Колм Лидди

Потому. Что. Я. Не. Ты.

40 историй о женах и мужьях

Роман-пазл

Моей ненаглядной жене Найэм

Так-то вот! Все же не зря я торчал за компьютером…

Да…

Ты берешь его в законные мужья, чтобы любить и заботиться о нем в горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, отныне и навеки…

Потому что испытываешь глубокое чувство к своему избраннику и мечтаешь жить с ним в согласии до тех пор, пока смерть не разлучит вас.

Или потому, что вы встречаетесь уже семь лет, страсть давно улеглась, но ты и помыслить не можешь, чтобы расстаться с ним, ведь это означало бы: столько времени потрачено впустую…

В любом случае поздно идти на попятную, иначе будет большой скандал. А это, конечно, убьет твою мать. Да и его мать тоже. Как и все ваши близкие и знакомые, они считают, что вы — чудесная пара, идеально подходите друг другу. И в каком-то смысле они правы. Доказательство тому — весь последний год, целый год совместной жизни! — и пусть вас связывает не ахти какое чувство, зато вы прекрасно уживаетесь.

Или потому, что у твоей невесты задержка на три месяца, а она не хотела на свадебных фотографиях быть запечатленной с пузом. Господи помилуй, старина! Через полгода ты станешь отцом. И кто в этом виноват? Она? Потому что не принимала противозачаточные таблетки. Или ты? Потому что не хотел портить себе удовольствие, вылезать из постели, рыться среди носков в поисках презерватива, разрывать упаковку, аккуратно натягивать резинку…

Или потому, что год выдался неурожайный, свинья сдохла, пришла пора платить налоги, местный священник наложил проклятие и вся домашняя птица заболела? Или твои родители обменяли тебя на пару козлов?

Потому что…

Потому что…

Потому что…

Что бы ни толкнуло вас к вступлению в брак — пусть даже большая любовь, — приходит время, когда в семье начинаются нелады. Это не следует игнорировать — нужно просто утрясти…

Твой партнер должен сделать или сказать что-то иначе…

Но твой партнер и не думает подстраиваться. Разве что раз или два предпримет вялую попытку уладить разногласия, но надолго его/ее не хватает. И тебе приходится посмотреть фактам в лицо: твой партнер неисправим.

Ты миришься с этим, стараешься замечать только хорошее. Или не миришься. Но и в том, и в другом случае у тебя нет-нет да мелькнет мысль, что на вопрос: «Берешь ли ты в законные супруги…?» — тебе, возможно, следовало бы ответить…

Нет.

1.

НЕВЕСТА ПЛАЧЕТ В ТУАЛЕТЕ

Роскоммон, Ирландия, 2006 г.

Невеста плачет в туалете. Плачет по двум причинам, одна из которых — вторая — заключается в том, что ей нестерпимо хочется по-маленькому, но сходить она не может: юбка свадебного платья слишком пышная, заняла всю кабинку. Минуту назад виновница торжества, заслышав приближающиеся голоса — это приятельницы с работы искали большое зеркало, чтобы подкрасить губы и поправить прически, — спряталась в первой же кабинке. Ей удалось развернуться на крохотном пятачке и запереть дверь, но потом она застряла.

Непомерную пышность юбке придавали пришитые с изнанки три деревянных обруча. Каким-то образом один из них зацепился за бумагодержатель. После нескольких попыток сдвинуться с места до невесты дошло, что ее случай, кажется, безнадежен. Она пробовала отцепиться, но ничего не вышло, поскольку бумагодержатель находился точно у нее за спиной.

Невеста закрыла глаза, прислонилась головой к стене. Ее грудь разрывают судорожные всхлипы. Ее макияж, восхитительный макияж, безнадежно испорчен… А утро начиналось совсем неплохо: из салона красоты пришла дама, накрасившая саму невесту и двух ее подружек. Потом все вместе в гостиной выпили по бокалу шампанского. Точнее, это было не совсем шампанское — вторая подружка невесты заранее не приобрела бутылочку, а в местном «Лондисе»[1] нашлось только игристое вино…

И вдруг невесту посещает вдохновляющая мысль: она пытается выбраться из платья. Увы, застежка на спине представляет собой сложную конструкцию из жемчужных пуговиц и узлов, которые расстегнуть и распутать может только одна из ее подружек.

В соседней кабинке сидит первая подружка невесты — по жизни ее лучшая подруга, с которой она познакомилась летом 1993 года в одном из гэлтахтов[2]. При обычных обстоятельствах та непременно услышала бы плач и сразу кинулась на помощь. Но сейчас у нее не обычные обстоятельства. Она сидит с обнаженной левой грудью на опущенной крышке сиденья. На груди закреплен электрический молокоотсос, издающий ритмичные жужжащие звуки. Довольно громкие, заглушающие все остальные шумы вокруг.

Недавно первая подружка невесты родила сына. Она взяла его с собой на свадьбу. Младенец находится в гостинице под присмотром няни, в номере на одном из верхних этажей. Няня хотела было накормить малыша детской питательной смесью, разведенной водой, но молодая мама предпочитает, чтобы ребенок питался исключительно грудным молоком. Ведь не зря же столько пишут о пользе грудного молока, положительно влияющего на умственное и физическое развитие. Говорят, оно снижает восприимчивость к болезням и психическим расстройствам. Так зачем же рисковать со смесью? Сцедив молоко из второй груди, подружка невесты собирается занести питание в номер и тут же спуститься в зал; никто и не заметит, что она уходила.

Молодая женщина — на ней светло-вишневое платье — окидывает себя взглядом и видит, что живот опять раздулся. Боже!.. Правда, после родов прошло всего пять недель, да и блюда сегодня были просто гигантские! Официантка, что принимала заказ, можно сказать, попала в самую точку, посоветовав ей взять тушеную телятину.

В третьей кабинке сидит, тоже на крышке унитаза, работница гостиницы. В этот самый момент она должна трудиться — убирать столы, но девушка читает журнал «ОК!», просматривает статью о Пош и Бексе[3]. Время от времени она отвлекается от своего занятия и устремляет взгляд в пространство. Ее одолевает мысль о том, чтобы пора бы купить обратный билет до Варшавы, в один конец.

Девушка приехала в Ирландию семь месяцев назад. Она надеялась, что здесь перед ней откроются новые возможности и она будет жить лучше. Увы, реальность оказалась не столь радужной. Пришлось снимать квартиру вместе с тремя латышками, которые ей не нравятся. Те запихнули ее в крошечную каморку и никогда не чистят гриль после того, как готовят мясо. Работает она в двух местах: здесь, в гостинице, — официанткой на свадьбах по выходным, и в супермаркете — наводит порядок на полках по ночам. И тут, и там платят мало.

В Варшаве она была квалифицированным фармацевтом. Но здесь ее диплом не котируется. Она отправляла резюме в разные фармацевтические фирмы, и везде ее анкету выбрасывали в мусорную корзину. Чиновник из системы здравоохранения сказал ей, что «ЕС пока еще не признает специалистов, приехавших из стран, которые лишь недавно вошли в состав союза».

И в гостинице, и в супермаркете много иммигрантов из Польши. Новый сменный менеджер в отеле — женщина из Варшавы. Они с ней жили на одной улице, учились в одной школе и даже в одном классе. Официантка была прилежной ученицей, отличалась примерным поведением, а менеджер была развязной и наглой, подрывала дисциплину в классе. В Варшаве всем было ясно, из какой девочки что получится. Но здесь, в Ирландии… Здесь она вынуждена выполнять указания нахальной шлюхи!

В четвертой кабинке сидит пожилая дама — добрая соседка семьи жениха. Она была приятно удивлена, увидев за своим столиком отца Мернейна. Тот передвигается с помощью двух палок, но ум у него по-прежнему ясный. Сколько ему? Девяносто четыре? Девяносто пять? Пожалуй, не меньше. А она-то полагала, что он давно умер. Конечно, ведь до такого возраста мало кто доживает! Но, признаться, об отце Мернейне пожилая дама думает лишь походя. Все ее мысли сосредоточены на том, чем она в данный момент занимается, — собственно, для этого и предназначен туалет. И пока она тужится, в голову ей приходит еще одна мысль: «Вернувшись за столик, я непременно справлюсь у отца Мернейне об отце Майкле».

В пятой — последней — кабинке на опущенной крышке сидит мужчина. Это жених. Он без брюк. Брюки с него стянули и швырнули на пол — вон они лежат, почти у двери. Верхом на женихе сидит девушка в светло-вишневом платье, задранном до пояса. Нижние части их тел сочленены, лицо жениха покоится между грудями девушки. Они едва заметно раскачиваются, стараясь вести себя как можно тише.

Минуту назад их застукала невеста. Она искала свободную кабинку в женском туалете и вдруг заметила нечто странное. Под дверью одной из кабинок, на полу, блестела пряжка. Невеста присела на корточки (насколько это было возможно в свадебном платье), склонила набок голову и увидела скомканные брюки с ремнем. Она сразу узнала ярлык на внутренней стороне пояса. Ведь несколько месяцев назад она сама была на примерке, решая, какой костюм ему взять напрокат. Она же забирала костюм из «Фицпатрикса», потому что ее будущий муж не нашел на это времени.

И чем же он там занимается?.. Невеста приложила ухо к двери и, услышав тихие ритмичные звуки, поняла, что его «ошибка» со стриптизершей на мальчишнике теперь повторяется в нескольких дюймах от нее.

С кем? Она и не сомневалась, что стриптизершу заменила вторая подружка невесты. Та самая, которой нечем похвастать, кроме больших сисек. Законченная стерва. И к тому же ее кузина. Вообще-то она не хотела, чтобы та была подружкой невесты, но мама настояла: сказала, что неудобно. Они с кузиной родились в один день, двадцать девять лет назад, и их матери почему-то решили, что они близкие подруги. Упаси господи от таких подруг!

В первое мгновение невеста хотела заколотить в дверь, завизжать, исцарапать лицо этой засранке. Но она все же укротила свой порыв. По большому счету, поступок жениха ее не удивил, она предвидела нечто подобное. Невеста понимала, что подвергнет себя унижению и вызовет жалость у гостей, если устроит сцену здесь, в туалете. На ее крики сбежится вся свадьба. Те, кто не увидит все своими глазами, узнает подробности от других. А потом гости разойдутся по кучкам и начнут перешептываться. Станут говорить, какой он ужасный человек. Чудовище! А невеста? Бедняжка. Подумать только, в такой день! Охо-хо, бедная девочка… Будто им и впрямь ее жаль. Лицемеры. Им бы только посплетничать.

Потом невеста услышала голоса приятельниц с работы и поспешила скрыться в первой кабинке.

В пятой кабинке стали раскачиваться быстрее. Потом еще быстрее. Теперь они стонали и охали, приближаясь к оргазму.

Но не все так гладко. Вторая подружка невесты — девушка крупная, и, отрывая ноги от пола, она всей массой наваливается на жениха. Под ее тяжестью его перекашивает, он чувствует, как ручка для слива воды врезается ему под ребра. По мере того как их слившиеся тела смещаются вбок, неприятное ощущение перерастает в болезненное. Пытаясь сесть прямо, он убирает руку с ее ягодицы и упирается ладонью в стенку кабинки. Выпрямиться ему не удается, зато сливная ручка теперь вонзается в спину. Он перестает раскачиваться. Но это уже неважно: вторая подружка невесты двигается за двоих. Желание у него пропадает, она же — судя по издаваемым звукам — достигает оргазма.

Невеста по-прежнему плачет, но уже не так горько. Она сидит на унитазе, теперь у нее меньше причин для слез: злосчастный деревянный обруч сломан.

Она отрывает два квадрата туалетной бумаги и сморкается. Потом смывает туалет. В эту самую секунду пустеют бачки и в соседних кабинках. Невесте — да и всем остальным — пора возвращаться в зал.

2.

ВСЕГДА И ВЕЗДЕ, ДО СКОНЧАНИЯ ВРЕМЕН

Киншаса, Бельгийское Конго, 1881 г.

— Я люблю тебя, — прошептал он однажды романтическим вечером, перед тем как они поженились.

— Возможно, — ответила она. — Но долго ли ты будешь любить меня?

Во время пребывания в Конго лингвист Фердинанд де Соссюр[4] решил провести удивительный эксперимент. Ученый с задатками гения, он задался целью составить суахили-немецкий словарь. Работа была утомительная, особого удовлетворения не приносила, и тогда он нанял группу местных рабочих, которым поручил поймать в джунглях двадцать семь мангабеев[5] и доставить к нему в дом на окраине Киншасы.

Соссюр жил в трехэтажном особняке, где был огромный полуподвальный этаж «с открытой планировкой»[6]; этот этаж идеально подходивший для вольера. Ученый расставил кадки с ветвистыми растениями, сделал конструкции для лазания и всюду насыпал горы сочных тропических плодов. В центр был помещен украшенный резьбой письменный стол из красного дерева, на нем лежал толстый журнал для записей, рядом со столом стоял стул — только эти предметы выбивались из атмосферы искусственно созданного уголка природы. Соссюр планировал наблюдать обезьян в непосредственной близости, надеясь, что ему удастся изучить основы их языка.

Фердинанд сочетался браком с Мадлен перед самым отъездом из Цюриха. У них был головокружительный роман.

— Я люблю тебя, — прошептал он, глядя, как солнце садится за мост Вальхе.

— Возможно, — отозвалась Мадлен. — Но долго ли ты будешь любить меня?

— Всегда и везде, — сказал Фердинанд, привлекая ее к себе, — до скончания времен.

Очевидно, ответ Фердинанда удовлетворил ее. Она приняла его предложение и, когда они приехали в Африку, зарекомендовала себя замечательной женой. Вздорная француженка оказалась на редкость толковой хозяйкой. Ее не смущали ни тропическая жара, ни привычки незнакомого народа. Пока Фердинанд занимался в подвале своими обезьянами, слуги под чутким руководством Мадлен привели в порядок особняк. К мужу она была предельно внимательна. Тревожась за его спину — он часами сидел на жестком стуле, — она следила, чтобы у него под поясницей всегда находилась подушка. Если Фердинанд бывал настолько увлечен работой, что забывал про обед, она спешила принести ему холодный салат. Если же он засиживался за полночь, работая при свете масляной лампы, она непременно спускалась к нему с печеньем и стаканом теплого молока.

Соссюр обладал хорошо развитой интуицией в отношении скрытых форм системы общения. Позже он станет всемирно известным лингвистом. А в Африке его пока еще неотшлифованный талант позволил быстро выявить четыре способа общения мангабеев между собой. По определению самого ученого, к этим способам относились мимика, жесты, пожимание плечами и голосовые звуки, от шепота до визга.

За неделю Соссюр описал в своем журнале весь комплекс знаков, обозначающих голод и жажду, за две недели — знаки, выражающие радость и гнев. В процессе наблюдения он пришел к выводу, что в более сложных моделях обезьяньего общения задействованы одновременно несколько знаков. Чтобы записать наиболее часто встречающиеся сочетания в свой журнал, он изобрел сложную систему символов.

После каждого сеанса наблюдения Соссюр зачеркивал дату проведения опыта на календаре, помещенном в конце журнала. Из зачеркнутых чисел складывались сначала недели, потом месяцы, и наконец почти весь календарь пестрел косыми палочками. Первоначальный энтузиазм ученого перерос в одержимость. Постепенно журнал превращался в толковый словарь обезьяньего языка.

Примерно во время сотого сеанса Соссюр почувствовал, что находится на пороге важного открытия. Он давно заметил, что в сложных случаях мангабеи используют произвольные сочетания звуков и жестов, и его это приводило в недоумение. Теперь же он понял, что обезьян, при всем их кажущемся сходстве, следует разделить на две подгруппы. При обмене информацией половина обезьян использовала один набор звуков и жестов, а оставшиеся — другой.

В конце долгого изнурительного дня Фердинанд покинул лабораторию уставшим, но вполне удовлетворенным. Мадлен была уже в постели. Расстегивая рубашку, он подумал, что вид у жены слегка раздраженный, и, когда стал снимать брюки, спросил у нее, как прошел день.

— Прекрасно! — ответила Мадлен.

— Рад это слышать.

— Лучше не бывает! — добавила она.

Фердинанд насторожился. А так ли у нее все хорошо?

— Дорогая, что-то случилось?

— Нет, — сказала она.

— Прости, что припозднился. Обезьяны сегодня превзошли самих себя. У тебя точно все хорошо?

— Да, — подтвердила она.

— Значит, ничего не случилось?

— Нет!

Успокоенный, Фердинанд лег рядом с женой и быстро заснул.

Пробудившись на следующее утро, он увидел, что жена уже одета и больше не злится. Напротив, пребывая в великолепном расположении духа, она объявила, что отправляется в город.

— Покупать платье, — объявила она, покидая спальню. Через несколько секунд она просунула в дверь голову и добавила: — Красное платье!

Позавтракав, Соссюр спустился в свою лабораторию, где его оглушила зловещая тишина. Обезьяны исчезли. Зарешеченное окно под самым потолком было распахнуто настежь. Ошарашенный, ученый вскарабкался к окну, выглянул на улицу. На газоне обезьян не оказалось. Все они убежали в подступающие прямо к дому джунгли.

Дрожа от потрясения, с безумным взором, Соссюр спустился вниз и на подкашивающихся ногах подошел к своему столу. Трясущимися руками вынул из выдвижного ящика словарь обезьяньего языка, но, когда попытался открыть журнал, обнаружил, что страницы слиплись. С помощью ножа он разлепил листы: все до единого были залиты чернилами. Залиты густым толстым слоем — так что прочитать что-либо не представлялось возможным. От удивления и растерянности у него перехватило дыхание.

Он открыл календарь в конце тетради. Чернила туда не просочились, поэтому все цифры и буквы пока еще были четко видны. Как и косые палочки, которыми он отмечал даты исследований. Сто пометок, сто дней. Время, потраченное впустую. И вдруг Соссюр обратил внимание на то, что забыл перечеркнуть дату предыдущего дня. Несколько секунд он пристально вглядывался в число, а потом застонал. И не только застонал — стукнулся лбом о стол. Это был день рождения его жены.

3.

НАША ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ НАЕДИНЕ, В ОДНОЙ ПОСТЕЛИ

Клэр, Ирландия, декабрь 2008 г.

Он старается быть осторожным, но я все равно лечу на кровать, будто мешок картошки.

— Прости, детка, — говорит он. — Ударился голенью о коляску и не удержал тебя.

Сейчас десять часов вечера. Мой муж только что привез меня из туалета. У меня хватает сил подтянуться к изголовью. Он обходит кровать и забирается в постель с другой стороны.

— Теперь удобно, детка? — спрашивает он, обкладывая меня подушками. — Что-нибудь еще?

Я поворачиваю голову, собираясь ответить, но он уже надел очки, придвинул лампу и, положив на колени глянцевый рекламный буклет, погрузился в чтение. Я беру пульт от телевизора и начинаю искать интересный канал.

Сегодня 29 декабря, один из тихих, спокойных деньков, наступающих после Рождества. Чуть раньше мы попрощались с нашим младшеньким — Полом. Он был у нас с кануна Рождества, но теперь ему пришлось вернуться в Манчестер, где у него запланирована важная деловая встреча. Завтра утром обещала приехать наша старшая дочь Моника, с мужем и нашими шумными, но абсолютно роскошными внуками. Они пробудут у нас до 2 января. Самолет у них в три часа дня, так что они еще успеют утром второго завезти меня в Лимерик. Точнее, в лимерикский хоспис. Или, попросту говоря, меня поместят в учреждение, где я буду дожидаться окончания своей «долгой и мужественной борьбы» с лейкемией. Где я умру.

Моника — любящая дочь, и я уже представляю, как она, словно одержимая, будет готовить, стирать, пылесосить, пытаясь сделать все что можно. И как результат, не даст нам ни минуты побыть вдвоем. Их сынишке, малышу Дэниелу, будет предоставлена полная свобода, и он перевернет вверх дном все комнаты в доме. А Моника потребует, чтобы мы не закрывали на ночь дверь своей спальной: вдруг мне станет плохо? Вот почему для меня эта ночь — последняя наедине с мужем. Наша последняя ночь вдвоем, в одной постели.

— Думаю, — говорит он, кивая с серьезным видом, — нам обязательно нужно купить «ПауэрТек-Ф45». Еще несколько сот евро, и в твоем распоряжении куча новых полезных функций.

Я не сразу понимаю, о чем он ведет речь. Тогда он показывает мне буклет. «ПауэрТек-Ф45» — дорогая инвалидная коляска с электроприводом. Он хочет купить ее вместо той, с ручным управлением, что у меня сейчас. Мне ее дали бесплатно на прошлой неделе в больнице. А все потому, что какая-то медсестра сказала, будто в хосписе я пробуду, возможно, месяц, от силы два, не больше. Вот так-то! А потом покину больницу в деревянном ящике. Но мой муж, очевидно, еще не осознал, что скоро мне вообще не понадобится инвалидная коляска. Он даже мысли такой не допускает, предпочитая думать, что я выйду из хосписа с поправленным здоровьем.

— Продается в комплекте с зарядным устройством, — продолжает он. — И смотри, здесь говорится, что она легко складывается до размеров чемодана и свободно помещается в багажник даже самой маленькой машины.

— Да, всем хороша, — усмехаюсь я, — только мне не нравится этот оттенок серого.

Он не уловил сарказма в моем голосе.

— С этим нет проблем, детка. На выбор — пять цветов!

Я закрываю глаза и мысленно переношусь на шесть лет назад, в ту пору, когда диагноз еще не был поставлен, когда смерть, казалось, еще далеко. Спроси меня тогда, как бы я поступила, зная, что нам с мужем осталось провести вместе, наедине, всего одну ночь, — уверена, у меня бы возникла масса чудесных идей. Какое вино мы будем пить? Какое мороженое будем смаковать? Какой милый фильм напоследок посмотрим вместе, сидя в обнимку? Я бы составила список наболевших вопросов, которые давно хотела ему задать, а также список неприятных секретов, которые наконец-то решилась бы ему открыть. Но вышло все иначе.

Всякое вино для меня исключено, если только я не хочу, чтоб меня всю ночь возили в туалет, пересаживая с коляски на унитаз и обратно. Мороженое мне тоже нельзя, потому что в этом случае меня всю ночь будет тошнить, и я опять же не буду вылезать из туалета. Несколько сотен таблеток изодрали мой желудок в клочья, и, как следствие, теперь я не переношу молочное.

Что касается раскрытия секретов, какой смысл портить друг другу настроение перед вечной разлукой?

Ну, а милый фильм? Я просмотрела двадцать телевизионных каналов, и впечатление от всех одно — раздражение. На каждом канале какой-нибудь парень или какая-то девушка о чем-то переживают. Мне бы их проблемы. Им не умирать через месяц.

Я ясно понимаю, что из всего набора элементов «идеальной последней ночи» меня привлекает только один: посидеть или полежать в обнимку с мужем. Я поворачиваюсь к нему, но его подбородок уже упал на грудь, буклет — на пол. Я снимаю с него очки, и он глубже зарывается в одеяло. Похрапывая, бормочет:

— Максимальная скорость — четыре мили в час!

Тогда я вновь откидываюсь на подушку, подумывая о том, чтобы его разбудить. Хотя зачем? Чтобы послушать, как он суетится? «Детка, что случилось? Я забыл дать тебе болеутоляющее?»

Как сказать ему о том, что я на самом деле чувствую?

Как заставить его понять, что это и в самом деле конец?

«Ну что ты, детка. Глупости. До ста лет будешь жить! Оглянуться не успеешь, как выйдешь из больницы!» — и все в таком духе. Он будет переубеждать и успокаивать меня. Назовет тысячу причин, почему я не должна чувствовать то, что чувствую. Процитирует каких-нибудь специалистов, доказывая вновь и вновь, что я умру не скоро. Приведет в пример высказывание онколога, утверждавшего, что в моем случае вероятность выздоровления около тридцати процентов. Припомнит слова рентгенолога, заметившего у меня признаки ремиссии.

А потом мой преданный муж опять заснет.

Я решила, что незачем его тревожить. Погасила лампу и стала прислушиваться. С улицы не доносилось ни шороха ветра. Но тишина была какая-то холодная.

Разбудил меня пронзительный сигнал радиобудильника. Был час ночи. Мой муж быстро выключил будильник и встал с кровати, надел теплую фуфайку и свитер, чмокнул меня в щеку и вышел на улицу.

Этот его символический поцелуй — еще одно напоминание о том, что я, судя по всему, не способна ему ничего объяснить, — не вызвал у меня ничего, кроме раздражения. Я не фарфоровая кукла. Не сломалась бы, если б он прижался ко мне губами чуть сильнее. Но с тех пор как мне поставили диагноз, он воздерживается от крепких объятий и настойчивых прикосновений. Конечно, надо признать, что мое тело стало постепенно усыхать, как только я начала лечение. Однажды, в период химиотерапии, он провел ладонью по моей голове, и в руке у него остался клок волос. Надо было видеть, как он потом пытался с помощью слюны прилепить их на место… Жалкое зрелище. Я не сдержала слез. Теперь он, если что, говорит: «Я боюсь причинить тебе боль», и наши физические отношения сошли на нет. Только и остались эти легкие поцелуи в щеку. Да еще иногда мы держимся за руки.

Он пошел проверить коров. Несколько из них скоро должны отелиться, и за ними нужен присмотр: вдруг помощь потребуется? Отел зачастую происходит ночью, поэтому муж отправился в поле, вооружившись старым ржавым фонарем и складным ножом. Большинство коров жуют жвачку у дальней изгороди, но той, которая должна отелиться, среди них, скорее всего, нет. Она могла уйти куда угодно. Поле площадью девять акров представляет собой широкую каменистую пустошь. Его никогда толком не возделывали, и оно испещрено буграми и впадинами; там и тут попадаются кусты и небольшие деревья. Телящаяся корова где-нибудь тихо припала к земле, стараясь не привлекать к себе внимания. Мой муж найдет ее и оценит ситуацию. Не видно ли торчащего маленького копытца? Или двух? Именно так появляются на свет телята — как ныряльщики: сначала вылезают две передние ноги, потом голова, потом все остальное. Если плод лежит неправильно, схватки ни к чему не приведут. В этом случае мужу придется вмешаться.

Вообще-то считается, что мой муж уже на пенсии. А раз так, не его это дело холодной зимней ночью, в 1.52, бегать по большому полю. У нас с ним был уговор, что он сложит с себя обязанности, когда ему исполнится шестьдесят пять; да и нет нужды в том, чтобы он работал как проклятый: мы не стеснены в средствах. Но когда начался весь этот тарарам с моим раком, уговор был тут же забыт. Возможно, муж все еще надеется, что Пол каким-то чудом передумает, вернется домой и займет его место. Или кто-то из девочек. Ему было почти шестьдесят восемь, когда я убедила его сдать нашу ферму в аренду, вместе с доильной установкой, Макнамаре. Но он все равно оставил себе прилегающий к дому участок в двадцать акров. «Пусть у нас останутся несколько сосунков. Чтоб мне было с кем поиграть», — сказал он.

И вот уже почти час он забавлялся с сосунками на улице.

— Держи, детка, — сказал он в 2.19 ночи. В руках у него две чашки с кофе; мой кофе без кофеина и, разумеется, без молока. Рассерженная его долгим отсутствием (ведь это наша последняя ночь вместе), вместо «спасибо» я буркнула «угу». Муж разделся, снова залез в постель. Ноги у него ледяные, сто лет пройдет, пока согреются.

— Беспокоит меня черная корова, — объясняет он. — Пока не пойму, что с ней. И так, и так может быть.

Я молчу, смотрю перед собой.

Не дождавшись ответа, он спрашивает:

— Детка, я тебя потревожил? Хочешь опять заснуть?

— Нет, спать я не хочу! — говорю я.

— Что тогда?

Если б у нас в семье было принято объяснять каждую мелочь, я бы бросила небрежно: «Хочу, чтоб ты меня обнял». Но нет, это не мой стиль. Если он готов обнять меня только по моей просьбе, я предпочту обойтись без объятий.

Он раздумывает некоторое время, потом вновь пытается меня разговорить:

— Давай, может, обсудим твою предстоящую поездку в Лимерик, в следующую пятницу?

— Да?

— Когда я ходил по полю, у меня было время подумать, и вот к какому выводу я пришел. Судя по тому, что говорили медсестры, ты пробудешь в больнице месяца полтора. Значит, у меня полтора месяца на то, чтобы сделать в доме ремонт, создать более подходящие условия для передвижения в коляске.

О, нет. Опять двадцать пять…

— Вчера в библиотеке я взял книгу, — продолжает он. — Там много полезных советов. Например, тебе известно, что максимальный уклон пандуса должен составлять один к двенадцати. Только тогда на него легко въезжать. Ты знаешь правило «один к двенадцати», детка?

Нет, не знаю. Я не отвечаю. Смотрю в пространство. Потягиваю кофе — без кофеина, без молока. Гадость.

— А сам пандус в ширину должен достигать тридцати шести дюймов. А лестничная площадка должна быть шириной не меньше шестидесяти дюймов — чтоб можно было развернуться…

И он все бубнит, бубнит. Бу-бу-бу… чтоб не скользило… Бу-бу-бу… расширить дверные проемы… Бу-бу-бу… дверные ручки рычажного типа вместо шарообразных… Бу-бу-бу-бу-бу…

— Пожалуй, я все-таки посплю, — наконец перебиваю я мужа и, не глядя на него, сворачиваюсь клубочком.

— А, ну давай, детка, — говорит он, снова слезая с кровати. — Я только гляну, как там черная старушка.

Я не сплю. Уже четвертый час. Я лежу без света, прислушиваюсь. На улице теперь нет тишины: в морозной ночи бушует буря. За окном завывает западный ветер, трещат сучья двух больших платанов. Меня вдруг бросает в жар, я ощущаю в боку, сразу же под ребрами, пульсирующую боль. По-видимому, у меня уже и селезенка поражена метастазами. Чтобы заглушить боль, я кладу в рот таблетку морфия, запиваю ее остатками противного кофе и через несколько минут чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.

Обычно муж везет меня в туалет, но сейчас я собираюсь с силами и сама пересаживаюсь с кровати в инвалидное кресло. Гордая собой, я качу в ванную, примыкающую к спальне. Но там вся моя гордость улетучивается, потому что неуклюжая попытка слезть с кресла оканчивается крахом. Наклонившись вперед, я хватаюсь обеими руками за сиденье унитаза, но при этом забываю поставить коляску на тормоз. Коляска откатывается назад, и я падаю, подбородком ударяясь об унитаз. Рвать мне тоже нечем: тужусь вхолостую.

Я соскальзываю на пол — он выложен плиткой, — горячей щекой прижимаюсь к холодной гладкой поверхности. Ощущение приятное. От соприкосновения с холодом тошнота постепенно проходит, и на меня накатывает усталость.

Неплохо бы поспать, думаю я, но мне лень возиться с креслом — все равно не заберусь. Ползком я выбираюсь в спальню, попутно стягивая с батареи большое пляжное полотенце. Вполне сойдет вместо одеяла.

Входная дверь открывается: вернулся муж. В дом врывается шум бури. Муж захлопывает дверь, снимает в холле резиновые сапоги. Сонная, я вытягиваю руки, будто принцесса, ожидающая своего спасителя.

Но он не приходит.

Я слышу, как он, тяжело ступая, поднимается по лестнице, и понимаю, что происходит. Так уже было дважды, и каждый раз потом он все утро извинялся. Впрочем, удивляться тут нечему: он себя не помнит от усталости. Если и не спит на ходу, двигается как на автопилоте. Соответственно, сейчас он по привычке направляется в нашу старую спальню, которая находится на верхнем этаже. Там он бросится на кровать и мгновенно провалится в сон. И только утром он осознает свою ошибку. В старую спальню на инвалидной коляске не добраться. Мы спим в гостевой, потому что она на нижнем этаже.

Мне бы крикнуть: «Я здесь!» Но я молчу. Тихо плачу несколько минут и в конце концов забываюсь тяжелым сном.

К моменту моего пробуждения буря уже улеглась. Комнату заливает яркий свет раннего утра, сочащийся сквозь задвинутые шторы. Я встаю на четвереньки, подползаю к инвалидному креслу, забираюсь в него, потом подкатываю к окну и отодвигаю край занавески. Буря шумела неспроста — на земле лежит толстый слой снега. Я невольно улыбаюсь и решаю выйти на свежий воздух.

Мне удается натянуть свитер поверх ночной сорочки и обмотать вокруг ног пляжное полотенце. К сожалению, носки и туфли я надеть не могу: слишком слаба. В холле я останавливаю свою коляску возле больших резиновых сапог моего мужа и довольно легко натягиваю их. Все, я готова к прогулке.

Я открываю входную дверь. Меня обжигает морозный воздух…

Я возвращаюсь за перчатками и шапкой…

На улице ехать быстро не получается, но мне торопиться некуда. Вокруг волшебная красота. Все укрыто белоснежным одеялом двухдюймовой толщины, на котором еще ни одно живое существо не оставило свой след. Царит тишина, нарушаемая лишь скрипом колес моей коляски и работой легких. Я качу на задний двор, потом по гравийной дорожке, полого спускающейся к реке. Натыкаюсь на первую рытвину, намереваюсь объехать ее, но передумываю. Как мой мальчик Пол на трехколесном велосипеде двадцать восемь лет назад, я направляю коляску на замерзшую лужу, ломаю тонкий лед, баламутя мутную воду.

Нет нужды катить до конца тропинки: река совсем рядом. В этом году она разлилась на целых двадцать ярдов, судя по макушкам камышей, торчащим далеко от берега.

До меня от дома доносится шум, хлопает дверь. Не раздумывая, я пытаюсь спрятаться. Быстро заезжаю за кормораздатчик. Это такая огромная металлическая конструкция, которую мой муж использует, чтобы накормить коров, когда они в поле. Если я буду сидеть тихо, он меня не найдет. Но через ржавые железные прутья я вижу, что он направляется прямо ко мне. Ну да, не сообразила: следы от колес моей коляски.

Когда он подходит ближе, я кидаю в него свой первый снежок. Промахиваюсь. Не беда: у меня еще десять, я их слепила, собрав снег с металлических прутьев. Он продолжает идти ко мне. Я бросаю второй снежок, попадаю ему в плечо.

— Ради бога, детка, — вскрикивает он, но я не унимаюсь, кидаю в него еще три снежка. Все три мимо, хотя ложатся они близко. — Полегче, детка, полегче, — говорит он. — Я же разолью!

Только теперь я замечаю, что у него в каждой руке по кружке. Не стрелять! Оказалось, он принес два горячих виски с лимоном и гвоздикой. В кружках!

— Мужчины есть мужчины, — ворчу я, притворяясь раздраженной. — Что с вас взять? — Я делаю глоток виски. Боже, какое блаженство!

— Молодец, детка! — говорит он. — Вижу, в рот ты попадаешь без промаха.

Я смеюсь. Облачка горячего пара, вырывающиеся из наших ртов, смешиваются в морозном воздухе.

— Прости, детка, — произносит он через минуту.

Я киваю.

— Так что, черная корова отелилась?

— И не думала! — восклицает он с притворным возмущением. — Нахалка! Всю ночь мне спать не давала. Оказалось, у нее просто несварение желудка! Еще месяц будет ходить!

Мы оба опять смеемся. С минуту молчим, потягивая виски. Насмешливо фыркаем. Потом мое кресло приходит в движение. Катится назад. Я забыла поставить его на тормоз. Сначала я смеюсь, а потом вдруг понимаю, что где-то за спиной у меня река. Муж видит опасность и бросается за мной. Вытягивает руку, чтобы схватить кресло, но его ладонь соскальзывает с пластикового подлокотника. Он теряет равновесие и падает в снег лицом вниз, а я продолжаю катиться бог весть куда. Я зажмуриваюсь, напрягаюсь всем телом, ожидая, что вот-вот проломлю лед и бухнусь в ледяную воду. Но кресло замедляет ход, увязает в глубоком снегу. Я смотрю вниз. Мои резиновые боты воткнулись в сугроб, который и остановил меня у самой реки. Мой муж поднимается с земли. Его лицо и весь перед в снегу. Я смеюсь. В ответ он бросает в меня снежок, метя прямо в живот.

Он роняет меня на кровать, как мешок картошки. В очередной раз.

— Прости, — бормочет он. — Ударился голенью о твое кресло.

Мокрый насквозь, он раздевается до носков и трусов. Потом бережно начинает раздевать меня. Снимает мокрые перчатки и пляжное полотенце, свитер и даже ночную рубашку, потому что она пропиталась потом. На левой ноге под коленкой у меня большой незаживающий гнойник. Он меняет повязку. В эти минуты его трусы находятся прямо у меня под носом. Выцветшие синие трусы, которые я стирала сотни раз. На них оторвана пуговица, которую надо бы пришить, но не сейчас.

— Знаешь, до приезда Моники осталось меньше часа, — говорит он.

Я не отвечаю. Я смотрю в пространство, думая — да простит меня Бог — о пенисе моего мужа. Вне сомнения, этот его орган играл важную роль в моей жизни, которая теперь уже совсем скоро закончится. Это единственный пенис, который когда-либо был во мне. Который подарил мне моих бесценных детей. И все же я плохо его представляю. Я не из тех женщин, мой муж не из тех мужчин. Мы занимались сексом — нормальным хорошим сексом — по ночам, с выключенным светом. Но в ванной вместе мы никогда не торчали: один чистит зубы, другой справляет нужду. У нас так не было принято. Еще чего.

Мой взгляд меняет направление, рука сама по себе тянется к трусам моего мужа, оттягивая ширинку в том месте, где оторвана пуговица. Я заглядываю внутрь и вижу маленький сморщенный стручок волосатой плоти. С минуту мой муж никак не реагирует. Продолжает обрабатывать гнойник — накладывает мазь, присыпает порошком. Однако дыхание у него становится прерывистым, стручок в трусах начинает выпрямляться. Я закрываю глаза.

Мгновением позже я разжимаю веки, но лишь чуть-чуть. Так я могу наблюдать за действиями моего мужа. Если я полностью открою глаза и мы встретимся взглядами, чары рассеются. Наложив повязку, он поворачивается и целует меня в губы. По-настоящему. Пальцами бороздит сквозь пучки тонких коротких волос на моей голове. Я продолжаю наблюдать за ним сквозь приоткрытые щелочки. Легкими поцелуями он осыпает мою шею, каждую грудь. То, что от них осталось. Груди сдулись, словно воздушные шарики, в результате облучения или химиотерапии, а может, вообще из-за болезни. Муж трижды целует каждый мой сосок. На мгновение отстраняется от меня, спускает свои синие трусы. Пенис у него не такой большой, как я представляла, но, вероятно, достаточно большой.

Он залезает на кровать. Осторожно раздвигает мои ноги, устраивается между ними. Носки он, очевидно, снимать не собирается, делаю вывод я.

О таком я даже не мечтала. Боже, как это здорово… Этот эпизод, эти ощущения я схороню в глубине души, унесу с собой в больницу, где буду вспоминать их, заново переживать. Боже, как хорошо…

Оооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооо…

Каждая клеточка моего существа вибрирует от наслаждения. Почти каждая. Есть одна, на задворках сознания, которая недовольно бурчит…

Ну почему, почему, почему…

В этот наш последний час, когда мы еще можем побыть наедине…

Я не могу получить то, что на самом деле хочу?

Просто полежать в обнимку со своим мужем.

4.

ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ ЖЕНЩИНЫ, НАЙДЕННОЙ К КОМНАТЕ, ЗАВАЛЕННОЙ ОБУВЬЮ

Лондон, Великобритания, 1999 г.

— Инспектор, — сказал я, — смотрите, что я нашел.

У меня в руке — она в перчатке — банковское извещение с перечнем счетов, которое я достал из-под кровати.

Инспектор Рид мельком глянул на распечатку и угрюмо кивнул:

— Ну что, Тернер, похоже, дело в шляпе?

Я тихо соглашаюсь и почтительно жду, пока он роется в кармане и достает плитку рахат-лукума в шоколадной глазури. В команде Рида я работаю всего неделю, но уже знаю, что этим своеобразным ритуалом он отмечает раскрытие дела. Инспектор содрал обертку и, как и я ожидал, попросил меня высказать свое мнение о месте совершения преступления.

— Убийство, — осторожно начал я, — произошло в этой спальне. Перед нами лежит молодая женщина, полагаю, вьетнамка. Сосед опознал ее, это Суки Мейсон. Одета она в пижаму, и ее забили до смерти. Удары наносились преимущественно по черепу, в точку сразу же над правым ухом, вероятно, тонким каблуком туфли. Сама туфля — сломанная и окровавленная — лежит на ковре.

— Хорошо, Тернер, продолжайте, — говорит инспектор Рид, аккуратно освобождая от фольги верхнюю часть плитки рахат-лукума.

— Также в этой комнате, — более уверенно продолжаю я, — находится туалетный столик; на нем стоят две порожние бутылки из-под красного вина и один грязный бокал. Под кроватью я только что нашел недавно присланную из банка выписку с совместного счета Тайрона и Суки Мейсонов. Очевидно, это убитая женщина и ее муж. В данной выписке, она за истекший месяц, указан перерасход на крупную сумму — 4000 фунтов, многие цифры подчеркнуты красным. Это — платежи, оформленные в долг, все на значительные суммы — от 100 до 300 фунтов. Все покупки сделаны в обувном магазине на Оксфорд-стрит «Харвиз шу импориум», чему есть наглядное подтверждение: огромное количество обуви повсюду — на ковре, в гардеробе, в выдвижных ящиках, под кроватью… Обувь на любой вкус: выходные лодочки, сапоги, туфли на платформе, босоножки, тапочки, кроссовки… — Я жестом показываю на самый примечательный предмет обстановки. — Огромный стеллаж для обуви снизу доверху заполнен туфлями на высоких каблуках. Многие из них на вид очень дорогие, предположительно известных фирм. В общей сложности здесь, должно быть, около ста пар.

— Отлично, — сказал инспектор Рид. Он наконец-то отломил два кубика рахат-лукума и положил их в рот. — С доказательствами все ясно. Теперь, Тернер, объясните, что конкретно здесь произошло.

Я сделал глубокий вдох и стал излагать свою гипотезу:

— У меня нет сомнений, что убийца — муж. Скорее всего, убийство непреднамеренное, произошло в результате ссоры на бытовой почве. Жена этого человека жила не по средствам, тратила много денег на туфли. Полагаю, накануне у него на работе выдался тяжелый день, домой он вернулся поздно и увидел эту чудовищную выписку с банковского счета, а также свою жену, осушившую в одиночестве две бутылки вина. Он решил обсудить с ней расходы по карте и попросил дать объяснения относительно покупок в «Харвизе». Они повздорили. Возможно, она даже стала отрицать, что ходила в обувной магазин, или заявила, что вправе иногда позволить себе маленькие удовольствия. Как бы то ни было, под воздействием винных паров женщина распоясалась, принялась оскорблять мужа, дразнить — в общем, давила на все те рычаги, которые, как она усвоила за годы замужества, дают наибольший эффект, и в итоге здорово его разозлила. Возможно, она сочла, что в раздражении он скажет ей что-то ужасное или даже ударит ее. И в том, и в другом случае акценты в ссоре сместятся: виноватым окажется он, а она одержит моральную победу. И как это уже часто бывало раньше, он вынужден будет принести свои извинения… — Картина, что я нарисовал, полностью овладела моим воображением. Мне пришлось сглотнуть слюну, прежде чем закончить свой рассказ. — Однако на этот раз ее занесло. И он зашел слишком далеко. Муж убил жену одной из ее драгоценных туфель и скрылся с места преступления.

Инспектор Рид отломил еще кубик рахат-лукума и, качая головой, протяжно вздохнул:

— Что ж, убийцу вы определили верно, во всем остальном ошиблись.

Я удивился, так как был уверен в правильности своих выводов.

— Во-первых, вы не заметили, — сказал Рид, — что в выписке указано всего одно поступление. Это явно месячная зарплата. Запись напротив данной цифры гласит — «Детсад». Значит, один из супругов работал в детском саду. Я убежден, что жена, — это мы проверим. Отсутствие других поступлений указывает на то, что именно муж… — Рид чуть поморщился; было видно, что ему неприятно озвучивать свое предположение, — работал дома. Уверен также, — продолжил он, — и криминалисты наверняка подтвердят это, что ему же принадлежат и отпечатки пальцев на грязном бокале.

— Ну хорошо, не спорю, — признал я, — я это не учел, но ведь ссора, по сути, произошла из-за…

— Нет, Тернер. Ссора вышла совсем из-за другого. — Инспектор Рид подошел к стеллажу с обувью и вытащил наугад пять разных туфель на высоких каблуках. — Вот, — сказал он, вручая мне туфли, — примерь-ка на Золушку.

Я по очереди примерил на ногу трупа каждую из туфель. Ни одна не подошла.

Озадаченный, я повернулся к Риду, надеясь, что он подкинет мне подсказку, но тот уже стоял у окна и смотрел на улицу, доедая последний кубик рахат-лукума. На его губах играла довольная улыбка.

У убитой женщины ножки были миниатюрные, они тонули в этих нарядных туфлях. Я перевернул одну вверх подошвой, глянул на размер, и до меня наконец-то дошло.

Туфли восьмого размера носил муж.

5.

А ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ БРОДЯТ ЕЩЕ ОДИННАДЦАТЬ БЫВШИХ ВОЗЛЮБЛЕННЫХ МОЕЙ ЖЕНЫ

Дублин, Ирландия, июнь 2008 г.

Я — не первая любовь моей жены. Честно говоря, я был у нее тринадцатым парнем. До нашего знакомства она в разное время встречалась с дюжиной других мужчин, причем все они проживали в нашем городе. И вот каждый день, выходя на Графтон-стрит[7], я остро сознаю, что любой из мужчин в толпе, возможно, когда-то держал ее за руку, дарил ей цветы, шептал милые глупости на ухо и — что особенно неприятно — несколько раз занимался сексом с моей восхитительной женой.

Несколько дней назад я видел — издалека — одного из ее бывших возлюбленных, и не один раз, а дважды. Остальные представляют для меня лишь список имен, против которых указаны пустячные подробности: место работы, хобби и так далее. Я не знаю этих мужчин, но не исключено, что некоторые из них знают меня. Вот, например, сейчас я стою в очереди на такси у станции Стивенс-Грин[8], и тот мужчина, что едва заметно улыбается, глядя в мою сторону, возможно, когда-то был ее первым возлюбленным. Возможно, он смотрит на меня и думает: «Я занимался сексом с твоей женой! До тебя! Ты теперь ступаешь по моим следам, которые я проложил пятнадцать лет назад. Какой бы точки на ее теле ты ни коснулся своими руками или языком, на ней уже есть мой отпечаток».

Разумеется, это нелепая фантазия. У моей жены Кристины более приличный вкус. Этот мужчина невысок и полноват, лопоухий и, по большому счету, староват для нее. Тем не менее, несмотря на то что начал накрапывать дождь, я решил отправиться домой пешком. Сверля прохожих сердитым взглядом, я зашагал по Харкорт-стрит.

Эта дурная подозрительность возникла у меня несколько дней назад. Мы с Кристиной были на премьере какой-то пьесы Беккета[9] в театре «Гейт». В антракте она пошла в уборную, а я остался сидеть на месте. Я обернулся, обозревая задние ряды. Мужчина, сидевший у прохода, подмигнул мне. Я отвел взгляд, но потом, желая убедиться, что он подмигивал кому-то другому, вновь посмотрел на него. Он опять подмигнул. На этот раз сомневаться не приходилось. Этот совершенно незнакомый мне человек смотрел прямо на меня и улыбался, насмешливо вскинув брови. Я в удивлении отвернулся.

Объявили об окончании антракта. Кристина вернулась в зал, и спектакль продолжился.

Позже, когда зажегся свет и мы, поднявшись с кресел, направились к выходу, я показал Кристине на этого незнакомца и спросил, знает ли она его.

— A-а, этот… — протянула она. — Это Эрик. Когда-то мы были знакомы. Он тогда учился на журналиста в Дублинском университете. Он — мой бывший парень.

Я был потрясен. Ведь я полагал, что это какой-то дурачок и его подмигивания — безобидная причуда. Признание Кристины заставило меня взглянуть на ситуацию в совершенно ином свете. Было ясно, что Эрик узнал мою жену и предположил, что я — ее муж.

— Назвав его своим парнем, ты имела в виду, что ты спала с ним, так? — уточнил я у Кристины.

— В общем… да, — ответила она, морща лоб, как всегда это делала, когда считала, что я веду себя по-идиотски.

— Сколько раз?

— Да ну тебя, — отмахнулась она. — Не знаю. Несколько, наверно.

— Несколько? — спросил я. — А это сколько?

— Не будь смешным, — сказала она. — Не знаю! Давно это было. Может, раз восемь-девять. Максимум десять.

Черт, подумал я. «Десять раз» может быть сколько угодно. И наверняка не в обычной позе. Этот Эрик, должно быть, опробовал с моей женой все возможные способы. А теперь, спустя годы, еще и подмигивает. Сволочь!

Вместе с толпой мы пошли к выходу, выбрались на улицу. Эрик уже исчез, но у меня на душе по-прежнему было неспокойно.

По дороге к автостоянке Кристина заметила:

— Ну вот, ты опять захандрил.

— Ничего я не захандрил!

— Тогда в чем дело?

— Просто задумался.

— Задумался? О чем же?

— Если честно, мне не нравится, что этот самодовольный идиот Эрик когда-то был в интимных отношениях с моей потрясающей женой.

— Что за вздор?! Ты ведешь себя как ребенок, — сказала Кристина. — Это было сто лет назад. Не глупи.

Я не ответил.

— Послушай, — сказала она, отпирая машину, — я давно о нем ничего не слышала. Мне известно только, что он устроился на работу в одну из газет, пишет рецензии на спектакли. Очевидно, поэтому он и был сегодня в театре. Если ты будешь впадать в хандру каждый раз, когда увидишь парня, с которым я недолго встречалась сто лет назад, тогда, пожалуй, нам не стоит больше ходить на премьеры. — В голосе Кристины слышались язвительные нотки.

— Дельная мысль, — отозвался я, отнюдь не язвительным тоном.

Итак, решено: на премьеры мы больше не ходим. К сожалению, относительно всего остального в голове у меня царил полный хаос. В час ночи я лежал без сна, думая об Эрике, черт бы его побрал. Рядом со мной крепко спала Кристина.

— Будь он проклят, этот Эрик. Мерзкий тараканишка, — пробормотал я. — Ишь, губы раскатал. На МОЮ ЖЕНЩИНУ.

Я понимал, что зря накручиваю себя. Эрик для меня не был новостью. В жизни Кристины он был пройденный этап, и я давно о нем знал. Он был одним из имен в списке ее бывших кавалеров, который она постепенно мне раскрыла, причем раскрыла много лет назад, когда мы только начали встречаться. Когда находились на стадии «узнавания всего друг о друге». Но…

Но тогда моя жена еще не была моей. С кем она спала прежде, для меня не имело значения. Важно было то, что она восхитительна. Важно было то, будет ли она спать со МНОЙ. И как часто?

— Но теперь она моя, — пробормотал я, — и абстрактное имя обрело лицо.

И вот это лицо вступало в сексуальный контакт с моей женой как минимум десять раз. Это немало. Это вызывает определенные вопросы. Ужасные, мучительные вопросы.

Нравилось ли Кристине заниматься сексом с Эриком?

Пожалуй… да, наверняка. И вряд ли она лежала под ним как бревно.

Доводилось ли ей испытывать сильные, пронизывающие оргазмы? Сотрясавшие все ее существо на протяжении нескольких минут? И этот ритмичный Эрик, должно быть, всегда доставлял ей удовлетворение?

Ммм….

И после, когда она, потная, нежилась в блаженстве остывающей страсти, с ее губ невольно срывалось тихое «Я люблю тебя»?

Прекрати.

А теперь, спустя годы, исполняя «супружеский долг» по отношению к мужу, когда она утомлена и совсем даже не на взводе, не вспоминает ли она Эрика?

Я же сказал: прекрати!

Или, хуже того, когда она ВОЗБУЖДЕНА и вот-вот испытает оргазм, может быть, она представляет себя в постели с Эриком, представляет его набухший, пульсирующий…

Прекрати, прекрати, ПРЕКРАТИ!

Чтобы избавиться от раздражающих мыслей, я пошел в туалет, но, опасаясь, что от волнения не попаду в унитаз, опустился на сиденье и помочился сидя. И тут мне вспомнилась еще одна подробность нашего разговора.

— Кто с кем порвал? — спросил я в машине по дороге домой.

— И когда только ты успокоишься? — вздохнула Кристина. — Не знаю, это было очень давно. По-моему, он меня бросил, потому что уезжал на год в Америку и не хотел, чтобы его здесь что-то удерживало.

Выходит, этот идиот попробовал мою жену, испытал и забраковал. Да кто он такой?! Подонок. Боже! Я его убью. Или, по крайней мере, найду его завтра и набью ему морду.

1. За то, что посмел подмигивать мне.

2. За то, что посмел трахать мою жену, пусть и в далеком прошлом.

3. За то, что посмел лишить меня сна, заставляя думать о размерах его пениса.

Да, завтра же первым делом Займусь этим. Залезу в Интернет, пороюсь в телефонном справочнике, обзвоню все газеты, чего бы мне это ни стоило. Завтра я методично перерою весь наш миллионный город и найду Эрика.

Как оказалось, никого искать не пришлось.

Я наткнулся на него буквально на следующий день, прямо утром, даже не успев толком проснуться. С воспаленными глазами после бессонной ночи, я сел на трамвай, следуя в Сандифорд[10] на деловую встречу. Когда трамвай остановился в Килмакуде[11], я глянул на дальнюю платформу. Там стоял Эрик. В руках он держал сотовый телефон, видимо, отправлял кому-то текстовое сообщение. Поглощенный своим занятием, меня он не заметил. Я вскочил со своего места и пошел к выходу. В считаные секунды я обойду последний вагон и через пути перейду на ту сторону, где он стоит. Он и опомниться не успеет, как я сломаю ему челюсть.

Ну а что потом? — спросил я себя.

А вдруг он тоже ударит тебя в ответ? Ты к этому готов?

Да. Пошел он… Пусть только попробует… Я с лихвой отплачу ему за каждый удар.

Ну хорошо, ты победишь в драке, а что потом? Неужели ты и впрямь думаешь, что на том все и кончится?

Хм…

Тебя, конечно, задержит полиция. Свидетелей вон сколько. «Абсолютно неспровоцированное нападение, господин полицейский! Я все видел!»

Придется заплатить штраф, посидеть пару дней в кутузке. Но это того стоит.

А твоя жена тем временем узнает о твоем поступке. Скажет: «Что за мальчишество?! Даже не верится!» И сочтет своим долгом навестить беднягу Эрика в больнице, принесет ему виноград и цветы. А он скажет: «Детка, ты выглядишь потрясающе… ну и дурак же я, что бросил тебя…»

Прекрати.

Двери трамвая с шипением закрылись. Я поехал дальше.

Следующие несколько дней я на чем свет ругал себя за рассудительность, осмотрительность и трусость. Дважды за два дня повстречав одного из бывших любовников жены, я теперь видел их, как мне казалось, всюду. Стоя в очереди к банкомату или на такси у парка Стивенс-Грин, гуляя по Кинг-стрит… Все они издевательски улыбались, глядя на меня.

Однажды вечером, после ужина, за которым я съел всего лишь полпорции, я лежал в ванне. И тут вошла Кристина.

— Все еще дуешься из-за Эрика? — спросила она. — Уж четыре дня прошло.

— Да, — ответил я. — Я видел его еще раз, сразу же на следующий день, когда ехал в трамвае. С тех пор прошло всего три дня.

— И что ты сделал? — встревожилась она. — Оскорбил его? Ударил?

— Нет, я его не бил и вообще с ним не разговаривал.

— Слава богу, — с облегчением произнесла она. — Вот это уже по-взрослому.

Кристина отвернулась, поправляя одно из гостевых полотенец, висевшее чуть косо. Я смотрел ей в спину, и у меня возникла идея.

— Послушай, раз уж я такой взрослый… — Я озорно рассмеялся. — Продемонстрируй свою благодарность. Залезай сюда ко мне.

— Хочешь, чтоб я приняла с тобой ванну? — хмыкнула она. — Весьма своеобразный способ выражения благодарности. Может, лучше принести тебе чашку чая?

— Нет, чаю не надо.

— Даже с шоколадным печеньем?

— Нет, не хочу я ни чаю, ни печенья. Только тебя, прямо сейчас, в ванне.

— Что ж, ладно. — Кристина начала стягивать с себя кофточку. — За то, что ты признал мое прошлое, смирился с тем, что оно существовало, и понял, что с ним давно покончено. — Она расстегнула молнию на юбке, и та тоже упала на пол. — За то, что ты не допустил, чтоб твое душевное равновесие зависело от какого-то парня, с которым я встречалась много лет назад. За то, что… — продолжала Кристина, отбрасывая в сторону свое нижнее белье, но я уже не слышал ее, потому что сгорал от вожделения. И я искренне верил ей. Верил в то, что отныне я и в самом деле буду более достойным, более зрелым человеком.

Не прошло и двух минут после соития — я все еще наслаждался мгновениями полнейшего счастья, — как меня опять начали мучить сомнения.

— Нет, но двенадцать любовников! Как тебя только хватило на всех?!

— Послушай, — сказала Кристина. — Свой первый сексуальный опыт я получила, когда мне было шестнадцать лет. С тобой я познакомилась в двадцать девять. Неужели по одному парню в год — это так уж много? По-твоему, я развратница? С некоторыми у меня был роман на одну ночь, с другими отношения тоже длились недолго — максимум полгода. Поверь, у меня были продолжительные периоды, когда я вообще не занималась сексом.

— Ну хорошо, — сказал я. — Тогда другой вопрос: теперь, когда в твоих глазах я стал зрелым мужем, объясни, пожалуйста, почему, например, ты запала на Эрика?

Я хотел услышать, что с Эриком она сильно ошиблась. Что в постели он был никакой. Что она никогда его не любила.

— Ну… Эрик, когда хочет, может быть очень обаятельным.

— Ммм…

Увы, мне в сердце вонзили острый нож.

— У него великолепное чувство юмора, и внешне он симпатичный. Во многом на тебя похож. Правда.

— Ммм…

Нож начал кромсать мое сердце.

— Но ты мне нравишься больше.

— Ммм… Чем конкретно?

Всё, сердца у меня нет. В груди вместо сердца куски мяса.

— Ты более искренний, более внимательный. Как правило. Ты добрее.

Проклятие! Я не хочу, чтоб мне отдавали предпочтение за то, что я искренний. И добрый.

А за что тебе надо?

За то, что у меня пенис длиннее. Или толще — что тоже неплохо.

Этими своими мыслями я не поделился с Кристиной.

— Просто теперь из-за Эрика мне кажется, что нашу любовь предопределили обстоятельства — место и время первой встречи, возраст, когда мы познакомились. Не какое-то особое влечение, родство душ. Ты запросто могла бы выйти замуж и за него.

— А как же та девушка, Одри, с которой ты встречался семь лет? — заметила Кристина. — По-твоему, я в восторге от твоих похождений?

— Я всегда говорил, что это было ошибкой, — сказал я.

— Ой, не заливай. Если вы так плохо ладили, что ж ты семь лет с ней возился? Ты наверняка любил ее. И наверняка спал с ней не раз. Ну, что скажешь?

Не отвечая, я схватил полотенце, потому что вода в ванной вдруг показалась мне невероятно холодной. Да, Кристина права. Пока она весь свой третий десяток перебирала парней, поддерживая с ними непродолжительные отношения или заводя романы на одну ночь, я почти семь лет встречался с одной и той же женщиной: Да, пожалуй, я любил ее, и мы много занимались сексом, по крайней мере, первые пять лет.

Кристина встала и потянулась за халатом; с ее тела на пол капала вода. Я закрыл глаза, вспоминая Одри, — впервые за много лет.

Мы вступали в интимную близость, наверное, тысячу раз. Боже! Невообразимо много, да? Но ведь шесть лет и девять месяцев — это 2463 дня. На первых порах мы предавались любовным утехам ежедневно (однажды умудрились сделать это четыре раза за двадцать четыре часа!). Потом, на третьем году наших отношений, стали заниматься сексом через день, потом — два раза в неделю, потом — раз в неделю, а в конце, перед разрывом, почти не прикасались друг к другу. Но к тому времени мы уже жили вместе, надеясь таким образом разрешить наши проблемы. И тогда мы уже были не любовниками, а просто хорошими соседями по квартире.

К слову об Одри. Как и я, она была девственницей, когда мы начали встречаться. И насколько я могу судить, она ни разу мне не изменяла. Последний раз я слышал о ней два года назад. Тогда, по словам наших общих друзей, она все еще жила одна. Интересно, теперь, спустя четыре года после нашего разрыва, у нее кто-нибудь есть? Наверняка. А если она так и не встретила никого другого, значит… я — единственный мужчина, с которым она когда-либо спала.

На следующий день, обедая в своем любимом ресторане «Т. П. Смитс», я опять столкнулся с Эриком. Я сидел сбоку за стойкой, решая, что мне выбрать: лосося в чесночном соусе или гратен[12] из креветок и тортеллини[13]. И тут входит Эрик. Он решительным шагом направился прямо ко мне и сел на табурет рядом. Не спорю, ресторан был забит, свободных мест было мало. Но все равно это была наглость.

— Мне треску на пару, — крикнул он моей официантке и стал устраиваться поудобнее, повесив на крючок свой пиджак. Потом повернулся ко мне и, будто только что меня заметил, кивнул. Я напрягся, ожидая, что он отпустит какую-нибудь смачную реплику. Ничего подобного. Он достал свой мобильник и принялся набирать текстовое сообщение.

Перед нами поставили заказы. Несмотря на то что Эрик, к счастью, не стремился завести со мной разговор, обед для меня стал тяжким испытанием. Я пытался есть, а Эрик возился со своим телефоном, то и дело пихая меня локтем. Я пытался есть, а его телефон постоянно пищал, принимая сообщения. Я пытался есть, а почти вплотную ко мне сидел тупой осел, некогда наслаждавшийся сексом с моей женой.

Наконец, проглотив свой обед, Эрик поднялся, собираясь уйти. Он надел пиджак и, наклонившись, шепнул на ухо:

— Кланяйся от меня очаровательной Кристине.

Черт бы его побрал! Как он смеет называть мою жену очаровательной? Она, конечно, очаровательна, но как он смеет? Слащавый тон, каким он произнес ее имя, подразумевал, что он помнит, как она шастала к нему в постель.

— ЧТО?! — заорал я, но Эрик уже продвигался к выходу. Я соскочил с табурета, намереваясь броситься за ним вдогонку, но путь мне преградила официантка, несущая три тарелки с картофелем. К тому времени, когда я выбрался на улицу, Эрика уже и след простыл. Я кинулся к торговому центру «Джервис» — Эрика не было видно. Я свернул налево и побежал по Кейпел-стрит. Тот же результат.

— К черту его! — крикнул я, повернувшись лицом к реке. — К ЧЕРТУ!

В ту ночь, лежа в постели, я все еще проклинал Эрика. Пребывая в агрессивном настроении, требующем решительных действий, я осмысливал свое положение. У меня был план А: не ходить на театральные премьеры. Этот план полностью провалился. Пора было переходить к плану Б.

Должен признать, это был не очень красивый план. Вот почему я держал его про запас, надеясь, что мне не придется его воплощать. Попросту говоря, пришло время заняться сексом с другой женщиной. Только так я смог бы восстановить баланс в наших отношениях с Кристиной. Хорошо бы отправиться в Килмакуд и там найти и соблазнить нынешнюю подружку или жену Эрика. Это был бы идеальный вариант.

Впрочем, это может быть любая другая женщина, которую мне удастся снять в ночном клубе. Кристине я сказал бы, что иду на отвальную, которую устраивает один парень, увольняющийся с работы. Потом подцепил бы женщину, мы сняли бы номер в гостинице, и к двум, максимум трем часам ночи я был бы дома.

Но, конечно, самый простой и верный вариант — это заявиться к моей бывшей подружке Одри. Может, она до сих пор живет по тому же адресу…

Казалось бы, в восемь часов вечера движение на городских дорогах вообще должно замереть. А я еле-еле полз в пробках, а потом и вовсе встал: передо мной столкнулись легковой автомобиль и автобус. Объездного пути не было, так что мне пришлось сидеть и ждать, когда приедут аварийные службы. Я включил радио, потом в волнении выключил его. Закрыл глаза, пытаясь представить встречу с Одри, если она по-прежнему живет на Уитуорт-роуд.

«Привет. Ты, наверно, меня не помнишь?» — начну я.

Одри невольно улыбнется.

«Милое местечко», — скажу я, когда она пригласит меня в дом, и это будет ложь. Сам я никогда там не был, но один наш общий друг заходил к ней в гости и потом описал мне ее жилище: темная квартирка на цокольном этаже с крошечной кухонькой и крошечным туалетом. Ковер ужасный. Из корзины для грязного белья вываливается серовато-белое нижнее белье. Единственный стол занимает портативный компьютер, заваленный грудами пластиковых папок и бумажных листов.

«Пишу кандидатскую, — объяснит Одри извиняющимся тоном. — Порой мне кажется, что никогда не закончу».

В ее маленькой квартирке всего два стула, и на обоих громоздятся картонные папки, так что присяду я на краешек комода. Одри пойдет ставить чайник, а я тем временем постараюсь найти подтверждение еще одной подробности, которую сообщил мне наш общий друг. У него не очень острое обоняние, но он уловил в квартире запах кошки. Или кошек. Самих кошек он не видел, но окно было открыто, а на подоконнике стояли миски и поддон с песком — очевидно, кошачий туалет. Он подозревал, что ее кошки не всегда им пользуются.

Потом Одри принесет мне чай, такой, какой я пью — с двумя кусочками сахара, — и сядет на кровать. А потом… надеюсь… я замечу, что две верхние пуговицы на ее блузке расстегнуты. Я устремлю взгляд на аппетитную ложбинку между ее пышными грудями, а она вдруг вскочит с кровати, быстро подойдет ко мне и прижмется к моим губам своими пухлыми губами. Я ее поцелую. Положу ладонь на ее ягодицы, притяну ее к себе. Мы опять прильнем друг к другу в страстном поцелуе.

«О боже, — произнесет она. — Как хорошо. Хочу еще».

А я отвечу…

А как же Кристина?

Я резко открыл глаза и увидел, что автобус теперь блокирует только одну полосу. Скоро движение откроют. В самом деле, как же Кристина? С другими парнями она встречалась до того, как вышла за меня замуж. А я собираюсь изменить ей, находясь с ней в браке.

Вздор! Я опять закрыл глаза и попытался вновь предаться приятным фантазиям. Я снова вообразил себя в квартире Одри, в ее объятиях. Правда, уже без былого энтузиазма. Я представил, как смотрю через ее плечо и вижу на подоконнике бурую кошку. Она спрыгивает в комнату и идет прямо ко мне. Я чувствую, как ее хвост обвивается вокруг моей ноги. Ощущение мне не нравится. Я открыл глаза.

Через пятнадцать минут я все же попытался привести в исполнение свой план Б. Приехал на Уитуорт-роуд, остановился у дома, который выглядел именно таким, каким я его себе представлял. Несколько раз позвонил в квартиру номер 8, но ответа не получил. Тогда я позвонил в квартиру номер 7. Дверь открыл молодой поляк.

— Да, — подтвердил он, — в восьмой квартире живет темноволосая женщина, но имени ее я не знаю.

Я стал расспрашивать его о соседке.

— Не знаю, — ответил он. — Какое мне дело до того, есть у нее парень или нет?

В общем, я отправился восвояси, так и не выяснив, живет ли Одри по-прежнему в том доме, есть ли у нее кто-нибудь. Закрывая за собой калитку палисада, я заметил в углу двух кошек. Они лежали, свернувшись клубком, и холодно смотрели на меня. Возможно, в этом был какой-то смысл, а может, и нет.

Наверно, мне следовало добить свой план Б, но я утратил к нему всякий интерес. Я вернулся к плану А в его новой, усовершенствованной версии, согласно которой я не только отказался от посещения премьер во всех театрах, но также перестал ездить на трамвае (по красной линии; на зеленой, насколько я знал, меня никто непотребный не подстерегал) и ходить в ресторан «Смитс». Признаюсь, поначалу эти ограничения были для меня обременительны, но очень скоро каждому из них я нашел вполне достойную замену: я стал ходить в другой ресторан, а на работу — пешком, ведя более здоровый образ жизни.

И вот результат: за четыре месяца я ни разу не встретил Эрика. Теперь я все меньше дуюсь на жену, реже бросаю сердитые взгляды на прохожих. Словом, постепенно восстанавливаю свое душевное равновесие. И я надеюсь, что сумею держать в узде свою ревность, но на моем горизонте по-прежнему маячит угроза. Где-то здесь, в этом городе, ходят еще одиннадцать экс-кавалеров Кристины. У каждого из них есть свое место работы, свой любимый бар, свой повседневный маршрут.

Мне известны лишь имена этих мужчин: Дэйвид, Майкл, Брайан, Фрэнк, Лайам, Шон, Джер Л., Энтони, Джеймс, Олли и Джер О. И каждый день я обращаюсь к ним с молчаливой мольбой, горячей мольбой:

«ВЫ! ВСЕ! НЕ ЛЕЗЬТЕ! В МОЮ ЖИЗНЬ!»

6.

ВЕЧНО ВТОРОЙ

Афины, Греция, 408 г. до н. э.

— Ксилон, прошу тебя, не надо, пожалуйста, — голосила она.

— Не реви, глупая женщина! — рявкнул он. — Скажи лучше, почему я не должен бросать твоего кота со скалы? Приведи хотя бы один убедительный довод.

Она продолжала плакать. Ксилон взял кота за шкирку и размахнулся.

Желчность натуры у Ксилона начала развиваться еще в школьные годы. Он был очень умен и в любом другом классе прослыл бы первым учеником, гением. К несчастью, его сосед по парте, Сократ, побеждал во всех викторинах, получал наивысшие баллы за диктанты, а позже заложил основы западной философии. Ксилон собрал великолепную коллекцию синих розеток, но его это не радовало. Он все больше озлоблялся, потому что ему никак не удавалось завоевать красную розетку лучшего ученика.

После школы их дороги разошлись. Ксилон получил место в Академии, Сократ стал бродячим философом. Следующие тридцать лет Ксилон уверенно поднимался по служебной лестнице, пока не занял должность проректора. Жалованье ему платили солидное, он был достаточно богат и каждый год покупал новую, более современную колесницу, а также приобрел виллу на побережье Аттики. Сократ же тем временем жил на скудные деньги, которые зарабатывал частными уроками. Колесницы у него не было, он всюду ходил пешком, и все его имущество состояло из того, что он носил с собой. Он вел, так сказать, кочевой образ жизни: ночевал на свободных кроватях или за диванами в гостиных своих почитателей.

Позже, когда и Ксилону, и Сократу шел шестой десяток, их давнее соперничество разгорелось с новой силой. Это произошло в Афинах на симпосионе[14], ежегодном мероприятии, устраиваемом в честь богини мудрости. Несколько сот ученых мужей собирались в Парфеноне[15] и напивались. Серьезное событие — состязание интеллектуалов — имело место только в последний, третий день пиршества. После каждого раунда число участников сокращалось: слабейшие выбывали. В семь часов вечера проводился последний раунд, в котором участвовали всего двое мужчин. На протяжении вот уже девяти лет финалисты были неизменны, как и результат: первый — Сократ, второй — Ксилон.

Не получив общественного признания, свое тщеславие Ксилон тешил дома. Что бы ни происходило за стенами его жилища, на своей вилле он был господин и хозяин. Иными словами, он нещадно изводил свою жену Демтрию. Если на ней был неподходящий наряд или она что-то плохо выстирала, он изо дня в день напоминал ей об этом, и так было все тридцать пять лет, что они жили вместе.

Верный амплуа заядлого спорщика, свои претензии к бедной женщине он предъявлял в форме вопросов, будто вел с ней полемику. Вместо того чтобы просто раскритиковать стряпню жены, он спрашивал:

— Можно ли месиво на этой тарелке по праву назвать едой?

Демтрии приходилось отвечать. Если она молчала, если уходила в другую комнату, Ксилон следовал за ней и повторял свой вопрос. В итоге он вынуждал ее дать хоть какой-нибудь ответ, но для нее это все равно ничем хорошим не кончалось. Она во многих отношениях была достойная женщина (и замечательная кухарка), но разве могла тягаться в искусстве спора со вторым спорщиком Греции? И в результате она тихо соглашалась, что «месиво» на тарелке — это не еда, а потом извинялась. Одержав победу в споре с женой, Ксилон веселел и возвращался к столу, рассказывая Демтрии о том, как прошел его рабочий день. (Сыпля при этом шутками, поглощая свой ужин.) Демтрия стояла у раковины, вполуха слушая мужа. Ее кот терся о ее отекшие, со вздувшимися венами ноги; занимаясь посудой, она смотрела в окно на искрящиеся голубые воды Эгейского моря.

В тот год, когда Ксилон стал вторым в девятый раз, Сократ сделал заявление, потрясшее все интеллектуальное сообщество. За месяц до симпосиона он сообщил, что не будет участвовать в диспуте. Букмекеры мгновенно объявили фаворитом Ксилона. Сам Ксилон спокойно сказал своим коллегам, что он отнюдь не самонадеян, что есть много других талантливых спорщиков, способных победить в состязании. Но в душе он ликовал: близился час триумфа.

Перед самым симпосионом Ксилон взял на работе недельный отпуск и стал готовиться к состязанию. Закрывшись в своем кабинете, он штудировал книги, не желая полагаться на волю случая. Утром того дня, на которое был намечен диспут, он находился в приподнятом настроении. Отправляясь на симпосион, он даже остановился в дверях и чмокнул жену в щеку. Она помахала ему на прощание. С надеждой. С волнением.

Вечером, заслышав грохот его колесницы, мчащейся по улице, Демтрия догадалась, что муж проиграл в финале. Домой он явился в отвратительном настроении.

— Все пошло не так с самого начала, — кричал он. — У Парфенона я не мог найти свободного места, чтобы оставить колесницу. Объехал его три раза и в результате оставил экипаж в четверти мили от храма!

— Боги всемогущие, — охнула Демтрия.

— А что же состязание? Опять второй! Причем уступил не Сократу. Нет! На этот раз духовному сыну Сократа! Его блестящему ученику по имени Платон. Парню всего девятнадцать лет! А он меня победил! Ты понимаешь, что это значит?

Да, Демтрия понимала. Молодой Платон уже впитал в себя все, что знал Сократ. На следующий год он будет еще сильнее, через год — вдвое сильнее. Ее муж потратил годы, чтоб быть вторым после Сократа, а теперь что его ждет? Он опять будет вторым. Вторым после какого-то юного щеголя.

— Ты присядь, поужинай, дорогой. Я приготовила твое любимое блюдо, — сказала она.

Но ничто не смогло бы умиротворить Ксилона. Он жаждал борьбы, хотел бороться и победить. Его глаза горели, как у загнанной в угол крысы. Он медленно вертел головой, круглой, как у совы, со щетиной вместо волос, высматривая, к чему бы придраться. Все, казалось, на своих местах. И вдруг он заметил, что дверь в его кабинет чуть приоткрыта.

— А-га! — закричал Ксилон, кидаясь в свой кабинет.

Через несколько минут он появился оттуда и решительным шагом направился к жене, протягивая руку со сложенными пальцами. Когда он подошел ближе, она заметила, что он сжимает волосок из кошачьей шерсти.

— Разве твоему коту категорически не запрещено соваться в мой кабинет? Разве я не предупреждал, что его следующее вторжение станет для него последним, глупая женщина?

Ксилон зачерпнул ложкой со своей тарелки и опустился на одно колено.

— Кис-кис-кис, — позвал он, зловеще улыбаясь.

Как и сам Ксилон, кот Демтрии, привыкший питаться вкусно и сытно, был весьма упитан. Животное стало облизывать ложку, а Ксилон — он был хитер, — чтобы не спугнуть его, осторожно просунул ладонь под брюхо кота.

— Нет, Ксилон, не надо, нет, нет, нет, — завопила Демтрия, догадавшись, что задумал муж. — Нет, нет, нет, — голосила она, кидаясь за ним на улицу, к низкому ограждению на краю скалы.

— Не реви, глупая женщина! — рявкнул Ксилон. — Скажи лучше, почему я не должен бросать твоего кота со скалы? Приведи хотя бы один убедительный довод.

Демтрия продолжала плакать. Ксилон схватил кота за шкирку и размахнулся. Кот, наконец-то сообразив, какая участь его ждет, стал отчаянно сучить лапами в воздухе, пытаясь найти, за что зацепиться. Вывернув шею, он попытался впиться острыми зубками в руку Ксилона. Но боец из него был никакой: он был слишком толстый.

— Посыл, лежащий в основе твоего утверждения, не доказан! — вдруг воскликнула Демтрия.

— Это ты о чем? — растерялся Ксилон, изумленный как ее заявлением, так и той терминологией, к которой она прибегла.

— А ты остановись на мгновение и внимательно посмотри на кота, — сказала Демтрия.

Рука Ксилона, в которой тот держал животное, замерла в воздухе, а Демтрия продолжала:

— Я мало что в этом смыслю, дорогой, но можешь ли ты сказать мне, сколько волосков на его теле?

— Тысячи, миллионы, миллиарды, наверно. Бессчетное количество. Почему ты спрашиваешь? — спросил Ксилон, прищурившись.

Кот снова начал вырываться, и на этот раз Ксилон бросил его на траву.

— А сколько волосков, дорогой, — не унималась Демтрия, — по-твоему, было на его теле сегодня утром?

— Очевидно, столько же, — ответил Ксилон. — Миллионы, миллиарды.

— Тогда как ты докажешь, что одного теперь не хватает? Как ты установил, что он потерял один волосок в твоем кабинете?

Ксилон открыл рот, собираясь дать ответ, но не смог его сформулировать. В мгновение ока он был поставлен в тупик. В мгновение ока его жена одержала над ним верх.

Демтрия сдержанно улыбнулась и закрепила свою победу:

— Я мало смыслю в таких вещах, дорогой! Но, полагаю, только пересчитав все волоски в шерсти кота до и после, ты смог бы убедительно доказать свою точку зрения.

Издалека, с другого конца сада, донеслось мяуканье.

Аргументация жены привела Ксилона в замешательство. Потерпеть поражение от Сократа или Платона — это одно, но проиграть спор собственной жене — это уже совсем другое. Такого просто нельзя было допустить. Пытаясь найти достойный ответ, Ксилон побагровел, заскрипел зубами.

Было ясно, что Демтрия победила, справедливость была восстановлена. Она всегда была права, но ей всю жизнь приходилось извиняться перед мужем. И только один этот раз, под гнетом чрезвычайных обстоятельств, она рискнула бросить вызов Ксилону и… побила мужа его же оружием. Это доставило ей огромное удовлетворение.

— Постой! Постой! — крикнул Ксилон, надувая губы. — Одну секунду на раздумье!

При виде его растерянного лица Демтрия не удержалась от смеха. Это лишь подлило масла в огонь. Ноздри Ксилона затрепетали. Демтрия захохотала еще громче. Все напряжение, что скопилось в ней за тридцать пять лет пресмыкательства перед мужем, вылилось в исступленный истерический хохот.

Ее реакция была вполне понятна, но имела печальные последствия. Хохоча, она согнулась в три погибели, держась за живот, и вслепую стала пятиться задом. Споткнувшись о низкое ограждение, она сорвалась со скалы.

Ксилон, надо отдать ему должное, не застыл на месте. Подчиняясь инстинкту, он спокойно шагнул с края скалы, последовав за женой в пропасть. Перед самым падением на камни он язвительным тоном прокричал свое последнее возражение, придуманное за миг до гибели. Но Демтрия уже не успела ответить.

7.

ПЯТЬДЕСЯТ СПОСОБОВ ДОСАДИТЬ МУЖУ

Берлин, 1988 г.

Мой муж очень впечатлительный человек. Существует, должно быть, не менее пятидесяти способов вывести его из себя. В основном у меня это получается случайно: например, я забываю купить ему сигареты, или подаю на ужин одно и то же два вечера подряд, или спрашиваю его о чем-нибудь, когда он смотрит по телевизору футбол. Минувшим вечером, в день его рождения — ему исполнилось тридцать четыре года, — я открыла еще один способ.

После полуночи мы были на нашем балконе. Внизу город сиял огнями, поэтому вдалеке, на полпути к горизонту, легко можно было различить темную полосу — абсолютно прямую линию. Однако мой муж не смотрел на Стену. Крепко закрыв глаза, он «занимался со мной любовью». Я говорю это с иронией, потому что на самом деле это было не так. Он (только ради бога, не подавитесь от смеха) занимался любовью с Мэрилин Монро.

Он всегда закрывал глаза, едва мы приступали к эротическому стимулированию. Я и раньше подозревала, что происходит за его опущенными веками, но до вчерашнего дня не знала точно. Поскольку для него это был особенный день, я спросила, чего бы он хотел.

— По-настоящему?

— Да. Чего бы ты хотел на самом деле?

— А давай, может, попробуем ролевую игру? — предложил он. — Чтобы придать остроты ощущениям.

— Как это?

Он стал подробно описывать свою фантазию. Я должна вообразить себя Мэрилин Монро, а он будет Джо Димаджо[16].

— Кто это? — спросила я.

— Знаменитый американский бейсболист, — ответил мой муж.

Также мы должны были мысленно представить, что сейчас 1961 год. Почему? Потому что, как выяснил мой муж, только в тот год они могли одновременно посетить наш город: Мэрилин приезжала на съемки фильма, Димаджо — чтобы выступить в товарищеском матче перед оккупационными войсками союзников. А еще в тот год солдаты Хрущева возвели Берлинскую стену.

Мой муж попросил, чтобы я представила, будто мы находимся в пентхаусе гостиницы «Асканишер» и ощущаем запах высыхающего цемента.

На мой взгляд, это была дикая идея, но я не могла ему отказать. День рождения все-таки. Мы разделись, он лег на меня, закрыл глаза. Мои глаза были открыты. Мысль о том, что я совокупляюсь с некой звездой бейсбола прошлой эпохи, меня вовсе не возбуждала — напротив, убивала всякое желание. Я уже смирилась с тем, что это будет один из случаев (уверена, каждой женщине это знакомо), когда ты просто лежишь, отдаваясь мужу, и думаешь о том, что надеть завтра на работу. И тут мой муж открыл рот.

— Ооо… — выдохнул он и, тиская мои груди, сказал с американским акцентом: — Ну же, Мэрилин, ты такая горячая…

Ничего себе! Фу, какая гадость. Не спорю, сама виновата. Нечего было спрашивать его о том, что он хочет. Но это уж слишком! Называть меня бог знает кем, будто я резиновая кукла, кусок мяса в форме женщины, на который можно проецировать образ Мэрилин Монро!

— Твое «Ну же, Мэрилин» не по адресу. Я — Елена. И ты тискаешь не ее груди, а мои!

Он пожал плечами (клянусь, по-американски) и все так же, с закрытыми глазами, продолжал вонзаться в меня.

— А ты, — продолжила я; мои губы находились прямо у его уха, — не Джо Димаджо, легенда «Нью-Йоркских янки». Ты — Гельмут Милх, водитель автопогрузчика с фабрики на Мюнцштрассе.

Он зажмурился, стал двигаться быстрее, стремясь скорее достичь оргазма.

— И последнее, — сказала я, ногтями впиваясь ему в бока. — Мы не в отеле «Асканишер». Там мы точно никак не смогли бы оказаться, потому что живем к востоку от Стены!

— Черт бы тебя побрал, Елена! — воскликнул он, резко отстраняясь от меня. — Вечно ты все испортишь.

И он заковылял по темному коридору в общий туалет — все так же с закрытыми глазами, рукой нащупывая дорогу.

8.

МОЯ БЫВШАЯ ЖЕНА: СПРАВОЧНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ (ВЫДЕРЖКА)

9.

СУПРУЖЕСКОЕ ЛОЖЕ

Уотерфорд, Ирландия, сентябрь 2008 г.

Я вошла в свою спальню и на мгновение оцепенела, увидев молодую женщину, в которой узнала сотрудницу страховой компании «Маккартис иншуранс брокерс». Правда, сейчас на ней не было униформы — синей юбки и белой блузки с нагрудной визиткой. Нет. Она была абсолютно голая и сидела верхом на моем муже. Тот тоже был голый. Моя первая реакция была однозначна: я закричала и запустила в них щеткой для волос. Они оба поспешили убраться с моих глаз.

— Я вернусь и заберу свои вещи, когда ты успокоишься, — крикнул муж. Потирая ушибленную ногу, он захромал прочь.

Мой гнев длился всего несколько часов, а потом… потом в душе образовалась пустота. Я не плакала, но была в подавленном состоянии. Лежала на диване, смотрела передачи «Шоу Опры Уинфри»[17], «Доктор Фил»[18], «Судья Джуди»[19]. Подумывала о том, чтобы пойти наверх, взять ножницы и искромсать весь гардероб мужа. Но я продолжала лежать на диване, лишь изредка поднимаясь, чтобы сходить в туалет или налить себе чашку чая. Всю ночь, весь следующий день и всю следующую ночь я лежала, смотрела в потолок и слушала тихий плеск волн, накатывающих на траморский[20] берег.

Никто и ничто не нарушало моего покоя, даже сын, Тони, ни разу не позвонил. Наконец до меня донеслось бряцанье ключей у входной двери: муж вернулся за своими вещами. Отрывисто бросив мне «привет», он бегом поднялся по лестнице на верхний этаж. Я лежала и слушала топот его тяжелых шагов у себя над головой. Свои вещи он упаковал за двадцать минут, потом стащил их в трех чемоданах в свой автомобиль, вновь на минутку вернулся в дом и коротко попрощался: «Пока». Он не предпринял попытки ни извиниться, ни хоть как-то объяснить свой поступок; не молил о прощении, не заикался о том, чтобы я позволила ему остаться. После отъезда мужа я еще час лежала на диване в полнейшей тишине.

В конце концов я все-таки встала, надела садовые перчатки, вышла на улицу и занялась цветочными клумбами. В это время года сорняки росли быстрее, чем я успевала их выпалывать.

В саду я провела несколько часов, сидя на коленях, согнувшись в три погибели, и к вечеру у меня одеревенела спина. Не раздумывая, я поднялась в свою спальню — впервые с тех пор, как застала там женщину из страховой компании. В спальне все оставалось так же, как было в тот день: мой муж не удосужился за собой прибрать. Глянув на незаправленную постель, я сразу вспомнила представшую моему взору сцену, их слившиеся тела… Из-под одеяла торчал кончик бюстгальтера. Носком туфли я подцепила его и вытащила на свет. 38D! Хм, грудастая девушка. Судя по удушающему запаху, все еще витавшему в комнате, она пользовалась духами «Томми герл». Я распахнула окно и отправилась спать в комнату Тони.

В последующие дни я пришла к выводу, что больше не смогу лечь на ту кровать. В которой спала на протяжении двадцати девяти лет своего супружества, в которой родила Тони, вздумавшего появиться на свет раньше срока. Эта кровать была осквернена. Надев желтые резиновые перчатки, я скатала в единый узел простыню, подушку и одеяло и бросила их в мусорный бак. Потом поехала в город и в мебельном магазине «Окленд ферничэ вэрхаус» купила новую кровать, заплатив за доставку и сборку на месте.

— Если честно, мэм, — сказал седой мужчина из команды доставщиков (их было двое), попивая заваренный мной чай, — новая кровать, что мы вам привезли, по качеству вдвое хуже вашей прежней. Это заметно хотя бы по весу.

— Это правда, мэм, — подтвердил его лысый напарник. — Старая, должно быть, из чистого красного дерева. Или из черного, какого-то такого. И крепкая: ни одной царапинки ни в изголовье, ни в ногах!

Чего теперь нельзя было сказать о моих хороших обоях на участке стены вдоль лестницы. Доставщики как только не тягали и не ворочали старую кровать в течение получаса, пока сносили ее вниз.

— Кстати, что вы намерены с ней делать, мэм? — полюбопытствовал седой, жестом показывая туда, где сейчас стояла кровать, — на тротуар перед моим домом на улице.

— Что я… намерена делать? — переспросила я.

— Да, мэм.

— Так я думала, старую кровать вы заберете с собой.

— Что вы, нет, мэм, — сказал седой, качая головой. — Мы просто помогли вам снести ее вниз, но чтобы забрать… Нет, не получится. Мы ни за что не впихнем ее в наш фургон. Новые кровати поступают в разобранном виде. А старые… боже… вам понадобится большой грузовик.

— Вообще-то относительно старой кровати у меня нет никаких планов, — объяснила я, досадуя, что доставщик в качестве аргумента привел столь обоснованную отговорку. — Я просто хочу, чтоб она исчезла. Испарилась. Не мозолила мне глаза. Чтоб ее здесь не было.

— А-а… — произнес лысый, откусывая печенье.

— А-а… — кивнул седой. Он улыбнулся. — Так ведь избавиться от такой хорошей кровати — не проблема. Вы оставьте ее прямо там, на улице. Кто-нибудь из прохожих непременно заметит вашу кровать, и очень скоро ее заберут. В Траморе полно молодых пар, которые ищут мебель для новых квартир. Попомните мои слова, мэм. Повесьте табличку на эту вашу кровать, предлагая забрать ее бесплатно всякому, кто пожелает, и утром ее уже не будет.

И я сделала табличку, самую обычную — из картона от коробки из-под крупы, с петлей из белой веревки, которой я обычно перевязываю розы. Табличку я повесила на спинке у изголовья:

БОЛЬШЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.

КОМУ НУЖНО — ЗАБИРАЙТЕ!

Утром кровать стояла на том же месте. И на следующее утро тоже. Правда, меня это ничуть не беспокоило. Во-первых, потому, что я просто была рада, что ее нет в моем доме (кстати, новая кровать оказалась на редкость удобной, с жестким матрасом). Во-вторых, потому что я снова все внимание сосредоточила на своем саде, и в частности на цветочном бордюре. В сентябре я обычно срезаю засохшие или засыхающие черешки многолетников, прихорашиваю растения, стараясь оставить как можно больше листвы. Также мне нужно выкопать летние растения — они идут на компост. Но что особенно приятно, в это время я начинаю подготовку к выставке следующего года. Сажаю луковицы весенних цветов, чтобы они укоренились до наступления зимы.

Как раз этим я и занималась — сажала крокусы и гиацинты, когда услышала за спиной чей-то голос:

— Бог в помощь.

Я повернулась. Это была моя соседка Тесс. Она обращалась ко мне из-за забора, и я видела только верхнюю часть ее лица. Тесс была невысокая женщина; полагаю, она стояла на какой-нибудь коробке.

— Привет, Тесс, как дела? — спросила я и тут же вновь занялась цветами — ее ответ меня не интересовал.

— Замечательно, — сказала она. — А вот ты как?

— Нормально, — ответила я.

— Нормально?

— Да, — повторила я и, неохотно оторвавшись от своего занятия, сердито посмотрела на нее. — У. МЕНЯ. ВСЁ. НОРМАЛЬНО.

— Да… — протянула Тесс, чуть попятившись, так что едва не потеряла равновесие. Твердо встав на ноги, она продолжила: — Как бы то ни было, чудесно, что ты не падаешь духом, но…

— Но что?

— Но я подумала, тебе следует знать, что… он переехал в одну из гостиниц на побережье…

Мой муж, разумеется.

— С той девицей.

Ну конечно. С девицей из «Маккарти иншуранс брокерс».

— Да. Спасибо, Тесс. — Я стала отворачиваться.

— Также, думаю, тебе следует знать, — добавила Тесс, — что ей всего двадцать шесть.

О!..

— Примерно столько же, сколько твоему сыну Тони, да? — уточнила она.

Я опять бросила на нее злобный взгляд. У меня мелькнула мысль, не спросить ли ее, известен ли ей размер бюста любовницы моего мужа, раз уж она так хорошо обо всем осведомлена. Здесь, по крайней мере, я бы наверняка утерла ей нос.

Я промолчала. Повернувшись к ней спиной, опустилась на колени и вновь занялась цветами.

— Да, и вот еще что, — не унималась Тесс. — Думаю, тебе следует знать, что кое-кому из соседей не нравится, что твоя кровать перегораживает тротуар.

После обеда, когда я отдыхала на диване, позвонили в дверь. «Тони!» — подумала я и, чуть не опрокинув журнальный столик, кинулась открывать дверь.

Пришел не Тони. На пороге стоял мужчина из дома № 2, председатель нашей ассоциации собственников жилья.

— Простите, но я по поводу кровати, — сказал он. — Нельзя оставлять ее на тротуаре. Она мешает пешеходам.

— Разве нельзя ее обойти? Ведь это временно. Надеюсь, скоро ее заберут.

— Нет, — ответил сосед из дома № 2. — Здоровый человек обойти, конечно, может. Но как же инвалиды в колясках? Или слепые?

Да, пожалуй. О них я как-то не подумала.

— И еще, — продолжал он, слегка краснея. — Она привлекает антиобщественные элементы.

— Вот как?

— Да. Я собственными глазами видел это вчера около полуночи.

Угу, собственными глазами в бинокль ночного видения.

— Разве парень с девушкой, возвращаясь из паба, смогут просто так пройти мимо кровати, стоящей на улице? И такая парочка вчера запрыгнула на нее. Чтобы полежать. А может, еще для чего!

А может, еще для чего? Велика новость!

— И потом, хорошо, сейчас ясная погода, а когда дождь пойдет? Кровать намокнет, начнет гнить, превратится в рассадник паразитов.

Рассадник паразитов? Это тоже не новость.

— Подумайте, как это скажется на развитии туризма в нашем районе.

Я подумала.

— Ну что? — произнес он таким тоном, будто говорил о решенном деле. Пока он излагал свои доводы, лицо его стало пунцовым. — Уберете кровать?

— Что, я лично? Ни за что! Я к ней не прикоснусь.

— Нет, не лично. — Он сделал глубокий вдох и вручил мне визитную карточку с телефоном фирмы «Килрейн», занимающейся вывозом мусора. — Обратитесь к ним.

Сосед попрощался.

Вместо того чтобы тотчас исполнить указание «его милости», я вышла в сад и стала подрезать ломонос и жимолость, обвивавшие арку. Однако после вечернего чая я все же решила, что пора избавиться от кровати раз и навсегда, и позвонила по номеру, указанному на визитной карточке.

— Хорошо, — сказала девушка. — Это стоит восемьдесят пять евро плюс НДС.

Грабеж! Но я была не в настроении обзванивать другие фирмы и сравнивать цены.

— Как будете платить? — спросила она.

Я назвала номер кредитной карты.

— Простите, — промурлыкала девушка, — но, кажется, ваша карта недействительна. Вы можете заплатить по другой?

Я назвала номер дебетовой карты. Она тоже оказалась недействительна. Я сказала, что перезвоню.

Итак, обе мои карты заблокированы. В первую секунду я порывалась позвонить мужу на сотовый, потребовать, чтобы он разблокировал мои карты. Сказать ему, что я в ярости. Что он ничтожество. Что он…

Нет. На самом деле я вовсе не хотела разговаривать с ним. Он наверняка сейчас лежит в постели рядом со своей грудастой двадцатишестилетней красоткой из страхового агентства и, отдыхая после сексуальных утех, читает какую-нибудь бульварную газетенку. В грязном номере гостиницы.

Я полезла в кошелек. Там было всего сорок евро. Этих денег мне хватит на несколько дней, если я буду тратить их только на продукты первой необходимости. Значит, эта проклятая кровать подождет.

— Думаю, тебе следует знать, — сказала Тесс на следующее утро, — что мы все на твоей стороне. Все считают, что он поступил отвратительно.

Я высаживала в парнике черенки барбариса и гризелинии.

— Я говорю искренне. Я была просто в шоке, когда услышала, что каждый вечер около семи они, не стесняясь, вдвоем появляются в закусочной. И она еще щеголяет с кольцом, что он ей купил. Это, конечно, не обручальное кольцо. Но все же кольцо!

Черенок барбариса, что я держала в руке, был очень колючий. Интересно, что будет, если бросить его кому-нибудь в лицо?

Из дома донесся тихий сигнал телефона. Я оставила черенок и, не попрощавшись с Тесс, побежала в дом. Я надеялась, что звонит Тони. Увы. Это был торговый агент, рекламирующий фильтры для воды.

— Я думал, мы с вами договорились, — сказал сосед из дома № 2, когда я открыла ему дверь в тот же вечер. Рядом с ним на пороге моего дома стоял молодой полицейский.

Надо признать, они выбрали не самое подходящее время для визита. Я принимала душ и вышла к ним, надев халат на мокрое тело.

— Вы не оставили мне выбора. Я был вынужден обратиться к представителю власти.

— Но… — начала я.

— Никаких «но», — заорал он. Его лицо сейчас было еще пунцовее, чем во время первого визита (халат у меня был вполне пристойный, разве что, может, не полностью икры закрывал). — Прошло двадцать четыре часа, а кровать все еще здесь. Более того, я сам позвонил в «Килрейн», и мне сказали, что вы не сделали заказ и на завтрашний день. Совершенно очевидно, что вы не намерены решать свою проблему.

— Это не так просто, — ответила я, но он опять заглушил меня криком.

— Это очень просто, — вопил он, переводя взгляд с меня на молодого полицейского. — Я даже дал ей телефон и все такое. Ей нужно было только снять трубку и оставить заявку. Заплатить наличными или кредитной картой. Только и всего!

Да, только и всего.

— Это сущее безобразие, — сказал в заключение сосед из дома № 2. — Вы ведете себя не по-граждански, не по-соседски.

Молодой полицейский листал маленькую книжку — юридический справочник. Найдя нужную страницу, он поднял голову и обратился ко мне скорбным тоном:

— Миссис, этот господин попросил меня, чтобы я зачитал вам статью закона, касающуюся выбрасывания любого предмета или предметов, которые сами по себе являются хламом, отбросами, отходами и/или всякого рода мусором или могут быть признаны таковыми, как определено в преамбуле к Закону об окружающей среде 1985 года.

— Хорошо, читайте, — сказала я, плотнее запахивая халат, чтобы не замерзнуть. Теперь, когда я знала, что сосед из дома № 2 изводит не меня одну, меня это скорее забавляло, чем раздражало.

— Кхе, кхе! — прокашлялся полицейский. Он сделал глубокий вдох, но к чтению так и не приступил. И его, и жильца из дома № 2 сзади кто-то неожиданно обхватил за плечи — кто-то, кто бесшумно прошел к дому по дорожке, ведущей к крыльцу. Мой муж.

— Бог мой, ребята, что вас привело сюда? У меня опять неприятности? Я заслужил красную карточку? — спросил он со смехом, хотя смеяться было нечему. Но это возымело должный эффект. Сосед из дома № 2 чуть-чуть успокоился, молодой полицейский вздохнул с облегчением. Теперь-то уж все уладится, ведь они имеют дело с мужчиной, а не с женщиной в халате.

Не прошло и полминуты, как они уже выходили из калитки, поскольку мой муж, улыбаясь, пообещал им, что завтра же уберет кровать с тротуара. Он крикнул им вслед о том, что у Ливерпуля есть все шансы выиграть матч, потом снова повернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица.

— Проклятие! Ты что цирк тут устраиваешь?! — возмущенно заговорил он. — Какого черта выставила кровать на улицу?! Да еще с этой дурацкой табличкой! И что у тебя за вид! Вываливаешься к людям в идиотском халате, будто прачка!

Прежде он никогда не говорил со мной столь агрессивным тоном, никогда не употреблял столь грубые слова. Конечно, теперь он мог не стесняться в выражениях.

— Это не я цирк устраиваю, а ты, — возразила я, — связался с девицей вдвое моложе меня.

— Да! — сказал он. — Она вдвое моложе и вдвое сексуальнее, чем ты. В сто раз сексуальнее.

Обидно. Мне хотелось заплакать, но я сдержалась.

— Как бы то ни было, — продолжил он более примирительным тоном, — я сюда не ругаться пришел. Хотел узнать, как ты. Может, тебе нужно что-нибудь?

Переваривая его последнюю реплику, я внимательно рассматривала его. В нос мне бил удушающий запах лосьона после бритья, вне сомнения, сочетающийся по аромату с духами его новой женщины. И одежда на нем была новая — более стильная, молодежная. Это были видимые перемены, но, думаю, в нем изменилось и то, что оставалось невидимым глазу. Например, он наконец-то постриг ногти на ногах и трусы стал менять ежедневно, а не от случая к случаю.

— Мне нужны деньги, — сказала я. — Ты заблокировал мои карты.

— А, ну да, — произнес он, — мои тоже заблокированы. Адвокат настоял на замораживании счетов. Это временно, пока мы официально не оформим развод и не поделим имущество.

Адвокат?

Развод?

Поделим имущество?

Хм, мой муж уже о многом подумал.

— А пока я дам тебе немного наличных, вырученных от игровых автоматов. Деньги в машине. Сейчас принесу.

И он затрусил к автомобилю. Мой муж владел залом игровых автоматов, находившимся неподалеку от пляжа; прежде это было наше совместное владение.

— Извини, что мелкие деньги, — сказал он, вручая мне маленький, но увесистый розовый мешочек. — Здесь сто евро пятерками и четыреста монетами в два евро.

Мои деньги — точнее, мое денежное пособие — весили примерно четыре фунта.

— Итак, — продолжил он, — теперь что касается кровати. Раз она тебе не нужна, завтра найму грузовик и увезу ее. Мы приедем примерно в десять утра. Кровать в отличном состоянии. Конечно, я найду, куда ее поставить, когда подыщу себе подходящее жилье и перееду туда из гостиницы. А пока она постоит в гараже компании по грузовым перевозкам.

Значит, с кроватью тоже все устроилось.

В ту ночь я почти не спала. Но сон успела посмотреть.

И вот что мне приснилось.

Я стояла на заднем крыльце, надевая коричневые кожаные перчатки. Потом пошла в сад, чтобы пересадить цианотис, чахнувший в углу. Я стала вонзать лопату в мерзлую землю, но у меня мало что получалось. Над забором появилась голова миниатюрной фарфоровой куклы. Кукла совсем не была похожа на Тесс, но я как-то поняла, что это она.

«Я подумала, тебе следует знать, — в свойственной ей манере обратилась ко мне Тесс, — что твой муж и та его женщина лежат в кровати перед домом».

Прихватив с собой лопату, я быстро прошла через дом на парадное крыльцо. Мой муж и его любовница и впрямь были в кровати, но только теперь это была уже не кровать, а какая-то телега, катившая прочь по улице. Я кинулась следом. К тому времени, когда я нагнала кровать, она уже стояла перед закусочной. В окно я увидела, что мой муж и его красотка из страхового агентства стоят за стойкой, заказывая гамбургеры.

Я села на кровать, и она плавно покатила к морю. Начинался прилив, но кровать теперь уже превратилась в плот, и я стала грести лопатой, как веслом. Я была в эйфории. Мною владело ощущение свободы.

«Куда мы плывем?» — спросила я кровать.

«К далекой земле», — ответила она.

Я пробудилась и первые несколько секунд спросонья чувствовала себя абсолютно счастливой.

На следующее утро, в семь часов, я надела перчатки, но пошла не в сад, а на улицу. Впервые за десять дней я собиралась прикоснуться к старой кровати. Вдохновленная ночной грезой, я намеревалась сама убрать кровать, не желая, чтобы мой муж отвозил ее в какое-то свободное помещение, как обычный предмет мебели. Ведь это явно не просто обычный предмет мебели. До приезда грузовика оставалось три часа, и я планировала за это время по покатым дорожкам Трамора перетащить кровать к берегу, находившемуся на удалении пятисот ярдов от моего дома, и там столкнуть ее в море.

Эта идея представлялась мне вполне осуществимой — пока я куталась в свое стеганое одеяло. На деле кровать оказалась очень тяжелой. Я толкала ее из всех сил со стороны изголовья, но сдвинула всего на два дюйма. Проклятие! Она же на колесиках! Тогда почему не скользит так же плавно, как во сне? Осмотрев колесики, я обнаружила, что они давно перестали быть круглыми. Чтоб им пусто было!

Я вернулась в дом и выпила чашку чая. До прихода мужа время еще было, и у меня созрел новый план. Порывшись на полке на заднем крыльце, я нашла пилу.

В четверть одиннадцатого я услышала тарахтение грузовика, дающего задний ход. Я не встала с дивана, продолжая смотреть телевизор. В итоге, как я и предполагала, в дверь вскоре позвонили. Не один раз и не два. Сигнал был продолжительный, словно кто-то толстым пальцем беспрерывно давил на кнопку звонка.

Я открыла дверь. На пороге стоял мой муж.

— Привет, — поздоровалась я. — Тебе что-то нужно?

— Смеешься, да? Тебе прекрасно известно, что мне нужно. Где она?

— Ты о чем? — невинным тоном поинтересовалась я. — Выражайся яснее.

— Нигде не видно, — сказал водитель, появляясь из-за угла дома. — Я везде смотрел — в мусорных баках, в живой изгороди, в саду.

— Что вы ищете? — спросила я, уже не скрывая улыбки.

— Мы заметили только после того, как погрузили кровать в машину, мэм, — объяснил водитель. — Одна из ножек исчезла: ее отпилили.

— Какой ужас! — воскликнула я, едва сдерживая смех.

— Без ножки кровать — бесполезная вещь, — сказал водитель. — Если б она нашлась, ее можно было бы как-нибудь прикрепить на место с помощью нагелей…

— Что ж, ищите. Желаю удачи.

Я стала закрывать дверь. Мой муж задержал ее ногой.

— Ну уж нет, злобная стерва, — заорал он и, отпихнув меня локтем, прошел в дом. — Я знаю, это твои проделки. Я обыщу весь дом!

Пожав плечами, я шагнула за порог и взглянула на трехногую кровать, скорбно осевшую на грузовике. Водитель слонялся перед домом. Мой муж обыскал все комнаты, но деревянной ножки, конечно, не нашел. Не то чтобы я не имела отношения к ее исчезновению. Просто я глубоко закопала ее под цианотисом.

К тому времени, когда мой муж отказался от поисков, он уже был в ярости от отчаяния. Точно не зная, кто виноват в пропаже ножки, он ругался себе под нос, изливая свой гнев на все вокруг и ни на что конкретно. Сволочи, гады, дерьмо, скотство и т. д. и т. п., бранился он, распаляя себя все сильнее.

И тут мимо проходил сосед из дома № 2. Но мимо он, конечно, не прошел. Ведь он, как-никак, был человек с активной жизненной позицией.

— Прошу прощения, — обратился он к моему мужу, похлопав его по плечу. — Пожалуйста, перестаньте сквернословить. Подумайте, какой удар это нанесет по развитию туризма в нашем городе.

Мой муж повернулся, и вид у него был такой, что он прямо сейчас нанесет удар, но не по туризму.

— Поехали, нам пора, — сказал водитель, запрыгивая в кабину грузовика.

Мой муж хотел последовать за ним, но тут кое-что привлекло мое внимание, и меня внезапно осенила вдохновляющая мысль. Такая, что обычно приходит в голову уже после того, как спор или ссора окончены, когда уже поздно демонстрировать свое остроумие или находчивость. Однако на этот раз вдохновение посетило меня в самый нужный момент.

— Да, вот еще что, — сказала я мужу, поднимая с земли табличку с надписью:

БОЛЬШЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.

КОМУ НУЖНО — ЗАБИРАЙТЕ!

Прежде чем он успел опомниться, я надела табличку ему на шею и засмеялась.

— Дура набитая! — взвизгнул он, быстро сдирая с себя табличку, но было поздно. Я уже успела запечатлеть в памяти этот образ.

Я продолжала смеяться, когда возвращалась в дом.

Смеялась, ставя на плиту чайник.

Смеялась, посылая текстовое сообщение Тони.

Смеялась, договариваясь по телефону о встрече с адвокатом.

Смеялась даже после того, как расплакалась, поскольку в итоге все кончилось хорошо. Мне он больше был не нужен, и его забрали.

10.

КАК ПОССОРИЛИСЬ ЦАРЬ С ЦАРИЦЕЙ

Вавилония, 2390 г. до н. э.

Это — история о ссоре, случившейся очень давно. Там, где ныне простираются пустыни Ирака, в ту пору зеленели луга Месопотамии. Столицы двух соседствующих царств, Аккада и Элама, лежали на расстоянии всего лишь фарлонга[21] друг от друга. Правда, этот фарлонг занимала вода — река Евфрат. И эти два царства испокон веков воевали между собой. Но, поскольку оба были могучими державами, ни одному из них не удавалось одержать победу.

В то время, о котором я пишу, жили два замечательных дипломата — Саргон и Мураби. Один — в одном царстве, второй — в другом. Каждый, занимая пост советника при своем монархе, убеждал правителя в достоинствах мирного существования. Вражда утихла, наступила тридцатилетняя эпоха процветания. Однако жителям обоих царств было строжайше запрещено переплывать реку. Исключение составляли только эти два дипломата. До самой своей старости они продолжали вести переговоры, способствуя укреплению мира. В итоге им удалось устроить брак только что коронованных молодых преемников — царя Аккада и царицы Элама.

Утро на следующий день после царской свадьбы для Саргона наступило рано. Сразу же после полуночи его разбудили и сказали, что его вызывает царь. Быстро преодолев шесть лестничных маршей, Саргон вошел в монаршую опочивальню. Царь лежал на кровати — его голова покоилась на трех подушках — и сердито кричал. Царица, как ни странно, отсутствовала.

— Да, да, тупорылый болван! — заорал царь. — Можешь не искать под кроватью. Ее здесь нет. Царица Элама бросила меня. Вижу, ты ухмыляешься?

Конечно, Саргон не ухмылялся. Он был расстроен не меньше царя, возможно, даже сильнее.

— Это дело надо замять, — сказал царь. — Не хватало еще, чтоб толпа смеялась надо мной и сплетничала о том, что происходит в царской спальне. Скажи, что она вернулась, дабы забрать свои вещи. И у меня к тебе еще одно поручение.

Саргон слушал вполуха. Он оглядывал большую опочивальню, пытаясь понять, чем была вызвана размолвка. Чем обидел царь свою молодую жену? Чем она обидела его? Что послужило причиной бурной ссоры сразу же после свадьбы? Судя по вороху одежды на стуле, царь, очевидно, был полностью раздет. Царица тоже — по крайней мере, частично — была раздета, о чем свидетельствовала сандалия, оставленная в спешке. Так что же было потом…

Раздумья Саргона прервал крик царя:

— Повтори! О чем я тебя только что попросил?

— Вы хотите, мой повелитель, чтобы я отомстил царице за ее неблагоразумие, — ответил Саргон, умевший одновременно слушать и думать. — Вы хотите, чтобы я придумал, как это можно сделать. Желательно к рассвету.

— Ладно. Значит, ты все-таки слушал меня, Саргон. Я не должен в тебе сомневаться, — сказал царь уже более спокойным тоном. — Иди и приступай немедленно. И еще: пришли ко мне наложницу. Нет, лучше двух…

— Он — самая настоящая свинья. В чистом виде, — сказала царица, когда она и ее питомец (осиротевший козленок) наконец-то остались наедине с Мураби.

— Что же он сделал, госпожа? — спросил Мураби, как и Саргон, жутко расстроенный ссорой молодоженов.

— Он…

Царицу прервал грохот, раздавшийся за окном: на газон упало что-то тяжелое. Они сбежали по лестнице вниз. На траве валялись пучки соломы и среди них осколки метательного снаряда — полого деревянного шара.

— Что это значит, Мураби? — спросила царица, на мгновение выпуская из рук своего ненаглядного козленка. — Это знамение богов?

— Нет, госпожа, — ответил Мураби, осматривая место падения снаряда. — Думаю, это послание от земного источника.

— Из Аккада? — уточнила царица. Издалека донесся тихий, но пронзительный гул. — Как они этот сделали? И почему?

— Как? С помощью большой катапульты, — ответил Мураби, поднимая с травы какое-то насекомое. — А почему? Очевидно, из-за того, что минувшей ночью у вас с царем возникли какие-то трудности.

— Ну и свинья! — воскликнула царица. — Причем глупая свинья. Думает, я испугаюсь какого-то снаряда из соломы и дерева!

— Все верно, госпожа, солома и дерево — безобидные материалы, но они образуют лишь оболочку шара. А ведь есть еще его содержимое. И так ли уж оно безобидно? Вот в чем вопрос.

Кивнув на свой кулак, Мураби чуть разжал ладонь, показывая царице, кого он поймал. Это был сверчок. Мураби вновь стиснул кулак. Отдаленный шум нарастал.

В деревянном шаре находились пять тысяч сверчков. При столкновении с землей шар расщепился на мелкие кусочки, и сверчки, выбравшись на волю, рассыпались по окрестным садам. Самцы выкопали для себя маленькие норки в земле, потом сели возле своих убежищ и стали трещать крыльями, потирая одно о другое. Пронзительный стрекот даже одного сверчка слышен на удалении двадцати ярдов. Воистину, хор пяти тысяч этих мерзких насекомых заставил царицу и Мураби заткнуть уши и бежать в дом.

Сверчки стрекотали без умолку целый день, и Мураби в конце концов постиг дьявольский смысл проделки аккадцев: стрекот — брачная песня самцов, призывающих самок, и продолжается он до тех пор, пока каждый самец не найдет свою самку. А все пойманные сверчки были самцы.

В ту ночь Мураби подняли с постели рано. Он пришел в опочивальню царицы. Бурый козленок мирно спал в ногах ее кровати, но сама царица бодрствовала. Ей приходилось перекрикивать хор насекомых.

— Мураби, — кричала она, надевая сандалии, — это сущее безобразие. Я приказываю тебе привести в готовность нашу армию. Перемирие между Эламом и Аккадом закончено. До рассвета мы должны вторгнуться на их территорию!

— Госпожа, — успокаивающе заговорил Мураби, — вторжение — замечательная идея. И это будет абсолютно справедливо. Но, может, до того как я объявлю тревогу, вы все-таки позволите предложить вам альтернативный вариант?

— Хорошо, у тебя одна минута, — сказала царица, внимательно разглядывая свои коричневые сандалии.

— Так вот, госпожа, — начал Мураби. — Последний раз мы воевали с Аккадом тридцать четыре года назад, но за это время армию мы не распускали. Напротив, жадные до боевых действий военные умы, чтобы не захиреть от безделья, разрабатывали новые способы нападения.

— Продолжай, — сказала царица. Решив, что коричневые сандалии не совсем подходят для сражения, она содрала их с ног.

— Так вот, это делалось втайне, вдалеке от столицы и любопытных глаз Аккада. Испытания обычно проводились в Джедде. Многочисленные способы атаки с дальних расстояний…

— Ближе к делу, Мураби, твое время вышло.

— Достаточно сказать, госпожа, что мы создали катапульту наподобие той, что сегодня утром была использована против нас. Мы убедились, что аккадцы умеют пускать снаряды в определенный сад, находящийся от них на расстоянии четырехсот ярдов. Мы тоже на это способны.

— Но чем же это лучше, чем вторжение?

— Госпожа, преимущество такой атаки заключается в том, что она не является нарушением условий мирного договора. Если никто из наших солдат не переправится через реку, значит, договор не нарушен и нет обострения конфликта. Во-вторых, это позволит вам нанести удар непосредственно по самому царю. Зачем же начинать войну, если вы не держите зла на его невинный народ?

— Так ты говоришь, — заключила царица, рассматривая ногти на ногах, — что я могу в отместку тоже послать им сверчков?

— Да.

— Вздор!

— Ну…

— А если наслать на них других насекомых? Например… — Впервые за весь день глаза царицы заблестели. — Саранчу!

— Саранчу? Это несколько неожиданно. Хотя у нас есть в запасе несколько тысяч особей. Что до того, чтобы послать их… пожалуй. Если обложить их соломой, они должны пережить перелет.

— Тогда действуй, Мураби, и проследи, чтоб все это были голодные твари, — сказала царица, вновь запрыгивая в постель. Она сунула в уши затычки и крикнула: — И отмени мой приказ о вторжении.

На рассвете сверчки наконец-то перестали верещать и начали рассеиваться. А вот для царя Аккада утро началось не столь радостно. Его разбудил грохот чего-то упавшего сквозь ветви его яблони. К тому времени, когда он подоспел на место происшествия, стая саранчи из восьми тысяч особей уже жадно пожирала зелень. Через час все вокруг стало коричневым. С десяток слуг яростно давили вредителей, но саранча улетела только тогда, когда вся пища была съедена. От этого у царя так сильно разболелась голова, что ему пришлось снова лечь в постель.

С кровати он кричал своему советнику:

— Черт побери, Саргон! Ты обязан был это предвидеть. Мы должны были быть готовы к ответному удару. Мы могли бы утопить саранчу, если б не дали ей разлететься при падении снаряда.

— Простите, мой повелитель, но мы понятия не имели, что у эламцев есть такое же орудие дальнего действия, как и у нас.

— Что ж, теперь ты это знаешь! — воскликнул царь. Он лежал на кровати, его голова, как всегда покоилась на трех подушках. — Что до этой дуры… Скажи мне на милость, это ж каким извращенным умом должна обладать жена? Я отправил своей сбежавшей супруге несколько безобидных сверчков, а она отплатила мне тем, что наслала на меня целую стаю прожорливой саранчи! Это несопоставимо! Придется в отместку послать ей что-нибудь еще. И на этот раз не сверчков и даже не саранчу. Я ей покажу!

Царь жестом велел Саргону приблизиться к нему и затем шепотом сказал, каких тварей нужно поместить в следующий снаряд.

— Только не ядовитых, мой повелитель, прошу вас, — взмолился Саргон.

В замке царицы было время дневной трапезы, когда туда упал очередной снаряд, влетевший в окно кухни на первом этаже, где как раз готовили обед. Среди снующих туда-сюда поваров и слуг неожиданно стали ползать змеи. К счастью, неядовитые, благодаря вмешательству Саргона. Тем не менее они посеяли панику. Поднялся жуткий крик. Кто-то полез на столы, многие бросились прочь из кухни. Разгоняя толпу, змеи хлынули в столовую и расползлись по всему замку. Когда одна гадина проникла в покои царицы, та обезглавила ее мечом. Потом повернулась к Мураби:

— Свинья! Тогда ты пошли моему тупорылому муженьку…

Она зашептала ему на ухо.

— Госпожа, — взмолился Мураби, — только не зараженных, прошу вас!

В сумерках воины Элама доказали, что тоже способны наносить удары с поразительной точностью. Снаряд, начиненный шестьюдесятью крысами, разнес вдребезги боковое окно на четвертом этаже замка. По настоянию Мураби это были здоровые крысы, которых перед запуском тщательно выкупали. Тем не менее они посеяли хаос в замке. Разбежавшись по всем этажам здания, бесстрашные твари рыскали по полутемным комнатам, глодали ткани и даже перевернули царскую сахарницу.

Третий день ссоры был отмечен новыми актами агрессии с обеих враждующих сторон, но попытки не увенчались успехом. Скорпионы, которых наслал Аккад, разбились при ударе снаряда о землю. Осы Элама вылетели в ближайшее окно и вернулись в свои гнезда. Мухи, лягушки и блохи не нанесли большого вреда. Расстроенные неудачами монархи пытались придумать более изощренную месть.

— Саргон, — обратился с подушек к своему советнику царь, — а может, обойтись без катапульты и использовать птиц? Наверняка их можно как-то заставить полететь в Элам и что-нибудь там натворить.

— Что, например? — спросил усталый Саргон.

— Ну… не знаю, — ответил царь. — Что-нибудь! А еще можно натравить на Элам летучих мышей. Ночью. Пусть что-нибудь попортят!

У царицы были более конкретные идеи.

— В саду моего мужа, в том, что от него осталось, — она коварно улыбнулась, поглаживая своего козлика, — есть пруд, и в нем плавают три пурпурные рыбки. Муж ими очень гордится. Ты, Мураби, должен запустить в этот пруд более крупных рыб, чтобы они пожрали его рыбок. Ясно?

Вероятно, указание царицы не привело в восторг Мураби.

— Ты против? — игриво спросила она. — Что ж, тогда снова запустим крыс.

Мураби по-прежнему не выражал энтузиазма.

— Ладно, зануда, что ты сам предлагаешь? — спросила царица.

— Я думаю, — сказал Мураби, — что нам с вами пора сесть в лодку.

Мураби с царицей (и ее козленком) переплыли реку Евфрат. На другом берегу их встретили Саргон и царь. Козленка оставили бегать во дворе, а сами, все четверо, сели пить вино в замке. Атмосферу неловкого молчания в конце концов разрядил царь, сказав, что он желает удалиться в свои покои, дабы спокойно поговорить с супругой.

Саргон и Мураби возражать не стали, но, на почтительном расстоянии следуя за четой, преодолели шесть лестничных пролетов. Когда дверь в опочивальню закрылась, два старых дипломата приникли к деревянной панели.

— Надеюсь, — пробормотал Саргон, — мы теперь узнаем, что стало причиной этой глупой ссоры.

Царь Аккада запрыгнул на свою кровать, сел и по своему обыкновению положил голову на гору из трех подушек. Царица Элама осталась стоять.

— Я не намерена жаловаться по поводу сверчков и змей, — быстро заговорила она, переходя сразу к делу. — И не стану слушать твоих жалоб по поводу саранчи и крыс. Я хочу одного: чтобы ты извинился за свое поведение во время нашей первой брачной ночи.

— И не подумаю.

— В таком случае, полагаю, я приехала зря. Всего хорошего! — Царица повернулась, собираясь уйти.

— Не спеши, — властно сказал царь и уже более примирительным тоном продолжал: — Ммм… моя милая, чудная жена, извиняться я не буду, но готов предложить выход из создавшегося положения.

— Говори.

— Видишь ли, дело в том, что прежде я ни с кем не делил эту постель.

За дверью Мураби вскинул брови, удивленно глядя на Саргона.

— Наложницы не в счет, — шепнул ему Саргон.

— Наш спор в ту первую ночь возник по небывалому поводу. На этой кровати я сплю с того самого дня, как меня отняли от груди матери. Это, — продолжал царь, показывая на легкое постельное покрывало, — одеяло, которым я всегда укрываюсь. А это, — большим пальцем он ткнул на подушки, — три моих подушки. Почему именно три — не знаю. Этого уже никто не помнит. И в нашу первую брачную ночь все было бы здорово, если б ты не потребовала, чтобы я уступил тебе две подушки, а сам довольствовался бы одной. Неужели ты не понимаешь, что тогда я оказался бы в более низком положении, чем ты? В собственной постели! Я! Царь! Но теперь я понимаю, что ты почувствовала то же самое, когда я решил оставить себе две подушки, а тебе дать только одну. С какой стати ты, царица, должна терпеть, чтобы кто-то смотрел на тебя свысока? Неудивительно, что ты возмутилась и в гневе бросилась вон из замка.

— Верно, — подтвердила царица. — И что же из этого следует?

— А то, — заявил царь, одним махом спрыгивая с кровати, — что теперь я намерен поступить так, как должен был поступить в нашу брачную ночь.

Царь Аккада схватил одну из своих огромных пуховых подушек и швырнул ее в окно.

— Значит, теперь у каждого из нас всего по одной подушке! — выпалила царица Элама.

Два старых дипломата, Саргон и Мураби, на цыпочках отошли от двери. Боясь взглянуть друг на друга, они зажали ладонями рты и стали спускаться вниз. Наконец, на третьей лестничной площадке, их едва сдерживаемый смех прорвался наружу. Согнувшись в три погибели, они хохотали до тех пор, пока хохот не перерос в вой. Потом они обнялись. По щекам мудрецов текли слезы. Все еще смеясь, они торопливо сбежали вниз, но, едва вышли во двор, их веселье как рукой сняло. Взорам дипломатов предстало ужасное зрелище. На земле лежала большая пуховая подушка, из-под которой торчала пара мохнатых ножек, принадлежавших козленку царицы. Козленок не шевелился. Он был мертв.

На мгновение Саргон и Мураби застыли на месте, погруженные в молчаливые раздумья.

— Что ж, могло быть и хуже, — наконец произнес Саргон, криво улыбаясь. — Если мой царь хоть на что-нибудь пригоден, она не вспомнит про несчастного козленка до самого рассвета…

— Да, полагаю, эту проблему мы сможем решить, — отозвался Мураби, поднимая бездыханное тельце. — Созываем солдат и приступаем к работе. В нашем распоряжении семь часов на то, чтобы отыскать в одном из двух царств точно такого же козленка.

11.

ДАМЫ!

ВАШИ МУЖЬЯ КАЖДЫЙ ВЕЧЕР ПРОВОДЯТ ЗА ЧТЕНИЕМ ГАЗЕТ?

Вермонт, США, 1937 г.

ДАМЫ!

ВАШИ МУЖЬЯ

КАЖДЫЙ ВЕЧЕР

ПРОВОДЯТ

ЗА ЧТЕНИЕМ ГАЗЕТ?

Никогда не помогают по дому?

Вечно отлынивают от своих обязанностей?

____________________

НЕ ОТЧАИВАЙТЕСЬ!

Вам поможет «Реанимирующий солнечный бальзам» доктора Ифигении Уитлок. Всего одна ложка в день превратит симулянта мужа в трудолюбивого героя!

ПОРАЗИТЕЛЬНОЕ ОТКРЫТИЕ ДОКТОРА УИТЛОК!

Один из ведущих специалистов в области изучения такого явления, как мужское притворство, доктор Уитлок выявила первопричину нежелания мужчин выполнять свои обязанности по дому. Усталость, на которую они обычно жалуются, возникает от того, что у них загрязненная, обедненная, нездоровая кровь. Запатентованный доктором Уитлок бальзам имеет особый состав, насыщающий кровь обеззараживающими и укрепляющими элементами, взятыми непосредственно от солнца. Через несколько минут после принятия одной столовой ложки бальзама ваш муж отложит газету, возьмет инструменты и займется выполнением необходимой работы.

* Чудодейственное средство! * Мгновенный эффект! *

* Легкое в применении! * Бесплатный подарок! *

ПОДУМАЙТЕ ОБО ВСЕМ, ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ!

Почти в каждом доме есть работа, требующая мужских рук. Устранить течь под раковиной, починить крышу или просто постричь газон — выполнение всех этих работ обойдется вам в кругленькую сумму, если нанять сантехника, плотника или садовника. Бальзам доктора Уитлок поможет вам сэкономить деньги. Ваш личный мастер на все руки позаботится обо всем!

ЗАБУДЬТЕ ПРО ОТЧАЯНИЕ!

Заполните бланк заказа товара по почте, и буквально в считаные дни вы уже получите свою первую бутылочку чудодейственного средства

ЗАКАЗЫВАЙТЕ СЕГОДНЯ!

ПРЯМО СЕЙЧАС!

……………………………………………

Филадельфия, Обиспо, Тэнглвуд-драйв, 116,

доктору Ифигении Уитлок

ДОРОГАЯ ДОКТОР УИТЛОК!

Пожалуйста, пришлите мне… бутылочек вашего «Реанимирующего солнечного бальзама»,

а также мой особый бесплатный подарок!

Я вкладываю чек на $…… ($1 за 1 бутылочку, $5 за шесть бутылочек)

ИМЯ………………………………………………………………………….

АДРЕС……………………………………………………………………….

ГОРОД………………………………………ШТАТ……………………..

_________________________

12.

СОСЕДКА, КОТОРАЯ СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА

Дублин, Ирландия, март 2008 г.

— Неужели… о боже, так и есть! Это же Кэрол!

От изумления я едва не выронила бокал с вином, но сомневаться не приходилось. Это определенно была она, Кэрол Сторан, которую я не видела восемь лет. Я отдала свой бокал мужу и прямиком направилась туда, где Ронан, устроитель вечеринки, наливал ей водку.

— Привет. Помнишь меня? — спросила я, пальчиком коснувшись ее плеча.

Она обернулась. Несколько секунд на ее губах играла вежливая улыбка: она меня не явно не узнавала. Потом вспомнила.

— Чудик! — воскликнула Кэрол, бросаясь мне на шею.

Я обняла ее, чувствуя, как по моим щекам потекли слезы. Она тоже заплакала.

— Добавить лаймового соку? — спросил Ронан.

Кэрол ему не ответила. Целую минуту мы стояли в обнимку и плакали.

Кэрол Сторан — женщина, с которой я однажды жила в одной квартире. Всего один год. Но тот год — 1999-й — был самым тяжелым в моей жизни. Когда мы с Кэрол познакомились, я только что порвала со своим возлюбленным, Марком, мы с ним встречались шесть лет, и была в ужасном состоянии. Теперь, когда ко мне вернулось чувство собственного достоинства, я понимаю, что это были оскорбительные отношения. Он постоянно изводил меня. Наверняка изменял. Но в тот период я была в отчаянии от того, что меня бросили. Казалось, жизнь проходит мимо меня. Все мои подруги обручались, планировали свадьбы, покупали дома, у двоих уже появились дети. Я же, напротив, сидела в навозной куче, цепляясь за Марка еще долгие годы после того, как стало ясно, что он подонок. Я была уверена, что иначе закончу жизнь в одиночестве. Мне было двадцать девять лет.

Уйдя от Марка, я осталась без жилья. Мне нужна была крыша над головой, и я ответила на объявление в газете. Так мы познакомились с Кэрол. Она выделила мне каморку, но я особо не возражала. Ведь это ненадолго, думала я.

— Я совершила глупость, — призналась я ей на следующий вечер, когда она нашла меня лежащей на коврике в ванной.

Я и в самом деле совершила большую глупость. Проглотила шестьдесят таблеток препарата железа. Рядом со мной лежали две записки: одну я адресовала Марку, вторую — маме. Я переписывала их несколько раз.

— Так и есть, мисс Чудик, — деловито сказала она. — Что ж, попробуем привести тебя в чувство.

Она подтащила меня к унитазу, поставила на колени, заставила сунуть два пальца в рот. Меня стошнило несколько раз подряд. Она считала падавшие в унитаз полупереваренные таблетки, и, когда я выплюнула сороковую, позволила мне передохнуть.

Я быстро заснула. По пробуждении сходила в туалет и увидела, что у меня черная моча. (Моча была черной целую неделю.) В остальном физически я была здорова. Но по-прежнему сильно переживала из-за разрыва с Марком. На следующий день позвонила на работу и сказалась больной, а потом долго рыдала в постели. Умирать я раздумала, но и жить тоже не хотелось.

— Пойдем прогуляемся, — сказала Кэрол и, как я ни противилась, утащила меня в парк Святой Анны. Там мы сели на скамейку, и я стала изливать ей душу.

Наконец, подняв голову, я увидела, что Кэрол плачет. И не потому, что Марк оказался законченным негодяем.

— Да, мисс Чудик, — сказала она, улыбаясь сквозь слезы. — У меня тоже не все гладко.

Она поведала мне про то, как недавно ездила в Англию, как сделала аборт.

— Значит, это и есть знаменитая Кэрол, — сказал мой муж Уоррен, подходя к нам и отдавая мне мой бокал.

Мы с Кэрол сидели на скамейке в коротком коридорчике, ведущем к черному ходу.

— Кэрол, — добавил он, пожимая ей руку, — моя жена, когда мы с ней только познакомилась, упоминала тебя почти в каждом предложении.

— В самом деле? — спросила Кэрол. — А потом, значит, забыла меня, да?

— Бог мой, нет! — воскликнула я. — Я всегда тебя помнила. Просто ты уехала в Австралию… Конечно, мне следовало писать чаще, но ты поменяла адрес, и я тебя потеряла.

— Я ведь шучу, Чудик, — улыбнулась Кэрол, кладя руку мне на колено. — Это исключительно моя вина. Я так втянулась в австралийский образ жизни, что начисто позабыла про то, как жила в своей дождливой стране. Встретила мужчину, вышла замуж. У нас был дом и все такое… несколько лет…

— А сейчас нет?

— Нет, — ответила она. — Несколько месяцев назад мы развелись, потому я и здесь сегодня. Дня три-четыре как прилетела. Хватит с меня страны Оз. Я возвращаюсь в Дублин.

— Но это же здорово, Кэрол, — обрадовалась я.

— Да, пока все складывается удачно. Ронан — давний друг моего брата. Благодаря ему я нашла работу В Лорето[22]. Буду заменять сотрудницу, ушедшую в декретный отпуск. Осталось только найти жилье. Я сплю на диване в доме моей сестры. У ее детей теперь появилась новая игра: они запрыгивают на тетушку Кэрол в шесть часов утра.

Я глянула на Уоррена. Он посмотрел на меня. Мой муж не колебался:

— Переезжай к нам. У нас есть свободная комната. Мы будем тебе очень рады.

— Нет, я не могу обременять вас, — отказалась Кэрол, но мы стали ее уговаривать.

— Ну хорошо, — наконец согласилась она. — Но только до тех пор, пока не найду себе жилье.

Нас позвали ужинать. Согласно плану рассадки Уоррена посадили рядом с Кэрол, а меня — на дальний конец стола. Я была разочарована тем, что нас с Кэрол разъединили, но, поскольку Ронан был начальником Уоррена, шум поднимать не стала.

— Иди, иди, — со смехом сказала Кэрол. — Мне представилась хорошая возможность узнать твоего мужа, и после десерта я дам ему оценку по десятибалльной шкале.

Я села на предназначенное мне место, но для своих соседей оказалась плохой собеседницей, так как большую часть времени следила за Кэрол и Уорреном, пытаясь определить, удалось ли им найти общий язык. А когда не бросала на них взгляды украдкой, вспоминала прошлое.

После аборта Кэрол переполняли чувства вины и сожаления, и всю первую половину 1999 года мы обе были одинаково несчастны. Единственным утешением служило то, что мы страдали вместе. Горе — пусть у каждого свое — сблизило нас, и между нами завязалась крепкая дружба. Почти все время, что мы были не на работе, мы проводили вместе: подолгу беседовали, подолгу молчали. Часто проливали слезы в парке Святой Анны, иногда — гуляя по Доллимаунт-стрэнд[23]. Вечерами мы торчали дома — ели печенье в шоколадной глазури и смотрели телесериалы: «Элли Макбил» или «Секс в большом городе».

Кэрол спасла меня от смерти, когда я наглоталась таблеток. А в те месяцы дикого отчаяния спасла во второй раз. Никто из моих подруг, уже имевших женихов или мужей, не хотел слушать про Марка. Он — пройденный этап, в один голос заявляли они, с ним покончено, жизнь продолжается. Но порой не получается просто продолжать жить. Нужно выговориться, излить разочарование и горе.

К лету мы обе немного воспрянули духом, были готовы к тому, чтобы маленькими шажками возвращаться к светской жизни. Несколько раз в неделю стали посещать ночные клубы на Харкорт-стрит. В сентябре Кэрол решила на год уехать в Австралию. Она хотела, чтобы я отправилась с ней, но я не была перелетной птицей. Десятого декабря на рождественской вечеринке я познакомилась с Уорреном. Второго января Кэрол улетела в Перт.

После ужина мы с Кэрол воссоединились и вернулись на скамейку в коридорчике, ведущем к черному ходу. Нам столько всего нужно было рассказать друг другу.

— Вижу, Чудик, твоя жизнь не стоит на месте, — заметила она. — Замужество, ипотека, материнство, да?

Я рассказала ей все про Джека (ему три года) и Сайэру (ей всего годик) и спросила, есть ли у нее дети.

— Боже, нет, — ответила она. — Ни детей, ни мужа, ни дома, даже страны нет. Свободна, как птица.

— Да, — промолвила я, а про себя подумала: «Это здорово, когда тебе двадцать или тридцать. Но в тридцать восемь…»

— А вот ты! Бог мой, — продолжала Кэрол, — где та девушка, что лежала на коврике в ванной, ожидая смерти?

Да.

— Так как тебе Уоррен? — спросила я, меняя тему разговора.

— Милый.

О боже.

— Да, — сказала она. — Он очень, очень… милый.

Я хорошо знала, что означает слово «милый» в устах Кэрол. Скучный и банальный. Словом «милый» она словно выносила мне убийственный приговор, осуждая за то, что я избрала спокойную жизнь с безобидным неинтересным человеком.

— Полагаю, Уоррен не знает, как мы с тобой подружились? — уточнила она.

— Нет.

— Понятно.

Но я знала, что она ничего не понимает.

Кэрол начала говорить мне о преимуществах переселения в другую страну в середине налогового года. Ей удалось вернуть уплаченные налоги в обеих странах. Что-то вроде этого. Точно я не поняла, так как слушала ее вполуха. Я объясняла себе — в очередной раз, — почему никогда не рассказывала Уоррену о своей попытке самоубийства.

На первых порах нашего знакомства открывать это, разумеется, было бы глупо. С той самой минуты, как я увидела Уоррена, мне стало ясно, что он — человек совершенно иной породы, не такой, как все мои бывшие приятели, и в частности Марк. Уоррен был честный, добрый, внимательный, и это лишь малая толика его достоинств. Характеризуя его одним словом, я бы сказала, что он — джентльмен. И я четко понимала две вещи: во-первых, что он наверняка человек надежный; а во-вторых, что он не должен знать о том, что я и в самом деле с приветом.

Постепенно я рассказала Уоррену историю своей жизни, в том числе о Марке, но про попытку самоубийства умолчала. Незачем выкладывать о себе абсолютно все. Ведь, по сути, тот поступок совершила другая я. Наши отношения развивались, я вновь обрела уверенность в себе. Стала столь непохожа на себя прежнюю, что то ужасное событие вспоминала как нечто нереальное, как эпизод мыльной оперы.

— Ну что, дамы, — сказал Уоррен, — позвольте освежить ваши бокалы?

Мы отдали ему свои бокалы, и он исчез.

— Мне нравится его акцент, — сказала Кэрол. — Где ты с ним познакомилась?

— Он из Белфаста, а познакомились мы в «Волосатом лимоне», на корпоративной вечеринке по случаю Рождества. Незадолго перед твоим отъездом. Я не успела представить вас друг другу.

— Боже! — воскликнула Кэрол. — «Волосатый лимон». Я и забыла про него. Все еще находится на том же месте?

— Находился, когда я последний раз заглядывала туда.

— А «Прорыв к границе»?

— Тоже.

— «Джут»?

— Закрыли. Там теперь интернет-кафе.

Это настроило Кэрол на ностальгический лад. Она принялась вспоминать наши «безумные» деньки до ее отъезда в Австралию: как к нам пристали фермеры с белыми повязками на безымянных пальцах, как в «Абракебабре»[24] какой-то наркоторговец в фуфайке с капюшоном предложил купить «дорожку», а я, пьяная и совершенно несведущая в таких делах, по наивности своей спросила: «Дорожку? В целях благотворительности, что ли?»

— Да, повеселились, было время, — сказала Кэрол. — Особенно ты, шиза!

Она улыбалась мне, словно мы вместе смеялись какой-то общей шутке, но я не понимала, к чему она клонит. И пожалуй, не хотела понимать.

— Помнишь новогоднюю вечеринку, когда ты…

Заметив приближение Уоррена, Кэрол умолкла на полуслове и заговорщицки подмигнула мне, давая понять, что нам обеим известно, что именно она собиралась сказать.

Кэрол и мой муж принялись обсуждать цены на недвижимость.

Канун Нового, 2000 года был не такой, как все предыдущие. Он знаменовал окончание уходящего тысячелетия и наступление нового. Но я встречала его на дрянной вечеринке на Дорсет-стрит с кучкой людей, которые мне не очень-то нравились. С Уорреном к этому времени мы были знакомы уже три недели, но наш роман еще только начинал развиваться, и потому он не стал менять свои планы, уехав встречать Новый год в Белфаст, к своим родным. Утром тридцать первого он попрощался со мной на автобусной остановке на набережной Иден, откуда отправлялся экспресс в аэропорт.

В тот вечер мы с Кэрол пошли гулять рано. Как всегда, сначала посетили пабы на Кинг-стрит, потом — на Харкорт-стрит, но к одиннадцати часам вечера на такси вернулись в Нортсайд[25]. Мы были уже не совсем трезвы, и нам казалось, что это хорошая идея, поскольку в Нортсайде намечалась всем вечеринкам вечеринка. Так сказал какой-то парень. Но он наврал.

Кроме Кэрол, я почти никого не знала из собравшихся. Все парни были потные тупые орангутанги, постоянно спрашивавшие мое мнение о проблеме 2000 года. Из музыки ставили только «Палп»[26] и Принца[27]. Вина вообще не было, приходилось пить пунш. Было уже 11.45, слишком поздно для того, чтобы искать что-то лучше. Да нас в это время уже никто бы и не отпустил. Потом часы показали 11.55. До конца старого тысячелетия и начала нового оставалось пять минут. В дверь позвонили, и, поскольку на звонок никто не отреагировал, это сделала я.

— Привет, красотка, — сказал мужчина, стоявший на пороге.

Это был Марк.

Он шагнул в дом. Я потянулась к нему, поцеловала его.

Мне не хочется думать о том, что произошло потом. Меня переполняет стыд, когда я вспоминаю, как утратила всякое здравомыслие. В двух словах это выглядело так: спустя десять минут Кэрол стала искать меня и нашла в одной из спален на верхнем этаже. Я была с Марком. С тем самым Марком, из-за которого так убивалась у нее на глазах. С тем самым Марком, которого она никогда не видела, но узнала тотчас же — по фотографиям, которые я столько раз ей показывала. В том числе в ту ночь, когда я взяла в руки ножницы и изрезала почти все снимки, на которых он был запечатлен. И вот этот самый Марк теперь сидел на кровати, а я стояла перед ним на коленях. Мои волосы были убраны назад. Я делала ему минет.

Кэрол ничего не сказала. Ее изумленный возглас привел меня в чувство. Она закрыла дверь, а я, пьяная, покачиваясь, поднялась с колен.

— Закончи, не уходи! — простонал Марк, но я, не обращая на него внимания, потащилась к двери.

К тому времени, когда я спустилась вниз, Кэрол уже исчезла.

— Вернись, сучка! — крикнул с лестничной площадки Марк, но мне нужно было найти подругу. Я вышла на улицу. Увы, Кэрол и след простыл. И тут пикнул мой мобильный, сигнализируя о том, что поступило SMS-сообщение. Длинное, оно было от Уоррена. Он выражал мне свое восхищение и говорил, что ждет не дождется, когда мы вновь увидимся.

Я опустилась на ступеньку и разрыдалась. Я ненавидела себя за свой поступок. Но плакала я не столько из-за того, что изменила Уоррену, а потому, что разочаровала Кэрол.

— Спустись на землю, дорогая! — сказал Уоррен, размахивая рукой перед моим лицом.

Я смотрела перед собой невидящим взглядом, пока он и Кэрол обсуждали достоинства покупки нуждающегося в ремонте жилья на Синдж-стрит.

— Думаю, пока лучше снимать квартиру, — сказала я. — Цены на рынке продолжают падать. Возможно, снизятся еще процентов на пятнадцать.

— Ба, вы только послушайте ее! — воскликнула Кэрол пьяным голосом. — Само благоразумие! Бог мой, Уоррен, знал бы ты, что она вытворяла до того, как ты ее приручил…

Да уж! Все, с меня хватит. Я извинилась и удалилась в ванную. Заперев дверь, я опустилась на сиденье унитаза и стала думать о том, как мне быть дальше.

Уоррену я никогда не рассказывала о том, что делала Марку минет, хотя и не довела дело до конца.

В общем, как ни назови, это была ужасная ошибка, о которой я пыталась забыть, и за те восемь лет, что мы живем с Уорреном, у меня и в мыслях не было изменить ему. Вспоминая ту отвратительную ночь, я говорю себе, что к тому времени мы с ним встречались всего три недели. Между нами еще ничего не было решено. Ни один из нас не произнес: «Я люблю тебя».

Тем не менее Уоррен взял себе в привычку каждый год десятого декабря дарить мне цветы. Он — безнадежный романтик, отмечает годовщины не только нашей свадьбы и помолвки, но также нашего знакомства.

— Все началось в «Волосатом лимоне», — рассказывал он всем и каждому. — Это была любовь с первого взгляда. С той самой минуты, как мы увидели друг друга.

Естественно, вряд ли он обрадуется, узнав, что спустя три недели после того, как «мы полюбили друг друга с первого взгляда», я удовлетворяла похоть своего бывшего дружка. Это весьма неприятная новость. А чем дольше мой муж беседовал с Кэрол, тем больше была вероятность, что она проболтается. Уоррен будет оскорблен в своих лучших чувствах. Раз уж я это от него утаила, тогда чего вообще от меня ждать?

В нашей семейной жизни лишние подробности ни к чему. Наша семья обойдется без Кэрол.

— Уоррен, — сказала я, вернувшись из туалета. — Я только что получила сообщение от няни. Сайэра проснулась и криком кричит. Нам нужно домой.

— Ну что ты, дорогая, эта няня вечно преувеличивает, — отмахнулся мой муж. — Сайэра наверняка просто ноет. Давай подождем пять минут, а потом ты позвонишь и спросишь, как она.

— Нет, Уоррен, надо идти, — твердо сказала я. — Принеси, пожалуйста, из спальни наши пальто.

Надувшись, он отправился за верхней одеждой.

— Молодец, Чудик. Здорово ты вымуштровала своего мужа, — заметила Кэрол. Она была пьяна, счастлива и не чувствовала напряжения.

— Спасибо, Кэрол. — Я сделала глубокий вдох. — Ммм… Кэрол, видишь ли, что касается нашего предложения переселиться к нам… боюсь, это будет не очень удобно.

— Что?

— Да, — подтвердила я. — Мы как раз собирались выделить Сайэре собственную комнату. Эта та, что предложил тебе Уоррен. Боюсь, малышка все еще часто просыпается по ночам и плачет. Ты не будешь высыпаться.

— О…

Уоррен уже вернулся и теперь стоял возле меня. Я видела по его позе, что он рассержен, но все равно продолжала как ни в чем не бывало:

— К тому же мы живем на окраине. Ты замучаешься добираться от нас до Лорето каждый день.

— О… — вновь протянула Кэрол. Смысл того, что я говорю, медленно просачивался в ее затуманенное водочными парами сознание. — О…

— Я дам тебе свой телефон, — сказала я.

Я выхватила у мужа свою сумочку, достала клочок бумаги и начеркала номер.

— Не беспокойся. Позвони мне завтра, а я тем временем подберу лучшие агентства, в которые тебе следует обратиться. И сама поезжу с тобой.

У Кэрол вид был ошеломленный. Я обняла ее на прощание, но она не отреагировала: так и стояла, словно столб. Я всучила ей клочок бумаги с номером телефона, и ее лицо немного просветлело.

— Так ты поможешь мне найти жилье? — спросила она.

— Непременно. — Я улыбнулась.

— Позвони Чудику, — прочитала она на листочке, что я дала ей. — 086 921 5690.

— Да, — кивнула я.

Уоррен, стоявший подле меня, хотел вмешаться, но я бросила на него свирепый взгляд, означавший: «Обсудим это позже. Молчи, если не хочешь, чтоб я прогнала тебя в другую спальню».

Очевидно, мой благородный муж хотел указать, что я неверно записала свой телефон. На самом деле у меня был немного другой номер: 086 921 6509.

— Ты еще никогда не была столь груба со мной, — пожаловался Уоррен, когда мы благополучно сели в такси. — А Кэрол такая приятная женщина. Не понимаю, что на тебя нашло…

Всю дорогу домой он брюзжал. Брюзжал в постели, пока не заснул. Брюзжал на следующее утро: стоял у душевой кабинки и выговаривал мне, пока я мыла голову. Я не пыталась ему возражать, поскольку он — в кои-то веки — был прав на все сто процентов. И не отвечала на неоднократно заданный вопрос:

— И почему это Кэрол все время звала тебя Чудик?

13.

БЕРЕМЕННУЮ ЖЕНЩИНУ ЛЮБИТЬ НЕПРОСТО

Дублин, Ирландия, февраль 2008 г.

— Надеюсь, — сказала Стеф, — врач увидит, если ребенок неполноценный.

В пятницу после обеда мы сидели перед кабинетом УЗИ. Моей любимой должны были сделать первое ультразвуковое сканирование плода.

— Боже, Стеф! — воскликнул я. — Как ты вообще можешь о таком думать, тем более вслух говорить?

— Ну, — ответила она, — просто я хотела бы знать, что меня ждет.

— Боже! — застонал я. — Боже, боже, боже!

Подобная мысль мне даже в голову не приходила. Никогда. Стыдно признать, но только теперь, когда плоду исполнилось шестнадцать недель, я начал сознавать, что у нас скоро будет ребенок. Ребенок, который может родиться абсолютно здоровым… или неполноценным.

Когда Стеф сообщила мне о своей беременности, я несколько дней ходил сам не свой, а потом сосредоточился на работе, стараясь не думать о надвигающемся событии, которое перевернет всю мою жизнь. В чем и признался Стеф.

— Видишь ли, — сказала она, — я же вынашиваю плод, и мне не думать об этом гораздо труднее. Тем более что до прошлой недели меня тошнило сутки напролет: и утром, и днем, и ночью. Теперь, когда во мне развивается хрупкое крошечное существо, я прочитала все книги о беременности. Некоторые по два раза. И знаю, что возможны сотни всяких отклонений. Мой ребенок может родиться слепым, глухим, с десятком разных врожденных дефектов. Но книги — это статистика. А реальность, возможно, зреет в моем чреве. Конечно, если есть какая-то проблема, мы, вероятно, как-нибудь с ней справимся. Но вообще-то мне не хотелось бы «справляться». Я искренне восхищаюсь родителями, растящими неполноценных детей. Они — герои. Но мне не хочется быть героиней. По крайней мере, я должна быть готова к трудностям.

Господи Всемогущий!

— Послушай, Стеф. — Я взял ее за руку и, сделав глубокий вдох, заговорил «ободряющим» тоном: — Тебе нельзя волноваться. Зачем думать об ужасах, от которых Господь нас наверняка убережет?

— Ты неисправимый болван! — Она улыбнулась. — Скоро я стану матерью крошечного человечка. Отныне я ВСЕГДА буду волноваться и думать об ужасах, от которых Господь нас конечно же убережет. Будь то расщелина позвоночника, аутизм, менингит, похищение или смерть под колесами грузовика!

Боже…

Я взял журнал и стал листать его, чтобы отвлечься от жутких картин, которые она нарисовала. Видя мое смятение, Стеф рассмеялась. И тут как раз из кабинета вышла медсестра и пригласила нас на прием.

По словам врача, беспокоиться было не о чем. На экране монитора светилось зеленым эхографическое изображение нашего ребенка. На первый взгляд все было на месте: две руки, две ноги. Сердце, уже полностью сформировавшееся, ритмично билось. Толщина шейной складки (зачастую, сказал врач, это первый индикатор врожденных недостатков) также в пределах нормы.

Когда мы покидали клинику, вид у Стеф был ликующий. У автомобиля она подошла ко мне и обняла. Крепко-крепко.

— Что ж, красавчик, — она перевела дух и рассмеялась, — а теперь вези меня туда, куда собирался.

Поскольку последние несколько месяцев я был очень занят на работе и мы мало времени проводили вдвоем, я забронировал номер в отеле «Рэдиссон» в курортной зоне на окраине Кавана[28]. В пятницу вечером трасса М50 была забита транспортом до самого Дуншоклина. После мы поехали довольно быстро и в начале седьмого уже заселились в свой номер. Я выключил мобильный и положил его на дно дорожной сумки.

— Итак, сначала оздоровительные процедуры или идем в ресторан?

— Ни то, ни другое, — отказалась Стеф.

Она подошла к окну, задвинула шторы. Потом расстегнула блузку. Боже, до чего же она красива. Живот у нее почти не заметен, а вот груди, клянусь, уже пополнели на целый размер.

— Оздоровительные процедуры подождут, — сказала она, снимая с меня ремень, а я стал расстегивать ее бюстгальтер, — ужин закажем позже в номер.

— Да, — рассмеялся я. — Гораздо, гораздо позже.

— Итак, красавчик, что скажешь про УЗИ? — спросила Стеф, когда мы, разморенные, лежали в тесной близости, отдыхая после потрясающего секса. — Видел маленькое существо на экране? Осознал, насколько это все реально?

— Осознал, — ответил я. — Наконец-то. И теперь буду более активно готовиться к отцовству.

— Чудесно. — Она теснее прижалась ко мне.

Да, чудесно. Думая об УЗИ, я вспомнил инцидент, произошедший месяц назад, когда мною владели совершенно иные чувства. Стеф позвонила и сказала, что обнаружила кровь на трусиках — возможно, это первые признаки выкидыша. Она билась в истерике. Я бросил все, побежал к машине. Помнится, я сходил с ума от беспокойства, но волновался за Стеф, а отнюдь не за ребенка.

Сейчас ее лицо было скрыто под копной черных волос. Я чуть раздвинул их и пальцем стал медленно водить по ее коже: от уха вдоль шеи, вокруг соска. Потом очертил изгиб ее безупречных ягодиц. Боже, до чего же она прекрасна, и к тому же забавна и умна! Богиня. Настоящая богиня.

— Ммм… — довольно промурлыкала она.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Ммм…

Да, я любил ее. И был полон решимости доказать свою любовь.

Мы заказали ужин в номер и теперь сидели за маленьким столиком и ели.

— Послушай, Стеф, я и правда хочу помочь тебе. Скажи, что я должен сделать.

Улыбаясь, она покачала головой:

— Сейчас у тебя такой торжественный вид. Можно подумать, что ты и впрямь настроен серьезно. А на деле, как только эти выходные пройдут, ты вернешься в свой прежний режим. Будешь работать все дни напролет, почти или вообще не оставляя на меня времени.

— Мне жаль, что я мало уделял тебе внимания, — сказал я. — Но теперь все изменится. Клянусь. Все будет иначе.

— Ладно, сейчас посмотрим. Например, эта среда… Я хочу на полдня отпроситься с работы и отправиться за покупками для малыша. Это будет ознакомительный поход по магазинам. Пока еще рано что-либо покупать, лучше не искушать судьбу. Тем не менее я хочу присмотреть коляску, кроватку, стульчик и так далее.

— Отлично, — сказал я. — Никаких проблем. Я тоже возьму отгул на полдня и встречу тебя на Генри-стрит.

— Посмотрим, посмотрим. — Тон у нее был циничный, но я видел, что она довольна.

Стеф доела свой сандвич, чмокнула меня в щеку и вернулась в постель.

— Подожди, — сказал я, — сейчас доем спагетти.

— Не торопись, красавчик. Я выдохлась. Мне нужно поспать.

— В самом деле? Еще только начало десятого.

— Так-то оно так, — отвечала она. — Но ребенок требует. В любом случае, свою порцию страсти ты уже сегодня вкусил.

— Не спорю, — согласился я. — Но я надеялся, что ты еще немного расскажешь про свою беременность, ведь мне надо наверстать упущенное.

Стеф выдвинула ящик тумбочки и достала книгу — потрепанную, зачитанную. Называлась она «Рекомендации будущим мамам».

— Самая лучшая. Я все время ношу ее с собой, — сказала она. — Полистай пока.

Стеф заснула, а я включил ночник и стал читать.

Вам известно, что беременная женщина должна держаться подальше от кошек? Я этого не знал. Контакт с кошками чреват таким заболеванием, как токсоплазмоз, а это очень опасно для ребенка. Беременным нельзя заниматься садоводством: возиться в земле категорически запрещено. Нельзя стоять перед работающей микроволновой печью. Нельзя принимать горячую ванну и ходить в сауну. Нельзя есть некоторые виды сыров. Боже! Я отложил справочник для беременных и погасил свет. Но не засыпал — обдумывал свое положение.

Мы со Стеф не планировали рождение ребенка. И когда она сообщила, что беременна, я был в шоке. Меня охватила паника, я растерялся. Отцом я себя видел лишь в очень отдаленном будущем. А сейчас был не самый подходящий момент. Неудобный. Прежде мне во многом еще надо было разобраться, многое уладить. Мне опять вспомнился день, когда Стеф подумала, что у нее выкидыш. Пока я вез ее в клинику, в голове у меня зудела постыдная мысль: выкидыш — не самый худший вариант, проблема будет смыта в унитаз.

Но после того, как я увидел эхографическое изображение нашего ребенка, после того, как провел божественный вечер со Стеф, мне стало ясно, что я должен переосмыслить свои приоритеты. Как бы я себя ни повел, ребенок уже есть. Все минувшие недели со дня его зачатия Стеф постоянно жаловалась на тошноту. Я предпочитал не реагировать на ее жалобы — бормотал что-нибудь в знак сочувствия и, что называется, умывал руки. Оставшиеся пять месяцев я буду проявлять к ней больше внимания, когда она начнет перечислять все свои недомогания, а это, как я прочитал: хронические запоры, мигрень, боли в пояснице, бессонница, затрудненное дыхание, потемнение амниотической жидкости…

А ребенок… Я снова вспомнил его зеленый силуэт на экране монитора. Подумал о том, что он на пятьдесят процентов состоит из меня. И понял, что, подходящий это момент или нет, быть отцом — это здорово.

Но те ли витамины принимает Стеф? Ведь это должны быть витамины, которые на двадцать два процента увеличат шансы нашего ребенка родиться здоровым. Мне нестерпимо хотелось разбудить Стеф и спросить ее об этом, но я, хоть и с большим трудом, сдержался.

— По-моему, ясно как божий день, — сказал я на следующее утро, когда мы завтракали в постели, — что в самом центре этого процесса есть один существенный недостаток.

— Вот как? — хмыкнула Стеф, откусывая тост.

— Головка ребенка, Стеф! Я аж проснулся от этого минувшей ночью. Головка размером с дыню, а должна протиснуться в малюсенькое отверстие.

— А… До тебя только сейчас дошло? — рассмеялась она, хотя, на мой взгляд, ничего смешного я не сказал. — Я по этому поводу свое уже отпереживала несколько недель назад. А теперь вот ты опять мне напомнил. Ну-ка скажи, о какой дыне идет речь: канталупу или гайя?

— Да ну тебя, — буркнул я, отчего она засмеялась громче, и я, глядя на нее, тоже невольно захохотал.

Прошла минута, прежде чем я вновь обрел дар речи.

— Как бы то ни было, любовь моя, — наконец произнес я, — полагаю, ты права. Это беспокоило женщин во все времена. Но всегда все оканчивается нормально, да?

— Да, дорогой, — отвечала она. — Всегда… за исключением тех случаев, когда ребенок застревает на полпути и его приходится тащить щипцами…

— Или вакуумом…

— Или разрезать промежность…

— Или ломать у женщины одну из костей, чтобы снизить давление…

— Или заталкивать ребенка назад и затем делать кесарево сечение.

Боже! До раздела, посвященного непосредственно родам, я не дошел. Мы молчали; я обдумывал, что сказать.

— О… — произнес я, так и не найдя нужных слов.

Стеф положила свой тост и расплакалась.

В первую минуту я не знал, как мне реагировать, но потом вспомнил советы, которые только что прочел в книге «Рекомендации будущим мамам». Слезы Стеф, скорее всего, обычное проявление перепадов в настроении, описанных в разделе 3. По большому счету она не виновата. Ее психическое состояние обусловлено действием гормонов, вырабатываемых организмом. В справочнике говорилось, что в подобных случаях следует проявлять терпение и понимание. Я отставил поднос и обнял ее. Она продолжала плакать, и вскоре ее всхлипы переросли в рыдания.

— Просто, когда мы заговорили о родах, я вдруг поняла, что мне придется пройти через это испытание одной, — объяснила Стеф.

— Нет, — возразил я.

— Да, — сказала она.

— Нет, — повторил я. — Я буду с тобой. Несмотря ни на что.

— Даже если схватки начнутся, когда ты будешь сидеть на каком-нибудь важном совещании? А что, если ты будешь с…

— Прекрати, Стеф. Я же сказал. Мне жаль, что до недавнего времени я прятал голову в песок, словно страус. Больше такого не будет. Я полностью осознал, что скоро стану отцом и с нетерпением жду рождения нашего ребенка. Я буду присутствовать при родах.

Постепенно ее рыдания стихли. Мы долго лежали неподвижно в объятиях друг друга. Потом, за полчаса до выезда из гостиницы, она взяла мою руку и положила ее на свой живот.

— Если будет мальчик, назовем его Макдарой или Оскаром. Или Монтуэллом, если у меня хватит смелости, — сказала Стеф, когда мы ехали через Келлс, возвращаясь в Дублин.

— Монтуэллом? — удивился я. — Боже, Стеф! Ты уверена, что есть такое имя? А попроще нельзя? Например, Джон, или Джерард, или Томас?

— Бог мой, нет. — Она презрительно рассмеялась. — Это все старье. У моего мальчика, если будет мальчик, имя должно быть крутое.

— Тогда назови его в честь своего отца, — предложил я, решив для себя, что не допущу, чтобы моего сына (если у меня будет сын) постоянно дразнили во дворе из-за его странного имени. — Майкл — прекрасное имя.

— В честь отца? — удивилась Стеф. — Хотя он даже не знает, что я беременна?

— О… — произнес я.

Какой же я дурак! Теперь из-за моей глупости разговор перейдет на куда более серьезные темы.

— Разумеется, пока еще я не поставила родителей в известность, — сказала она. — До двенадцати недель вообще никому нельзя говорить, чтоб выкидыша не было. Ну а потом я решила, что, раз уж ждала так долго, подожду еще немного — пока не сделаю УЗИ.

— Потому что…

— Думаю, ты догадываешься.

Я догадывался.

Она ждала, когда я приму решение. Ждала, когда обстоятельства будут таковы, что мы сможем отправиться к ее родителям, живущим в Муллингаре, дабы сообщить им радостную новость. Вместе.

Остаток пути мы ехали в молчании. Стеф смотрела в окно, а я размышлял.

Мне не потребовалось много времени, чтобы составить план действий. Поскольку я любил Стеф и уже начинал любить нашего будущего ребенка, пришла пора навести порядок в своей жизни и определить новые приоритеты. Когда мы приедем в Дублин, я высажу Стеф у ее дома в Килмейнхэме. Потом поеду к себе и сообщу жене про Стеф и про то, что она ждет от меня ребенка. Пока жена не стала строить больших планов относительно празднования десятой годовщины нашей свадьбы, я должен сказать ей, что ухожу от нее.

14.

ЛЮБОВЬ В ЭПОХУ РУЧНОЙ СТИРКИ

Париж, Франция, 1788 г.

Селин — дочь землевладельца из селения в Гаскони. Она — темноглазая жгучая красавица. Ей всего восемнадцать, вся жизнь у нее впереди. Она сумасбродна, беспечна, любит приключения. И вот однажды, в сезон уборки хмеля, в ее жизнь врывается бесшабашный красавец Перегрен Жиффар, начинающий адвокат. Обаятельный, остроумный, с бесноватыми глазами, Перегрен соблазняет наивную девушку, лишенную материнской опеки, и в поле с хмелем под мириадами звезд расшнуровывает на ней корсаж. Потом, когда они отдыхают после блаженства любовных утех, предлагает ей руку и сердце. Церемония бракосочетания состоялась через час — в пасторском сарае при свечах. На следующее утро, когда Селин проснулась, ее ждали дурные известия. Пастор умер во сне, не успев зарегистрировать брак, а Перегрена и след простыл. Он бежал в Париж.

Она пишет ему пятьдесят писем, но ни на одно не получает ответа. А спустя девять месяцев у нее рождается ребенок. Скандал, устроенный ее благочестивой соседкой, мадам Элмер, и недовольство отца гонят Селин из родного дома. В то утро, когда она уезжает, отец отправляется на долгую прогулку, никому не сказав о времени своего возвращения. Он даже не прощается с дочерью…

Париж встречает Селин не с распростертыми объятиями. Она поселяется в трущобах, и, когда приходит в адвокатскую контору, где работает Перегрен, ей говорят, что он улетел в Италию на воздушном шаре. Она возвращается в свою каморку, чтобы вдоволь нарыдаться. Но даже в этом удовольствии ей отказано: нужно поменять пеленки ребенку…

Оставшись с одним су в кармане, Селин должна решить, на что потратить монету: на новую красивую заколку для волос или на молоко для ребенка. К счастью, она встречает Бибби Маккензи, прачку-шотландку, и та одолживает ей денег, которых хватает и на заколку, и на молоко. Бибби — женщина с сильными руками и ногами, и с усиками, которые заметны лишь при дневном свете. Ее глаза светятся добрым юмором, она способна видеть смешное в любой ситуации. Они быстро сдружились; с помощью Бибби Селин стала прачкой. Однажды, когда она стирала мужскую куртку, старая газета упала на пол и открылась на странице, где сообщалось о женитьбе Жиффара на богатой наследнице. У Селин от мыльной воды зачесались руки.

Селин была умелой прачкой и своей работой завоевала безупречную репутацию. Число ее клиентов росло, и вскоре в Седьмом округе не осталось ни одной знатной семьи, которая не пользовалась бы ее услугами. Селин пришлось нанять работников, потом еще и еще. В конце концов она сама перестала стирать и теперь лишь управляла своей прачечной. Бибби она платила за то, чтобы та смотрела за ее ребенком. Руки у нее больше не чесались.

Второй раз в жизнь Селин входит любовь — в облике Жака Дантона, управляющего фирмой по продаже моющих средств. Жак старше нее, мудрее; от него веет солидностью и стабильностью. Их первый совместный ужин был чисто деловой, но потом Жак отослал слуг и привел ее на крышу. В небе мерцали звезды. Это напомнило Селин хмелевое поле и Перегрена — неблагодарного изменника Перегрена, женившегося на другой женщине. Злясь на себя, Селин позволяет Жаку поцеловать ее. Вскоре он уже поглаживает ее корсаж. И не сказать, что ей это неприятно…

Увы, ее счастье скоротечно, разрушено тяжелой рукой истории. Крестьяне голодают, средние классы читают опасные философские книги, в воздухе витает ветер перемен. Разъяренная толпа штурмует Бастилию, начинается Великая французская революция. Беспорядки на улицах вынуждают знать сидеть дома за закрытыми дверями. Теперь им не нужно стирать вещи так часто, как прежде. Бизнес Селин рушится. Ребенок, уже научившийся ползать, случайно падает с лестницы…

Площадь Согласия оглашают визг пил и стук молотков. Революционеры возводят первую гильотину. Жак убеждает Селин бежать от этого сумасшествия. Почему бы им не эмигрировать в Швейцарию? Селин соглашается: снег и шоколад — это здорово. Со слезами на глазах Селин целует на прощание Бибби Маккензи, садится вместе с Жаком в экипаж, и они трогаются в путь. Через некоторое время они возвращаются, чтобы забрать забытого ребенка.

В таверне Монбельяра, расположенного в десяти милях от границы, кроме них всего два постояльца. Вид у обоих настороженный, но после нескольких бокалов спиртного они расслабляются и называют себя Луи и Мари. Все вчетвером садятся играть в вист и вдруг слышат за дверью шум. В таверну врываются революционеры и арестовывают всех сидящих за столом. Селин связывают по рукам и ногам, суют в рот кляп и швыряют на дно повозки. И только тогда она понимает, с кем ей довелось играть в карты…

Как обидно, до чертиков обидно, стоять на ступеньках гильотины, если ты не совершил ничего противозаконного! Селин и Жака приговорили к смертной казни лишь за то, что играли в карты не с теми людьми. Первым обезглавили короля Людовика, затем Мари. Следующим храбро вызвался Жак, и это оказалось кстати. Когда его голову в корзине понесли прочь, толпа вдруг хором охнула, глядя на странное зрелище в небе. Это был Перегрен! На воздушном шаре! Он приземлился на площади и побежал к Селин, чтобы все ей объяснить…

Оказывается, причиной его столь внезапного отъезда после первой брачной ночи явилась срочная тайная дипломатическая миссия, возложенная на него Министерством обороны. Но он просил пастора все ей объяснить. А старый болван взял и умер. Неудачное стечение обстоятельств. Письма, что Селин посылала ему, до него не дошли, поскольку даже высшие чины посольства не знали точно, где он находится. Сообщение о бракосочетании, о котором Селин прочла в газете, относилось к совершенно другому Перегрену Жиффару — его дальнему родственнику.

— И еще, — добавил Перегрен, — полагаю, у тебя, должно быть, мой ребенок?

— Ой, — ответила Селин, — в суматохе я забыла его в Монбельяре!

Толпа расступается, и вперед выходит Бибби Маккензи. На руках у нее ребенок Селин, который уже научился ходить. Селин и Перегрен обнимают старую женщину и бесстрашного малыша. Революционеры тем временем начинают проявлять беспокойство, хотят скорее казнить Селин. Находчивый Перегрен подбрасывает в воздух сто су, толпа бросается подбирать деньги, а они, воспользовавшись всеобщей сумятицей, бегут к воздушному шару.

Снова наедине, Селин и Перегрен плывут высоко в небе, держа путь на юг. Ребенка они конечно же опять забыли, но намерены вскоре забрать его у Бибби. Прежде они вернутся в родную деревню Селин, вымолят благословение у ее отца и поженятся, на этот раз по-настоящему. А также воздадут по заслугам коварной скандалистке мадам Элмер. После отправятся в Испанию: для медового месяца лучше места не найти. Перегрен привлекает к себе Селин и начинает медленно расшнуровывать лиф, разжигая в ней чувственность…

15.

НЕ БЫЛО ПЕЧАЛИ…

Керала, Индия, 960 г.

Чола — идеальный вариант для любовницы. Во-первых, она живет далеко от Танджура: исключена всякая вероятность, что у нее когда-либо будут хоть какие-нибудь дела с моей женой. Во-вторых, она чертовски красива: губы, грудь, бедра — все в ней радует глаз. Наконец, она весьма энергична в постели. За три ночи мы испробовали все возможные позы. Но что особенно приятно, она ублажала меня орально, и при этом, в отличие от моей жены, не кривилась, будто ее тошнит. Да, то были восхитительные три дня, и, хотя дорога домой заняла почти неделю, я все еще сладостно ежился, вспоминая полученное удовольствие.

Домой я приехал поздно вечером, жена была уже в постели. Я разделся и приступил к омовению. Тогда-то, глянув вниз, я и заметил. Прямо на кончике моего пениса сидел прыщ.

Прыщей на пенисе у меня никогда не было, значит, это была не случайность. Похоже, красавица Чола в придачу к трем дням несказанного блаженства оставила мне на память еще кое-что.

— Ты что так долго? — окликнула меня с кровати жена.

Мой лоб покрылся испариной. Что делать? Если жена увидит прыщ, она сразу догадается о его происхождении. Я снова натянул штаны и вышел к жене. Она сидела на кровати и штопала носок. Я лег рядом с ней. Через некоторое время она спросила:

— Ну что?

— Ты о чем? — вопросом на вопрос ответил я.

— Разве ты, как всегда, не намерен потребовать от меня исполнения супружеских обязанностей?

При обычных обстоятельствах я так и сделал бы. С Чолой, конечно, моя жена не сравнится, но за неделю воздержания я порядком изголодался по плотским утехам. А вдруг моя верная жена заразится? Тогда она уж точно будет знать правду.

— Нет. — Я демонстративно зевнул. — Дорога была долгой, устал. Спокойной ночи.

На том и успокоились.

На следующий день прыщ стал больше, побагровел и выглядел пугающе. И зудел. Стараясь не паниковать, я сказал жене, что должен съездить по делам в близлежащий город Хебли. Я часто ездил туда по делам торговли, так что она не стала задавать лишних вопросов.

Приехав в Хебли, я отправился на прием к врачу с хорошей репутацией, который меня не знал. Я назвал ложный адрес в Танджуре и рассказал ему о своей беде. К моему огромному облегчению, он заявил, что мой недуг — сущий пустяк и у него есть подходящая мазь. Я ушел, унося под своей джеллабой[29] коричневую баночку с исцеляющей мазью. По дороге домой я остановился на полпути и смазал прыщ. Зуд мгновенно исчез.

В тот вечер, раздевшись, чтобы обмыться, я вновь пришел в смятение. Мазь я накладывал ежечасно, как и порекомендовал врач, но воспаление лишь усилилось. В досаде я стал давить прыщ, надеясь, что мне удастся вскрыть его и удалить заразное образование. Увы. Содержимое прыща было густым, а не жидким, а его оболочка оказалась слишком плотной — не лопалась.

Я натянул штаны, вернулся к жене и лег в кровать. Она принесла нам чай. Мы молча потягивали чаек из стаканов, пока она не спросила:

— Ну что?

— Ты о чем?

— Разве ты не намерен потребовать от меня исполнения супружеских обязанностей?

Я не мог дважды прибегнуть к одной и той же отговорке. К тому же поездка в Хебли никогда не утомляла. Я решил рискнуть.

— Я думал попросить тебя о том, чтоб ты поласкала меня губами, — сказал я и выжидающе посмотрел на жену. На ее лице, как я и предполагал, отразилось отвращение. — Но поскольку ты приготовила такой чудесный чай, — продолжил я, — я бы предпочел, чтобы мы просто обнялись и легли спать.

Она нерешительно улыбнулась, будто не веря в свое избавление. Я обнял ее за талию и погрузился в сон.

Восход солнца застал меня уже в пути. На этот раз я следовал в Панджим. Это был процветающий морской порт, и я тешил себя надеждой, что тамошние врачи более опытны в исцелении половых недугов. Мой прыщ распух до безобразия, постоянно чесался и был источником тупой пульсирующей боли. Баночку с бесполезной мазью я зашвырнул далеко в кукурузное поле.

В приемной доктора Исфахана было полно народу. У меня создалось впечатление, нелепое, конечно, что все подозрительно косятся на меня. У всех болячки были налицо: кто-то кашлял, кто-то исходил кровью, кто-то поддерживал сломанную руку. «Наверно, — думал я, — они сидят и гадают, что за скрытая болезнь мучает чужака». Обливаясь потом, я смотрел в пол, пока меня не вызвали на прием.

Исфахан, надо отдать ему должное, оказался добросовестным врачом. Он велел мне раздеться донага и лечь на стол, потом тщательно осмотрел каждый участок моего тела и, наконец, сосредоточил свое внимание на больном органе. Взял его в руки, ощупал, потом, разглядывая пристально, наклонился так низко, что я ощутил на нем дыхание врача.

— Да, да, — хмыкнул доктор Исфахан, казалось, обращаясь к моему пенису. — Редкий случай. Весьма необычный. Но не волнуйся, малыш, у меня есть и нужная примочка, и целебная настойка. Скоро избавишься от своего уродства.

Он еще раз потрепал мой пенис, потом перевел взгляд на лицо и потребовал оплату.

Раздеваясь в тот вечер, я был преисполнен беспокойства. Я сделал примочку и выпил настойку доктора Исфахана, но прыщ оставался таким же багровым и болел. Доктор предупреждал, чтоб я не ждал мгновенного исцеления. Я должен пройти полный курс, рассчитанный на неделю, сказал он. Но как же мне оправдаться перед женой? Я вновь стал давить прыщ, пока из глаз не потекли слезы. Не помогло.

Я вошел в спальню. Жена сидела в постели — без чая, без рукоделия — и выжидающе смотрела на меня.

— Итак? — произнес я.

— Что? — спросила она.

— Ты не хочешь рассказать мне, как прошел твой день?

— О… — протянула она, явно обезоруженная моим умным тактическим ходом.

Как я и предвидел, ей было о чем рассказать. Уже свеча догорела, а она все говорила и говорила. И продолжала говорить в темноте, пока у нее не стал заплетаться язык, а сам я не заснул.

Мне снилась Чола, красавица Чола. Она ласкала меня, раздевала догола… Я проснулся и увидел, что действительно лежу голый, а моя жена сидит верхом на моих ногах. Она зажгла новую свечу и рассматривала мою возбужденную плоть еще внимательнее, чем доктор Исфахан. Безобразный багровый прыщ находился буквально в дюйме от ее глазного яблока. Услышав, как я охнул, она подняла голову, и на ее губах заиграла странная улыбка. Спросонья я подумал, что все будет хорошо…

Кончик моего пениса теперь в полном порядке. Примочки и настойка доктора Исфахана, как он и обещал, избавили меня от прыща. Зато ужасно болят обширные раны на моем многострадальном органе. Они представляют собой кольцо глубоких укусов, оставленных зубами моей жены. Над кольцом — царапины, которые также оставили ее зубы, когда я, схватив жену за волосы, пытался оторвать ее голову от себя.

16.

ВЫБИРАЯ ДЕРЖАТЕЛЬ ДЛЯ ТУАЛЕТНОЙ БУМАГИ

Литрим, Ирландия, июль 2005 г.

Мы стояли бок о бок в хозяйственном магазине, и я вдруг осознала, что впервые в жизни завидую своей младшей сестре Эшлинг. И вовсе не потому, что она на восьмом месяце беременности. Черт, нет. Мне до старости далеко: сто раз еще успею родить. А она даже не сексуальна, как некоторые женщины во время первой беременности, хотя из вежливости соглашусь, что живот у нее довольно аккуратный, правда, в данный момент перегораживает проход. И не ее работа (скучная работа секретарши, которой она занимается с тех пор, как окончила школу) вызывает у меня зависть, и не ее муж (все тот же скучный Майкл, с которым она живет примерно столько же лет).

Нет, чувство зависти всколыхнулось во мне, когда я увидела отдел принадлежностей для ванной комнаты. Там были всевозможные виды вешалок для полотенец: крючки, кольца, штанги; держатели для зубных щеток; мыльницы; держатели для туалетной бумаги и так далее. Огромнейший ассортимент. Продаваемые поштучно или в наборах, аксессуары были сделаны из самых разных материалов: блестящего хрома, пластика или дуба — и имели самые разные формы и размеры: круглые, квадратные, волнообразные, в виде рыбок и Гомера Симпсона[30]. И Эшлинг нужно было выбирать среди всего этого многообразия. Причем ей требовались целых три набора, потому что в ее новом доме (площадью 2500 квадратных футов, и это не считая зимнего сада!) было целых три ванные комнаты. А мне ничего не требовалось, не нужен был даже классический хромовый набор. Потому что жила я в съемной однокомнатной квартире в Дублине.

Ну и что? — скажете вы. Ну и что? — сказала бы и я еще вчера. Именно вчера Эшлинг показала мне свой новый дом, который был почти готов к приему новоселов и поразил меня больше, чем я того ожидала. Стены с внешней стороны и в самом доме вокруг камина были облицованы камнем. Кухня со встроенной мебелью из сосны в сочетании с гранитной рабочей поверхностью была большая — почти как вся моя квартира. Пол — почти везде из гладкого дерева, лишь в некоторых помещениях выложен плиткой. Все лампы с плафонами из черненой стали. Малярные работы выполнены безукоризненно, ковры — потрясающие. Внутренний дворик вымощен брусчаткой. В спальне хозяев — балкон. Из окна открывается вид на лес и ручей у подножия холма.

Увидев все это, я поняла, что мне хочется того, чего я никогда не хотела. Для многих смысл жизни заключается в приобретении недвижимости, но я всегда считала, что это — жалкая замена воистину содержательному, цельному существованию. Всегда предпочитала тратить деньги на фильмы, книги, музыку и путешествия, на вечера в компании остроумных друзей, на такие экстремальные развлечения, как альпинизм и прыжки с парашютом. Я всегда презирала материальные блага, а теперь вдруг с шокирующей ясностью осознала, что, кроме пищи для души, мне нужна еще и недвижимость. Причем немедленно.

Я решила поговорить с мужем.

— Так, давай посмотрим, правильно ли я тебя понял, дорогая, — сказал Даг. Мы стояли на автостоянке, куда он вышел на минутку, чтобы перекурить. — Прежде ты мне говорила, причем неоднократно, что Литрим — дыра, что ты с детства мечтала оттуда уехать.

— Знаю. Но…

— И все ночи напролет, не давая мне спать, зудела про Дублин. О том, как мы там весело заживем, будем захаживать в бар «Темпл», по утрам завтракать в «Рэнилэ» и гулять вдоль Большого канала.

— Знаю. Но…

— И я в конце концов согласился покинуть Австралию и отправиться за десять тысяч миль туда, где моя любимая жена хотела жить. А теперь ты говоришь, что хочешь переехать еще на сто миль дальше. В глушь, захолустье, в никуда. Я верно излагаю?

— Да.

— В таком случае мой ответ будет столь же ясным, — сказал он и, выдерживая паузу, затянулся сигаретой. — Это. Абсолютно. Исключено… Дорогая.

С Дагом я познакомилась полтора года назад на турбазе в Кэрнсе[31], где училась подводному плаванию. Он был атлетичен, добродушен и более энергичен, чем десять ирландских парней, вместе взятых. Сначала мы нашли друг друга в воде, потом в постели. К тому времени я перецеловала немало лягушек, научилась отличать принцев, и уже через неделю точно знала, что Даг — мой суженый. Я продлила свою рабочую визу, и мы поженились в сиднейском соборе. На церемонию бракосочетания приехали мои родители, а также Эшлинг с Майклом и еще несколько моих друзей по институту. Они познакомились с Дагом и за несколько дней узнали его немного. А он их. Но все же это были нетипичные условия. Так что во время нашего первого визита в мой отчий дом после того, как мы переехали в Дублин, у Дага все еще продолжался своего рода «испытательный срок».

Что касается самого Дага, он постарался произвести впечатление на моих родителей. Я тоже была на высоте — пока мы не зашли в магазин хозтоваров. В ту субботу за обедом я была слишком раздражена, чтобы разыгрывать вместе с мужем счастливую супружескую чету.

— Соус великолепный, миссис Макманус, — рассыпался в похвалах Даг, а я сидела мрачнее тучи.

— Книжный шкаф — просто чудо, мистер Макманус. Даже не верится, что вы сделали его своими руками, — говорил он отцу, а я хмурилась из-за того, что он отверг мою абсолютно разумную просьбу пересмотреть наши планы.

— Майкл, я слышал, ты намерен открыть свое дело по ремонту топливных форсунок? — спросил мой муж, и я наконец-то увидела свой шанс.

— Да. Твой слух тебя не обманул. Так и есть. Молодчина, Майкл, — быстро вмешалась я. — Дат, почему ты не хочешь высказать свое мнение об их новом доме?

— Да, дом хороший, — произнес Даг, подозрительно глянув на меня.

— Не просто хороший, — добавила я. — Сказочный. Большой. Со всеми современными удобствами.

— Да ты никак восхищена, — съязвила Эшлинг. — Тем, что принадлежит мне! Где бы это записать?

— Ну будет вам, будет, — миролюбиво произнесла мама, — не ругайтесь, девочки. Она просто хотела сказать, что твой энтузиазм ее удивляет. Ведь ты никогда не проявляла склонности вернуться сюда. Хотя запросто могла бы вернуться — после того, как окончила институт.

— Это потому, мама, — вставила Эшлинг, — что она считает Литрим самой глухой дырой во всей Ирландии.

— Неправда, — возразила я, злясь на Эшлинг. Лучше б набивала едой свой бездонный живот. — На мой взгляд, за последние годы Литрим стал гораздо красивее. Когда мы росли, здесь вообще ничего не было, кроме рытвин. Но потом дороги построили, торговый центр в Баллинаморе, большой кинотеатр в Каррике. По-моему, теперь здесь не жизнь, а сказка.

— Неужто лучше, чем в Дублине? — спросила моя сестра, все так же с сарказмом в голосе.

— Пожалуй, — ответила я. — Передвигаться по городу стало гораздо труднее. Цены на недвижимость очень высокие, никаких денег не хватит, чтобы купить. Мы с Дагом вынуждены снимать квартиру.

— А знаешь, — сказала мама, блаженно улыбаясь в свойственной ей манере, — в этой связи, думаю, отец мог бы сделать вам интересное предложение.

Как я и надеялась, разговор повернул в нужное мне русло. Все взгляды обратились на отца. Он прокашлялся.

— Так вот, Даг, не знаю, известно ли это тебе, но я всю жизнь был школьным учителем, заместителем директора, в прошлом году вышел на пенсию. А отец мой был фермером. Почти всю землю он завещал моему брату Мартину, мне же достался небольшой хвостик, так сказать. Здесь, за домом, есть четыре поля, для земледелия они практически непригодны. Иногда я сдаю пастбище в аренду кому-нибудь из соседей, иногда приберегаю стог сена на продажу зимой.

— Ближе к делу, Шон, — сказала мама.

— В общем, Даг, — продолжал отец серьезно, обращаясь не ко мне, своей старшей дочери, а к главе семьи, — у нас есть еще один участок на дальнем краю… э… поместья. Одной стороной он примыкает к дороге, вся местность как на ладони. На то, чтобы получить разрешение на застройку, уйдет какое-то время, но ты его непременно получишь, поскольку жена твоя из местных. Мы думали вскоре продать эту землю и нажиться, пока цены высоки и рынок не рухнул. Но, с другой стороны, если вы хотите оставить Дублин и поселиться в наших краях, участок ваш. Он такой же, что мы выделили Эшлинг с Майклом. Забирайте, мы будем только рады.

Отлично!

— Вы очень великодушны, сэр, — сказал Даг, — и я вам весьма благодарен…

— Спасибо, отец, — перебила я мужа. — Пойдем, Даг, прогуляемся, я покажу тебе, где это.

— Но… — начал Даг.

— Наденьте резиновые сапоги, — предупредила мама. — На среднем поле трава не кошена, а утром был ливень.

Четвертое из маленьких полей отца представляло собой неказистый участок треугольной формы. Широкий на вершине холма, спускаясь по крутому склону, он сужался в своем основании до ширины выходящих на дорогу ржавых ворот, в которые он упирался. Для сельскохозяйственных нужд эти земли были непригодны, зато идеально подходили для застройки. Если построить дом на вершине холма, мы с трех сторон будем видеть всю округу до самого горизонта.

— Ты хоть понимаешь, что цена ему почти восемьдесят тысяч? — спросила я.

— Да гори он синим пламенем. Это безумие, — сказал Даг.

— Может, и безумие, зато нам его отдают даром, ты не согласен?

— Нет, дорогая. — Даг достал сигарету, последнюю в пачке. — Это безумие чистейшей воды.

Нужно было его убедить.

— Я знаю, тебе это трудно понять, Даг, ведь прежде я весьма нелестно отзывалась о родном крае. Но сейчас здесь и впрямь стало намного лучше.

— Да, — подтвердил Даг, — мне это трудно понять.

— И потом, если мы решим завести детей, нам во всех отношениях удобнее жить по соседству с моими родными. При необходимости детей можно будет оставлять с мамой или с Эшлинг. Живя здесь, наши дети будут играть на широких газонах, ходить в милую маленькую школу…

— Кататься на пони, — насмешливо вставил Даг.

— Да, и кататься на пони. Не понимаю, что в этом смешного.

Даг затянулся сигаретой и расхохотался.

— Ладно, умник, — не унималась я. — А ты не подумал, какой домину можно здесь отгрохать за триста тысяч? В Клонтарфе[32] за эти деньги мы не купим и жалкой хижины. Причем когда строишь сам для себя, твой дом приобретает индивидуальность. Я это поняла, когда увидела дом Эшлинг. В основном все дома типовые, стандартной планировки, безликие. А вот когда начинаешь строить свое жилье с нуля, в нем проявляется твоя душа. Неужели не понимаешь?

— Нет, дорогая, не понимаю и не хочу понимать, — ответил Даг. — Я отправился за тридевять земель, чтобы жить в Дублине, как мы и решили. Теперь не прошло и трех недель, как ты хочешь все изменить. Я уже исчерпал свой лимит уступок. Покинул друзей. Покинул родных. К тому же, как тебе известно, в Кэрнсе зимой теплее, чем здесь летом. Не хватало еще, чтоб мы в июле ходили в резиновых сапогах. Черта с два!

— Что ж… — протянула я. В его словах был свой резон.

— Я только-только начал привыкать к Дублину. К тому же завтра у меня собеседование, и я имею все шансы получить отличную работу.

— Ну да, — промолвила я со слезами на глазах.

Даг покачал головой.

— Пойдем, — сказал он, протягивая мне руку. — Пора возвращаться.

Мы поплелись по полю, заросшему высоким райграсом. Я тихо всхлипывала. Плакали мои мечты. Не будет у меня дома площадью 2500 квадратных футов. Не считая зимнего сада. Самое большее, на что я могу рассчитывать, это две ванные — в лучшем случае.

Когда мы вернулись к дому родителей, Даг прямиком направился к нашему арендованному автомобилю.

— Сгоняю быстренько в Баллинамор, — сказал он, — куплю сигарет.

Мне предстояло одной войти в дом и сообщить наше решение.

Эшлинг с Майклом все еще были у родителей. Они выжидательно смотрели на меня.

— Ну что? — спросила Эшлинг еще до того, как я сняла резиновые сапоги.

Я мотнула головой.

— Ха! — фыркнула она. — Я так и знала, что наша светская львица сочтет это ниже своего достоинства. Так и знала!

Реакция отца была не столь бурной, но тоже уничижительной.

— Другого от тебя я не ждал, — буркнул он.

Майкл, ничего не сказав, уткнулся в газету.

— Так чем тебе не понравился участок? — спросила Эшлинг. Вот стерва! Лучше б рожала скорее.

— Эшлинг, помолчи минутку, — вмешалась мама, — ну что ты на нее напала? Возможно, это Даг против. Мы же не знаем. Дай ей все объяснить.

И я почти сказала: «Да, так и есть. Против не я, а Даг».

Эти слова уже готовы были слететь с моего языка, но я промолчала, раздумывая над ответом. Честно говоря, я сама вырыла себе яму. Если б я признала, что вето наложил Даг, тогда да, в скором времени обвинения с меня были бы сняты. Мои родные охотно принялись бы утешать меня, выражать мне свое сочувствие. Что ж, его можно понять, сказали бы они, ведь он иностранец, с его стороны это вполне справедливая и обоснованная реакция. Но потом — в этот же вечер, едва мы выедем на дорогу, направляясь в Дублин, — все четверо сядут за обеденный стол, нальют себе еще по чашке чая и приступят к процедуре «вскрытия трупа». Обсудят минувшие выходные, поведение Дага, мое, наш брак…

— По-моему, приятный парень, такой вежливый, — начнет мама, — только жаль, что он не хочет…

Поначалу осторожно, потом смелее, в более резких выражениях («…и говорит он не по-человечески»), они раскритикуют Дага в пух и прах. И пожалуй, достанется не одному Дагу. Рано или поздно они непременно вспомнят и меня. Ведь это я вышла за него замуж. За австралийца, которого они и в глаза-то не видели. Ха, любовь у них, понимаешь, страстная!.. Даг — мой избранник. А значит, виновата я.

Я оказалась перед непростым выбором. Либо я предстану перед своими родными неблагодарной стервой, отвергнувшей их щедрое предложение, либо — жалкой дурой, идущей на поводу у своего мужа.

— Да нет, это я передумала, — сказала я. — На минутку забыла, что это за дыра…

17.

ВЖЖИХ!

Исповедь человека, который субботним утром, в 10 часов, стоит на стартовой метке площадки для гольфа с клюшкой на изготовку, собираясь изо всей силы ударить по мячу

Уиклоу, Ирландия, ноябрь 2008 г.

— Прошу тебя, не надо, — говорит моя жена, уже примерно в тысячный раз.

— Что не надо? — вопросом на вопрос отвечаю я, тоже в тысячный раз.

— Не приставай.

— Почему?

Придвинувшись к ее половине кровати, я сунул руку ей в трусики.

— Потому что… — начала она.

Моя жена могла бы назвать тысячу причин. Могла бы сказать: «У меня месячные» или «Я устала» (это были ее любимые отговорки). Из других вариантов наиболее популярны: «У меня шея занемела», «Это опасно на данной стадии беременности» или «Мне осталось дочитать всего десять страниц».

Какова бы ни была причина, я не сдавался сразу. Не сдался и на этот раз. Я стал нежно поглаживать ее, надеясь раззадорить, разбудить в ней животную страсть, которая заглушит голос протеста. Не получилось.

— Уфф! — выдохнула она. — Я же просила. Не надо!

И я убрал руку из ее трусиков. Снова натянул трусы, обуздав свою плоть. Взял газету и принялся разгадывать кроссворд. Но сосредоточиться не мог. Я задумался о жене.

У нее было немало хороших качеств. Во-первых, она никогда не забывала послать благодарственную открытку. Какой бы подарок мы ни получили, пусть даже пустяк, какой бы прием мы ни посетили, пусть даже ужасно скучный, она немедленно садилась и принималась писать слова благодарности. Она была помешана на соблюдении правил учтивости, и, если б я не сдерживал ее, она на каждую полученную благодарственную открытку отвечала бы благодарственной открыткой.

Как следствие, все засыпали меня комплиментами. Говорили, что я сделал блестящую партию, что мне чертовски повезло, ведь я женился на честной, искренней, образованной, умной женщине. У нее на все было свое мнение, и она высказывала его в достойных выражениях — никогда не вцеплялась человеку в глотку, навязывая свою точку зрения. Она всегда внимательно слушала своего собеседника, в нужный момент кивала и говорила с серьезным видом: «Хм… Это очень интересно…»

Более того, она великолепно готовила и обладала прекрасным вкусом (взгляните хотя бы на выбранные ею ковры и обои в нашем доме). Нашим двум малышам она стала заботливой, хорошей матерью, хотя по-прежнему работала — теперь не полный рабочий день — в компании «Эрнст энд Янг»[33]. Одевалась она элегантно, сама была стройная. В общем, все, что видел в ней внешний мир, было в высшей степени достойно похвалы.

А я? Считал ли я, что мне повезло с женой? Был ли доволен?

Был ли?..

Я вылез из постели, натянул на себя джинсы и футболку, по коридору на цыпочках прошел мимо детской спальни, открыл дверцу, закрывавшую вход на лестницу, в подсобном помещении внизу взял металлическую клюшку и несколько мячей для игры в гольф и вышел в ночь. На газоне за домом я бросил мячи на траву и, разминаясь, сделал несколько замахов клюшкой. Почувствовав, что готов к броску, подошел к светящемуся в темноте мячу и ударил по нему. Вжжих!

При замахе головка клюшки набирает скорость 90 миль в час. Если я нанес удар правильно, это ускорение передалось мячу. Благодаря своей малой массе мяч полетел в темноту под углом примерно 35 градусов со скоростью 140 миль в час. Спустя семь секунд я услышал вдалеке, на расстоянии двухсот ярдов, глухой стук. Мяч упал на землю или в кусты. Или ударился о камень. Может, угодил в корову. Но не в окно и не в человека. Мы жили на самом краю городка, и в том направлении, куда я запустил мяч, до самого озера простиралась болотистая пустошь, поросшая камышом и рододендроном. Можно было не бояться, что я что-нибудь разобью или кому-то нанесу травму.

Вжжих! Я ударил еще по одному мячу, но ударил плохо. Возможно, головой шевельнул или в момент удара стоял в неправильной позе. В общем, мне и в самом деле не мешало бы потренироваться на настоящем поле для гольфа. Правда, жена моя не очень-то приветствует это мое увлечение. И не только это.

Познакомились мы четырнадцать лет назад — на одной вечеринке. Медленно танцевали под быструю музыку и, пьяные, вальсировали всю дорогу до ее дома. Ее соседка по квартире уже спала в их общей спальне, поэтому мы легли на диване. Целый час щупали друг друга через одежду, потом наконец разделись до нижнего белья. Не снимая трусов, сумели одновременно достичь оргазма. Так начался счастливейший период моей жизни.

Нет таких высокопарных выражений о любви, которые я не употребил бы, описывая ту раннюю пору наших отношений. Мы были студентами, по расписанию у нас было всего восемь лекций в неделю. Мы много гуляли по паркам и набережным. Если появлялась возможность, занимались сексом — в лесу, на пляже, даже в туалете поезда. По ночам, отказываясь от комфортного отдыха, теснились вдвоем на односпальной кровати — так было романтичнее.

Я слишком долго тянул с предложением руки и сердца. Решился на это лишь спустя шесть лет, когда от первоначальной страсти не осталось и следа. Я ждал того дня (как поется в песнях), когда буду знать наверняка, что она — моя суженая. Этого не произошло. Наши надежды и уверенность в том, что мы созданы друг для друга (которые неизменно сопутствовали нам на раннем этапе отношений), подорвали ссоры.

Одной из частых причин наших ссор был секс. Мы стали меньше заниматься сексом, и без былого энтузиазма. Но это потому, что вечерами она писала диплом. А днем работала. Немудрено, что она уставала. После выпускных экзаменов все должно было наладиться само собой.

Все наши знакомые выходили замуж и женились. Значит, и нам пора. Время пришло. Я сделал ей предложение.

В день свадьбы я запаниковал. Церемония бракосочетания была назначена на три часа дня, так что у меня было время подумать. Я чувствовал, что совершаю ошибку. Два моих шафера убедили меня, что лучше бы мне не шататься по гостинице, а выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Они привели меня на находившееся рядом поле для гольфа. Я впервые взял в руки клюшку, но сосредоточиться не мог. Запулив с десяток мячей в «бурьян», я устремился прочь с шестой позиции, сообщив, что свадьба отменяется.

— Но ведь она такая лапочка! — крикнул мне вслед один из шаферов.

— Все так считают, — подтвердил второй.

Я все-таки пошел к алтарю, выстоял церемонию, хотя все время чувствовал какую-то тяжесть в груди. Первый раз мы с женой оказались одни в отеле перед самым банкетом. Нам пришлось вернуться в номер люкс, чтобы забрать фотоаппарат, который ее сестра забыла в своем плаще. Это была первая наша возможность убежать от гостей. Когда мы поднялись в номер, жена стала ныть по поводу того, что ее искусственный загар слишком темен, а сестра — совершенно ненадежный человек: «Не смогла выполнить пустяковое поручение — и это в такой-то день!» Я сказал, что даже не заметил, что у нее искусственный загар, и попросил показать плащ сестры. Когда я обернулся, моя жена уже до пояса спустила верхнюю часть платья, обнажив грудь.

— Вот, смотри, — обратилась ко мне она, — видишь разницу между моей обычной кожей и той, что покрыта искусственным загаром? Я же сказала женщине в салоне, что мне нужен легкий загар, только чтобы затушевать бледность. А она психанула из-за того, что я не стала снимать бюстгальтер без бретелек. Наверно, из вредности передержала меня в камере.

Да. На ее плечах, руках, шее, лице и впрямь лежал оранжево-коричневатый налет, а груди оставались белыми. Боже, до чего же они восхитительны! Боже, как она сексуальна! Я охнул, чувствуя, как тяжесть отпускает мою грудь. Бросив фотоаппарат, я направился к своей жене. Решительным шагом.

Медовый месяц в Неаполе был сказочным. Так считали мы оба, хотя, пожалуй, по разным причинам. Моей жене понравилась неаполитанская кухня и архитектура, она сумела отправить первые двадцать благодарственных открыток, в которых выражала признательность за свадебные подарки. Я был на седьмом небе от счастья потому, что впервые в жизни мог заниматься сексом каждый день.

В тот день, когда мы полетели домой, мою жену мучила тошнота. По дороге из аэропорта мы заскочили в аптеку и купили тест на беременность. Дома, не успел я выгрузить чемоданы, как услышал шум воды, спускаемой в унитазе. Потом из туалета выскочила моя ликующая жена. В руке она держала тонкую голубую полоску. Мы обнялись, поцеловались, пустились в пляс.

Вечером, когда мы легли спать, она сказала:

— Прошу тебя, не надо.

— Почему? — спросил я.

— Потому что утром меня тошнило, глупый! — ответила она с улыбкой.

На электронных часах светились цифры: 22.45.

Утренняя тошнота продолжалась пятнадцать недель и, конечно, мучила мою жену не только по утрам, а фактически целыми днями — лишь изредка ей становилось лучше лишь за несколько секунд перед сном. Токсикоз кончился как раз в то время, когда мы стали переезжать в наш нынешний дом, расположенный в нескольких милях от Дублина. Но у жены появился новый предлог — стресс. К тому времени, когда переезд был завершен, живот у нее уже заметно вырос, и она стала жаловаться на боли в спине. Физиотерапия принесла некоторое облегчение, но до родов оставалось всего шесть недель. На этой стадии беременности секс опасен для плода. И вообще, мне было сказано, что это извращение.

Словом, у моей жены было много причин не заниматься сексом, и все абсолютно уважительные. В принципе, я не роптал. Не скажу, что на протяжении всех девяти месяцев мы вовсе не занимались сексом. Занимались, раз или два. Но в основном секс в своей спальне мы смотрели по телевизору — по четвертому каналу.

Как-то на выходные к нам приехали ее родители. Якобы посмотреть наш новый дом. На самом деле это был удобный предлог для матери с дочерью съездить в Дублин за покупками. Помехой являлся мой тесть: он ненавидел большие толпы.

— Дорогой, развлеки его, пожалуйста, — попросила моя жена. Она стояла так близко, что почти упиралась в меня своим животом.

— Ладно… — неохотно согласился я. По итогам нескольких семейных мероприятий я знал, что мы с тестем совершенно не способны ладить друг с другом.

— Ему нравится гольф. Сходите на поле для гольфа.

— Но я не играю в гольф. Только раз в жизни держал в руке клюшку.

— Дорогой, прошу тебя… — вкрадчиво произнесла жена. Я опустил глаза. Ворот ее блузки был расстегнут. Грудь заметно увеличилась.

Я отвез тестя на поле для гольфа. Всю дорогу мы ехали молча. Молча разыграли первое очко. Было слышно только, как посланный мною мяч ударился о ствол дерева. К счастью, он отскочил на площадку. Зато вторым ударом я послал мяч в лес. За моей спиной раздался тяжелый вздох.

После розыгрыша трех очков дела мои были столь плохи, что я решил выйти из игры. Может, лучше я буду носить сумку тестя?

Нет-нет, он и слышать об этом не желает. Но готов дать мне несколько советов.

— Встань ближе к мячу, — сказал он, — выпрями спину. Ты слишком горбишься.

Терять было нечего, я повиновался.

— И голову не поднимай! — велел он.

Я ударил по мячу.

Вжжих! Мяч полетел далеко по прямой, один раз ударился о землю и покатился на четвертую площадку, остановившись всего в ярде от флажка. Довольный собой, опьяненный жаждой славы, я побежал к мячу. Мне не терпелось ударить еще раз.

Родилась Кэти, наша милая дочка. Она — восхитительная, красивая, умная девочка. Хотя это рассказ не о достоинствах Кэти. Это — рассказ о половом воздержании.

Первые пять месяцев Кэти плакала день и ночь. Ела она не по часам, спала тоже, причем помалу. Ее с самого первого дня мучили колики, а когда животик перестал беспокоить, начали резаться зубки. Ей было все равно, что день, что ночь: она голосила до тех пор, пока кто-нибудь не вставал к ней, — семь раз с полуночи до восьми утра. Мы вставали по очереди, но оба были постоянно изнурены. Так что сексом мы не занимались — по вполне понятной причине.

По той же причине я не мог посещать гольф-клуб. После работы я прямиком шел домой, чтобы помочь женщине, терявшей рассудок от того, что ей целый день приходилось возиться с беспокойным ребенком. В выходные была та же история: пойти играть в гольф — значит проявить себя отъявленным эгоистом. А я не был неандертальцем. Мама вырастила меня чутким, совестливым человеком. Я никогда не забывал опустить сиденье унитаза после того, как сходил в туалет. Я не боялся испачкать руки, меняя пеленки и слюнявчики.

И все же были ночи, когда меня начинало одолевать отчаяние. В такие ночи я брал свою клюшку и тайком выходил за дом на газон.

Когда Кэти исполнилось полгода, в жене моей вдруг опять проснулась неутолимая жажда плотских удовольствий. Представьте, каково было мое удивление. Если прежде у нас не находилось времени на секс, то теперь мы утоляли страсть каждую ночь. Я был так рад, что даже не задумался, чем вызвана такая перемена. Я не всегда пользовался презервативами, хотя жена почему-то перестала принимать противозачаточные. Через две недели ее опять стала мучить тошнота. Тест на беременность дал положительный результат. В тот самый вечер моя жена повернулась ко мне и, виновато улыбаясь, сказала:

— Боюсь, я вынуждена попросить тебя, чтоб ты убрал руку из моих трусиков.

Сценарий повторился. Мы воспроизвели его с точностью до малейших деталей.

Родилась Мэй, наша вторая дочурка. Она — восхитительная, красивая, умная девочка. Однако это рассказ не о достоинствах Мэй. Это — история, в которой важную роль играет гольф.

Мэй тоже оказалась беспокойным ребенком, к более-менее человеческому режиму она привыкла лишь тогда, когда ей исполнилось полгода. На радостях я записался в члены местного гольф-клуба. Эта идея не выходила у меня из головы с тех самых пор, как я блестяще сыграл партию со своим тестем. Хоть я и приобрел набор клюшек, в предыдущие два года мне удавалось играть в гольф только на газоне за нашим домом. Теперь все должно было измениться. Мы с женой решили, что я могу быть свободен от домашних обязанностей в первую половину дня по субботам, а она, в свою очередь, будет посещать тренажерный зал по воскресеньям.

В ту субботу в семь часов утра я уже был на поле для гольфа, и первый же мой удар показал, что я не разучился бить по мячу. Однако эти мои субботы продлились недолго. Спустя две недели нам пришлось пойти на крестины племянника моей жены. Потом был день рождения у ее племянницы (ей исполнился годик), следом отмечали сорокалетие ее сестры Колетты. Вскоре после этого (в апреле) мы получили приглашение на пикник, и моя жена из вежливости не смогла его отклонить. Мы проехали семьдесят миль, чтобы посидеть на природе под проливным дождем. В общем, субботы не очень подходили для посещения гольф-клуба. Зато моя жена с успехом продолжала ходить в тренажерный зал по воскресеньям.

И вот сквозь серое небо проглянул луч солнца. Казалось бы. Однажды моя жена вышла из душа и услужливо сбросила с себя полотенце.

— Нет, оставь это, дорогой, — сказала она, видя, что я разрываю упаковку презерватива.

— Как это оставь?

Она хотела третьего ребенка, на этот раз, если получится, мальчика. Я демонстративно натянул на себя презерватив.

— Значит, ты, — сказала жена за завтраком, когда мы спокойно обсуждали этот вопрос, — категорически против еще одного ребенка и не передумаешь?

— Да, — подтвердил я, кормя Кэти йогуртом. — Категорически! Вполне достаточно двоих.

— И позже ты не изменишь своего решения и не начнешь просить, чтобы я родила тебе сына?

— Нет, — твердо сказал я. Йогурт капал на украшенное рюшками платье Кэти. — Слишком дорого приходится за это платить.

— Хм… — промолвила моя жена, — если это твое желание, настаивать не буду.

В то же утро она позвонила куда надо и спустя две недели легла в больницу — на «процедуры». Ей перетянули маточные трубы, и наша семья стала официально считаться полной.

На поприще гольфа я делал блестящие успехи. Несмотря на то что тренировался я от случая к случаю, моя игра заметно улучшилась. За зиму в соревнованиях я набрал приличное количество очков и снизил показатели своего гандикапа[34] с двадцати восьми до шестнадцати. Я нацелился на участие в турнире на Кубок капитана, который должен был состояться в марте.

Если в субботу мне не удавалось сходить в гольф-клуб, я тренировался вдвое дольше на газоне за нашим домом. Разбрасывать мячи становилось дорогим удовольствием. Однажды я спустился к озеру, надеясь собрать там несколько десятков мячей. Почва была менее твердая, чем я ожидал. Я провалился в глину по щиколотки, но продолжал двигаться вперед. Когда я увяз в глине до самых колен, мне пришлось признать свое поражение. Я вернулся на пирс. Как оказалось, с этого места был хороший обзор. Мячи все еще находились там, где упали. Они не тонули, а белыми точками усеивали вязкую низину. Мне просто нужно было надеть высокие резиновые сапоги и спуститься за ними с ведром.

Вечером того дня, когда моей жене сняли швы, мы занимались сексом, и моя жена впервые за долгое время испытала оргазм.

— Не старайся, — сказала она, в то время как я выписывал языком маленькие круги, — ничего не выйдет.

Но я не отступил и в кои-то веки оказался прав. Она испытала оргазм, потом еще несколько раз подряд. После оргазма она минут пять не могла отдышаться. Прошло еще какое-то время, прежде чем к ней вернулся дар речи.

— Большое спасибо, — поблагодарила она меня.

Как ни досадно, но это был очередной ложный рассвет, который вовсе не привел к всплеску сексуальной активности. Напротив, моя жена начала почти открыто избегать меня. Стала укладываться спать немыслимо рано — в девять часов. Как раз тогда, когда я смотрел что-нибудь приличное по телевизору. Едва начинались титры, я тут же бежал наверх, в спальню, но там свет был выключен, а жена мирно посапывала.

Я отказался от просмотра вечерних передач, но она изменила тактику.

Собираясь лечь пораньше, я узнавал, что ей непременно нужно посмотреть какую-то криминальную драму. Я ждал ее в постели до полуночи, борясь со сном. Иногда не выдерживал и отключался. Иногда дожидался, но она, в благодарность за мое терпение, зевая, говорила:

— Дорогой, боюсь, я должна сказать «нет». Уже слишком поздно.

За день до розыгрыша Кубка жена «напомнила» мне, что завтра мы идем на крестины ребенка еще одной ее сестры. Оказывается, это было отмечено на настенном календаре, который моя жена повесила недавно — дабы еще больше упорядочить нашу семейную жизнь. Разве я не видел? Нет. Я кипел от злости. Метал громы и молнии. Но смирился с судьбой.

В тот вечер мы оба бодрствовали в одной постели.

— Прошу тебя, не надо, — сказала моя жена в тысячу первый раз.

— Что не надо? — вопросом на вопрос ответил я, тоже в тысячу первый раз.

— Не приставай.

— Почему?

— Потому что… — начала она и умолкла. — Да не почему.

— Уу? — растерянно произнес я, сбитый с толку ее новой тактикой.

— Нет никаких «потому что». Причины нет. Да и зачем нужны какие-то причины? Почему я всегда должна что-то объяснять? Почему это всегда моя вина? Почему я всегда должна оправдываться? Я просто не хочу. Уже давно. И не думаю, что захочу в скором времени. Ты только представь, каково это… заниматься… этим… когда у тебя нет желания? Признаюсь, это не очень приятно. В любом случае, ты так быстро кончаешь, что тебя вполне устроила бы и надувная кукла! Я рассказала Колетте про твои ежедневные приставания, и она считает, что ты слишком много требуешь. У Фрэнка потребность в сексе появляется лишь раз в две недели, и их обоих это вполне устраивает. Хотя, Бог свидетель, я могу прямо сказать, что, если мне вообще больше не придется заниматься сексом, я от этого много не потеряю.

Надувная кукла!

Обсуждала с Колеттой!

Никогда больше не заниматься сексом!

Наверно, вид у меня был ошеломленный, потому что она перешла на примирительный тон:

— С другой стороны, я признаю очевидное. Тебе секс по-прежнему нужен. Для здоровья. Или еще для чего-то. Я уважаю твои желания. И потому хочу предложить тебе компромисс.

Я ее не перебивал — все еще никак не мог оправиться от шока.

— Хоть секс меня и не интересует, я готова удовлетворять твои потребности раз в две недели на следующих условиях.

Умелая переговорщица, моя жена принялась излагать условия:

— Во-первых, ни в какие другие дни ты не требуешь от меня исполнения супружеских обязанностей. Во-вторых, никаких нелепых позиций, которые ты иногда пытаешься со мной пробовать.

Честно говоря, я не знал, что сказать, и потому лишь едва заметно кивнул.

— Вот и чудесно, дорогой. — Она широко улыбнулась. — Прямо камень с души свалился!

Быстро обняв меня, она отвернула одеяло, под которым я лежал нагишом.

— Что касается сегодняшнего дня, — добавила она, — по-моему, ты не совсем готов.

У меня и впрямь пропало всякое желание.

На следующий день я встал рано, взял свой инвентарь для игры в гольф. Жена поджидала меня в холле, игриво размахивая пояском халата.

— По-моему, ты кое о чем забыл, дорогой! — сказала она со смехом. Бодрая и веселая, как ни в чем не бывало, она обозначила в воздухе кавычки. — Вспо-ми-най! Моя сестра? Ее ребенок? Крестины?

Я ответил почти столь же остроумно:

— Пошла ты к черту со своими долбаными крестинами.

Это было восемь месяцев назад.

Разводиться мы не собираемся. Это может показаться странным, но мы все еще испытываем друг к другу некое подобие любви. Возможно, по привычке, ведь мы уже давно вместе. И потом, она все такая же лапочка, ею восхищается весь белый свет. Шагу из дома не сделает, пока не приведет себя в порядок. Симпатичная, благожелательная, благовоспитанная, надежная, умная, работящая — спутница жизни, о которой можно только мечтать. К тому же у нас две замечательные дочки. И я не хочу выпадать из их жизни. Некоторые сказали бы, что для наших детей было бы лучше, если б мы развелись, негоже им жить во враждебной атмосфере. Но я не считаю, что у нас дома враждебная атмосфера. Просто они редко видят, как их родители целуются и обнимаются.

Но сегодня, когда я суну руку в трусики моей жены, она не скажет: «Прошу тебя, не надо». Она уступит мне, потому что прошло ровно две недели с тех пор, как мы занимались сексом последний раз.

Мы совокупляемся в позиции «ложки». Всегда только в этой позиции. Конечно, я предпочел бы разнообразить наш секс, но это положение идеально для нас по двум причинам. А: позиции, при которых мы вынуждены смотреть друг на друга, для нас неприемлемы; во время полового акта люди ведут себя… несколько нелепо — тяжело дышат, раскачиваются, стонут, — и ты чувствуешь себя круглым идиотом, глядя в голубые глаза, которые смотрят на тебя с полнейшей отрешенностью. Б: позиция «ложки» позволяет моей жене не отрываться от чтения во время полового акта.

Когда я кончаю, моя жена отмечает страницу в книге, кладет ее и поворачивается ко мне с милой улыбкой на устах. Затем убирает с моего потного лба мокрые волосы, будто я ребенок. Целует меня в щеку и шепчет:

— Спасибо. Это было чудесно.

Да, конечно, я мечтал о лучшей доле.

Возможно, вы скажете, что это одинаково плохо для обеих сторон: трагическое несовпадение либидо. И будете неправы. Мне секс нужен ежедневно. Жена вообще предпочла бы обходиться без секса. А если учесть, что сексом мы занимаемся раз в две недели, то получается, что девяносто три процента времени она живет так, как хочется ей.

Дома она стала ходить в леггинсах, хотя знает, что леггинсы мне не нравятся. И если никуда не выходит, не считает нужным привести себя в порядок, чтобы выглядеть привлекательной. Скоро, пожалуй, она отчекрыжит свои восхитительные волосы до плеч, это лишь дело времени.

Так что да, я теперь все чаще подумываю о том, чтобы завести любовницу, оторваться с кем-нибудь на стороне. В идеале я хотел бы найти блондинку — симпатичную, фигуристую, голодную до энергичного, но ни к чему не обязывающего секса. К сожалению, это легче сказать, чем сделать. Ко мне женщины в очередь не стоят. Более того, меня пугают возможные последствия: я боюсь разоблачения, боюсь заразиться дурной болезнью, боюсь, что моя подружка забеременеет или привяжется ко мне. Может быть, одна из новеньких временных секретарш соблазнит меня на нашей следующей корпоративной рождественской вечеринке? (Надо не забыть снять обручальное кольцо.)

А что же турнир по гольфу? Я занял третье место и в награду получил небольшой хрустальный кубок — очень милый. Моя жена долго не замечала мою награду. Потом стала сливать в кубок жир с гриля. Потом приспособила его под посуду для кота. Потом раздавила его машиной.

Теперь я играю в гольф когда захочу. В будни я допоздна работаю в компании «Шихан энд Кили», домой прихожу часто уже тогда, когда дети спят. Казалось бы, выходные я должен посвящать семье. Ничего подобного. Каждую субботу я с утра до вечера провожу в гольф-клубе. По возвращении домой иногда играю с детьми. Но если по телевизору в клубе показывают регби, бывает, задерживаюсь там еще на какое-то время.

И последнее.

На прошлой неделе я снова спустился к озеру за мячами. На этот раз прихватил с собой ведро и надел высокие резиновые сапоги. Как ни странно, я не нашел ни одного мяча, хотя облазил вдоль и поперек всю болотистую пустошь. Может, какие-то мячи закатились в кусты? Тощая старая корова, что бродила на окраине поля, подозрительно наблюдала, как я клюшкой тыкаю в зарослях рододендрона. Увы, я зря старался. Глина засосала, раздробила и переварила мои мячи.

18.

ПОТОРОПИСЬ!

Рим, Италия, 1958 г.

— Писай быстрее, Вера, — крикнул в замочную скважину мой муж. — Мы опаздываем.

Представляете? Писай быстрее! Как можно писать быстрее? Но в этом весь мой муж. Как бы я ни торопилась, ему все кажется, что я копаюсь, как черепаха. Особенно если одеваюсь, чтоб пойти с ним куда-нибудь. И все же я надеялась, что во время медового месяца мы немного расслабимся.

Сюда я приехала девственницей. Рядом не было ни старшей сестры, ни подруги, которые сказали бы мне, чего ожидать. И я не знала, чего ожидать, но конечно же предполагала, что немалую часть времени мы будем проводить в постели. Даже думала, что от случая к случаю будем пропускать завтрак. Как же я ошибалась!

— В Рим, Вера, — неустанно повторял мой муж, — не каждый день ездят. Главное — ничего не упустить, посмотреть все, что рекомендует путеводитель. И все сфотографировать, чтоб потом показывать снимки друзьям и знакомым.

Понимая, что он раздражен, я и впрямь постаралась писать быстрее. Надавила на живот, напряглась. Что ускорило процесс на пару секунд. Но этого было явно недостаточно: когда я вышла из туалета, мужа в номере уже не было. На кровати лежала записка. Несколько строчек, начерканных на скорую руку.

«Поторопись! Возьми карту и догоняй! Пошел вперед. Сначала на Испанскую лестницу, потом к фонтану Треви, потом в Пантеон, потом в Колизей. Потом обедать».

19.

НЕТРЕБОВАТЕЛЬНАЯ СВЕКРОВЬ

Сибирь, 13 000 г. до н. э.

В эпоху последнего ледникового периода большую часть территорий Европы, Азии и Америки покрывали огромные ледники. В 13 000 г. до н. э. ледники начали отступать, обнажая узкий перешеек, соединявший Россию с Аляской. Обитатели Сибири, занимавшиеся охотой и собирательством, быстро ухватились за представившуюся им возможность и устремились к зеленым лугам, смутно видневшимся на другой стороне…

— Живей, — поторопил Джарум, — так никогда не дойдем!

В кулаке молодой мужчина сжимал копье, на плече у него висел кожаный мешок, в котором лежали несколько каменных орудий труда, кремень для высекания огня и с десяток лесных орехов для утоления голода в пути. Рядом с ним шла немолодая женщина, которую он называл мама. Ее вещи — большую плетеную корзину с тремя сменами одежды, гребнем и красителями для губ — тоже нес он.

За ними плелась жена Джарума, Клов, обвешанная более тяжелым грузом — шестами для переносного жилища, шкурами мамонта и прочих животных.

— Она всегда такая медлительная? — спросила мама. — Я тебя предупреждала, да что уж теперь говорить.

— Иду, иду, козел! А мать твоя — козлиха! — буркнула Клов. Чтобы позлить их, она скинула с себя груз и вовсе встала, поправляя волосы.

— А я ведь тебя предупреждала, — повторила мама.

Джарум стал жестами подгонять жену, но Клов повернулась к нему спиной и, потирая живот, устремила взгляд на северное море. У самого ледника оно казалось зловещим, медленно проталкиваясь через талый снег. Отдохнув и приведя себя в порядок, Клов подняла свою корзину и последовала за мужем и свекровью.

Перешеек между материками длиной в 25 миль существовал всего один год. По мере отступления льдов миллионы галлонов воды выливались в океаны планеты. Те, кто бывал у перешейка к концу ледникового периода, замечали, что вода накатывает на узкую полоску суши с обеих сторон. Правда, такие отважные ходоки, как обитатели Сибири, могли одолеть перешеек за один день…

Если только они не брали с собой едва передвигающую ноги свекровь…

Если только невестка не была на пятом месяце беременности и не злилась на то, что они взяли с собой свекровь…

Если только на полпути им не приходилось становиться лагерем на ночлег, потому что обе женщины еле-еле плелись.

В тундре укрытие трудно найти, но Джарум соорудил рядом две палатки из шкур, что несла Клов. Его мама тем временем достала щепотку красителя и нанесла ровным слоем на свои широкие губы. Клов развела огонь и на скорую руку приготовила скромный ужин из скудной провизии, что они взяли с собой в дорогу. Попробовав стряпню невестки, мама поморщилась, положила еду в свою миску и заявила, что завтрак она приготовит сама. Потом удалилась в свою палатку, а молодая чета — в свою.

Спустя десять минут, когда Джарум поглаживал живот жены, шепча «детка», раздался крик его мамы:

— Джарум, скорей сюда, Джарум!

Он вскочил и, едва не завалив палатку в спешке, бросился на зов, думая, что на мать напал белый медведь. Но очень скоро он вернулся к жене. Оказывается, нужно было поправить угол палатки: маме дуло.

Еще через пять минут, когда молодая чета страстно обнималась, снова раздался крик:

— Джа-рум! Джа-рум!

— Должно быть, волки, — с тревогой в голосе предположил Джарум, обращаясь к жене.

К счастью, он опять ошибся. Всего лишь нужно было поправить подушку матери.

Когда мама в очередной раз позвала сына, Клов и Джарум уже не обнимались и не ласкали друг друга. Они ругались. Джарум в энный раз пытался объяснить, почему они были вынуждены взять его маму с собой.

(Отца Джарум потерял давно: тот погиб во время охоты на мамонта. Его мама, слывшая красавицей, не знала недостатка в кавалерах, но трех ее последующих мужей тоже постигла безвременная кончина. С тех пор считалось, что она приносит несчастье, и потому ни один мужчина не прикасался к ней, не брал даже в любовницы. Соответственно, забота о матери легла на плечи ее единственного сына. Хотя потребностей у мамы было немного. Все говорили, что у нее очень скромные запросы. И вообще, она наверняка долго не протянет. Неужели Клов не может немного потерпеть?)

Джарум поднялся — пусть и не так стремительно, как прежде, — и покорно пошел в палатку матери. Та жаловалась на голод. Теперь она была готова поесть, готова была съесть даже ту пищу, что не смогла запихнуть в себя раньше.

На следующее утро они свернули лагерь и быстро зашагали к намеченной цели. Благо, конец путешествия был уже виден. Через два часа пути мама обнаружила нечто ужасное.

— О нет, Джарум. Нет, нет, нет… — заголосила она.

От отчаяния бедная женщина ни слова не могла произнести внятно, но ее сын в конце концов выяснил, что на месте последней стоянки мама забыла нечто очень важное — свои красители для губ.

— Мы должны вернуться, — стонала она.

— Что за глупости! — возмутилась Клов. — Два часа туда, два часа обратно: мы вернемся к тому, с чего начали. Доберемся до места, достанем тебе новые красители.

— Джарум, я ведь всегда прошу так мало, — вопила мама. — Новые красители будут не того оттенка. Мне нужны мои… те…

Сын не хотел разочаровывать маму.

— Знаю, — сказал он. — Я пойду один. Быстро сбегаю туда и обратно, у меня это займет вдвое меньше времени. А вы тем временем пока посидите здесь, отдохните.

— Нет, Джарум, — негодующе воскликнула Клов. — Меня тошнит от глупостей этой старухи. Очень прошу тебя, не возвращайся за этими чертовыми красителями!

Но ее мужа уже и след простыл. Разгневанная Клов повернулась к свекрови. На сухих губах пожилой женщины играла победоносная ухмылка, которую та даже не пыталась скрыть.

В результате таяния ледников уровень мирового океана поднялся на девяносто футов, это вызвало катастрофические наводнения во многих областях. Перешеек тоже пострадал: он внезапно ушел под воду, превратившись в пролив, теперь этот пролив называется Берингов. Период, когда можно было пешком перебраться из Сибири на Аляску, подошел к концу…

Две женщины увидели вдалеке возвращающего Джарума. Тот, приближаясь к ним, торжествующе вскинул руку, в которой держал мешочек с драгоценными красителями. Обрадованная мама побежала к нему навстречу. Клов осталась сидеть на месте. Она видела, как мать обняла сына, но потом ее внимание привлекла огромная волна, катившая с севера. Клов поднялась, но волна сбила ее с ног. Поток ледяной воды, несущийся к южному морю, накрыл перешеек, словно его и вовсе не было. Клов захлестнула следующая волна. Медленно, на четвереньках она поползла на более высокое место.

Море немного утихло. Выпрямившись во весь рост, Клов посмотрела в ту сторону, где находились ее муж и свекровь, проверяя, выжили ли они.

Выжили. Джарум и его мать стояли всего лишь в ста ярдах от нее. Но эти сто ярдов теперь заливало море.

— Не бойся, я иду за тобой, — крикнул Джарум.

Он вошел в бурлящую воду и побрел через коварный поток. Вскоре ему пришлось пуститься вплавь. К сожалению, жители Сибири с морем не очень дружны, и Джарум, даром что был мускулист и силен, не знал, как бороться с образующими водовороты ледяными течениями двух слившихся океанов. Он предпринял несколько попыток, едва не утонул, и в итоге его вновь выбросило на сибирский берег.

Клов заплакала, но мама, как ни странно, молчала. Она расчесывала волосы, пытаясь привести себя в порядок.

— Я отдохну чуть-чуть, отдышусь, подумаю, как быть, — только и успел крикнуть Джарум перед тем, как на перешеек вновь хлынули тяжелые волны.

Миновал полдень. Прибывающая вода отогнала их друг от друга уже на двести ярдов. Джарум еще раз попытался доплыть до жены. Не удалось. Они понимали, что через несколько часов начнут сгущаться сумерки. Нужно было принимать решение. Если они останутся ночевать на перешейке, то непременно погибнут под новыми приливами моря. К тому же они потеряли все снаряжение и провизию. А без еды и крыши над головой они уж точно умрут. Выход один, всхлипывая, прокричал Джарум: Клов должна идти к новым землям, а он с мамой вернется в Сибирь. Дома он сколотит плот и поплывет за женой. Она должна его дождаться.

Клов была практичной женщиной. По ее лицу текли слезы, но она послала мужу воздушный поцелуй и сделала так, как он велел: отправилась на восток.

Мама была менее практична. Через десять минут пути она достала свой мешочек с красителями и, остановившись, принялась красить губы. Рассвирепевший Джарум вырвал мешочек у нее из рук и швырнул его в море.

Когда спустя три дня Джарум, нагруженный древесиной и веревками, вернулся на берег, пролив в ширину уже достигал целой мили. Не имея опыта мореходства, он не сумел справиться со встречными течениями. Его плот развалился. Убитый горем, он решил разбить лагерь на берегу и стал ждать у моря погоды: вдруг вода отступит так же быстро, как поднялась?

Его надежды не оправдались. Он прождал три недели, но расширяющийся пролив лишь оттеснял его все дальше в глубь суши. Страдая от голода и жажды, он пристально всматривался в противоположный берег, надеясь разглядеть вдалеке силуэт любимой жены.

Однажды ночью на Джарума напали дикие звери, но у него не было сил им противостоять. Его съели волки.

Клов долго ждала мужа, но вечно ждать она не могла. Ей надо было думать о ребенке, и она отправилась на юг, где солнце было теплее и можно было найти пропитание.

Мама Джарума, все еще привлекательная для своего возраста, нашла себе еще одного мужа, и его первым подарком ей был мешочек с красителем ее любимого оттенка.

20.

ЕСЛИ Б Я ПОДБРОСИЛ МАЛЫШКУ НА ПОЛСЕКУНДЫ РАНЬШЕ

Корк, Ирландия, 2007 г.

Я чуть не убил свою дочь Эми, когда ей было всего восемь месяцев. Это вышло случайно. Я тискал и щекотал ее, сидя с ней в кресле в гостиной. Потом встал и направился на кухню, весело подбрасывая дочку в воздух, как обычно. Она гукала и визжала от восторга.

При приближении к дверному проему я и не подумал остановиться. Подкинул дочь и лишь в следующую секунду сообразил, что над нами деревянный брус дверной рамы, закрепленный в бетонной балке. Хватать малышку было слишком поздно, и я беспомощно наблюдал, как ее головка исчезает из моего поля зрения…

Эми упала мне на руки. Целой и невредимой.

Моя жена одевалась на верхнем этаже, но ее сестра Дениз сидела в гостиной и видела все своими глазами. Мы с женой собирались в кино и попросили ее посидеть с нашей дочкой. Дениз испуганно охнула. Я же, сохраняя спокойствие, продолжал играть с Эми. Правда, более осторожно. И если честно, я почувствовал, как у меня взмокло под мышками. Внешне невозмутимый, я объяснил Дениз, как приготовить смесь для малышки. Разве что говорил чуть громче обычного. Но так, будто ничего не случилось.

Позже, сидя в кинотеатре, я прокручивал в голове леденящий кровь инцидент.

Несомненно…

1. Эми чудом избежала удара головой о дерево и бетон.

2. Я подбросил ее так, что она взлетела за дверным проемом.

Значит, когда я проходил через дверной проем…

1. Если б я подбросил ее на четверть секунды раньше…

…она лицом задела бы дверную раму. Разбила бы нос и лоб, возможно, подбородок. Кровь, плач, крик… Я бы жутко расстроился, не знал бы, куда глаза девать. Ведь виноват во всем был бы только я. Впрочем, через несколько дней Эми уже и не вспоминала бы о своем горе.

2. Если б я подбросил ее на полсекунды раньше…

…она бы сильно ударилась головой. Возможно, сломала бы нос. Или челюсть. Или у нее были бы выбиты те несколько зубов, которые стоили нам стольких бессонных ночей. Возможно, я размозжил бы ей череп. Возможно, она потеряла бы зрение или слух.

Или сломала бы шею, тогда паралич. Она никогда не смогла бы бегать, прыгать, скакать, резвиться, скользить, падать, смеяться. Возможно, ее умственное развитие навсегда остановилось бы на уровне восьмимесячного возраста. И она навсегда утратила бы радости полноценной жизни со всеми ее поисками и находками.

А мы с женой были бы вынуждены до конца своих дней мужественно переносить свое несчастье, изо дня в день, 24 часа в сутки, ухаживая за бедной, несчастной девочкой, которую впереди ждало бы долгое, но наполненное страданиями существование.

А может, она мгновенно скончалась бы от удара.

И это была бы моя вина. Только моя вина. Результат минутной глупости.

Моя жена проклинала бы меня на чем свет стоит. Она никогда не простила бы меня. И была бы права. И наш брак распался бы.

Через полчаса после начала фильма я уже подумывал о том, чтобы встать и уйти из кинотеатра. Случай с дочкой не выходил у меня из головы. Я был не в силах следить за развитием сюжета, не понимал, что происходит на экране. А вот моя жена, пребывавшая в счастливом неведении, смотрела фильм с интересом, даже смеялась в нужных местах. В темноте я стиснул ее руку, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и попытался сосредоточиться на самом важном факте: мне крупно повезло. На самом деле ничего ужасного не произошло. Мой ребенок жив и здоров, моему браку ничто не угрожает.

Волна изнуряющей усталости накатила на меня, и я начал засыпать. В последние несколько секунд перед тем, как забыться сном, у меня в голове созрело два решения.

1. Никогда больше не подбрасывать Эми в воздух.

2. Через несколько месяцев взять этот фильм в пункте проката.

21.

ЗА ДВАДЦАТЬ ТРИ ДНЯ ДО ЭКЗАМЕНОВ

Слиго, Ирландия, май 2008 г.

Понедельник. Полдень. Я слышу голос отца. Он всего в трех футах от меня, за тонкой стенкой. Отец еще должен бы быть на работе, но пришел домой рано. Судя по его кряхтению и ритмичному постукиванию передней спинки кровати, он занимается сексом. Правда, не ясно с кем.

Почему же я сам дома, а не в школе? У меня более уважительная причина. Осталось чуть более трех недель до получения аттестата о среднем образовании. На этом этапе ходить в школу бессмысленно. Уроки лишь отвлекают от настоящей учебы. А мне нужно заниматься, желательно в одиночестве. Сидеть и штудировать свои записи, пытаясь запомнить их содержание. На выпускных экзаменах не важно, понимаю ли я зазубренную информацию. Главное — суметь грамотно изложить ее на листе бумаге.

Сегодня первый день моего нового 23-дневного графика, и, должен признать, начался он не очень-то энергично: я слишком долго раскачивался. Я планировал после завтрака отправиться в библиотеку и позаниматься там часов до трех. Вместо этого я вовсе не завтракал и все утро провел в постели, пытаясь учить лежа. Дохлый номер. Осилив несколько страниц, я почувствовал, что мои глаза закрываются. Это нормально, заверил я себя, я просто усваиваю полученную информацию. И заснул.

Разбудил меня стук захлопнувшейся дверцы автомобиля на заднем дворе. Странно, подумал я. Кто бы это мог быть? Родители на работе. Почтальон ездит на велосипеде. Я встал с постели, подошел к окну и приник к щели между шторами. Оказывается, приехал отец. Он как раз запирал машину. Но только его одного я и увидел.

— Подожди минутку, цыпка, — громким шепотом сказал он кому-то, кто уже стоял у черного хода под моим окном и находился вне поля моего зрения.

Я закрыл дверь своей комнаты и затаил дыхание. Отец и с ним еще кто-то вошли в дом. Я услышал, как они тихо переговариваются внизу в холле. Слов я не различал, но без труда определил пол человека, приехавшего с отцом. Потом, больше не заботясь об осторожности, они оба рванули вверх по лестнице. Галопом — иначе не скажешь. Бум-бум-бум — стучали его мягкие кожаные туфли. Цок-цок-цок — звенели ее каблучки. Хихикая, будто полоумные, они пронеслись мимо моей комнаты и влетели в спальню, едва не сорвав с петель дверь.

Предполагалось, что я в библиотеке. Отец решил, что в доме никого нет, и удостовериться в том не счел нужным. Вот почему я стал свидетелем адюльтера. Отвратительно, но не удивительно. В сущности, ритмичные звуки (теперь чуть убыстрившиеся), доносившиеся из соседней комнаты, лишь подтвердили подозрения, возникшие у меня с некоторых пор: брак моих родителей трещит по швам.

Они — типичная парочка идиотов из низшего слоя среднего класса (но со снобистскими замашками): исправно ходят в церковь (но в Бога не верят), голосуют за «Солдат судьбы»[35], смотрят телешоу «Череда побед»[36], читают «Санди индепендент», слушают «Иглз»[37] и «Би Джиз»[38]. И они постоянно ссорятся. Главным образом потому, что отец (по словам мамы) — «бесчувственный чурбан, которому плевать на мои чувства и потребности».

Яркие примеры его бездумного поведения:

1) привычка стричь ногти на ногах где попало и когда попало (где и когда следует стричь ногти — это, насколько мне известно, никогда не оговаривалось);

2) манера нетерпеливо расхаживать вокруг нее, когда она, собираясь пойти с ним куда-нибудь, старается придать своей внешности особый лоск;

3) привычка вытираться полотенцами для гостей;

4) привычка ставить чашку с кофе на стол, предварительно не подложив под нее подставку;

5) привычка при приготовлении тоста ставить тостер на второй режим обжаривания и уходить из кухни, забывая про тост, который, естественно, пригорал, после чего во всем доме несколько дней стоит запах гари.

И так далее и тому подобное.

Любое из этих нарушений каралось немедленным упреком. Отец огрызается и уходит из комнаты. После они делают вид, будто не замечают друг друга. Вечер проходит в полнейшем молчании. Мы все трое сидим бок о бок, избегая встречаться взглядами, и тупо смотрим телевизор. Даже если показывают ужасную чушь.

С другой стороны, мама тоже не подарок. По словам отца, она:

1) слишком болезненно реагирует на каждую мелочь;

2) стремится контролировать всех и вся;

3) излишне суетлива;

4) чуть что — в слезы;

5) вечно всех поучает, а о себе не желает слышать и слова правды.

А отец и впрямь законченный болван. Неужели, прожив с мамой двадцать лет, он так и не научился распознавать, что вызывает у нее плохое настроение, не научился пресекать проблему на корню? У меня и то получается.

Правда, лично я от родительских ссор только выигрываю. Если они злятся друг на друга, то ко мне начинают относиться с повышенным вниманием. Это довольно забавно. Отец приносит мне чай с шоколадным печеньем. Начинает расспрашивать про Ликке Ли[39], восторгается ее новой песней, интересуется, есть ли у меня ее записи. Хотя что он знает о музыке, записанной после 1985 года? Ни хрена. И мама туда же. Начинает пытать меня про школу, спрашивает, не желаю ли я поговорить о своих «чувствах». Полный отстой!

Однако, роясь как-то в спальне родителей в поисках чего-нибудь любопытного, я нашел в маминой косметичке пузырек с капсулами «Фекзепам XL 50 мг» — и это уже не шутки. Согласно инструкции это — антидепрессант, избавляющий от чувства острой тревоги. Принимать по одной капсуле в день. Девятнадцать капсул уже отсутствовало.

Без предупреждения стук за стеной стих. Должно быть, отец перестал терроризировать спинку кровати. Наконец-то! Я вздохнул с облегчением. Я предпочел бы ни на что не отвлекаться, тем более на такое, когда пытаюсь заниматься.

Открыв учебник химии, я нашел параграф о бензоле. Вопросы 1, 3 и 5 я уже выучил, но если попадется что-нибудь из органики, мне конец. Интересно, отец впервые улизнул с работы на свидание среди рабочего дня?

Нет, хватит. Мне нужно подготовиться по семи предметам, и с каждым из них одна и та же история. Есть темы, которые я усвоил, а есть такие, в которых я ни фига не смыслю. По английскому языку и литературе я рассчитываю на Йетса[40]; его творчество ставят в программу экзамена каждые три года. Если какой-нибудь умник в Министерстве образования решит нарушить очередность, я окажусь по уши в дерьме. Особенно если выбор падет на Кинселлу[41]. Его я вообще не читал, и про него тоже. Если будет разыгран этот сценарий, плакали мои 530 очков и Архитектурный институт.

Из-за стены донесся новый звук — стон. Что за черт? Ах, ну да. Партнерша отца голосок подала. Проклятие! Вообще-то, будь отец джентльменом, он сначала бы ей дал кончить. Впрочем, судя по всему, сейчас он старается. Пытается обеспечить себе очередное свидание. Чтоб еще раз потрахаться.

Внезапно женщина закричала. Вместо слов из-за стены доносились лишь приглушенные звуки, среди которых я все-таки различил:

— Да, Ронан! Да, да, да. О боже, да…

Мне захотелось в туалет. За стеной теперь было тихо, так что они наверняка услышали бы, как я иду в сторону ванной. Хотя мне-то как раз стыдиться нечего. Но все же я предпочел бы не обнаруживать свое присутствие в доме.

Чтобы не думать о нужде, я стал гадать, кто же такая любовница отца. Кандидатур было три.

Как это ни банально звучит, но подозреваемой № 1 была его секретарша, мисс Уоллес. Я встречал ее раз или два в офисе отца. Привлекательная женщина. Кстати, я только на прошлой неделе вспоминал ее, когда Робби рассказал нам блестящий анекдот:

«На собеседование к начальнику пришли три девушки, претендующие на место секретарши. Каждой он задает один и тот же вопрос.

— Допустим, вы нашли на улице купюру достоинством в 100 евро. Как вы поступите с этими деньгами?

Девушка А. ответила, что положила бы банкноту в свой кошелек и оставила ее себе.

Девушка Б. сказала, что пошла бы в ближайшую церковь и бросила бы деньги в кружку для пожертвований в пользу бедных.

Девушка В. заявила, что оставила бы деньги на хранение в полицейском участке, и, если в течение года их хозяин так и не найдется, купюра по закону достанется ей.

Кого из этих трех девушек выбрал бы начальник на должность своей секретарши? Разумеется, ту, у которой грудь больше».

Подозреваемая № 2 — друг и соседка Мэри О'Брайен. Отец всегда восхищается ее рассудительностью, говорит, что она более разумна, чем мама. «Бери пример с Мэри. Она никогда не шумит по пустякам».

С другой стороны… нет, вряд ли. Как и многие женщины ее возраста (точно не знаю, сколько ей, может, пятьдесят один — в общем, старая), Мэри давно перестала быть женщиной. Она — личность, да, и в этом надо отдать ей должное, но не женщина как таковая. Подстрижена под мальчика и от плеч до лодыжек вся квадратная. Там, где некогда были изгибы фигуры, теперь висят жировые складки.

Подозреваемая № 3… вообще-то больше кандидатур нет.

Значит, это мисс Уоллес.

Кто-то вышел из соседней двери и неторопливо протопал в ванную мимо моей комнаты. Шаги тяжелые. Это отец. Разумеется, в нашем дурацком убогом домишке не предусмотрены спальни с ванными комнатами. Дверь ванной отец оставил открытой. Я слышу, как он весело мочится. Отец возвратился в спальню, и оттуда засеменили более легкие шажки. Мисс Уоллес. Это мисс Уоллес, не иначе. Я подкрался к двери, приник к замочной скважине, но женщину не разглядел. Увидел только, что на ней мамин халат. Ни фига себе! Ну и наглая стерва, расхаживает, как у себя дома. Но у нее хотя бы хватило такта закрыть дверь. Правда, их хождения в туалет не прошли для меня бесследно. Мой мочевой пузырь едва не лопался. Женщина освободила ванную, и мне не терпелось сменить ее. Но нет, я ни за что не выйду из своей комнаты.

Я огляделся, ища что-нибудь такое, куда можно было бы помочиться. Кувшин, стакан, кружка, пустая банка из-под кока-колы — хоть что-то… Ничего подходящего. Вчера вечером мама прибиралась в моей комнате, так что сейчас здесь нет свободных емкостей. Потом меня осенила блестящая идея. Почему бы не помочиться прямо из окна? Оно выходит на задний двор. Никто не увидит. Моча стечет по шиферу в желоб, и все. Чего проще?

Правда, окно находилось довольно высоко, и я вынужден был придвинуть к нему стул. Я распахнул окно, встал на стул.

Проблема.

Я не верю своим глазам. Мне мешает чертов подоконник — десять дюймов шириной. Значит, мой пенис должен быть не менее двенадцати дюймов.

А он короче, как это ни обидно признавать. Я оттягиваю его как можно дальше. Ну что ты будешь делать? Не достает. Наверно, струя добила бы до улицы, но в самом начале и в конце напора нет. Это же ежу понятно! Господи, в этом чокнутом доме все через задницу!

Делать нечего, придется идти в туалет.

Я осторожно отворяю дверь, крадучись иду в маленький туалет на нижнем этаже. Ступаю тихо-тихо босыми ногами. Внезапно за моей спиной дверь родительской спальни открывается. Не раздумывая, я поворачиваюсь. На мгновение меня пронизывает ужас. Кого я увижу? Отца или мисс Уоллес?

Это мама.

Вид у нее ошеломленный. Как и у меня. Она первой приходит в себя.

— Мне показалось, — говорит она, — я услышала шум в холле. Думала, грабители в дом забрались. А ты ведь вроде в библиотеку собирался?

— Нет, я не пошел, — отвечаю я, сдавленно сглотнув слюну. — Учил географию и заснул.

— Так ты спал?

— Да.

— Хорошо… очень хорошо. — Она вздохнула с облегчением. — Тебе нужно устраивать небольшие передышки между занятиями.

Минута неловкого молчания. Мы оба пытаемся придумать, как продолжить или закончить разговор. Так и не найдя подходящих слов, я поворачиваюсь и продолжаю спускаться по лестнице. Добравшись до маленького туалета, я наконец-то дал волю своей нужде. Писал я более двух минут, побив все свои прежние рекорды.

— Значит, все это время с Ним была Она, — бормотал я себе под нос, чувствуя себя опустошенным и физически и душевно.

Ну и ну! Придурки недоделанные! А то у меня своих забот мало! За двадцать три дня до экзаменов!

22.

ДАВНЫМ-ДАВНО

Лес в центре Европы, 1376 г.

Давным-давно жил бедный дровосек, у него было девять детей — все мальчики. Однажды пятый сын, Том, подслушал спор отца с мачехой. Он был поражен, узнав, что они намерены бросить детей в лесу.

«По пути я буду кидать блестящие камешки, — подумал Том, — и по ним мы найдем дорогу домой».

На следующий день дровосек завел сыновей в лес и оставил их. Некоторые мальчики заплакали, другие задрожали от страха, но Том, спокойный и уверенный в себе, пообещал, что приведет их домой.

Следуя по камешкам, мальчики пришли к жилищу Трех Медведей. Медведи, славившиеся гостеприимством, встретили их радушно. Господин Медведь пригласил мальчиков в дом, составил вместе лавки и усадил на них всех девятерых. Госпожа Медведица накормила гостей овсяной кашей и каждому подложила добавки по второму и третьему разу. А маленький Медвежонок дал мальчикам свой мяч, и те играли с ним, пока мяч не лопнул. Спустя два часа, когда Медведям уже не терпелось выпроводить гостей, мальчики наконец-то попрощались с хозяевами.

Домой они добрались к ночи. Опасаясь, что их возвращение не обрадует родителей, дети столпились у окна и заглянули в свою убогую однокомнатную лачугу. Стол был уставлен пустыми блюдами, на одном из них высился скелет крупной индейки без кусочка мяса. Отец с мачехой так и заснули за столом с набитыми животами.

Спустя две недели Том снова оказался в нужном месте в нужный час и услышал, как родители придумывают очередной дьявольский план избавления от детей. На этот раз у него не было возможности набрать голышей, и он наполнил сумку древесными опилками из-под отцовского верстака.

Опилки, как и камешки, сослужили добрую службу. Несмотря на то что на этот раз детей завели еще дальше в дремучий лес, Том быстро нашел дорогу домой. По пути мальчишки заметили заколдованный дворец, окруженный густыми зарослями. Но, будучи маленькими и худенькими, они легко пробрались сквозь заросли и вошли внутрь. Все обитатели дворца спали. Некоторые стражи дремали стоя, что мальчиков немало позабавило. Они сбили стражей с ног, обмазали их лица вареньем, а некоторых попарно соединили за руки. Том увидел прекрасную Принцессу. Она спала в своей кровати. Он смачно поцеловал ее в губы. Принцесса поморщилась, но глаза не открыла. В отместку он связал вместе шнурки на ее туфлях.

В конце концов мальчики продолжили свой путь и домой опять-таки добрались к ночи. Заглянув в окно, они увидели, что стол уставлен бутылками из-под вина и пива. Все бутылки были порожние, и лишь в двух стаканах на донышке болталась муть. Отец и мачеха, пьяные, уснули за столом.

Последний раз Том подслушал разговор взрослых три недели спустя. Те шепотом обсуждали, как им избавиться от детей. На этот раз Том проявил непростительную беспечность и не сделал соответствующих приготовлений. Он надеялся, что у него будет время запастись голышами или опилками. Но утром отец поторопил его, и он успел захватить с собой лишь ковригу хлеба.

Дровосек оставил детей в самой далекой долине края. Когда Том попытался найти дорогу домой по оставленному следу, он увидел, что хлебные крошки исчезли: их поели птицы, мыши и насекомые. Том заплакал. Он винил себя.

Слава богу, его братья не растерялись, взяли инициативу на себя и, обняв безутешного Тома за плечи, зашагали куда глаза глядят.

Вскоре они подошли к огромному дому, в котором жила добрая Великанша. Она пригласила их выпить чаю. Казалось, им опять повезло. Но на этот раз они сильно рисковали. У очага в кресле спал муж Великанши, Великан-людоед. Великанша сказала мальчикам, чтоб они не будили его, так как он особенно любит лакомиться детьми. Мальчики стали подначивать друг друга: кто осмелится тронуть Великана? Один из них коснулся его башмака, другой чиркнул рукой по его колену, а храбрый Том дернул Великана за ухо. Великан проснулся и, хотя Великанша спрятала детей в подвале, учуял посторонний запах и открыл люк. Казалось, мальчики теперь уж точно попали в западню, но воспрянувший духом Том обнаружил лаз, не заделанный решеткой, и дети вовремя успели выбраться на улицу. Великан погнался за ними. Мальчики побежали в лесную чащу, надеясь, что людоед скоро откажется от погони. Но тот не отступил: уж очень давно он не лакомился детьми. Щуплые мальчики с легкостью продирались сквозь густые заросли, но каждый раз, когда они выбегали на поляну, Великан нагонял их в несколько шагов. Братьям с трудом удавалось уворачиваться от него. Погоня продолжалась целый час, пока наконец злодей без сил не рухнул на землю.

Спустя десять минут мальчики рискнули остановиться. Тяжелых шагов Великана не было слышно, за ними никто не гнался. За следующим холмом они приободрились, увидев впереди свой дом, свой милый отчий дом: из 360 возможных направлений они каким-то чудом выбрали верный маршрут. Мальчики бегом, что было мочи, бросились к родному жилищу. Девять братьев приникли к окну. Стол был пуст, на стульях никто не сидел. Никого и ничего.

Их родители находились в доме, но под столом, чтобы их не было видно из окна. За исключением носков на ногах, дровосек был абсолютно голый, его жена тоже. Он стонал, она пыхтела. Внезапный быстрый стук Тома в окно заставил их притихнуть.

— Папа, папа, — в один голос закричали несколько мальчиков.

— Где моя мачеха? — крикнул самый младший из братьев.

Дровосек скатился с жены, но они не стали вылезать из-под стола.

— Видишь? — шепотом сказала мачеха, хватая трусы. — Теперь ты наконец готов признать, что я права? У нас нет выбора.

— Ну хорошо, хорошо, — со вздохом ответил дровосек. Он слышал, как его сыновья на улице орут и бросаются камешками в несчастного гуся.

— Чего бы это ни стоило! — добавила мачеха. — В следующий раз, когда мы захотим побыть дома вечером одни, придется нанять няньку.

23.

МОЙ ПАПА — ПОТРЯСАЮЩИЙ СКАЗОЧНИК

Кирина, Мали, 1284 г.

— Нет, я сказала! — крикнула мама, когда отец попытался поцеловать ее в шею. — Денег не дам.

Отец рассвирепел. Поднял стул и изо всей силы опустил его на пол, так что одна из ножек сломалась. Мама вздохнула, покачала головой, как она всегда делала, если мне случалось рассыпать зерно. Потом вышла из дому и отправилась на рынок, где держала рыбную лавку.

— Доченька, дорогая, иди сюда, — окликнул меня отец, заметив, что я сижу на корточках за кувшином с водой. — Мне нужно спросить кое о чем мою большую умную девочку.

— О чем, папа? — спросила я, все еще немного переживая за стул. Ведь это был наш лучший стул!

— Мне нужно знать, где мама прячет деньги, — ответил он, беря меня за руку.

— Не знаю, — сказала я. Хотя знала.

— Мне очень нужны деньги. — Отец притянул меня ближе к себе, опустился передо мной на колени, заглядывая мне в глаза. — И сейчас я объясню, на что они мне.

Он рассказал мне одну из своих лучших сказок. Деньги ему нужны на то, чтобы купить новый стул взамен сломанного. Но это еще не все. Его помощницей в этом опасном предприятии, как обычно, выступит Дайата, добрая змея. Чтобы купить новый стул, они отправятся в город Мали, по пути преодолевая множество препятствий. Будут перебираться по шаткому мосту, висящему высоко над рекой, через болото, полное говорящих лягушек, повстречают свору страшных диких собак, которые нападут без предупреждения. Но папе и Дайате удастся справиться с трудностями. И они купят в Мали новый стул. И привезут его сюда, в нашу хижину.

Причем папа не просто рассказывал. Он рассказывал в лицах, имитируя движения и голоса всех людей и животных, с которыми им с Дайатой придется столкнуться. Когда он наконец-то закончил, мы оба тяжело дышали от возбуждения. Но ему не пришлось второй раз повторять свою просьбу. Я пошла и принесла бутыль из тыквы, в которой мама прятала деньги. Папа поцеловал меня и выбежал из дома.

Вернувшись с работы, мама проверила свой тайник и увидела, что деньги исчезли. Я думала, она ударит меня, но мама просто села за стол и расплакалась.

— Он поставит их на кон, — сказала она, — и все проиграет.

Я не знала, что означает слово «кон». Но отец, я была уверена, не упоминал ни про какой кон. Я обняла маму за шею, прижалась к ней.

— Нет, мамочка, милая, — прошептала я. — Он отправился в город Мали за новым стулом. А помогает ему добрая змея Дайата.

24.

ПОСЛЕ РОЖДЕНИЯ РЕБЕНКА № 3

Типперэри, Ирландия, август 2008 г.

В родильной палате врач накладывала швы на разрывы у моей жены. Рейчел, морщась, сказала мне:

— Я считаю, мы достаточно сделали для продолжения человеческого рода. Хорошего понемножку.

У меня на руках лежал наш третий ребенок — еще в крови, неестественно синюшного цвета. Крошечные пальчики, кукольные ножки, маленькие ушки, огромная голова.

— Да, — согласился я, — мы внесли свою лепту, новыми детьми обзаводиться не будем.

На том и порешили.

Проблема возникла позже, когда я покидал родильную палату, чтобы забрать детей № 1 (три года) и № 2 (полтора года), находившихся у бабушки. Елейным голоском Рейчел заметила мне, что, раз уж мы определились с количеством детей, мне следует сделать вазэктомию[42].

Мама с новорожденным приехали домой. Какое-то время о сексе не могло быть и речи. Недосыпание, швы, воспаленные соски из-за кормления грудью и непрекращающиеся послеродовые кровотечения отбивали всякое желание. Правда, через пять недель прожорливого ребенка № 3 перевели на кормление смесями из бутылочки, и он стал плакать меньше и не так часто. Однажды вечером, обнаженные, мы бухнулись на кровать, прижались друг к другу и затихли. Оба были в изнеможении.

Потом я начал действовать.

— Может, просто спокойно полежим? — сказала Рейчел, скорее устало, чем сердито.

— Можно, конечно. Только ведь уже несколько недель прошло, а ты такая сексуальная и…

— Ну да, — сонно отозвалась она, — сексуальнее не бывает. Хочешь, перечислю свои достоинства? Живот большой, груди расплылись, волосы клочьями лезут.

— Хм… Ладно. Значит, сегодня «нет», но завтра «может быть»? — уточнил я, как мне казалось, примирительным тоном.

— «Нет» и сегодня, и завтра, и послезавтра — до тех пор, пока мы не решим раз и навсегда, как будем предохраняться.

— Но… — начал я.

— Никаких «но», — мягко сказала она. — Послушай, милый, ты, очевидно, думал — если вообще об этом думал, — что предохраняться буду я. А я не могу.

— Не можешь?

— Нет, не могу. — Она зевнула. — Врач сказала, что из-за проблем с давлением я не могу принимать противозачаточные. У меня может развиться тромбоз или эмболия.

— Насколько я понимаю, этот тромбоз и прочее — опасные штуки?

— Да! — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Очень опасные.

Рейчел работала администратором в лимерикском хосписе и была знакома с медицинской терминологией.

— Я рассматривала возможность перевязки маточных труб и в итоге решила, что не хочу рисковать. Потому предлагаю тебе сделать ваз…

— Даже не заикайся об этом, — перебил я ее.

— Ладно, — сказала она. — В таком случае прибегнем к временному решению.

Рейчел вскочила с постели, порылась на дне своего гардероба и протянула мне руку.

— Держи, большой мальчик! — со смехом сказала она и раскрыла кулак. На ладони у нее лежал пакетик из фольги, в котором находился презерватив, завалявшийся с давних времен. Упаковка была измята, но цела.

— Боже, фантастика, — выдохнула Рейчел. — Я почти забыла, как это здорово.

Но следующая ночь выдалась менее удачной. В час проснулся ребенок № 3, я покормил его из бутылочки и вновь уложил. Едва он успокоился, в два пятнадцать закричал ребенок № 2: у малышки резались зубки, пришлось напоить ее парацетамолом и убаюкать. Ребенок № 1, не желая быть обойденным вниманием, около трех ночи пришел в нашу спальню и попросился к нам в постель. В четыре опять проснулся ребенок № 3. Он был полон энергии и спать больше не хотел. Чтобы его уложить, потребовалось два часа.

Я быстро поглощал свой завтрак, пытаясь одновременно скормить йогурт совершенно неголодному ребенку № 2. Плотно сжав губы, наша дочь размахивала руками так, что из нескольких ложек йогурт вывалился на стол, и она пальцами стала размазывать его, рисуя лошадку. Дочка у нас юное дарование, но лошадка получилась не очень. Ладно, решил я, с голоду не помрет, и оставил попытки накормить ее.

Я подошел к Рейчел, обнял ее со спины. Жена мыла в раковине бутылочки ребенка № 2. Шесть бутылочек ребенка № 3 уже стерилизовались на плите.

— Если удастся выскочить сегодня, куплю упаковку новых, — сказала она.

— Что? Бутылочек? Для новых детей? — спросил я, зевая. Я был озадачен.

— Нет. Презервативов, глупый.

— A-а… Хм…

— Что «хм»?

— Ну, просто…

— Что «просто»? Вспомнил про носок?

Я кивнул. Рейчел имела в виду замечание, которое я однажды сделал относительно использования презервативов. Мол, они сбивают ощущения, никакого с ними удовольствия. Минувшей ночью у меня и впрямь было такое чувство, будто я «делаю это» через носок.

— А я предложила тебе более приемлемую форму контрацепции, — сказала Рейчел. — Пока же, если только ты не хочешь еще одного ребенка, у нас будет секс с презервативами или вовсе никакого секса.

Вечером того же дня я заметил на туалетном столике Рейчел пакет из аптеки. Заглянув в него, я увидел, что она купила четыре упаковки презервативов по двенадцать штук в каждой.

Спустя месяц у меня на работе выдался свободный день. Я взял калькулятор и прикинул, сколько презервативов нам понадобится для безопасного секса, пока у Рейчел не наступит менопауза. Сейчас ей тридцать четыре. Значит, надо брать пятнадцать лет из расчета по два-три раза в неделю. На каждый год я надбавил еще по десять штук — на тот случай, если мы несколько раз съездим куда-нибудь отдохнуть на выходные. Сто пятьдесят шесть упаковок по двенадцать штук в каждой, на общую сумму € 3808. В общем-то недорого, хотя мои трудности измерялись не в евро. Ощущение отсутствия всяких ощущений, довольно сильное в ту первую ночь, создавало большие проблемы в постели. Я подолгу не мог достичь оргазма и раскочегаривал себя еще бог знает сколько после того, как кончала Рейчел. Однажды из-за затянувшегося полового акта она пропустила серию «Место преступления Майами», в которой подстрелили Горацио. И удовольствия я тоже не получил. Я был вынужден признать, что пришла пора рассмотреть другие варианты.

Своей помощнице Орле я сказал, что все утро буду проверять ее расчеты, которые она готовила каждую неделю, потом закрылся в своем кабинете, вошел в Интернет и в поисковой строке «Google» набрал «виды контрацепции». Потом я распечатал несколько страниц и за обедом, жуя ржаной хлеб, стал анализировать два возможных варианта.

1. Календарный метод: воздержание от половой жизни в периовуляторные дни менструального цикла у женщины. Степень надежности — семьдесят процентов.

Высокая…

2. Внутриматочная спираль: небольшое приспособление из пластика и металла, вводимое в полость матки… создает физический и гормональный барьер для имплантации. Степень надежности — девяносто один процент. Возможные последствия… инфекции, бесплодие, болезненные менструации…

Уфф!

Я задумался, глядя в пространство перед собой. И вдруг буквально в нескольких дюймах от моего лица нарисовалось лицо Орлы. Она выжидательно смотрела на меня. Я локтем прикрыл распечатку и поспешил принять беспечный вид.

— Итак, мистер Коллинз, — сказала она, вскидывая брови, — каков будет ваш вердикт?

— У?.. — промычал я, встревоженный и разгневанный ее способностью читать мои мысли.

— Расчеты. Они вас устраивают?

— Я записала тебя на консультацию в клинике Баррингтона, — сказала Рейчел за ужином в тот вечер. Ребенок № 1 жутко раскапризничался, и мы посадили его в чулан, чтобы он немного остыл. Его рев, доносившийся из-за двери, заглушал слова, и сначала я подумал, что ослышался.

— В клинике? Зачем? Я не болен. — Я рассеянно потер правый глаз. Он чесался оттого, что я в очередной раз подцепил конъюнктивит от ребенка № 2. — По крайней мере, не более, чем обычно…

— Да, ты не болен. — Она понизила голос, будто кто-то из наших детей понимал, о чем идет речь. — Я записала тебя к специалисту по вазэктомии. Его зовут мистер Кьоу. Я подумала, тебе следует узнать чуть больше об этой процедуре. Он считается лучшим специалистом в Манстере[43]. Его рекомендовали в одной статье, что я недавно читала…

— Каким специалистом? — зарычал я. — По протыканию яичек?! Шутишь, да?! И вообще, сегодня я выяснил, что это не единственный способ. Напомни еще раз, Рейчел, почему ты не хочешь поставить внутриматочную спираль?

Спустя две недели, вернувшись домой с работы, я увидел адресованное мне письмо. Не успел я вскрыть конверт, как ребенок № 2 выхватил письмо у меня из рук и, сунув в рот его угол, побежал прочь в своих ходунках. Ребенок № 1 решил, что ему нужно то же, что есть у его сестренки. Они стали рвать письмо друг у друга из рук. Я отнял у них конверт, они оба заревели. Ознакомившись с содержанием письма, я узнал, что меня приглашают в клинику мистера Кьоу, где на меня уже завели медицинскую карту под номером ЕН 13 420.

Слава богу, это было одно из тех писем, которые не жалко разорвать на клочки и выбросить в помойное ведро. В этот же день моя жена сходила на прием к своему гинекологу, и ей поставили внутриматочную спираль.

Зря я прочитал инструкцию, прилагавшуюся к контрацептиву Рейчел. В ней содержались сведения, которые я предпочел бы не знать. Представьте тоненькую медную проволоку, намотанную на стержень из пластика, от основания которого тянется нитка из комплексных нитей. А теперь представьте, что это крошечное приспособление находится внутри вашей жены. Мне стало боязно помещать известную часть своего тела в непосредственную близость от спирали. Ведь я мог зацепиться за ее острый металлический кончик. Или, чего доброго, запутаться в нити.

Однако Рейчел не терпелось испытать новое средство. Как только трое наших детей заснули, она взяла меня за руку, повела наверх, раздела.

Спустя некоторое время, когда моя жена кричала в экстазе, а я имитировал оргазм, она заметила:

— Ты никак морщишься. Почему?

Я объяснил.

— Иди ты… — вспылила она, погасив ночник. — На тебя не угодишь.

В последующие ночи я пытался не думать о спирали, но у меня ничего не получалось. Я представлял, как трусь о нее, и от этой мысли меня пробирала дрожь. В итоге я был вынужден признать свое поражение. Я извинился перед Рейчел за то, что заставил ее поставить спираль. Попросил вытащить. Предложил попробовать календарный метод.

— По этому методу можно не предохраняться до десятого и после двадцатого дня менструального цикла, — объяснил я. — То есть семнадцать дней в месяц никакой контрацепции не требуется!

— Иными словами, — подытожила Рейчел, — мы сможем заниматься сексом непосредственно перед моими месячными, когда меня все раздражает, или в период менструации. Замечательно! И это при условии, что дети спят, а мы не утомлены до коматозного состояния. Брр!

Несмотря на ее скептицизм, я был полон решимости все же перейти на этот метод. Но для начала мне требовалось узнать, какой у нее день цикла на данный момент.

— Тринадцатый, — отрывисто бросила она.

Проклятие. Не самое удачное время. Я отметил дату на календаре своего мобильника.

— Еще восемь дней, — мечтательно прошептал я.

Итак, Рейчел удалила спираль. Однако, когда восемь дней пролетели и настал идеальный момент для занятия сексом, вмешались некоторые обстоятельства.

У нас был секс (фантастический секс — без презервативов и прочих приспособлений) на 22-й и 24-й дни, потом еще раз, на 5-й день нового цикла. После удобный момент выдался (с позволения наших чудесных малышей) на 12-й день. Рейчел была настроена на секс — судя по ее выбору нижнего белья.

— Дорогая, мы не можем, — сказал я. — Сегодня 12-й день. Давай лучше я сделаю тебе массаж спины.

— Мне не нужен массаж, — заявила она. — Я хочу заняться сексом! Прямо сейчас!

Потом еще несколько заманчивых моментов были упущены, но в 21-й и 28-й дни мы опять занимались сексом — правда, не потому что хотели, а потому что было можно.

В период следующего цикла нас обуяла страсть вечером 11-го дня. Который не так уж сильно отличался от 9-го. Мы решили рискнуть. И заплатили за удовольствие: места себе не находили от беспокойства, пока у Рейчел не начались в срок очередные месячные. Было ясно, даже мне, что календарный метод — не выход из положения.

Я решил собрать больше сведений о том, на что никак не мог решиться. Рейчел, озабоченная той же проблемой, хотела позвонить кое-кому из своих друзей, но я ни за какие коврижки не признался бы им, что готов подставить под нож свои гениталии. На работе я сказал Орле, что буду проверять счета, а сам полез в Интернет и открыл сайты, посвященные вазэктомии.

«…Вазэктомия — небольшая хирургическая процедура, осуществляемая под местной анестезией в течение тридцати минут. Хирург скальпелем делает два надреза в коже мошонки, по одному с каждой стороны. Крошечные семявыносящие протоки изолируют, перевязывают и прижигают. После протоки возвращают в мошонку, надрезы зашивают».

Какой ужас. Но мелким шрифтом были напечатаны еще более страшные вещи.

Анестезию делают путем вкалывания обезболивающего в фаллос, шприцем с огромной иглой…

Во время прижигания стоит дым и летят искры…

Можно почувствовать запах собственной горелой плоти…

Я наткнулся на сайт под названием myvasectomy.com, где какой-то американец разместил снимки (сделанные его подружкой), на которых была запечатлена поэтапно вся операция. От этих фотографий мне стало дурно. Я ловил ртом воздух, когда в мой кабинет постучали и дверная ручка начала поворачиваться. Я забыл запереть дверь.

— Вам плохо, мистер Коллинз? У вас бледный вид. Вызвать врача?

Меня и впрямь лихорадило. Я едва успел закрыть окно сайта, на котором были рука в хирургической перчатке и обнаженный пенис американца.

Неделей позже в 11.20 дня дети № 1 и № 2 находились в яслях, ребенок № 3 — у бабушки, а я — не на работе. По версии Рейчел, нам нужно было вместе съездить в Лимерик, чтобы купить вторую детскую кроватку. Бабушка поверила в это, и я поверил. Но Рейчел меня подставила. Пациент ЕН 13 420 оказался в приемной мистера Кьоу.

Не поднимая глаз, я теребил свое обручальное кольцо — снимал его с пальца, вновь надевал. Медсестра вызвала меня на прием.

— Иди, дорогой, все будет хорошо, — ласково напутствовала Рейчел. Она проводила меня до двери кабинета.

Мистер Кьоу протянул мне руку через стол, но я не мог посмотреть ему в глаза. Мой взгляд притягивал крошечный металлический предмет, лежащий у его локтя — обычные ножницы, но в моем представлении — ножницы, которыми он будет резать меня бог знает в каких местах. У меня потемнело в глазах, левая коленка подкосилась, я покачнулся, рухнул на пол и провалился в блаженное небытие.

Очнулся я на заднем сиденье автомобиля. Рейчел, сидевшая за рулем, обернулась, бросив на меня свирепый взгляд. Мы ехали, очевидно, домой. Я снова закрыл глаза, пытаясь погрузиться в беспамятство. Но сознание, к сожалению, прояснялось слишком быстро.

Следующие несколько месяцев большого облегчения не принесли. Сексом мы занимались как придется — либо ждали безопасные дни, либо пользовались презервативами в опасные. И при этом каждый раз кто-то из нас оставался внакладе.

Рождество мы обычно встречали у родителей Рейчел, но в этом году впервые остались дома, и это было здорово. Санта-Клаус принес огромный трактор, кукольный домик и специальные игрушки для малышей, у которых режутся зубки. Буквально в первых числах наступившего нового года дети № 1 и № 2 подхватили ветрянку и на время, пока не прошел зуд, были отлучены от яслей.

На День святого Валентина мы оставили детей на нянек и бабушку и устроили себе трехдневный отпуск среди недели. Остановились в отеле Дублина и почти не выходили из номера — только спали и занимались сексом. Главным образом спали. Выходные выпали на 13-, 14- и 15-й дни менструального цикла моей жены.

В марте у Рейчел кончился декретный отпуск, и она исчерпала лимит накопленных отгулов и дней, отпущенных на отпуск без содержания. Ребенок № 3 тоже пошел в ясли, начал там акклиматизироваться. Как-то, забросив детей в ясли по дороге на работу, я глянул в зеркало и увидел слезы в своих глазах, лицо быстро краснело. Я непроизвольно всхлипнул, чувствуя, как сдавливает грудь. Боже! Я плакал.

— Сенная лихорадка! — крикнул я Орле и заперся в кабинете.

Я решил задержаться на работе допоздна и позвонил Рейчел, сказав, что у меня накопилось много дел, с которыми необходимо срочно разобраться. Дети уже были дома. Я слышал, как ребенок № 2 напевает песенку про Джека и Джилл[44]. Рейчел поверила мне и даже проявила понимание, послав в трубку воздушный поцелуй. У меня в глазах опять защипало.

В офисе было темно и безлюдно. Просматривая разные сайты, я узнал, что сперма вырабатывается в яичках со скоростью 1000 сперматозоидов в секунду. Быстро произведя расчеты на калькуляторе, я выяснил, что за тридцать четыре дня теоретически я мог бы выработать такое количество спермы, которой хватило бы на оплодотворение четырех миллиардов женщин. То есть всех женщин на нашей планете.

Я задумался. Даже если я сделаю операцию, семенная жидкость все равно будет вырабатываться. Только теперь сперматозоиды, попадающие в семявыносящие протоки, будут наталкиваться на глухую стенку прижженной раны. И вскоре образуется нагромождение извивающихся хвостиков. Через некоторое время иммунная система потеряет терпение и начнет воспринимать их как инфекцию. То есть начнет пожирать сперматозоиды, а их останки будут усвоены и переработаны.

Я опять заплакал. Слезы, всхлипы!

Потом я вернулся на основной сайт, посвященный вазэктомии, и стал читать про операцию, восстанавливающую детородные функции. Прогноз был неутешительный. Восстановительная операция — более сложная, чем иссечение. Но при нынешнем уровне развития микрохирургии положительный результат вполне возможен.

Я выключил компьютер. Над раковиной умыл заплаканное лицо, глянул в зеркало. Прищурился, заскрежетал зубами.

И решился на вазэктомию.

Когда я приехал домой, дети уже спали. Никто из них не болел, ни у кого не резались зубки. По телевизору шли финальные титры какого-то фильма. Рейчел держала в руках шоколад. Пристально глядя на плитку, она разделила ее пополам, потом на четыре части, потом на восемь. Когда я вошел, она встала, обняла меня в знак приветствия. Я хотел сообщить ей о своем решении, но она прижала палец к моим губам.

Мы сразу же поднялись в спальню, раздели друг друга и упали на матрас. Я подсчитал, что сегодня 4-й день ее цикла, значит, можно не предохраняться.

Секс у нас был исступленный, будто обоих прорвало. После она быстро заснула, а я скатился на спину и просто лежал, впервые за долгое время чувствуя себя абсолютно довольным. Мочевой пузырь у меня был полный, но я не спешил в туалет. Лежал, глядел в потолок и наслаждался мгновением полнейшего блаженства.

Позже, пройдя в туалет, я увидел в урне нечто знакомое. Помочившись, я достал из урны маленькую пластиковую палочку — тест на беременность. На палочке виднелись две яркие синие полоски в форме креста.

Сомнений быть не могло: мы были беременны.

Как же так? Когда? Значит, где-то мы просчитались. Ноги у меня подкосились. Я опустился на унитаз, чтобы перевести дух. Из дальней комнаты донесся знакомый вой проголодавшегося ребенка № 3. Я вернулся в спальню, где все так же крепким сном спала моя жена.

Я поцеловал ее в лоб и пошел вниз греть бутылочку со смесью. Плечи у меня были опущены, но я улыбался. Четверо детей, мал мала меньше, старшему нет и пяти. Боже! Но внутренний голос в голове, а может где-то ниже, робко нашептывал: «Раз она беременна, то еще раз уже не забеременеет. Так что презервативы ни к чему. Не нужно высчитывать дни. И уж, конечно, совершенно незачем скальпелем делать надрезы в моей мошонке!»

25.

ЕСТЬ ВЕЩИ ПОСТРАШНЕЕ ПЕРХОТИ

Лимерик, Ирландия, март 2008 г.

— ЭТО ПЕРХОТЬ, МАМА? — хныкая, спросила моя трехлетняя дочь, уже в четвертый раз. Я не ответила, пристально разглядывая крапинку, прилипшую к расческе.

— Да, Лорен, я нашла у тебя в волосах крошечную чешуйку перхоти.

Но я не упомянула, что у этой «чешуйки» шесть ножек-крючков и брюшко, наполненное кровью моей дочери.

В тот день, чуть раньше, мне позвонили на работу из детского сада. Позвонили, дабы сообщить, что в волосах моей дочери нашли вшей и их яйца. Затем звонившая процитировала мне пункт 16 из Устава детского сада:

— В целях недопущения эпидемии педикулеза, ребенок, зараженный вшами, должен быть обработан в тот же день, когда его родителей/опекунов оповестят о болезни. Если на следующий день у ребенка снова будут обнаружены вши, вас попросят немедленно забрать его из детского сада и не приводить до тех пор, пока он не будет избавлен от паразитов.

По глупости я поручила Маркусу (это мой муж) купить средство от вшей по дороге домой с работы, но он заявил, что аптека была закрыта по причине какого-то трудового конфликта.

Я показала ему свою отвратительную находку.

— Боже, какой ужас! Моя бедная маленькая принцесса! — воскликнул Маркус. — Даже представить страшно, что они по ней ползают. Что же делать?

— Прежде всего, ты должен на завтра отпроситься с работы. Из садика ее почти наверняка выкинут, как только обнаружат, что вши у нее не выведены. А у меня важная встреча с «Андерсонз», перенести нельзя.

— О! О… э… ммм… — замычал он, придумывая убедительный ответ. — У меня целых две важные встречи, их тоже нельзя перенести.

Как я и ожидала, на следующий день, в одиннадцать часов утра, мне позвонили из детского сада и попросили немедленно забрать дочь: в волосах у Лорен опять нашли вшей. Я пошла к своей начальнице, Жаки, а она, если честно, чокнутая стерва. Мне было боязно отпрашиваться, и потому для начала я похвалила ее новую зеленую кофточку, хотя та была довольно страшненькая, и только потом перешла к делу. Как ни странно, Жаки не стала возражать:

— Не волнуйся, с «Андерсонз» я сама разберусь. Иди и делай свои дела. — Уголки ее рта приподнялись в улыбке. Но это была одна из тех ее улыбок, которые в глазах не отражаются.

Я зашагала к двери, а Жаки из вороха бумаг на столе извлекла фиолетовую папку, что не укрылось от моего внимания. Жаки заметила мой взгляд и поспешила спрятать папку под документами.

— ЭТО ПЕРХОТЬ, МАМА? — хныкающим голосом опять спросила меня Лорен в тот же вечер. Я купила средство от вшей, нанесла его на волосы дочери и, как указывалось в инструкции по применению, оставила на шесть часов, чтобы вши погибли. Через шесть часов я стала вычесывать паразитов с ее головы, принуждая дочь стоять спокойно.

— Да, Лорен, в твоих волосах я нашла крошечную чешуйку перхоти, — ответила я.

Миниатюрная тварь была жива и вообще не думала умирать. Она сучила лапками в воздухе, отчаянно пытаясь вновь пробраться на теплый скальп моего ребенка. Я вычесала еще десять вошек, но потом Лорен вырвалась от меня, подбежала к отцу и залезла к нему на колени.

— Моя бедная маленькая принцесса, — прошептал Маркус ей на ухо. Своими ручонками она крепко обняла его за шею. Я же тем временем разобрала выстиранное белье и разгрузила посудомойку.

Маркус перенес спящую Лорен на ее кроватку. Когда он спустился вниз, я показала ему салфетку, на которую сложила четырнадцать вычесанных паразитов. Из них один-два все еще дрыгались. Мой муж поспешил отвести взгляд.

— Господи, нет! Даже подумать страшно, что эти крошечные монстры ползают по нашей бедняжке Лорен…

На следующий день Лорен приняли в детский сад.

Примерно неделю все было нормально, но потом эпидемия возобновилась, и Лорен опять подцепила вшей. Я позвонила Маркусу, собираясь сказать, что теперь его очередь забирать дочь из детского сада, но рабочий телефон мужа не отвечал. Я поняла, что он специально не отвечает. Его мобильный тоже был отключен. Конечно, я вся кипела от негодования, но выбора у меня не было. Я пошла к Жаки, похвалила ее пышную блузку с цветочным рисунком и попросила отпустить меня с работы на день. Она удовлетворила мою просьбу, а потом вытащила фиолетовую папку. Мне пришлось поинтересоваться, что это за папка.

— Да так, — ответила Жаки, улыбаясь одними губами. — Нечто вроде досье на сотрудников, порядковая таблица. Оценка сотрудников по таким параметрам, как пунктуальность, гибкость, работоспособность, внеплановые отлучки…

— Ну и что у меня получается? — спросила я, так же неискренне улыбаясь.

— Ты не на последнем месте, — сказала она, выдавив смешок. — Пока.

Когда Лорен в третий раз посадили на карантин, мне удалось дозвониться до мужа лишь потому, что я позвонила с номера, которого он не знал. Отговорок у него был много.

— Из Дублина с инспекцией приехал большой начальник, так что ну никак… половина сотрудников заболели, и мы по уши в работе… сегодня к пяти вечера нужно, кровь из носу, сдать новый проект… ко всему прочему, у меня три совещания, на которых я обязательно должен присутствовать… И потом, красавица, — добавил он, — в семье я главный кормилец, я больше зарабатываю…

Не дослушав его болтовню, я повесила трубку.

Кормильцу семьи с меньшим заработком пришлось в третий раз за три недели отпрашиваться с работы. На этот раз Жаки решила со мной объясниться:

— Я не должна об этом говорить, но наверху решили, что в связи с ростом объемов работы нам необходим заместитель заведующего отделом. Зарплата — соответственно должности, более высокая. Ну и все прочие блага. На это место будет назначен кто-то из своих. Месяц назад у тебя были все шансы получить эту должность, а теперь даже не знаю. Когда спросят мое мнение, я, на основе того, что содержится в этой фиолетовой папке, скажу: «Она — лучшая по всем показателям, кроме самого главного: в тот день, когда она будет мне особенно нужна, ее может не оказаться на работе».

Из детского сада нам прислали уведомление о том, что в пятницу вечером состоится экстренное родительское собрание. Нам удалось нанять няню, и мы оба пошли на собрание.

— Мы установили, что все дети, посещающие детский сад, опять заражены вшами, — сказала заведующая.

— Еще бы выяснить, от кого конкретно мой ребенок впервые подцепил вшей! — выкрикнул с места разгневанный мистер Усач. — Кто принес вшей в детский сад?

— Мистер Бакли, мы собрались здесь не для того, чтобы искать виновных. Наша задача — общими усилиями погасить эпидемию.

— А у меня есть своя гипотеза! Это тот малыш с черными кудрями, верно? — не унимался мистер Усач. — Нельзя защищать нерадивых родителей, по вине которых на нас всех обрушилась эта чума.

— Мистер Бакли, прошу вас, сядьте, пока вы не сказали что-то такое, о чем мы все можем пожалеть. У вас еще будет возможность выразить свое мнение после того, как выступит наш дерматолог. Дамы и господа, я даю слово миссис Поле Берн, представляющей общественную организацию «За здоровье населения».

Когда аплодисменты стихли, лекция началась.

— Головные вши, Pediculus humanus capitis, — маленькие насекомые-паразиты. Их шесть лапок — поразительный пример биологической специализации — приспособлены к тому, чтобы прикрепляться к волосяному стержню… и т. д. и т. п… не проживут более одного дня без доступа к человеческой крови… и т. д. и т. п… самки откладывают более ста яиц, по шесть в день…

Затем миссис Пола Берн приступила к анализу ситуации, сложившейся в нашем детском саду:

— …Лечение с чрезмерным применением химических препаратов привело к мутации, появился новый полирезистентный штамм… и т. д. и т. п.…пиретроиды, малатион, линдан больше не помогают… и т. д. и т. п.…вычесывание — утомительная процедура, занимает много времени, но это — единственный выход…

По залу прокатился возмущенный ропот, который отнюдь не улегся, когда дерматолог сказала, что всем нам бесплатно раздадут частые гребни.

Меня насторожило еще одно ее замечание: что головные вши крупнее, чем обычно.

— …Как правило, размер вшей четыре-пять миллиметров, но в данном случае средний размер особей — шесть миллиметров.

Ропот усилился.

Миссис Пола Берн объяснила, что нужно сделать, дабы положить конец эпидемии педикулеза в нашем детском саду. Все полы и стены необходимо продезинфицировать, наволочки, простыни, полотенца и мягкие игрушки — выстирать и высушить.

Заведующая детским садом добавила от себя, что в связи с проведением вышеназванных мероприятий детский сад два дня будет закрыт: в понедельник и вторник на следующей неделе. Более того, отныне будет проводиться политика особого допуска. Каждое утро каждый ребенок, перед тем как его принять в сад, будет тщательно осматриваться на предмет зараженности педикулезом. Тот, у кого найдут вши, в сад допущен не будет.

Многие родители перестали перешептываться, послышались голоса, осуждающие «позорную ситуацию».

Дерматолог спросила, есть ли у кого к ней вопросы.

— Вечерами у пандуса я часто вижу грязную овчарку, — сказала мисс Кудряшка. — Может, это она — переносчик вшей?

— У меня есть ружье! — крикнул с задних рядов какой-то мужчина.

— Нет, — отвечала дерматолог, — на собаках паразитируют другие виды вшей. Человеку они не передаются. Как, впрочем, и наоборот.

— Тогда, может, это дети из так называемых неблагополучных слоев населения? — предположила миссис Блондинка Короткая стрижка.

— У меня есть ружье! — вновь крикнул все тот же безымянный мужчина, только теперь уже не так громко и не так агрессивно.

— Они ведь другой породы, не так ли? — съязвил еще один шутник.

— Успокойтесь, прошу вас, — сказала дерматолог. — Заболеть педикулезом может любой человек независимо от возраста, пола, чистоплотности и социально-экономического статуса. Не исключено, что вши есть в этом зале прямо сейчас. На голове у одного из вас.

Зал сердито загудел. Очевидно, многие сочли последнее замечание миссис Берн возмутительным. А мне стало смешно. Я глянула на Маркуса, думая посмеяться вместе с ним, но он, стиснув зубы, смотрел прямо перед собой и нервно чесал бок.

Собрание кончилось. Шестьдесят родителей — все раздраженные, потерявшие надежду на излечение — высыпали в ночь, угрожающе размахивая новенькими бесплатными частыми гребешками.

По дороге домой Маркуса одолел зуд.

— Останови машину! Останови! Я должен проверить сейчас же!

Я остановилась у обочины, он положил голову мне на колени. Освещение было неяркое, но я быстро обнаружила первую гниду.

— О боже! Нет! — охнул Маркус.

С десяток гнид сидели у него на волосах прямо над правым ухом, еще несколько — на макушке, а на затылке ползала огромная вошь.

— Похоже, самка, — со смехом сказала я. — Интересно, как же такое могло случиться с главным кормильцем нашей семьи, а? Может, так и оставить ее на твоей голове, пусть выведет целую колонию.

Маркус не ответил.

— Крепись, дорогой, твоя мало зарабатывающая жена придет тебе на помощь, — хмыкнула я, пытаясь поймать вошь. Та ускользнула. Только тогда я заметила, что мой ненаглядный муж дрожит.

Я заставила его поднять голову. Он был бледен как полотно.

— Господи Иисусе! Как представлю, что эти твари ползают по мне! И по Лорен! Пьют нашу кровь, размножаются быстрее, чем кролики…

— Не волнуйся. Приедем домой — я их всех вычешу. Снова будешь чистенький.

— Надолго ли? Они так и будут появляться. А вдруг на работе уже заметили?! Мне кажется, Мария с некоторых пор как-то странно поглядывает на меня. Наверно, уже разболтала всему офису, и теперь все знают. О боже! Господи Иисусе!

Рубашка под мышками Маркуса потемнела от пота. Я собрала свои волосы в хвостик, потом обняла мужа и предложила ему сделку:

— Послушай, Маркус, на работе меня держат под прицелом, поскольку я часто отпрашиваюсь из-за Лорен. Посиди с ней в понедельник и во вторник. Обещаю, тогда я вычешу из твоей головы все до последней гниды.

— Конечно, без проблем, — пообещал мой муж. — Я буду работать дома на своем ноутбуке, и на работе даже не заметят моего отсутствия.

Мы снова обнялись. Вдруг у Маркуса опять зачесалось на затылке, и он попросил меня посмотреть. Едва он положил голову мне на колени, как неизвестно откуда взявшийся полицейский громко постучал по стеклу.

Маркус резко выпрямился, ударившись головой о руль. Полицейский вновь забарабанил в окно. Я опустила стекло и объяснила все как есть.

— Добрый вечер, сержант. Я просто ищу вшей у мужа в голове.

Полицейский сел на свой мотоцикл, а Маркус зашептал мне:

— Ты с ума сошла! Зачем сказала ему про вшей?

— А что делать? Знаешь, на что это похоже? Он, наверно, решил, что ты совершаешь непристойности в общественном месте. Ты этого хотел?

Маркус промолчал.

— Так да или нет?

Оставшиеся десять минут, что мы ехали домой, мой муж молча чесался, а я тихо напевала себе под нос.

— Тшш… — сказал Маркус, — я так и не решил, что лучше.

Я начала кампанию по изгнанию вшей из нашей жизни раз и навсегда. Маркус и Лорен по очереди садились на высокий табурет у окна, где было светлее. В субботу я выбрала в общей сложности двадцать три вши и гниды из волос Лорен и девять — из волос ее отца. В воскресенье количество «жертв» упало, соответственно, до десяти и пяти. В понедельник вечером я нашла только гниды, по шесть на голове каждого. Во вторник вечером результат был такой же. Я знала, что это значит. В волосах отца и дочери осталось по одной неуловимой вошке — плодовитой самке, откладывающей каждую ночь по шесть яиц.

В среду Маркус привел Лорен в детский сад, но у дочки нашли две гниды, которые я пропустила, и ее не приняли в группу. Теперь Маркус позвонил мне, и голос у него был возбужденный.

— Но ты же сам сказал, что вполне можешь работать и дома, — напомнила я.

— Нет, любимая, не могу! Прошу тебя! — кричал он, задыхаясь. — У меня ничего не получается. За последние два дня я вообще не приступал к работе. Я думал, Лорен будет спокойно смотреть мультики, а вместо этого мне пришлось с ней заниматься: рисовать, читать, играть в новую игру, потом мыть и сушить картофель. То, другое, пятое, десятое…

— Успокойся, дорогой, — сказала я, подавив смех. — Не волнуйся. Кажется, я знаю, что делать.

— Прекрасно. Значит, ты приедешь домой и отпустишь меня на работу?

Из своего кабинета выплыла Жаки. На ней были блузка в тонкую полоску, плиссированная юбка из набивной ткани с цветочным узором и туфли-лодочки. Ансамбль был ужасающий, но сами вещи дорогие, авторских моделей. Будь я заместителем начальника отдела, я смогла бы позволить себе что-нибудь столь же дорогое, только более элегантное.

— Нет, милый. Но когда я вернусь домой, обещаю: мы все уладим раз и навсегда. Гарантирую, к ночи и ты, и Лорен будете избавлены от вшей.

Маркус попытался возражать, но я отключила мобильный.

В обеденный перерыв я снова пошла в аптеку, только на этот раз не за жидким средством против вшей. Я купила электрическую машинку для стрижки волос со съемными лезвиями № 4, 3, 2 и 1. Последнее предназначалось для стрижки под ноль.

В шесть часов вечера я была дома, а в шесть ноль пять Маркус навсегда распрощался со вшами — как и со своими волосами, впрочем. Окрыленный, он с энтузиазмом собрал срезанные волосы, бросил их в огонь и проследил, чтобы они сгорели. Потом посмотрел на себя в зеркало, желая убедиться, что не похож на бандита. Вообще-то вид у него был немного бандитский, но я уверила его в обратном. Он начал придумывать объяснение для своих коллег на работе. Волосы пожертвованы на благотворительные цели или он постригся потому, что проиграл пари? Мой муж не мог решить, какое из оправданий звучит более убедительно.

Однако, когда я хотела привести в исполнение второй этап моего плана по искоренению вшей, вышла заминка.

Я схватила машинку и попросила Маркуса подержать Лорен.

— Но… — воскликнул он.

— Что «но»?

— Это исключено! Меня ты остригла, так и быть, но Лорен? Лорен? Мы так долго отращивали…

Волосы у Лорен росли очень плохо. В два года ее все принимали за мальчика, настолько они были короткие. Девочки в детском саду дразнили ее. Потребовалось целых три года, чтобы волосы отросли до длины короткой стрижки, так что мы их никогда даже не подравнивали.

— Я понимаю твое беспокойство, — сказала я, — но выбора нет.

— Есть! — заявил Маркус. — Пожалуйста, выключи свою машинку и дай мне гребень.

Я промолчала. Взяла гребень, бросила ему. Он подозвал свою маленькую принцессу и приступил к поиску вшей. Чтобы не выплеснуть на мужа свое раздражение — он неправильно держал гребень, — я удалилась в спальню.

В полночь, спустившись вниз, я увидела, что оба они спят: Лорен — на пуфике, Маркус (с гребнем в руке) — на стуле у нее за спиной. Я сделала вывод, что вшей он не нашел.

Я села на диван, придвинула к себе пуфик вместе с Лорен и включила машинку. Лорен не проснулась.

Я поднесла машинку к ее затылку, она даже не вздрогнула — только улыбнулась во сне ангельской улыбкой.

— Проклятие! — прошептала я, выключила машинку, забрала гребень у Маркуса и провела им по волосам Лорен. И тотчас же нашла вошь.

Это была огромная особь, размером в семь миллиметров, и ее брюхо было заполнено кровью моей дочери… С секунду я цепко держала вошь, зажимая ее в пальцах вместе с гребнем и волосами дочери. Но удержать не смогла — вошь выскользнула из моих пальцев и вновь скрылась в волосах Лорен. Я принялась яростно вычесывать затылочную часть ее головы, но насекомое исчезло.

Налив себе чаю, я вновь приступила к поиску. Удалось один раз — получится и второй. Тишину комнаты нарушало лишь сопение спящих. Я была предельно сосредоточена, прочесывая каждый участок головы Лорен, но вошь будто испарилась. Выпив вторую чашку чаю, я опять взялась за гребень и теперь прочесывала голову дочери еще медленнее, еще более тщательно.

Просматривая пятую прядь ее волос, я наконец-то обнаружила вошь. Та сидела на одном из волосков у левого уха. С безжалостной деловитостью я содрала ее с головы Лорен.

Насекомое извивалось на гребне, когда Маркус неожиданно проснулся и закричал:

— Что? Я не лысею!

Я выронила гребень, а когда подняла его с пола, вши на нем уже не было.

Демонстрируя свое раскаяние, мой муж протопал весь ковер, надеясь раздавить вошь. Затем поднял Лорен на руки, отнес ее в кроватку. Потом повел в спальню меня и, стараясь загладить свою вину, совершил непристойный акт. И это было здорово. После он опять уснул.

А мне было не до сна. Я думала о том, как бы мне больше не отпрашиваться с работы. Как бы получить должность заместителя заведующего отделом и стать «главным кормильцем» в семье. Я думала о чудесном розовом костюме авторской модели, который был мне не по карману. Но в мои мысли то и дело внедрялся образ проклятой головной вши. Она медленно ползла вверх по лестнице, изо всех сил стараясь вновь пробраться в нашу жизнь.

Я оставила попытки уснуть и спустилась вниз, в гостиную. Там ничего не изменилось. Гребень лежал на ковре, я подняла и перевернула его. Вошь сидела на нем — живая и голодная. Не успела я опомниться, как она переползла на мой большой палец. Я попыталась стряхнуть ее, но она вонзила свой хоботок в мою кожу и намертво присосалась. Стукнув по ней кулаком другой руки, я только сломала ноготь.

Лишь с пятого удара мне удалось раздавить вошь. Ее четыре лапки были сломаны, но две все еще цеплялись за воздух. Я прошла к раковине и горячей водой смыла ее.

А кран оставила открытым на всю ночь.

И почти на весь следующий день.

26.

Я ИЗО ДНЯ В ДЕНЬ ГНУ СПИНУ НА СВОИХ ДЕТЕЙ, НОЧАМИ НЕ СПЛЮ, ТРЕВОЖАСЬ ЗА НИХ, А ОНИ БОЛЬШЕ ЛЮБЯТ МОЕГО ЛЕНИВОГО МУЖА…

Хань, Китай, 209 г.

Он Пэн и У Чи опять поссорились из-за игрушек. На этот раз из-за деревянной лошадки. Такая у нас была одна.

Он Пэн пришла к моему мужу и, плача, пожаловалась, что У Чи дергает ее за волосы. Всхлипывая, она объяснила, что первая залезла на лошадку и потому У Чи не имеет права претендовать на нее, пока она сама не захочет слезть.

Папочка обнял дочь и сказал:

— Да, доченька, ты абсолютно права. — И обрадованная Он Пэн побежала прочь.

Следом появился У Чи, чтобы опротестовать обвинения сестры. Как оказалось, Он Пэн долго сидела на лошадке, хотя толком и не играла с ней. Не слезала просто из желания досадить У Чи, поскольку это — его любимая игрушка. Когда же он вежливо попросил ее слезть с лошадки, она оцарапала ему лицо. Разве это справедливо?

Мой муж похлопал сына по плечу и сказал:

— Да, сынок, ты абсолютно прав. — И У Чи, радостно улыбаясь, побежал прочь.

Мой муж ест, как свинья. Все то время, что он разбирался с детьми, я выметала рис у него из-под ног и слышала каждое слово.

— Муж, — раздраженно заметила я, — оба ребенка не могут быть одновременно правы.

Он посмотрел на меня и улыбнулся:

— Да, женушка, ты абсолютно права.

27.

ТРЕТИЙ ПАССАЖИР

Миннесота, США, 1847 г.

Где-то на пути между Рочестером и Вайноной поезд, завизжав тормозами, внезапно остановился. Я высунул голову в коридор, надеясь перехватить проводника и получить объяснения. Никто не появился, но у меня за спиной высокий голос произнес:

— Не пугайтесь, сэр. Наверное, пути ветками завалило. Здесь часто такое случается. Минут через десять расчистят.

Я занял свое место в купе. Обратившийся ко мне джентльмен сидел напротив. Я поблагодарил его за разъяснение. Теперь, когда лед был сломан, мы представились друг другу. Одет мой попутчик был безупречно: сорочка на старомодный манер, с накрахмаленным воротом под галстук-бабочку, шейный платок. Сам он во всех отношениях был напомажен, ухожен. Пожилой господин, вероятно, далеко за семьдесят, но выглядит гораздо моложе своих лет. На полке над его головой лежал кожаный чемодан. На нем я разглядел инициалы: Дж. Н. Э. Написанные готическим шрифтом, они возвещали всему миру: перед вами человек состоятельный.

— Эймс, — назвался он. — Доктор Джэйкоб Эймс из Сидар-Рапидс.

— О… — произнес я с нескрываемым разочарованием: учтивая беседа между нами наверняка будет невозможна.

— А вас, сэр, как зовут? Чем вы занимаетесь?

— Джон Вил, — ответил я со вздохом, но потом решил, что лучше играть в открытую, сказать все как есть. — Я тоже врач. Недавно окончил Томсоновский[45] институт в Бостоне, сейчас еду в Сент-Пол, собираюсь открыть там практику.

— A-а… ясно, — отозвался мой попутчик. — Только вы, молодой человек, не врач. Вы просто один из многих проводников так называемой нетрадиционной медицины, ныне захлестнувших нашу огромную страну. Ваш Томсоновский институт — не что иное, как сборище сумасшедших гомеопатов, которые, вне сомнения, учат лечить туберкулез высушенными цветами и паровыми ваннами.

— При всем моем уважении к вам, сэр, думаю, вы несправедливы, — спокойно (но твердо) возразил я. — Традиционная медицина зачастую бесполезна, а порой и опасна. И это установленный факт. Варварское лечение слабительными и пусканием крови погубило больше больных, чем исцелило.

Поезд по-прежнему стоял на месте. Я уже смирился с тем, что мне придется выдержать еще несколько раундов ожесточенного спора, а потом всю дорогу ехать, избегая встречаться взглядом со своим оппонентом, как вдруг справа от меня раздался нервный голос, принадлежащий третьему пассажиру в нашем купе.

— Господа, потише! — сказал он. Его лицо пряталось за номером газеты «Сент-Пол кроникл». — Если вы не в состоянии вести мирную беседу, давайте лучше посидим в дружеском молчании, как прежде!

Мужчина опустил газету, являя нам свое угрюмое лицо, и через мое правое плечо устремил взгляд в окно. Внешне он был полной противоположностью доктору Эймсу. На вид не очень старый, он почему-то носил челку, прикрывавшую высокий лоб. Если «правильный» доктор излучал уверенность, то этот третий пассажир, казалось, постоянно находился в состоянии нервозности, теребя что-то в руках. Он удрученно покачал головой, потом снова взял в руки газету и попытался погрузиться в чтение.

— Сэр, — обратился к нему доктор Эймс, — вы мне представляетесь серьезным человеком. Уверен, у вас нет времени на все эти новомодные штучки вроде гидропатии, натуропатии и все прочие «патии», которые пропагандирует этот молодой человек…

Меня возмутил несправедливый отзыв о моих профессиональных качествах, и, желая выразить протест, я потянулся к своему саквояжу, чтобы вытащить диплом, но тут третий пассажир со злостью отшвырнул газету:

— Честно говоря, сэр, когда при мне начинают противопоставлять традиционную медицину нетрадиционной и наоборот, моя реакция однозначна: чума бы побрала и ту, и другую. Я в них не верю!

Все это было сказано столь свирепым тоном, что я остолбенел, а вот доктор Эймс не утратил хладнокровия:

— Сэр, по-моему, вы неоправданно категоричны. Разве есть более высокое призвание, чем борьба за жизнь человека?

— Высокое призвание, говорите? Ну уж нет, — отвечал третий пассажир. Он погрозил пальцем, приходя во все большее возбуждение. — Я прямо вам скажу, сэр, что эта ваша борьба за жизнь на самом деле — грубое насилие над человеческой природой. Я считаю, что человеческий организм должен исцеляться сам! И если требуется крайнее вмешательство, тогда уж лучше позволить человеку спокойно умереть.

— Так, так! — воскликнул доктор Эймс, поджимая губы. — Ну и ну! В жизни не слышал подобн…

— Позвольте узнать, сэр, — вмешался я. — На мой взгляд, вы судите слишком строго. Это потому, что вам навредил какой-то несведущий в своем деле врач или вы были разочарованы пустыми обещаниями мошенника-знахаря, врачующего больных молитвами и наложением рук?

— Вообще-то с докторами я сталкивался десятки раз, — сказал третий пассажир, впившись в меня взглядом своих серых глаз; через минуту он отвел взгляд и, тщательно подбирая слова, продолжил: — Правда, не по собственной нужде. Случай, из-за которого у меня сложилось плохое мнение о вас, лекарях, произошел с одной семьей, проживавшей со мной по соседству. На них обрушилась ужасная трагедия, и нужно признать, что вмешательство врачей всех мастей привело к катастрофе. То, что началось как обычная беда, люди вроде вас исказили, извратили, да так, что это было надругательством над самой Природой, над самим Создателем нашим Господом Богом.

Он опять помолчал и, без дальнейших напоминаний, приступил к рассказу.

— Посмотрите в окно, господа.

Мы с Эймсом проследили за его взглядом, устремленным на перекатывающиеся холмы, за которые опускался оранжевый диск солнца. На одном из склонов стоял особняк в неопалладианском стиле: все колонны строгих линий, почти без украшений, не считая одной-единственной диагональной полосы; карниз — образец элегантной простоты.

— Не знаю, как объяснить это совпадение, — сказал третий пассажир, — но, прежде чем поведать вам подробности, я должен заметить, что ужасная трагедия произошла в доме, который как две капли воды похож на вон тот, на холме.

Невелико совпадение, подумал я. Особняки, подобные этому, хоть каждый из них и построен с претензией на индивидуальность, встречаются по всей стране — от Огайо до Миннесоты.

— Как бы то ни было, — продолжал третий пассажир, — случай, о котором я говорю… имел место около двадцати лет назад, в городе, откуда я родом, — в Элджине, штат Иллинойс…

Поезд вздрогнул. Необъяснимая остановка кончилась. Мы покатили дальше.

— Карлайлы из Элджина — муж, жена и их маленький сын — были счастливой семьей. Карлайл работал в текстильной промышленности — импортировал хлопок-сырец из Виргинии, еженедельно поставлял тысячу рулонов готовой материи в магазины тканей Чикаго и даже Нью-Йорка. Энергичный и предприимчивый, маленькую мануфактуру, доставшуюся ему в наследство от отца, он перестроил в большую фабрику, которая стала крупнейшей в северной части страны. Разумеется, в один прекрасный день семья переселилась в особняк под стать их богатству. Это было неизбежно, но имело для Карлайлов печальные последствия… Трехэтажный особняк стоял на участке в сто акров. Миссис Карлайл была довольна переездом, а ее пятилетний сын — еще больше. Целых две комнаты были отведены под его игрушки, газон был идеальной площадкой для игры в солдатики. У мальчика была даже своя лошадь — пони. К несчастью, дети не умеют останавливаться на достигнутом. Они готовы перевернуть весь мир в поисках нового развлечения. И вот однажды, когда ему стало скучно, а за ним никто не присматривал — ни мама, ни кто-либо из слуг, — он придумал опасную игру. На третьем этаже он вскарабкался на перила, идущие вдоль лестничной площадки. Держась за перила обеими руками, перелез на другую сторону, поставил ноги между балясинами и оказался над пропастью двадцать пять футов глубиной. Сильный, ловкий, бесстрашный, он стал перебирать ногами, продвигаясь вдоль перил, — слева направо, потом вниз до второй площадки, потом справа налево вдоль лестничной площадки, потом снова вниз. Таким образом спустившись на первый этаж, он издал победоносный клич. Отважный чертенок! — Третий пассажир сдавленно сглотнул слюну. Вид у него был, как у привередливого едока, пытающегося проглотить миску с дрянью. — Чудовищный инцидент, приведший к катастрофе, произошел в тот день, когда родители мальчика неожиданно явились домой и застали его за этим глупым развлечением. Карлайл, разгневанный и напуганный тем, что он увидел у себя над головой, взревел: «Спускайся немедленно, негодник!» От неожиданности мальчик замер на месте. Карлайл ринулся вверх по лестнице, перескакивая сразу через несколько ступенек. Мальчик подчинился, но в панике оступился и в ужасе закричал. Повиснув на руках, он пытался ногами найти точку опоры, но оттого, что бесконтрольно раскачивался, только терял силы. Сначала он висел на одной руке, потом на трех пальцах, потом на одном, потом…

От волнения у третьего пассажира перехватило дыхание. Он умолк, полез в нагрудный карман пиджака и, порывшись в нем, извлек сигару.

— Господа, вы не против, если я закурю? — пробормотал он.

— Нет, что вы! Мы не возражаем. Вы только рассказывайте, что было дальше…

— И вот настал момент, когда падение было неминуемо. И, как и во многих катастрофах, это мгновение, казалось, длилось вечно. Трагедия еще не произошла, но предотвратить ее невозможно… Пока мальчик болтался на перилах, его мать стояла внизу, на удалении двадцати пяти футов, словно пригвожденная к месту. Ее муж взбежал на самый верх лестницы и с близи наблюдал, как его ребенок медленно соскальзывает вниз. Он заглянул в лицо сына, своего дорогого, любимого сыночка, увидел открытый в немом крике маленький ротик… Мальчик вытянул правую руку, пытаясь уцепиться за отца, но хватал только воздух. Однако больше всего Карлайла поразили глаза сына, прикованные к его лицу: в них застыл смертельный страх. Затянувшееся мгновение миновало, и мальчик упал.

— Господи помилуй! — воскликнул доктор Эймс. — Какой кошмар! Бедняжка был мертв, когда к нему подбежали?

— Нет, — ответил третий пассажир. Он поднес спичку к сигаре и затянулся. — Отнюдь. Он был жив. Глаза мальчика были открыты, но сам он был парализован и не мог ни пошевелиться, ни что-либо сказать. Его перенесли на кровать, вызвали доктора. Местный врач, Оулсон, осматривал его двадцать минут, потом поставил диагноз, который после будет подтвержден еще двадцать раз. При падении мальчик переломал как минимум тридцать костей, в том числе в области позвоночника и черепа, а также получил повреждения внутренних органов, хотя количество этих повреждений и их местонахождение определить было трудно. Тем не менее мальчик дышал, и глаза его были открыты. Родители не теряли надежды.

«Нет, — твердо сказал Оулсон. — Боюсь, он не поправится».

«Как, совсем?» — спросили Карлайлы.

«Совсем. Мне очень жаль…» — ответил доктор Оулсон.

Честного доктора за его труды проводили из особняка и больше к нему не обращались. Но это был последний правдивый прогноз, произнесенный в том злосчастном особняке.

Рассказ третьего пассажира прервало появление проходившего мимо проводника. Тот просунул голову в купе и сказал:

— Господа, к сожалению, у нас осталось мало масла. Обычно в это время я зажигаю лампы в купе, но сегодня вечером это невозможно. Администрация «Норзерн пасифик»[46] приносит свои извинения за причиненные неудобства.

Он скрылся прежде, чем мы успели выразить свое возмущение. За окном солнце садилось за горизонт, но света было еще достаточно, и я прекрасно различал черты третьего пассажира. И опять привычная угрюмость на его лице сменилась озлобленностью.

— И вот наступил период, который и породил у меня негативное мнение о врачах всех мастей и о медицине в целом. Пришел другой доктор. Он заверил Карлайлов, что мальчика можно спасти, и принялся накладывать шины на каждый перелом. К тому времени, когда он закончил, бедняжка был упакован в деревянные планки. Вы бы с трудом разглядели два пустых глазика в этой деревянной клетке. Но только через два десятка визитов этот доктор признал, что самостоятельно он не сможет воскресить больного, и порекомендовал обратиться к некоему специалисту в Чикаго. Лишь гораздо позже Карлайлы узнали, что этот специалист был некогда однокашником второго доктора. Тем временем несчастного покалеченного ребенка в экипаже отвезли в Чикаго и поместили в больницу. Специалист обнадеживающе улыбнулся и назначил операцию, точнее, целую серию операций. Уже через несколько часов после прибытия с мальчика сняли все шины, закрыли ему глаза и затем впервые положили под нож. Через два месяца беднягу забрали из больницы и привезли домой. Многие переломы так и не срослись. Теперь его кожу покрывали глубокие раны — длинные прямые разрезы, оставленные ножницами и пилой. Мать ежедневно обрабатывала и перевязывала эти раны. Только когда они зарубцевались, предыдущий доктор смог вновь поместить его в деревянную клетку…

— Послушайте, — перебил я рассказчика, — я охотно допускаю, что эти врачи перестарались. Печальный случай. Но даже если это так, речь ведь идет всего о двух врачах старой школы. Уверен, если б несчастного мальчика лечил кто-то из моего института…

— Да бросьте вы! — грубо осадил меня третий пассажир. — В конечном счете Карлайлы потеряли терпение, потеряли доверие к этим докторам. Стали искать другие пути к исцелению, приглашая в свой дом всевозможных знахарей и шарлатанов. Полный список я вам не представлю, а так, навскидку, припоминаю, что беднягу лечили енотовой кровью, магнитами, током, пиявками, горячими и холодными ваннами, и каждый так называемый врач считал своим долгом под занавес очистить кишечник мальчика каломелью. — Пыхнув сигарой, он продолжил более примирительным тоном: — Теперь вы понимаете меня, господа? И что самое возмутительное, за исключением доктора Оулсона, ни у кого из этих деятелей от медицины — а их было человек тридцать — сорок — не хватило духу признать свое бессилие. Вместо этого каждый из них испытывал на бедняжке свой набор ухищрений, которые, разумеется, не приносили облегчения, а лишь добавляли мучений. А все почему? Потому что особняк Карлайлов будто кричал: здесь много денег. Каждый из шарлатанов требовал за свои услуги плату вдвое больше той, что получал его предшественник, и каждый уходил из дома, унося в кармане чек на кругленькую сумму.

Я печально кивнул, и доктор Эймс печально кивнул. Отчасти потому, что мы были согласны, отчасти потому, что возражать было бы неблагоразумно. В купе теперь было темно; последние проблески дневного света растворились на ночном небе. Я решил, что рассказ окончен, и откинулся на сиденье, приготовившись вздремнуть. Но у доктора Эймса был еще один вопрос:

— А что стало с мальчиком? Полагаю, он умер по-христиански, в объятиях своей семьи?

На этот, казалось бы, невинный вопрос третий пассажир отреагировал так, будто его ударили молотком. В темноте я не видел выражения его лица, зато услышал, как он охнул, потом издал тихий стон, за которым последовал сдавленный всхлип.

— Боже мой! — воскликнул доктор Эймс. — Ради бога, простите мою назойливость. Я проявил излишнее любопытство. Давайте забудем этот печальный инцидент и поговорим о чем-нибудь другом. Мистер Вил, что вы думаете о последних событиях в Вашингтоне?

— Э… по-моему, президенту не терпится броситься в драку, — уклончиво ответил я, поскольку совершенно не разбирался в политике.

Но третий пассажир заговорил опять, на этот раз хриплым шепотом:

— Господа, простите мне мой эмоциональный взрыв. Доктор Эймс задал вполне резонный вопрос, и теперь я намерен — хоть это и тяжело — ответить на него, если вы готовы меня выслушать. Словом, умер он не по-христиански, в объятиях своей семьи. Скорей, его постигла дьявольская смерть… Карлайлы, как я уже говорил, были семьей счастливой и богатой. Но трагическое происшествие с сыном лишило их и счастья, и богатства. Много денег было потрачено на лечение. Но еще более разрушительным оказался длительный период, в течение которого мистер Карлайл, все пытавшийся исцелить сына, совершенно забросил свой бизнес. Без его контроля не осуществлялись ключевые поставки в Чикаго, качество продукции ухудшилось. Не прошло и года, как империя, которую он строил двадцать лет, начала рушиться. Что касается счастья… Поначалу горе еще больше сплотило их. Безутешные родители стремились любой ценой поставить сына на ноги. Рыжеволосый малыш был для них как свет в окошке: не по годам умненький, крепкий, храбрый, забавный, он сочетал в себе все самое хорошее, что только может быть в ребенке. Они часами сидели рядом, ухаживая за ним. Мальчик был парализован, и общение с ним было невозможно. Только два открытых глаза поблескивали из деревянной клетки. Разговоры родителей сводились главным образом к воспоминаниям о проделках малыша: как однажды он сказал что-то остроумное, как в двухлетнем возрасте повесил на гвоздь подкову… Постепенно муж стал терять надежду на исцеление любимого сына, смирился с тем, что тот должен умереть. Но жена не сдавалась. Напротив, ее преданность мальчику переросла в одержимость. Она порвала все связи с внешним миром, общалась только с врачами. В отношениях супругов возникла напряженность, что, наверно, было неизбежно. Часто дело доходило до жутких скандалов и ссор. Жена называла Карлайла виновником трагедии. В конце концов, это он своим криком напугал ребенка так, что тот упал. У Карлайла к супруге тоже были претензии. Уже после несчастного случая она однажды обмолвилась, что мальчик «прежде часто выполнял этот трюк, и всегда без последствий». Иными словами, она знала про это его опасное развлечение и не запретила ему лазать по перилам. Значит, во всем виновата она, трагедия была неизбежна. В тот вечер Карлайл выскочил из дому и не возвращался целых два дня.

— Ударился в запой, да? — уточнил доктор Эймс.

Третий пассажир мрачно кивнул:

— Первый из многих, сэр.

Теперь в темном купе светился только кончик его сигары — единственный огонек во мраке, прыгавший вверх-вниз, в такт его речи.

— Следующие восемь лет, — сдавленным голосом продолжал третий пассажир, — Великий Искуситель Алкоголь медленно затягивал Карлайла на дно позора и бесчестья. Он катился по наклонной вниз, морально разлагался. Запои сменялись тяжелым похмельем, похмелье — запоями. Семейные ссоры участились, стали более ожесточенными. Нежеланный гость в своей собственной постели, он в итоге перебрался в Чикаго, где сначала искал утешения в объятиях любовниц, потом проституток. Далее его ждали банкротство и какое-то время, пока он не обрел Бога, нищета. Его жена оказалось более стойкой. После ухода Карлайла она сумела сохранить за собой особняк. Суд по бракоразводным делам присудил ей лишь четверть всего состояния мужа, но для нее этого было вполне достаточно. Пока бывший муж прожигал три четверти своего богатства, она уволила всю прислугу, оставив только двоих, жила экономно и не бедствовала… Вскоре после того, как Карлайл покинул особняк, покалеченный мальчик оказался при смерти. Карлайла вызвали из города. К тому времени, когда он прибыл, его жена передумала пускать его к сыну. Она сказала, что больному намного лучше, опасность миновала, что она нашла врача, который спас его от смерти. Карлайл, к его огромному стыду, был слишком пьян, чтобы спорить. Он лег на диван и мгновенно уснул. Ночью он пробудился ненадолго и услышал голос жены, доносившийся сквозь половицы с третьего этажа. Было ясно, что она говорит очень громко. Слов он разобрать не мог, но понял, что она задает вопросы…

Из коридора донеслись шаги приближающегося к нашему купе проводника, и вскоре темный силуэт объявил:

— Господа, следующая остановка — Вайнона. Тем, кто выходит, пора собрать вещи. Прибываем через пять минут.

— Вайнона — моя остановка, — сказал третий пассажир, зашуршав газетой. Он начал подниматься, но доктор Эймс схватил его за рукав:

— Но, сэр, вы не рассказали, как умер мальчик. Если придется, мы и поезд задержим.

— Ну хорошо, — вздохнул третий пассажир, снова усаживаясь на место. — Только предупреждаю вас, джентльмены, это была не обычная смерть. Он умер при чудовищных обстоятельствах. — Третий пассажир глубоко вздохнул и приступил к окончанию своего повествования: — Позвольте пропустить следующие десять лет. Скажу только, что мальчик умер, когда ему было шестнадцать. Это случилось в тот день, когда Карлайл пришел с визитом в особняк. Упав на самое дно, муж и отец, превратившийся в изгоя, все-таки вновь обрел милость Спасителя. Освободившись из-под ига двух тиранов — Пьянства и Распутства, он наконец-то почувствовал, что достоин приблизиться к сыну. Он приехал без предупреждения, но со своим необъявленным визитом подгадал весьма удачно: жены дома не было, она по каким-то делам отправилась в город. Не обращая внимания на протесты слуг, он поднялся на верхний этаж, где находилась комната сына. Дверь была заперта. Пару минут поковырявшись в замке острым ножом, он распахнул ее. Мальчик лежал один в темной спальне, где многое изменилось с тех пор, как Карлайл был там последний раз. Во-первых, ковры, шторы и постельное покрывало заменили на новые. Во-вторых, мальчик больше не был упрятан в кокон из деревянных планок. В-третьих, его глаза, которые прежде всегда были открыты, теперь были закрыты. Все было по-другому, кроме одного, и это вселяло ужас.

Третий пассажир помолчал. Я всем телом подался ближе к нему. Он понизил голос до шепота:

— Кроме самого мальчика. ОН не изменился. Ему теперь было шестнадцать, а на кровати лежал все тот же шестилетний ребенок.

Доктор Эймс охнул.

— Карлайл был в состоянии полнейшего шока, когда его взору предстал образ десятилетней давности. «Сынок, — закричал он, — ты живой или мертвый? Что она с тобой сделала?» Его первоначальный шок был ничто в сравнении с тем потрясением, которое он испытал, когда через минуту ему ответил голос изнутри сына. Вероятно, такое описание покажется вам странным, но голос и впрямь раздавался откуда-то изнутри. Не изо рта мальчика: его челюсти были плотно сжаты, а язык был не в состоянии пошевелиться… Голос был глухой, как у призрака, но, вне сомнения, принадлежал его сыну. Он сказал: «Живой, но все равно что мертвец. Я такой уже давно. Меня погрузили в глубокий, глубокий сон, и только поэтому я еще дышу». Карлайл с горя едва не умер на месте. Он стоял раскрыв рот и смотрел на сына, по щекам его текли горючие слезы. Постепенно у него созрело чудовищное решение. Он встал у двери и стал ждать возвращения своей бывшей жены. Когда она вошла, он приставил к ее горлу нож…

Поезд начал замедлять ход. До Вайноны оставалась минута пути.

— Были слезы и крики с обеих сторон. Бывшая жена Карлайла стала рассказывать про ту ночь, десять лет назад, когда мальчик находился при смерти. У него сбилось дыхание, тело сотрясали спазмы. Она готова была на все, чтобы облегчить его мучения, и, хватаясь за соломинку, вызвала гипнотизера. Она читала, что гипнотический транс временно замораживает все функции человеческого организма. В данном случае сон был столь глубокий, что мальчик навсегда застыл на грани между жизнью и смертью.

«Главное, он жив!» — доказывала она.

«По-твоему, он живой?!» — кричал муж.

«Зато я могу разговаривать с ним, задавать ему вопросы. И его дух отвечает мне!»

«Кому от этого польза? — бесновался Карлайл. — Уж точно не ему. Этому нужно положить конец!»

И он опять приставил нож к ее горлу. Поначалу бывшая жена отрицала, что может вывести сына из гипнотического состояния, но потом согласилась попробовать. Подняв мальчику веки, она сфокусировала взгляд на его правом глазе. Потом, водя ладонями по его лбу, она велела ему проснуться.

Заскрежетали тормоза, голова поезда уже достигла перрона Вайноны.

— Мальчик пробудился, его глаза на мгновение открылись, в них мелькнула искра жизни. Потом с ним начало происходить нечто жуткое. Его детское тело, в котором на многие годы были приостановлены все жизненные процессы, мгновенно, очевидно под воздействием внутренних частиц, стало приобретать форму шестнадцатилетнего юноши…

— Что-о? — выдохнул доктор Эймс.

— Руки мальчика поднялись под давлением быстро удлиняющихся костей. Ноги под одеялом тоже начали вытягиваться. Но ткань не формируется мгновенно. Тело шестнадцатилетнего юноши произрастало из скелета и плоти шестилетнего мальчика. Как следствие, кожа на груди начала лопаться, проступила кровь. Мышцы и связки разрывались. На скулах сначала появилась щетина, потом борода, под которой кожа тоже полопалась… Мать с криком попятилась. Но Карлайл остался стоять у кровати сына. Каким-то образом парализованный нашел в себе силы для последнего рывка. Он поднял голову с подушки и потянулся к отцу. Карлайл заглянул ему в лицо и увидел открытый в ужасе рот, из которого не доносилось ни звука. Тонкой, как плеть, правой рукой мальчик пытался уцепиться за отца, но хватал только воздух. Но больше всего Карлайла поразили глаза сына, смотревшие на него: они полнились ужасом. Мгновение миновало, и мальчик вновь рухнул на подушку. Он был мертв.

Поезд отъехал от вокзала Вайноны. Третий пассажир успел сойти буквально в последний момент, перед тем как закрылись двери. Слава богу, на этой станции к нам никто не подсел. Мы с доктором Эймсом остались вдвоем в купе.

— Хотите закурить? — спросил он. Я с радостью взял у него сигарету.

Мы закурили, и я наконец-то позволил себе поделиться впечатлениями о третьем пассажире:

— Тот джентльмен! Интересный тип…

— Да, — согласился доктор Эймс. — Весьма. Полагаю — вы догадались, кто он на самом деле?

— Конечно. — Я степенно кивнул. — Он был так возбужден, когда рассказывал эту историю. Дураку ясно, что он никакой не сосед. Должно быть, это и был сам Карлайл, отец несчастного мальчика.

Доктор Эймс улыбнулся и хмыкнул, явно подсмеиваясь надо мной.

— Нет? — спросил я. — Тогда кто же он, по-вашему?

— Это был человек по фамилии По, — ответил доктор Эймс. — Где-то в середине нашей беседы я вдруг понял, почему его лицо кажется мне смутно знакомым. Я узнал его по фотографии, помещенной в «Кроникл» на прошлой неделе. Его полное имя — Эдгар Аллан По. Он писатель. Пишет детективы, рассказы о привидениях и все такое. — Доктор Эймс затянулся сигаретой. — Обычно эти глупости не про меня, но он, конечно, горазд! Такую небылицу сочинить!

28.

ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВЫ МОЯ ЖЕНА

Новосибирск, Россия, 2004 г.

Для начала прошу вас представить, что у вас есть кот. Да, да, вы не только прекрасная женщина, вы еще и очень умны. Мне интересно узнать ваше мнение. Ваш кот черный, как уголь, но, если угодно, он может быть и любого другого окраса, да и пола тоже. Главное, что у вас есть кот и вы его очень любите.

О, так вы любите кошек, да? Замечательно.

А теперь представьте, что ваш кот неожиданно умер. С ним произошел несчастный случай. Он свалился в раковину, полную воды, куда упал и включенный фен. В этом никто не виноват, так получилось. Ток убивает мгновенно, так что, по крайней мере, вы можете быть уверены, что ваш питомец не мучился.

Хотя, если покопаться в этом деле, вы поймете, что, по сути, кот погиб по вашей вине. Раковину водой наполнили вы. Нужно было отмочить пригоревшую кастрюлю, которую вы сожгли, пытаясь приготовить блюдо по новому рецепту, вырезанному из какого-то еженедельного журнала. Да и феном возле раковины пользовались вы. Нашли место! Вы сушили волосы, ожидая, когда в духовке приготовится какое-то блюдо. Жужжащий фен вы оставили на сливной полке раковины — всего на минутку, — а сами заглянули в духовку, проверяя готовность жаркого. Ваш кот запрыгнул на злосчастную полку и каким-то образом вместе с феном свалился в раковину.

Нет, прошу вас, не оправдывайтесь.

Как я уже говорил, это произошло по чистой случайности, а кот — ваш бесценный друг, так что никто, и уж тем более я, не намерен обвинять вас в его гибели. Я вытаскиваю мертвого кота из раковины, вытираю его полотенцем и отдаю вам. Вы баюкаете его, будто дитя, разговариваете с ним, и я не мешаю вам горевать.

Ну а теперь, пожалуйста, представьте, что время идет своим чередом и прошла почти неделя со дня безвременной кончины бедного кота. Любой разумный человек — а вы, я уверен, женщина разумная — согласится, что пора подумать о том, куда деть останки несчастного животного. Пока он лежит в своей старой корзине. Разумеется, в квартире появляется характерный запах — точнее, характерная вонь от дохлого кота.

А вариантов избавления от него не так уж много. Вы живете в городе, возле вашего дома нет поля, на котором можно было бы его похоронить. А если еще и холодная зима, как сейчас? Отнесете его в парк — выкопать яму в мерзлой земле будет проблематично. Для этого нужна соответствующая лопата, и все равно быстро не получится. Кто-нибудь из смотрителей парка заметит вас и наверняка заподозрит в нечистых помыслах.

Река тоже замерзла, так что утопить кота с почестями вы не сможете. Кремация исключена. В каком крематории согласятся кремировать дохлого кота? Более того — простите, но я вынужден проявить неделикатность, — кот уже начал разлагаться, а значит, воспламенить его будет непросто. Прежде, вероятно, придется окунуть его в бензин.

А теперь мы на минуту отвлечемся, и я попрошу вас представить, что я — ваш муж. Вы смеетесь, но на самом деле, уверяю вас, это не так уж и плохо. Я во всех отношениях приятный человек и хороший муж. Я не из тех мужчин, которые ни во что не ставят своих жен. Можете не сомневаться, что я всегда буду открывать перед вами двери, а по воскресеньям — приносить в постель завтрак.

Ну вот, раз мы теперь женаты, взгляните на ситуацию с дохлым котом в свете этого нового обстоятельства. У нас две большие проблемы: усиливающийся неприятный запах и избавление от останков.

В связи с чем хочу задать вам один вопрос. Как бы вы отреагировали, если бы, придя домой на седьмой день после кончины несчастного кота, обнаружили, что мерзкий запах, который является грубым нарушением элементарных норм санитарии и наносит вред здоровью, слава богу, исчез?

Что, если бы выяснилось, что это ваш добродетельный и преданный муж (то есть я!) наконец-то предпринял определенные меры и все уладил?

Что, если бы он (все тот же я) усадил вас и спокойно объяснил, что он поместил мертвого кота — с глубоким почтением — в хозяйственную сумку? Не в старый хлипкий пластиковый пакет, а в сумку хорошего качества, купленную в одном из ваших любимых модных магазинов?

Что, если бы он (то есть я) бережно положил кота на тонкую ароматизированную папиросную бумагу, которая все еще находилась в сумке, запечатал эту сумку и упаковал ее в большой черный мешок для мусора? А потом сбросил мешок со всем его содержимым в мусоропровод? Иными словами, кинул останки кота в трубу, ведущую прямо в подвал вашего дома, туда, где стоит огромный контейнер, в который постоянно падают мешки с мусором, контейнер, помещенный туда уборщиком, нанятым на работу домоуправлением.

Что, если я (напомню, ваш муж) тут же скажу, что вы можете купить себе другого кота при первом удобном случае? Такого же черного, как и умерший. А может, ради разнообразия, серого или рыжего. В конце концов, у вас все еще есть открытый пакет с кошачьим кормом, который не доел ваш последний питомец. А также остались его миска и все прочие кошачьи принадлежности. Так почему бы не завести нового кота? По-моему, вполне разумная идея.

И вот теперь, когда вы все это представили, я спрашиваю вас: какова была бы ваша реакция?

Вы разразились бы слезами? Разгневались бы и стали бы бросать что ни попадя в своего идеального мужа, который сделал только то, что должно было сделать?

Нет?

Нет?

Точно нет?

Прекрасно. Замечательно.

Я так и думал.

Значит, мое предположение все-таки верно: ненормальная в нашей семье моя жена. Хоть какое-то утешение.

Что ж… Я никуда не тороплюсь. Скажем так: моя жена вряд ли ждет меня с нетерпением. А вы? Тоже не спешите? Кажется, ваши друзья отправились в ночной клуб? Выходит, мы остались с вами вдвоем: только вы и я. Чудесно. Тогда окажите мне честь, позвольте пригласить вас в бар?

29.

ПОТОМУ. ЧТО. Я. НЕ. ТЫ

Мейо, Ирландия, 2006 г.

Живот у меня по-прежнему торчит. Бедра чудовищные. Задница огромная, разве что мужу моему, Джиму, нравится (так он говорит). Я уже две недели сижу на диете, сбросила пять фунтов (судя по весам), но в зеркале эти перемены не видны.

Я стою голая, щиплю и растягиваю свою обезображенную целлюлитом розовато-белую кожу, пытаясь разгладить на ней бугорки. В дверь звонят. Пока я надеваю тренировочный костюм, звонки повторяются несколько раз. Как я и подозревала, это сестра Джима. Лучезарно улыбающаяся. Явилась в гости. Без предупреждения. Как обычно.

Не утруждая себя любезностями, она несется мимо меня в гостиную. Садится на диван, достает из сумки блокнот и ручку и хлопает по диванной подушке, предлагая мне сесть рядом. Я понимаю, что от нее не отделаться.

— Так вот, Кэтлин, на твоем месте, — говорит она, держа ручку наизготове, — на его день рождения я испекла бы торт в форме автомобильного колеса. Раз он заведует фирмой по ремонту покрышек! И дальше развила бы эту тему: подарила бы сувенирчики всем гостям — например, будильники в виде резиновых шин. Я видела такие на Дьюк-стрит, в магазине аксессуаров для автомобилей. На твоем месте, — продолжает она, кончиком ручки постукивая по второму пункту в своем списке, — я бы пригласила больше гостей. По-моему, ты забыла включить в список кое-кого из важных людей. И почему бы не сделать приглашения по индивидуальному заказу? Было бы неплохо поместить на них его фото, где ему три года, в костюме астронавта. Он обожал этот костюм, знаешь, да? Шесть дней кряду носил его не снимая, даже спал в нем! И вообще, если хочешь, я могла бы сделать эскиз приглашения на компьютере. На твоем месте, — добавляет она, — для всех гостей я заказала бы специальные футболки разных цветов и размеров с надписями «Я БЫЛ ТАМ…» на груди и дальше: «КОГДА ДЖИМУ ИСПОЛНИЛСЯ СОРОКОВНИК!» А что, хорошая память. Я нашла одну фирму в Голуэе[47], где можно заказать партию по сходной цене.

Но я не просила ее о помощи в организации дня рождения Джима.

И я не хочу, чтобы она помогала мне устраивать пышное торжество.

И. Я. Не. Она.

Засигналил ее мобильник. Звонил муж золовки, Теренс. Требовал, чтобы она вернулась домой и помогла ему найти переходник для подключения модема к ноутбуку. Этот никчемный тупой америкашка сам вообще ни на что не способен.

Лучезарно улыбаясь, она убирает в сумку свой блокнот. Быстро обнимает меня, целует в щеку, вернее, чмокает воздух рядом с моей щекой. Я провожаю ее к выходу, машу на прощание. Она проходит шесть ярдов до моей калитки, отворяет и затворяет ее. Потом проходит два ярда влево, открывает соседнюю калитку и идет по дорожке к крыльцу дома, у которого ее уже ждет Теренс.

Моя золовка не живет по соседству постоянно. Это дом родителей Джима, пустующий с тех пор, как они переселились в платный интернат для престарелых. Моя золовка вместе с Теренсом и их десятилетним сыном Коулом постоянно живут в Сан-Диего, штат Калифорния. Все трое приехали сюда в отпуск и скоро уедут, на следующий день после празднования сорокалетия Джима. А до того времени эта несносная женщина будет изводить меня сутки напролет — утром, днем и вечером. И будет обжигать меня своими лучезарными улыбками.

Причем меня бесит не только ее неизбывный оптимизм.

Во-первых, она постоянно пытается давать советы — нет, контролировать меня! — посредством текстовых сообщений. Находясь от нас на расстоянии восьми тысяч миль, она считает своим долгом присылать сообщения и Джиму, и мне с напоминанием о дне рождения его матери, о дне рождения его отца, о годовщине их свадьбы, о Дне матери, о Дне отца. Затем приходит сообщение с рекомендацией по поводу того, какой подарок купить к тому или иному празднику. В следующем сообщении указывается альтернативный подарок на тот случай, если не удастся приобрести первый. Если мы не спешим руководствоваться ее советом, она заказывает подарок через Интернет, отправляет его и велит нам расплатиться с ней в евро. В общем-то, благодаря длинным щупальцам Интернета, она имеет возможность издалека совать свой нос почти во все наши дела. Например, в прошлом году нам нужно было выбрать школу для нашего двенадцатилетнего сына Сайана. У нас было два варианта. Моя золовка изучила оба и по электронной почте прислала длиннющие письма, делясь полученной информацией. «ОТПРАВЬТЕ ЕГО В БАЛЛУ!» — заключила она (да, и написала это заглавными буквами, а то вдруг мы не поймем). Мы определили сына в школу Сент-Джеральдс, и он там прекрасно учится.

Во-вторых, как ни досадно это признавать, она вызывает у меня зависть, хотя мне больше нравится другая формулировка: «Необъяснимое раздражение по поводу того, что самые недостойные люди на земле почему-то имеют все». Например, непонятно, откуда у нее с Теренсом столько богатства, если они оба не гнут спину с утра до вечера. Вероятно, в семидесятых отец Теренса умно разместил свой капитал: отдал кому-то в доверительное управление или вложил в акции какой-нибудь компании. Может, в акции «IBM», или «Эппл», или Билла Гейтса, когда тот еще учился в первом классе. А может, в компанию по пошиву женского белья или по распространению порнографии — по крайней мере, это объяснило бы, почему они никогда не упоминают об источнике своих доходов.

И потом, как ей удалось… полинять? У нее от рождения типичная для кельтов бледная веснушчатая кожа, которую теперь постоянно покрывает золотистый загар.

Но что самое досадное, как ей удалось похудеть с 12-го размера до 8-го? Или даже до 6-го. Точно не знаю. Я ведь не проверяю ярлыки на ее одежде. Но факт остается фактом: в день свадьбы она была в 12-м размере. Как и я. Теперь же, спустя пятнадцать лет, она стройна как тростинка, а я поправилась до 16-го размера. В тяжелые дни бываю и в 18-м.

В-третьих, меня достают ее постоянные объятия и чмоканье воздуха возле моей щеки.

И в-четвертых, как же мне ненавистны эти ее лучезарные улыбки!

— Она вовсе не пытается тебя контролировать, Кейт, — сказал Джим, когда вечером пришел домой. — Она старается помочь. Потому и говорит тебе, что и где купить. Чтобы избавить тебя от лишних хлопот.

— Это ты так думаешь, — возразила я. — А я не хочу, чтобы твоя сестра и ее блокнот диктовали нам, как жить. Пожалуйста, объясни ей, что я сама, без ее вмешательства, вполне способна организовать прием по случаю твоего дня рождения. Если только, конечно, ты не предпочитаешь, чтобы этим занималась она, а не я.

— Нет, что ты! — Он со вздохом отложил спортивную страничку газеты. — Вот прямо сейчас пойду к ней и разберусь.

И он разобрался. Но не совсем. Дипломатичный Джим просто не смог отказаться от компромисса.

— Понимаешь, она хочет, чтобы этот праздник был особенным. И предложила свою помощь. Она очень расстроилась.

Бедняжка.

— И что же?

— Ну, чтобы уладить дело миром, я разрешил ей устроить отдельно небольшое мероприятие, в старом доме. Оно станет частью основного торжества, которое будет проходить, разумеется, здесь. Она готовит слайд-шоу, скомпонованное из моих фотографий, — «Когда Джим был маленький» и все такое. Уверяет, что просмотр займет всего десять минут. Максимум пятнадцать.

Он делает паузу. На меня не смотрит.

— Я подумал, что просмотр можно устроить после роскошного ужина, что ты приготовишь. Когда со стола начнут убирать, гости на время перейдут в соседний дом. Потом мы все вернемся, поедим десерт, попьем кофе, может, сыграем в карты.

Он по-прежнему не смотрит мне в глаза. Берет спортивную страничку, прячется за газетой.

Я решила, что не стоит идти на конфликт. К тому же следующие несколько дней домашние заботы и моя жуткая диета отнимали у меня все мое время. Завтрак, обед и ужин мне приходилось готовить в двойном экземпляре: вкусные блюда для Джима и Сайана, противные — для себя. Меня также расстроила табель успеваемости нашего сына. В целом оценки у него были хорошие, но с математикой он не справлялся, а в школе они проходили уже такой материал, с которым я ему помочь не могла. Возможно, ему следовало больше заниматься…

Моя золовка, ее муж и сын навещали нас каждый вечер, когда Джим возвращался с работы, а Сайан — из летнего лагеря. Теренс бухался в стоявшее у камина кресло Джима и начинал рассказывать о том, как поживают в приюте мистер и миссис Фроли, родители моего мужа и его сестры, и что у обоих стариков прогрессирует болезнь Альцгеймера. Коул убегал наверх к Сайану играть в компьютерные игры. Моя золовка не сидела на месте. Она порхала по комнате, давая советы. Говорила, какие растения высадила бы в палисаднике осенью (будь она на моем месте) и какого цвета шторы повесила бы в подсобном помещении. О сорокалетии она даже не заикалась.

К тому времени, когда я вплотную занялась подготовкой приема, письменные приглашения рассылать уже было поздно. Всю вторую половину дня я просидела на телефоне, обзванивая всех и каждого в своем списке (который забраковала моя золовка). Все изумлялись, что моему мужу уже сорок. Все выражали готовность прийти. Я начала планировать сам прием.

По моим расчетам собраться должно человек тридцать (приглашала я больше, но ведь кто-нибудь непременно не явится). Значит, нужно организовать фуршет. Наверное, два горячих блюда — цыпленок в соусе карри и жаркое из свинины, — а также пирог с немясной начинкой для вегетарианцев, печеный картофель, рис, разные салаты. Воздушные булочки из пшеничной муки, ржаной хлеб. На маленький столик надо поставить чипсы с разными соусами — чтобы заморить червячка перед ужином. На десерт, очевидно, крем-брюле. И конечно, именинный пирог. Пожалуй, шоколадный. Или торт «Диана». Ну и разумеется, много спиртного, разные напитки.

Мне понадобятся дополнительные тарелки и столовые приборы. А также дополнительные бокалы. Пока миссис Фроли была еще в добром здравии, я обычно заимствовала посуду у нее. Не раздумывая, я звоню по телефону в соседний дом, и мне конечно же отвечает моя золовка.

— Аллооо! — напевно произносит она.

Я вешаю трубку.

На следующий день Джима вызвали в Копенгаген — на экстренное совещание руководителей компании в центральном офисе.

— Возможно, пробуду там несколько дней, но к вечеринке непременно вернусь, — пообещал он.

Когда я приехала из аэропорта, в доме по соседству происходило что-то странное. Крыльца я не видела, поскольку теперь его заслоняли большие черные полиэтиленовые ширмы. Я вошла к себе в дом и стала заниматься своими делами. Выглянув с заднего крыльца, я обнаружила простыни из черного полиэтилена и в саду за домом. У меня неприятно сдавило в животе.

Первые подозрения появились, когда Сайан, вернувшись домой от соседей, где он проторчал полдня, играя с Коулом, крикнул:

— Мам, там такое!

— Какое такое?

— Они столько всего навезли в дом бабушки с дедушкой.

— Что навезли?

— Не знаю. Все такое крутое…

— Сайан! Что?

— Для папиного дня рождения.

До сорокалетия Джима оставался один день. Пока мы с Сайаном разговаривали, к соседнему дому подкатил фургон, из которого спрыгнул мужчина и тут же начал выгружать что-то на тележку. Доставленный груз представлял собой коробки без надписей. Их было много — что же это заказала моя золовка? У меня к горлу подступила желчь. Похоже, противный непитательный ужин просился назад. Отрыжка повторилась.

И вот пришла пора, когда я запаниковала по-настоящему. Я думала, что контролирую ход приготовлений к торжеству. Ан нет, не тут-то было. Теперь мне стало ясно, что золовка планирует нечто более грандиозное, чем десятиминутное слайд-шоу. На карту поставлена моя репутация хозяйки, и, судя по всему, я не выдерживаю экзамена. Я слишком нечестолюбива, и мне следовало бы раскошелиться на блокнот.

Оставшийся вечер я езжу по Маркет-стрит и, паркуясь на двойной желтой полосе, пытаюсь сделать жизненно важные покупки за двадцать минут до закрытия магазинов. Бесполезная трата времени. В магазинах нет того, что мне нужно, а продавцы, уже в верхней одежде, готовы выключить свет и опустить ставни на витринах. В шесть часов я стою под моросящим дождем с пустой хозяйственной сумкой.

На следующий день к восьми часам вечера я уже немного успокоилась. Джим, слава богу, вернулся, последние несколько часов они с Сайаном помогали мне готовиться к приему гостей. Дом был тщательно убран, всюду висели воздушные шарики. Столы красиво накрыты, еда — под рукой. Все трое, мы по очереди приняли душ и к девяти часам принарядились. В дверь начали звонить, прибыли первые гости.

К десяти часам я наконец-то расслабилась и призналась себе, что прием проходит удачно. Все тридцать пять гостей были накормлены и напоены. Меня хвалили, спрашивали рецепты картофельного блюда и лукового салата. (Я добавляю в них щепотку молотого шалфея — это мой секрет.) Во всех комнатах нижнего этажа стоял шум: гости беседовали, смеялись. Моя золовка тоже была где-то здесь, но на глаза мне не попадалась. Потом, когда я убирала с каминной полки пустые банки, ко мне подошел Джим.

— Так что скажешь, Кейт? — спросил он. — Она не слезает с меня, требует, чтобы мы пошли смотреть ее слайд-шоу. Может, я возьму несколько ребят? Мы быстренько сходим, посмотрим и тут же вернемся.

Я не решилась сказать «нет».

А зря.

Поначалу Джим отправился в родительский дом с шестью друзьями всего на десять минут. Потом некоторые из них вернулись и увели туда своих жен.

Потом они заскочили на минутку сказать, что такое зрелище нельзя пропустить.

— Это нужно видеть, — сказали они.

Я не спросила, что их так поразило.

К половине одиннадцатого я осталась в своем доме одна. Все перебрались в соседний. Поначалу это позволило мне убрать со стола и подготовить его к игре в карты. Потом у меня нашлось время на то, чтобы загрузить посудомоечную машину и запустить ее в быстром режиме. В доме по-прежнему было пусто, и у меня впервые за целый день выдалась возможность присесть. Я даже скинула туфли, чтобы ноги отдохнули. Я сидела и прислушивалась к нарастающему шуму, доносившемуся из соседнего дома.

Пробило одиннадцать. Никто не возвращался. Я надела туфли и пошла в соседний дом.

Черный полиэтилен убрали, и теперь весь парадный фасад искрился пурпурными огоньками. Дверь стала центром большой кружащейся спирали.

У входа курил Джо Нолли, приятель Джима.

— Это как в передаче, что мы в детстве смотрели, — объяснил он. — «Туннель времени». Там туннель точно так выглядел, когда двое провалились в него и оказались в эпохе динозавров или Авраама Линкольна, что-то в этом роде. Здорово сделано, да?

Да.

Джо выбросил окурок и проводил меня в старый дом, который теперь был неузнаваем. «Туннель времени» перенес нас в 1966 год, в тот год, когда родился Джим. На каждой стене перемигивались яркие лампочки. На двух больших телеэкранах мелькали документальные кадры о Вьетнаме, перемежающиеся изображениями Аркла[48] и Джима Фроли в возрасте одного, двух, трех, четырех, пяти, шести, семи, восьми, девяти… лет.

— Видишь, — сказал Джо, перекрикивая шум, — она даже диджея пригласила, и он сегодня ставит песни, которые были хитами в тот год: «Monday, Monday», «Yellow Submarine», «Wild Thing», «Paint it Black», «Pretty Flamingo», «These Boots are Made for Walking»…

В доме, сразу же у входной двери, стояла картонная фигура Джима в натуральную величину, в костюме астронавта. На некоторых гостях, в том числе на Джо Нолли, были сделанные на заказ футболки с надписью «Я БЫЛ ТАМ… КОГДА ДЖИМУ ИСПОЛНИЛСЯ СОРОКОВНИК!». Моя золовка осуществила все те идеи, которые навязывала мне, и еще некоторые другие. Здесь были и торт в форме автомобильного колеса, и маленькие сувенирчики в виде покрышек.

Из толпы выскочил Сайан — раскрасневшийся, потный, взъерошенный, довольный.

— Мам! Можно я останусь здесь на ночь, у Коула? Его мама сказала, что не возражает, если ты разрешишь.

Оставайся.

Потом я наткнулась на Джима. Он стоял в окружении людей, которых я не приглашала. Приятели поры его растраченной юности, две бывшие подружки — люди, с которыми, я думала, он давно порвал. Увы!

— Привет, милая, — проревел он мне в ухо пьяным голосом, похлопывая меня по ягодицам (с любовью). — Хорошо, что пришла. Здесь здорово, правда?

— Да. Только десять минут что-то затянулись, — говорю я. Его разум затуманен спиртным и лестью, и потому он не улавливает горечи в моем голосе. Я понимаю, что сейчас бесполезно выражать ему свою обиду.

Я поворачиваюсь, собираясь уйти, и тут слышу перекрывающий шум голос своей золовки, с гордостью заявляющей кому-то из восторженных гостей:

— Я всегда говорю, главное — все организовать.

Я рассматриваю ее со спины. Платье на ней потрясающее, явно авторской модели. На фигуре 8-го размера сидит идеально, как и положено. Правда, мне кажется, что под макияжем на лице лежит отпечаток изможденности, свидетельствующий о том, что эта женщина худее, чем ей следует быть. А в руке у нее, между прочим, неизменный блокнот.

Она резко поворачивается, и я не успеваю скрыться с ее глаз.

— О боже, Кэтлин! — восклицает она. — Чудесный наряд. Ты в нем выглядишь гораздо стройнее.

Спасибо.

— Твой тоже, — отвечаю я. — Прости, мне нужно вернуться к себе.

— Как же так? — изумленно вскрикивает она и, глядя в свой блокнот, тыкает ручкой в одну из строчек. — Скоро выступление фокусника. А в полночь салют!

— Прекрасно, — говорю я, чувствуя, как мой рот опять наполняется кислым вкусом. — Но мне надо подавать десерт.

— К чему эти хлопоты, Кэтлин? — не унимается она. — На твоем месте я бы осталась здесь до конца. Вместе со всеми. — Помолчав, она добавляет: — Джим уж точно никуда не пойдет.

Я возвращаюсь домой.

Черт бы побрал эту диету! Я беру крем-брюле и сажусь за стол. Потом кладу себе еще одну порцию, наливаю большой бокал красного вина. Через стены я слышу усиливающийся шум: веселье в самом разгаре.

Джим выбрал Ее. Ну и пошли они оба куда подальше…

По моей щеке катится слеза. Я шмыгаю носом. Опускаю лицо в ладони…

Прошло полчаса. Мое лицо по-прежнему покоится в ладонях. Я засыпаю и вдруг чувствую на своем плече тепло сильной мужской руки.

Я резко выпрямляюсь, но это всего лишь Теренс.

— Привет, — говорит он. — Одна скучаешь? Это плохо.

Он подходит к кухонному столу, наливает еще два бокала красного вина. Садится на стул напротив меня. Говорит, что у нас с ним много общего.

— … живем в браке с Фроли. Ты должна признать, что брат и сестра, при всех их различиях, очень похожи. Вероятно, потому, что Джим родился всего лишь на одиннадцать месяцев позже моей жены. Ты это знала?

Разумеется.

— Они с пеленок вместе. Вместе играли, росли, их связывают неразрывные узы. Они общаются на своем, только им двоим понятном языке. Это заметно даже сегодня. Слова, фразы, шутки, воспоминания из детства, когда им было семь, восемь лет.

— Все верно, Теренс.

Я тупо смотрю на верхнюю часть его груди, виднеющуюся в вороте расстегнутой рубашки; в курчавой поросли замечаю один-единственный седой волосок.

— Ну и потом все эти песни, телепередачи, что они смотрели вместе. Вот откуда ей известно, что он балдел от «Туннеля времени». Ни ты, ни кто другой просто не мог это знать.

Я перевожу взгляд на усы Теренса. Нелепое приложение к его лицу. Кому могло прийти в голову, что усы ему идут?

— В общем, я к тому веду, что между братом и сестрой существует тесная связь, которую никому не разорвать. Никому, слышишь, даже их супругам. Лично я, — он горестно усмехнулся, — давно оставил всякие попытки.

Я тоже усмехнулась.

— Кстати, Кэтлин, — сказал он, меняя тему разговора, — мне очень нравится твой наряд. И волосы твои. Ты выглядишь потрясающе.

Боже! Я хоть и была сонная, опьяневшая, уловила этот сигнал. Заигрывает.

— Я тебе говорил, чем бы я на самом деле хотел заниматься? — спрашивает он, и я качаю головой. — Честно говоря, я бы все бросил, если б мне удалось стать профессиональным писателем.

— В самом деле? — спрашиваю я из вежливости, без всякого интереса в голосе.

— Да. Я всегда хотел быть писателем, только никому не говорил об этом. Вообще-то я пишу в свободное время, вот уже почти двенадцать лет. Главным образом рассказы. Есть еще два романа из трилогии. В данный момент работаю над сценарием телевизионной передачи.

— В самом деле?

— Да! И, предвосхищая твой вопрос, сразу скажу: к сожалению, публикаций у меня нет. Только один рассказ напечатали в «Квартальном обозрении Айдахо». Заплатили аж целых пятьдесят долларов.

— В самом деле?

— Да. — Он опять усмехнулся. — В принципе, я начинаю приходить к мысли, что мои рассказы станут пользоваться успехом лишь после моей смерти. А всё эти чертовы издатели! Простому человеку они никогда не предоставят равных возможностей. У тебя должен быть агент, должны быть знакомые, которые знают нужных людей…

— В самом деле?

— Да! И потом, моя художественная проза слишком — как бы это выразиться? — запредельна. Понимаешь, да? Острая, напряженная, совершенно не похожа на то, что обычно видишь на полках. Издатели просто бояться рисковать. Им спокойнее издавать традиционный шаблонный мусор.

— В самом деле?

— Да. Нелегко быть впереди планеты всей…

Он бубнит и бубнит, а я тем временем раздумываю, стоит ли мне еще раз вставить «В самом деле?». И вдруг Теренс протягивает руку через стол и хватает мою ладонь. Пытается перехватить мой взгляд, а у самого глаза голодные.

Брр!

Я вскакиваю с места, иду к кухонному столу, чтобы налить нам еще по бокалу вина. Секунды неловкого молчания. Из соседнего дома доносится взрыв ликующих воплей. Кто-то произносит речь.

— Должно быть, именинный торт, — говорит Теренс. В его надтреснутом голосе сквозит разочарование. Он и впрямь думал, что у него есть шанс! Теперь ему представился хороший повод пойти на попятную. — Мне было велено фотографировать.

Он уходит. Уфф! Ну и болван. Мне почти жаль его. Я все равно наливаю два бокала вина. Если я продолжу пить в постели, как и планирую, не придется вставать еще раз, чтобы наполнить бокал. Раздеваться лень, поэтому я бухаюсь на кровать в одежде и включаю телевизор.

Проснувшись, я вижу, что по-прежнему лежу на покрывале, телевизор работает, а у меня между ног лежит Теренс.

Чтоооооооооооооооооооооо?

Да, так и есть. Хоть я все еще пьяная, все еще сонная и не желаю верить своим глазам, факт остается фактом: Теренс лежит у меня между ног!

Трусики с меня сняты, юбка задрана к бедрам. Теренс лежит у меня между ног со спущенными к щиколоткам брюками и трусами. Он ритмично двигается: Верхние пуговицы моей блузки расстегнуты. Одну мою грудь Теренс тискает, вторую — лижет. Он предельно сосредоточен, его веки плотно сжаты.

— О, Кэтлин, — кряхтит он, — ты такая аппетитная. Такая мягкая…

Это кошмар. Мне с трудом верится, что этот идиот пытается трахнуть меня. От выпитого вина у меня туман в голове — очевидно, поэтому я столь удивительно спокойна. Я чувствую, как полуокрепший пенис Теренса тыкается в мою лобковую кость. Разумеется, нужно что-то делать. Я просовываю руку между нашими телами, намереваясь вонзить ногти в его плоть и положить конец идиотского галопу.

И тут дверь спальни тихо открывается. В проеме стоит моя золовка. Впервые она молчит, таращась на нас, — очевидно, пытается понять, что происходит. В руке у нее по-прежнему чертов блокнот, хотя наверняка последний пункт составленной ею программы уже вычеркнут, а виновник торжества, Джим, лежит в отрубе на ее диване.

Не замечая своей жены, Теренс продолжает раскачиваться. Я уже готова вонзиться в него, но замираю. Он ревет, как бык. С губ моей золовки исчезает неизменная улыбка, а на лице появляется незнакомое мне выражение муки.

— Да, так! — кричит мне в ухо Теренс. — Умница, Кэтлин!

А моя золовка все еще стоит в дверях, завороженная, полагаю, мерзостью представшей ее взору сцены. Я вывожу ее из оцепенения: глядя прямо ей в глаза, произношу пять слов. Пять слов, которые заставляют ее с криком помчаться вниз по лестнице. Едва она исчезает из виду, я вонзаю ногти в плоть Теренса. Он тоже издает жуткий вой. Скатывается с меня, поскуливая:

— Прости, прости, прости…

И какие же это пять слов?

ПОТОМУ. ЧТО. Я. НЕ. ТЫ.

30.

ТЫ ОБЕЩАЛ МНЕ РИМ…

Назарет, Иудея, 1 г. до н. э.

— Проклятие! — восклицает Мария по возвращении домой с работы.

— Трудный был день, красавица? — спрашивает Иосиф. Он был в постели: либо уже лег, либо с утра не вставал.

— Ты даже не представляешь, — отвечает она. — Я задушу эту дуру, если она не перестанет меня тиранить.

Из-под платка извлекается небольшая бутылка вина.

— Вот, держи, заскочила к Малахию по пути домой.

Иосиф хватает бутылку, тотчас же откупоривает ее и осушает.

— Боже, какой кайф, то, что нужно. Спасибо, красавица, цены тебе нет.

— Разумеется. Кто еще стал бы терпеть тебя? Написал что-нибудь, пока меня не было?

— Да.

— Да? И что же? Сколько страниц?

— Ммм… три, кажется.

— Три? С ума сойти! Ну-ка покажи. По-моему, пергамент как был пуст, так и остался. Ты вообще сегодня вставал с постели?

— Конечно. Я… — начал Иосиф, но оправдываться уже поздно. Мария открыла буфет.

— Даже хлеба не купил! Невероятно. Мне кажется, ты умрешь с голоду, если предоставить тебя самому себе.

— Ты несправедлива ко мне, красавица, — сказал Иосиф, поднимаясь с постели.

В два шага он пересек их крошечную каморку, протиснулся мимо вытянутой руки Марии и обнял ее.

Гнев Марии сменился слезами.

Они представляли собой несуразную пару. Мария была красивая молодая женщина: блестящие длинные черные волосы, пышная фигура… Иосиф, высокий, тощий, лопоухий, с жиденькой рыжей бородкой, был на двенадцать лет старше. Глаза у него были разного цвета: один синий, другой — карий.

— Шшш, красавица, — прошептал он. — Сейчас пойду и принесу хлеба. Приготовим рыбу. И все будет замечательно.

— Боже, Иосиф, какой же ты глупец, — выдохнула Мария, отталкивая его. — Не ужин меня беспокоит. Просто это очередной пример твоей нерадивости. Один из сотен, тысяч примеров того, что идет вразрез с твоими посулами.

— Сотен или тысяч? Поконкретнее, пожалуйста.

— Да все не так, болван! Ты говорил, что у нас будут деньги, что мне никогда больше не придется горбатиться в прачечной. И что же? Вместо этого я работаю вдвое больше, чтобы содержать нас двоих, а ты целыми днями грезишь в постели. Ты говорил, что после свадьбы мы будем жить во дворце, а не в лачуге! Ты говорил, что отвезешь меня в Рим, что мы, может быть, даже поселимся там. Говорил, что покажешь мне Форум и Колизей. Говорил, что мы пойдем смотреть жирафа в зоопарке и устроим пикник под сенью Пантеона. Что у нас будут билеты в первый ряд на финальные состязания колесниц в цирке Максимус. Вранье, все вранье! Вместо этого мы по-прежнему торчим в этой пыльной Тмутаракани. Не можем даже съездить в Иерусалим, не говоря уж про Вечный город. Вместо этого…

— Прошу тебя, красавица, — перебил ее Иосиф, — ты ко мне несправедлива. Я действительно собирался исполнить все, что обещал, но обстоятельства оказались сильнее меня. Ты же прекрасно знаешь, что помешало нашим планам. Прекрасно знаешь, как близки они были к осуществлению. Как близки мы были к Риму, очень близки, если б только…

Если б только Елифаз Златоуст прислушался к Иосифу…

До знакомства с Иосифом в 5 году до н. э. Елифаз был просто старым Елифазом, скромным проповедником, рассказывающим избитые притчи на одной из площадей Иерусалима. Но после того как он познакомился с Иосифом, его речи вдруг стали привлекать случайных прохожих. Верный своему прозвищу, Елифаз красноречиво излагал старые заповеди в новом свете, делая упор на слово «любовь». И предсказывал гибель мира, утверждая, что спасутся только праведники. Маленькая горстка слушателей вокруг него вырастала в большую, потом и в огромную толпу. Его проповеди в обеденное время собирали все больше народу, его аудитория росла как снежный ком, так что властям приходилось перекрывать все подступы к той площади. В конце концов Елифаза уговорили отправиться с проповедями по стране.

За следующие несколько лет Елифаз обошел все провинции, расположенные вдоль реки Иордан, от Акки до Галилеи. Когда количество его последователей увеличилось до нескольких тысяч, наместник Иудеи наконец-то встрепенулся и внедрил в секту Елифаза своих шпионов. Те доложили, что идеологом является Иосиф. Что это он пишет проповеди. Наместник стал ждать дальнейшего развития событий…

— Если б только Елифаз прислушался к тебе, Иосиф! — певучим голосом докончила за мужа Мария. — Что ж ты не скажешь мне это в двадцать девятый раз?

— Совершенно верно, красавица, — подтвердил Иосиф, не обращая внимания на ее сарказм. — У него началась звездная болезнь. Придурок. Пока верующие делали пожертвования, мы жили припеваючи. У меня было сто денариев. Я мог десять раз съездить в Рим.

— Но потом… — с улыбкой произнесла Мария, посмеиваясь над мужем. Он всегда начинал досадовать, принимая вид оскорбленной гордости, когда садился на своего любимого конька.

— Елифаз решил, что он неприкасаемый, — продолжал Иосиф, как всегда, — и начал вставлять в проповеди собственные импровизации про то, что земная империя выжимает из нас все соки и следует создать независимое иудейское государство. Я неустанно напоминал ему, чтобы он проявил мудрость и говорил обтекаемо. Куда там! Он теперь был слишком важная особа, чтобы внимать советам человека, который вознес его на Олимп.

Но Елифаз не слушал Иосифа…

Римский наместник запаниковал при намеке на возможное восстание. Елифаза Златоуста и его ближайших сподвижников арестовали. После показательного суда проповедника перевезли в столицу и скормили тиграм в цирке Максимус. Через несколько месяцев его сподвижников амнистировали. А вот Иосифа классифицировали как неофициального вдохновителя и вежливо предупредили, приставив к горлу нож, чтобы он не смел показываться в Иерусалиме.

— Бедный, бедный Иосиф, — сказала Мария. На этот раз она обняла мужа, пытаясь стереть гримасу горечи с его лица.

— Что касается бедного, бедного Иосифа, я так скажу, Мария, — сердито заявил ее муж, давая понять, что он полон решимости. — Если я когда-либо вернусь в цивилизованный мир — а я вернусь, когда буря утихнет, — я найду себе нового Елифаза. Я знаю, что меня, с моей кривой рожей, никто слушать не станет. Но дай мне сговорчивого симпатичного парня с теплым взором, и я обеспечу его проповедями. И тогда, моя красавица, мы с тобой заживем… Ты уж не сомневайся! Будет у нас и дворец, и богатство.

— Ну-ну, твоими бы устами… — отозвалась Мария, но она больше не злилась. — А пока мы не разбогатели, дорогой муженек, думаю, тебе стоит вновь заняться плотницким делом.

— Что-о? И бросить писать? Нет, ты не можешь требовать этого от меня!

— А я и не требую, — сказала Мария. — Работай по полдня пять дней в неделю, а во второй половине пиши сколько твоей душе угодно.

— Пожалуй… — с сомнением в голосе промолвил Иосиф.

— Что значит «пожалуй»? Да или нет? — уточнила Мария.

Иосиф сделал глубокий вдох и прошептал:

— Да.

Мария вновь обняла мужа, и он тотчас же стал возиться с застежкой на ее платье. Она стянула с него рубашку и принялась снимать с него штаны. Они раздели друг друга донага и, неуклюже сделав два шага к кровати, повалились на матрас.

Иосиф залез на Марию.

— Ты ничего не забыл? — напомнила Мария мужу, пока тот не увлекся.

Иосиф вздохнул и, вытянув руку, снял с гвоздя над изголовьем кровати отрезок бараньей кишки длиной шесть дюймов. Один конец отрезка был зашит тридцатью маленькими стежками. Иосиф принялся натягивать кишку на свой возбужденный член. Это было довольно-таки непросто. Мария ждала, лежа с закрытыми глазами. С первого раза натянуть кишку не получилось, и Иосиф решил себя не утруждать…

31.

САМА НАПРОСИЛАСЬ

Хальштат, Германия, 550 г. до н. э.

Через две недели после свадьбы между Фридой и Эбером разгорелся скандал из-за того, что Эбер вернулся домой поздно и к тому же пьяный. Эбер ударил жену по лицу.

Фрида многое могла бы стерпеть, но не пощечину. Отстаивая по закону свои права, она привела мужа в местный суд и обвинила его в рукоприкладстве. Выдвигая обвинение под присягой, Фрида заметила, что судья подмигивает Эберу. Она шагнула к судье ближе и почувствовала исходящий от него запах перегара. Фрида догадалась, что судья был собутыльником ее мужа.

Дело рассматривалось в публичном заседании. Эбер честно признал, что он и впрямь ударил жену.

— Но, — заявил он, — она сама напросилась.

— Охотно верю, — согласился судья. — Кто из нас способен мириться с придирками сварливой жены?

Его реплика понравилась публике, состоявшей в основном из мужчин, которые одобрительно закивали и заулыбались.

— И потом, — добавил Эбер, — это была всего лишь пощечина.

— А что такое пощечина? — поддержал его судья. — Самое незначительное оскорбление. Мелочь, пустяк. Только самый последний болван стал бы поднимать шум из-за такой безделицы. Посему постановляю, — объявил судья. — Ответчик виновен. На него налагается штраф в размере одного обола, который он должен уплатить истице.

— Один обол?! — охнула Фрида, поражаясь снисходительности судьи.

— О… — произнес Эбер, выворачивая карманы. — Кажется, я надел не те штаны. У меня нет с собой денег.

— Так иди и принеси, — процедила сквозь зубы Фрида.

Эбер отправился за деньгами — первые несколько ярдов пробежал трусцой, потом перешел на шаг. Зрители, удовлетворенные тем, что правосудие свершилось, стали покидать зал. Фриде и судье пришлось остаться, чтобы дождаться уплаты штрафа. Они сидели и ждали.

И ждали…

И ждали…

Судья, нагло улыбаясь Фриде, теребил кончики своих роскошных усов.

— Я вот все думаю о вашем вердикте, — наконец промолвила она. — Насколько я понимаю, даже самая сильная пощечина всегда карается штрафом в размере одного обола?

— Да, — подтвердил судья с самодовольной улыбкой на лице. — Всегда.

Услышав это, Фрида подошла к судье и со всей силы ударила его по губам. Он повалился на бок. Из его носа потекла кровь. И он даже выплюнул зуб.

— Вот и хорошо, — сказала Фрида, направляясь к выходу. — Один обол, что принесет мой муж, можете оставить себе.

32.

ТАКОВА СУДЬБА ВСЯКОГО ЛЮБОВНОГО РОМАНА?

Килдэр, Ирландия, 2000 г.

Раньше он был так романтичен. Когда я возвращалась к себе домой на Мойн-роуд, он ждал меня, сидя на крыльце с букетом маргариток в руках, которые он нарвал у канала для меня — просто так, без особого повода. Теперь даже в День святого Валентина ему с трудом удается организовать доставку банального букета красных роз, купленных по кредитной карте в цветочном магазине.

Так и есть.

Было время, когда я действительно всегда стремился сделать для нее что-нибудь приятное. И даже мои самые щедрые жесты давались мне без особых усилий. Казалось, это настолько естественно, правильно, верно. То была любовь.

Некогда он был полон вдохновения, все делал просто и естественно. Каждое утро сулило нам прогулку в парке или по набережной, где всякое могло случиться. Теперь я открываю глаза, точно зная, что меня ждет. И в первую очередь знаю, что мои шансы неожиданно попасть в Париж на выходные практически равны… нулю.

Теперь, спустя годы, я вынужден заставлять себя делать ей приятное. Но это больше не получается само собой. Хотя, очевидно, я должен совершать романтические поступки. Говорят, это называется «работа над отношениями». Но если вместо идущих от сердца романтических порывов я буду демонстрировать одни старания, разве это любовь? И чем тогда «работа над отношениями» отличается от притворства?

33.

НЕ ТА, НЕ ТОТ, НЕ ТО, НЕ ТЕ…

Мельбурн, Австралия, 2002 г.

Не та причина.

…Потому что Марджори забеременела. Так вот просто. А в то время раздумывать особо не приходилось. Если ты не хотел, чтоб тебе вонзили отвертку в спину.

Не тот человек.

…Мы с Марджори не очень-то совместимы. Скорее, отталкиваемся, как противоположности. Просто она, Марджори, слишком эмоциональна. О чем бы мы ни спорили, она сразу начинает визжать и плакать, про факты даже не вспоминает. На первых порах я пытался взывать к ее благоразумию, но это было бесполезно. Каждый раз я старался находить все более веские аргументы, старался придерживаться все более строгой логики. Тщетно, ничто не помогало. И в конце концов я перестал с ней спорить. Вечерами, когда я возвращался домой с работы, мы ужинали в молчании. После она оставалась дома, «воспитывая» детей, а я уходил в гараж. Автомобильные двигатели — милые штуки. Любую поломку в них можно починить. В отличие от жен.

Не то решение.

…Не скрою, в гараже мне было одиноко. И я стал проводить там каждый второй вечер. В остальные вечера посещал «Таверну Бакса». Там и познакомился с Синди. Мы встречались десять лет.

Не то впечатление.

…Глупая стерва вбила себе в голову, что ради нее я брошу жену и детей. Размечталась!

Не те мотивы.

…Да, кажется, жизнь моя достигла критической точки: сначала ультиматум Синди, потом посещение онколога. Слава богу, рак диагностировали на ранней стадии, но было ясно, что за мной потребуется уход. Это может обеспечить только жена. И я порвал с Синди. А Марджори, надо отдать ей должное, оказалась на высоте. Она прекрасно готовит и заботится обо мне — в общем, не самая худшая партия, я мог бы жениться и менее удачно. Так что с тех пор я ни разу ей не изменял.

Не тот год.

…Когда наш старший ребенок, сын, стал проявлять интерес к таким вещам, мы стали говорить, что поженились на год раньше, чем это было на самом деле, — дабы у него не возникло ненужных вопросов. А в сущности, если бы кто-то взял на себя труд заглянуть в наше свидетельство о браке, он обнаружил бы, что сегодня не тридцатая годовщина нашей свадьбы, а всего лишь двадцать девятая.

Он отходит от писсуара, застегивая ширинку. Не удосужившись вымыть руки, возвращается в банкетный зал гостиницы, полный улыбающихся лиц: детей, внуков, друзей и соседей. Садится во главе стола, берет за руку жену и начинает говорить подготовленную речь:

— Сегодня мы все собрались здесь, чтобы отметить тридцатую годовщину самого счастливого дня в моей жизни. Когда-то давно в этот благословенный день я сочетался браком с Марджори. Она — мой лучший друг, единомышленник, любовь всей моей жизни…

34.

КТО-ТО СКРЕБЕТСЯ НА ЧЕРДАКЕ

Керри, Ирландия, февраль 2008 г.

Первый раз я услышала странный шум, когда стояла у раковины: буквально в нескольких дюймах у меня над головой какая-то тварь скребла по потолку с обратной стороны. Затаив дыхание, я приковалась взглядом к потолку и попятилась. Вибрация была очень сильная; я испугалась, что потолок сейчас рухнет и на кухню свалится огромная крыса. Потом шум прекратился, так же внезапно, как и начался. В доме воцарилась тишина. Прошло минут двадцать, прежде чем я решилась сварить себе капучино.

— Мэтт, — обратилась я к мужу, когда он вернулся домой с работы. — Сходи на чердак, проверь, что там. Я чуть не померла со страху.

— Да, конечно, — пообещал он. — Сейчас поем и проверю. Что у нас сегодня на ужин?

После еды старый болван сел в свое любимое кресло и стал смотреть передачу про Хиллари, Обаму и американские выборы. К тому времени, когда я убрала со стола, он уже дремал.

Мужчина, за которого я выходила замуж, имел густую шевелюру, полный рот зубов, и энергии у него было больше, чем у всех детсадовских малышей, вместе взятых. Это было тридцать лет назад. В последнее время разница в возрасте между нами стала заметно проявляться. В свои пятьдесят семь я была еще хороша, а Мэтт, которому исполнилось шестьдесят четыре, стал сдавать. Волосы у него поредели, зубов поубавилось, но главное — он стал тяжел на подъем.

Я растормошила его, велела идти на чердак. Полусонный, недовольный, он потащился за стремянкой. Потом долго искал фонарь. Потом ему пришлось надеть туфли и пальто, потому что зимой на чердаке холодно. Потом он вооружился кухонным ножом.

Я вручила ему блюдце с отравленными зернами пшеницы. Половину он рассыпал — ну а убирают, конечно, пусть дураки. Наконец он откинул крышку люка и вылез на чердак. Когда его короткие толстые ноги исчезли из виду, я поморщилась и стала ждать.

— Все чисто, — крикнул он. На мой взгляд, слишком скоро. Через три минуты он уже спустился вниз и вновь устроился в кресле. Я сомневалась, что он тщательно осмотрел чердак, проверил все укромные уголки и щели.

На следующий день все утро я просидела на собрании местной добровольческой организации под названием «Общественная инициатива Кенмера[49] за социальное развитие», в которой была председателем. Мы занимались подготовкой различных учебных и информационных программ в помощь безработным. И пожилым людям. И иностранцам. И матерям-одиночкам. И другим категориям граждан с подобными проблемами.

Как бы то ни было, когда я возвратилась домой и стала стелить нам постель, я опять услышала над головой зловещий шум. На этот раз шуршание. Создавалось впечатление, будто кто-то рвет, грызет, жует и глотает старые газеты. Разумеется, есть отраву эта маленькая тварь не стала. Напуганная до смерти, я застыла на месте, наблюдая, как едва заметно трясется потолок в том месте, где выше, на чердаке, сидело какое-то существо. Должно быть, оно сшибло что-то, вероятно, хвостом. Внезапно раздался громкий стук, и я с визгом выскочила из спальни. Спрятавшись в автомобиле, я по мобильному телефону позвонила Шейле. Мы решили немного поиграть в гольф.

К тому времени, когда я пришла домой, Мэтт уже вернулся с работы и клевал носом, укрывшись за газетой. Но я придумала план.

— Не хочешь узнать, что у нас на ужин? — спросила я.

Он не ответил. Просто тупо посмотрел на меня. Это выражение я часто видела, работая в своей добровольческой организации. Особенно на лицах иностранных подданных. Каждый вопрос им приходилось повторять дважды.

— Ничего! — продолжала я. — Ты ничего не получишь, пока не найдешь на чердаке эту тварь. Не прогонишь ее, не заманишь в ловушку или не убьешь.

— Да ладно тебе, милая, — отозвался он, — будь благоразумна. Наверно, это просто птицы на крыше.

— НЕТ, ЭТО НЕ ПТИЦЫ НА КРЫШЕ! — возразила я.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — спокойно произнес он. — Но сейчас я не в состоянии снова туда лезть. Если ужина не будет, я пошел спать.

Что он и сделал. Хитрость моя, увы, не сработала. Я стала делать ему бутерброд, а сама думала, где и когда у нас с ним все пошло наперекосяк.

Мэтт постарел внезапно, буквально в одночасье. Все началось три месяца назад, с инцидента в «Линчиз Холидж», где он работал диспетчером по перевозкам. Однажды утром он потерял сознание во дворе, где стояли трейлеры. Сначала подумали, что он умер, но врач привел его в чувство и увез в клинику Трали[50] на обследование, которое не выявило никаких отклонений: сердце, кровь и нервная система у мужа были в порядке. И все же что-то было не так. Что-то сдвинулось у него в голове. Если прежде он думал, что будет жить вечно, то теперь боялся, что смерть поджидает его за углом.

С тех пор он утратил вкус к жизни. И куда только девалась вся его энергичность? На работу он ходит, но больше ничего не делает. Я прошу его помочь по дому — скажем, вынести мусор или принести ведро угля, — но он и пальцем не пошевельнет: сама управляйся как хочешь. Недавно я предложила съездить вместе в Баллиман[51], навестить дочку и внуков. Но нет, такие дальние поездки не для него. В другой раз, как-то вечером, я попросила его прибить карниз для штор. Разве это не мужская работа? И он откликнулся на мою просьбу. Но когда я заметила, что он вешает карниз криво, и принялась ему помогать, он сунул мне в руку отвертку и вышел из комнаты. Наверное, в туалет, предположила я. В итоге, когда я отправилась за ним, то увидела, что он рисует ковбоя в шляпе (в профиль) на последней странице телепрограммы. Он поднял глаза и спросил:

— Ну что, уже повесила?

Нет, это не начало болезни Альцгеймера, как я подумала. Он ничего не забывает. И не трясется — значит, это и не болезнь Паркинсона. Недавно нам установили высокоскоростной канал связи, и я облазила весь Интернет, но не нашла ничего, что объясняло бы его поведение. Во всяком случае, с медицинской точки зрения. Честно говоря, Мэтт всегда имел склонность к лени.

Предрассветные часы. Я лежу с открытыми глазами. Рядом храпит Мэтт. Сверху доносится шум — поскрипывание, постукивание. Но это все не те звуки, которые производит живое существо. Наверняка та тварь спит ночью, а днем опять начнет рыскать.

Я встала с постели, вышла в холл, взяла телефонный справочник. В разделе «Борьба с вредителями» предлагалось множество вариантов. Как было бы здорово пригласить профессионалов и с их помощью раз и навсегда избавиться от проблемы. Но это слишком рискованно. Вдруг соседи узнают? Особенно Мора Койл. Та еще ищейка. Если увидит необычный фургон у нашего дома, тотчас же явится на разведку, начнет вынюхивать, а через час уже весь Кенмер будет знать, что у нас завелись крысы. Нет уж. Значит, дуракам самим придется лезть на чердак.

Утро выдалось чудесное, и Мэтт решил пешком пройтись до работы. Автомобиль на целый день был в моем распоряжении. Я поехала в Килларни[52] за свадебным подарком для племянника Шейлы. На распродаже в торговом центре «Куиллс» я купила себе красивую плиссированную юбку и Мэтту — повседневный жакет. Потом по делам зашла в банк. Потом навестила сестру Анджелу, посидела у нее немного. На обратном пути купила продукты в «Супер-Валу». По возвращении домой быстренько навела порядок во всех комнатах и стала чистить картошку, чтобы приготовить ужин. Но я лишь оттягивала неизбежное.

Над головой опять раздалось шебуршание — причем более громкое, и сразу в двух местах. Возможно, та тварь уже вывела потомство. Предстоящая миссия вызывала у меня отвращение, но я понимала, что откладывать больше нельзя. Нужно подняться на чердак и выяснить, что за гадина там хозяйничает.

Я взяла фонарь. Стремянки в стенном шкафу не оказалось. Наверное, Мэтт убрал ее куда-то в другое место. Я стала толкать буфет по холлу и, дюйм за дюймом, пододвинула его под люк. Потом поставила на буфет табурет и, рискуя переломать себе все кости, а то и жизнью поплатиться, вскарабкалась наверх.

Последний раз я была на чердаке лет двадцать назад. Если требовалось что-нибудь спустить оттуда вниз, это делал Мэтт. Посему я не удивилась, увидев, в каком беспорядке навалены там коробки со старым хламом. Что касается нарушителя или нарушителей моего спокойствия, таковых я не заметила. Блюдце с отравленной пшеницей оставалось нетронутым.

Зато я почувствовала ужасный, тошнотворный запах. На чердаке явно кто-то был. Я предположила, что это существо, если я его потревожу, метнется к люку и юркнет в дом, поэтому закрыла дверь. Затем включила фонарь на самый яркий режим и приступила к поискам. Под коньком крыши я могла стоять в полный рост. Выпрямившись, я пошла посреди чердака. Каждый раз, делая шаг, я светила фонарем влево, потом вправо, пытаясь различить следы пребывания крысы: может быть, замечу ее хвост, или кучку черных, круглых, как бобы, экскрементов, или, того хуже, пару блестящих красных глаз…

Когда первоначальные поиски ничего не выявили, я повторила попытку, на этот раз опускаясь на корточки и направляя луч в самые укромные уголки. Снимая с головы зацепившуюся паутину, я оступилась и шлепнулась на одну из коробок. Фонарь при ударе о пол погас и больше не включался. Чердак погрузился в непроглядную темноту.

Я поползла к люку и больно ударилась головой о балку. Мою брань оборвал шорох. Да, это было уже знакомое мне поскребывание, звучавшее на удалении всего трех-четырех ярдов от меня, где-то посередине между мной и тем местом, где, как я предполагала, находился люк.

Зашуршала газета — буквально в четырех футах от того места, где я стояла на коленях. Обезумев от страха, я стала шарить вокруг в поисках какого-нибудь орудия, с помощью которого можно было бы отразить надвигающуюся атаку. Моя ладонь наткнулась на закругленную палку. То, что нужно, подумала я, но почему-то палку поднять не смогла. Ощупав ее, я поняла, что это ножка стремянки, которая, как ни странно, оказалась на чердаке.

Пока я ощупывала стремянку, существо приблизилось ко мне. Оно теперь находилось на удалении всего нескольких дюймов. Я закричала.

Пшик! Это вспыхнула спичка.

— Прости, дорогая, я вовсе не хотел тебя напугать, — произнес Мэтт. Стремясь успокоить меня, он положил руку мне на плечо.

Напуганная его прикосновением, потрясенная его внезапным появлением, я снова вскрикнула.

Спичка потухла, в темноте он зажег другую. Я видела, что на нем по-прежнему синий костюм, в котором он ходил на работу, и галстук.

— Мэтт, какого черта ты делаешь здесь? Почему не на работе? — спросила я.

И впервые за нашу долгую совместную жизнь Мэтт заплакал.

35.

СОСТАВЬТЕ КРОССВОРД

Девон, Англия, 1851 г.

По горизонтали:

5. Растениевод… Должность, на которую я нанял недоноска Мэтти Кимбалла.

6. Больше чем друзья… Отношения, расцветшие между Кимбаллом и моей женой, леди Стоукрофт.

7. Мужское нательное белье… Исподнее Кимбалла висело на ветке яблони, а сам он, подонок, трахал мою жену на лугу.

9. Моя реакция на этот гнусный обман.

11. Ответная мера… За мной не заржавеет, клянусь.

12. Коварный план… Я придумал, как им отомстить.

По вертикали:

1. Повторное действо… То, чем они занимались на следующий день после обеда, когда я сделал свой первый шаг.

2. Ювелирное украшение на палец… Несколько таких драгоценностей полиция обнаружила в кармане брюк Кимбалла, когда в тот же день он был задержан.

3. Инвентарь для подрезания кустов… То, чем была заколота в сердце леди Стоукрофт, когда полиция обнаружила ее тело (в одежде) за бельведером.

4. Ошеломление… Выражение на моем лице (показывающее, что мне невдомек, как может быть столько зла в этом жестоком мире) на суде, где Кимбалла обвинили в совершении кражи и убийства.

8. Потомок женского пола Кимбалла (девятнадцати лет)… На похоронах моей жены она принесла мне свои искренние извинения и выразила соболезнование в связи с кончиной моей супруги.

10. Тахта… То, на чем я теперь сплю вместе с вышеназванной девушкой (она — очаровательная малышка!).

36.

ПО ДОРОГЕ НА КУРСЫ ДЛЯ МОЛОДОЖЕНОВ

Оффали, Ирландия, апрель 2008 г.

— Сбавь скорость, милый. Ты едешь слишком быстро, — сказала женщина.

— Хорошо, детка, — отозвался мужчина, мягко нажимая на педаль тормоза.

Мгновение полнейшей безмятежности. Потом с заднего сиденья доносится хныканье. Это ноет малышка Клоды, временно находящаяся на их попечении. У нее режутся зубки.

— Ой, нет, — переполошилась женщина. — Не могу смотреть, как она мучается. Надо бы взять ее на руки. Жаль, что мы еще не прибыли на место, я бы ее успокоила.

Хныканье переросло в вой, и стрелка спидометра начала подниматься вверх.

— ПОМЕДЛЕННЕЕ! — воскликнула женщина. — По твоей милости мы все сейчас разобьемся. Неужели не понимаешь, что в машине маленький ребенок?

Как уж тут не понять? От воплей чуть ли не лопаются барабанные перепонки.

— Но, детка, — отвечает он, — я же просто пытаюсь скорее добраться до места, чтобы ты могла взять ее на руки. Ты же сама говорила…

— Господи, лучше б я сама села за руль, — вздыхает женщина.

Они завезли ребенка Клоде и поехали дальше, на курсы для молодоженов. Мужчина (он по-прежнему вел автомобиль) открыл бардачок.

— Что ты делаешь, милый? — спросила женщина.

— Хочу поставить диск, — ответил он.

— Сидя за рулем? — уточнила женщина.

— Ты права, — согласился мужчина, переводя взгляд на дорогу. И как раз вовремя — едва сумел объехать велосипедиста. — Это опасно. Поставь сама, ладно?

— Конечно, милый. Что ты хочешь послушать?

— Боба Дилана.

— Ну уж нет, — воспротивилась женщина. — Он у меня в печенках сидит. Всю прошлую неделю слушала его по твоей милости. Лучше поищу что-нибудь по радио.

В результате они стали слушать сводку новостей.

— Направо или налево? Направо или налево? — орал мужчина.

— Налево… кажется, — ответила женщина. — Да, пожалуй, налево.

— Так ведь мы только что оттуда. Господи помилуй, дай сюда карту. Теперь как пить дать опоздаем. Будь я проклят, чтоб когда-нибудь еще позволил тебе прокладывать маршрут!

В конце концов они все-таки добрались до места. Припарковались, вошли в здание. Сестра Агнес, проводившая занятия, поприветствовала их и вернулась в зал.

— А теперь, друзья, пожалуйста, вновь займите свои места, — произнесла она громко, менторским тоном.

Участвующие пары (их было с десяток) закончили пить чай с печеньем и выполнили ее указание.

— Итак, — продолжала сестра Агнес, — недавно вы прослушали лекцию на тему «Общение и улаживание конфликтов», и наш следующий этап занятий будет посвящен тому, как это осуществляется на практике. С этой целью я пригласила на встречу с вами моих знакомых. Это образцовая супружеская чета. Они женаты тридцать три года, недавно у них появилась первая внучка. Они поделятся с вами опытом, расскажут, как им удается на протяжении стольких лет сохранять любовь и привязанность друг к другу. Дамы и господа, прошу поприветствовать Брендана и Морин.

И она жестом попросила их войти в зал.

37.

ССОРА И ПРИМИРЕНИЕ В ПЯТНАДЦАТИ ВЕРСТАХ ОТ ЧЕЛЯБИНСКА

Челябинск, Россия, 1742 г.

— И не подумаю, — сказал я.

Песоцкая повернулась и закричала на меня, но я решил, что на этот раз не поддамся на провокацию.

— Песоцкий! Сволочь ты последняя! — орала она. От напряжения ее лицо раскраснелось. — Клянусь всеми святыми, Богородицей, самой царицей Елизаветой, я не отстану от тебя, пока все не сделаешь.

— Прошу прощения, сударыня, — возразил я, стремясь быть предельно вежливым, — но я уже внес свой вклад в мытье посуды.

Я не лгал. На сушке уже лежали моя тарелка, моя ложка и моя черная кастрюля.

— Я тоже внесла свой вклад, — заметила она, показывая на посуду с другой стороны от раковины, где лежали ее тарелка, ее ложка и ее серая кастрюля. — Но ведь ужин готовила я, — добавила она, словно это был веский аргумент.

— Да, спасибо, было очень вкусно. Но, — не сдавался я, — это я вырастил овощи и пшеницу. И подстрелил кролика.

С минуту она не отвечала — смотрела на меня сердито, обдумывая следующий ход. У ее виска вздулась большая синяя вена. Теперь от нее можно было ждать чего угодно: она могла вновь наброситься на меня с бранью, могла метнуть в меня что-нибудь тяжелое, а могла просто надуться. В итоге она выскочила из кухни и скрылась в спальне, хлопнув дверью.

Все еще сидя в кресле, я покачал головой. Что на меня нашло? Почему я просто не подчинился, как обычно? Теперь вот возник конфликт, хотя за тридцать один год непростого супружества я научился избегать конфликтов. Я набил трубку, закурил. Взял ружье, вставил патрон. Потом кликнул собаку, и мы пошли в лес.

Когда мы вернулись домой, темнело, но было еще достаточно светло, и я увидел, что причина нашей ссоры — блестящий новенький котелок — по-прежнему стоит в раковине, наполненной холодной серой водой. В котелке были остатки вкусной каши, которую с таким аппетитом я ел на ужин. Теперь эти остатки комковатой липкой массой липли к стенкам, а на дне котелка лежал слой густого коричневого месива: это каша пригорела, когда моя жена отвлеклась, пока готовила.

— Госпожа Песоцкая, вероятно, думает, что я пойду у нее на поводу и отскребу котелок перед тем, как лечь спать, — сказал я собаке.

Разумеется, моя жена ошибалась. Я повесил ружье, снял башмаки и направился в спальню. Не зажигая свечи, двинулся в темноте к кровати, ориентируясь на храп, и ударился мизинцем о комод. Палец болел целый час.

На следующий день я встал пораньше и вместе с собакой вышел из дому. Нужно было перегнать коз со склона горы на поле. Три козы, отбившиеся от стада, доставили нам немало хлопот, и я умирал с голоду, когда пришел домой обедать.

Запаха горячего варева я не учуял, что было подозрительно, и жены в доме тоже не оказалось. Направляясь к черному ходу, я заметил, что котелок — разумеется, немытый — все так же стоит в раковине. Моя жена во дворе кормила кур. Мне показалось, что порция несушек была вдвое больше обычной. Завидев меня, жена отвернулась и широко улыбнулась курам. Она всегда так улыбалась всем, кроме меня, когда злилась.

— Значит, вон оно как, — сказал я собаке. — Меня вознамерились заморить голодом.

Я снова надел шляпу и отправился к озеру. Там жили наши соседи, Роза и Николай Разумихины. Я надеялся, что у них сейчас тоже обед. Так и оказалось, и они настояли, чтобы я отведал у них большую миску супа.

Вечером, вернувшись домой, я увидел на крыльце кур. Они сидели нахохлившись, спрятав головы в перья; брюхо у каждой было раздуто. Я вошел в дом. Моя жена о чем-то тихо-мирно размышляла. Кладовая была пуста.

Итак, конфликт приобрел совершенно четкие очертания, и следующие несколько дней проходили по той же схеме. Мои завтраки и ужины состояли из того, что забыла спрятать жена: сморщенные яблоки, кусочки черствого пирога. На обед я домой не являлся — навещал кого-нибудь из соседей. Но на пятый день ссоры выбора у меня почти не осталось. Я уже побывал у всех соседей, за исключением двух братьев-холостяков и кокетливой старой девы по имени Ева, которая могла неверно истолковать мой визит.

Наблюдая, как жена молча метет пол, я стал подумывать о том, что, возможно, стоит возобновить переговоры. Возможно, я мог бы объяснить ей, что мне надоело выполнять каждое ее требование (она это принимала как должное). Возможно, мы могли бы установить дежурство по мытью этого гребаного серебристого котелка, который все еще стоял в черной воде недельной давности. Или могли бы сделать так: тот, кто моет котелок в этот раз, в следующие два раза освобождается от этой обязанности. Или мы могли бы помыть котелок вдвоем: нагреть воды, и пусть каждый по очереди скребет его по пять минут…

Я все еще пребывал в раздумьях, когда с улицы донесся собачий лай. Я надел шляпу и вышел.

Во дворе пес стоял на страже у одной из куриц. Я взял ее в руки. Она была мертва, хотя собака — это было видно — к ней не прикасалась. Брюхо у курицы было вздутое, неестественно огромное. Я вспорол его ножом. На землю вывались внутренности и их содержимое: непереваренные кусочки мяса, хлеб, морковь. От злости я невольно заскрипел зубами.

Мой пес начал облизывать потроха, и я понял, что он тоже сидит на голодной диете. Посему я оставил ему дохлую курицу и, когда пришло время обеда, отправился к Еве.

На следующий день я находился в сарае, чинил плуг, как вдруг туда явилась моя жена.

— Привет, — сказала она. — Просто хочу напомнить тебе: обед сегодня будет в полдень. — Это были ее первые слова за всю неделю.

Я не знал, что думать, но в назначенное время пришел в дом, не исключая, что меня ждет разочарование.

Жена и впрямь приготовила вкусный обед и за столом была разговорчива, расспрашивала про соседей. Серебристый котелок все еще стоял в раковине, но она обошлась другой посудой. После сытного обеда я, по своему обыкновению, устроился в кресле и достал трубку. Но табака на полке не оказалось.

— Ах, какая жалость, — посетовала моя жена. — Пожалуй, я могла бы найти для тебя курево, но прежде окажи мне небольшую услугу: почисти котелок. А я пока и водочки поищу.

Заманчивое предложение. Мне страсть как хотелось курить. А если еще и водочки выпить, так это вообще было бы райское блаженство.

Я взвешивал все «за» и «против». И молодец, что не поторопился. В этот самый момент со двора вошел… кто бы вы думали? Мой пес. В зубах он нес мой кисет и чекушку водки. Пес положил драгоценную ношу к моим ногам и за свои старания получил от моей жены пинок под ребра. Она была расстроена, но не надулась. А я не стал мыть котелок.

На следующий день зарядил сильный дождь, и я решил, что пришла пора проявить великодушие. Сразу после завтрака я подошел к серебристому котелку и увидел, что изнутри он покрыт густым пушистым серым налетом. Я вытащил котелок из раковины, выскочил с ним на улицу и поставил его посреди двора.

— Может быть, — объяснил я жене, — ливень вымоет.

Вид у нее был скептический.

Позже, когда небо прояснилось, мы вместе вышли во двор посмотреть, что получилось. Результат нас не впечатлил. Комки каши так и не размякли, а дно по-прежнему покрывала подгорелая короста. Правда, со стенок местами сошел ворсистый налет. Жена сказала, что стенки зарастут плесенью только через несколько дней.

Когда мы вместе возвращались в дом, я осмелился обнять ее за плечи. Она не стряхнула мою руку. Напротив, предложила интересную идею. Почему бы нам не использовать котелок в качестве собачьей миски, ведь мы всегда бросаем псу объедки на землю. Я согласился.

В тот вечер моя жена первой легла в постель, при этом она все напевала: ля-ли-ля-ли-ля. Я самодовольно улыбнулся: буря миновала.

— Пес, — сказал я собаке, — я пережил ее крики и гнев, не сдался, когда она морила меня голодом и пыталась подкупить. В кои-то веки я не уступил!

Однажды вечером, спустя месяц, мы с женой сидели на крыльце, взявшись за руки. Вдруг издалека нас кто-то окликнул. У жены было острое зрение, и она мгновенно узнала в приближающейся на пегой лошадке женщине нашу дочь Соню.

— Радость-то какая, Песоцкий! — воскликнула она, высвобождая свою руку из моей ладони.

Да, это была радость. Большая радость. Я просиял, довольный неожиданным визитом нашей ненаглядной девочки. Она редко навещала нас: жила в Челябинске, а оттуда до нас пятнадцать верст, и дорога утомительная. Я смотрел, как едет к нам дочь, и тут меня осенило. Я кинулся во двор за серебристым котелком. Словно безумный, метался то вправо, то влево, ища укромный уголок, и в итоге сунул котелок в кусты. Дело в том, что это был подарок нашей любимой дочки. Она подарила нам этот котелок в свой последний приезд, и вряд ли ей понравится, что мы так скоро приспособили его под собачью миску.

Едва лошадь вошла во двор, я повернулся к жене. Думал, увижу на ее лице благодарность или хотя бы кривую улыбку, свидетельствующую о том, что она оценила мою осмотрительность. Но не тут-то было. Она мрачно покачала головой, в глазах ее появился пугающий блеск. От церкви, стоявшей в версте от нашего дома, донесся звон колокола, призывающего к вечерней молитве. Я понял, что выказал слабость.

Когда ужин был готов, мы сели за стол, и моя красавица дочка, улыбаясь, стала весело пересказывать нам волнующие челябинские новости. Правда, время от времени она ненадолго умолкала, и у меня создалось впечатление, что Соня смотрит куда-то через мое плечо. В той стороне находилась кухня. Возможно, она пыталась углядеть там новый серебристый котелок, что купила нам. Возможно, она недоумевала, почему нигде не видит свой подарок. Я посмотрел на жену. На ее щеках играл едва заметный румянец. Я перевел взгляд на дочь, и мне показалось, что ее улыбка уже не столь лучезарна, как прежде.

Длинная дорога измучила бедную девочку, поэтому сразу после ужина моя жена предложила ей лечь спать.

— Бедняжка ты моя, — сказала она. — Тебе лучше лечь со мной, наша кровать удобнее. А твой отец поспит и в своем кресле, он согласен.

Вообще-то, не мешало бы и меня спросить.

Но на этом моя жена не успокоилась.

— Да, а на завтрак, — добавила она, обращаясь к Соне, когда вдвоем они направились в спальню, — у нас будет сладкая каша. Мы с тобой вместе сварим ее в том чудесном серебристом котелке, что ты нам подарила.

Моя жена бросила на меня угрожающий взгляд и скрылась в спальне.

Меня опять загнали в угол. На этот раз деваться некуда: завтра моя драгоценная дочка будет искать котелок. Если я не выскребу его и не верну на кухню, она ужасно расстроится. Как заставить ее войти в мое положение? Как объяснить моей маленькой принцессе, чего мне стоит жить с такой мегерой, как ее мать? Как сказать, что мне не нравится, когда на меня орут и дуются? Что мир и покой в нашей семье — это одна лишь видимость? Что фермой я занимаюсь только часть своего времени, потому что мне постоянно приходится угождать ее матери, а это весьма обременительно? Она только и делает, что помыкает мной: подстриги кусты, выложи тропинку, вычисти трубу, покрась дверь. А вместо благодарности все равно услышишь: «Песоцкий, опять халтуришь!» И так далее и тому подобное… В конце концов я научился опережать ее на шаг, потому-то она теперь и злится. Да, я хорошо усвоил урок, все делаю без лишних напоминаний, но, дочка, родная доченька, иногда, совсем изредка, моему терпению приходит конец. И вот мое терпение лопнуло, и я сказал «нет», хотя было бы целесообразнее во всех отношениях вымыть этот проклятый горшок.

Я вышел во двор, достал из кустов котелок. Потом согрел воду, залил ею котелок, который теперь изнутри был совсем черный. Закатал рукава, взял жесткую щетку. И вдруг спиной почувствовал, что за мной кто-то наблюдает. Я затаил дыхание, прищурился, всматриваясь в темноту, и различил два глаза, поблескивающих в проеме двери спальни.

— Вот и хорошо, — прошипела моя жена. — Вижу, наконец-то ты смирился с судьбой. — И она вновь исчезла в спальне, закрыв за собой дверь.

Медленно выдохнув, я положил щетку, вылил горячую воду из котелка. Вышел во двор, снова спрятал котелок в кусты. Вернувшись в дом, взял ружье, зарядил в него патрон. Потом, сев в кресло, долго поглаживал свое ружье. И наконец смежил веки.

— Просыпайся, болван, во имя Богородицы и самой царицы Елизаветы, — затормошила меня жена, едва рассвело. — Соня уже одевается. Сейчас она выйдет и станет искать котелок. Где он? Ты его вымыл?

— Нет, — ответил я, приоткрывая один глаз.

— Да что же ты за отец такой? Совсем не любишь свою дочь, — возмутилась жена. — Вымой сию же минуту, иначе я пойду и расскажу ей все как есть.

— Да, — сказал я, поглаживая курок, осторожно нажимая на него. — Иди и расскажи ей ВСЕ как есть.

И она ушла. До меня из спальни донесся настойчивый шепот. Вскоре появилась Соня. Вид у нее был очень расстроенный. Я положил ружье.

— Папа, — обратилась ко мне моя дочь. Ее взгляд был устремлен на мои башмаки, в лицо она мне не смотрела. — Мама сказала, тебе не понравился мой серебристый котелок и ты теперь кормишь из него свою собаку. Это правда?

— Нет, Соня, — отвечал я, сдавленно сглотнув слюну. — Думаю, пришло время кое-что тебе объяснить.

Она посмотрела на меня с надеждой во взоре, думая, что я сейчас все улажу. Девочка моя. Для меня она навсегда останется четырехлетним ребенком.

— Это ужасно, но дело в том, — продолжал я, — что… в общем, котелок исчез. Я не кормил из него собаку, но действительно, именно пес утащил его бог весть куда.

Соня заплакала.

— Прости, — уныло произнес я.

Моя красавица дочь продолжала плакать. Я глянул на жену. Она не покраснела, у ее виска не пульсировала вздувшаяся синяя вена. Повода для беспокойства у нее не было, ведь она опять взяла надо мной верх. Я заскрежетал зубами, и в это мгновение принял решение.

— Мне очень неприятно, Соня, что мой пес так расстроил тебя, — сказал я. — В последнее время я слишком к нему снисходителен. Думаю, пора его наказать.

— Что? — неуверенно промолвила Соня.

— Да! Накажи его! — поддакнула моя жена, вновь оживившись.

Я снова взял в руки ружье.

— Что-о? — изумилась Соня. — Ты намерен пристрелить его?

— Да, детка, — серьезно ответил я. — За то, что утащил твой подарок.

— Нет, не надо, — тихо взмолилась Соня. — Не надо, нет!

— Да, иди и пристрели его, — подзуживала жена. — Другого он не заслуживает. — Ее глаза блестели. Возможно, она все еще злилась на пса за то, что тот принес мне табак и водку.

Когда я направился к выходу, Соня попыталась выхватить у меня ружье, но мать помешала ей. Они обе повалились на пол.

Шагая через двор, я заскочил в сарай за веревкой, потом забрал из кустов котелок, свистнул собаку, и мы отправились к озеру. Там я выбрал подходящее место у старой ивы, поставил туда котелок и сделал на веревке добротный узел. Мой верный пес, полностью доверявший своему хозяину, не сопротивлялся, когда я стал привязывать его к дереву. Потом я взял ружье, прицелился. В последние мгновения затишья я услышал сердитый крик коростеля и жалобное квохтанье перепелов, перекликавшихся друг с другом через озеро. Я спустил курок и всех разом успокоил.

Одного выстрела было более чем достаточно. Пуля пробила огромную дыру в днище серебристого котелка. После я зашвырнул эту проклятую посудину далеко в озеро.

Псу я сказал:

— Не бойся. Завтра, как только Соня уедет в свой Челябинск, я тебя освобожу.

Вернувшись домой, по поведению обеих женщин я понял, что они слышали выстрел. Больше мы об этом не говорили. И про серебристый котелок тоже никогда не упоминали.

В следующий раз Соня навестила нас почти через год. Я сказал ей, что собака, следующая за мной по пятам, это щенок, уже повзрослевший, из потомства моего бывшего пса. И она охотно мне поверила.

38.

ЧТО ЗНАЧИТ «НАВЕСТИ ПОРЯДОК»?

Ольтен, Швейцария, 1911 г.

На закате своей блестящей трудовой деятельности швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр несколько раз весьма неудачно вложил свой капитал. Как следствие, в последние годы жизни он едва сводил концы с концами. На скромную пенсию, что платил ему Лейпцигский университет, он мог снимать лишь маленький домик в городе. О том, чтобы держать камердинера, слугу или горничную, не могло быть и речи. Впервые за годы совместной жизни Фердинанд и его жена Мадлен были вынуждены сами заботиться о себе. Друзья пожилой четы, помня, как судьба баловала Соссюров в прошлом, сомневались, что те сумеют противостоять невзгодам.

Но они справлялись, причем справлялись прекрасно. Главным образом благодаря практичности Мадлен, которая значительно сократила семейные расходы.

— Теперь, когда я сама готовлю и стираю, — заявила она Фердинанду в первый же день, — горячую пищу ты будешь есть только раз в сутки, а сорочки менять не каждый день, как прежде, а через день. Так что будь аккуратней!

Новый распорядок вполне устраивал Фердинанда, и он, не прекословя жене, спокойно удалился в свой кабинет, где его ждала кипа нераспечатанных писем.

— Ты чем-то взволнована, дорогая? Что случилось? — спросил однажды Фердинанд. Его жена сидела за обеденным столом, уткнув лицо в ладони, и потирала лоб.

— Сегодня к нам на ужин придут Трончины. Ты не забыл?

— И что же? — удивился Фердинанд, кладя руку ей на плечо. — Мне казалось, они тебе симпатичны. Мы прекрасно проведем вечер вчетвером.

— Возможно, — согласилась Мадлен. — Только мне надо переделать кучу дел, чтобы подготовиться к их приходу.

— Боже милостивый, — вздохнул Фердинанд, заглядывая в буфет: вдруг удастся найти что-нибудь из еды. — Ну что ты так переживаешь? Все будет хорошо. Жаль, конечно, что я ничем не могу помочь.

Он стал искать печенье, которое, как ему помнилось, он видел в буфете.

— Вообще-то, можешь! — заявила Мадлен.

Фердинанд, с печеньем во рту, замер на месте. Хм, неожиданный ход.

— Я пойду на рынок, куплю свежих овощей и баранью ногу, — продолжила Мадлен, — а ты тем временем наведи порядок в ванной.

— Проклятие! — чертыхнулся себе под нос Фердинанд. Еще и печенье черствое.

Перед уходом Мадлен подвела мужа к стенному шкафу, где хранились различные хозяйственные принадлежности, которые наверняка ему понадобятся: швабра, ведро, бутылочка с отбеливающим средством, баночка с мыльным порошком, перчатки, щетка с жесткой щетиной, половая тряпка. Проводив жену, Фердинанд вернулся к шкафу, внимательно взглянул на его содержимое и, испустив протяжный вздох, вытащил только метлу. Потом закрыл дверцу.

В ванной Фердинанд решил проверить, сколько времени у него уйдет на уборку. И взялся за дело как заводной. Перво-наперво убрал использованные салфетки и старый пожелтевший номер «Цюрих геральд». Потом метлой прошелся по всем углам, снимая паутину. Потом подмел пол, собрав в кучу волосы, хлопья пыли и дохлых пауков. Потом эту кучу он выбросил в мусорное ведро, а мусор вынес на помойку. Вновь поднявшись в ванную, он решил еще немного поднапрячься и тряпочкой протер зеркало. Все, уборка была закончена. Фердинанд глянул на часы: он управился за шесть с половиной минут. Гордый собой, он бродил по холлу, ожидая возвращения жены. Ему не терпелось поделиться с ней своим методом уборки.

— Нет, нет, нет! — воскликнула Мадлен. — Ты не сделал и половины. Я думала, ты хочешь мне помочь.

— Я помог, — заявил Фердинанд. — Везде подмел. Посмотри!

— Возможно, — сказала Мадлен. — Но сколько времени у тебя это заняло? Пять минут?

— На самом деле шесть с половиной! — сообщил Фердинанд обиженным тоном.

— На самом деле ты всего лишь прибрался, а не навел порядок. Чтобы убраться по-настоящему, нужна горячая вода. Нужно мыть и скрести. А ты создал лишь видимость порядка, в ванной как было грязно, так и осталось.

— Где конкретно? — с вызовом спросил Фердинанд.

— Например, там. И там, и там, и там… — Она показала на пыль, лежащую на гладильной доске, на въевшиеся пятна на кафеле, на брызги мыльной пены на стенах у раковины и на подтеки под туалетным сиденьем.

— Фуу! — выдохнул Фердинанд. — Но это не видно.

— Я же заметила, — указала Мадлен.

— Фуу! — повторил Фердинанд.

— И главное, — добавила Мадлен, — госпожа Трончин тоже наверняка заметит. Так что я сейчас пойду готовить барашка, а ты, Фердинанд, пожалуйста, вымой здесь все как следует, как обещал.

Часом позже Фердинанд пришел на кухню с толстой тяжелой книгой в руках. Все это время он вовсе не отмывал ванную горячей водой и чистящим порошком. Он торчал в своем кабинете, роясь в словарях, коих у него было огромное множество, ведь он собирал их по всему миру.

— Nettoyer, — произнес он, обращаясь к Мадлен, чистившей морковь на столе. — Kempenn, putzen, glan, kirei ni suru, pulire, stada. Я проанализировал словосочетание «навести порядок» во всех языках, от ирландского до японского, от итальянского до шведского.

— И что это доказывает? — спросила Мадлен, со вздохом откладывая нож.

— А это то доказывает, дорогая, что ни в одном языке словосочетание «навести порядок» не обязательно означает «мыть». И ни в одном языке оно не ассоциируется с горячей водой. На этом настаивают голландцы, датчане и даже твои соотечественники, французы. Так почему же ты утверждаешь обратное?

— Потому что к нам в гости должна прийти госпожа Трончин, — ответила Мадлен. В ее глазах заблестел огонек раздражения. — А теперь, пожалуйста, иди и вымой ванную, как я тебя просила.

— Нет, — отказался Фердинанд, кладя раскрытую книгу на стол, прямо на морковь, перед женой. — Вот, я оставляю тебе свой самый полный толковый словарь. Посмотри на досуге. Сама увидишь, что я прав.

И он с важным видом удалился.

Через две минуты Фердинанд вновь был на кухне, но не вернулся туда степенным шагом, полный собственного достоинства, а влетел в панике. Мадлен, он знал, никогда просто так не сдавалась. Наверняка она замышляла месть.

Его жена по-прежнему сидела за столом, чистила морковь. Но книга, как он и опасался, исчезла.

— Что ты сделала с моим словарем? — спросил он. — С моим бесценным словарем? Такой только один во всей Швейцарии. Мадлен, сейчас же верни мне его!

Мадлен мило улыбнулась, но ничего не сказала.

— Где словарь? Где-то здесь, на кухне? У тебя не было времени вынести его отсюда.

Фердинанд оглядел кухню и остановил взгляд на лице жены, пытаясь определить, куда она старается не смотреть. Потом впервые принюхался. Воздух полнился чудесным ароматом жарящегося барашка, к которому примешивался еще какой-то запах. Вместе с барашком запекалось что-то еще.

С несвойственной его возрасту прытью Фердинанд ринулся к печке. Железный котелок был окружен раскаленными докрасна угольками: мясо (и книга) жарились при температуре 200 градусов. Фердинанд попытался вытащить книгу, но обжег пальцы. Правда, всего три. Можно сказать, легко отделался.

— Ааааа! — закричал он и сунул пальцы в рот, пытаясь унять боль.

— Нужно было надеть рукавицы или хотя бы взять полотенце, — заметила Мадлен.

— Ааааа! — только и смог крикнуть в ответ Фердинанд.

— Хотя ты ведь не знаешь, где все это лежит, верно? — не унималась Мадлен. — А со словарем своим можешь распрощаться… Так что иди и сделай то, о чем я тебя просила.

Держась за раковину, Фердинанд опустился на колени в ванной. Пол он уже вымыл и теперь жесткой щеткой оттирал въевшиеся пятна. Мадлен вошла в ванную как раз в тот момент, когда он ногтем большего пальца выковыривал черную липкую грязь из шва между двумя плитками.

— Хорошо. Молодец, — похвалила его жена.

Фердинанд не ответил и даже не поднял головы.

— Как видишь, — продолжала Мадлен, — это вечная борьба. Вечная борьба, которая никому и никогда не приносит окончательной победы.

Фердинанд по-прежнему молчал, хотя на мгновение отвлекся от уборки. У него зачесался палец под обручальным кольцом, и теперь он потирал его, сдвинув кольцо на костяшку.

— Как ты понимаешь… борьба с грязью, — добавила она.

— Да, дорогая, — отозвался Фердинанд, посмотрев в лицо жене. — И с ней тоже. С ней тоже…

39.

ТАК ПОДОЙДИ И ОБНИМИ

Здесь, сейчас

Если очень тебе повезет,

Ты встретишь того, кто станет тебе

Мужем родным и желанным, —

Не братом, не приятелем,

Не другом закадычным!

И будут ссоры, боль и горечь,

И сотни слов сгорят в жестких спорах.

И он рассердится, умолкнет от обиды,

Утихнет страсть на целую неделю.

Но что сильнее слов, сильнее секса?

Прикосновение.

Дотронься до него

И ощути его прикосновенье.

Когда все плохо, жизнь не удалась,

Прижмись к нему всем существом своим,

И он ответит

Горячо и страстно.

Обнять его, без слов к нему прижаться, —

Как это просто. И прекрасно.

Так подойди к нему

И обними.

40.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ СВАДЬБЫ

Клэр, Ирландия, январь 2008 г.

Я осторожно скользнул назад в постель, стараясь не потревожить сон жены, но в туалете все еще шумит вода.

Она приоткрывает левый глаз. Произносит шепотом:

— Боже! Это была лучшая свадьба в истории человечества.

— Да! — смеюсь я. — Лучшая. Более замечательной свадьбы человечество еще не знало.

Сегодня 6 января. Вчера эта роскошная женщина стала моей женой. Сейчас 9 часов утра. Мы находимся в номере для новобрачных в гостинице «Дромоланд касл».

— Все хвалили нашу свадьбу, — продолжает она. — Говорили, что на такой им еще бывать не приходилось. Ни с чем нельзя сравнить.

— Да, — повторяю я. И я полностью с ней согласен.

Даже если мы чуть-чуть необъективны, все равно это была потрясающая свадьба, лучшая из лучших. Столько усилий было потрачено на то, чтобы спланировать каждую деталь: изготовленные вручную приглашения в форме сердца; волынщики, встречающие новобрачных и гостей в гостиничном холле; нам пришлось взять десять уроков танца, чтобы станцевать наш первый вальс. Но это того стоило. Все шло как по маслу, за исключением…

Даже не знаю… У меня в голове туман, и я не могу мыслить ясно, но чувствую, где-то что-то не сложилось, нечто очень важное…

Я решил спросить у жены, знает ли она, что было не так, но она сидела в постели, увлеченно читая гостиничный проспект, в котором отель «Дромоланд касл» рекламировал свои услуги для новобрачных.

— Хочу пережить все еще раз, — смеется она. — Вновь насладиться каждым мгновением. Чтобы запомнить на всю жизнь.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к шуму в своей голове.

Мое состояние, я начинаю понимать это, оставляет желать лучшего. По пробуждении я чувствовал себя отлично, но потом дало о себе знать похмелье, и с каждой минутой мне становится все хуже и хуже. Сколько же я вчера выпил? Трудно сказать. Сначала пару бокалов пива за столом — чтобы успокоить нервы перед тем, как толкнуть речь. А до этого, по прибытии в гостиницу, наверное, два-три бокала глинтвейна. Зато после ужина началось. Сам я к бару вообще не подходил — кружил по залу, общаясь с гостями. И те угощали меня пивом направо и налево. Должно быть, я пригубил как минимум с десяток бокалов. Сделав несколько глотков, я отставлял бокал, потому что меня уже тащили к другому столику поболтать еще с кем-нибудь из кузенов и кузин, и там в моей руке чудодейственным образом опять появлялся очередной пенистый напиток.

Я открыл глаза и заметил на тумбочке у кровати бокал с водой. Умно придумано. От воды бы я сейчас не отказался.

— Эти простыни, — верещит моя жена, широко улыбаясь, — если верить проспекту, пошиты из высококачественного египетского хлопка цвета толокна. Так и есть! Пощупай.

— У? — мычу я.

Она кладет мою ладонь на простыню, и я чувствую под рукой текстуру украшенной вышивкой ткани. Да, приятная на ощупь. Но моей голове от этого не легче.

— Все просто идеально! — вновь восклицает моя жена, но на этот раз я закрываю глаза и не отвечаю.

Нет, не идеально, думаю я про себя, но пока не могу понять, что меня гложет. Да, голова болит, но дело не в этом. Есть что-то еще. Что-то еще…

— Полотенца божественны, — говорит моя жена. — За такие и умереть не жалко.

И вдруг я вспомнил. Минувшей ночью, в 3.30, мы с моей новобрачной женой попрощались с гостями, обменялись с ними словами благодарности (они нас благодарили за приглашение, мы их — за то, что пришли) и, наконец-то оставшись одни в своем роскошном люксе, запрыгнули на королевскую кровать, намереваясь заняться сексом. Но у меня ничего не получалось. Я никак не мог возбудиться.

Хотя моя красавица жена буквально сорвала с себя свадебное платье…

С завораживающей медлительностью снимала с себя бюстгальтер, чулки и трусики…

Играла с маленьким дружком…

Но я был слишком пьян и слишком утомлен. Я даже не смутился, мне было все равно. Вскоре я просто отключился, под ее смех. Нет, она смеялась не надо мной! Но и, очевидно, не со мной. Помню только, как она сказала: «Может, я ему больше не нравлюсь?»

Значит, я прав. Что-то и в самом деле было не так. Нужно немедленно исправить свою ошибку. Я повернулся к жене, но… опоздал. Буклет уже лежал на полу, а сама она спала. Я протянул к ней руку, коснулся ее груди, но она лишь плотнее закуталась в одеяло. Я смотрю на нее, до меня доносится тихое похрапывание. Точнее, даже не похрапывание, а посапывание. Я обожаю эти звуки.

— …великолепный набор принадлежностей для принятия ванны и душа… — бормочет она сквозь сон.

— Нет, нет, нет, нет, нет, — ворчу я в душе. — Это сущее безобразие. Неверное поведение в первую брачную ночь накладывает отпечаток на всю дальнейшую совместную жизнь.

Но время еще есть. Впереди у нас целый день, первый день нашего супружества.

— Точно! — сердито восклицаю я, стоя под душем. — Мы не выйдем из этого номера, пока не насладимся сексом. Сполна.

Я выхожу из ванной, но моя девочка все еще спит. Что ж, пусть еще минут двадцать поспит, решаю я. Беру телевизионный пульт и начинаю просматривать каналы, надеясь найти какую-нибудь приличную передачу.

Я начинаю осторожно тормошить жену. Она просыпается. Говорит:

— Привет.

Мы обнимаемся и без лишних слов принимаемся за дело. Я глажу ее по волосам, она тискает меня за ягодицы. Я целую ее соски, она обвивает меня ногами. Мы теснее прижимаемся друг к другу. Мы оба настолько распалены, что она сбрасывает чудесные египетские простыни на пол. Все идет гладко. Мой маленький дружок окреп, почти готов исполнить свой долг; даже похмелье меня не мучит.

Краем глаза я вижу, как поворачивается дверная ручка. Кто-то громко стучит в дверь нашей спальни:

— Эй, голубки! Подъем, просыпайтесь!

Я продолжаю раскачиваться, ласкать и целовать свою жену. А вот она чуть сбавляет темп.

— Эй, детка, эй, Джон. Просыпайтесь. Пора вставать.

Это Карен, наша первая подружка невесты и лучшая подруга моей жены.

— Спасибо, Карен. Можешь идти, — с трудом произношу я. Моя жена перестает двигаться.

— Все уже давно встали, Джон, — не унимается Карен. — Спустились завтракать. Тебя ищут. И в первую очередь твоя мама, Джон.

Я тоже останавливаюсь.

— Она просила передать тебе, Джон, что ты вчера не уделил должного внимания своей тете, а та приехала аж из самой Англии.

И когда только она уберется?

— Поэтому теперь, — продолжает Карен, явно получая от этого удовольствие, — твоя мама хочет, чтобы ты спустился вниз и попрощался со своей английской тетей, а то ей скоро на паром. Ты должен с ней сфотографироваться. Причем мама просила, чтобы ты надел что-нибудь поприличнее, а не полосатые джинсы. Пока-а-а.

С этими словами Карен удалилась. Мое возбуждение улеглось. Жена оторвалась от меня, даже не отдышавшись, она встала с постели. Обнаженная, она была сногсшибательно красива, но вид у нее был серьезный, озадаченный.

— Бюстгальтер ищешь? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Я знаю, где он. Ты швырнула его на кофейник, — говорю я.

Смеясь, она идет за бюстгальтером, потом достает из чемодана чистые трусики, надевает их. Я и не думаю подниматься с кровати.

— Ну и чего ты? Идешь? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я. — Здесь останусь.

— Разве ты не хочешь спуститься на завтрак, поздороваться со всеми?

— He-а. По-моему, будет лучше, если мы позавтракаем с тобой в постели, вдвоем. Это более романтично.

Я специально употребил слово «романтично». Это тактический ход. Разве может она отказаться от чего-то романтичного?

— Чудесная идея, дорогой! — восклицает она. — Да! Пусть Карен и твоя мама катятся к черту! Это первой утро нашей совместной жизни. И я хочу провести его только вдвоем со своим мужем. А они все подождут.

Итак, приняв решение, моя жена не тратит время попусту. Она поднимает трубку телефона и заказывает завтрак в номер. Потом срывает с себя бюстгальтер и трусики. Есть! Я хочу привлечь ее к себе.

— Не спеши, детка, — смеется она. — Думаю, пока мы ждем завтрак, можно опробовать джакузи. Раз уж мы сняли номер для новобрачных, было бы глупо не воспользоваться всеми его удобствами, верно?

Она поворачивается и уходит. Я сижу в постели с вытянутыми руками. Скриплю зубами.

— Слушай, — спрашиваю я, залезая к ней в ванну, — тебя мучит похмелье?

У меня опять начинает раскалываться голова, с удвоенной силой.

— Чуть-чуть, — отвечает она, включая на максимум режим гидромассажа. — Правда, я выпила несколько бокалов воды после того, как ты отключился.

— Да, насчет этого… — начинаю я, но она, слава богу, меняет тему разговора.

— Мне кажется, — говорит она, — вчера вечером я поняла, что значит быть знаменитой.

— Как это? — спрашиваю я, погружаясь в мыльную пену.

— Ну, когда ты в пышном свадебном платье, все знают, как тебя зовут. Даже весь персонал отеля и все твои дальние родственники, которых я ни разу в жизни не видела. Незнакомые люди подходили ко мне, называли по имени, говорили приятные вещи. Наверное, это и есть слава, как ты считаешь?

Пока моя жена разглагольствует о славе, я замечаю, что больше не вижу ее лица за разбухающим ворохом белой пузырчатой массы. Она налила в ванну слишком много пены, которая теперь не умещается и вываливается на пол.

— У барной стойки мне ни разу не приходилось ждать, бармен мгновенно выполнял мой заказ… — Моя жена вдруг с криком подскакивает. — Боже! Мы сейчас все затопим!

И вот моя девочка, которая всего лишь днем раньше была знаменитостью, вылезает из джакузи и набирает в руки охапку пены, которую кладет в раковину. Потом хватает еще охапку, но раковина уже полная, и она кладет пену в унитаз. Пытается смыть ее. Мы оба чуть не задыхаемся от смеха.

Нам доставили два полных ирландских завтрака. После джакузи я чувствую себя гораздо лучше, но все равно пью только чай с тостом. На тумбочке звонит телефон. Это мама.

— Джон! Уже двенадцатый час! Почему ты еще не спустился? Надо попрощаться с тетей.

— Я завтракаю в постели, — объясняю я. — Жена настояла.

— Понятно. Что ж… — говорит мама. Она конечно же возмущена, но понимает, что в данном случае не может давить на меня авторитетом.

— Не волнуйся, — добавляю я, чтобы успокоить ее, — когда я наконец-то появлюсь, ты не увидишь на мне полосатых джинсов.

— Прекрасно! Хотелось бы надеяться. Ладно. В двенадцать мы с отцом выписываемся из гостиницы и идем играть в гольф с Макмаонами на гостиничной площадке. Надеюсь, удастся задействовать все восемнадцать лунок, хотя при такой погоде может и не получиться. Но, по крайней мере, я хоть догадалась захватить наши оранжевые мячи.

— Ладно, мам, — говорю я, — желаю удачи.

Положив трубку, я вдруг почувствовал, что еще не совсем окреп. Отодвинув поднос с завтраком в сторону, я стремглав помчался в туалет. Меня стошнило.

— Бедняжка, — пожалела меня жена. — Держи. — Она подала мне зубную щетку, уже с зубной пастой.

Теперь мне гораздо лучше. В принципе, я готов танцевать румбу. Но когда я выхожу из ванной, моя жена копошится в углу, где мы сложили все свадебные подарки.

— Смотри! — говорит она. — Хейзлитты подарили нам купоны «Арноттса»[53] на 300 евро.

— Здорово, — отзываюсь я. — Интересно, на сколько в итоге потянут все наши подарки?

— Ну, если каждый подарил примерно на такую же сумму, как Фиона, — отвечает моя жена, — значит, общая стоимость подарков составляет примерно 20 000 евро, из них треть — наличные и чеки, треть — ваучеры и купоны и треть — подарки как таковые.

— А что в том свертке в форме подсвечника? — спрашиваю я.

— Это, — отвечает она, разрывая упаковку, — подсвечник.

— Хм… Мне не нравится такой оттенок серого.

— Не волнуйтесь, сэр, — смеется она, разворачивая другой сверток, — у нас есть точно такой же подсвечник черного цвета.

На мой взгляд, оба подсвечника абсолютно одинаковые.

— Боже! — восклицает она. — Деньги, купоны, чудесные подарки. О такой свадьбе можно только мечтать!

Я молчу.

Она отворачивается от подарков и внимательно смотрит на меня:

— Так, в чем дело?

Я медлю с ответом.

— Ты хочешь заняться сексом, не так ли? Да? Не успокоишься, пока не исполнишь свой долг. Прекрасно! Будешь дуться, пока не трахнешься? Что ж, дело твое!

Она скидывает с себя халат, бухается на кровать и ложится в позе распятия. Закрывает глаза, раздвигает ноги. Говорит мне:

— Я готова, возьми меня.

Да, я хочу заняться сексом, но момент не идеальный. Она слишком сердита, а я, возможно, все еще слишком слаб. А что, если у меня опять не получится? Бррр! Но идти на попятную поздно. Я просто обязан показать себя. Я снимаю халат, стискиваю зубы.

И все идет великолепно. Очень скоро от ее гнева не остается и следа. Я сверху, овладеваю ей. Мы двигаемся ритмично, приникаем друг к другу, отстраняемся, начинаем стремительно нестись вниз. Мой разум затуманен, я в эйфории. И вдруг за шторами раздается громкий дребезжащий звук. И еще раз. Должно быть, кто-то кидает в окно камешки. Проклятие! Я теряю концентрацию, сбавляю темп. С гостиничной автостоянки под нашим окном доносится визгливый женский смех. Оконное стекло опять дребезжит — похоже, теперь его атакует целый рой камешков.

— Эй, страстные голубки, — кричит Карен, — мы уезжаем. Пока-а-а!

Я пытаюсь справиться с поставленной задачей, но уже ясно, что теряю высоту. У меня ничего не получится. Страсть угасает. Я делаю еще один жалкий толчок и сдаюсь. Зарываюсь головой в подушку, с минуту лежу не шевелясь, перевожу дух. Потом ловлю взгляд жены и смеюсь. Она тоже смеется. Но не от души.

Она поднимается с постели, идет к окну. Раздвигает шторы.

— Посмотри-ка, — говорит она.

Я тоже подхожу к окну, встаю рядом с ней. Меня ждет приятный сюрприз. На улице белым-бело, все засыпано толстым слоем снега. Несмотря на похмелье, тошноту и неудачный секс, мы улыбаемся.

— Может, пойдем прогуляемся? — предлагает она.

С прогулки мы возвращаемся почти в три часа. Нам обоим нужно принять душ. После мы собираем вещи. Это заняло уйму времени. Столько одежды, столько подарков… Наш автомобиль, набитый доверху, стоит у входа в отель.

Потом, когда я спустился вниз, чтобы расплатиться, случилась непредвиденная заминка. Со счетом вышло недоразумение, но, слава богу, мне удалось во всем разобраться с дежурным менеджером. Жене я про это не сообщил: не хочу портить ей праздник. Она все так же оживлена, когда мы наконец-то покидаем отель и идем по скрипучему снегу мимо замерзшего фонтана.

— Даже горничная мне только что сказала, — верещит она, хватая меня за руку, — что эта была лучшая свадьба из всех, что проводились в «Дромоланд касл».

Пейзаж почти волшебный. Но лишь почти. Нетронутость белого покрова портят гольфисты, гоняющиеся за оранжевыми мячами. Они истоптали снег ногами, исполосовали колесами тележек. Кроме того, эти гольфисты представляют угрозу для здоровья. Мы не сходим с тропинки, но у нас над головами просвистел мяч.

— Так, пора сматываться, — говорит моя жена, уводя меня в сторону. — Пошли!

Смеясь, мы затрусили через фервей[54] в районе 16-й лунки. Гольфисты костерят нас, кричат нам вслед:

— Совсем одурели! Куда вас черт несет?

Потом мы поворачиваем строго под прямым углом к тропинке, карабкаемся по крутому каменистому склону и скрываемся под сенью вечнозеленых деревьев. Через минуту мы уже далеко от вопящих мужчин с клюшками.

К четырем часам дня на нас почти опустилась ранняя зимняя ночь. В густом лесу совсем темно. Неба не видно, мы различаем только очертания веток. Уже целый час бредем куда глаза глядят, утратив всякое чувство ориентации. Моя жена провозгласила, что теперь мы официально заблудились. Но это неважно. Во время прогулки (или карабканья — в зависимости от рельефа местности) мы обсуждаем подробности минувшего дня и смеемся.

— Надеюсь, — говорит моя жена, в то время как мы взбираемся по очередному склону, — что все это запечатлено на видео. Или хотя бы на фотографиях. Не терпится посмотреть, что там получилось.

— А знаешь что? — спрашиваю я.

— Что?

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — отвечает она.

Мы поднимаемся на вершину холма и вновь оказываемся на открытой местности. Это — небольшая поляна в лесу и, вероятно, самая высшая точка во всем районе. На много миль вокруг простираются блеклые поля; вдали в фермерском доме зажигаются огни. Что интересно, плутали мы долго, а ушли недалеко. Оборачиваясь, мы видим сзади отель «Дромоланд касл», а также озеро и несколько участков поля для игры в гольф. Вокруг красота неописуемая: тишина, все белым-бело. Единственные крапинки на белом полотне — крошечные фигурки четырех гольфистов, подбирающихся к восемнадцатой лунке.

— Смотри, какой вид! — восклицает моя жена, подступая ко мне вплотную. Я обнимаю ее за талию. — Ну разве это не идеальное завершение нашего первого дня семейной жизни? То есть ты понимаешь, да? Впереди у нас сегодня еще много дел. Надо еще доехать до дому, а это займет, как минимум, три часа, а может, и дольше, ведь в выходные на дорогах всегда много машин. Потом нужно выложить из сумок все свадебные принадлежности и уложить вещи, которые мы возьмем в свадебное путешествие, а завтра с утра нам ехать в аэропорт. Так что, по сути, это и есть конец нашей свадьбы и завершение первого дня нашего супружества. Но концовка что надо, да? Идеальная.

Нет. Вовсе нет. Не идеальная. В моем представлении идеальная концовка должна быть совсем другая. Например, я кладу ей руку не на талию, а чуть ниже, и она отвечает мне взаимностью. Мы расстегиваем друг на друге одежду. Куртки, джинсы, шерстяные шапки летят в сторону, и мы занимаемся сексом прямо сейчас, прямо здесь, под открытым небом, в холодных белых сумерках. Дрожа от вожделения, переплетаемся друг с другом. Импульсы наслаждения пронзают наши чресла. Потом напряжение достигает апогея. И мы вопим и кричим, сливаясь в одновременном экстазе. Наши крики сотрясают звенящую тишину, так что совы, прятавшиеся в стоящих вокруг деревьях, взлетают с веток, лисы подкрадываются к нам ближе, дабы посмотреть, что происходит, а вдалеке, на грине у восемнадцатой лунки, гольфист теряет внимание и бьет мимо цели.

Но нет, учитывая то, как складывался сегодня день, надеяться мне не на что. Либо моя жена не согласится, а если и согласится, мы оба просто-напросто замерзнем и погибнем. Либо, если все пойдет гладко, Карен выскочит прямо из деревьев и начнет забрасывать нас снежками.

На вершине холма я стою в обнимку с моей прелестной женой, обозревая с высоты восхитительный снежный пейзаж. Мы любим друг друга. И мы смеемся. Еще одна неудачная попытка заняться сексом оставит горький привкус, испортит впечатление о первом дне супружества, который в общем-то прошел совсем неплохо. А я хочу, чтоб этот день мы вспоминали с радостью. (К тому же в Дублин мы наверняка вернемся до полуночи, так что у нас еще будет время перепихнуться.)

Я обнимаю жену за талию, ниже руку не спускаю. И поскольку честность не всегда оправданна, а жене не всегда следует говорить о том, что ты думаешь (порой это не во благо), я соглашаюсь с ней:

— Да, концовка идеальная.

Но концовка не идеальная. Просто хорошая.

КОНЕЦ

ОТ АВТОРА

Огромное спасибо всем,

без кого эта книга никогда не вышла бы в свет

(что было бы ужасно!).

Я искренне благодарен за помощь

Мартину и Бриджид Лидди,

Мазо Миану, Шону Феннеллу и Найэм Лидди,

а также выражаю особую признательность

Деклану Миду и Патриции Диви.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Лондис» (Londis — сокращ. от London District Stores) — сеть розничных магазинов в Великобритании и Ирландии. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Гэлтахт — любой из районов Ирландии, где местным языком является ирландский.

3

Пош и Бекс — Виктория Адамс и Дэвид Бекхэм (чета Бекхэм).

4

Фердинанд де Соссюр (1857–1913) — швейцарский языковед, основоположник современной лингвистики.

5

Мангабеи — род обезьян (Cercocebus Geoffroy E., черномазые обезьяны).

6

Помещение, в котором окна выходят на противоположные стороны.

7

Графтон-стрит — главная пешеходная и торговая улица в центре Дублина, дублинский Арбат.

8

Стивенс-Грин — парк в центре Дублина, а также название транспортного узла близ него.

9

Беккет, Сэмюэл (1906–1989) — ирландский писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии, писавший на французском и английском языках.

10

Сандифорд — деловой район в Дублине.

11

Килмакуд — район на окраине Дублина, место проживания представителей среднего класса.

12

Гратен — способ запекания блюда под соусом, тертым сыром или с сухарями.

13

Тортеллини — макаронные изделия в форме кольца с начинкой.

14

Симпосион — пирушка (букв. совместное питье вина).

15

Парфенон — храм Афины Паллады на афинском Акрополе.

16

Джо Димаджо (1914–1999) — известный американский бейсболист, выступал за команду «Нью-Йоркские янки», считался одним из лучших игроков страны. Был вторым мужем киноактрисы Мэрилин Монро.

17

«Шоу Опры Уинфри» — популярное американское ток-шоу; ведущая — известная американская актриса Опра Уинфри (род. в 1954 г.).

18

«Доктор Фил» — популярное ток-шоу американского телевидения, телевариант психологического консультирования; ведущий — психолог, доктор Фил Макгроу.

19

«Судья Джуди» — популярное американское ток-шоу; ведущая — Джуди Шейндлин (Юдит Блюм — род. в 1949 г.).

20

Трамор — приморский городок, курорт в графстве Уотерфорд на юго-восточном побережье Ирландии.

21

Фарлонг — мера длины, равная 201 м 17 см.

22

Очевидно, имеется в виду Лорето-эбби-скул — частная школа-пансион на юге Дублина.

23

Доллимаунт-стрэнд — пляжный район в Дублине.

24

«Абракебабра» — сеть ирландских закусочных типа «Макдоналдс».

25

Нортсайд — район в Дублине, традиционно место обитания рабочего класса.

26

«Палп» (Pulp) — британская поп-группа, созданная в 1978 г.

27

Принц (род. в 1958 г.) — популярный американский эстрадный певец и композитор.

28

Каван — центр графства Каван в Ирландии.

29

Джеллаба — длинная рубаха типа туники.

30

Гомер Симпсон — один из главных героев мультсериала «Симпсоны».

31

Кэрнс — курорт на северо-восточном побережье Квинсленда (Австралия), на берегу залива Тринити. Отправной пункт круизов по Большому Барьерному рифу.

32

Клонтарф — северный пригород Дублина.

33

«Эрнст энд Янг» («Ernst & Young») — американская аудиторская компания, одна из крупнейших в мире. Основана в 1989 г., имеет 700 филиалов в 140 странах мира.

34

Гандикап — фора.

35

«Солдаты судьбы» («Фианна файл») — наиболее крупная политическая партия в современной Ирландии, представляющая интересы крупного промышленного и торгового капитала, части фермерства и интеллигенции. Основана в 1926 г.

36

«Череда побед» («Winning Streak») — еженедельное телешоу на ирландском телевидении, игра, в которой пять участников борются за выигрыш автомобилей, туристических путевок и денежных призов.

37

«Иглз» («The Eagles») — американская рок-группа; образовалась в 1971 г.

38

«Би Джиз» («The Bee Gees») — английская рок-группа; образовалась в 1958 г. Название представляет собой транскрипцию инициалов организатора группы Барри Гибба.

39

Ликке Ли (Ли Ликке Тимотей Закриссон) — современная шведская поп-певица (род. в 1986 г.).

40

Йетс, Уильям Батлер (1865–1939) — ирландский англоязычный поэт, драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 г.

41

Кинселла, Томас (род. в 1928 г.) — ирландский поэт, переводчик ирландского эпоса на английский язык.

42

Вазэктомия — иссечение семявыносящего протока.

43

Манстер — провинция Ирландской Республики, включающая юго-западные графства Клэр, Корк, Керри, Лимерик, Типперэри и Уотерфорд.

44

Джек и Джилл — мальчик и девочка в английских детских стишках и песенках, неразлучные друзья, влюбленная пара.

45

Томсон, Сэмюэл (1769–1843) — американский ботаник, травник, основатель «томсоновской медицины», пользовавшейся популярностью в США в XIX в.

46

«Норзерн пасифик» — железнодорожная компания.

47

Голуэй — город в Ирландии, административный центр одноименного графства.

48

Аркл (1957–1970) — знаменитый ирландский чистокровный скакун.

49

Кенмер — небольшой город на юге графства Керри в Ирландии.

50

Трали — административный центр графства Керри в Ирландской Республике, порт в устье реки Ли, в месте ее впадения в залив Трали.

51

Баллиман — деревня на р. Инни в графстве Лонгфорд (Ирландская Республика).

52

Килларни — курортный и торговый центр на озере Лок-Лин (графство Керри) в Ирландской Республике.

53

«Арноттс» — крупнейший и старейший универмаг в Ирландии.

54

Фервей — участок с травой средней высоты на поле для гольфа, занимающий большую часть игрового пространства между ти (площадка на поле, обычно приподнятая, откуда начинается игра на каждой лунке) и грином (участок с самой короткой травой непосредственно вокруг лунки).

Content

Колм Лидди
Потому. Что. Я. Не. Ты.
40 историй о женах и мужьях
Роман-пазл

Да…

1. НЕВЕСТА ПЛАЧЕТ В ТУАЛЕТЕ

2. ВСЕГДА И ВЕЗДЕ, ДО СКОНЧАНИЯ ВРЕМЕН

3. НАША ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ НАЕДИНЕ, В ОДНОЙ ПОСТЕЛИ

4. ДЕЛО ОБ УБИЙСТВЕ ЖЕНЩИНЫ, НАЙДЕННОЙ К КОМНАТЕ, ЗАВАЛЕННОЙ ОБУВЬЮ

5. А ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ БРОДЯТ ЕЩЕ ОДИННАДЦАТЬ БЫВШИХ ВОЗЛЮБЛЕННЫХ МОЕЙ ЖЕНЫ

6. ВЕЧНО ВТОРОЙ

7. ПЯТЬДЕСЯТ СПОСОБОВ ДОСАДИТЬ МУЖУ

8. МОЯ БЫВШАЯ ЖЕНА: СПРАВОЧНИК ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ (ВЫДЕРЖКА)

9. СУПРУЖЕСКОЕ ЛОЖЕ

10. КАК ПОССОРИЛИСЬ ЦАРЬ С ЦАРИЦЕЙ

11. ДАМЫ! ВАШИ МУЖЬЯ КАЖДЫЙ ВЕЧЕР ПРОВОДЯТ ЗА ЧТЕНИЕМ ГАЗЕТ?

12. СОСЕДКА, КОТОРАЯ СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЛА

13. БЕРЕМЕННУЮ ЖЕНЩИНУ ЛЮБИТЬ НЕПРОСТО

14. ЛЮБОВЬ В ЭПОХУ РУЧНОЙ СТИРКИ

15. НЕ БЫЛО ПЕЧАЛИ…

16. ВЫБИРАЯ ДЕРЖАТЕЛЬ ДЛЯ ТУАЛЕТНОЙ БУМАГИ

17. ВЖЖИХ! Исповедь человека, который субботним утром, в 10 часов, стоит на стартовой метке площадки для гольфа с клюшкой на изготовку, собираясь изо всей силы ударить по мячу

18. ПОТОРОПИСЬ!

19. НЕТРЕБОВАТЕЛЬНАЯ СВЕКРОВЬ

20. ЕСЛИ Б Я ПОДБРОСИЛ МАЛЫШКУ НА ПОЛСЕКУНДЫ РАНЬШЕ

21. ЗА ДВАДЦАТЬ ТРИ ДНЯ ДО ЭКЗАМЕНОВ

22. ДАВНЫМ-ДАВНО

23. МОЙ ПАПА — ПОТРЯСАЮЩИЙ СКАЗОЧНИК

24. ПОСЛЕ РОЖДЕНИЯ РЕБЕНКА № 3

25. ЕСТЬ ВЕЩИ ПОСТРАШНЕЕ ПЕРХОТИ

26. Я ИЗО ДНЯ В ДЕНЬ ГНУ СПИНУ НА СВОИХ ДЕТЕЙ, НОЧАМИ НЕ СПЛЮ, ТРЕВОЖАСЬ ЗА НИХ, А ОНИ БОЛЬШЕ ЛЮБЯТ МОЕГО ЛЕНИВОГО МУЖА…

27. ТРЕТИЙ ПАССАЖИР

28. ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВЫ МОЯ ЖЕНА

29. ПОТОМУ. ЧТО. Я. НЕ. ТЫ

30. ТЫ ОБЕЩАЛ МНЕ РИМ…

31. САМА НАПРОСИЛАСЬ

32. ТАКОВА СУДЬБА ВСЯКОГО ЛЮБОВНОГО РОМАНА?

33. НЕ ТА, НЕ ТОТ, НЕ ТО, НЕ ТЕ…

34. КТО-ТО СКРЕБЕТСЯ НА ЧЕРДАКЕ

35. СОСТАВЬТЕ КРОССВОРД

36. ПО ДОРОГЕ НА КУРСЫ ДЛЯ МОЛОДОЖЕНОВ

37. ССОРА И ПРИМИРЕНИЕ В ПЯТНАДЦАТИ ВЕРСТАХ ОТ ЧЕЛЯБИНСКА

38. ЧТО ЗНАЧИТ «НАВЕСТИ ПОРЯДОК»?

39. ТАК ПОДОЙДИ И ОБНИМИ

40. НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ СВАДЬБЫ

ОТ АВТОРА

Примечания