не менее гарнизоны московских войск в большинстве городов ВКЛ были осаждены (Ковно) или блокированы.

В кампании 1658 года против Швеции московские войска продолжили контрнаступление. Пятитысячный отряд князя И.А. Хованского овладел Ямбургом и подошел к Нарве. Но в феврале 1658 года Дания, являвшаяся главным союзником Алексея Михайловича, прекратила военные действия и подписала со Швецией мирный договор, что позволило шведам активизировать свои действия против московских войск. Губернатор Нарвы Густав Горн перешел в контрнаступление, сковал отряд Хованского под Нарвой и отбил обратно Ямбург с Ниеншанцем. Несмотря на отдельные неудачи, тактика «выжженной земли», используемая московскими войсками, усугубленная моровым поветрием и подкрепленная превосходством царских войск «полковой службы», поставила шведов в Эстляндии в критическое положение. Это позволило прекратить боевые действия со Швецией, а 20 декабря 1658 года было заключено Валиесарское перемирие с ней сроком на три года. Согласно этому перемирию Московское государство удержало за собой часть завоеваний в Ливонии (с городами Дерпт и Мариенбург), но ненадолго. После истечения срока этого перемирия и во избежание одновременной войны со Швецией и Польшей Москве в 1661 году пришлось подписать Кардисский мирный договор, по которому она отказывалась от всех своих завоеваний 1656–1658 годов в Прибалтике в пользу Швеции. Единственным позитивным результатом этой войны стало то, что по ее итогам в московском войске было увеличено количество полков нового строя. В частности, произошли серьезные изменения в личном составе конницы: дворяне сотенной службы массово, переводились в рейтарские полки.

На польско-литовском фронте ситуация тоже складывалась непросто. В войне со Швецией московское войско было ослаблено, а Речь Посполитая получила время, сумела собраться с силами и перейти в контрнаступление. Этот феномен, безусловно, требует отдельного исследования, так как, казалось бы, полностью разгромленная и разоренная страна за невероятно короткий срок не только сумела встать на ноги, но и отбросить своих грозных противников в лице Швеции и Московского царства почти на исходные позиции, Такое не бывает случайным, и объяснение здесь может быть только одно — жизненные силы шляхетской республики тогда еще оказались значительными. В немалой степени потому, что не только шведские войска в Польше, но и московские войска на православных землях ВКЛ чем дальше, тем больше вели себя как завоеватели. Вот почему присягнувшая на первых порах в верности московскому царю православная шляхта Великого княжества Литовского достаточно быстро дала обратный ход. А оснований для этого хватало. Кстати, не только в Беларуси, но и на Украине и в Литве также.

Ведь если беспристрастно посмотреть на «освободительный поход тишайшего» царя Алексея Михайловича против ВКЛ 1654–1667 годов, то придется признать, что таковым он не был. Многочисленные факты и цифры, приведенные немалым количеством белорусских, украинских, польских и некоторых российских историков, убедительно доказывают завоевательные цели этой войны и весьма печальные ее последствия для будущего белорусских и украинских земель. Так, белорусский этнос, например, в ходе названной войны понес чудовищные потери — более половины населения! Для ВКЛ бедствия того времени сравнимы с последствиями Тридцатилетней войны в Германии, опустошившей ее земли в середине XVII века. Проехавший по белорусскому Понемонью в конце 1655 года ковенский земский судья Стэфан Медекша писал, что тут везде «трупов на дорогах полно, деревни, местечки, избы сожжены, бедную хатку трудно найти целой».

Минский повет, согласно отчетам самих же московских воевод, уже в 1656 году был «весь пуст и выжжен», а крестьяне разбегались кто куда, чтобы не умереть с голоду. В Койданово (современный Дзержинск) в то время было «мещан и крестьян… только дымов со двести… и те все пограблены, разорены до остатку», а жители жаловались, что умирают от голода. Шкловский повет в 1658 году был настолько опустошен, а «села и деревни позжены», что войско царского воеводы Долгорукого, получившего приказ стоять на Шкловщине, вынуждено было отходить к Смоленску, чтобы хоть как-то прокормиться. Та же картина наблюдалась на Друйщине, где похозяйничали казаки, равно как почти во всей восточной и центральной Беларуси, населенной преимущественно православными, которых их «восточные братья-освободители» на практике повсеместно превращали в своих крепостных. Западным землям Беларуси и собственно литовским землям повезло немного больше, поскольку по целому ряду объективных и субъективных причин от «восточных братьев» они пострадали несколько меньше.

В общем, «защищало» войско московского царя своих единоверцев от гонений со стороны «латинян» и «униатов», как со времен оных утверждает официальная российская историография, своеобразно. Более того, именно православные крестьяне и мещане восточных земель ВКЛ первыми поднялись на борьбу с захватчиками. Во всех здешних поветах появились многочисленные партизанские отряды, нападавшие на гарнизоны царских войск и на казаков гетмана Хмельницкого, уничтожавшие фуражиров и обозы противника, перерезавшие важнейшие коммуникации. Их действия нередко поддерживало местное православное духовенство. Некоторое время «шиши» (так называли партизан ВКЛ в московских донесениях) являлись единственным противником оккупационных войск, поскольку армия Речи Посполитой была разбита, а позже вела борьбу на два фронта — с севера наступали шведы. Так, 18 ноября 1654 года отряд Якима Потапова, имевший в своем составе 15 шляхтичей и более 300 крестьян, отважился даже деблокировать осажденный Мстиславль. Таким образом, первые партизаны Речи Посполитой появились отнюдь не в Польше, равно как и воевали они не против шведов.

Казак-артиллерист.

Бой московских копейщиков с гусарами.

Позиция православной шляхты в Полоцкой, Витебской и Могилёвской землях была несколько иной. Изначально эти шляхтичи активно присягали православному царю, надеясь на его покровительство и защиту. Но когда и им стало ясно, что их новый московский сюзерен рассматривает восточные земли ВКЛ лишь в качестве дойной коровы, а его воеводы не считаются с шляхетскими правами, шляхта этих областей тоже отвернулась от новоявленного государя. Осенью 1658 года воевода Юрий Долгорукий писал царю: «Вся присяжная шляхта всех поветов изменили, и к ним, к гетманам Павлу Сапеге и Гонсевскому пристали и твоих ратных людей везде побивали, и в полон имали, и конские стада отгоняли».

Вскоре в Беларуси сложилась ситуация, когда московские войска и казаки относительно безопасно чувствовали себя лишь в крупных городах и замках со значительными гарнизонами, тогда как на остальной территории «хозяевами» были партизаны (прямо-таки аналог фашистской оккупации 1941–1944 гг.). Осенью 1658 года в северных и восточных землях ВКЛ партизанские отряды развернули полномасштабные боевые действия с московскими войсками. Карательные походы 1659-1660-х годов Лобанова-Ростовского (Мстиславль, Старый Быхов), А. Барятинского (Рославль) и Ивана Хованского (Брест) проводились с целью вернуть «под государеву руку» изменившие города. Нарушение крестоцелования и клятвы на Евангелии в те времена действительно было одним из самых тяжких грехов — тому, кто «великому государю крест целовал, а потом изменил», полагалась смертная казнь. И такие казни последовали. Наглядным примером может служить участь Бреста. После взятия города войсками Ивана Хованского его жители были почти полностью истреблены, а их тела брошены в ров без погребения, ибо «измена» (брестчане перебили московский гарнизон и отказались признать свою «вину») повлекла за собой не только беспощадное истребление горожан, но и презрительное отношение к их трупам, известное в этнографии как похороны «заложных покойников».

Подобные действия, однако, только подливали масла в огонь, и когда в контрнаступление перешли правительственные войска Великого княжества Литовского и Короны польской, то к ним сразу и в массовом порядке стали присоединяться бывшие партизаны. Например, ранним утром 1 февраля 1661 года могилевчане, которые всего лишь пять лет назад плечом к плечу с царскими ратниками обороняли свой город от войск Януша Радзивилла, теперь под руководством бурмистра Леонозича разгромили местный стрелецкий гарнизон, а пленных отправили в Варшаву. Это событие так потрясло царское правительство, что патриарх Никон предал всех могилевчан анафеме. Весной 1662 года на территории Речицкого повета к пяти королевским хоругвям присоединились шесть хоругвей «шишей и уездных мужиков». И таких примеров было множество. Другими словами, московские оккупационные войска в ВКЛ достаточно быстро столкнулись с сопротивлением, объединившим все слои общества (шляхту, крестьян, горожан) независимо от их конфессиональной принадлежности.

На Украине ситуация была иной, но тоже взрывоопасной для царских войск. Поскольку запорожское казачество формально оставалось в союзе с Москвой, то после заключения Гадячского договора это гарантировало конфликт гетмана Выговского с царем Алексеем Михайловичем. Оппозицию гетману в основном составили промосковски настроенная казацкая старшина и простые казаки с Левобережья Днепра. Летом 1659 года Выговский вместе с союзниками — татарами и поляками — разбил царскую конницу (7 тысяч сабель) в битве под Конотопом. Но среди запорожского казачества уже набирала силу Руина (гражданская война). Против Выговского вспыхивают восстания. К сентябрю 1659 года, то есть через два месяца после успешной для него Конотопской битвы, присягу русскому царю принесли казацкие полковники: киевский Иван Екимович, переяславский Тимофей Цецюра, черниговский Аникей Силин, — с казацкими полками и населением этих городов. Армия Трубецкого торжественно вошла в Нежин, где русскому царю присягнули мещане и казаки нежинского полка под командованием Василия Золотаренко. Выговский вынужден был сложить гетманские клейноды в пользу сына Богдана Хмельницкого Юрия. Гадячский договор так и остался на бумаге. Тем не менее, ввязавшись в войну со Швецией и поведя себя на оккупированных землях Беларуси и Украины очень жестко, Московское государство упустило шанс ускорить завершение войны с Речью Посполитой, которая продолжалась еще до 1667 года, а присоединение Беларуси и Правобережной Украины было отложено до второй половины XVIII столетия.

Кампания 1660 года стала началом неудачного для Московского царства развития событий в войне, хотя на западном направлении этот год начался большим успехом. Как уже отмечалось, завершая зимний поход 1659–1660 годов, армия князя И.А. Хованского 3 января внезапным штурмом захватила Брест. Московским войскам удалось вытеснить противника почти со всей территории Великого княжества Литовского, а сам Хованский с 20 марта занялся осадой Ляховичей — одной из последних крепостей, удерживаемых литвинами. После взятия Ляховичей и подхода подкреплений (полки С. Змеева и С. Хованского) он намеревался осуществить поход на Варшаву. Однако события повернулись иначе.

Стефан Чарнецкий в битве.

В феврале 1660 года умер король Карл X Густав, и уже в мае новое шведское правительство подписало в Оливе мир с Речью Посполитой. Согласно ему Польско-Литовское государство вышло из войны почти без территориальных потерь, оно лишь формально отказывалось от Лифляндии в пользу Швеции. Но этот мир сразу кардинально изменил соотношение сил на фронте борьбы против Московского государства, куда были направлены многочисленные и опытные польско-литовские резервы. В начале июня объединенная польско-литовская армия во главе со Стефаном Чарнецким и Павлом Сапегой перешла в контрнаступление, а уже 28 июня в битве на Полонке она нанесла сокрушительное поражение армиям И. Хованского и С. Змеева, которые фактически перестали существовать. После этого остальные московские войска, действовавшие на территории Великого княжества Литовского, перешли к обороне, засев в крупнейших крепостях (Вильня, Брест, Гродно, Ковно, Борисов).

Развивая успех, польско-литовская армия, усиленная присоединением жмудской дивизии под командованием Михала Паца и активно поддерживаемая местной шляхтой и населением, быстро заняла западную и центральную часть Великого княжества Литовского. Пытаясь остановить польско-литовское наступление, московское правительство направило в Литву новую армию под командованием Ю.А. Долгорукого. В ходе битвы на Басе, проходившей с 24 августа по 10 сентября 1660 года, ему удалось приостановить наступление противника. При этом попытка московских воевод нанести удар в тыл польско-литовских войск силами частично восстановленной армии И.А. Хованского привела к половинчатому результату — в сражении на Черее победу одержали московские войска, а у Толочина — польско-литовские части. В результате к концу года московская армия, да и то относительно, контролировала только восточную часть Великого княжества Литовского и ряд крепостей в других районах (Вильно, Гродно, Борисов).

На Украине ситуация складывалась не лучше. В сентябре 1660 года большое московское войско воеводы Василия Шереметева при поддержке казаков Юрия Хмельницкого предприняло очередное наступление на Львов, но оно не удалось, так как своим высокомерием и откровенным презрением к казакам Шереметев раздражал казацкую старшину и гетмана. Воевода самоуверенно заявлял, что с таким войском, какое дал ему царь, можно будет обратить в пепел всю Польшу, а самого короля доставить в Москву в оковах. Войско у него действительно было большим — 27 тысяч человек, да еще примерно 15 тысяч человек насчитывалось в 11 казачьих полках, подчинявшихся непосредственно Шереметеву. Но казаки уже не очень-то горели желанием проливать свою кровь вместе с «москалями», да и жалованье им платили обесценивавшимися на глазах московскими медными копейками, которые в следующем году стали причиной широко известного Медного бунта в Москве. Поэтому вскоре войско Шереметева было наголову разбито польско-крымскими силами в сражениях у Любара и Чуднова.

Разгром случился во многом потому, что поляки узнали о раздорах в неприятельском лагере и коронный гетман Станислав Потоцкий предложил Юрию Хмельницкому вернуться под власть короля.

Тот согласился, и 27 октября в Чудове между гетманом Украины и Польшей был заключен новый мирный договор, фактически повторявший Гадячский, но без упоминания Великого княжества Русского, что ограничивало автономию Украины в составе Речи Посполитой. Шереметев капитулировал на условиях вывода московских войск из Киева, Переяслава-Хмельницкого и Чернигова. Однако воевода Юрий Барятинский, возглавлявший оборону Киева, отказался выполнять условия капитуляции и оставлять город, сказав знаменитую фразу: «Я повинуюсь указам царского величества, а не Шереметева: много в Москве Шереметевых!» В Переяславе народ во главе с наказным гетманом Якимом Сомко — дядей Юрия Хмельницкого тоже поклялся «умирать за великого государя-царя, за церкви Божии и за веру православную, а городов малороссийских врагам не сдавать, против неприятелей стоять и ответ держать».

Польские войска штурмовать Киев не решились. К тому же в них тоже начались волнения, связанные с невыплатой жалованья и нехваткой продовольствия, добыть которое в донельзя разоренной Украине было очень непросто. Шереметев оказался в плену татар и пробыл там 22 года. Левобережная Украина вновь подверглась набегам союзных полякам татар, с которыми казаки вынуждены были постоянно бороться. Московские отряды остались на левом берегу Днепра, но после чудновской катастрофы и вплоть до самого конца войны они ограничивались лишь обороной.

В этот период основные военные действия развернулись на северном театре, т. е. в Великом княжестве Литовском, где московские армии тоже теряли одну позицию за другой. Сюда не доходили татары, да и казаки появлялись не часто, однако под влиянием притеснений со стороны московских воевод шляхта ВКЛ окончательно приняла сторону Яна Казимира. Летом 1661 года был осажден московский гарнизон в Вильне. Осенью 1661 года польско-литовские силы разбили московскую армию в сражении при Клушниках. Зимой 1662 года был потерян Могилёв, а летом — Борисов и Полоцк. В ноябре, после полуторагодовой осады, была окончательно освобождена Вильня (за это время московский гарнизон отбил пять приступов и сдался, когда в живых осталось всего 78 защитников крепости). За Москвой временно оставалась только территория в районе Витебска, но вскоре пришлось оставить и ее. Большое влияние на неудачи московского войска оказали внутриполитические волнения в стране — экономический кризис, Медный бунт, Башкирское восстание.

В 1663 году Юрий Хмельницкий отрекся от гетманства, после чего Левобережье и Правобережье Днепра стали выбирать отдельных гетманов. Осенью того же года началась последняя крупная операция русско-польской войны за Беларусь и Украину — поход Яна-Казимира в союзе с крымскими татарами и правобережными казаками в Левобережную Малороссию. Главный удар наносила коронная польская армия, которая вместе с казаками правобережного гетмана Павла Тетери и крымскими татарами, захватив восточные земли Украины, должна была наступать на Москву. Вспомогательный удар наносила армия ВКЛ го главе с Михаилом Пацем. Он должен был взять Смоленск и соединиться с королем в районе Брянска. В ходе тяжелых боев, продвигаясь на север вдоль реки Десны, польские отряды захватили Вороньков, Борисполь, Гоголев, Остер, Кременчуг, Лохвицу, Лубны, Ромны, Прилуки и ряд других небольших городов. При этом королевская армия обходила крупные крепости с многочисленными московскими гарнизонами (Киев, Переяслав, Чернигов, Нежин). Гадяч тоже устоял, но в осаде продолжал оставаться Глухов.

Для отражения наступления войск Яна Казимира в условиях зимы Москве пришлось срочно мобилизовать войска, до того распущенные по домам. Полк Белгородского разряда во главе с князем Григорием Ромодановским направился к Батурину и, соединившись с казаками гетмана Ивана Брюховецкого, выдвинулся к Глухову. Войско Севского разряда под началом Петра Васильевича Шереметева выступило туда же из Путивля. Армия Большого (Царского) разряда под командованием князя Якова Черкасского, собранная в Калуге, должна была отразить наступление войск Великого княжества Литовского и затем действовать против королевской армии.

1 февраля 1664 года король снял осаду Глухова и, утратив надежды на успех, выступил к Севску, где соединился с литовской армией. Через несколько дней поступили сведения, что царские войска надвигаются на польско-литовскую армию со всех сторон, солдаты которой были уже сильно утомлены и среди них начались болезни. Находясь в лагере под Севском, король направил к Карачеву отряд польско-литовской конницы князя Александра Полубинского, но его разбили части воеводы князя Ивана Прозоровского. Одновременно из Болхова к Карачеву и Брянску выступили главные силы под командованием князя Черкасского. В составе армии князя Черкасского находились самые боеспособные «генеральские» полки солдатского строя Томаса Далейля, Вильяма Друммонда и Николая Баумана. Синхронно с этими действиями новгородский полк князя Ивана Хованского, вторгся в Великое княжество Литовское с целью отвлечь внимание армии Михаила Паца.

Узнав о приближении войск князей Черкасского и Ромодановского, король отступил к Новгороду-Северскому и остановился на берегу Десны. Против армии Ромодановского была направлена польская дивизия Стефана Чарнецкого, но, потерпев поражение в сражении под Воронежем 18 февраля, она вновь отошла в королевский лагерь. На военном совете польско-литовское командование приняло решение об отступлении.

Отступая под натиском армии князя Ромодановского, при переправе через Десну Ян Казимир потерпел тяжелое поражение от московских войск у Пироговки. 27 февраля у Сосницы коронные войска во главе с Чарнецким отделились от армии короля и ушли на Правобережье Украины. Войско ВКЛ, с которым остался сам король, двинулись к Могилеву. Передовые отряды князей Юрия Барятинского и Ивана Прозоровского в марте 1664 года нагнали отходящую литовскую армию под Мглином. В состоявшемся арьергардном бою пехотный полк прусского аристократа Христиана Людвига фон Калькштейна был полностью уничтожен, а сам полковник попал в плен. Армия короля бросила всю свою артиллерию, а ее отступление стало походить на паническое бегство. «Отступление это длилось две недели, и мы думали, что погибнем все. Сам король спасся с большим трудом. Наступил такой большой голод, что в течение двух дней я видел, как не было хлеба на столе у короля. Было потеряно 40 тысяч коней, вся кавалерия и весь обоз и без преувеличения три четверти армии. В истории истекших веков нет ничего, что можно было бы сравнить с состоянием такого разгрома», — вспоминал служивший у короля герцог Грамон. В начале 1664 года московско-казацкие войска перешли в контрнаступление и вошли на территорию Правобережной Малороссии, которая вскоре была очищена от войск противника. Тем самым был фактически закреплен раздел Украины между Московским царством и Речью Посполитой.

Последний этап войны Алексея Михайловича за Беларусь и Украину характеризовался истощением сторон, их материальных и людских ресурсов. Как на северном, так и на южном театре военных действий происходили лишь небольшие стычки и бои местного значения. Какой-либо существенной роли они не играли, может быть за исключением локального поражения польских отрядов от московско-казацких войск под Корсунью и Белой Церковью. Фактическое прекращение активных боевых действий заставило стороны пойти на переговоры о мире, которые начались в 1666 году и завершились 20 января 1667 года подписанием перемирия в деревне Андрусово, близ Смоленска, сроком на 13,5 года. По этому перемирию к Московскому государству отходил Смоленск, а также Дорогобуж, Белая, Невель, Красный, Велиж, Северская земля с Черниговом и Стародубом, то есть земли, вошедшие в состав Речи Посполитой в ходе Смуты. Кроме того, Польша признала за Москвой право на Левобережную Украину. Киев на два года тоже переходил к Москве, а Запорожская Сечь под совместное управление обоих государств.

Польский панцирный кавалерист.

Потери Речи Посполитой.

3 августа 1678 года Андрусовское перемирие было продлено еще на 13 лет, а в 1686 году на смену ему пришел мирный договор («Вечный мир»). Согласно этому договору Московское государство за определенную денежную сумму (146 тысяч рублей компенсации) закрепило за собой Киев с пригородами, а Речь Посполитая отказалась от протектората над Запорожской Сечью. Больше Речь Посполитая и Московское государство (Россия) официально не воевали. Москва стала участником антитурецкой коалиции в составе Речи Посполитой, Священной Римской империи и Венеции и обязалась организовать военный поход против Крымского ханства. Заключение «Вечного мира» с Речью Посполитой было большим успехом московской дипломатии, ознаменовало перелом в русско-польских отношениях, сыграло значительную роль в борьбе народов Восточной Европы с турецко-татарской агрессией, а также облегчило в дальнейшем борьбу России со Швецией за выход к Балтийскому морю.

Войны с Москвой и Швецией, которые вела Речь Посполитая в 1654–1667 и 1655–1660 годах, значительно ослабили ее позиции в Восточной Европе. После своего «золотого века» это государство впало в серьезный экономический и политический кризис, который в итоге и стал причиной его разделов в 1772, 1793 и 1795 годах. Более всего пострадали восточные земли Польско-Литовского государства. Например, численность населения титульной нации Великого княжества Литовского — белорусов уменьшилась с 2 миллионов 950 тысяч человек до 1 миллиона 350 тысяч, а некоторые приграничные с Московским царством поветы потеряли до 2/3 от довоенного населения. Предвоенную численность населения Беларусь восстановила только к 1772 году, т. е. более чем через 100 лет.

О причинах столь огромных людских потерь Великого княжества Литовского в ходе войны 1654–1667 годов, особенно его исторического ядра и основных владений — Беларуси, частично говорилось выше. Для краткости можно лишь отметить, что эти потери состояли из собственно погибших и умерщвленных в ходе военных действий, высокой смертности от эпидемий и голода, так или иначе связанных с войной, и эмиграции (насильственной или добровольно-вынужденной) в поисках лучшей доли. Ряд историков, например, утверждают, что до 300 тысяч белорусов (литвинов) за время войны было пленено, депортировано в Московское государство и расселено там. Подтвердить либо отвергнуть эти данные сегодня сложно, тем не менее попытаемся немного разобраться в сути вопроса.

Как представляется, перемещение жителей Великого княжества Литовского в Московское государство частью было добровольным, а частью невольным. Полоцкая шляхта, присягнувшая и воевавшая за царя (в печально известной битве под Полонкой она составляла около 20 % численности войск Ивана Хованского), после отхода из Литвы наделялась поместьями, причем неплохими, в Поволжье, по рекам Утке и Майне. В общем, опасаясь репрессий за свои симпатии к московскому царю (за «крестоцелование»), шляхта и крестьяне восточных поветов переселялись в Московское государство в основном добровольно. Среди них был не только ставший впоследствии известным Симеон Полоцкий (Петровский-Ситнианович), но и ряд других видных деятелей, причем не только белорусско-литовского происхождения. Двоюродный брат мемуариста и участника многих сражений той войны Яна X. Пасека Петр Казимир не пожелал уехать в Польшу и остался в подданстве царя. О том, что ни за что не вернется на родину и останется у царя, писал Е. Храповицкий, брат еще одного мемуариста Яна Антония, витебского воеводы.

Ища спокойной жизни вдали от войн, добровольно переселялись в московские земли и крестьяне. Так, в мае 1657 года боярин Б.И. Морозов призвал на свои опустошенные эпидемией чумы земли «белорусцев крестьян и ссуду им дал». Всего боярин переселил в 29 сел и деревень Московского и Звенигородского уездов 1150 православных из ВКЛ. Добровольный выход белорусов продолжался и после войны. К примеру, в переписных книгах дворцовых сел Можайского уезда за 1670-е годы часто встречаются «выходцы» (т. е. свободно вышедшие) из Оршанского и Витебского поветов. Кстати, отток населения Мстиславского, Витебского, Полоцкого (на которые приходится наибольший процент запустений по инвентарям 1667 года) и других поветов шел не только на восток, но и на запад — некоторая его часть выходила на земли Короны польской или даже переселялась в шведские владения. Таких переселенцев там называли «эгзулянтами» (т. е. изгнанниками).

Особое место среди переселенных белорусов занимали ремесленники и мастера. Поскольку во время эпидемии чумы 1654 года в Москве умерло большинство специалистов каменных, золотых и оружейных дел, то Алексей Михайлович приказал переселить из присягнувших ему областей ВКЛ искусных ремесленников, наделив их дворами и жалованьем в Москве и других городах. В 1660-1670-х годах, например, в Золотой, Серебряной, Мастеровой и Оружейной палатах Москвы трудились порядка 80 белорусских мастеров, не считая подмастерьев. Несколько десятков человек находилось в ведении Приказа Каменных дел — строили церкви и дома. Одним словом, переселение части мастеров и ремесленников из ВКЛ в Московское государство оказало значительное влияние на русскую культуру XVII столетия.

При этом правительство Алексея Михайловича отдавало себе отчет в том, что скопом перевозить из занятых земель население не следует, так они запустеют и перестанут кормить размещенных там московских ратников. Еще в начале войны царь запретил перевозить крестьян из Смоленского, Дорогобужского и Бельского уездов. А вот из областей, где позиции московских войск были шаткими (например, Мстиславский повет, который, в отличие от Полоцкого, Витебского и др., сопротивлялся ожесточенно), было велено жителей «пропущать к Москве». Тем не менее проект переселения из ВКЛ 300 000 человек, видимо, был далек от реализации.

Теперь несколько слов о захваченных силой и переселенных насильственно. Отношение к пленным зависело от многих факторов: при каких обстоятельствах попали в плен (с оружием в руках или без), какого происхождения (шляхтич, крестьянин, бобыль), вероисповедания (иудей, католик/униат, православный). Военнопленным полякам и литовцам часто предлагалась «государева служба». К примеру, «Роспись литовским людем, кто где взят в языцех и сколько из них крещены и сколько к Москве и в город посланы прошлаго 162 году и нынешняго 163 году» (в Московском государстве до 1700 года использовалось летоисчисление «от Сотворения Мира», разнящееся от современного на 5508 лет за период январь — август и на 5509 лет — за сентябрь — декабрь, так как Новый год начинался тогда 1 сентября, но при записи года тысячи иногда опускались). Следовательно, 162/163 годы соответствуют 7162/7163 годам.

Всего «роспись» охватывает период с 13 июня 1654 года по 9 января 1655 года и включает подробные данные на 610 человек, захваченных с оружием в руках. Большинство из них согласились служить московскому государю. Часть была записана в «стрелецкую службу» и послана в дальние гарнизоны на Терек, Казань и Астрахань, но были и такие, которых тут же освободили, например: «30 человек белорусов смолян оставлены в Дорогобуже, а велено их привести к вере и взять по них поручные записи, что им житии в деревнях на старых своих жеребьях». Около 13 % пленных отказались служить царю и на момент составления «росписи» содержались в тюрьме («а кормити их велено из государевых из хлебных запасов»). Такие же меры (помилование и привлечение на службу) к пленным солдатам применялись и в 1656–1658 годах.

Кроме того, московское правительство не скупилось и на вербовку целых отрядов своих противников. Из другой росписи, например, следует, что «Выезжей шляхте Лисовского полку» платили следующим образом: «Полковник Карус Лисовской 1 ч. (человек) 80 рублёв, ротмистром 2 ч. по 40 руб., итого 80 рублёв, порутчиком 3 ч., хорунжим 3 ч. по 30 рублёв, итого 180 рублёв, обоего начальным людем 9 ч. 340 рублёв. Рядовым 165 ч. по 20 рублёв, и того 3300 рублёв. Обоего того полку начальным людем и шляхте 174 ч. 3640 рублёв…». Далее по списку идет полоцкая шляхта во главе с хорунжим Казимиром Корсаком, который, кстати говоря, получил 100 рублей, что по тем временам было весьма внушительной суммой, намного превышающей жалованье полковников «нового строя».

По переписным книгам русских городов — Клина, Старицы, Боровска, Вологды, Можайска и др., которые были написаны спустя 10 лет после Андрусовского перемирия, довольно часто упоминаются «белорусцы» — «сироты» и малолетние, очевидно лишенные родителей либо некогда оставленные в местах ожесточенных боевых действий, а впоследствии подобранные ратниками. Например: «Горского повету крестьянская дочь Манка Павлова, жила де она в Польше за Обуховичем, а взял де ее в Польше Иван Андреев сын Цвиленев в первых годех и крестил ее у себя во дворе». «Звали его Казмерком, а ныне в крещении Фетка… польского полону… а в походе взяли его в малом возрасте и привезли его в село Исады малолетняго, и жил он у Луки Ляпунова в доме его, стерег животное стадо». В целом же к переселенным крестьянам, холопам и бобылям «православной веры» относились так же, как и к своим. Здесь действовали точно такие же механизмы — и в «воле», и в «крепости», и в «холопстве».

Но продажа пленных литвинов на рынках тоже имела место. «Живым товаром», как правило, становились «изменники» — жители поветов, нарушивших присягу царю. Как ни жестоко это звучит, но вследствие «измены» тогдашнее московское право ставило их вне закона (даже убийство боярина считалось меньшим злом): убить, продать или оставить у себя «на дворе» такого пленника-клятвопреступника — оставлялось на усмотрение ратника-владельца. Но продажа не приветствовалась правительством в том случае, если владелец продавал «полоняника» басурманам, хотя это правило, видимо, легко обходили.

Разумеется, все эти бедствия белорусского и литовского народов по большому счету были порождены войной, носившей со стороны Москвы, если отбросить идеологическую шелуху об «освобождении православных братьев», захватнический характер. Но и делать из московских войск «исчадие ада» тоже не стоит — в целом они действовали исходя из тогдашних представлений о добре и зле. Другое дело, что и ангелами во плоти, как долго их рисовала царская и советская историография, они тоже небыли.

Царский выезд на смотр войск.

Заседание сейма Речи Посполитой.

Здесь важно отметить и то, что во время войны, как известно, гибнут наиболее активные. После войны Алексея Михайловича в Беларуси осталась не просто половина населения, а худшая его половина — те, кто отсиделся или приспособился. В основном выжили крестьяне, бывшие лишь носителями этнического элемента, тогда как представители высокой культуры, люди с ярким гражданским сознанием были истреблены. Как составляющий элемент белорусского общества шляхта и мещане, по сути, перестали существовать. Но высшие общественные пласты, как известно, всегда трудно восполнимы. По этой причине белорусское общество надолго потеряло полноценность. Хозяйственная катастрофа тоже была фантастической — несколько десятилетий после войны-потопа белорусы, например, не могли даже восстановить площади тех земель, которые ранее обрабатывались. Путешественники, изредка навещавшие тогда Беларусь, писали, что видят городской мусор вместо городов, и так продолжалось на протяжении длительного времени.

Кроме того, московское правительство умело использовало конфессионную карту — православную церковь, за которую, по его словам, оно и воевало. Население, а к тому времени более половины белорусов уже были униатами, вновь переводилось в православие. А после возвращения власти Речи Посполитой начался обратный процесс, причем все делалось для того, чтобы уменьшить роль и значение православной церкви. В результате началась мощная полонизация, так как православная церковь, поддержанная оккупантами, была страшно дискредитирована в глазах элиты. Уцелевшая шляхта окончательно переориентировалась на Польшу. Впервые слово «католик» стало синонимом слова «поляк», а мещанские слои, выбитые в войну, пополнялись в основном за счет еврейства. В начале XVIII века количество белорусов вновь превысило 2 млн. человек, но Северная война Петра I унесла еще 30 % белорусского населения и вновь привела к хозяйственной разрухе. Примеров такой долгой демографической стагнации в европейской истории просто нет. Последовал полный крах и в сфере культуры. Конец XVII и весь XVIII век с полным правом можно считать временем молчания белорусской и литовской элиты, которые полностью полонизировались. А народ, крестьянство — они молчаливы, в их среде рождается только фольклор. Новая белорусская и литовская культура началась лишь в XIX веке.

Позвольте привести только один факт, который ясно дает понять, что творилось в то время с сознанием людей. Именно тогда, после тотальной катастрофы, в Беларуси и Литве впервые стал популярен так называемый танец смерти. Это известное изображение-аллегория (танцующие скелеты) в Европе присутствовало гораздо раньше: во Франции в XII веке, в Чехии — в XIV–XV веках. Но там в первом случае он был связан с чумой, а во втором — с гуситской революцией. В белорусских и литовских источниках до XVII века подобная аллегория не встречалась. А вот в XVII веке танец смерти стал здесь едва ли не самым популярным мотивом как символ близкого конца.

В итоге мир с Речью Посполитой и ее ослабление позволили Московскому царству, а с 1721 года Российской империи сконцентрировать свои усилия на борьбе со Швецией и Османской империей, разобравшись с которыми Россия поглотила Великое княжество Литовское и значительную часть самой Польши. Это вызвало несколько национально-освободительных восстаний народов бывшего Польского королевства и Великого княжества Литовского, но так и не привело в конечном счете к формированию единой восточно-славянской нации. Видимо, политическое наследство Великого княжества Литовского и Русского в данном случае оказалось мощнее российского имперского котла. Но это уже другая история.

Национальная драма Речи Посполитой и BKЛ

Тяжелейший для Речи Посполитой XVII век вступил в свою последнюю треть. В 1668 году король Ян II Казимир Ваза отрекся от польско-литовского престола и уехал во Францию. 19 июня 1669 года новым королем и великим князем Литовским был избран Михаил Вишневецкий из княжеского рода Вишневецких герба Корибут (Гедиминовичи), ставший первым монархом Речи Посполитой литовского происхождения. Избрание 29-летнего Михаила предопределило то, что его отец, уже покойный Иеремия Вишневецкий, был видным полководцем, удачно противостоявшим Богдану Хмельницкому.

Короткое правление молодого и неискушенного в государственных делах Михаила Вишневецкого оказалось не очень удачным. При нем Речь Посполитая в 1670 году учредила специальную комиссию в городе Остроге для достижения соглашения с запорожскими казаками. Но решения этой комиссии были таковы, что вынудили гетмана Дорошенко окончательно перейти в подданство турецкого султана. А уже весной 1672 года многочисленное турецкое войско под начальством султана Мехмеда IV вторглось в Подолию и овладело сильнейшей польской крепостью Каменец-Подольский. С турками пришлось заключить позорный Бучацкий мир 1672 года, но он не был подтвержден сеймом Речи Посполитой, поэтому война разгорелась снова. Спеша к войску, собравшемуся против турок под Хотином, король Михаил умер в Львове 10 ноября 1673 года (по польским источникам подавился огурцом и задохнулся: хорошо, однако, принимал его львовский архиепископ!) в возрасте всего 33 лет. После смерти Михаила род Вишневецких прекратился, а их имения перешли к Огинским и Замойским.

19 мая 1674 года польским королем и великим князем Литовским сейм избирал Яна Собеского — сына краковского каштеляна Якуба Собеского. Эпоха этого короля по праву считается последним сравнительно стабильным периодом в истории Речи Посполитой. Образование Ян Собеский получил в «коллегии Новодворского» (первая в Польше светская школа для подростков и юношества, входила в состав Ягеллонского университета) и Ягеллонской академии (университете) в Кракове. После вместе с братом Мареком он провел два года в странах Западной Европы, где освоил латинский, французский, немецкий и итальянский языки. В Речь Посполитую братья вернулись в 1648 году во время восстания Богдана Хмельницкого и сразу вступили в войско. Год спустя Марек пропал в татарском плену, а Яна включили в состав посольства в Турцию, где он изучил устройство Османской империи, освоил турецкий и татарский языки. По возвращении на родину Ян участвовал в войне против Московского государства. В период польско-шведской войны первоначально принял сторону Карла X Густава, но вскоре вернулся в лагерь Яна II Казимира. В 1666 году Ян Собеский стал польным коронным гетманом.

Михаил Вишневецкий (1640–1673).

Ян III Собеский (1629–1696).

Славу полководца он впервые обрел в польско-турецких войнах, когда в 1667 году во главе 10-тысячной армии наголову разбил значительно превосходящие силы крымских татар и украинских казаков в сражении у селения Подгайцы, после чего снял осаду города-крепости Каменец-Подольского. В 1668 году Ян Собеский становится великим гетманом Речи Посполитой, а в 1673 году одерживает еще одну блестящую победу над турецкими войсками в битве под Хотином. Тогда с корпусом в 3 тысячи человек он разгромил 20-тысячную турецкую армию и освободил 44 тысячи невольников. В общем, к моменту избрания королём Ян Собеский являлся человеком бывалым, образованным и заслуженным.

Став королем, он провел радикальную реформу вооруженных сил и на протяжении многих лет вел успешную войну с Турцией. В августе 1674 года, сделав значительные уступки украинским казакам и заручившись их поддержкой, Ян Собеский начал освобождение Подолии от турок и 24 августа 1675 года нанес поражение турецко-татарскому войску под Львовом. Однако успешное продолжение войны с Османской империей противоречило интересам французского короля, являвшегося покровителем Собеского. В июне того же года Франция и Речь Посполитая заключили секретный договор, обязывающий Яна Собеского замириться с Турцией и не помогать Австрии в ее борьбе с ней. 2 февраля 1676 года Ян Собеский короновался в Кракове под именем Яна III, а в октябре с Турцией был заключен Журавинский мир. По нему две трети Украины возвращались Польше, а оставшаяся треть закреплялась за казаками, опекаемыми османской Портой.

Несмотря на общую профранцузскую ориентацию, Ян Собеский стремился не только изгнать турок с Украины, но и положить конец их экспансии в Центральной и Восточной Европе. Эта цель объединила его с австрийскими Габсбургами. 31 марта 1683 года был заключен антитурецкий союз Речи Посполитой с Австрией. Узнав о договоре, султан Мехмед IV двинул на запад громадное войско (200 тыс. чел.) во главе с великим визирем Кара-Мустафой Кепрюлю, которое осадило Вену. Хотя Речь Посполитая не сумела завершить сбор войск, Ян Собеский с наличными силами поспешил на выручку союзника. 12 сентября 1683 польско-австрийское войско под его началом наголову разбило турецкую армию под Веной. Эта победа не только покрыла Яна Собеского славой, но и окончательно остановила продвижение турок в Европе.

Понимая, что окончательное поражение могущественной Османской империи можно нанести только объединенными силами всей Европы, Ян Собеский в 1686 году пошел на заключение «Вечного мира» с Московским царством, согласившись с потерей значительных территорий. Но тем самым он приобрел в лице Москвы нового мощного члена антиосманской коалиции, получившей название «Священная лига». Война с турками приняла затяжной характер, но в конце концов Собескому удалось очистить от них Подолию. Более значимых результатов добиться уже не удалось по причине козней Австрии, опасавшейся усиления своего северного соседа. Между тем сама Австрия использовала победу под Веной для завоевания Венгрии, находившейся под номинальным турецким правлением. Австрийские войска захватили город Белград, а следом разбили турецкую армию в сражении при Надьхаршане (Харкане), состоявшемся в 1687 году. Тем самым Габсбурги распространили свою власть на Венгрию и часть Трансильвании (Габсбурги стали наследными монархами Венгрии). Карловацкий мир 1699 года был заключен уже после смерти Яна III Собеского, но по его условиям Польше возвращалась Подольская область, а за Турцией оставались Белград и Хотинская крепость.

Ян Собеский принимает капитуляцию турецких войск.

Когда здоровье Яна Собеского пошатнулось, не все стало ладиться у него и во внутренней политике. Сопротивление магнатов, а также интриги венского и берлинского дворов в очередной раз не позволили польскому королю ввести в государстве наследственную монархию. Но особое неудовольствие в стране тогда вызывал произвол королевы, направо и налево раздававшей государственные должности за деньги. К концу правления Яна III престиж королевской власти в Польше, который и ранее-то был небольшим, ослаб еще сильнее, а шляхетско-магнатское брожение усилилось, приобретая все более угрожающий характер.

Ян Собеский умер 17 июня 1696 года в Вилянувском дворце под Варшавой. Как водится, следом в стране развернулась борьба за власть. По уже сложившейся традиции, в нее активно включились другие государства. На этот раз 27-летний курфюрст Саксонии Август Фридрих с помощью золотой монеты сумел оттеснить кандидатуру французского принца Конти и стать королем Речи Посполитой. Для достижения заветной цели он даже принял католицизм (Саксония была протестантским государством) и фактически разорвал отношения со своей законной супругой Кристиной Эбергардине Бранденбург-Байрейтской, сохранившей прежнюю веру. Коронация нового польского короля и великого князя Литовского Августа II Сильного состоялась 15 сентября 1697 года в Кракове.

Поговаривают, что корона обошлось Августу II и Саксонии очень дорого — на подкупы известных своей алчностью и продажностью польских магнатов было потрачено до 10 миллионов золотых гульденов — по тем временам сумма более чем внушительная. Кроме того, вскоре Саксония почувствовала обременительность новой короны своего государя еще по одной причине — при вступлении на престол Август II обязался вернуть Речи Посполитой ее провинции, захваченные шведами. Но польские магнаты не желали воевать, и, чтобы исполнить свое обещание, королю пришлось вести войну с помощью саксонских войск и на саксонские деньги.

В 1698 году во время секретных переговоров с Петром I в Раве-Русской Август II договорился о создании военно-политического антишведского союза в составе Московского царства, Речи Посполитой, Саксонии и Дании. Военные действия союзников против Швеции (Северная война) начались 12 февраля 1700 года, когда саксонские войска осадили Ригу, но безуспешно. В августе того же года датский король Фредерик IV начал вторжение в герцогство Гольштейн, однако войска 18-летнего шведского короля Карла XII неожиданно высадились под Копенгагеном и принудили Данию заключить Травендальский мирный договор уже 7 августа, разорвав союза с Августом II. Тем не менее 19 августа 1700 года Пётр I тоже объявил войну Швеции, правда, шведская армия под предводительством юного Карла XII быстро разгромила и армию Петра I, и саксонские войска Августа II. После этого шведы надолго застряли в Речи Посполитой, так как Карл XII принял решение не продолжать активные боевые действия против московской армии, а нанести основной удар по войскам Августа II. Историки расходятся во мнениях, было ли это решение шведского короля обусловлено объективными причинами (невозможностью продолжить наступление, оставив в тылу саксонскую армию) или личной неприязнью к Августу и пренебрежением к войскам Петра.

Август II (1697–1704, 1709–1733).

Станислав I Лещинский (1704–1709).

В любом случае, шведские войска вторглись на территорию Речи Посполитой и нанесли ряд крупных поражений саксонской армии. В 1701 году они взяли Варшаву, в 1702 году — одержали победы под Торунью и Краковым, а в 1703 году — у Данцига и в Познани. По совокупности «заслуг» Августа II 14 января 1704 года вальный сейм низложил его с престола Речи Посполитой и избрал своим новым королем шведского ставленника Станислава Лещинского. Но поддержали его не все — еще в июле 1703 года сторонники российской ориентации в ВКЛ, например, подтвердили намерение поддерживать связь с Москвой даже в том случае, если против этого будет выступать польская шляхта. В 1704 году сторонников Августа II объединила уже Сандомирская конференция польской шляхты, объявившая о непризнании королевства Станислава Лещинского. 19 августа 1704 года был заключен Нарвский договор между Московским царством и представителями Речи Посполитой о союзе против Швеции. Согласно ему шляхетская республика официально вступала в войну на стороне Северного союза, а Москва и Саксония разворачивали военные действия на территории Речи Посполитой.

Северная война 1700–1721 гг.

Польские приоритеты Карла XII позволили Петру I собраться с силами и перейти в контрнаступление. В ходе кампании 1702–1703 годов его войска овладели всем течением Невы и двумя крепостями в устье этой реки — Шлиссельбургом и Ниеншанцем. В 1704 году петровские войска штурмом взяли Дерпт и Нарву. В 1705 году под Варшавой удалось разбить войска Лещинского, а в конце того же года основные русско-польские силы под командованием короля Августа остановились на зимовку в Гродно. Но Август II вскоре покинул расположение армии, сдав командование фельдмаршалу Георгу Огильви.

Между тем в январе 1706 года Карл XII неожиданно начал наступление на Гродно крупными силами. Союзники рассчитывали дать бой шведам после подхода саксонских подкреплений, но Карл XII не допустил этого. 2 февраля 1706 года он нанес сокрушительное поражение саксонской армии в битве при Фрауштадте вдвое меньшими силами, чем у противника. Поэтому армия Петра I отступила в направлении Киева. Не ожидавший такого поворота событий Карл XII сумел начать преследование петровских войск лишь две недели спустя, но ввиду начавшейся весенней распутицы его части застряли в Пинских болотах. Карлу не оставалось ничего иного, кроме как бросить свои силы на истребление городов и крепостей, занятых польскими и казацкими гарнизонами.

В итоге Карл XII вновь не последовал за войсками Петра, а, опустошив Полесье, в июле 1706 года вновь развернул свою армию против саксонцев. На этот раз шведы вторглись на территорию самой Саксонии и страшно ее опустошили. Под воздействием этого 24 сентября 1706 года Август II втайне заключил мир со Швецией. Согласно его условиям Август отказывался от польского престола в пользу Станислава Лещинского, разрывал союз с Петром I, обязывался выплатить контрибуцию на содержание шведской армии и даже выдать шведам командира русского корпуса Иоганна Рейнгольда фон Паткуля (1660–1707), посланного на помощь саксонцам. Не решаясь, однако, объявить об этом в присутствии русской армии под командованием Меншикова, Август II вынужден был вместе со своими войсками принять участие в сражении со шведами при Калише 18 октября 1706 года, закончившемся полной победой союзников и пленением шведского командующего.

Боевые действия шведов в Саксонии.

Далее, узнав о катастрофическом поражении Карла XII под Полтавой в 1709 году, Август II объявил недействительными все свои мирные договоренности со Швецией и был вновь признан польским королем. В 1710 году Варшавский сейм подтвердил Нарвский договор 1704 года с Московским царством (одновременно был подтвержден «Вечный мир» 1686 года), но фактически Речь Посполитая к тому времени войну уже не вела. Да и отношения между Саксонией и Речью Посполитой в 1714 году обострились, так как польско-литовская конфедерация шляхты во главе со Станиславом Ледоховским добивалась вывода саксонских войск с территории своего государства, а Август II отказывался выполнять это требование. Наконец, в 1716 году при посредничестве Петра I между Августом II и Речью Посполитой был заключен так называемый Варшавский договор, согласно которому саксонские войска все же очистили польскую территорию. Новая война со шведами в Польше разгорелась с особой силой по возвращении короля Карла XII из Турции, и только нелепая, но долгожданная для Европы смерть этого правителя в 1718 году при Фридрихсгалле положила конец двадцатилетнему кровопролитию. В 1719 году Речь Посполитая заключила со шведами перемирие, а в 1722 году — окончательный мир.

Подводя итог участию Речи Посполитой в Северной войне, необходимо признать, что победа Российской империи в ней без этого была бы вряд ли возможной. Ведь именно польско-литовские и саксонские войска девять лет сковывали шведскую армию вторжения на своей территории и дали тем самым Петру I время и возможность создать боеспособную армию и флот. В противном случае следует допустить, что в 1700–1701 годах Карлу XII, видимо, не составило бы большого труда вынудить Московское царство к позорному для него миру, а, может быть, даже навсегда перекрыть путь к Балтийскому морю. Надо помнить и то, что интенсивность боевых действий на территории Речи Посполитой почти в ходе всей Северной войны была очень высокой. Страну успешно разоряли и шведы, и внутренние раздоры, и петровские войска, и саксонцы. Что, разумеется, не способствовало экономической и политической стабилизации этого государства.

Королем Речи Посполитой вплоть до 1733 года оставался Август II. Пытаясь сбалансировать резко выросшее влияние России в своей стране, он в январе 1719 года подписал в Вене договор с Англией и Австрией о том, что указанные державы становились гарантами территориальной целостности и независимости польско-литовского государства. В 1720 году уже Россия заключила тайное соглашение с Пруссией о поддержке нерушимости государственного устройства Речи Посполитой. Русской дипломатии удалось также сорвать сейм, на рассмотрение которого был вынесен Венский договор 1719 года.

30 августа 1721 года Северная война между Россией и Швецией завершилась подписанием Ништадтского мирного договора, по условиям которого большая часть Ливонии стала русской, а не польской или саксонской. Еще одним результатом Северной войны стало усиление межконфессиональных противоречий в Речи Посполитой, так как в 1717 году дипломатия Петра I принудила сейм шляхетской республики принять конституцию, направленную на расширение прав православных. С этого времени правительство России стало активно вмешиваться в польско-литовские дела, выступая в качестве защитника православного населения.

Следует сказать и о том, что если поначалу Августу II никак не удалось подчинить себе поляков силою оружия, то позднее он привлек их к себе блеском и пышностью своего двора, вся тяжесть содержания которого опять легла на несчастную и разоренную им Саксонию. Однако и личное влияние Августа на культурное развитие Саксонии было значительным. Его имя как заказчика связано со многими культурными памятниками Дрездена и Саксонии в целом. В поисках денежных средств, особенно в период обострения соперничества за польскую корону, Август II Сильный привлекал многочисленных алхимиков и авантюристов, обещавших получить золото из ртути. С золотом не вышло, но алхимик Иоганн Бёттгер, работавший при саксонском дворе, первым в Европе изготовил фарфоровые изделия. В 1710 году по указанию Августа II были основаны фарфоровые мануфактуры в Мейсене и Дрездене, которые быстро начали приносить немалый доход. С 1722 года также быстро расширяются художественные коллекции Дрездена, так что Август Сильный стал фактическим основателем его знаменитых музеев, таких как Галерея старых мастеров и Зелёные своды.

А еще у Августа ft было множество фавориток, самой знаменитой из которых считается графиня Козельская. По слухам, у курфюрста-короля имелось 365 внебрачных детей. Наиболее известные из них — блестящий французский полководец Мориц Саксонский, рожденный Авророй фон Кёнигсмарк, шевалье де Сакс и авантюристка Анна Каролина Ожельская. Через потомство своего внебрачного сына графа Морица Саксонского Август II стал даже предком писательницы Жорж Санд — возлюбленной великого польского композитора Шопена. Скончался саксонский курфюрст, польский король и российский Андреевский кавалер Август II 1 февраля 1733 года в Варшаве на 63-м году жизни, но погребен он был в Кракове.

Глубокий экономический и политический кризис, поразивший Речь Посполитую в XVII веке, Северная война усугубила еще больше. Собственно, по-другому и быть не могло. К тому времени шляхетскую республику окружали мощные централизованные империи — Российская, Австрийская и стремившееся к такому статусу Королевство Пруссия. Все они находились на подъеме и динамично развивались, тогда как в Речи Посполитой все обстояло наоборот — не было ни единого государства как такового, ни крепкой центральной власти. Власть выборных королей во многом была формальной и ограниченной: они всецело зависели от магнатов и шляхты. Местные феодалы не хотели и не подчинялись центральной власти, имели свои войска и замки. Выборы короля сопровождались подкупом и дрязгами между различными магнатско-шляхетскими группировками, что создавало предпосылки для вмешательства соседних стран в «домашние» дела польско-литовского государства. Наличие «золотых шляхетских вольностей», включая «либерум вето», согласно которому каждый посол-шляхтич имел возможность путем формального личного несогласия заблокировать или сорвать работу и сейма, и местного сеймика, усугубляло и без того непростые политические процессы в стране и никак не способствовало принятию конструктивных решений, хотя надо признать, что в этом что-то было. Не зря ведь многие важнейшие международные решения до сей поры принимаются консенсусом, т. е. единогласно. Чем вам не «либерум вето» в современном исполнении!

Но вернемся к Речи Посполитой той поры. Так вот, только в 1652–1764 годах было сорвано 42 из 55 сеймов, без наличия решения которых, как известно, предпринимать что-либо серьезное в польско-литовском государстве было попросту нельзя. А если вспомнить еще, что в те годы в Речи Посполитой полыхало казацкое восстание на Украине и что страна вела тяжелейшие войны с Московским царством и Швецией, то надо только удивляться, как это государство вообще функционировало, а тем более обеспечивало отпор столь сильным противникам. Дальше — больше. В конце XVII — начале XVIII века самоуправление польско-белорусско-литовской шляхты достигло таких «высот», что почти целиком освободило ее от королевской власти. В стране царила анархия. У короля не было крепкой армии. Речь Посполитая имела всего 16 тысяч солдат, в то время как Россия — 350 тысяч, Австрия — 280 тысяч, а Пруссия — 200 тысяч. Шляхта боялась притока крестьян в армию, поскольку считала, что это станет преградой для реализации ее «золотых вольностей». Важнейшей отличительной чертой шляхетской республики стало господство самых крупных феодалов-магнатов как в Польше, так еще в большей степени в Великом княжестве Литовском.

Внутриполитическое положение усложнялось тем, что в период Северной войны образовалось два лагеря: Сапеги и их соратники перешли на сторону Карла XII (С. Лещинского), а лидеры антисапеговской коалиции нашли поддержку у Петра I. После Северной войны сначала Россия, а затем и Пруссия с Австрией взяли под контроль внешнюю и внутреннюю политику Речи Посполитой. Под прикрытием охраны «золотых вольностей» шляхты они стремились сохранить в ней анархию, чтобы использовать это в своих интересах. Углублению политического кризиса в Речи Посполитой способствовала и религиозная политика государства. Несмотря на ряд принятых в разные годы решений, которые вроде бы уравнивали католиков и православных в гражданских правах, на самом деле лишь католическая шляхта и духовенство реально занимали государственные посты. Униатская вера никому не была нужна и считалась «холопской» (мужицкой), а православное духовенство традиционно тяготело к Москве.

Август III Фридрих (1696–1763).

Станислав II Понятовский (1732–1798).

После смерти Августа II Сильного при поддержке Франции группировка Потоцких — Сапегов обеспечила избрание польским королем Станислава I Лещинского, дочь которого с 1725 года была женой французского короля Людовика XV. Но он продержался на троне недолго. Россия и Австрия настаивали на избрании королем Речи Посполитой сына Августа II курфюрста саксонского Фридриха Августа, что привело к войне за польское наследство 1733–1735 годов между Россией, Австрией и Саксонией с одной стороны и Францией, Испанией и Сардинским королевством с другой. Русские войска во главе с П.П. Ласси 31 июля 1733 года вступили в Польшу, а 20 сентября были уже у Варшавы. Лещинский бежал в Данциг, откуда и вовсе был изгнан из страны. В дальнейшем он отказался от притязаний на польский престол, но сохранил пожизненный титул короля, а во Франции стал герцогом Лотарингии. В 1734 году на польском троне окончательно утвердился Фридрих Август III. Во время его правления политический кризис в стране усилился еще больше. Фридрих Август III умер в 1763 году. При поддержке России в 1764 году последним королем Польши избирается Станислав II Август Понятовский, сын краковского каштеляна Станислава Понятовского и фаворит российской императрицы Екатерины II.

Свое правление Станислав Понятовский начал с преобразований: в законодательстве, казначействе и чеканке денег, в армии (вводятся новые виды оружия, а кавалерия заменяется пехотой), а также в государственной наградной системе. Король стремится отменить liberum veto и в нарушение традиции коронуется в Варшаве, а не в Кракове. Решив попросить прощения у покровителя Польши святого Станислава, в 1765 году он учредил Орден Святого Станислава — второй по статусу после высшей государственной награды Речи Посполитой — Ордена Белого Орла.

Но элита польско-литовского государства не хотела изменений в ущерб своим привилегиям. С 1767 года недовольные политикой Понятовского шляхетские группировки объединились в конфедерации. Так называемый Репнинский сейм, состоявшийся на рубеже 1767–1768 годов (назван так по имени представителя Екатерины II Н.В. Репнина, фактически диктовавшего его решения), подтвердил «кардинальные права», гарантирующие шляхетские свободы и привилегии, и в очередной раз провозгласил равенство в правах православных и протестантов с католиками. Консервативная шляхта, недовольная этим и пророссийской ориентацией Понятовского, объединилась в вооруженный союз — Барскую конфедерацию. Начавшаяся гражданская война вызвала интервенцию соседних держав и первый раздел Речи Посполитой между Россией, Австрией и Пруссией в 1772 году. По предложению короля Пруссии Фридриха II соответствующее соглашение между Россией и Пруссией было подписано 6 февраля в Санкт-Петербурге, а Австрия присоединилась к нему 19 февраля того же года.

В начале августа 1772 года российские, прусские и австрийские войска одновременно вошли на территорию Речи Посполитой и заняли те области страны, которые они раньше между собой распределили. Серьезное сопротивление столь откровенной экспансии польско-литовское государство оказать не могло, хотя силы Барской конфедерации не сложили оружие и каждая крепость, где располагались ее воинские части, держалась максимально долго. Оборона Тынца, например, продолжалась до конца марта 1773 года, как и оборона Ченстоховы. Но 28 апреля 1773 года русские войска под командованием генерала Суворова взяли Краков. Франция и Англия, на которые возлагали надежды конфедераты, остались в стороне и выразили свою позицию постфактум, то есть после того как раздел уже произошел. Конвенция о разделе была ратифицирована 22 сентября 1772 года. Согласно этому документу, Россия получила часть Прибалтики (Ливонию и Задвинское герцогство), которые до этого находились под властью Речи Посполитой, и Восточную Белоруссию до Двины, Друти и Днепра, включая районы Витебска, Полоцка, Мстиславля. Всего: 92 тысячи кв. км с населением 1 миллион 300 тысяч человек. Пруссии достались Эрмланд (Вармия), Королевская Пруссия (Западная Пруссия до реки Нотеч) и герцогство Померания без города Гданьск (Данциг), округа и воеводства Поморское, Мальборское (Марирнбург) и Хелминское (Кульм) без города Торн (Торунь), а также некоторые районы в Великой Польше. Прусские приобретения составили 36 тысяч кв. км и 580 тысяч жителей. К Австрии отошли Затор и Освенцим, территория Малой Польши в составе южной части Краковского и Сандомирского воеводств, ряда поветов Бельского воеводства и вся Галиция (Червонная Русь), без города Кракова, но включая богатые соляные шахты в Бохне и Величке. В общей сложности австрийские приобретения составили 83 тысячи кв. км и 2 миллиона 600 тысяч человек.

Первый раздел Речи Посполитой подтолкнул правительство Понятовского к важным реформам. В частности, в сфере просвещения Адукационная (образовательная) комиссия, действовавшая в 1773–1794 годах на средства, конфискованные у иезуитов, реформировала университеты и подчинила им средние школы. «Постоянный совет» существенно улучшил управление финансами, военными делами, земледелием, ремеслами и промышленностью, что благотворно сказалось на состоянии экономики. В стране образовалась «патриотическая» партия (Малаховский, Игнаций и Станислав Потоцкие, Адам Чарторыжский и др.), требовавшая разрыва с Россией. Ей противостояла «королевская» и «гетманская» (Браницкий, Феликс Потоцкий) партии, настроенные на союз с Россией и Пруссией.

Однако, после того как в 1787 году Российская империя вступила в войну с Османской империей, Пруссия решила спровоцировать созыв польского сейма, направленного на разрыв с Россией. Доведенная к тому времени «до белого каления» Речь Посполитая решилась на противоестественный союз с Пруссией. Он-то по большому счету и спровоцировал два последующих раздела Речи Посполитой, поскольку на «четырехлетием сейме» 1788–1792 годов возобладала «патриотическая» партия. 3 мая 1791 года на сейме в Варшаве была принята новая конституция страны, заметно расширившая права буржуазии, изменившая принцип разделения властей и упразднившая основные положения конституции Репнина. Польша вновь получила право проводить внутренние реформы без санкции России. «Четырехлетний сейм», принявший на себя исполнительную власть, увеличил армию до 100 тысяч человек, ликвидировал «постоянный совет» и реформировал «кардинальные права». В частности, принял постановления «о сеймиках» (исключавшее безземельную шляхту из процесса принятия решений) и «о мещанах» (уравнявшее крупную буржуазию в правах со шляхтою). При этом Великое княжество Литовское упразднялось.

Конституция не понравилась России, расценившей ее как опасный прецедент, могущий привести к возрождению Речи Посполитой в границах 1772 года. Она также возбудила большое недовольство среди магнатов и шляхты Речи Посполитой, которые собрались в Тарговице (ныне Украина), объявили конституцию незаконной и образовали конфедерацию для борьбы с королем Станиславом Понятовским, который в свою очередь признал их бунтовщиками. Заручившись поддержкой Австрии, конфедераты выступили против польской «патриотической» партии и ее детища — конституции. Россия, завершив войну с турками, тоже приняла тарговицких конфедератов под свое покровительство. Екатерина II велела генералу М.В. Каховскому вступить в Польшу, а генералу М.Н. Кречетникову — в ВКЛ. Началась ожесточенная борьба приверженцев новой конституции против конфедератов и русских войск. Вскоре армия сейма ВКЛ была разгромлена, а польская армия под командой Иосифа Понятовского, Костюшко и Зайончека потерпела тяжелое поражение под Полоном, Зеленцами и Дубенкой. Преданные своими прусскими союзниками, сторонники польско-литовской конституции покинули страну, а Станислав Понятовский вынужден был подчиниться требованиям конфедератов и заключить с ними перемирие. 23 января 1793 года Пруссия и Россия подписали конвенцию о втором разделе Польши. В Гродно был созван сейм, который провозгласил восстановление прежней конституции. В Варшаве и ряде других городов появились русские гарнизоны, а польская армия была переформирована по русскому образцу, причем многие ее части распускались. По второму разделу Речи Посполитой Россия получила белорусские земли до линии Динабург — Пинск — Збруч, восточную часть Полесья, а также украинские Подолье и Волынь. Под власть Пруссии перешли территории, населенные этническими поляками: Данциг, Торн, Великая Польша, Куявия и Мазовия, за исключением Мазовецкого воеводства.

Патриоты Речи Посполитой не смирились с этим, втайне составляли заговоры, надеясь на помощь Франции, где уже вовсю полыхала буржуазная революция. Движение за возрождение страны возглавил Тадеуш Костюшко, ранее заявивший о себе как храбрый и распорядительный воин. Генерал Мадалинский отказался подчиниться решению Гродненского сейма о роспуске своей конной бригады, дислоцированной в Пултуске, и 12 марта 1794 года врасплох напал на русский полк, овладев его казной. После этого разогнал прусский эскадрон в Шренске и направился к Кракову. Костюшко поспешил туда же. 16 марта 1794 года в Кракове был обнародован Акт восстания, провозглашавший Костюшко верховным главнокомандующим национальными вооруженными силами и предоставлявший ему всю полноту власти в стране. Население стало вооружаться, а царский посол и командующий русскими войсками в Варшаве генерал Игельстром отправил против Мадалинского отряды Денисова и Тормасова. Одновременно в Польшу вступили прусские войска. Однако 4 апреля отряды Денисова и Тормасова были разбиты под Рацлавицами. Весть об этой победе воодушевила патриотов Речи Посполитой. Варшава восстала. Во время восстания часть русского гарнизона в городе была истреблена, а уцелевшие солдаты и офицеры вместе с генералом Игельстромом сумели пробраться в Лович. Следом восстала и Вильня, откуда тоже успела спастись лишь часть русского гарнизона, захваченного врасплох. А за столицами заполыхала вся остальная страна.

Костюшко, получивший титул генералиссимуса, объявил всеобщее вооружение. Численность его войск быстро достигла 70 тысяч человек, но значительнейшая их часть за недостатком огнестрельного оружия была вооружена лишь пиками и косами.

Бой под Рацлавицами.

Казнь изменников в Варшаве.

Главный корпус восставших поляков и литвинов (23 тысячи человек) под личным начальством Костюшко встал на дороге в Варшаву, другие отряды у Люблина, Гродно, Вильни и Равы, а общий резерв (7 тыс. человек) — у Кракова. С русской стороны против Костюшко действовали отряды, расположенные около Радома, Ловича и Равы. Три других отряда частью уже вступили, а частью готовились вступить в Литву. Генерал Салтыков (30 тыс. человек) прикрывал недавно аннексированные у Речи Посполитой области. От границ Турции приближался корпус Александра Суворова. На галицкой границе собирался 20-тысячный австрийский корпус. 54-тысячная прусская армия под личным начальством короля вступила в Польское королевство, тогда как другие прусские отряды (11 тыс. человек) прикрывали собственную территорию.

Стоявший около Радома отряд Денисова соединился с пруссаками, а затем вместе с ними у Щекоцина нанес поражение Костюшко, вынудив его отступить к Варшаве. Почти одновременно Краков сдался прусскому генералу Эльснеру, а прусский король Фридрих Вильгельм приступил к осаде Варшавы, но вел ее нерешительно. Немного спустя, получив сообщение о восстании в Великой Польше, он и вовсе снял осаду города. Между тем русский отряд Дерфельдена, наступавший от реки Припять, разбил корпус Зайончека, занял Люблин и достиг Пулав, а князь Репнин, назначенный командующим войск в Литве, подошел к Вильне. Костюшко медленно следовал за отступавшим прусским королем, а к Нижней Висле он направил отряды Мадалинского и Домбровского, которые сумели овладеть Бромбергом. Австрийские войска заняли Краков, Сандомир и Хелм, но этим и ограничились, так как хотели лишь обеспечить за собою участие в новом разделе Польши. В Литве князь Репнин, ожидая прибытия Суворова, ничего решительного не предпринимал. 12-тысячный польский корпус вошел в Курляндию и достиг Либавы. Огинский довольно удачно вел партизанскую войну, а Грабовский и Ясинский занимали Вильню и Гродно.

Но неспособность главного польского вождя в Литве Виельгорского помешала восставшим достигнуть там больших успехов. Вскоре русские войска со второй попытки штурмом овладели Вильней, а 1 августа разбили отряд Хлевинского, назначенного на место Виельгорского. Прибывший в Гродно новый польский главнокомандующий Мокроновский не смог выправить дело. К тому же граф Браницкий образовал контрконфедерацию в пользу России. В середине октября русские войска заняли Поланген и Либаву. Месяцем раньше на главный театр войны с 10-тысячным корпусом прибыл Суворов. 4 сентября он взял Кобрин, а 8 сентября под Брест-Литовском разбил войска Сераковского, в совершенном беспорядке отступившие к Варшаве.

28 сентября произошло сражение при Мацеевицах, в котором главные силы поляков были разбиты генералом Ферзеном, а сам Костюшко попал в плен. Несмотря на панику, произведенную этим известием, население Варшавы потребовало продолжения войны. Вновь избранный главнокомандующий Вавржецкий отдал приказ всем польским отрядам спешить для обороны столицы, что те и исполнили.

Пленение Тадеуша Костюшко.

Между тем Суворов соединился с войсками Ферзена и Дерфельдена, а 23 октября 1794 года оказался под Прагой (предместье Варшавы), которая была взята штурмом на следующий день. Стало очевидным, что дальнейшую борьбу поляки вести не в состоянии: Варшаве грозила бомбардировка и горожане потребовали от повстанцев сдачи столицы. 25 октября Варшава капитулировала. Часть уцелевших повстанческих войск и ревностнейшие патриоты присоединились к отрядам, действовавшим против пруссаков, но и в Познани мятеж вскоре был подавлен. Другая часть остатков польской армии хотела пробраться в Галицию, но у Опочни ее настигли и рассеяли кавалеристы Денисова и прусского генерала Клейста. Только единицам из них, включая генерала Мадалинского, удалось пробраться за австрийскую границу.

Поражение восстания Костюшко (1794) против разделов страны послужило поводом для окончательной ликвидации польско-литовского государства. 24 октября 1795 года Россия, Австрия и Пруссия окончательно определили свои новые границы. В результате третьего раздела Речи Посполитой Россия получила литовские, белорусские и украинские земли к востоку от Буга и линии Немиров — Гродно общей площадью 120 тысяч кв. км и населением в 1,2 миллиона человек. Пруссия приобрела территории, населенные этническими поляками, к западу от рек Пилицы, Вислы, Буга и Немана вместе с Варшавой (получившие название Южной Пруссии), а также земли в Западной Литве общей площадью 55 тысяч кв. км и населением в 1 миллион человек. Под власть Австрии перешли Краков и часть Малой Польши между Пилицей, Вислой и Бугом, часть Подляшья и Мазовии общей площадью 47 тысяч кв. км и населением в 1,2 миллиона человек. Станислав Август Понятовский под конвоем 120 русских драгун прибыл в Гродно под опеку и надзор российского наместника, где 25 ноября 1795 года подписал акт отречения от престола Речи Посполитой. Последние годы жизни он провел в Петербурге, где внезапно скончался 12 февраля 1798 года в своей резиденции в Мраморном дворце. Станислава Августа Понятовского похоронили в Санкт-Петербургском храме Святой Екатерины Александрийской.

Государства, участвовавшие в разделах Речи Посполитой, заключили «петербургскую конвенцию» 1797 года, которая включала постановления по вопросам польских долгов и польского короля, а также обязательство, что монархи договаривающихся сторон никогда не будут использовать в своих титулах название «Королевство Польское».

На территории, перешедшей под власть Российской империи, были сохранены прежняя правовая система (Литовский статут), выборность судей и маршалков на сеймиках, а также крепостное право. В Пруссии из бывших польских земель были созданы три провинции: Западная Пруссия, Южная Пруссия и Новая Восточная Пруссия. Официальным языком стал немецкий, были введены прусское земское право и немецкая школа, земли «королевщины» и духовные имения отобраны в казну. Земли, перешедшие под власть австрийской короны, разделенные на 12 округов, получили название Галиция и Лодомерия. Здесь также были введены немецкая школа и австрийское право.

Новый замок в Гродно, где С.А. Понятовский отрекся от престола.

В 1807 году по Тильзитскому миру между Россией и Францией из польских земель, которые отошли во время двух последних разделов Речи Посполитой к Пруссии, было образовано Великое Герцогство Варшавское, находившееся под протекторатом Франции, а его главой стал король Саксонии Фридрих Август III. По сути, это был плацдарм Французской империи в Восточной Европе, с помощью которого Наполеон I мог оказывать давление на Пруссию, Австрию и Россию. Император Франции сам утвердил Конституцию Герцогства, согласно которой создавались правительство, Государственный совет, двухпалатный парламент, состоящий из палаты депутатов и сената, а также независимые суды. В 1808 году в стране был введен французский кодекс гражданского права, разработанный группой юристов во время правления первого консула Французской республики (затем императора) Наполеона Бонапарта. В Герцогстве отменили крепостное право, крестьяне получили личную свободу, но земля осталась во владении помещиков.

Карта трех разделов Речи Посполитой между Россией, Австрией и Пруссией.

В 1808 году Наполеон I заключил с Герцогством Варшавским договор. По нему вновь образованное государство обязалось содержать 30-тысячную армию, из состава которой 8-тысячный отряд отправлялся на войну в Испании. Кроме того, в течение трех лет Герцогство должно было выплатить Франции 20 миллионов франков. В войне Франции с Австрией 1809 года Варшава была союзником французов, но первоначально польская армия действовала неудачно и сдала Варшаву. Однако вскоре она сумела собраться с силами и перешла в наступление. Развивая его, она захватила Пулавы, Люблин, Сандомир, Замосць, Львов, Радом и Краков. В войне с Французской империей Австрия потерпела поражение, а территория Герцогства Варшавского в заслугу за верность была увеличена с 103 тысяч кв. км, где проживало 2,6 миллиона человек, до 155 тысяч кв. км с населением в 4,3 миллиона человек. В состав этого государства вошли польские территории, утраченные во время Третьего раздела Речи Посполитой, с Краковом, Люблином, Радомом и Сандомиром.

Варшавское Герцогство в 1807–1815 гг.

Готовясь к войне с Россией, французский император превратил Герцогство Варшавское в свой главный плацдарм. Польская шляхта, мечтая о «Великой Польше», оказывала ему всестороннюю поддержку. На польские деньги строились укрепления, создавались продовольственные базы, армия Герцогства была доведена сразу до 60 тысяч, затем и до 85 тысяч человек. Причем использовать польский вопрос в своих целях Наполеон начал задолго до 1807 года.

Так, после взятия войсками Александра Суворова Варшавы несколько тысяч поляков, в основном из шляхты, эмигрировали во Францию. В конце 1796 года их лидеры предложили Директории сформировать в составе французской армии особый польский корпус и получили согласие на это. В 1797 году создаются два польских легиона общей численностью до 15 тысяч человек, вошедшие в состав Цизальпийской армии под командованием Наполеона Бонапарта. Командовал этими легионами племянник последнего польского короля генерал-поручик князь Ян Генрик Домбровский — активный участник национального восстания Тадеуша Костюшко в 1794 году. Тогда же появился гимн легионов — «Марш Домбровского», или Piesrt Legionow Polskich we Wloszec, («Песня польских легионов в Италии»), написанный Юзефом Выбицким. Марш, начинающийся словами: Jeszcze Polska nie zginela Kiedy my zyjemy (Еще Польша не погибла, Если мы живем), быстро стал своеобразной визитной карточкой польского национально-освободительного движения, а с 1831 года он считается гимном Польши.

По замыслу Яна Домбровского, польские легионы должны были вместе с французами вторгнуться в Польшу и отвоевать независимость Речи Посполитой. Эти части имели польское обмундирование с французскими кокардами, а на своих знаменах несли девиз: «Свободные люди — братья». Но в жизни все оказалось сложнее. В 1798 году легионы Домбровского участвовали в боевых действиях против Папской области и Неаполитанского королевства, а в войне II антифранцузской коалиции сражались с русско-австрийскими войсками, причем вновь столкнулись с Суворовым в битве при Треббии, в которой понесли тяжелые потери.

В 1802 году Франция подписала Амьенский мирный договор с Великобританией, согласно которому польские части были расформированы. Часть легионеров отправили в колонию Сан-Доминго, где большинство из них погибло от болезней и в схватках с восставшими рабами, другая часть добровольцев вступила в гвардию неаполитанского короля, а остальные были распределены между полками французской армии. Но уже во время войны с IV антифранцузской коалицией в армии Франции вновь появляются два северных польских легиона под командованием генералов Зайончека и Володкевича (оба уроженцы ВКЛ) численностью более 8 тысяч человек. Им уже удалось вступить на польскую землю.

Можно даже предположить, что Бонапарт понимал чувства поляков, так как сам родился спустя всего пару месяцев после того, как его родину Корсику завоевали французы. В юности он принимал участие в борьбе за ее независимость, а одним из самых близких Наполеону людей долго был его адъютант поляк Юзеф Сулковский, смерть которого в 1798 году в Каире далекий от сентиментальности первый консул Франции оплакивал как гибель ближайшего друга.

О судьбах Родины постоянно напоминала Наполеону и его польская подруга, красавица графиня Мария Валевская. Более того, чтобы добиться ее благосклонности, Бонапарт сам прямо намекает ей на связь между их личными отношениями и судьбой Польши: «Все ваши желания будут исполнены… — писал он, — ваша страна станет мне еще дороже, если вы сжалитесь над моим сердцем!» Наполеон и Валевская познакомились незадолго до Тильзита, после сокрушительного разгрома Пруссии, когда графиня приветствовала проезжавшего императора как освободителя от лица благодарных поляков (сам Наполеон, впрочем, утверждал, что они познакомились чуть позже, уже в Варшаве, на балу).

Супружеская верность не входила в число добродетелей французского императора (справедливости ради заметим, что его супруга Жозефина также не была безупречна), романы разной степени длительности и интенсивности случались у великого полководца достаточно регулярно. Но здесь иное дело. Молодая полячка действительно любит его, а не его деньги или его славу (разве что славу освободителя Польши). Она сопротивлялась его атакам, как и полагается порядочной замужней женщине. Пришлось вести правильную осаду и задействовать союзников, включая чрезвычайно популярного в Польше будущего маршала Франции Юзефа (Иосифа) Понятовского. Мария, почти сведенная с ума хором убеждающих ее проявить благосклонность патриотов (в число которых входил даже ее пожилой муж), сдается. А затем влюбляется.

Особое значение для Наполеона имело то, что в мае 1810 года у Марии родился сын. Его сын! (В дальнейшем граф Александр Валевский станет известным дипломатом и сенатором Франции.) Император уже не первый год думает об основании династии. К несчастью, он бездетен. Жозефина уверяет, что дело в нем самом — ведь у нее же есть дети от первого брака — Эжен и Гортензия. Теперь же выясняется, что это не так, и это меняет дело. Как знать, не встреться на пути великого завоевателя прекрасная полячка, глядишь, и не было бы развода с Жозефиной и брака с Марией-Луизой Габсбург, а как это повлияло бы на ход истории? Остается только гадать…

А пока Наполеон проводит со своей возлюбленной целые дни. Для него это много, поскольку двух главных женщин в его жизни зовут иначе: Власть и Слава, и борьба за их благосклонность всегда отнимала у него гораздо больше времени, чем ухаживания за красавицами из плоти и крови. Поляки воспринимают это как еще одно доказательство того, что император не покинет их, не бросит дело возрождения Польши на полдороге. Мария Валевская становится национальной героиней, символом нерушимой связи Наполеона и их отечества.

Мария Валевская с сыном.

Молодой Наполеон Бонапарт.

Но, рассуждая здраво, надо признать, что поляки заблуждались — они были нужны Наполеону прежде всего как пушечное мясо в европейских войнах и как средство воздействия на Россию, Пруссию и Австрию. Тем не менее Наполеон стремился к такой перестройке карты Европы, где польско-литовскому государству тоже нашлось бы место. Собственно поэтому и появилось Герцогство Варшавское, хотя по сравнению с первой Речью Посполитой оно было лишь «тенью прежней роскоши» — в семь раз меньше по территории и в пять — по населению. Однако поляки верили в то, что это только начало, что император Наполеон, за которого их отцы и братья сражаются уже почти пятнадцать лет, собирается восстановить великое Польское государство «от можа до можа» (от моря до моря). И они шли за ним, так как в их представлении император был другом Польши, а Польша за это должна стать самым надежным и преданным его союзником. Между тем война с Россией, в состав которой еще по-прежнему входила часть Польши, становилась реальностью.

Естественно, в Петербурге на новую карту Европы смотрели с неудовольствием и подозрением. Территория Великого Герцогства Варшавского в сложившейся обстановке очень напоминала плацдарм для вторжения в Россию, а разговоры про великую Польшу заставляли беспокоиться о сравнительно недавно приобретенных территориях Украины, Беларуси и Литвы. Но Российская империя отвыкла терять земли, весь XVIII век она их только приобретала. Однако русская армия была тогда далека от совершенства: Суворов в могиле, и замены ему не видно, финансы заметно расстроены, а русско-французский мир 1807 года и последовавшая за ним «трогательная дружба» двух императоров никого не обманывает, так как Александр понимает, что союз с Наполеоном возможен только на его условиях, и условия эти могут меняться исключительно в одностороннем порядке.

Польская карта — сильный козырь, об этом Александру I не уставал напоминать князь Адам Чарторыйский, польский патриот и недавний министр иностранных дел России. О различных восточноевропейских проектах Наполеона в Петербург сообщает и тайный агент российского императора Шарль-Морис де Талейран-Перигор князь Беневентский, бывший министр иностранных дел Франции. Политическое чутье никогда не подводило этого циничного, но бесконечно проницательного человека, и в зените славы наполеоновской Франции он уже видит скрытые признаки ее скорой гибели, поэтому предлагает свои услуги России и Австрии, получая немалые суммы за информацию преимущественно внешнеполитического характера. Талейран уверен, что «польский вопрос» для Наполеона — средство давления на восточного союзника.

Решение о подготовке ко «второй польской войне» (под первой Наполеон понимал кампанию 1806–1807 годов, закончившуюся Тильзитом) принимается, по-видимому, в начале 1811 года. Название неслучайно, хотя о планах Наполеона можно судить преимущественно по его высказываниям, а они довольно противоречивы, но идея отторгнуть у России, по крайней мере, часть бывших польских территорий и присоединить их к Герцогству Варшавскому у него, несомненно, присутствует. Императору нужен надежный союзник на востоке Европы, а Россия себя в этом качестве ведет неудовлетворительно. Она постоянно нарушает континентальную блокаду Англии (а ведь за подобное Наполеон своего родного брата «освободил от обязанностей» голландского короля), лишь имитирует участие в войне с Австрией, спешно реформирует армию, протестует против оккупации Ольденбурга (во главе которого стоит тесть российского императора) и вообще поступает не по-союзнически. То ли дело поляки, уже сейчас готовые выставить в общей сложности около 90 тысяч солдат, шестую часть будущей наполеоновской армии.

Александр I понимает сложность ситуации и сам пытается повлиять на настроения поляков. В начале января 1811 года он пишет Адаму Чарторыйскому, что настал момент доказать полякам, «что несмотря на то, что их заставляют считать Россию единственным существующим препятствием к восстановлению Польши, совсем не невозможно, что именно Россия и осуществит их мечты». Далее Александр просил князя употребить свое влияние и связи в кругах польской аристократии для того, чтобы убедить поляков в серьезности его намерений. В общем, Александр соглашался дать полякам конституцию, собственное правительство, армию и внутреннюю автономию в составе России, но одновременно предлагает забыть о русских землях, разорвать все отношения с Наполеоном и поддержать русскую армию в борьбе с ним силами 50-тысячного корпуса.

В ответном письме Чарторыйский уверяет своего корреспондента в том, что поляки единодушны в своем стремлении добиваться восстановления государственности Польши как конституционной монархии, пишет о сильных профранцузских настроениях в Герцогстве и беспокойстве в связи с военными приготовлениями России. Российский император подтверждает свою готовность восстановить Польшу, дать ей либеральную конституцию и национальное руководство, но на условиях автономии в составе Российской империи (что и будет реализовано после свержения Наполеона в 1815 году). Кроме того, он не скрывает от Чарторыйского, что решение территориального вопроса также будет зависеть от позиции Пруссии, Австрии и Саксонии, правитель которой был по совместительству еще и великим герцогом Варшавским.

Иными словами, Наполеон (по крайней мере в обещаниях) оказался «щедрее» Александра I в польском вопросе, а с учетом настороженности (а то и враждебности) большинства польского населения по отношению к одной из участниц трех разделов Речи Посполитой проект русского императора выглядел тогда не слишком реалистично. По-видимому, в Петербурге это понимали и разрабатывали военные планы России без учета союза с Польшей. Напротив, в феврале 1811 года генерал Беннигсен разрабатывает подробный план превентивной войны против Франции с выходом на рубеж реки Одер. Польская армия должна быть разоружена, а в случае сопротивления — уничтожена. В качестве союзника рассматривается только Пруссия. «Одною наступательною войною возможно нам короля прусского преклонить на нашу сторону, который в противном случае непременно принужден был бы действовать против нас своими войсками; прибавим к сему, что, оставаясь в оборонительном положении, дадим мы полякам увеличить их войска, между тем как наступательными действиями, если не успеем мы истребить или рассеять польской армии, то, по крайней мере, уменьшить ее гораздо, обезоружа оную хоть частью», — писал Беннигсен.

С учетом этого, а также передислокации войск в западных областях России поближе к границам, вызвавшей настоящую панику в Варшаве, миссия Чарторыйского была обречена на неудачу. Но все закончилось еще хуже — полным провалом, так как Юзеф Понятовский после разговора с Чарторыйским, предъявившим ему письма Александра I с целью убедить его в серьезности намерений российского императора, сообщил об этом Наполеону. Последний не преминул обвинить своего венценосного союзника в подготовке войны и в очередной раз продемонстрировал полякам свою заботу об их независимости, распорядившись о создании и выдвижении к границам Герцогства Варшавского Эльбского корпуса под командованием одного из лучших французских полководцев, маршала Даву. После этого на попытках избежать войны между Францией и Россией, равно как и на надеждах склонить поляков в этой войне на российскую сторону, можно было ставить крест.

Наполеон же к началу войны 1812 года родил план расчленения Российской империи и выделения из нее литовских, белорусских и украинских земель. В беседах с поляками он прямо говорил, что ждет от шляхты организации антирусских восстаний в Литве, Белоруссии и Украине. Когда польский сейм, собранный перед вторжением «Великой армии» в Россию, узнал о ее переходе через Неман, он объявил о восстановлении Великой Польши. Правда, французский император охладил горячие головы, он отказался восстановить Польшу в границах 1772 года, поскольку вместо Речи Посполитой хотел создать ряд слабых и зависимых государственных образований — Литву, Самогитию (ранее Жмудь, этнографический регион на северо-западе Литвы), Витебск, Полоцк, Волынь, Подолье, Украину и др. Полякам пообещали только русские земли. Поэтому можно уверенно утверждать, что видение будущего польско-литовских земель у Наполеона и польско-литовской шляхты сильно отличалось.

Тем не менее в Отечественной войне 1812 года поляки были самыми самоотверженными союзниками Наполеона. Пятый (Польский) корпус его армии принял участие во всех основных сражениях этой кампании и практически полностью полег в России (по самым оптимистическим оценкам, почти из 100 тысяч поляков, участвовавших в войне, в живых останется не более 10 тысяч). Именно польский конвой будет сопровождать императора во время его поспешного бегства из России в ноябре после катастрофы на Березине, да и после польско-литовские части в массе своей оказались верны Наполеону.

Бывшее Великое княжество Литовское предоставило Наполеону десять полков — пять пехотных и пять кавалерийских, а польская армия в начале кампании 1812 года состояла из семнадцати пехотных полков, шестнадцати кавалерийских полков, дивизии легионов Вислы, корпуса Гамилькара Косинского, артиллерии и саперов: всего 87 тысяч человек и 26 тысяч лошадей. В походе Наполеона в Россию приняло участие около 70 тысяч поляков (по другим данным, похоже, вместе с литвинами — 120 тысяч). Два корпуса «Великой армии» из десяти были целиком польскими: одним командовал Понятовский, другим — Гамилькар Косинский, а остальные полки были рассеяны по разным французским корпусам, так как Наполеон рассчитывал с их помощью облегчить сношения с русскими. Как обычно, польско-литовские части воевали храбро. Тот же Юзеф Понятовский показал себя с самой лучшей стороны под Смоленском, Можайском и Бородином. Домбровскому было поручено обложить Бобруйск, в то время как еще одна из польских дивизий осаждала Ригу. Генерал Княжевич, удалившийся после роспуска польских легионов в 1802 году на Волынь и до начала войны с Россией относившийся к Наполеону с недоверием, снова поступил к нему на службу, командовал дивизией и при переходе через Березину был ранен.

Вопреки утверждению многих российских и даже белорусских историков, в рядах Наполеона бились не только поляки и литовцы, но и белорусы, включая белорусских татар. После того как 1 июля 1812 года Наполеон распорядился восстановить Великое княжество Литовское в составе Виленской, Гродненской и Минской губерний, а также Белостокской области, которые были преобразованы в департаменты с местной и французской администрацией, Временное правительство ВКЛ начало формировать свои воинские части — союзные Наполеону.

В частности, бывший мозырьский стольник и подстароста Ксаверий Обухович в чине полковника сформировал в Пинске 20-й уланский полк Великого княжества Литовского. Активными сторонниками Наполеона были и три его брата, мозырьские помещики. Старший из них, бывший мозырьский судья Адам Обухович, крестный отец великого впоследствии поэта Адама Мицкевича, был близким другом его отца, адвоката Николая Мицкевича, убежденного бонапартиста. Да и сам Адам Мицкевич боготворил Наполеона — для того чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть его поэму «Пан Тадеуш».

Первая столица ВКЛ город Новогрудок при Наполеоне вновь стал центром дистрикта, здесь был избран мэр, назначен подпрефект и председатель гражданско-военной комиссии, а также была создана местная жандармерия. Город стал центром формирования 19-го уланского полка. Здесь же к исходу сентября были сформированы пехотные полки, а уланские — во второй половине октября, уже накануне отступления французов. Численность созданных здесь военных формирований составила 19 тысяч человек, включая жандармерию, причем обеспечить их всем необходимым должно было местное население.

При участии губернатора Литвы генерала ван Гогендорпа (служившего в армиях Пруссии, Голландии, участника войны за независимость США на стороне французов и бывшего посла Батавской республики в России) был создан эскадрон татарских гусар во главе с майором 8-го кавалерийского полка Мустафой Мурзой Азулевичем. Кроме того, формировались полки добровольцев, причем люди сами платили за пошив формы и за оружие. Всего на стороне Наполеона воевало около 26 тысяч литвинов-белорусов, по-прежнему считавших себя гражданами Речи Посполитой и свято веривших, что они с оружием в руках отстаивают вновь обретенное Великое княжество Литовское, чего не удалось сделать последним посполитым генералам Тадеушу Костюшко и Якубу Ясинскому в 1794 году. И это несмотря на то, что накануне Отечественной войны 1812 года российские власти сумели призвать под ружье в селах и городах Беларуси почти всех, кого только было можно. Тогда в ряды русской армии влилось более 30 тысяч белорусов, а Минский и Гродненский гусарские полки российской кавалерии почти целиком состояли из белорусской шляхты.

Поляки и литвины, шедшие с «Великой армией» в ее наступательном движении, вместе с нею и отступали в Беларусь, Литву, Великое Герцогство и в Германию. И если раньше у них были некоторые иллюзии насчет намерений Наполеона, то, по логике вещей, они должны были утратить их в тот день, когда Наполеон двинулся от Смоленска к Москве. Ведь если бы император Франции в самом деле намеревался восстановить их отечество, ему следовало только утвердиться здесь, организовать польско-литовскую армию и крепости, поставить гарнизоны. Этим он нанес бы страшный удар могуществу России и создал бы в тылу Германии и Австрии вассальное государство, содействие которого было бы ему обеспечено во всякое время. Но он увлекся миражом Москвы и в своей гибели увлек за собою и наиболее верных союзников. Тем не менее даже после проигрыша этой безумной кампании немало жителей бывшей Речи Посполитой еще долго надеялись на Наполеона и рассчитывали, что он вернется для наступательных действий. Неудивительно, что его поражение и взятие союзниками Парижа они воспринимали как собственную трагедию. Адъютант Милорадовича Фёдор Глинка, находясь в те дни в Вильне, так описал это событие: «Париж взят! Весть сия распространяется в городе. Русские в восторге, поляки (Глинка так называет и литвинов) — смотрят сентябрем!.. Эта весть укусила их за сердце. Площадь, где гуляют, вдруг опустела: все присмирели в домах». А Тадеуш Костюшко писал тогда своим соотечественникам из Америки: «Я не знаю, почему, несмотря на симпатию между французами и поляками, французы всегда покидают нас в решительную минуту».

23 декабря 1812 года Александр вернулся в Вильню, которую он покинул всего полгода назад. Он не стал мстить тем, кто связал себя с судьбой Наполеона, и объявил всеобщую амнистию. Тронутые этой милостью, поляки и литвины в большинстве решили снова примкнуть к России: Огинский, Чарторыйский, Мостовский предложили создать королевство Польское, тесно связанное с Россией. 18 февраля 1813 года русские вступили в Варшаву, которая была плохо укреплена, а весь ее гарнизон состоял из 13 тысяч поляков и 2 тысяч саксонцев. Было образовано временное правительство из двух русских и трех поляков под председательством генерала Ланского. Императорским наместником в Польше был назначен генерал Зайончек, а прежнее варшавское правительство удалилось в Краков. В сущности, созданное Наполеоном Великое Герцогство Варшавское прекратило существование, но Европа должна была еще окончательно решить его судьбу.

Вместе с тем поляки «Великой армии», в общем-то, остались верны своему кумиру даже тогда, когда большая часть Европы от него отвернется. Одни отправились помогать гарнизонам крепостей Данцига, Торна, Модлина, а другие отошли в Германию. В Битве народов под Лейпцигом в октябре 1813 года польские части не уступали в храбрости самим французам, а их вождь Юзеф Понятовский за это был произведен в маршалы Франции, но погиб через день в волнах Эльстера (19 октября 1813 г.). Его соотечественники приписывают маршалу гордые слова: «Бог вверил мне честь Польши, я верну ее только ему». Данциг сдался 17 ноября, Замостье — 22 декабря, Модлин — 25-го. Домбровский довел остатки польской армии до Рейна, и она особенно отличилась при Ганау.

Ян Генрик Домбровский.

Юзеф (Иосиф) Понятовский.

Декрет 4 апреля 1814 года вручил командование польскими частями, состоящими под наполеоновскими знаменами, генералу Красинскому. При своем отречении от престола Наполеон тоже не забыл своих верных соратников. Он оговорил, чтобы им разрешили вернуться на родину с оружием и багажом, сохранили знаки отличия и пенсии.

Со своей стороны Александр I тоже отнесся к польской армии благосклонно и во время пребывания в Париже назначил комиссию, которой было поручено преобразовать ее. В комиссию вошли: Домбровский, Зайончек, Вьельгорский, Сераковский и Гедройц. Александр разрешил полякам сохранить национальную кокарду и объявил амнистию. В письме на имя Костюшко император дал обещание восстановить его отечество и разрешил устроить торжественные похороны Понятовского, прошедшие в присутствии возглавлявшего церемонию Барклая де Толли и в обстановке братания двух армий — русской и польской. По пути на Венский конгресс Александр остановился в Пулавах, где отказался принять ключи Кракова, заявив, что пришел не как победитель, а как друг.

В конечном счете на месте Великого Герцогства Варшавского было создано царство Польское в составе Российской империи, получившее и автономию, и конституцию. Так в 1815 году был реализован тот план польского устройства, который Александр I предлагал еще до 1811 года. Причиной тому, разумеется, было не столько благородство императора (хотя и оно имело место), сколько реалистическое понимание им того, что Польша не смирится с жестким подчинением. Правда, как показали дальнейшие события, она и с мягким-то подчинением мириться не пожелала, тем не менее эта государственная конструкция просуществовала вплоть до 1915 года, когда во время Первой мировой войны царство Польское было оккупировано кайзеровскими войсками. Белорусы и литовцы при этом не получили ничего — территория бывшего Великого княжества Литовского и Русского окончательно вошла в состав Российской империи в качестве ее внутренних губерний, впрочем, имевших точно такие же права, как и исконно русские губернии.

В то же время, даже после взятия союзниками Парижа и капитуляции Франции, немало поляков и литвинов по-прежнему считали себя неразрывно связанными с Наполеоном. Они пошли за ним на остров Эльбу и сражались под его командой при Ватерлоо. В Париже на Триумфальной арке запечатлены имена Домбровского, Володковича, Хлопицкого (ошибочно там переименованного в Клопиского), Сулковского, Княжевича, Понятовского, Лазовского. К этому перечню надо добавить имена генералов: Яблоновского, Грабинского, Дембовского, Брониковского, Конопки, Красинского, Сокольницкого, Паца, Клицкого, Вьельгорского, Лачинского, Жолтовского, Аксамитольского, Серовского, Зелинского, Лубенского, Корматовича, Стоковского, Фишера, Немоцинского, Мельзинского, Пакоша, Косецкого. Многие из них были ранены на французской службе, другие убиты. Служа делу Наполеона, поляки и литвины надеялись этим принести пользу своей родине. Но Франция тоже должна быть им благодарна за то, что они пролили ради нее свою кровь. Долгое время Франция оставалась в большом долгу перед ними. Отчасти этот долг она вернула в 1919 году, когда вместе с Великобританией поддержала восстановление польской независимости и помогла защитить ее. Но вторая Речь Посполитая сразу проявила агрессивность по отношению к своим прежним соседям и союзникам, подчинив себе немалое количество литовских, белорусских и украинских земель, ранее входивших в состав ВКЛ. В 1939 году Польша вновь утеряла свободу, которая была возрождена в 1944 году при активной поддержке СССР-России (о чем ныне в Варшаве предпочитают не вспоминать). Путь Литвы, Беларуси и Украины к национальной государственности был еще более длительным и тернистым.

Экономика, право, сословия, религия и культура Великого княжества Литовского и Русского

Экономика

Территория Великого княжества Литовского в составе Речи Посполитой (т. е. после 1569 г.) делилась на четыре основных географических провинции: 1) «Литва» (Вильня, Троки, Гродно, Слоним, Волковыск, Новогрудок и Минск, Несвиж и др.); 2) Жмудь (Жемайтия); 3) «Полесье» (Брест и другие территории); 4) Белая Русь (Рутения): Полоцк, Витебск, Мстиславль.

Основу экономики Великого княжества Литовского и Русского, как и любой иной европейской страны периода Средневековья, вплоть до конца XVII века составляло сельское хозяйство.

Великокняжеский знаменосец.

Библия Франциска Скорины.

Верховным собственником земли в ВКЛ был великий князь, но значительными земельными фондами владели магнаты (паны) — бывшие князья, родственники и приближенные великого князя. Далее следовали бояре — люди, наделенные землей во временное или постоянное пользование за военную или гражданскую службу, которые с XV века стали называться шляхтой. Крупными землевладельцами были также монастыри и церковные иерархи. В 1447 году великий князь Казимир издал привилей, обеспечивавший феодалам, в отличие от крестьян, владение землей на правах полной собственности. Крестьяне собственной земли не имели — они работали и жили на земле магнатов или шляхтичей, до конца XV века рассчитываясь с ними за это в основном продуктами своего труда — зерном, скотом, медом, домашней утварью и т. п. Крестьяне относились к низшему сословию и обыкновенно назывались «люди», «мужики» или «подданные».

Формой общественной организации крестьян являлись соседская сельская община, входившая в состав более широкой организации — волости. Община владела правом разбора некоторых криминальных дел в копном суде, распределением и сбором дани и налогов. В общественном пользовании общины были пастбища, сенокосы, леса и воды. В зависимости от характера собственности на землю, где проживали крестьяне, они подразделялись на помещичьих, государственных и церковных. По величине земельных наделов и характеру повинностей — на тяглых, огородников, бобылей, коморников, кутников и других. По степени личной зависимости от феодалов — на челядь невольную (не имевшую своего хозяйства и жившую в имениях феодалов), челядь придворную (прислуга), «похожих» людей (свободных крестьян с правом перехода из одного имения в другое) и «непохожих» людей (крепостных крестьян, лишенных такого права).

В середине XV века в Западной Европе увеличился спрос на зерно, и торговля им стала очень прибыльным делом. Поэтому землевладельцы ВКЛ начали в массовом порядке переходить к фольварочной системе хозяйства — на лучших землях (200–400 га) организовывалось товарное производство зерна и разведение скота. С этого времени крестьяне за пользование землей должны были либо отрабатывать определенное количество дней в панском хозяйстве (барщина) со своим инвентарем, либо платить денежный «чинш». Вначале барщина составляла два дня в неделю, но постепенно число барщинных дней увеличивалась и кое-где было доведено до пяти. Наиболее интенсивно фольварки развивались в бассейнах Немана и Западного Буга, частично Западной Двины, т. е. в регионах, поддерживающих интенсивные внешнеторговые связи с Прибалтикой, а через нее — с Западной Европой.

Белорусская крестьянская усадьба.

Украинская хата.

Тогда же была проведена аграрная реформа, получившая название «водочной померы». Проводилась она с целью более полного учета и распределения земли, а также унификации крестьянских повинностей. С этой поры основной единицей налогообложения в районах развитого фольварочного хозяйства стала земельная волока (19,5 десятины/21,3 га), а главной повинностью — барщина. В остальных волостях (Поднепровье и Подвинье) главной единицей налогообложения оставалась «служба», а крестьянскими повинностями — чинш и различные виды натуральной дани.

Волочная земельная реформа стимулировала процесс закрепощения крестьянства, начало которому в ВКЛ положил вышеназванный привилей Казимира 1447 года, а «Уставы на волоки» 1557 года распространили его и на ту часть крестьян, которая еще сохраняла право перехода от феодала к феодалу. В 1468 году появился Судебник Казимира — первый сборник законов ВКЛ. Согласно этому документу крестьяне юридически лишались права свободного перехода от одного феодала к другому, то есть навсегда прикреплялись к земле, на которой жили и которую обрабатывали. Издание Судебника означало завершение оформления крепостного права — окончательной утраты частью крестьянского сословия своей личной свободы.

Конечно, это вызывало неповиновение со стороны значительной части крестьянства, выражавшееся в том числе в массовом уходе крепостных на свободные степные земли в Малороссии и формировании казачества в нижнем течении Днепра. Поэтому Статут 1566 года определил 10-летний срок сыска беглых крестьян, а Статут 1588 года удвоил этот срок. Таким образом, крепостное право в ВКЛ получило окончательное юридическое оформление, а крестьяне полностью потеряли личную свободу. Помещики отныне могли их продавать, менять, закладывать в залог как всю семью, так и порознь отдельных ее членов. В западной и центральной Беларуси, а также в Виленском крае Литвы реализация водочных помер привела еще и к смене общинного землепользования подворным.

В XIV–XV веках начинается интенсивный процесс отделения ремесла от сельского хозяйства, сопровождающийся ростом городов и поселков городского типа — местечек. Если в начале XV столетия в ВКЛ было известно 83 города, то к концу этого столетия их стало уже 530. Крупнейшими городами княжества (свыше 8 тыс. человек населения) были: Вильня, Полоцк, Витебск, Могилев, Пинск, Слуцк, Гродно, Брест, Ковно, Киев, Чернигов, Смоленск и др. Города принадлежали либо великому князю (государству), либо крупным феодалам.

Городское население ВКЛ составляли преимущественно ремесленники и купцы, причем ремесленное производство было основой городской экономики и жизни. Для защиты своих интересов ремесленники объединялись в союзы по профессиям — цехи, члены которых делились на мастеров, товарищей (челядников) и учеников. Добиться звания мастера, которые и заправляли всем в цехе, было непросто — в течение многих лет проходилось работать учеником и подмастерьем, после чего надо было сдать очень серьезный экзамен на профессиональную зрелость.

Купцы в свою очередь обеспечивали внутреннюю (держали лавки, трактиры, регулярно организовывали торговые ярмарки) и внешнюю торговлю — с Ригой, Кёнигсбергом, Мемелем (Клайпедой), Москвой, Новгородом, Псковом, Тверью, другими западноевропейскими и русскими городами. Заметную часть городского населения составляли ростовщики, менялы и банкиры, а финансовая деятельность (обмен денег, векселя, ссуды, кредиты и пр.) была важной составной частью городской экономики. Занимались этим делом преимущественно евреи. Города также являлись крепостями, центрами власти, культурной и религиозной жизни.

Наиболее значимые города ВКЛ в границах 1569 года.

В XIV–XV веках около 40 % всех городов ВКЛ находились в частной собственности феодалов. Иногда частные владельцы скупали участки в самоуправляющихся городах и распространяли свою юрисдикцию на всех, кто жил на этой территории, — такие «юридики» были неподвластны магистрату. Население городов стремилось избавиться от феодальной зависимости всеми доступными способами. Учитывая это обстоятельство, с конца XIV века великие князья своими грамотами стали даровать городам магдебургское право, или право на самоуправление (его название происходит от немецкого города Магдебурга, который первым в истории получил такое право в XIII веке). Согласно этому праву горожане освобождались от феодальной зависимости и создавали свой орган власти — магистрат и суд, а ремесленники — свои ремесленные объединения.

Типы городских строений в Великом княжестве Литовском.

Первым в ВКЛ магдебургское право получил Брест (1390 г.), а к середине XVI века его имели практически все крупные города Великого княжества Литовского. Городское самоуправление в ВКЛ представляло собой довольно сложное учреждение. Его главными структурными элементами являлись войт, лентвойт, лавники, бурмистры, радцы. Для осуществления своих функций городское самоуправление располагало рядом должностных лиц, действовавших по указанию и в соответствии с решениями рады (совета), но непосредственно подчинявшихся войту, а также назначаемым им лентвойту и бурмистрам. К ним относились писарь, шафары, ведавшие сбором налогов, «слуги меские», несшие полицейскую службу, инстикгаторы, контролировавшие деятельность членов рады. В распоряжении самой рады находилась тюрьма, гостиные дворы, рынки, городские весы, которыми ведали назначенные радой служебные лица. Вся деятельность местной администрации была под постоянным контролем высших и дворных урадников отраслевого управления, посылавших на места с целью контроля специальных должностных лиц (ревизоров, сборщиков налогов, референдария и др.).

В момент выборов нового состава рады и отчета старой о себе как о высшем органе в какой-то мере заявляло и общее собрание горожан. Исходя из текста магдебургского права, однако, можно предположить, что фактическая роль городской общины здесь носила скорее формальный, нежели действенный и активный характер, так как во главе рады стоял войт, назначаемый великим князем. Правда, на основе грамот о предоставлении магдебургского права, выданных городам ВКЛ, такой вывод часто сделать нельзя. Роль собрания мещан как активной силы часто признается в грамотах, выданных не только крупным, но и небольшим городам и даже местечкам. Активное отношение собрания мещан к выборам должностных лиц и порядку избрания самоуправления зафиксировано в актовых записях Минска, Могилева, Полоцка и Слуцка. Таким образом, напрашивается вывод, что, принимая магдебургское право, многие города ВКЛ, прежде всего на территории современной Беларуси, продолжали опираться на прошлый опыт организации самоуправления во всех тех случаях, которые не регламентировались этим правом. Однако со временем процесс унификации применения норм магдебургского права набрал силу, что подтверждает практика организации городского самоуправления в Орше, Могилеве, Витебске, Гродно, Полоцке, Новогрудке и Мозыре, бытовавшая в конце XVI — первой половине XVII века.

Судопроизводство по уголовным делам в городах осуществляли судебные коллегии (лавы), состоявшие из войта и выборных присяжных — лавников. Главная роль при их избрании принадлежала, по-видимому, не общине, а магистрату. Критериями для избрания лавников были срок проживания в городе и, так сказать, общественная польза от них городской общине. Число лавников могло быть различным, но заседание суда должно было происходить в присутствии не менее половины от общего количества присяжных. Судя по тексту магдебургского права, функции лавников исчерпывались участием в суде войта, который руководствовался магдебургскими узаконениями, так называемым Саксонским зерцалом, предусматривавшим за преступления суровые наказания: повешение, посажение на кол, утопление в воде, четвертование и другие членовредительские казни. Городской суд распространялся только на мещан. Дела шляхты рассматривал великокняжеский и воеводский суды.

Более отчетливо роль лавников выступает в судебной деятельности городских учреждений, которая в городах ВКЛ была разнообразней, чем предусматривалась магдебургским правом. Например, в Бресте и Гродно магистратские книги совершенно отчетливо разделяют два судебных учреждения: бурмистровско-радецкое и войтовско-лавничье. Каждое из них заседает отдельно. Лида, рассчитывавшие добиться угодного им решения, обращались в тот или иной из судов исходя не из его компетенции, а из собственных расчетов. Не случайно в книгах войтовско-лавничьего суда Гродно присутствуют записи дел, совершенно аналогичных тем, какие разбирал суд бурмистровско-радецкий. Магистрат Могилева упорно добивался ликвидации двух судов и в 1636 году получил от короля грамоту, объединявшую их в одно судебное учреждение. Санкционируя объединение судов, король обязал город ежегодно выплачивать войту Могилева своего рода компенсацию в сумме 2000 злотых. И если город не остановился перед столь крупным расходом, то ясно, как важно было ему покончить с этой магдебургской нормой.

Дело в том, что войты особо не утруждали себя исполнением текущих обязанностей, возложенных на них самой должностью. Для этих целей они назначали себе заместителей — лентвойтов. В первоначальных грамотах на магдебургское право он приносил присягу верности войту, а не городу. Но оба принципа (назначение и присяга) претерпели к началу XVII века изменения. Так, если грамоты Бреста 1390 и 1511 годов назначение и присягу лентвойта целиком относят к компетенции войта, то в первой четверти XVII века магистрат Бреста настоял на том, чтобы лентвойт, назначенный войтом, приносил присягу уже городу, причем в ратуше. Можно предположить, что к середине XVII века, во всяком случае в крупнейших городах Беларуси и на западе, и на востоке, горожане сумели противопоставить самовластию войтов определенные нормы, усиливавшие их влияние на деятельность тех, кто был фактически исполнителем войтовских обязанностей. Совет заведовал хозяйством города, его благоустройством, рассматривал гражданские дела горожан.

Городские рады и их учреждения работали в ратушах. Таким образом, магдебургское право составляло каркас всего здания городского самоуправления в Великом княжестве Литовском, однако в ряде черт его нормы здесь были дополнены местной традицией. В частности, будучи реальностью, магдебургский образец далеко не всегда являлся единственным источником и базой формирования городского самоуправления в княжестве. Но в целом организация и сельской, и городской жизни, и финансов в ВКЛ не сильно отличалась от западноевропейской практики.

В середине XVII века Речь Посполитая вступила в полосу жесточайшего политического кризиса, связанного с восстанием украинского казачества, шведским вторжением и затяжной войной с Московским царством. Политические события углубили черты застоя и упадка, обнаружившиеся в экономике Польско-Литовского государства уже с начала этого века. Прежде всего они проявились в технике земледелия, вообще консервативной для всего феодального периода. Наблюдаются случаи перехода от трехполья к двухполью, недостаточное удобрение полей, сокращение посевов пшеницы, технических культур и даже ржи. Снизилась и урожайность: во второй половине XVII века урожаи составляли в среднем сам-три для ржи и ячменя, а для овса — сам-два. Положение крепостных крестьян в это время тоже значительно ухудшилось. На значительной территории по-прежнему господствовала фольварочная система хозяйствования, а основной повинностью оставалась барщина, нормы которой постоянно увеличивались. Повинности крестьян не ограничивались обработкой господской земли. Они должны были выполнять без всякого вознаграждения и не в счет барщины много других разнообразных работ для пана: подводную повинность и охрану поместья, ремонт дорог, экстренные работы во время летней страды, работы на панском огороде и т. д. Сохранялись и натуральные оброки, и денежный чинш. Сверх повинностей в пользу помещика на крестьянина ложилась главная тяжесть государственных налогов.

Связь крестьянского хозяйства с рынком и все крестьянские промыслы находились под контролем пана. Обязанность крепостных молоть хлеб только на панских мельницах и монопольное право пропинации (изготовления и продажи спиртных напитков), являвшиеся для пана дополнительным источником дохода, также были тяжелым бременем для крестьянского хозяйства. Следствием беспощадной эксплуатации крестьянских хозяйств было их разорение и упадок. Крестьянские наделы во второй половине XVII века сократились на 20 %, уменьшилось количество крестьянского скота, поэтому крестьянам приходилось пользоваться панским скотом за дополнительные повинности. Увеличилось число малоземельных и безземельных крестьян, вынужденных наниматься в батраки на крайне тяжелых для них условиях. Еще более ухудшали положение крестьян войны, эпидемии и голод, весьма частые во второй половине XVII века.

Безграничная власть панов над их подданными подтверждалась многими сеймовыми постановлениями. Феодалы продавали или дарили своих крепостных крестьян, распоряжались их наследством, имели над ними неограниченную судебную власть. До XVIII века паны обладали так называемым правом меча, т. е. правом жизни и смерти по отношению к своим «хлопам». Против панского гнета крестьяне защищались всеми средствами. Они бежали от своих панов, отказывались выполнять повинности, убивали своих угнетателей. Несмотря на то что шляхта располагала сильным аппаратом принуждения, часто вспыхивали крестьянские волнения. Как следствие, упадок техники, разорение крестьян, обострение классовой борьбы и непрерывные войны этого периода подорвали и панское хозяйство.

Города, торговля и промышленность во второй половине XVII века также приходят в упадок. Барщинно-фольварочная система уже привела тогда к обнищанию основной массы крестьянства и к ослаблению связей крестьянских хозяйств с рынком. В то же время феодалы, выручая огромные суммы денег от торговли хлебом, расходовали их на покупку заграничных товаров, преимущественно предметов роскоши. Как следствие, города были отстранены от внешней торговли.

Основной формой промышленного производства в городах оставалось цеховое ремесло, но количество цеховых ремесленников значительно сократилось при одновременном росте числа ремесленников, не входивших в цеховые организации и получивших название партачей. При этом развитие внецехового ремесла не облегчало перехода к новому способу производства. Наоборот, оно было использовано феодалами для увеличения своих доходов в ущерб экономическим интересам города. Феодалы селили партачей и крепостных ремесленников в своих городских владениях — юридиках, на которые не распространялось городское право, и таким образом укрывали их от преследования цеховых и городских властей, запрещавших им заниматься ремеслом. Цеховые ремесленники справедливо видели в партачах своих конкурентов. С середины XVII века обнаруживается заметный упадок внутренней торговли. Отчасти это явилось результатом роста вотчинного ремесла, которое обычно не включалось в общий товарооборот и было связано лишь с соседними деревнями. Сократилась и внешняя торговля. Транзитный путь через Речь Посполитую с Востока в результате польско-турецких войн потерял свое значение, а напряженная борьба подмастерьев и городской бедноты против мастеров и городской верхушки усугубляла кризис городской экономики.

Государственное и правовое устройство

В XV — первой половине XVI века государственное и общественное устройство Великого княжества Литовского развивалось с учетом белорусской политической традиции, несмотря на то что все без исключения великие князья в нем по линии отцов были литовского (балтского) происхождения. Ближайшее окружение великого князя также в основном состояло из крупных феодалов-землевладельцев литовского происхождения, которые назывались панами. Из них и из родственников великого князя состоял высший государственный орган — рада (совет), или так называемая паны-рада. Они же, как правило, занимали высшие государственные и придворные посты.

Феодалы нелитовского происхождения первоначально мало участвовали в руководстве государством — не входили в состав рады и не голосовали при выборах великого князя. Если крупные литовские феодалы были подсудны только великому князю, то нелитовские — еще и представителям местной великокняжеской администрации. Но создаваемое таким путем расчленение общества по этнорелигиозным признакам сулило грядущие раздоры, что вскоре и случилось. После смерти Витовта растущая напряженность вылилась во внутреннюю войну начала 30-х годов XV века между претендентами на престол, в которой великого князя Литовского Свидригайло поддерживали значительные слои белорусско-украинского боярства. И только предоставление православным феодалам ВКЛ в 1434 году равных с католиками прав позволило склонить чашу весов в пользу литовско-польского претендента Сигизмунда Кейстутовича. В 1447 году права православных феодалов княжества были закреплены новым обширным привилеем, часто назваемым Великой хартией вольностей. Свою юридическую силу тогда сохранили только пункты городельской унии, запрещавшие некатоликам занимать главные государственные должности (центральные врады). Но практика общественно-политической жизни и религиозно-культурная ассимиляция членов правящей династии, получавших домены в глубине восточнославянского ареала, постепенно изживала и эти ограничения. Они уже не упоминаются в Литовском Статуте 1529 года и окончательно упраздняются в канун Люблинской унии в виленском и гродненском привилеях 1563 и 1568 годов.

При этом власть великого князя была ограничена, с одной стороны, крупными феодалами, а с другой — местными территориальными «привилегиями» (Полоцкая, Витебская, ряд других белорусских и русских земель пользовались значительной автономией). Главной функцией великого князя была защита целостности государства — он возглавлял вооруженные силы, от его имени издавались законодательные акты, вершился суд, велись дипломатические сношения с другими странами, объявлялись войны, заключался мир. Великий князь назначал на государственные должности и распоряжался государственным имуществом.

В XVI веке интенсивно развивается государственный аппарат: усложняется его структура, увеличивается численность, унифицируются местные органы, происходит централизация. Тогда же завершается процесс складывания и правового закрепления основных звеньев и функций государственного аппарата. Во главе государства, как и прежде, стоял монарх (господарь, великий князь Литовский, король польский). В соответствии с преамбулой Статута 1529 года должность господаря была выборной. При избрании он (великий князь) заключал ряд-договор, в котором обязывался соблюдать прежнее законодательство страны, новые нормативные акты принимать только с панами-радой, сохранять прежние права и льготы различных категорий населения и прежние должности (врады). Власть великого князя была ограниченной, так как любые важные вопросы он решал обязательно с участием панов радных.

Вторым по значительности высшим органом была рада (совет) или постоянно действующий коллегиальный орган, который фактически осуществлял реальную власть в государстве. Численный состав рады законодательно не был определен, а на практике колебался от трех до сорока человек в зависимости от важности рассматриваемых вопросов. Компетенция рады была столь широкой, что фактически ни один вопрос, относящийся к компетенции различных высших органов, не решался без его обсуждения в раде.

Роль рады в политической жизни государства постепенно возрастала. В 1413 году ее существование и права юридически закрепил Городельский привилей. За радой закреплялся статус государственного органа, который не только имел право, но и обязан был давать рекомендации великому князю. Привилеи 1492 и 1506 годов еще больше расширили права рады, связанные с ограничением великокняжеской власти. В дальнейшем этот процесс лишь набирал силу. Уже в XV веке в состав рады входили крупные светские и духовные феодалы (паны радные) — канцлер, гетман земский, маршалок дворный, католические епископы, православные митрополиты, воеводы и каштеляны виленские и трокские, воеводы смоленские, витебские, полоцкие, киевские, старосты жемайтский и луцкий (их должности приравнивались к воеводским), наместник гродненский. Чуть позже к ним добавились воевода подляшский, подскарбий земский и маршалок земский. Причем литовский этнический элемент в раде со временем перестал быть преобладающим.

Естественно, столь внушительный состав рады определял ее огромную роль в управлении государством. Постепенно к компетенции рады стали относиться вопросы дипломатических отношений, обороны, финансов. Раздача земель и назначение на должности тоже проходили с ее согласия. Без рады великий князь не мог издавать законы общего характера, расходовать государственные средства и т. д. Поскольку рада собиралась только для обсуждения наиболее важных дел, то из ее состава выделилась небольшая группа лиц, постоянно работавших при князе.

При этом важнейшие вопросы государственной жизни великие князья обсуждали не только с радой, но и с боярством (шляхтой) в целом. Именно на это сословие они опирались в тех случаях, когда могли прийти к согласию по какой-либо проблеме с высшей аристократической знатью и с удельными князьями. Уже при первых великих князьях практиковались совещания, вече, сеймы из военнослужащих и бояр. Правда, до 1566 года эти мероприятия носили неорганизованный характер, часто в них участвовали случайные, хотя и благородного происхождения, люди. Постепенно, однако, сеймы становятся общегосударственными (вальными). Порядок созыва таких сеймов в основном сложился в начале XV века. Великий князь приглашал на них ряд служебных лиц, княжат и представителей поветовой шляхты всех регионов. Но как сословно-представительный орган сейм ВКЛ (Бальный сейм) окончательно сформировался в XVI веке. В него входили представители шляхты, избираемые ежегодно от каждого повета по одному человеку, господар (великий князь), паны радные, католические и православные епископы, главы волостных и местных рад. По мере накопления опыта постепенно законодательно закрепляется порядок рассмотрения судебных дел на сейме, определяется его исключительная компетенция, но четко установленных сроков созыва сеймов, места и продолжительности их проведения не было. Сеймы собирались по мере необходимости в разных городах (Вильно, Гродно, Брест, Слоним и др.) и работали в течение нескольких дней или месяцев, но чаще всего 2–4 недели.

Компетенция сейма постоянно расширялась. Если в XV веке он созывался лишь для избрания великих князей, обсуждения вопросов войны, налогов, заключения уний и т. п., то уже в первой половине XVI века сейм начинает выполнять и законодательные функции. С середины XVI века состав сейма делился на государственный совет (сенат) и на поветовых послов-депутатов, составлявших Посольскую избу. Де-юре великий князь и сейм представляли собой как бы «две в одинаковой степени сильные стороны власти, нужные друг другу для эффективного управления государством», но в реальности сеймы со временем все больше превращаются в инструмент магнатской власти и шляхетской анархии. Тогда как великий князь, впрочем, как и король, наоборот, становятся лишь фигурой, отражающей интересы преимущественно той магнатско-шляхетской группировки, которая обеспечила его избрание на престол.

Под воздействием экономических и политических причин феодальное право ВКЛ как регулятор общественных отношений интенсивно развивалось в течение всей истории этого княжества. Данный процесс делится на два основных этапа — привилейный и статутовый. Первый из них датируется XIII–XV веками, т. е. приходится на период формирования ВКЛ как суверенного феодального государства. Именно тогда общеземское право, его отдельные отрасли и их институты складывались путем издания великими князьями грамот (привилеев). Нормы привилеев были обязательны для всего населения ВКЛ, в том числе и самих великих князей, как издавших грамоту, так и всех последующих. Таким образом, в ходе «привилейного» этапа правовой обычай как основной источник феодального права раннего Средневековья (IX–XII века) постепенно вытесняется нормативным актом (договор, грамота, постановление сейма).

Статутовый этап начинается тогда, когда общеземское право в основном уже сформировалось, но продолжало развиваться так динамично, что потребовало неоднократной дополнительной систематизации и кодификации. Вершиной этой деятельности стала разработка и издание Литовского Статута, который с определенной натяжкой можно считать конституцией Великого княжества Литовского и Русского. Во всяком случае, это был верховный закон ВКЛ, составлявший его правовую основу. Литовский Статут имел три издания — 1529, 1566 и 1588 годов. Все они вышли на старобелорусском (древнерусском, «книжном») языке того времени и устанавливают этот язык как государственный на всей территории Великого княжества Литовского для всех актов, судов и административных сношений.

Литовский Статут 1529 года (старый) был принят на виленском сейме и являлся кодексом (собранием) литовско-русских законов, состоявшем из 13 разделов, разделенных на 282 статьи. Считается, что этот Статут никогда не был напечатан и существовал только в рукописной форме. Он содержал немало устаревших и весьма суровых постановлений. Поэтому уже на берестейском сейме 1544 года встал вопрос о его исправлении и доработке. Пересмотр и новое издание «старого» Статута были осуществлены при короле и великом князе Литовском Сигизмунде Августе на сеймах 1564–1566 годов. Новая редакция, известная как второй Статут, была утверждена привилеем от 1 марта 1566 года.

Вскоре, однако, встал вопрос об очередной модернизации и этого Статута. Исправленный на поветовых сеймиках и утвержденный на головном съезде в Волковыске 1584 года, в 1587 году новый Литовский Статут рассмотрел варшавский элекционный сейм, а окончательно он был утвержден на коронационном сейме 1588 года. В том же году третий Статут был издан на старобелорусском языке в Вильне, причем именно это издание считалось официальным текстом закона. Соответственно все многочисленные польские переводы, начавшиеся издаваться с 1616 года, имели лишь частный характер. После присоединения территории ВКЛ к России его населению было предоставлено право пользования местными законами, в том числе нормами Литовского Статута 1588 года при рассмотрении гражданских дел. В 1811 году Литовский Статут перевели на современный русский язык. Это издание Статута получило широкое распространение в Белоруссии, Малороссии и собственно литовских областях, но в 1840 году Литовский Статут был отменен.

Литовский Статут 1529 г.

Литовский Статут 1588 г.

Литовский Статут представлял собой свод действующих в XVI веке законов Великого княжества Литовского и Русского, хотя и не был единственным нормативным документом — наряду с ним продолжали действовать привилеи и постановления. Тем не менее по совершенству кодификации и широте регулируемых отношений Литовский Статут не имел себе равных в Европе, в том числе по юридической технике написания (главы и статьи, имеющие названия). Кроме того, для Литовского Статута характерна ярко выраженная гуманистическая направленность. Например, уже Статут 1529 года вводил принцип ответственности всех только по закону и только по суду. Статут 1566 года устанавливает возраст уголовной ответственности с 14 лет и право простых людей участвовать в избрании великого князя. Статут 1588 года поднимает возраст уголовной ответственности до 16 лет и указывает только один источник невольного состояния — плен. Более того, этот Статут предписывает называть челядь невольную «дворовой челядью», а бывшую челядь невольную и их детей наделить землей и перевести в разряд крестьян «отчичев» (непохожих).

Рассмотрение судебной тяжбы в ВКЛ.

Во всех трех изданиях Литовского Статута находят отражение различные отрасли права: государственное (конституционное), гражданское, брачно-семейное, уголовное, процессуальное и другие. Каждый из этих Статутов разрабатывался специально созданной комиссией, состоящей из высокообразованных и сведущих людей своего времени (ученых и врадников). Все комиссии работали в течение длительного срока (несколько лет), а подготовленные ими проекты Статута принимались только после неоднократного предварительного обсуждения на местных сеймиках, вальных сеймах и последующей доработки. Содержание всех трех изданий Литовского Статута убедительно свидетельствует о расцвете феодальной демократии в ВКЛ и зарождении в этом государстве новой формы правосознания. Наличие в Великом княжестве Литовском подобных крупных нормативных актов говорит также о высоком уровне развития в нем правовой мысли, культуры, образования, а закрепленные в Статутах многие прогрессивные положения и принципы дают основания утверждать, что в ВКЛ уже в XVI веке последовательно проводилась в жизнь идея формирования правового государства. Вместе с тем зачастую нормы одной отрасли права содержатся не в одном, а в разных разделах Статута, что наряду с их абстрактным, а частично и казуальным характером затрудняет восприятие закрепленных в этом документе правовых норм.

Процесс складывания территории и централизации Литовско-Русского государства, унификации его административно-территориального деления и органов управления завершила административная реформа 1564–1566 годов. Вся территория Великого княжества Литовского и Русского была тогда разделена на 13 воеводств, которые в свою очередь делились на поветы. Воеводства были различны как по размеру, так и по количеству населения, имели неодинаковое число поветов (от одного до пяти). По сути, ВКЛ было федерацией волостей и земель, сохранявших свое особое волостное устройство и объединенных лишь верховной властью господаря великого князя и его панов-рады. Собственно Литва (с примыкавшей к ней территорией Западной Белоруссии) разделялась (после Городельского привилея 1413 года) на два воеводства — Виленское и Трокское. С юга и с востока к этой центральной области государства примыкали несколько удельных княжеств Полесья, Чернигово-Северской земли и области верхней Оки, которые были своеобразными «обособленными политическими мирками». Отдельное место в административном отношении занимали крупные земли — «аннексы», присоединившиеся к ВКЛ (добровольно или вынужденно): Жмудская, Полоцкая, Витебская, Смоленская (до 1514 г.), Киевская, Волынская, Подляшье и Подолье. Даже после того, как Витовт упразднил крупные волостные княжения и этими землями стали управлять наместники великого князя, они никогда не сливались в административном отношении с территорией собственно Литвы.

Особенностью государственного аппарата Великого княжества Литовского и Русского являлось отсутствие коллегиальных отраслевых органов управления. Вместо них действовала довольно широкая система высших и дворных должностей, основанных на принципах единоначалия, назначения, кормления, персональной ответственности, совмещения должностей и др. Например, Николай Радзивилл в начале XVI века занимал одновременно две весьма значимые государственные должности — земского маршалка и воеводы трокского, а затем канцлера и воеводы виленского. А Юрий Радзивилл в 30-х годах XVI века — четыре должности: великого гетмана, старосты гродненского, наместника мозырского, державца лидского, скидальского и белицкого.

Среди высших должностных лиц государственного аппарата ВКЛ особая роль отводилась канцлеру, заведовавшему государственной канцелярией и бывшему хранителем большой государственной печати, без которой ни один нормативный акт княжества не имел юридической силы. Он активно участвовал в разработке нормативных актов, следил за учетом всей входящей корреспонденции, поступающей на имя великого князя (жалобы, прошения, донесения, судебные дела и т. д.). В его подчинении был большой штат должностных лиц (врадников): подканцлер, писари, дьяки и др.

Важную роль в системе государственного аппарата играл также маршалок земский, который контролировал соблюдение этикета при дворе господаря и охрану порядка не только во дворе великого князя, но и в любом месте его нахождения. Он руководил приемом послов, просителей с челобитными на имя государя, мог председательствовать на заседаниях вального сейма и рады при отсутствии великого князя, Виленского и Жмудского католических епископов, осуществлял рассмотрение судебных дел, связанных с совершением правонарушений во время работы сейма, решал ряд других вопросов.

Все финансово-хозяйственные вопросы и государственная казна находились в ведении земского подскарбия. Он ведал доходами и расходами государственной казны, сдачей в аренду государственного имущества, осуществлял общее управление всем государственным имуществом и т. д. Его ближайшими помощниками были дворный и подскарбий, а также множество скарбников, ревизоров, сборщиков налогов и т. д., ведающих по его указанию отдельными вопросами хозяйственно-финансовой деятельности.

Вооруженные силы ВКЛ были в ведении гетмана наивысшего (земского, великого). Он не только командовал войском и организовывал оборону или военный поход, но ведал вопросами сбора войска, его комплектованием, снабжением. Ему подчинялись гетман польный, гетман дворный, воеводы, каштеляны, поветовые старосты и другие должностные лица.

Численность дворных врадов (придворных должностей) была еще большей, чем земских, а их специализация — более узкой. Например, существовали такие должности, как дворный подчаший, дворный подстолий, конюший, постельничий, крайний, кухмистр, мечник, ловчий, ключники, подключники, стольники, чашники и т. д.

Магнаты и шляхта

Магнаты и шляхта в Великом княжестве Литовском были юридически равны и составляли единое правящее сословие. Конечно, социальный статус, роль и общественное положение магнатов были несоизмеримо выше, чем у рядовой шляхты, но без опоры на нее достичь своих целей в условиях господства шляхетской демократии даже самым крупным землевладельцам и церковным иерархам ВКЛ было непросто, если вообще возможно.

Подканцлер ВКЛ С.А. Щука.

Шляхта ВКЛ в походе.

В белорусском, польском, чешском и словацком языках понятие «шляхта» тождественно понятию «дворянство». В переводе со старонемецкого шляхта — значит благородные, свободные, вольные люди. По другой версии этот термин происходит от немецкого слова Schlagen — бить, a Schlacht по-немецки означает «битва, сражение». Соответственно слова «шляхта» можно перевести как люди боя, вояки, воины, то есть сословие людей, оборонявших Отчизну от врагов в годы многочисленных войн.

Шляхтич XVI века.

Гусар XVII века.

Магнат ВКЛ.

В Польском королевстве шляхта изначально была привилегированным военным сословием лично свободных землевладельцев, сумевших со временем утвердить свое право на выборную шляхетскую монархию и закрепить свои многочисленные права в законодательных актах (Кошицкий привилей 1374 года и Цереквицкий привилей 1454 года). В Великом княжестве Литовском и Русском вплоть до XVI века аналогичное сословие именовалось «литовские бояре», но после Люблинской унии 1569 года оно и здесь стало называться шляхтой. Основу войска и ВКЛ, и Польского королевства всегда составляла шляхта. За это она наделялась земельной собственностью, освобождалась от повинностей (исключая военную) и имела судебную власть над крестьянами. Горожане брались за оружие лишь только тогда, когда их города осаждал противник. А крестьяне привлекались к вооруженной борьбе вообще в самых крайних случаях — если нужно было немедленно дать массовый отпор врагу.

Экономические интересы побуждали шляхту издавать ограничительные законы и в отношении городского сословия. Например, Петроковский статут запретил мещанам приобретать землю и имения под тем предлогом, что мещане не принимают участия в военных походах и всяческими способами стараются уклониться от военной службы, хотя именно на владении поземельной собственностью и была основана воинская повинность. Мещанство попыталось было бороться со шляхтой, но неудачно. Во второй половине XVI века городское представительство фактически устранили от участия в законотворчестве страны, хотя представители от некоторых городов появлялись на сеймах и в XVII веке. Шляхта также подчинила промышленность и торговлю власти воевод и старост, чем окончательно убила городское благосостояние. В начале XVI века шляхта стала всевластным хозяином в государстве и осталась таким до конца существования Речи Посполитой. Она издавала законы, судила, избирала королей, оберегала государство от врагов, вела войны, заключала соглашения о мире, внутренние договоры и т. п. Но здесь важно еще подчеркнуть, что не только политическая и социальная организация Речи Посполитой была шляхетской — шляхетское мировоззрение безраздельно господствовало и в умах, и в интеллектуальной жизни страны.

Численно это сословие составляло около 8 % от всего населения ВКЛ. К белорусской шляхте можно отнести 10–12 % населения, а в некоторых местах даже 15 %. Это очень много. В Московском царстве, а позже в Российской империи численность дворянства, например, не превышала 1 % от общей численности подданных. Но шляхта никогда не была однородна. Некоторая ее часть — можновладство (в смысловом переводе «что хочу, то и делаю») — была очень богата, другая и доминирующая, наоборот, откровенно бедна и подобно крестьянам сама обрабатывала землю. Шляхетство передавалось по наследству, хотя изредка за подвиги в сражениях в это сословие могли производить и свободных крестьян.

Одним словом, шляхта была закрытым сословием воюющих господ, в массе своей — малоземельной («дробной») «неаристократической» знатью, во время войны превращавшейся в дворянское ополчение. В мирное время шляхтичи жили в своих усадьбах, занимались земледелием, охотились, пировали, любили танцы и другие галантные развлечения — короче говоря, жили так, как и дворяне других европейских государств. При всем своем многообразии шляхта в ВКЛ была наиболее образованным и патриотично настроенным сословием. К XVII веку в большинстве своем она была католической, но доминирующий католицизм не мешал ей быть на удивление веротерпимой — в Восточной Польше, на белорусских и украинских землях многие шляхтичи исповедовали православие, а в Западной Польше и Силезии — протестантизм.

Александр Ходкевич.

Герб магнатского рода Пацей.

Что касается магнатских родов ВКЛ, то они сформировались в основном из числа наиболее приближенного к великому князю (госпадару) круга феодалов, занимавших высшие государственные должности. Причем, как ни далека была дистанция между магнатами (которые в ВКЛ и Польше верховодили всем) и простыми шляхтичами, обрабатывавшими свою землю лично, первые всегда были вынуждены считаться со вторыми, поскольку их юридические права были равны. И бедная (дробная), и богатая (магнаты) шляхта имели право на «рокош», т. е. на вооруженное сопротивление власти, если та действовала незаконно. Поэтому даже вельможные Радзивиллы, заигрывая с избирателями, называли их «пане-браце». Чувство солидарности и равенства шляхтичей выражалось еще в том, что каждый из заседающих в сейме обладал правом вето.

В Польше, ВКЛ, а после и в Речи Посполитой шляхта обладала огромными привилегиями, равных которым в Европе дворянство более нигде не имело. Сложные отношения между монархией и шляхтой в Речи Посполитой, вытекающие из ее широких прав и привилегий, в конце концов, стали одной из основных причин упадка и краха Польско-Литовского государства в XVIII веке. Будучи буйным и непокорным сословием, шляхта после этого постоянно затевала восстания за независимость и в защиту своих сословных прав, которые настойчиво пытались упразднить и в России, и в Пруссии, и в Австрии — странах победившего абсолютизма. Например, на землях Польши, Беларуси и Литвы, вошедших в состав России, в XVIII–XIX веках шляхта поднимала такие восстания трижды — в 1794, 1831 и 1863 годах. Во многом потому, что в течение более пяти веков представители этого сословия исповедовали девиз «Бог, Гонар, Айчына» (Бог, Честь, Отечество), который в период восстаний XVIII–XIX веков за независимость стал звучать иначе: «Жыццё — Айчыне, Гонар — нiкому» (Жизнь — Отечеству, Честь — никому). Похожие на шляхетскую культуру сословные нормы мелкой знати существовали еще в Испании и Венгрии, где они продержались дольше всего.

Как уже отмечалось, значительная часть шляхты была небогата, но, наделенная многими правами, она четко дистанцировалась от иных сословий. Повышенное самомнение шляхтича часто выглядело комично, но фактом является и то, что даже бедные шляхтичи никогда не выглядели, как бедняки! Мемуарист Ежи Китович, например, писал: «…даже бедный шляхтич, когда едет на поле и везет туда „угнаенне“ (навоз), втыкает в него саблю, которую могли носить только шляхтичи. И все понимали, что едет шляхтич, а не мужик». Ситуация, безусловно, и комичная и ироничная. Да, шляхетский гонор действительно был, но были также самоирония, благородство и понимание необходимости соответствовать принадлежности к высшему сословию — быть вежливыми, культурными, внимательными к женщинам, не совершать поступков, которые бросали бы тень на шляхетскую репутацию. Даже бедная шляхта старалась дать детям образование. Иначе шляхтич себя просто не мыслил. Так уж сложилось.

Вообще большинство шляхетских традиций заслуживает уважения. Лучше всего о них написал белорусский писатель Владимир Короткевич, который и сам имеет шляхетские корни. Так, шляхтич просто обязан был уважительно относиться к жене. Иначе общество осудило бы и отвергло его. Чтобы шляхтич ударил жену? — такого просто не могло быть! А мужик мог ударить, потому что это считалось вполне нормальным. И даже полезным. Что делать — таковы были традиции у мужиков. Если бы мужик покалечил жену, так сказать, «в воспитательных целях», то он бы не нес ответственность. А шляхтич? У шляхтичей считалось — лучше развестись, чем драться. Но разводиться было чрезвычайно сложно. Церковный брак — это пожизненно. Католическая церковь практически не разводила, а для православной требовались весомые доказательства. Бракоразводные процессы тянулись по семь лет, бумаги ходили по всем церковным инстанциям, и в случае положительного решения все заканчивалось указом самого императора. А католики, пожелавшие развестись, вообще должны были дойти, всего-то, лишь до папы римского!

В целом шляхта была сильно пронизана корпоративным духом, чувством сословной солидарности и энергично отстаивала свои сословные интересы, которые часто находились в противоречии с интересами других сословий. Экономической основой ее господства являлась феодальная собственность на землю, а взаимоотношения между разными слоями шляхты основывались на принципах иерархии. Доступ в шляхетское сословие был возможен только в исключительных случаях за большие заслуги через нобилитацию, одопцию и индигенат. Шляхта обладала иммунитетом и освобождалась от большинства повинностей, имела судебную власть над крестьянами. По кошицкому привилею 1374 года из всех государственных повинностей за шляхтой сохранялись только платежи поземельной подати в размере 2 грошей с лена, при этом она получила исключительное право занимать должности воевод, каштелянов, судей, подкомориев и др.

Формой организации шляхты был сеймик — собрание всей шляхты, принадлежавшей к одной и той же местной общине (communitas) как к одному общественному целому. Нешавское законодательство поставило шляхту на тот же уровень, что и можновладцев (магнатов): чтобы издать новый закон, установить новый налог или созвать земское ополчение («посполитое рушанье»), король обязан был обращаться за разрешением к шляхетским сеймикам. Вира (штраф) за убийство шляхтича составлял 60 гривен. Кроме того, по Церквицкому привилею шляхте была гарантирована имущественная и личная неприкосновенность. Ко всему прочему, шляхта обладала гербами. Одним словом, этому сословию было что защищать и за что бороться.

Жизнь знатной шляхты овеяна легендами. Драматические судьбы, любовные истории, пиры, охоты, танцы, погони и пр. Пожалуй, самая обыгрываемая теперешними драматургами любовная история — это Барбара Радзивилл и великий князь — король Сигизмунд Август. По любвеобильности Барбару часто сравнивают с Екатериной II. Такие сведения есть, и отрицать это трудно. Но скорее всего между Барбарой и Сигизмундом была настоящая любовь. Впрочем, правда и то, что братья Барбары заставили Сигизмунда жениться, когда он тайком пришел к ней на встречу. Согласитесь, однако, надо было очень сильно любить, чтобы пойти против воли своего отца — старого короля и своей матери Боны Сфорцы — старой королевы. Потом сейм не хотел короновать Барбару, а Сигизмунд Август все-таки добился того, что Барбара Радзивилл стала королевой, хотя польская знать всячески препятствовала этому. Легенда говорит о том, что Бона Сфорца отравила Барбару, по другой версии, у Барбары был рак. В общем, ее смерть навсегда останется загадкой.

Замок Радзивиллов в Несвиже, исторический и современный вид.

Откуда вообще взялись Радзивиллы? Кто они — поляки, литовцы, белорусы? Ответить на этот вопрос в духе паспортной системы товарища Сталина трудно. Совершенно очевидно, что пресловутая пятая графа здесь категорически не подходит. Считается, что по происхождению Радзивиллы из литовского рода. Но уже в XV веке, как и многие другие литовские феодалы, они перешли на белорусский язык. В XVI веке в духе нового времени они заговорили по-польски. Тем не менее историки относят Радзивиллов к белорусским феодалам. Они жили в Беларуси, основная линия их рода была в Несвиже, Клецке и Давид-Городке. Радзивиллы владели в Беларуси многими территориями и даже городами. У них были собственные войска. Со временем Радзивиллы, конечно, ополячились, но всегда помнили, что они отсюда — из Литвы. А Литвой до конца XIX века называли большую часть Беларуси. Радзивиллы очень значительные, но не единственные белорусские магнаты.

Говоря о магнатах ВКЛ, вслед за Радзивиллами обычно вспоминают Сапегов. Очень значительная фамилия! Предки их — полоцкие бояре. А выдвинулись Сапеги в первой половине XVI века, когда Иван Сапега был писарем и заведовал канцелярией великого князя. Потом получил имение, и потихоньку род начал свое восхождение. Сапеги были очень влиятельными в XVII и XVIII веках, в это время они, подобно Радзивиллам, получили княжеский титул в Священной Римской империи. Хотя, надо заметить, шляхта эти титулы не признавала и говорила: мы все равны. В Ружанах остались руины замка-дворца Сапегов, а вот в Восточной Беларуси от имения Сапегов не сохранилось ровным счетом ничего. Кстати, в подземельях Ружанского дворца Сапегов хранилась казна Великого княжества Литовского и арсенал. А в 1655 году в нем были еще спрятаны от преследования русского царя Алексея Михайловича мощи Святого Казимира — небесного покровителя Великого княжества Литовского, что тоже немало говорит о влиятельности его хозяев.

Еще один замечательный род — Огинские. Особую известность они приобрели в конце XVII и в XVIII веке, занимая гетманскую должность. Один из Огинских — полководец времен Северной войны — был сторонником Петра I, а Михал Казимир Огинский в своем имении в Слониме устраивал настоящие театральные представления и осуществлял музыкальные постановки. Здесь надо заметить, что в XVIII веке многие представители шляхты были композиторами-любителями и писали неплохую музыку. С одной стороны, баловство, а с другой — прилично получалось. Все-таки это были талантливые люди. Причем все писали. Даже Радзивиллы и даже оперы. Так, Мацей Радзивилл написал известную оперу «Агатка». Хотя как композитор сегодня, конечно, более всего известен Михаил Клеофас Огинский — автор знаменитого полонеза, но это только полонез номер один, а у Огинского их было более 50. Плюс оперы. Кстати, писал полонезы и предводитель национально-освободительного восстания 1794 года Тадеуш Костюшко (иногда их еще исполняют), который, в отличие от Огинского, происходил из бедной шляхты. Наверное, мода тогда такая была — музыку сочинять!

Николай Радзивилл Чёрный.

Лев Иванович Сапега.

Из мелкой шляхты вышел также выдающийся поэт Адам Мицкевич. Его отец Николай занимался тем, что сейчас называют адвокатской деятельностью. Некоторые историки даже не считают Николая Мицкевича шляхтичем. Он окончил школу при монастыре и без высшего образования работал адвокатом, причем 11 лет судился, чтобы доказать свое шляхетство. Начал судиться еще при Речи Посполитой, а заканчивал уже в Российской империи.

С XV столетия до 1795 года сейм Речи Посполитой жаловал графский титул всего лишь три раза, в том числе Сапеге в 1768 году. В других случаях графские титулы, которые носили представители белорусско-литовского дворянства (шляхта) были получены от зарубежных монархий. Именно таким образом получили свой титул от Священной Римской империи (Австрийской монархии) Радзивилл в 1547 году. Вообще же магната ВКЛ можно сравнить с американским мультимиллионером, арабским шейхом и английским лордом в одном лице.

Магнаты составляли в ВКЛ глубоко династическую элиту, которая как магнит создавала центры притяжения силы в политической, хозяйственной и общественной жизни этого государства. Являясь высшей аристократией, магнатские роды тасовали между собой главные государственные должности, владели большинством земель в стране и имели внушительные собственные воинские силы. Магнаты Великого княжества Литовского были очень сплоченной силой с большим диапазоном влияния. Несмотря на то что великие князья Литовские обычно имели неславянское происхождение, реальную власть в княжестве всегда сохраняло ядро, состоящее из крупнейших белорусских магнатских родов — Радзивиллов, Сапегов, Острожских, Пацев, Кишек, Ильиничей, Глебовичей, Огинских, Ходкевичей, Тышкевичей, Олельковичей, Гольшанских, Горностаев, Абрамовичей и др.

Герб Сапегов «Лис» в Рушанах.

Замок Сапегов в Гольшанах.

Концентрируя в своих руках главные богатства и занимая ключевые государственные должности — канцлеров, гетманов, подскарбинев, маршалков, воевод и каштелянов, магнаты формировали окончательный баланс сил между исполнительной властью монархии и законодательной властью шляхетской демократии, делая все по-своему. Именно магнаты были главными патриотами ВКЛ и несколько столетий последовательно отстаивали национальные интересы в униях с Польшей, войнах с соседями и европейских дипломатических играх. Они же выступали мощными двигателями истории. Например, Николай Радзивилл Чёрный за 12 лет своего канцлерства буквально перевернул ВКЛ Реформацией, а Лев Иванович Сапега на фундаменте Литовского Статута выстроил страну закона.

На окраине местечка Гольшаны в Ошмянском районе Беларуси, стоит знаменитый Черный замок, описанный в одноименном романе Владимира Короткевича. Конечно, от него теперь остались только развалины, но будем надеяться, что когда-либо его все-таки восстановят, ведь когда-то Гольшанский замок считался самым великолепным во всем Великом княжестве Литовском. До 1525 года им владели князья Гольшанские, а после замужества Елены Гольшанской замок перешел во владение к не менее знатному роду Сапегов. Это было большое и красивое каменное здание в форме четырехугольника с восьмигранными башенками по углам. Трехэтажный замок-дворец окружал великолепный парк, рвы с водой и пруд. Судьба замка печальна: после Сапегов он, часто переходил из рук в руки. Во времена русско-польской войны 1654–1667 годов замок был частично разрушен, а позже здесь поработали шведские войска. Не обошла его стороной и война 1812 года, как, впрочем, и все остальные ненастья, выпавшие на долю этого края в XIX и XX веках.

К сожалению, судьба Гольшанского замка не исключение, в той или иной форме ее повторили почти все магнатские усадьбы. Между тем магнат — самая удачная рифма к слову «меценат». Магнаты ВКЛ поддерживали и финансировали книгоиздание, музыку, живопись, театр, науку. Одни Радзивиллы стоили целого министерства культуры. Ефим Храптович основал Образовательную (Адукацюнную) комиссию Речи Посполитой и собрал в Щорсах знаменитую библиотеку. Тышкевичи потратили большую часть своих богатств на уникальное музейное собрание. Огинские спонсировали театр и оперу в Слониме. Но судьба этих бесценных национальных сокровищ, в конце концов, сложилась так, что все они оказалась в лучших музеях и частных коллекциях мира — в Москве, Берлине, Петербурге, Варшаве, Нью-Йорке!..

Магнаты также были фактическими лидерами конфессиональных партий. Николай Радзивилл Чёрный остался в истории прежде всего как проводник кальвинистского движения. Константин Острожский — как главный опекун и защитник православия. Ходкевичи — как основатели десятков костелов и монастырей.

Клецкий и Мирский замки, исторический вид.

Магнаты и шляхта были и силой, и слабостью ВКЛ одновременно. К сожалению, далеко не всем из них Бог дал многое, и многое с них спросил. Магнатская напыщенность, самодурство, гонор и распущенность в конечном итоге были использованы соседними странами в своих целях, поскольку довели Великое княжество Литовское, как и всю Речь Посполитую, до междоусобных войн и потери государственности. В итоге большинство магнатских родов разорилось, обмельчало и выродилось. От усадьбы тех же Абрамовичей в местечке Ворняны Островецкого района Гродненской области остался только огромный парк. Время и войны не пощадили и другие родовые имения большинства магнатов ВКЛ. Что-то ныне восстанавливается. Недавно, к примеру, предстали во всей своей красе Мирский и Лидский замки. Первый из них был основан в 20-х годах XVI века Юрием Ильиничем, но после 1568 года его достраивали уже Радзивиллы, так как род Ильиничей прекратился. Лидский же замок, построенный в середине XIV века, всегда был великокняжеским. Ведется восстановление замка-дворца Сапегов в Ружанах, началась реставрация Старого замка в Гродно времен Стефана Батория. В общем, движение есть.

Не следует забывать и о том, что белорусское Адраджэнне (Возрождение) конца XIX и начала XX века тоже было в основном инспирировано выходцами из шляхты. Многие шляхтичи действительно осознавали себя белорусами и были настоящими патриотами. Например, спонсор строительства Красного костела в Минске Эдвард Адам Вайнилович был не только одним из богатейших помещиков Беларуси, но и человеком с интереснейшей судьбой. Он закончил Слуцкую гимназию, потом — технологический институт в Петербурге, стажировался за границей, знал все рабочие специальности, работал на Путиловском заводе. Когда умер отец — помещик Слуцкого уезда, Э.А. Вайнович забросил инженерное дело, стал помещиком и общественным деятелем, одним из тех, кто давал деньги на «беларускую справу» (белорусское дело). Кроме него Адраджэнне постоянно поддерживала деньгами княгиня Магдалена Радзивилл, которая даже устроила в своих владениях начальные белорусские школы. Надо помнить и о том, что по результатам переписи конца XIX века 37 % шляхты Российской империи назвали себя белорусами.

Религии, языки и культура

Великое княжество Литовское и Русское было многонациональным и многоконфессиональным государством. Княжество населяли балтоязычные аукштайты и жемайты, предки современных литовцев; русины, предки современных белорусов и украинцев; польские крестьяне-колонисты, т. н. «мазуры», горожане и отчасти мелкая шляхта; немцы-купцы, проживавшие преимущественно в городах, евреи, литовские татары, караимы. Не менее пестрым был и конфессиональный состав — население ВКЛ исповедовало православные, католицизм, позже появились протестанты и униаты, также были мусульмане, иудеи и язычники, сохранившиеся с дохристианских времен. В XV–XVI веках в ВКЛ, с одной стороны, усиливалась роль знати русинского происхождения, но с другой — началась полонизация как литовской, так и православной знати, что уже в XVII веке привело к тому, что правящее шляхетское сословие в основном превратилось в народ с польским родным языком (вне зависимости от вероисповедания).

На территории этнической Литвы говорили на литовском языке, но в письменности он почти не использовался. На территории этнической Руси говорили на восточнославянских диалектах, предках современного белорусского и украинского языков. Этот язык его носители называли тогда «руський язык» или «руськая мова». Языком официальных документов тоже был западнорусский письменный язык, называемый еще русинским или руським канцелярским языком Великого княжества Литовского. В связи с начавшимся проникновением польского языка в статуты Великого княжества Литовского 1566 и 1588 годов были включены специальные статьи, гарантировавшие западнорусскому языку статус официального. Это свидетельствует не столько о расширении функций западнорусского языка, сколько о стремлении законодателя защитить его от польской языковой экспансии.

Вид сверху и план корпусов Виленского университета.

Тем не менее после заключения Люблинской унии 1569 года языковая ситуация начала меняться. Первое время «руський язык» продолжал быть «лингва франка» на территории ВКЛ, но уже к концу XVI века во всех сферах начинает распространяться польский язык. С начала XVII века начинается массовый отход русско-литовской шляхты от родного языка. Вслед за этим последовал отход от западнорусского языка и в официальных сферах, что постепенно закрепляется законодательно. В 1696 году западнорусский язык был запрещен в делопроизводстве, а с XVIII века западнорусские литературные памятники уже представлены в основном только интермедиями (короткие вставки на западно-русском языке в иноязычный текст).

Особенно многонациональной, космополитической, полиэтнической и мультикультурной была столица ВКЛ — город Вильня. В 1596 году в нем, например, действовало 15 православных (белорусских ортодоксальных) церквей, 14 католических костелов, 1 лютеранская и 2 кальвинистские (протестантские) церкви, несколько еврейских синагог и 2 мечети. Вильня являлась центром литовской, белорусской, польской, немецкой, татарской и еврейской культуры народов ВКЛ. Во многом этому способствовала деятельность Виленского университета, основанного декретом короля польского и великого князя Литовского Стефана Батория от 1579 года.

Все европейские общественные движения, такие как Ренессанс, Реформация, Контрреформация, имели место и в Великом княжестве Литовском. Однако религиозная конфронтация здесь проходила намного спокойнее, чем в Западной Европе — в Беларуси и Литве никогда не было религиозных войн. Как отмечалось выше, главными религиями ВКЛ были православие и католицизм, которые достаточно долго сравнительно мирно уживались друг с другом. При этом большинство населения княжества было православным. В 1387 году этнические литовцы приняли крещение по католическому обряду, но и после этого православие в балтской Литве оставалось сильным. Тем не менее различные королевские ограничения в строительстве православных храмов и правах православных подданных княжества со временем привели к установлению доминирующего положения католической церкви.

Возрождение в ВКЛ тоже имело свои специфические особенности. Культурно и типологически оно относилось к региону Северного Возрождения. Правда, культура Ренессанса закреплялась в Литве и Беларуси с определенным опозданием по сравнению с Западной Европой. Характерными особенностями общественно-духовной жизни XVI–XVII веков в Великом княжестве Литовском были:

— преемственная связь с древней культурно-философской традицией белорусской и украинской культур;

— явное воздействие на национально-культурное развитие белорусов и украинцев восточного христианства и греко-византийской культуры;

— незавершенность процесса национально-культурной дифференциации и консолидации белорусского, украинского и литовского народов.

Собственную специфику имел также белорусско-литовский вариант ренессансного гуманизма. В нем идея индивидуальной, субъективной свободы была в большей степени ограничена интересами общего блага и определялась менее тесной связью с Реформацией. Гуманизм и Реформация не противостояли здесь так резко и четко, как в западноевропейских странах. Вместе с тем с конца XV века и вплоть до всестороннего кризиса второй половины XVII века духовная жизнь Великого княжества Литовского испытывала на себе сильное влияние идей Возрождения. В этот период в ВКЛ, как и в Западной Европе, наблюдался расцвет ренессансной культуры. Суть его состояла в бурном росте и взаимном обогащении культуры европейских стран, широком изучении и использовании достижений периода античности, возникновении сначала кирилличного, а затем и латинско-польского книгопечатания, проникновении гуманистических идей в культуру, определенной секуляризацией духовной жизни, распространении реформационных идей и движений.

В то же время экономическое отставание от передовых стран Европы и господство феодализма в ВКЛ сдерживали всестороннее развитие светских форм культуры и переход от средневековой культуры к культуре нового времени. Специфическими чертами Возрождения в ВКЛ также стали столкновение западноевропейской и восточноевропейской культурных традиций, наличие относительной веротерпимости, взаимодействие и взаимовлияние белорусской, русской, украинской, польской и литовской культур. Из последнего обстоятельства вытекала очередная особенность — полилингвизм и неоднозначность национальной принадлежности ряда культурных деятелей. Культура Беларуси, например, развивалась и функционировала не только на белорусском и церковно-славянском языках, но также на латинском и польском языках. Тот же Адам Мицкевич, будучи литвином, сочинял свои стихи, поэмы и другие произведения на польском языке. Так что полилингвизм, с одной стороны, расширял возможность приобщения народов ВКЛ к культурному пространству Западной Европы, а с другой — сдерживал процесс развития белорусской, украинской и литовской национальных культур на национальной языковой основе.

Ярким представителем ренессансной культуры в Беларуси был первопечатник, гуманист и просветитель Франциск Скорина (1490–1551). В центре его мировоззрения находилась проблема общества и человека. Он рассматривал вопросы смысла жизни, духовности мира, совершенствования общества и др. В 1517 году, когда печатные станки Скорины в Праге уже работали на полную мощность, выпуская белорусскую Библию страницу за страницей, Мартин Лютер всего лишь обнародовал текст с 95 тезисами об индульгенциях, что послужило началом реформации в Германии. Не многие знают, что Франциск Скорина перевел Библию на родной язык и напечатал ее на пять лет раньше перевода Библии на немецкий язык Мартина Лютера и на шесть лет раньше французского Лефевра д'Этапля.

Во время проповедей в католических костелах Библия тогда читалась на латинском языке, а в православных церквях — на старославянском. Оба языка были абсолютно непонятны простому народу. Это было сродни тому, что с вами сейчас кто-то вдруг заговорит на арамейском языке. Что вы поймете? Латынью еще более-менее владели духовенство, медики, историки и филологи. Не более был понятен жителям Великого княжества Литовского и старославянский язык Кирилла и Мефодия, являющийся фактически староболгарским языком, у которого со старобелорусским языком было очень мало общего. Еще хуже обстояли дела с книгами. Большинство из них были рукописные, и на создание одного экземпляра подобной книги требовались годы, а потому их стоимость была заоблачной. Обладать книгой в начале XVI века было то же самое, что в наше время владеть авиалайнером или дорогу-щей яхтой. Даже зажиточные горожане или купцы Библию толком не знали, не понимали и прочитать самостоятельно ее не могли.

И вот Франциск Скорина, сын обыкновенного купца из Полоцка, задумывает по тем временам невероятное — напечатать Библию, то есть сделать ее в десятки раз дешевле. И не просто напечатать, а перевести на понятный для народа язык, чтобы дать своим землякам пищу для ума и принести просвещение на белорусские земли. Причем сделать это не для избранных, а для всех. «Понеже не только докторове. А люди вченые в них розумеють, но всякий человек простый и посполитый, чтучи их или слухаючи, может поразумети, что есть надобно к душному спасению его», — писал Скорина в предисловии к своему изданию Библии.

С 1517 по 1519 год он издал в Праге тысячу экземпляров печатной «Библии Руской». Вручную такое количество книг переписывала бы тысяча людей на протяжении пяти лет. Кстати, название «руский», или «русин», в средние века подразумевало главным образом людей православного вероисповедания, проживавших в Восточной Европе. После возвышения Московского княжества, которое объявило себя центром Руси и собирателем «земель русских», в противовес ей жители Великого княжества Литовского стали подчеркивать существование Руси Литовской. Своих соседей они называли «московитами», «москалями», «москвой», а себя соответственно «литьвинами», «литвинами», «литвой». «Руськими людьми» по-прежнему именовались лишь жители современной восточной Беларуси и Смоленщины. И это не имело ничего общего с современным пониманием слова «русский».

Сегодня редко вспоминают и тот факт, что изданием Библии Скорины церковные иерархи были весьма недовольны. Почему? Да потому, что своим благородным поступком Скорина замахнулся на самое святое для всех смертных — на власть и богатство, которые имела тогда церковь. Если человек будет способен сам читать Библию, сам ее понимать и напрямую обращаться к Богу, зачем ему тогда идти в церковь, нести огромные подаяния и просить у священнослужителей заступничества перед Богом? А в Москве Библию Скорины вообще публично сжигали как еретическую.

Все книги белорусского первопечатника содержат в себе или предисловие, или послесловие. В них Скорина излагал свои философские взгляды, рассуждал и делился с народом своими идеями. Он акцентировал внимание читателей на судьбе главных героев библейских книг, пояснял смысл повествования и делал все возможное, чтобы сделать доступным для понимания витиеватый библейский текст. В комментариях Франциска Скорины закладывались основы белорусского стихосложения. Он имел отличное европейское образование и был лично знаком со многими выдающимися людьми своего времени. Скорина окончил Краковский университет (со степенью доктора вольных наук) и получил степень доктора медицины в Падуанском университете. Существует мнение, что известный итальянский художник Рафаэль Санти на фреске «Афинская школа», украшающей библиотеку Ватикана, изобразил рядом с собой великого ученого мужа, своего друга Франциска Скорину. Имя Скорины также выбито на мраморной доске Падуанского университета наряду с самыми знаменитыми его выпускниками — в так называемом «Зале сорока». Здесь можно отыскать имена Галилео Галилея, Николая Коперника, Яна Кохановского и многих других.

Уникальность первой белорусской Библии состоит еще в том, что издатель и комментатор Франциск Скорина поместил в ее книгах множество непревзойденных в художественном исполнении гравюр. Часть из них, по мнению исследователей, имеет еще и скрытый символический смысл. Некоторые даже говорят о том, что в знаменитом своем автопортрете Скорина зашифровал догадку о гелиоцентрической системе мира. И это за 26 лет до издания книги «О вращениях небесных сфер» Николая Коперника!

В самом первом своем издании — Псалтири — Скорина поместил на титульном листе гравированный инициал с цветком клевера в проеме буквы. Ни розу, ни льва, ни еще какой-либо популярный в Средневековье символ, а именно клевер — такой понятный и родной для всех жителей Великого княжества Литовского. В последующих выпусках Библии с этой доски было сделано еще не менее 38 оттисков.

Франциск Скорина.

Книги, изданные Ф. Скориной в Вильне.

Скорина не успел закончить издание Библии в Праге, потому что там началась эпидемия чумы, но к тому времени вышли уже 23 библейские книги Ветхого Завета. Скорина вернулся на родину и в 1520 году основал в Вильне первую типографию на территории Великого княжества Литовского. Тут вышли в свет «Малая подорожная книжка» и «Апостол», предназначенные прежде всего для домашнего чтения.

Сегодня сложно отделить Библию, изданную Франциском Скориной, от его личности. Мы не знаем, где похоронен великий книгопечатник, нам негде поклониться его праху. Но само издание Библии в переводе на старобелорусский язык, равно как и ряда других замечательных книг, является главным памятником Скорине, его жизни и труду. Ведь эти книги, помимо всего прочего, воплотили в себе талант и ум белорусов-литвинов, их стремление к просвещению, вписали историю ВКЛ в общеевропейский контекст.

Традиции Франциска Скорины были развиты поэтом-гуманистом Николаем Гусовским (около 1470–1533 гг.), прославившимся своим произведением «Песня о зубре», в котором он с патриотических и высоких морально-политических позиций воспел природу родной страны, призывал к укреплению государства, к единству европейских народов, осуждал войны и междоусобицы.

Крупным вкладом в культуру Беларуси и ВКЛ в целом явилась деятельность Сымона Будного (около 1530–1593 гг.) — автора книг «Катехизис», «Об оправдании грешного человека перед богом», «Про светскую власть», «Новый Завет», написанных и изданных им на старобелорусском языке. Взгляды Сымона Будного поддержал и развил Василий Тяпинский (год рождения неизвестен — умер около 1599 г.), который перевел, издал на белорусском языке Евангелие. В предисловии к нему Тяпинский обратился к белорусской знати с предложением о духовной и материальной поддержке белорусской культуры.

Важным явлением тогдашней белорусской и литовской культуры становится историко-хроникальная литература. К наиболее известным произведениям этого жанра можно отнести «Летописец великих князей Литовских», «Хронику Великого княжества Литовского и Жемойтского», «Хронику Быховца», а также «Хронику польскую, литовскую, жемойтскую и всей Руси» М. Старыйковского. Во второй половине XVI века на смену традиционному летописанию пришла историко-мемуарная литература. В этом жанре выделяются «Письма» оршанского старосты Ф. Кмиты-Чернобыльского, мемуары новогрудского судьи Ф. Евлашевского, «Баракулабская хроника».

Виленские готические костелы.

Мало-Мажейковская церковь.

Если говорить о становлении и развитии архитектуры и изобразительного искусства ВКЛ, то значительное влияние на них оказали как древнерусские традиции, так и лучшие достижения архитектуры и искусства западноевропейских стран. Переосмысливая наследие Запада и Востока, белорусско-литовские мастера создали самобытные памятники в византийском, романском, готическом стиле и стиле барокко. Многие из них сохранились в Вильнюсе и Гродно, которые меньше всего пострадали от последующих войн и напастей. Тогда как от архитектурных памятников и рядовой городской застройки Речицы, Могилёва, Орши, Витебска, Бреста, Кобрина, Пинска, Гомеля, Минска, Волковыска и множества других белорусских городов и местечек XV–XVII веков практически не осталось ничего. Образцы белорусской готики ныне, например, представлены только православными церквями оборонительного типа в Сынковичах, Мало-Мажейкове, Супрасли, Заславле. Во второй половине XVI века появились культовые здания в традициях ренессанса (протестантский собор в Сморгони и костел в Несвиже). С конца XVI века в культуре ВКЛ распространяется стиль борокко. В этом стиле итальянским архитектором Дж. М. Бернардини в Несвиже был построен иезуитский костел. В том же стиле были выстроены иезуитские костелы в Берёзе Картузской, Гродно, немало других культовых и светских памятников архитектуры, например замок-дворец Сапегов в Ружанах, замки в Клецке, Мире и ряде других мест. Первоначально их возникновение было вызвано нуждами обороны, однако со временем они стали местом резиденций знати.

Берёза Картузская.

Гравюра Речицы XVII века.

В тесной связи с архитектурой развивалась живопись и скульптура, особенно иконопись. Она создавалась под влиянием древнерусского и византийского искусства. Характерными в этом смысле являются иконы «Матерь Божья Замилованне», «Матерь Божья Иерусалимская», «Матерь Божья Смоленская» и др. С XV века появляются произведения светской живописи в жанре портрета. Распространенным был и такой вид живописи, как книжная миниатюра — рисунок на страницах рукописей небольшого размера в тонкой технике исполнения. Скульптурные произведения украшали церкви, костелы, дворцы феодалов. Таким образом, XIV–XVII века — это действительно яркий и самобытный период в развитии культуры ВКЛ, который отличают синтез ренессансно-гуманистических веяний и средневековых религиозных традиций, расширение культурных связей между народами ВКЛ и с другими странами.

С конца XV века в Великом княжестве Литовском под влиянием Западной Европы закрепляется обычай оформления юридических документов. Именно с той поры началось постепенное увеличение количества известных сегодняшним историкам письменных источников, в том числе актовых документов, в абсолютном своем большинстве созданных на белорусском языке. Как компонент общей культуры эпохи Возрождения, а именно юридической культуры, исследователи особенно высоко оценивают знаменитые Статуты Великого княжества Литовского 1529, 1566 и 1588 годов. В области кодификации права ВКЛ опередило не только все страны Центральной и Восточной Европы, но и большинство западноевропейских стран. Одной из причин такой активной правотворческой деятельности (обычно своды законов действовали веками, а здесь на протяжении 60 лет произошли три кодификации), по-видимому, является многонациональный и поликонфессиональный характер политического устройства Великого княжества Литовского. Организаторы кодификации стремились достигнуть политического единства белорусских, литовских и (до 1569 г.) украинских земель в составе ВКЛ, поскольку Статут создавал общее правовое поле для всего его населения, сильно различавшегося и этнически, и конфессионально. Уже первый Статут отличала универсальность — он регулировал правовые отношения между всеми сословиями — от князей до крестьян. Об успехе Литовского Статута свидетельствует продолжительность его действия — более 400 лет, которые, видимо, и заложили основы знаменитой белорусской толерантности.

Литовская Метрика (оригинал).

Сенатское издание Метрики.

Огромную историческую и культурную ценность имеют также Метрики Великого княжества Литовского (Литовская Метрика, или сбор «тетрадей и книг» великокняжеской канцелярии XV–XVIII веков) с копиями документов, выдаваемых от имени великого князя (госпадара), панов-рады и сеймов. Эти документы не имеют аналогов в Европе и подлежали неограниченному во времени хранению. В составе Метрики находятся общеземские и областные привилегии, привилегии городам и отдельным группам населения, привилегии на владение поместьями и разные финансовые льготы. Значительное место занимают судебные декреты, во множестве издаваемые великокняжеским судом. В посольских книгах помещены материалы внешней политики — договоры, инструкции послам, переписка с другими государствами и пр.

Литовская Метрика стала основой великокняжеского, а позже главного государственного архива, но в свое время исполняла еще юридическо-регистрационные функции. По соответствующим запросам на ее основе выдавались юридически заверенные документы (копии с копий). Большинство документов Литовской Метрики, относящихся к XV–XVII векам, составлены на старобелорусском языке, хотя среди них встречаются документы, написанные по-польски и на латыни.

Тетради и книги Метрики сберегались в Троцком замке под наблюдением подскарбия ВКЛ, а позже хранились в великокняжеском кладе (архиве) в Вильне. Приказывал книгами Метрики канцлер, а с 1566 года подканцлер Великого княжества Литовского. После разграничения канцелярий канцлера и подканцлера ВКЛ Метрика разделилась на большую и меньшую Метрики. Частое использование документов Метрики уже к концу XVI столетия значительно попортило их, поэтому под руководством канцлера Льва Сапеги в 1594–1607 годах старые книги были переписаны. Однако почти все они погибли в ходе грандиозного виленского пожара во время войны 1654–1667 годов с Московским царством. Новые книги вместе с более поздними томами использовались в хозяйской канцелярии великого князя вплоть до середины XVIII века, а позже составили основу современных фондов Метрики. В середине XVIII столетия архив ВКЛ был перевезен в Варшаву, а после подавления национально-освободительного восстания 1794 года в Польше и ВКЛ — в Санкт-Петербург, где принадлежал Сенату Российской империи.

Особо надо подчеркнуть, что молодые люди ВКЛ чуть ли не с момента возникновения этого государства имели возможность обучаться в лучших европейских университетах, а в XVI — первой половине XVII века в 12 населенных пунктах Беларуси (Бресте, Слуцке, Пинске, Гродно и др.) функционировали 18 типографий. На протяжении всего XVI века белорусское кириллическое книгопечатание занимало ведущее место по разнообразию и количеству изданий — оно обеспечивало выпуск более 60 % всей печатной продукции восточнославянских народов. А ведь были еще кириллические типографии в украинских землях ВКЛ и польско-латинские в Литве.

В конце XVI века католические и протестантские церковники стали печатать в Вильне церковные книги и на литовском языке. Несмотря на религиозные цели, это предприятие имело немалое значение для развития литовского языка и литовской культуры в целом. Важную роль в развитии литовского зодчества сыграло также возведение Трокайского замка (XV в.), собора Петра и Павла в Каунасе (XV в.), собора и монастыря бернардинцев в Вильне (XVI в.), многих других культовых и гражданских зданий. Произведения средневекового зодчества и книгопечатания Литвы стали выдающимися памятниками истории и культуры этой страны.

Что до Украины, то народное творчество там было проникнуто идеями борьбы против чужеземного владычества. Часто народные «думы» и «плачи» посвящались борьбе с турецко-татарскими вторжениями. С особым чувством в них воспевалась родная земля, что свидетельствовало о росте самосознания формирующейся украинской народности. С этим процессом было связано и развитие украинского летописания второй половины XVI века, тогда как распространению книгопечатания на Украине поспособствовала прежде всего просветительная деятельность Ивана Федорова и Петра Мстиславца, переехавших (скорее сбежавших) из Москвы во Львов и основавших здесь первые типографии. С XV века на Украине стала развиваться скульптура, достигшая высоких образцов в изображениях на стенах зданий Киево-Печерского монастыря и львовских церквей. В живопись проникает пейзаж, становится заметным стремление к обытовлению персонажей на иконах, а с XVI века можно говорить о подъеме украинской архитектуры, представленной, в частности, крепостными сооружениями во Львове, на Волыни, в Галиции.

Каменец-Подольский замок.

Острожский замок.

При этом начиная с XVI века, особенно после Люблинской унии 1569 года, среди магнатов и богатой шляхты ВКЛ укрепилось влияние польского языка и культуры, а принятие польской формы общественной организации — шляхетской демократии ускорило культурную полонизацию правящего сословия.

Культура народов ВКЛ развивалась рука об руку с религией. В частности, объединение римско-католической и греко-православной церквей здесь первоначально представлялось естественным большинству верующих в единство Вселенской Христианской Церкви. Более того, это была часть тогдашнего мироощущения. Другое дело, что в Восточной Европе в XVI веке этот идеал извратили политические страсти и он в конце концов вылился в форму подчинения части православной церкви ВКЛ папе римскому и Римской курии. С римско-католической точки зрения объединение католической и православной церквей, провозглашенное на Соборе во Флоренции в 1439 году, когда дни Византии были уже сочтены и она лихорадочно искала союзников в борьбе с османской опасностью, в XVI веке и позже все еще имело силу. Но проблема состояла в том, что население «русской веры» ВКЛ, впрочем, как множества других православных церквей мира, не желало признать это решение. Новые попытки объединения, включая Брестскую церковную унию 1596 года, стали результатом взаимодействия разнообразных политических, социальных, экономических и духовно-нравственных факторов, которые для православия на территории Великого княжества Литовского в XVI веке сложились не лучшим образом. В конечном счете к Брестской унии привели внутренние противоречия западнорусской православной церкви, действовавшей в ВКЛ и Польше, ее неспособность адекватно противостоять католической экспансии, подъем протестантского движения и католическая иезуитская контрреформация.

После отделения западнорусской церкви от Московской митрополии она, как известно, осталась в зоне влияния константинопольского патриарха, находившегося после падения Византийской империи в трудном и унизительном положении. В условиях турецкого владычества ему нелегко было руководить западнорусской православной церковью и защищать ее интересы, хотя он и пытался делать для этого все возможное. Между тем православная церковь в Польше и ВКЛ остро нуждалась в подобной защите, поскольку существовала в рамках двух государств, где римско-католическая церковь занимала привилегированное положение. Ситуация для православия стала еще более неблагоприятной после образования Речи Посполитой, когда украинские области Великого княжества Литовского и Русского отошли к Короне Польской, а само это княжество ужалось до границ нынешних Беларуси и Литвы. Король Польши и он же великий князь Литовский вмешивался в жизнь западнорусской церкви часто и во многих отношениях. Прежде всего, он имел возможность выдвигать кандидата и назначать его на должность православного митрополита западнорусской церкви (Киевской метрополии), тогда как в отношении римско-католической церкви в Польше и ВКЛ назначение нового епископа становилось, как правило, результатом консенсуса между королем и папой римским.

Кроме того, благодаря своему праву патронажа король обладал обширными полномочиями в церковной администрации. Право патронажа тогда существовало в практике всех римско-католических государств Европы, включая Польшу. Но необычность ситуации в отношении православной церкви в ВКЛ заключалась в том, что это право принадлежало суверену иного религиозного вероисповедания и приводило к разнообразным злоупотреблениям.

Патронаж над приходскими церквями и монастырями осуществлялся не только королем, но также дворянами и городами.

Первоначально право патронажа над конкретной церковью или монастырем принадлежало тому феодалу или городу, кто выстроил эту церковь (или монастырь). Чтобы обеспечить жизнедеятельность такой церкви или монастыря, патрон часто даровал им земельные угодья, но сохранял за собой право выбирать настоятеля (или аббата). Частные основатели православных монастырей и церквей, как правило, сами были тоже православными, да и короли с великими князьями первоначально часто основывали православные монастыри с целью поддержки колонизации определенных земель, например в Галиции и Южной Украине. Однако пользование земельными угодьями, которыми наделялись монастыри или церкви, было подчинено общим законам страны. Поэтому такое угодье, включая расположенный на его территории храм, запросто могло быть заложено, продано или обменяно на другое, причем новый его владелец вместе с землей приобретал и право патронажа над церковью. Так что неправославный человек нередко становился патроном православного монастыря или церкви.

Назначенные королем высшие должностные лица западнорусской православной церкви — митрополиты тоже были далеки от идеала. Так, из пяти митрополитов в период между 1534–1585 годами один был обязан королеве Боне, так как получил свою епархию благодаря ее вмешательству. Другой был почти неграмотным, еще один — двоеженцем. Во многих случаях митрополиты ссорились с епископами, причем обе стороны, жалуясь королю, давали ему дополнительные поводы вмешиваться в дела церкви. Из всех митрополитов, действующих в названные годы, лишь один был хорошим администратором, достаточно умело обеспечивая материальные потребности церкви. Но и только! Никто из названных митрополитов не стал духовным лидером верующих.

Загнивание западнорусской православной иерархии, правда, не означало, что сама эта церковь тоже умирала. Среди приходских священников, монахов и прихожан было много добросовестных христиан и честных людей. Количество членов православной общины постоянно росло, а процентное отношение приходов к количеству верующих, особенно в сельских районах, было даже выше, чем в Московской Руси того периода. Но так как в церковной иерархии ВКЛ царила полная неразбериха, то православие в Литовской Руси поддерживалось, как правило, мирянами, стремившимися защитить свою веру и просвещение. Активными поборниками православия были и многие вельможи. В частности, князья Острожские и Ходкевичи, а также объединения горожан, известные как братства.

Вполне вероятно, что усилия католиков подчинить западно-русскую церковь папе привели бы к навязыванию церковной унии гораздо раньше, чем это произошло на самом деле. Но случилось так, что в середине XVI века власть католической церкви над Польшей и ВКЛ на некоторое время ослабла под напором быстрого распространения протестантизма. Протестантские течения впервые проникли на эти земли из Чехии еще до начала Реформации Лютера в Германии, в основном через евангелическую общину «чешских братьев». Но следом пришли уже идеи немецкой Реформации. Этому здорово способствовало то, что многие польские и литовские дворяне посылали своих сыновей на обучение в немецкие школы и университеты, а сами студиозусы жадно внимали новым веяниям. Другой причиной стала секуляризация Тевтонского ордена в Пруссии (1525) и его «филиала» в Ливонии. Во всяком случае, когда прежний великий магистр Альбрехт отказался подчиняться папе и стал светским герцогом Пруссии, он одновременно превратился в вассала польского короля.

В результате после 1550 года вельможи ВКЛ массово увлеклись кальвинизмом. Во многом по примеру могущественного государственного деятеля княжества Николая Радзивилла Чёрного, который в 1553 году отрекся от католицизма и принял кальвинизм, после чего чрезвычайно активно участвовали в кальвинистском движении. Его примеру последовали многие другие магнаты и шляхтичи, что придало кальвинизму значительный вес в среде панов-рады. В 1564 году кальвинистом стал еще один известный Радзивилл — Николай Рудый (Рыжий), первоначально тоже католик. Примерно в то же время отрекся от православия и принял кальвинизм Ян Иеронимович Ходкевич, а из других князей русского происхождения в кальвинизм был обращен Семен Пронский (выходец из рязанской ветви Рюриковичей), изменивший свое имя на Фредерик. Основным проводником протестантизма в форме социнианства был еще один магнат ВКЛ белорусского происхождения — Ян Кишка.

Пользуясь патронажем вельмож, протестанты Великого княжества Литовского стали открывать много церквей и молельных домов, основывать школы, издавать книги. Примечательно, что первой книгой, выпущенной на литовском языке, был перевод «Катехизиса» Мартина Лютера (изданный в Кенигсберге в 1547 г.). Николай Чёрный содействовал переводу на русский язык кальвинистского катехизиса Сымона Будного, который был издан в 1562 году в Несвиже под названием «Катехизис для простых людей языка русского». Он же субсидировал издание польского перевода Библии, подготовленного социнианами (Брест, 1563 г.), а девять лет спустя польского перевода Библии, выполненного Сымоном Будным, тоже вышедшей в Несвиже. Протестанты открыли несколько средних и начальных школ, к примеру, в Новогрудке, Несвиже, Ковно и Витебске. Среди социнианских учебных заведений была средняя школа, открытая братьями Гойскими в Гоще (Волынь). Именно в этой школе в 1602–1603 годах изучал латынь Лжедмитрий I.

В 1500 году в ВКЛ насчитывалось 700 римско-католических приходов, тогда как в 1566 году, по утверждению иезуита Циховиуса, в лоне римско-католической церкви оставалась лишь одна тысячная доля прежних прихожан. Скорее всего, это риторическое преувеличение, хотя и подкрепленное фактами. Например, на всю Жемайтию в этом году осталось только шесть католических священников. Между тем после полного обращения римско-католических прихожан в протестантство те обычно превращали католические храмы в свои молельные дома, выкидывая прочь статуи святых и иконы, а иногда даже разрушая церковные здания.

Протестантство распространялось и среди православных. Считается, что только в Новогрудском повете было приспособлено под протестантские молельные дома или разрушено 650 православных церквей, а из 600 православных дворянских семей, проживающих в этом регионе, верность православию сохранили лишь 16. Территория массового распространения протестантизма в Великом княжестве Литовском включала в себя собственно Литву и Жемайтию, Новогрудско-Литовскую область, Волынь, а также города Брест, Заславль (у Минска), Полоцк и Витебск. Статистических данных о числе людей «русской веры», ставших протестантами в ВКЛ, нет. Несомненно, однако, что наибольший процент обращенных приходился на аристократию и шляхту, прежде всего молодое поколение Ходкевичей, Воловичей, Сапегов, Вишневецких и многих других магнатских родов. Причем в таких городах, как Полоцк и Витебск, протестанты составляли, по-видимому, меньшинство населения.

Об отношении к протестантизму крестьян можно только догадываться. К примеру, в Новогрудском повете, где сотни православных церквей перестали действовать, крестьяне, скорее всего, тоже были лишены общения с православными священниками. Выражали ли они свое негодование по этому поводу, неизвестно. Но если судить по позднейшему противостоянию крестьянского сословия Брестской унии, можно обоснованно утверждать, что в массе своей оно было гораздо менее расположено менять свою религиозную принадлежность, нежели дворянство. Во всяком случае, современное население Новогрудского района Беларуси и его ближайших окрестностей почти сплошь является православным. Нет свидетельств и о том, что православные приходские священники были сколько-нибудь глубоко затронуты протестантизмом — большинство из них остались верными православию.

Главной слабостью протестантского движения в Великом княжестве Литовском стало отсутствие единства среди его последователей. Каждое из основных протестантских направлений — лютеранство, кальвинизм и антитринитаринизм — достаточно быстро распадалось на большое количество малых общин или сект. В одной только Вильне в 1592 году действовали 72 различные протестантские общины. Поэтому укоренение протестантизма в Польше, Литве и Западной Руси можно в какой-то степени приписать лишь высокому интеллектуальному уровню и честности как его иностранных лидеров, так и выходцев из коренного населения.

Но на первых порах ни католики, ни православные в ВКЛ не могли противостоять протестантскому движению на достойном интеллектуальном уровне. Римская церковь, озабоченная распространением протестантства, настаивала на его искоренении. В 1557 году король Сигизмунд Август издал указ, запрещающий превращение католических церквей в протестантские молельные дома. Семью годами позже он обнародовал еще два указа — в первом объявлял об изгнании из страны всех иностранцев, проповедующих отказ от католицизма, а во втором убеждал своих подданных поддерживать католическую веру. Но тогда это помогло мало.

Как оказалось, римский католицизм следовало спасать не путем подавления еретиков (по крайней мере не только подобными мерами), а с помощью энергичных духовных усилий и завоевания интеллектуального лидерства. Такое лидерство смогли обеспечить иезуиты, появление которых в Польше относится к 1564 году, а в ВКЛ — к 1569 году. Главный упор иезуиты сделали на образование элиты и в течение 20 лет сумели создать целый ряд превосходных школ и университетов, куда стремились отправить своих детей даже не католики. Первое иезуитское училище в ВКЛ было основано в 1570 году в Вильне. Спустя восемь лет оно разрослось до университета, называвшегося тогда академией. Параллельно шло интенсивное создание иезуитских средних учебных заведений практически во всех крупных городах княжества. Помимо школ и коллегиумов иезуиты организовывали католические общины и братства, устраивали публичные религиозные церемонии, привлекавшие тысячи участников и зрителей, проводили открытые религиозные диспуты, ведя спор как с православными, так и с протестантами. В результате их умелой пропаганды и напора дворянство, особенно молодое поколение, начало вновь склоняться к католицизму.

В 1574 году католиком стал старший сын Николая Радзивилла Чёрного — Криштоф (тогда ему было 25 лет). В 18 лет примеру старшего брата последовал другой сын Николая Чёрного — Юрий. На следующий год папа римский назначил его заместителем епископа, а в 1579 году и Виленским епископом. Став епископом, Юрий развернул бурную деятельность в защиту католичества — организовал в Вильне аутодафе и подверг публичному сожжению антикатолические книги, многие из которых были изданы его покойным отцом. Из числа представителей видных православных родов католиками вскоре стали старший сын князя Константина Острожского Януш и единственный сын князя Андрея Курбского Дмитрий. А в 1576 году Польша и Литва превратились в оформившиеся иезуитские «области». Поэтому когда Стефан Баторий в 1579 году занял Полоцк, то немедленно основал там иезуитский колледж и отдал иезуитам все, кроме одной, православные церкви, включая все полоцкие православные монастыри с принадлежащими им земельными угодьями. Варшавский сейм 1585 года одобрил эти действия короля.

В своей антиправославной пропаганде значительное внимание иезуиты уделяли проведению в жизнь идеи церковной унии. В 1577 году в католической типографии, основанной в Вильне Николаем Криштофом Радзивиллом, была издана на польском языке книга Петра Скарги «О единстве церкви божьей». В том же году иезуит Антонио Поссевино основал в Риме Русскую семинарию, где молодые отпрыски православных шляхетских родов ВКЛ воспитывались в католическом духе. В 1583 году в Риме был опубликован русский перевод католического христианского устава Петра Канизиуса, а в Вильне в 1585 году на русском языке вышел в свет католический катехизис.

Оказавшись между протестантизмом и католицизмом, православие в ВКЛ боролось за свое выживание. Но высшие православные иерархи противостояли другим конфессиям преимущественно очень вяло, а среди приходских священников лишь немногие имели достаточное образование и способности, чтобы бороться с иезуитами и заботиться о повышении интеллектуального уровня своей паствы. В сложившихся условиях именно православные миряне взяли на себя груз защиты собственной веры, поддержки образования и обучения православной молодежи. В этом движении принимали участие как православные вельможи, так и горожане. В городах появился целый ряд православных братств, выступающих в поддержку церкви. Выдающимися вельможами ВКЛ, активно поддерживающими православное образование и письменность, были князь Константин Острожский и Григорий Александрович Ходкевич. Из православных горожан наиболее хорошо известны виленские мещане Кузьма и Лукаш Мамоничи. К примеру, Константин Острожский основал школу высшей ступени в Остроге, где изучались церковнославянский и греческий языки, а также две типографии — одну в Остроге, а другую в Дерманьском монастыре. Именно в его острожской типографии в 1581 году впервые был издан полный текст Библии на кириллице. Григорий Ходкевич также поддерживал издание различных религиозных книг в Заблудове. Многие православные религиозные книги были изданы в виленской типографии братьев Мамоничей, которые являлись официальными печатниками литовского правительства — в их типографии был опубликован третий Литовский Статут 1588 года, «Трибунал обывателям ВКЛ», а также конституции большинства польско-литовских сеймов.

Не следует также забывать о деятельности первого московского первопечатника Ивана Федорова в ВКЛ, особенно на Украине. Напечатав вместе с Петром Мстиславцем (родился в белорусском Мстиславле) в 1563–1565 годах в Москве ряд книг, в 1566 году они бежали от опричнины в Великое княжество Литовское, где продолжили издание кириллических книг. Сначала в Заблудове под патронажем Григория Ходкевича, после — во Львове и, наконец, в Остроге под защитой князя Константина Острожского. Именно в ВКЛ Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец напечатали «Евангелие учительное», а затем «Псалтирь» и «Часословец», которые широко использовались для обучения грамоте. Позднее, в 1578 году, в имении князя Константина Острожского Иван Федоров издал первую в русской истории «Азбуку» с грамматикой и «Букварь». Здесь же в 1580–1581 годах вышла в свет первая полная печатная Библия на русском языке — «Острожская Библия». Это была самая крупная работа Ивана Федорова и Петра Мстиславца: книга включала в себя 1256 страниц. Хотя Иван Федоров не был религиозным писателем и деятелем, как печатник он внес огромный вклад в православное просветительское движение в Литовской Руси.

Государственное делопроизводство, церковно-религиозная жизнь, городское самоуправление, судопроизводство, межконфессиональные богословские проблемы да и вся общественная жизнь в ВКЛ в бурную эпоху Реформации и контрреформации осуществлялись преимущественно на русском языке. Именно это превратило в XVI веке Великое княжество Литовское и его столицу Вильню в крупнейший центр русского книгопечатания. Объемы издаваемых здесь книг на русском языке по количеству, разнообразию и качеству печати изданий были тогда вполне сравнимы с издательской деятельностью в странах Западной Европы. Всего в типографиях ВКЛ в то время было издано 385 наименований книг.

Что касается деятельности городских православных братств, то небольшие объединения такого типа существовали в городах Московской и Литовской Руси, начиная со средних веков. Но кризис православия в ВКЛ вызвал к жизни братства нового типа, ставившие главной своей задачей религиозное просвещение широких масс прихожан. Первое подобное братство появилось во Львове в 1586 году, а второе — два года спустя в Вильне. Они-то и стали ведущими центрами православия в ВКЛ. Позднее подобные братства возникли в Киеве, Луцке, Минске, Витебске, Полоцке и других городах княжества. Православные братства основывали школы, типографии и больницы, издавали религиозные книги, поддерживали православие во многих других отношениях. Причем в дополнение к церковно-славянскому языку в большинстве школ преподавались латинский и польский языки.

На этом фоне в начале XVII века в культурной жизни ВКЛ ярко заблистала звезда Мелетия Смотрицкого, получившего хорошее образование в университетах Вильнюса, Лейпцига, Нюрнберга и Виттенберга. В 1608 году Мелетий Смотрицкий стал послушником вильнюсского Свято-Духова монастыря, в типографии которого в течение двух следующих лет были изданы его произведения «Антиграфы» и «Френос, или Плач единой кафолической апостольской Восточной Церкви с изъяснением догматов веры», прославившие имя автора во всем княжестве и за его пределами.

Мелетий Смотрицкий (1577–1633).

Грамматика Мелетия Смотрицкого.

Интеллектуальная дискуссия, развернувшаяся в ВКЛ, различные культурные веяния, оказывающие существенное влияние на политическую и общественную жизнь страны. А нападки на православие и старобелорусский язык католической церкви и польской элиты, стремившихся к усилению своих позиций в государстве, вместе со стремлением православного населения Литовско-Русского государства сохранить свою самобытность, вызывали потребность в определении строгих грамматических форм и лексических норм старобелорусского языка, а также закрепления его статуса как государственного языка. Это, видимо, и побудило Мелетия Смотрицкого к разработке его грамматики. В 1619 году в типографии Виленского православного братства вышла книга Мелетия Смотрицкого «Граматiки словенскiя правильное синтагма», в которой декларировались возможности старобелорусского языка, его культурная ценность и впервые в истории давалась система строгих норм, правил и законов применения этого языка. «Грамматика» Смотрицкого на двести лет обеспечила образовательные и учебные потребности всего народа «русской веры», независимо от места жительства. По этой книге обучались многие поколения русских людей, в том числе все выдающиеся фигуры русской истории и культуры того времени. Например, М.В. Ломоносов называл «Грамматику» Мелетия Смотрицкого «вратами учености». Книга стала образцом и основой для разработки сербской, болгарской, румынской грамматик, а равно дальнейшего развития русской словесности.

Но противостоять католицизму становилось все труднее, так как процессы полонизации в среде православной элиты ВКЛ набирали силу. После продолжительной религиозной борьбы иерархи униатской и православной церквей княжества собрались в Бресте 5 октября 1596 года. Делегацию униатов возглавлял митрополит Михаил Рогоза, которого сопровождали пять епископов — Ипатий Поцей из Владимира-Волынского, Кирилл Терлецкий из Луцка, Герман из Полоцка, Иона Гоголь из Пинска и Дионисий Збируйский из Холма. На их стороне было как минимум три архимандрита и несколько других высших представителей духовенства. Папа назначил на собор семерых своих представителей: Яна Димитра Соликовского, католического епископа Львова, католических епископов Луцка, Холма и еще четырех иезуитов, включая Петра Скаргу. Король направил на собор в качестве своих посланников трех католических вельмож: Николая Криштофа Радзивилла, Льва Сапегу и Димитра Халецкого. Их сопровождало большое количество знати и вооруженных слуг.

Во главе православной делегации были экзархи патриарха Константинопольского Никифор и патриарха Александрийского Кирилл Лукарис, а также два настоятеля Афонского православного монастыря. Со стороны западнорусских православных иерархов прибыли только два епископа — Гедеон Балабан из Львова и Михаил Капыстинский из Перемышля. Их поддерживало девять архимандритов, два настоятеля и не менее ста священников.

Православными мирянами руководил князь Константин Острожский. С ним был его сын Александр (воевода из Волыни) и несколько вельмож, главным образом волынская знать. Кроме того, было много мирян, представлявших области и районы Вильни, Киева, Галиции, Волыни, Браслава, Перемышля и Пинска, города Вильню, Львов, Пинск, Бельск, Брест, Каменец-Подольский, Киев, Владимир-Волынский, Минск, Слуцк и др. Было и несколько протестантов, по всей видимости, брестских горожан, которые посещали собрания православных, но не голосовали. Ради предосторожности князь Острожский и другие православные вельможи прибыли с отрядами вооруженных слуг, казаков, татар и даже прихватили пушки.

Накануне открытия собора экзархи восточных патриархов и князь Острожский послали свои приветствия митрополиту Михаилу Рогозе, содержавшие предложение о совместной встрече для определения вопросов, которые будут обсуждаться на соборе. Митрополит Рогоза не дал определенного ответа, но 6 октября созвал всех униатских делегатов в Брестский кафедральный собор на молитву и зарегистрировал этот акт через государственного нотариуса Бреста как официальное открытие церковного собора. Православные не были приглашены в собор, более того, по приказу епископа Ипатия Поцея все православные церкви Бреста на время собора были закрыты. Православные делегаты собрались в частном доме боярина Райского, где был большой зал, служивший протестантской молитвенной часовней. Здесь они провели весь день в неизвестности, ожидая ответа от митрополита Михаила Рогозы. Поскольку никто не пришел, православные делегаты решили провести свой собственный собор, разделившись на два «кола» — один из священников и другой из мирян.

Таким образом, вместо единого собора в Бресте было организовано два церковных собора — униатский и православный, собиравшиеся порознь. 8 октября православный собор заявил, что вопрос об унии с Римом не может быть решен одной только западнорусской церковью, а лишь по соглашению с восточными патриархами и со всеми другими православными церквями. В ответ Петр Скарга прислал православным делегатам требование королевских представителей посетить униатский собор и выслушать королевские приказы, а также добился приватной беседы с князем Острожским. Хотя последнего и не убедили доводы Скарги, православный собор согласился послать своих делегатов к представителям короля. Князь Острожский был членом этой делегации. Королевские посланники пытались убедить делегатов принять унию, но они согласились лишь передать дело на рассмотрение православного собора. Острожский вновь повторил королевским посланникам, что вопрос об унии может быть решен только всей православной церковью.

Тем не менее 9 октября униатский собор торжественно провозгласил унию западнорусской православной церкви с Римом, отлучив от церкви епископа Гедеона Балабана и всех православных монахов и священников, отказавшихся принять унию. В тот же день на заседании православного собора экзарх константинопольского патриарха Никифор лишил униатского митрополита и епископов их сана и права проводить церковные службы. Затем православный собор объявил о своем отказе принять унию.

Оба собора обратились с петициями к королю, каждый из которых просил его утвердить собственное решение. Но так как король определился давно, то он сразу же утвердил права и привилегии униатской церкви как единственно законной церкви населения «русской веры» Польши и Литвы. Униаты обвинили Никифора в том, что тот является турецким шпионом, он предстал перед судом, но был оправдан. Несмотря на это, по приказу короля его заключили в Мариенбургский замок, где в скором времени Никифор и умер от голода.

Как единственно законная, униатская церковь стала требовать в собственность все церковные сооружения и земельные угодья православной церкви в ВКЛ и сумела завладеть многими из них. Натиск униатов особенно усилился в 1599 году, когда умер первый униатский митрополит Михаил Рогоза и на его место пришел Ипатий Поцей. Отныне православные были хоть как-то защищены лишь в городах и районах, находившихся под властью князя Константина Острожского и других, теперь уже немногочисленных православных вельмож. В 1599 году православные заключили соглашение с протестантами о совместной защите прав религиозных инакомыслящих, так как унию не воспринимали многие.

Вместе с тем после принятия Брестской унии православные шляхтичи в массе своей либо присоединились к униатской церкви, либо раз и навсегда были обращены в католичество. Но среди городского населения и особенно крестьян упорное сопротивление унии продолжалось еще долго. На протяжении всего XVII века большинство простого народа ВКЛ сохраняло свою традиционную веру, а давление униатов вызывало у него сильное возмущение. Введение унии фактически раскололо западнорусскую православную церковь на две части — униатскую и православную. Уния сеяла раздор и дополняла социальное противостояние религиозным содержанием. В частности, запорожские казаки вскоре стали самыми ярыми поборниками православия, что закончилось Хмельниччиной, до основания потрясшей все государственное здание Речи Посполитой.

Примечания

1

Основателем династии Пястов считается легендарный создатель польского государства Мешко I (960–992). Далее трон унаследовал его сын Болеслав, коронованный королем Польши. Династия пресеклась со смертью болезненного и бездетного короля Казимира III в 1370 году.

Content

Геннадий Кудий
РУССКАЯ АТЛАНТИДА
Великое княжество Литовское, Русское и Жемойтское в истории и русской государственности
Факты, мифы и размышления

Предисловие автора

Образование Великого княжества Литовского и Русского

Становление Литовской Руси

Возмужание Литовской Руси

Зрелость

Разлом Руси

Противостояние Московской и Литовской Руси в XVI веке. Начало заката ВКЛ

Глобальные причины московско-литовского противостояния

Стародубская война 1534–1537 годов

Ливонская война и образование Речи Посполитой

Смута и «Потоп»

Московская Смута и Речь Посполитая

Смоленская война 1632–1634 годов

Прелюдия белорусского «Потопа» — Хмельниччина

«Потоп»

Национальная драма Речи Посполитой и BKЛ

Экономика, право, сословия, религия и культура Великого княжества Литовского и Русского

Экономика

Государственное и правовое устройство

Магнаты и шляхта

Религии, языки и культура

Примечания