Колин Декстер

Без вести пропавшая

Перевод – Т. Муратова

Посвящается Дж.К.Ф.П. и Дж.Г.Ф.П.

Пролог

Поезд прибывает к первой платформе

Он был доволен собой. Со стороны, конечно, это трудно заметить; но, да, на самом деле, он был очень доволен собой. В мельчайших подробностях он мысленно вспомнил события прошедшего дня: вопросы членов комитета на собеседовании – мудрые и глупые; и его собственные ответы – тщательно взвешенные и, как он знал, хорошо сформулированные. Несколько ответов ему особенно нравились, и сейчас, пока он стоял на остановке, полуулыбка играла на его твердых губах. Один он мог вспомнить почти дословно.

– Вам не кажется, что, возможно, вы слишком молоды для этой работы?

– Ну да. Это непростая должность, и я уверен, что не раз – если, конечно, вы меня назначите – мне потребуются опыт и советы старших и мудрых руководителей. – (Некоторые из старших и мудрых глубокомысленно закивали головами.) Но если помехой является мой возраст, то я над ним не властен. Могу только сказать, что это тот недостаток, который я постепенно перерасту.

Это было даже не оригинально. Один из его бывших коллег сказал эту фразу, а он ее присвоил в личное пользование. Но сказано было хорошо: и, судя по тихому сдержанному веселью и приглушенному шуму одобрения, видимо, ни один из тринадцати членов комиссии этой фразы раньше не слышал.

Мм.

Опять легкая улыбка заиграла на его губах. Он посмотрел на часы. 7.30 вечера. Почти наверняка он может успеть на поезд в 8.35 из Оксфорда, прибывающий в Лондон в 9.42 на вокзал Паддингтон; затем проехать до вокзала Ватерлоо; и, вероятно, дома он будет к полуночи. Конечно, если ему улыбнется удача, ну и что с того? Наверняка, это два двойных виски создали такое светящееся чувство эйфории, придали уверенности, настроили его на одну волну с музыкой сфер. Что тут говорить, он получит эту работу, он это чувствовал – для него это был долгий день самого короткого месяца.

Сейчас февраль. Еще шесть месяцев до уведомления, он пересчитал их на пальцах: март, апрель, май, июнь, июль, август. Все в порядке: еще много времени.

Его взгляд не спеша скользнул по весьма неплохим отдельно стоящим домам, выстроившимся на противоположной стороне дороги. С четырьмя спальнями, с большим садом. Он решил, что будет не лишним прикупить сборную теплицу и выращивать помидоры или огурцы, как Диоклетиан[1]... или это был Пуаро?

Он сделал шаг назад от пронизывающего ветра к деревянному укрытию остановки. Дождь снова начал моросить. Периодически проносились машины, коротко сигналя, и асфальт блестел под светом оранжевых фар... Правда, не совсем хорошо получилось, когда они спросили о его кратковременном пребывании в армии.

– Вам ведь не присвоили офицерского звания, не так ли?

– Нет.

– Почему же нет, как вы думаете?

– Я думаю, что был недостаточно хорош. По крайней мере, в то время. Нужны особые качества для такого рода вещей. (Он растерялся: болтай, только не молчи.) И у меня... э-э... ну просто подобных качеств не было. Были очень способные люди, приходившие в армию в то время – более уверенные и компетентные, чем я.

На этом он замолчал, изобразив скромность.

Бывший полковник и бывший майор одобрительно кивнули. Еще два голоса в его пользу, почему бы и нет.

Всегда было одно и то же на этих собеседованиях. Надо быть настолько честным, насколько это возможно, но продвигаться нечестным путем. Большинство его армейских друзей были выходцами из частных школ, которых подпитывала самоуверенность, а также правильный акцент. Младшие лейтенанты, лейтенанты, капитаны. Они были убеждены, что это их естественное право по рождению, и наслаждались предлагающимся к званию уважением. Зависть смутно ворочалась в нем на протяжении многих лет. В конце концов, он тоже окончил частную школу...

Автобус, кажется, не очень торопился, и он уже начал сомневаться, успеет ли он на поезд в 8.35, в конце концов. Он снова осмотрел хорошо освещенную улицу, прежде чем еще раз отступить под навес автобусной остановки, ее деревянные стены предсказуемо покрывали каракули и надписи различной степени непристойности. Килрой, например, посетил сей храм во время своего паломничества по стране, оставив надпись «здесь был»[2]. Несколько местных шлюшек оповещали потенциальных клиентов о своих нимфоманских наклонностях. Энид любит Гэрри, а Дэйв любит Монику. Разночтения относительно «Оксфорд Юнайтед» передавали страстные фрустрации местных любителей футбола: панегирики и позывы к мочеиспусканию. Все фашисты должны немедленно убраться домой и свобода должна быть предоставлена незамедлительно Анголе, Чили и Северной Ирландии. Окно было разбито, и осколки стекла блестели среди апельсиновых корок, пластиковых пакетов и банок из-под колы. Мусор! Как же он его бесил. Его гораздо больше возмущала нецензурная грязь, чем нецензурная лексика. Если когда-нибудь он попадет во власть, то первым делом ужесточит наказания за загрязнения улиц. Даже на новой работе он обязательно что-нибудь сделает для борьбы с мусором. Ну, если он ее получит, конечно...

Ну же, автобус. Время 7.45. А если остаться в Оксфорде на ночь? Что в этом такого. Если свобода должна быть предоставлена Анголе и всем остальным, то почему не ему? Он давно уже не ночевал вдали от дома. Но он ничего не теряет – приобретает на самом деле; расходы были оплачены чрезвычайно щедро. Все это, должно быть, недешево обошлось местным органам власти. Шесть человек в списке претендентов – один приехал аж из Инвернесса! Ну, этого-то точно не назначат. В ходе встреч с этими людьми он приобрел довольно странный опыт, никто из них не отличался чрезмерным дружелюбием. Как при отборе на конкурсе красоты. В лицо приторно улыбаются, а за спиной готовы тебя убить.

Снова память медленно скользнула назад.

– Если вас назначат, как вы думаете, что будет для вас самой большой проблемой?

– Я не удивился бы, что сторож.

Он был поражен оглушительно восхищенной реакцией на это невинное замечание, и только потом узнал, что синекуру сторожа занимал неприятный, довольно упрямый громила – чрезвычайно не располагающий к общению человек; его глубоко втайне все боялись.

Да, он получит эту работу. И его первым тактическим триумфом станет торжественное увольнение злого сторожа, с единодушного согласия губернатора, сотрудников и учеников, вот. А потом мусор. А потом...

– Ждете автобус?

Он не видел, как она вышла из дальней части укрытия. Ее голову прикрывала шляпка, крошечные капли мороси мерцали на тщательно выщипанных бровях. Он кивнул.

– Кажется, они ходят не очень часто, верно?

Она подошла к нему. Девушка выглядела привлекательно. Хорошие губы. Сложно сказать, сколько ей лет. 18? Даже моложе, возможно.

– Как раз сейчас должен быть один.

– Это хорошая новость.

– Не очень приятная ночь.

– Нет.

Ее пренебрежительная реплика, и одновременно – желание поддержать разговор, и он задавался вопросом, что еще сказать. Должен ли он вот так стоять и говорить, или стоять и молчать. Его спутница в дождевике явно думала подобным же образом и проявила свою опытность.

– Едете в Оксфорд?

– Да. Я надеюсь успеть на поезд в 8.35 до Лондона.

– Все у вас будет хорошо.

Она расстегнула плащ из искусственной ткани, мерцавший от капель дождя, и стряхнула их на пол. Ее ноги были стройными, она была немного угловата, но хорошо сложена; и легкое, мягкое эротическое возбуждение затуманило его разум. Это из-за виски.

– Вы живете в Лондоне?

– Нет, слава Богу. Я живу дальше, в графстве Суррей.

– И вы собираетесь проделать весь этот путь за сегодняшний вечер?

Собирался ли он?

– Это не далеко на самом деле, после того, как проедете Лондон.

Она погрузилась в молчание.

– Как насчет тебя? Ты собираешься в Оксфорд?

– Да. Я никогда не была там прежде.

Она должна быть молода, безусловно. Их глаза встретились на мгновение. У нее был прекрасный рот. Просто краткая неожиданная встреча, пусть и на автобусной остановке, а приятно – просто более приятно, чем должно быть. Тем не менее, это было все. Он улыбнулся ей, открыто и бесхитростно.

– Я полагаю, у тебя много дел в большом греховном городе Оксфорде?

Она посмотрела на него лукаво:

– Зависит от того, чего вам хочется, не так ли?

Прежде чем он смог точно определить, чего ему хочется, или чем заочно восхищает старый университетский город, или что он еще может предложить, красный двухэтажный автобус вырулил на площадку, его передние колеса набрызгали пятнышки грязной коричневой воды на его тщательно отполированные черные туфли. Автоматические двери с грохотом открылись, и он отошел в сторону, чтобы девушка поднялась первая. Она повернулась к поручню, который вел в верхний салон.

– Пройдем наверх?

Автобус был пуст, и, когда она села на заднее сиденье, уставившись на него призывно, у него не было иного выбора, как только опуститься рядом с ней.

– У вас есть сигарета?

– Нет, прости. Я не курю.

Была ли она самой обычной шлюхой? Она ведет себя почти как они. Он должен выглядеть в ее глазах настоящим джентльменом: безукоризненный темный костюм, новая белая рубашка, галстук, хорошо сшитое тяжелое пальто и кожаный портфель. Она, вероятно, надеется на дорогие напитки в шикарном номере гостиницы на четыре звезды. Ну, если и ожидает, то будет сильно разочарована. До Оксфорда всего несколько миль автобусом номер 2. И все же он чувствовал приглушенное, магнетическое притяжение к ней. Она сняла шляпку и вытряхнула из нее длинные темно-каштановые волосы. Мягкие, недавно вымытые.

Усталый кондуктор медленно поднялся на винтовой лестнице и встал перед ними.

– Два до Оксфорда, пожалуйста.

– Куда конкретно? – голос человека прозвучал угрюмо.

– Э-э... я еду на станцию.

Она сказала вместо него:

– Два до станции, пожалуйста.

Кондуктор механически отмотал билеты, и, понурившись, исчез внизу.

Это было совершенно неожиданно, и он был захвачен врасплох. Она взяла его под руку, и нежно сжав его локоть, привалилась к нему мягким телом.

– Он подумал, что мы сбежали в кино, – хихикнула она счастливо. – Во всяком случае, спасибо, что купили мне билет.

Она повернулась к нему и нежно поцеловала в щеку мягкими, сухими губами.

– Ты не говорила мне, что собираешься на станцию.

– На самом деле я не собиралась.

– Тогда куда же ты собиралась?

Она придвинулась немного ближе.

– Не знаю.

Пугающая мысль на момент мелькнула в его голове, – не слишком ли она наивна. Но нет. Он был совершенно уверен, что в настоящее время, по крайней мере, она бесконечно более здраво оценивала то, что происходит. Тем не менее, он был почти рад, когда они добрались до железнодорожной станции. 8.17. Чуть более четверти часа до отправления поезда.

Они вышли из автобуса и немного постояли, молча, возле станционного буфета. Дождь продолжал моросить.

– Выпьешь что-нибудь? – спросил он непринужденно.

– Я была бы не против кока-колы.

Он удивился. На взгляд любого человека, это был странный запрос. Большинство женщин ее типа, несомненно, предпочли бы джин или водку, но, конечно, нечто более крепкое, чем кола. Кем она была? Чего она хотела?

– Ты уверена?

– Да, спасибо. Я не пью много.

Они вошли в буфет, где он заказал двойное виски для себя, и для нее бутылку колы и пачку «Бенсон & Хеджес».

– Давай побудем здесь.

Она, казалось, была искренне благодарна. Она быстро прикурила сигарету и спокойно стояла, потягивая свой напиток. Время шло, минутная стрелка железнодорожных часов неумолимо приближалась к 8.30.

– Ну, я лучше пойду на платформу. – Он помедлил, а потом протянул руку за своим кейсом. Он повернулся к ней и еще раз их глаза встретились. – Я был рад познакомиться с тобой. Может быть, мы встретимся снова в один прекрасный день.

Он встал и посмотрел на нее сверху вниз. Она с каждым взглядом казалась ему все более привлекательной, он стоял и смотрел на нее.

– Я хочу, чтоб мы были сегодня непослушными, а ты? – сказала она.

Боже, да. Конечно, он хотел. Он быстро задышал, и вдруг снова у него пересохло во рту. Громкоговоритель объявил о том, что поезд в 8.35 прибывающий к первой платформе, следует через Рединг до Паддингтона; пассажиров в течение... Но он не слушал. Все, что ему нужно было сделать, это поблагодарить, мило улыбнуться, пройти через дверь буфета, всего около трех или четырех ярдов, и выйти на первую платформу. Всего-навсего. И снова и снова в последующие месяцы и годы он будет горько упрекать себя за то, что не сделал именно этого.

– Ну, куда бы нам пойти? – это были его слова, вырвавшиеся почти невольно.

Проход на Фермопилы был свободен, и персидская армия могучим потоком устремилась вперед.

Глава первая

Три с половиной года спустя двое мужчин сидели в кабинете.

– У вас есть материалы и довольно много документов, чтобы двигаться дальше.

– Но он продвинулся не слишком далеко, не так ли? – предположение Морса прозвучало цинично.

– Возможно, ему и не нужно было продвигаться далеко.

– Вы имеете в виду, она просто сбежала из дома? Это так и было?

– Возможно.

– Но что вы хотите от меня? Айнли не смог найти ее, или смог?

Главный суперинтендант Стрейндж немедленного ответа не дал. Он смотрел мимо Морса на выложенные аккуратными рядами досье, на книги с записями, на список дел, подготовленных к слушанию, на коробки красного и зеленого цвета, плотно уложенные на полках.

– Нет, – сказал он, наконец. – Нет, он не нашел ее.

– И он вел дело с самого начала.

– С самого начала, – повторил Стрейндж.

– И он ничего не обнаружил.

Стрейндж ничего не сказал.

– Он не был дураком, или был? – не сдавался Морс.

Какое, черт возьми, это имеет значение, в любом случае? Девушка вышла из дома, и больше ее никогда никто не видел. И что? Сотни девочек уходят из дома. Большинство из них вернутся в скором времени обратно к своим родителям – по крайней мере, как только сотрется гламур и будут истрачены деньги. Некоторые из них не вернутся домой. Согласен. Некоторые из них никогда не сделают этого; и для одиноких ждущих родственников ноющая боль в сердце будет возвращаться с приходом каждого нового дня. Нет. Некоторые из них так и не вернутся домой... никогда.

Стрейндж прервал его мрачные мысли.

– Вы возьмете это дело?

– Послушайте, если Айнли...

– Нет. Вы послушайте! – рявкнул Стрейндж. – Айнли был с любой точки зрения лучшим полицейским, лучше, чем вы когда-нибудь станете. На самом деле я прошу вас принять дело именно потому, что вы не очень хороший полицейский. Вы слишком витаете в облаках. Вы тоже... Я не знаю.

Но Морс знал, что он имел в виду. В некотором смысле он должен быть доволен. Возможно, он и был доволен. Но прошло два года, целых два года!

– Дело остыло, сэр, – вы должны это знать. Люди забывают. Некоторым людям необходимо забыть. Два года – это долгое время.

– Два года, три месяца и два дня, – поправил Стрейндж.

Морс положил подбородок на левую руку и медленно потер указательным пальцем нос. Его серо-голубые глаза смотрели в открытое окно на бетонную поверхность закрытого двора. Небольшие пучки травы местами кое-где проросли. Удивительно. Трава проросла сквозь бетон. Как сквозь землю? Хорошее место, чтобы спрятать тело – под бетоном. Все, что вам нужно было бы сделать...

– Она мертва, – резко сказал Морс.

Стрейндж посмотрел на него снизу-вверх.

– Почему вы так считаете?

– Я не знаю. Но если вы не можете найти девочку после того, как прошло столько времени, – ну, я думаю, что она мертва. Это достаточно трудно – скрыть труп, но чертовски труднее скрыться живому. Я имею в виду, что живой человек где-то бывает и встречает других людей, не так ли? Нет. Я думаю, что она мертва.

– Вот так же думал и Айнли.

– И вы согласились с ним?

Стрейндж помедлил, потом кивнул.

– Да, я с ним согласился.

– Он с самого начала вел расследование, как дело об убийстве?

– Нет, официально нет. Он проводил дознание, как о без вести пропавшей.

– А неофициально?

Опять же Стрейндж колебался.

– Айнли приходил ко мне с этим случаем несколько раз. Он считал его, скажем так, непростым. Были определенные аспекты, которые его очень... очень беспокоили.

Тайком Морс посмотрел на часы. Десять минут шестого. У него был билет на постановку Die Walküre[3] в исполнении Английской Национальной оперы, начинавшейся в половине седьмого в Новом театре.

– Уже 5.10, – сказал Стрейндж.

Морс почувствовал себя зеленым школяром, которого поймали зевающим во время разговора с учителем. Школа. Да, Вэлери Тэйлор была школьницей, – он читал об этом случае. Семнадцать с небольшим. Неплохо выглядела, судя по всему. В любом случае, нацелилась на большой город. Азарт, секс, наркотики, проституция, преступность, а затем сточная канава. И, наконец, раскаяние. Мы все приходим к раскаянию, в конце концов. А потом? Впервые с тех пор, как он вошел в кабинет Стрейнджа, Морс почувствовал, что его зацепило. Что случилось с Вэлери Тэйлор?

Он услышал, что Стрейндж говорит снова, как будто отвечает на его мысли.

– Под конец у Айнли появилось ощущение, что она вообще никогда не покидала Кидлингтон.

Морс резко вскинул голову.

– Теперь я должен удивиться, почему он так решил? – он произнес эти слова медленно, чувствуя покалывание нервных окончаний. Это было старое знакомое ощущение. На некоторое время он даже забыл о Die Walküre.

– Как я уже говорил вам, Айнли беспокоило это дело.

– Вы знаете почему?

– У вас есть материалы.

Убийство? Это поставило Морса в тупик. Когда Стрейндж впервые заговорил об этом, он подумал, что ему предлагают провести один из этих неблагодарных, безрезультатных, нескончаемых, как поиски иголки в стоге сена, запросов: сводники, сутенеры и проститутки, рэкет и теневые дельцы, замызганые улицы и дешевые отели на одну ночь в Лондоне, Ливерпуле, Бирмингеме. Тьфу! Процедуры. Проверки. Перепроверки. Отчеты. И опять по новой. Ad infinitum[4]. Но теперь все стало понятнее. И, во всяком случае, Стрейндж двигался своим путем, в конце концов, что бы ни случилось. Хотя, минутку. Почему сейчас? Почему в пятницу, 12 сентября – спустя два года, три месяца и два дня (верно?), после того, как Вэлери Тэйлор ушла из дома, чтобы вернуться после обеда в школу на вторую половину уроков? Он нахмурился.

– Что-то случилось, я полагаю.

Стрейндж кивнул головой.

– Да.

Это было уже лучше, потому что появились новости. Берегись ты, жалкий грешник, кто бы ты ни был, если ты сделал с Вэлери что-то плохое! И он снова попросит в напарники сержанта Льюиса. Он любил Льюиса.

– И я уверен, – продолжил Стрейндж, – что вы именно тот человек, который нужен для этой работы.

– Спасибо, что вы это сказали.

Стрейндж встал.

– Вы, похоже, сейчас готовы на все, что угодно, нежели несколько минут назад.

– Честно говоря, сэр, я думал, что вы предлагаете мне расследовать один из этих несчастных случаев, с без вести пропавшими.

– И это именно то, что я собираюсь сделать. – В голосе Стрейнджа неожиданно прозвучал жесткий авторитаризм. – И я не прошу вас сделать это – я вам приказываю.

– Но вы сказали...

– Вы сказали. Я этого не делал. Айнли был неправ. Он был неправ, потому что Вэлери Тэйлор очень даже жива. – Он подошел к шкафу, открыл его, вынул небольшой прямоугольный лист дешевой писчей бумаги, прикрепленный к столь же дешевому коричневому конверту, и протянул оба Морсу. – Вы можете прикоснуться к ним, все в порядке – никаких отпечатков пальцев. Она, наконец, написала домой.

Морс посмотрел на три короткие строчки, написанные ровным, ученическим почерком:

Дорогие мама и папа,

Просто, чтоб вы знали, у меня все в порядке, так что не волнуйтесь. К сожалению, я не писала раньше, но со мной все в порядке.

С любовью, Вэлери.

На письме не было никакого адреса.

Морс осмотрел конверт. На нем был штемпель: «Вторник, 2 сентября, Лондон, EC4».

Глава вторая

С левой стороны сидел человек огромных размеров, пришедший всего лишь за пару минут до начала, видимо, чтобы сэкономить время. Он, отдуваясь, медленно прокладывал себе дорогу вдоль ряда «J», как тяжелое транспортное средство, переправляющееся через узкий мост, бормоча с придыханием «благодарю вас», при этом каждый из сидевших зрителей, блокировавших его продвижение, вставал и прижимался спиной к с трудом поднимаемым сиденьям. Когда он, наконец, поместил свою тушу в кресло рядом с Морсом, пот покрывал его массивные брови, и он тяжело дышал какое-то время, как многотонный кит.

С другой стороны сидела скромная молодая дама в очках и длинном фиолетовом платье, прижимавшая рукой громоздкую оперную партитуру к коленям. Морс кивнул вежливое «добрый вечер», когда садился на свое место, но только на мгновение ее губы расслабились, после чего снова сжались в тонкую нитку привычной холодности. Мона Лиза с больным желудком, подумал Морс. Он оказался в весьма волнующей компании.

Но опера была великолепна, и стоила того, чтобы еще раз насладиться ею. Он подумал о красивом любвном дуэте в первом акте, надеясь, что этим вечером Зигмунд достойно сможет справиться с благородным пассажем – одним из самых красивых (и сложных) во всей большой опере. Дирижер шагнул в оркестровую яму, встал к пюпитру, и был награжден учтивыми аплодисментами зрителей. Свет погас, и Морс откинулся в кресле в предвкушении наслаждения. Кашель постепенно затих, и дирижер поднял палочку. Die Walküre набирала ход.

Уже через две минуты Морс отметил какое-то отвлекающее движение справа, и его быстрый взгляд уловил, как очкастая Мона Лиза, высвободив откуда-то фонарик, заиграла светом по листам оркестровой партитуры. Страницы шелестели, когда она их переворачивала, и мигание фонаря почему-то напоминало Морсу сигналы маяка. Забудь это. Она, вероятно, спрячет его, как только поднимется занавес. Тем не менее, это немного раздражало. И в Новом театре было жарко. Он задавался вопросом, не снять ли ему пиджак, когда почти сразу понял, что один из зрителей уже принял определенное решение по данному пункту. Гора слева от него задрожала, и вскоре Морс стал беспомощным наблюдателем того, как толстяк принялся снимать куртку с такими же трудностями, как и те, что испытывал стареющий Гудини, выпутываясь из смирительной рубашки. С могучим хрюканьем и причмокиванием, толстяк, наконец, довел свой монументальный труд до успешного завершения и тяжеловесно встал, чтобы вытащить одежду из-под себя. Сиденье с резким шумом стукнулось о заднее кресло, снова было восстановлено в горизонтальном положении, и, когда он вновь утонул в нем, еще раз застонало под могучей нагрузкой. Больше хрюканий, больше причмокиваний – и, наконец, блаженная приостановка военных действий в ряду «J», нарушаемая (для чувствительной души Морса) только миганием маяка у Леди со светильником. Любителей Вагнера было до смешного много!

Морс закрыл глаза и хорошо знакомые аккорды, наконец, поглотили его. Изысканно...

На секунду Морс подумал, что толчки под левое ребро взывали к жизненно важному общению, но, как оказалось, гигантский кадр рядом с ним просто боролся за освобождение носового платка из обширных тайников в карманах своих брюк. В ходе последовавшей борьбы лоскут собственного пиджака Морса попал в захват, и его поползновения освободиться из пут, были встречены мрачными и тщетными бликами со стороны Флоренс Найтингейл[5].

К концу 1-го акта боевой дух Морса совсем упал. Зигмунд явственно охрип, Зиглинда обильно потела, а юная мещанка позади него беспрерывно шуршала фантиками от конфет. С началом первого антракта он ретировался в бар, заказал порцию виски, а потом другую. Звонок прозвучал к началу 2-го акта, и он заказал третью порцию. И молодой леди, которая сидела за плечами Морса весь 1-й акт, теперь никто не будет загораживать величественный пейзаж в акте 2; и в акте 3, к этому времени к первой куче мятых фантиков на полу присоединиться мусор из ее второго пакета.

А все дело было в том, что Морс не мог свободно предаваться безупречному наслаждению оперой в этот вечер, хотя обстоятельства для этого были благоприятны. Каждую минуту его мысли возвращались к разговору со Стрейнджем, а потом – к Айнли. Прежде всего, к главному инспектору Aйнли. На самом деле он не был знаком с ним достаточно хорошо. Тихий человек. Сильно любил животных, никогда не имел друзей. Одиночка. И не был вообще, насколько Морс его запомнил, особенно интересным человеком. Сдержанный, осторожный, чтивший закон. Был женат, но в семье детей не было. И теперь никогда не будет, потому что Айнли был мертв. По словам очевидца, это была в значительной степени его вина – пошел на обгон и не заметил быстро приближавшийся «Ягуар» по крайней полосе М40. Чудом никто сильно не пострадал. Только Айнли, и Айнли погиб. Это было так не похоже на Айнли. Он, вероятно, задумался о чем-то... Он отправился в Лондон на своем собственном автомобиле и в свой собственный выходной, всего одиннадцать дней назад. На самом деле, это было страшно – потому что другие люди продолжали жить. Большой шок – да! – но у него не было особо близких друзей, которые бы оплакивали его слишком горько. За исключением его жены. Морс познакомился с ней однажды, на полицейском концерте в прошлом году. Довольно молодая, намного моложе своего мужа; достаточно красивая, но в ней не было изюминки, которая заставляет биться сердца быстрее. Ирен, или что-то подобное? Эйлин? Ирен, решил он.

Виски было допито, и он огляделся в поисках барменши. Никого. Полотенца были наброшены на пивные насосы, и он был здесь один-одинешенек. Не было смысла оставаться дольше.

Он спустился по лестнице и вышел на улицу в теплый сумрак. Огромная афиша в красных и черных тонах охватывала всю стену за пределами театра: Английская Национальная опера, Пон.1 сентября – Сб. 13 сентября, он почувствовал легкий озноб вдоль позвоночника.

Понедельник, 1 сентября. Это был день, когда умер Дик Айнли. А письмо? Отправлено во вторник, 2 сентября. Может ли такое быть? Он не должен спешить с выводами. Но почему, черт возьми, не должен? Разве есть одиннадцатая заповедь, запрещающая делать поспешные выводы, и поэтому он продолжил. Айнли отправился в Лондон, это был понедельник, и что-то должно было там произойти. Что если он нашел Вэлери Тэйлор, наконец? Он не сбрасывал со счетов такую возможность. Уже на следующий день она написала домой – после того, как молчала более двух лет. Тем не менее, что-то было не так. Дело Тэйлор было приостановлено, но не закрыто, конечно; но Айнли обнаружил что-то еще, и в действительности именно это было бомбой в деле. Тогда почему? Так почему же? Подожди минутку. Айнли отправился в Лондон в свой выходной день. Если он?..

Морс вернулся в фойе, где служащий в ливрее проинформировал его, что зрительный зал уже закрыт, и что действие, в любом случае, было на полпути к концу. Mорс поблагодарил его и вошел в телефонную кабину у двери.

– Мне очень жаль, сэр. Это только для зрителей. – Служащий стоял прямо позади него.

– Я и есть чертов зритель, – сказал Морс.

Он вынул из кармана входной билет (ряд J, место 26), сунул его под нос служащему и нарочито громко хлопнул дверью кабины. Большой телефонный справочник застрял неловко в металлическом отверстии, и Морс открыл его на «A»: Aдделай, Аллен... немного назад... Айнли. Только один Айнли, а в справочнике на следующий год даже и его не будет. Р. Айнли, Витхэм-клос, 2, Волверкот.

Будет ли она дома? Было уже без четверти девять. Ирен или Эйлин, или кем бы она ни была, вероятно, могла поехать в гости. Скорее всего, к матери или сестре. Стоит ли попробовать? Но к чему раздумывать? Он знал, что поедет в любом случае. Он записал адрес и быстро прошагал мимо служащего.

– Доброй ночи, сэр.

Когда Морс подошел к своей машине, припаркованной на соседней улице, он уже пожалел о своей глупой выходке. Служащий всего-навсего выполнял свою работу. «Так же, как и я», – сказал себе Морс, когда выехал на север из Оксфорда в сторону деревни Волверкот.

Глава третья

На северной кольцевой дороге, окружавшей по периметру Оксфорд, Морс взял резко налево, и, оставив мотель справа, выехал на железнодорожный мост (где мальчиком он так часто стоял, в изумлении глядя на паровозы, которые с грохотом проносились мимо) и по склону спустился в Волверкот.

Маленькая деревня состояла из небольших каменных домов, которые выстроились вдоль ее главной улицы, и была знакома Морсу только потому, что каждый из двух ее пабов мог похвастаться живым пивом из деревянных бочек. Не будучи слишком привередливым, когда ему хотелось выпить, Морс все-таки предпочитал бочковое пиво искусственным шипучкам большинства пивоваренных заводов, испортивших, по его мнению, в настоящее время производство благородного напитка; и поэтому он редко проезжал мимо пабов Волверкота, не насладившись кувшинчиком эля, сваренного по рецептам времен короля Карла. Он припарковал «Ланчу» во дворе, обменялся несколькими любезностями с хозяйкой, посмаковал свое пиво, и спросил где найти Витхэм-клос.

Вскоре он нашел его – тупик не более ста ярдов вдоль дороги по правой стороне, содержащий десять трехэтажных террасных построек (именуемых напыщенно «загородными домами»), с бетонированными дорожками, ведущими к встроенным гаражам. Два уличных фонаря бросали бледный свет на хорошо ухоженный газон, и такой же свет сиял из-за оранжевых штор в окне второго этажа. Звонок резко прозвучал в тишине.

На нижнем этаже включился свет в прихожей, при этом смутно обрисовалась тень, маячившая сквозь матовое стекло входной двери.

– Да?

– Я надеюсь, что не побеспокоил вас, – начал Морс.

– Ох. Здравствуйте, инспектор.

– Я думал...

– Вы не войдете?

Решение Морса отказаться от предложенного напитка было сделано с такой явной неохотой, что он быстро передумал; и теперь, сидя с бокалом джин-тоника, делал все возможное, чтобы произносить только правильные слова. В общем, он думал, что преуспел в этом. Миссис Айнли была маленькой, почти миниатюрной, со светло-каштановыми волосами и тонкими чертами лица. Она выглядела достаточно хорошо, хотя тени у нее под глазами свидетельствовали о недавней трагедии.

– Вы останетесь жить здесь и дальше?

– О, я так думаю. Мне здесь нравится.

На самом деле Морс действительно хорошо знал, насколько привлекателен был этот район. Он чуть не купил здесь подобный дом год назад, и он вспомнил вид из задних окон на зеленые просторы Порт-Медоу, панораму изящных шпилей с величественным куполом ротонды Рэдклифф[6], живую и реальную, всего в двух или трех милях.

– Еще один бокал?

– Мне бы лучше не пить, – сказал Морс, призывно глядя на хозяйку.

– Уверены?

– Ну, может быть, немного.

Он сделал решительный шаг.

– Ирен, не так ли?

– Эйлин.

Это был неприятный момент.

– Вы уже оправились от потери, Эйлин? – он тщательным образом подбирал слова.

– Я думаю, да. – Она с сожалением посмотрела вниз, рассматривая какой-то несуществующий объект на оливково-зеленом ковре. – Как вы знаете, его мало замечали. Вы не думайте, он действительно...

Слезы блеснули в ее глазах, и Морс замолчал. Она быстро взяла себя в руки.

– Я даже не знаю, почему Ричард отправился в Лондон. Знаете, в понедельник у него был выходной день.

Она высморкалась с шумом, и Морс почувствовал себя более непринужденно.

– А он часто уезжал вот так?

– Да, довольно часто. Он всегда любил свою работу.

Она снова показалась ему такой уязвимой, поэтому Морс вновь начал тщательно подбирать слова. Но это нужно было сказать.

– Как вы думаете, когда он отправился в Лондон, он был, э-э...

– Я не знаю, зачем он поехал. Он никогда ничего не рассказывал о своей работе. Он всегда говорил, что у него было достаточно дел в офисе, он часто говорил об этом дома.

– Но он беспокоился о своей работе, не так ли? – тихо сказал Морс.

– Да. Он всегда был беспокойный, особенно...

– Особенно?

– Я не знаю.

– Вы имеете в виду, что он стал более озабочен... в последнее время?

Она кивнула:

– Я думаю, что знаю, чем он был озабочен. Это из-за той девушки – Тэйлор.

– Почему вы так считаете?

– Я слышала, как он разговаривал по телефону с директором школы. – Она сделала признание виновато, как будто на самом деле не имела никакого права знать об этом.

– Когда это было?

– Примерно три недели назад.

– Но школы сейчас на каникулах, разве нет?

– Он ездил домой к директору школы.

Морс спросил себя, что еще она знала.

– Это было в один из его выходных дней?

Она медленно кивнула и посмотрела на Морса:

– Вас, кажется, это очень заинтересовало.

Морс вздохнул:

– Я должен был сразу сказать вам. Мне передали дело Тэйлор.

– Значит, Ричард нашел что-то, в конце концов. – Ее голос прозвучал почти испуганно.

– Я не знаю, – сказал Морс.

– Поэтому... и именно поэтому вы пришли, я полагаю.

Морс ничего не ответил. Эйлин Айнли встала со стула и быстро прошла к бюро у окна.

– Большей части его вещей здесь нет, но вы можете забрать вот это. Он был у него в машине. – Она вручила Морсу черный ежедневник, около шести дюймов на четыре. – И еще есть отчет для Управления. Может быть, вы можете передать его от меня?

– Конечно. – Морс почувствовал, что ему очень больно. Но он часто чувствовал душевную боль – в этом не было ничего нового.

Когда Эйлин вышла из комнаты, чтобы принести конверт, Морс быстро открыл дневник и нашел понедельник, 1 сентября. Там была только одна запись, написанная аккуратными, крохотными буквами: Саутгемптон-террас, 42. И это все. Из-за покалывания крови в затылке Морс понял, что пришло озарение, и что ему не нужно искать почтовый индекс Саутгемптон-террас, 42. Он хотел бы проверить это, естественно; он посмотрит его сразу, когда вернется домой. Но без малейшей тени сомнения, он уже знал его. Это будет EC4.

Он вернулся в Северный Оксфорд в свою холостяцкую квартиру без четверти одиннадцать, и, наконец, открыл карту улиц Лондона, аккуратно запрятанную в глубине позади собрания сочинений Суинберна и книги, иллюстрированной картинками с викторианской порнографией. (Он должен положить эту книгу куда-то в менее заметное место). Нетерпеливо проконсультировавшись с алфавитным указателем, он нахмурился, когда нашел Саутгемптон-террас. И нахмурился еще больше, проследив заданные координаты и изучив квадратную сетку. Саутгемптон-террас была одной из многих боковых улиц, начинавшихся от Ричмонд-роуд, к югу от реки, за мостом «Патни». Почтовый индекс района был SW12. Он вдруг решил, что сделал достаточно для одного дня.

Он оставил карту и дневник на верхней книжной полке, сделал себе чашку растворимого кофе и выбрал из своего драгоценного Вагнера пластинку с записью Die Walküre. Ни толстяки, ни тонкогубые женщины, ни хриплый тенор, никакая потная сопрано, не отвлекали его мысли, пока Зигмунд и Зиглинда изливали свою душу в экстазе признания. Кофе остался нетронутым и постепенно остыл.

Но прежде чем первая сторона пластинки была проиграна до конца, причудливая идея сформировалась в его беспокойном мозгу. Была, конечно, очень простая причина для визита Айнли в Лондон. Он должен был подумать об этом раньше. Выходной... занят... занят... не общительный. Он готов был держать пари, что так и было! Саутгемптон-террас, 42. Ну-ну! Старина Айнли, возможно, встречался с другой женщиной.

Глава четвертая

В разных частях страны в понедельник после разговора Морса со Стрейнджем, четыре вполне нормальных человека занимались своими несопоставимыми делами. То, что каждый из них делал, было, по-своему, достаточно обычным – в некоторых случаях обычным до занудства. Каждый из них, в различной степени был знаком с другими, хотя пара из них вряд ли были достойны любого знакомства. Однако их связывала одна общая черта, которая в последующие недели будет неумолимо втягивать каждого из них в центр расследования уголовного дела. Каждому из них была известна, опять же в различной степени, девушка по имени Вэлери Тэйлор.

Мистер Бэйнс был заместителем директора по учебной части в общеобразовательной школе имени Роджера Бэкона в Кидлингтоне с момента ее открытия три года назад. До этого он тоже был замом в школе, причем в этом же самом здании. правда тогда здесь размещалась средняя школа, теперь включенная в трехуровневую систему обучения – ту систему, которую благодаря своей мудрости или глупости (Бэйнс так и не понял), Комитет образования Оксфордшира утвердил в ответ на проблемы, преследующие как мир образования в целом, так и детей Кидлингтона в частности. Ученики вернутся в школу на следующий день, во вторник, 16 сентября, после перерыва в шесть с половиной недель. Большую часть этого времени Бэйнс боролся с проблемами учебного расписания, в то время как некоторые из его коллег успели отдохнуть на европейских курортах. Эта задача традиционно лежала на первом заме, и в прошлом Бэйнс приветствовал ее. Был некий интеллектуальный вызов в том, чтобы втиснуть мириады вариантов и комбинаций учебного плана в такие рамки, которые бы соответствовали наклонностям и возможностям сотрудников; и, в то же время, создавали бы (для Бэйнса) реальное ощущение власти. К сожалению, Бэйнс начал думать о себе как о добром неудачнике, – вечный шафер, но никак не жених. Теперь ему было пятьдесят пять, в браке не состоял, математик.

Он подавал заявления на многие руководящие должности на протяжении многих лет, и в двух случаях занимал второе место. Его последнее заявление было подано три с половиной года назад на вакантное место директора нынешней школы, и он думал, что у него был довольно хороший шанс; но даже тогда, в глубине души, он знал, что пролетит мимо. Не то, чтобы он был очень впечатлен человеком, которого они назначили, Филлипсоном. Не в то время, во всяком случае. Всего тридцать четыре года, полон новых идей. Увлекаясь, меняет все – как-будто изменение неизбежно означает перемену к лучшему. Но за последний год или около того он научился уважать Филлипсона намного больше. Особенно после той славной разборки с одиозным сторожем.

Бэйнс занимал небольшой кабинет, который служил совместным штабом для него и миссис Уэбб, секретарши директора школы – достойной пожилой дамы, как и он сам, служившей еще в старой средней школе. Была середина утра, и он просто добавил штрихи к дежурству персонала до ужина. Все были аккуратно распределены, за исключением директора школы, конечно. И его самого. Он должен был иметь с этого какие-то привилегии. Он прошел через кабинет, сжимая рукописный лист.

– Три копии, мой старый сахар.

– Немедленно, я полагаю, – добродушно сказала миссис Уэбб, поднимая очередной запечатанный конверт и, посмотрев на обратный адрес, ловко разрезая его ножом для бумаги.

– Как насчет чашечки кофе? – предложил Бэйнс.

– А как насчет твоего списка?

– ОК. Я сделаю кофе.

– Нет, я сама.

Она встала со своего места, взяла чайник, и вышла в соседнюю гардеробную. Бэйнс с грустью посмотрел на стопку писем. Обычная рутина, без сомнения. Родители, строители, собрания, страхование, экзамены. И ему бы пришлось иметь дело со всем этим, если бы... Он бессистемно поковырялся среди лежавших бумаг, и вдруг проблеск интереса мелькнул в его проницательных глазах. Письмо лежало лицевой стороной вниз, и сзади он прочитал обратный адрес: «Полиция Темз-Вэлли». Он поднял его и перевернул. Оно было адресовано директору, и помечено словами «частное и конфиденциальное».

– Что ты делаешь с моей входящей почтой?

Миссис Уэбб, подключив электрочайник, с притворным раздражением вырвала у него письмо.

– Видела это? – спросил Бэйнс.

Миссис Уэбб посмотрела на письмо.

– К нашим делам не имеет отношения, верно?

– Как ты думаешь, это из-за его пустяковых налоговых деклараций? – Бэйнс глубокомысленно хмыкнул.

– Не говори глупости.

– Может, вскроем его?

– Нет, не будем, – сказала миссис Уэбб.

Бэйнс вернулся к своему столу и начал составлять список старост. Филлипсону придется назначить полдюжины новых старост. Или, если быть более точным, он попросит Бэйнса дать ему список возможных кандидатов. В некотором смысле главный шеф был не таким уж плохим парнем.

Сам Филлипсон пришел только после одиннадцати.

– Утро доброе, Бэйнс. С добрым утром, миссис Уэбб.

Его голос звучал слишком весело. Может, он забыл, что школа открывается с завтрашнего дня?

– Доброе утро, директор школы.

Бэйнс всегда называл его «Директор школы»; остальная часть персонала обращалась к нему «сэр». Это была всего лишь небольшая уступка, но для него это было хоть что-то.

Филлипсон пошел к двери своего кабинета, притормозив у стола секретарши.

– Есть что-нибудь важное, миссис Уэбб?

– Я не думаю, сэр. Хотя, может быть это.

Она вручила ему письмо с пометкой «частное и конфиденциальное». Озадаченно нахмурившись, Филлипсон вошел в свой кабинет и закрыл за собой дверь.

В недавно построенном, небольшом особняке на окраине Кернарфона в Уэлсе, другой наставник детей более остро осознавал, что школа на следующий день будет перезагружена. Они вернулись домой только накануне из Шотландии из отпуска, точнее его пародии – дождь, дважды проколотые колеса, потерянная кредитка банка «Барклайс» и опять дождь – и дома множество вещей, которые требовалось сделать.

Газон, для начала. Извлекая выгоду из череды продолжительных ливней, трава вымахала до тревожных масштабов за время их отсутствия, и срочно требовалось снять урожай. В 9.30 он обнаружил, что удлинитель для электрической косилки не работает, и уселся на пороге у задней двери с тяжелым сердцем и маленькой отверткой.

Казалось, что жизнь протекала медленно и не особенно гладко для Дэвида Эйкама, работавшего два года назад помощником учителя французского языка в школе «Роджер Бэкон» в Кидлингтоне, и работавшего теперь, по-прежнему помощником учителя французского, только в школе города Кернарфон.

Он не нашел никаких повреждений на обоих концах удлинителя, и снова зашел в дом. Никаких признаков жизни. Он подошел к подножию лестницы и закричал, в его голосе слышалась нервозность и раздражение:

– Эй! Тебе не кажется, что пора, наконец, вылезти из этой проклятой постели?

Он бросил удлинитель, прошел обратно на кухню и сел грустно за стол, где за полчаса до этого приготовил завтрак, и послушно отнес поднос с чаем и гренками наверх. Он снова безуспешно повозился с одним из чертовых контактов. Она присоединилась к нему через десять минут, одетая в домашний халат и шлепанцы.

– Что тебя гложет?

– Господи! Разве ты не видишь? Я полагаю, что этот бардак с электрикой ты устроила в последний раз, когда пылесосила комнату – хотя, что-то не могу вспомнить, когда это было.

Она не обратила внимания на его оскорбительный тон и взяла у него удлинитель. Он смотрел как она, откинув длинные светлые волосы с лица, ловко отвинтила и исследовала проблемные контакты. Она была моложе, чем он – много моложе – и он до сих пор находил ее чрезвычайно привлекательной. Он задал себе вопрос, как он задавал его часто, было ли решение, которое он принял, правильным решением, и еще раз сказал себе, что все было правильно.

Неисправность была обнаружена и исправлена, и Дэвид почувствовал себя лучше.

– Чашку кофе, дорогая? – С приятной теплотой в голосе.

– Пока нет. Мне хотелось бы крекеров.

Он посмотрел на заросший газон и тихо выругался, слабые пунктирные линии косого моросящего дождя появились на оконном стекле.

Среднего возраста женщина, неряшливая и неопрятная, с цилиндрическими бигуди в волосах, материализовалась из боковой двери на первом этаже; ее карьера неуклюже скатывалась вниз по лестнице.

– Я хочу поговорить с ней.

– Не сейчас, дорогая. Не сейчас. Я опаздываю.

– Если ты не можешь ждать, то больше не возвращайся. Будешь жить на улице.

– У меня всего минута, дорогая. – Он приблизился к ней, склонил голову в сторону и положил руки ей на плечи. – В чем проблема? Ты же знаешь, я ничего не сделаю, что тебя может расстроить.

Он изобразил достаточно приятную улыбку, и что-то похожее на подкупающую откровенность мелькнуло в его темных глазах. Но она знала его как облупленного.

– У тебя в комнате женщина, скажешь, нет?

– У тебя нет причин для ревности, ты же знаешь.

Она теперь находила его отталкивающим, и сожалела о тех первых днях.

– Пусть убирается, и держи ее вне моего дома – здесь не будет больше женщин. Вот так. – Она скинула его руки со своих плеч.

– Она уйдет, она уйдет – не волнуйся. Она всего лишь молодая цыпочка. Ей некуда идти, только в ночлежку – ты знаешь, как это...

– Сейчас же!

– Не глупи. Я уже опаздываю, и я потеряю работу, если не буду осторожен. Будь благоразумна.

–Ты потеряешь жилье, и кровать, и все остальное, если не сделаешь, как я говорю.

Юноша достал грязную купюру в пять фунтов из заднего кармана.

– Я полагаю, это заткнет тебя на день или два, старая сука.

Женщина взяла деньги, но продолжала наблюдать за ним.

– Это надо прекратить.

– Да-да.

– Сколько еще она будет здесь?

– Еще несколько дней.

– Две недели уже прошло, ты всегда был лжецом.

Юноша захлопнул за собой дверь, сбежал вниз по дороге, и повернул направо на Ричмонд-роуд.

Даже по собственным скромным стандартам, мистер Джордж Тэйлор не добился особого успеха в своей жизни. Пять лет назад он, неквалифицированный рабочий, принял предложение «уволиться по собственному желанию», последовавшему за реорганизацией завода «Коули Стил», где до этого работал водителем бульдозера на строительстве магистрали M40. Следующий год он провел, выполняя небольшие, но случайные работы, и пил, слишком много, и играл в азартные игры, слишком много. А потом этот ужасный скандал, и, как следствие, – его нынешняя работа. Каждое утро в 7.15 он отъезжал на своем проржавевшим, зеленом «Моррисе» от муниципального дома в Кинлингтоне в Оксфорде, вниз к Уолтон-стрит, и по бетонированной дороге, которая проходила между каналом и железнодорожной линией, к открытому полю, где раскинулась главная городская свалка. Каждое утро в течение последних трех лет – в том числе и в тот день, когда исчезла Вэлери – он совершал один и тот же маршрут, со своими бутербродами, заменявшими обед, и рабочим комбинезоном рядом, на пассажирском сиденье.

Мистер Тэйлор был косноязычным человеком. Он был совершенно не в состоянии выразить словами благоприятное отношение к своей нынешней работе. Было бы трудно для любого. Отбрасы города окружали его, гниющая пища и картофельные очистки, старые матрасы, груды свежей грязи, крысы и всегда (откуда-то) мусорные чайки. И все-таки, ему это нравилось.

В обеденное время в понедельник пятнадцатого, он сидел со своим постоянным коллегой, человеком с лицом покрытым коркой грязи, в деревянном сарайчике, который представлял собой полу-гигиеническое убежище в этой пустыне отходов. Они ели свои бутерброды и запивали их коричневой заваркой вместо чая. В то время как его компаньон обдумывал результаты скачек в «Сан», Джордж Тэйлор сидел, молча, с усталым выражением на бесстрастном лице. Письмо опять вышло на первый план в его мыслях, и он снова подумал о Вэлери. Был ли он прав, когда убедил жену отнести его в полицию? Он не знал. Скоро их снова будут допрашивать; на самом деле он был удивлен, что их уже не допросили. Это снова нарушит покой жены – и она никогда не была ничем иным, только мешком нервов с самого начала. Забавно, что письмо пришло только после того, как погиб инспектор Айнли. Умник, Айнли. Он приезжал, чтобы увидеться с ними всего три недели назад. Не официально, но он был из тех парней, которые никогда ничего не бросают. Как собака с костью.

Вэлери... Он много думал о Вэлери.

Колонна машин грузно остановилась за пределами хижины, и Джордж Тэйлор просунул голову через дверь.

– На верхнюю сторону, Джек. Подожди минуту.

Он указал неопределенно в дальний угол котлована, проглотил последние глотки своего чая, и приготовился к работе после полудня. На дальнем конце котлована оживился гидравлический поршень, кузов грузовика медленно наклонился вниз и его содержимое присоединилось к морю вонючего мусора.

Для Морса этот же понедельник был первым днем разочарования на этой недели. Вторая серия зажигательных бомб прогремела в минувшие выходные в клубах и кинотеатрах, и вся верхушка полиции, включая его самого, была вызвана на срочное заседание. Было крайне важно, чтобы все имеющиеся сотрудники были мобилизованы. Всех известных подозреваемых от ирландских республиканцев до международных анархистов навестили и допросили. Главный констебль требовал быстрых результатов.

В пятницу на рассвете был одновременно произведен ряд арестов, а позднее в тот же день восемь человек были обвинены в заговоре с целью совершения терактов в общественных местах. Собственный вклад Морса в успешное завершение данной операции был практически равен нулю.

Глава пятая

Лежа в кровати в воскресенье, 21го сентября, Морс не мог избавится от навязчивого ощущения, что мог бы сделать сегодня столь многое, если бы только смог собраться с силами и начать действовать. Это чувство было похоже на отложенное, давно обещанное письмо, намеренно положенное на виду, – настолько сильное чувство, что простая задача постепенно вырастала до почти гигантских размеров. Правда, он написал директору школы «Роджер Бэкон» – и получил немедленный и деловой ответ. Но это было все; и он чувствовал, что не хочет заниматься делом. Большинство его причудливых представлений о девице Тэйлор испарились за прошедшую неделю после трезвой, утомительной рутины, и он начал подозревать, что дальнейшее расследование по факту исчезновения Вэлери будет включать в себя немного больше, чем непродуктивное продолжение подобной деятельности. Но теперь он за нее отвечал. И за все, что было до него.

Уже полдесятого. У него болела голова, и он решил устроить день полного воздержания. Он перевернулся, зарылся головой в подушку, и попытался ни о чем не думать. Но для Морса такое благословенное состояние безделья было совершенно невозможно. В конце концов, он встал в десять, помылся, побрился и направился быстрым шагом вниз по улице за утренней воскресной газетой. Дорога занимала не более двадцати минут пешком, и Морс наслаждался прогулкой. Его голова уже прояснилась, и он почти весело шагал по улице, мысленно размышляя, что купить – «Новости мира» или «Санди Таймс». Это была обычная дискуссия, которая происходила еженедельно, параллельно с борьбой в характере Морса между пошлостью и культурой. Иногда он покупал одну газету; иногда покупал другую. Сегодня он купил обе.

В половине двенадцатого он включил Радио-3, чтобы прослушать обзор новостей, и откинулся в своем любимом кресле с чашкой горячего, крепкого кофе на подлокотнике. Жизнь иногда бывала очень хороша. Он открыл «Новости мира», и на десять минут погрузился в шокирующие откровения и поразительные разоблачения, которые корреспондентам этой газеты так или иначе удалось накопать за последние семь дней. Было там несколько сочных статей, и Морс начал читать о тайной сексуальной жизни гламурной кошечки из Голливуда. Но ему надоело после первых же строчек. Плохо написано и (что более важно) не щекочет даже слегка; всегда было одно и то же. Морс твердо верил, что нет ничего более неудовлетворительного, чем такого рода половинчатая порнография; он любил или горячо, или ничего. Он не будет больше покупать несчастную бумагу. Тем не менее, он принимал подобное решение множество раз, и знал, что на следующей неделе он снова заглотит ту же глупую приманку непристойных обещаний на первой странице. Но этим утром с него было достаточно. Настолько, что он не бросил даже мимолетный взгляд на провокационную фотографию соблазнительной старлетки, обнажившей одну грудь за миллион долларов.

Предварительно выбросив (как всегда) раздел бизнес-новостей в мусорную корзину, он перешел к «Санди Таймс». Он поморщился, узнав, что «Оксфорд Юнайтед» основательно выпороли, прочел передовицу и литературную критику, без особого успеха попытался решить ребус с мостом, и наконец-то добрался до писем читатлей. Пенсии, загрязнение окружающей среды, частная медицина – все те же старые темы; но имеющие немало здравого смысла. И тут ему на глаза попалось письмо, которое заставило его выпрямиться. Он прочитал его, и недоумение отразилось на его лице. 24 августа? Покупал ли он «Санди Таймс» на той неделе? Он снова прочитал короткое письмо.

Для редактора.

Уважаемый сэр,

Моя жена и я хотели бы выразить нашу глубокую благодарность Вашей газете за статью «Девочки, которые убегают из дома» (номер от 24 августа). В результате, прочитав эту статью, наша единственная дочь Кристина вернулась домой на прошлой неделе после того, как отсутствовала более года. Мы искренне благодарны Вам.

Мистер и миссис Дж. Ричардсон (Киддерминстер).

Морс встал и подошел к большой куче газет, аккуратно сгруппированных в стопки, которые лежали в коридоре рядом с входной дверью. Бойскауты забирали их раз в месяц и, хотя сам Морс никогда не был даже скаутом-стажером, скаутское движение он одобрял. Нетерпеливо он разорвал веревки и погрузился в кучу. 31 августа. 14 сентября. Но за 24 августа не было. Она, возможно, была в той стопке, которую уже унесли. Проклятье. Он снова просмотрел, но ее нигде не было. Ладно, у кого может быть этот номер? Он подумал, не позвонить ли в соседскую дверь, но интуитивно решил, что может себя не утруждать. Как насчет Льюиса? Вряд ли, но стоит попробовать. Он позвонил по номеру его телефона.

– Льюис? Это Морс.

– Ах. С добрым утром, сэр.

– Льюис, вы покупаете «Санди Таймс»?

– Боюсь, что нет, сэр. У нас есть «Санди Миррор», – голос у него был несколько извиняющимся за неподобающее воскресное чтиво.

– Ох.

– Я полагаю, что мог бы принести вам газету.

– У меня есть сегодняшняя. Я хочу номер за август двадцать четвертого.

Теперь настала очередь сержанта Льюиса сказать: «Ох».

– Я не могу понять, как такой умный человек, как вы, Льюис, и не читает приличную воскресную газету.

– В «Санди Миррор» раздел спорта очень хорош, сэр.

– Вот как? Тогда вам лучше прихватить ее с собой завтра утром.

Лицо Льюиса прояснилось.

– Я не забуду.

Moрс поблагодарил его и положил трубку. Он чуть не сказал, что прихватит в обмен свой собственный экземпляр «Новости Мира», но посчитал, что будет правильнее скрыть от подчиненного определенные аспекты своей собственной испорченности.

Он всегда мог найти старые номера в справочной библиотеке. Это может подождать, сказал он себе. И, тем не менее, он не мог ждать. Он опять прочитал письмо родителей блудной дочери. У них теперь была дополнительная радость, с письмом в газете, впридачу. Папа, вероятно, вырежет заметку и будет носить в бумажнике – теперь, когда семейная ячейка снова функционирует. Мы все настолько тщеславны. Заметки, вырезки из газет и тому подобное. У Морса где-то до сих пор хранилась табличка с очками, набитыми им в крикете...

И вдруг его осенило. Все понятно. Четыре или пять недель назад Айнли возобновил дело Тэйлор по собственному желанию и проводил расследование в свое свободное время. Вероятно, репортер побывал в Управлении «Темз-Вэлли» и поговорил с Айнли о девице Тэйлор. Айнли дал ему факты (фантазиями Айнли не страдал!) Но, так или иначе, в результате он снова пересмотрел документы и заметил что-то, что пропустил раньше. Это было так же, как разгадывать кроссворд. Застрял. Оставь его на десять минут. Попробуй еще раз – и эврика! Подобное случалось со всеми. И он повторил себе – Айнли заметил что-то новое. Так и было.

Вследствии этого, решил Морс, если Айнли приложил руку к статье, в которой рассказывалось о Вэлери Тэйлор, как одной из пропавших девочках, то сам Айнли почти наверняка сохранил напечатанную статью – точно так же, как мистер Дж. Ричардсон будет хранить свое собственное напечатанное письмо в своем Киддерминстерском бумажнике.

Он позвонил миссис Айнли.

– Эйлин? – (Правильно на этот раз.) – Это Морс. Посмотрите, у вас случайно не сохранилась та информация из «Санди Таймс» – знаете, эта статья о пропавших без вести девочках?

– Вы имеете в виду ту, в которой они написали о дочери Ричардсонов?

Он был прав!

– Она самая.

– Да, конечно. Он упоминал Ричардсона несколько раз.

– Могу ли я... э-э... я могу подъехать и взглянуть на нее?

– Вы можете получить ее насовсем, отдам с удовольствием. Мне она больше не нужна.

Спустя полчаса, забыв о своем прежнем зароке, Морс сидел с пинтой пива над плоским и скучным стейком и пирогом с грибами. Он прочитал статью до конца с чувством разочарования. Истории шести девочек были описаны – после предварительного социологической аннотации о проблемах подросткового возраста – в паре колонок, посвященных каждой из них. Но центральный акцент был сделан на родителях девушек, сбежавших из дома. «Свет в гостиной оставляем каждую ночь, потому что она может вернуться», сообщила одна измученная мать. Ее было жалко, и это так огорчало.

Были, разумеется, и фотографии. Во-первых, ни одна из фотографий девушек, (по понятным причинам) не была сделана недавно, и две или три (и самой Вэлери в том числе) были менее чем четкими. И, таким образом, впервые главный инспектор Морс посмотрел на лицо Вэлери Тэйлор. Из шестерых она, несомненно, была бы на конкурсе красоты претенденткой на корону – хотя шла вровень с девушкой из Брайтона. Мордашка с пухлыми губками, зовущие глазки, красивые брови (выщипанные, подумал Морс) и длинные темно-каштановые волосы. Только лицо – фигуры не было, чтобы повосхищаться. А потом, над статьей, снимки родителей. Мистер и миссис Тэйлор, оказались ничем не примечательной парой, неловко сидящие на потертом диване: мистер в дешевом галстуке, в рубашке с закатанными рукавами, открывающими большую фиолетовую татуировку на широком правом предплечье; миссис одета в обычное хлопковое платье, украшенное брошью. И на низком столике рядом с ними в центре внимания были фотографии и поздравительные открытки к их восемнадцатой годовщине свадьбы. Это было предсказуемо и корректно, и Морс почувствовал, что небольшая чувствительность, возможно, хорошо соответствовала моменту.

Он заказал еще пинту и сел, чтобы прочитать комментарии к исчезновению Вэлери.

«Два года назад, в месяце июне установился долгий, жаркий период солнечной погоды, и во вторник 10 июня был особенно душный день в районе Кидлингтон в графстве Оксфордшир. В 12.30 дня Вэлери Тэйлор покинула школу «Роджер Бэкон» и пошла домой на Хетфилд-вэй в муниципальный дом, находившийся рядом, не более чем в шести или семи сотнях ярдов от школы. Как и многие из ее друзей Вэлери не любила школьные обеды, и весь предыдущий год возвращалась обедать домой каждый день. В день исчезновения своей дочери Вэлери ее мать, миссис Грейс Тэйлор, приготовила салат с ветчиной, сладкий черносмородинный пирог с заварным кремом, и вместе мать и дочь пообедали за кухонным столом. Дневные занятия начинались снова в 1.45, и Вэлери обычно выходила из дома примерно в 1.25. Также она поступила и 10 июня. Казалось, ничто не предвещало беды, в тот безоблачный день вторника. Вэлери пошла короткой дорогой, повернув в сторону школы, и весело помахав на прощание матери. Больше ее никто никогда не видел.

Мистер Джордж Тэйлор, сотрудник Оксфордского коммунального хозяйства, вернулся с работы в 6.10 вечера, и нашел свою жену в состоянии значительного беспокойства. Это было совсем не похоже на Вэлери – не сказать матери, что она, вероятно, вернется поздно, но в тот момент, как представлялось, не было особых оснований для беспокойства. Минуты текли; каждую четверть отбивали время дедушкины часы Тэйлоров. В 8.00 вечера мистер Тэйлор сел в машину и поехал в школу. На месте был только сторож, и он не мог ничем помочь. Тогда мистер Тэйлор объехал дома нескольких друзей Вэлери, но они также ничего не могли ему сказать. Ни один из них не мог вспомнить видел ли Вэлери во второй половине дня, но это было время игровых занятий, и в этом не было ничего необычного для учеников – по-тихому ускользать из области спорта.

Когда Тэйлор вернулся домой, было 9.00 вечера. «Должно быть какое-то простое объяснение», сказал он своей жене; но, если оно и было, оно не появилось, и время медленно продолжало идти. 10.00 вечера, 11.00 вечера. До сих пор ничего. Джордж Тэйлор предложил уведомить об этом полицию, но его жена была в ужасе от такого шага.

Когда я брал у них интервью на этой неделе, мистер и миссис Тэйлор с неохотой (и это понятно), говорили о муках, которые они пережили в ту ночь. На протяжении долгого бдения именно Грейс Тэйлор боялась худшего и страдала особенно сильно, в то время как ее муж был уверен, что Вэлери загуляла с каким-нибудь парнем и вернется на следующее утро. В 4.00 утра он сумел убедить свою жену принять снотворное, и отвел ее наверх в постель.

Она спала, когда он вышел из дома в 7.30 утра, оставив ей записку, что вернется в обеденное время, и что, если Вэлери до тех пор не объявится, им придется позвонить в полицию. На самом деле полицию уведомили раньше. Миссис Тэйлор проснулась около девяти, и в обезумевшем состоянии, позвонила им с телефона соседей.

Детектив главный инспектор Айнли из Управления полиции «Темз-Вэлли» возглавил расследование, и немедленно начались интенсивные поиски. В течение следующей недели весь район в непосредственной близости от дома Вэлери и площадь лесного массива позади школы прочесали с кропотливым старанием и терпением; облазили и реки, и водоем... но никаких следов Вэлери Тэйлор не нашли.

Сам инспектор Айнли откровенно критиковал родителей за задержку. По крайней мере, двенадцать часов было потеряно; даже пятнадцать. Если бы только полицию уведомили сразу, как только беспокойство Тэйлоров начало перерастать в настоящую тревогу.

Такая задержка является общей чертой случаев, описанных здесь. Фатально потерянное время; возможные жизненно важные улики, успевшие улетучиться – и все потому, что родители думали, что напрасно потратят время полиции и, будут выглядеть глупо, если своенравная дочь внезапно вернется обратно, в то время как полицейские уже примут заявления. Это обычная человеческая слабость, и было бы слишком просто обвинять таких родителей, как Тэйлоры. Но разве все мы сами действовали бы по-другому? Я точно знал, что миссис Тэйлор имела в виду, когда сказала мне: «Я все время чувствовала, что если мы позвоним в полицию, то обязательно произойдет что-то ужасное». Нелогично, скажете вы, но как понятно.

Мистер и миссис Тэйлор до сих пор живут в муниципальном доме на Хетфилд-вэй. Уже более двух лет они ждут и молятся о своей дочери, ждут, что она вернется, как и в пяти других случаях, описанных здесь. Дела о без вести пропавших в полиции остаются открытыми. «Нет, – сказал инспектор Айнли, – мы не закроем их, пока не найдем пропавших».

Неплохая статья, подумал Морс. Существовали несколько вещей в статье, которые его озадачили немного, но он намеренно подавил причудливые догадки, которые начали наводнять его ум. Он был прав. Когда Айнли увидел свои твердые факты в газете, он заметил что-то, что в течение двух лет таилось во мраке и ускользало из его рук. Какие-то подсказки или нечто другое привлекло его внимание и заполнило его свободное время, и, в конце концов, косвенно привело к его смерти.

Просто придерживайся фактов, Морс, придерживайся фактов! Это было трудно, но стоило попробовать. А завтра они с Льюисом начнут с материалов, содержавших факты, которые Айнли уже собрал для них. Во всяком случае, Кристина вернулась в Киддерминстер и, почему бы Вэлери не вернуться в Кидлингтон до конца месяца. Непослушные девушки возвращались домой, и в скором времени жизнь с мамой и папой налаживалась как прежде, до того, как они ушли. В реальной жизни, увы, похоже, так не бывает.

После третьей пинты пива Морс уже не мог остановить поток своих фантазий. Он еще раз по-быстрому, перечитал статью. Да, там было что-то не так. Что-то небольшое, но, подумал он, это небольшое заставило Айнли взглянуть на дело с новой стороны... И самые странные догадки вскоре начали формироваться в его уме, посвященные погоне за ускользающим фактом.

Глава шестая

Сержант Льюис, полностью наслаждавшийся полицейской рутиной на предыдущей неделе, постучал в кабинет Морса, задаваясь вопросом, что на этот раз было припасено для него. Он работал с непредсказуемым инспектором и раньше, причем получал удовольствие от работы с ним; но со своими оговорками.

Морс сидел в своем черном кожаном кресле, и перед ним на неприбранном столе лежала зеленая коробка с материалами дела.

– Ах. Входите, Льюис. Я не хотел начинать без вас. Было бы несправедливо, как считаете? – Он похлопал по документам жестом глубокой привязанности. – Здесь все есть, Льюис, мой мальчик. Все факты. Айнли был человеком фактов, – Айнли не был мечтательным теоретиком. И мы будем следовать по стопам великого человека. Что вы сказали?

И, не дав своему сержанту ни малейшей возможности сказать что-либо, он высыпал содержимое коробки на стол.

– Как нам лучше начать с верха или с низа?

– Было бы не плохо начать с самого начала, вам не кажется, сэр?

– Я думаю, что мы могли бы рассмотреть этот случай для начала с обоих концов, – но мы сделаем так, как вы говорите.

С трудом Морс развернул громоздкую кипу бумаг в правильном направлении.

– Что мы будем делать? – спросил Льюис безучастно.

Морс рассказал ему о своей беседе со Стрейнджем, а затем передал Льюису письмо, полученное от Вэлери Тэйлор.

– И мы принимаем дело к расследованию, Льюис – вы счастливы по этому поводу? – Льюис нехотя кивнул. – Возможно, вы не забыли про «Санди Миррор»?

Льюис послушно достал газету из кармана и протянул ее Moрсу, который вынул бумажник, нашел билет футбольной лотереи и с высокой степенью серьезности начал проверять его номера. Льюис смотрел, как его глаза попеременно загорались и гасли, пока билет не был всесторонне изучен и отброшен в направлении мусорной корзины.

– Я не буду транжирить деньги на Багамах на следующей неделе, Льюис. Как насчет вас?

– И я нет, сэр.

– Вы когда-нибудь что-нибудь выигрывали?

– Немного фунтов в прошлом году, сэр. Но это шанс один на миллион – получить большой выигрыш.

– Как и это чертово дело, – пробормотал Морс, брезгливо оглядывая плоды трудов Айнли.

В течение следующих двух с половиной часов они сидели над материалами дела Тэйлор, время от времени обсуждая наиболее неясные или интересные моменты – но по большей части молча. Независимому свидетелю этого сотрудничества стало бы ясно, что Морс читал примерно в пять раз медленнее, чем его сержант; но запомнил ли тот в пять раз больше прочитанного – было более чем сомнительным умозаключением. Для Морса было трудно сконцентрировать свои мысли на документах, лежавших перед ним. По его мнению, факты, чистейшие голые факты, сводились к чуть большему, чем он прочитал в пабе в предыдущий день. Заявления перед ним, проверенные и подписанные, лишь подтверждали простую голую истину: выйдя из дома, чтобы вернуться в школу, Вэлери Тэйлор бесследно исчезла.

Если Морс хотел фактов, ну, он получил один. Родители, соседи, учителя, одноклассники – все были опрошены по очереди. И среди всего благонамеренного многословия, все они могли сказать одно и то же – ничего. Далее, отчеты о собственных беседах Айнли с мистером и миссис Тэйлор, с директором школы, с классным наставником Вэлери, с партнерами по играм и с двумя ее бойфрендами. (Айнли явно понравился директор школы, и столь же явно он не одобрял одного из бойфрендов.) Все красиво, аккуратно записано мелким округлым почерком, который Морс уже видел. И ничего. Далее, отчеты по обширным запросам полиции и обыскам, а также сообщения о пропавшей девочке, замеченной в Бирмингеме, Лондоне, Рединге, Саутенде, и в отдаленной деревне в Морейе. Всё – несбыточные погони. Всё – ложные тревоги.

Далее, личные и медицинские отчеты о самой Вэлери. Она не была академически одаренной по какому-либо предмету; или если была, то успешно скрывала свой схоластический потенциал от учителей. Отчеты из школы предполагали отказ от изучения предметов, за исключением практических, чтобы лучше проявить свои ограниченные способности (знакомые фразы!), но она выглядела достаточно представительной молодой леди, легко нравившейся (Moрс сопоставил со своими выводами) одноклассникам обоего пола. В день исчезновения ей было, что подтверждали школьные записи, семнадцать лет и пять месяцев, и она была ростом пять футов шесть дюймов. В предыдущем учебном году она сдала экзамены по четырем обязательным предметам (не слишком успешно) и должна была сдать еще три по выбранным предметам – английскому, французскому и прикладной науке. Из медицинского заключения следовало, что Вэлери была удивительно здорова. Не было никаких записей в ее медицинской карте Национального здравоохранения в течение последних трех лет, а до этого только корь и порез на указательном пальце левой руки.

Затем шел отчет, который, очевидно, вызывал у Айнли (реально) значительную горечь – о возможности неких проблем на внутреннем фронте, которые, возможно, были вызваны трениями между Вэлери и ее родителями, и привели к побегу из дома. На этом самом важном моменте Айнли углубился в проблему, исписав два листа писчей бумаги своей собственной справедливой рукой; но выводы были отрицательными. По свидетельству классного наставника Вэлери (среди многообразных обязанностей которого высоким приоритетом обозначалось нечто, называемое «попечение»), по свидетельству самих родителей, соседей и друзей Вэлери, как, оказалось, отсутствовали основания для предположения чего-то иного, кроме совершенно нормальных подъемов и спадов в отношениях между членами клана Тэйлоров. Ссоры, конечно. Вэлери несколько раз очень поздно возвращалась с танцев и дискотеки, а миссис Тэйлор была не сдержана на язык. (А кто бы не был?) Заключением Айнли стало то, что он не смог найти непосредственную причину в семейном кругу, кроме незначительных перебранок, следовательно, речь шла о необъяснимом уходе единственной дочери. Короче говоря – ничего. Морс подумал о старой латинской пословице. Ex nihilo nihil fit[7]. Из ничего вы не получите чего. Не то, чтобы это помогало каким-либо образом.

Помимо печатных и рукописных документов, были три карты: схема Оксфорда, с указанием областей, охваченных поисками; большая областная карта Оксфордшира, на которой были отмечены непонятными символами основные автомобильные и железнодорожные маршруты; и, наконец, эскиз улиц между школой «Роджер Бэкон» и домом Тэйлоров с маршрутом Вэлери от дома до школы, который был тщательно и аккуратно выделен покойным инспектором красным цветом. В то время как Льюис плелся в нескольких милях позади своего шефа, сам шеф, казалось, нашел что-то необычно интересное в этом последнем пункте: его правая рука потирала лоб, и он, как показалось Льюису, пребывал в самом глубоком созерцании.

– Нашли что-нибудь, сэр?

– Э-э?.. Что? – голова Морса отпрянула, и с грезами наяву было закончено.

– Эскиз карты, сэр.

– О, да. Карта. Очень интересно. Да.

Он снова посмотрел на нее, решил, что не сможет сообразить, что его в ней заинтересовало, и взял «Санди Миррор» еще раз. Он прочитал свой гороскоп:

«У вас все получается лучше, чем вы думаете, так что может случиться серьезный прорыв. Немного романтики вам обеспечено. На этой неделе вам повезет, если вы проведете ее с кем-то остроумным и ярким»

Он хмуро посмотрел на Льюиса, который на данный момент, по крайней мере, не выглядел ни очень остроумным, ни очень ярким.

– Ну, Льюис. Что вы об этом думаете?

– Я еще не совсем закончил, сэр.

– Но у вас наверняка появились некоторые идеи.

– Еще нет.

– Ой, да ладно. Как вы думаете, что с ней случилось?

Льюису думалось с трудом, и, наконец, он высказал убеждение, устойчиво возраставшее по мере того, как он говорил.

– Я думаю, что она сбежала и оказалась в Лондоне. Как все они в конечном итоге.

– То есть вы думаете, что она все еще жива?

Льюис посмотрел на своего шефа с некоторым удивлением.

– А разве нет?

– Давайте пойдем, выпьем, – сказал Морс.

Они вышли из Управления «Темз-Вэлли» к перекрестку Белиш с Главной улицей, которая связывала Оксфорд с Банбери.

– Куда мы идем, сэр?

Морс достал рисованную карту Айнли из кармана.

– Я подумал, что мы должны слегка прогуляться по свежему воздуху, Льюис. Никогда не знаешь...

Лента муниципальных домов[8] располагалась недалеко от Главной улицы, слева по ходу от Оксфорда, и очень скоро они стояли на Хетфилд-вэй.

– Позвоним?

– Ну, надо же с чего-то начинать, – сказал Морс.

Дом был аккуратный, типовой постройки, с круглой клумбой с розами в центре хорошо ухоженной лужайки перед домом. Морс надавил на кнопку, и за дверью раздался звонок. Видимо миссис Тэйлор не было дома. С любопытством Морс заглянул сквозь оконное стекло, но не смог увидеть ничего кроме большого, красного дивана и обоев с уточками, летевшими по диагонали прямо к потолку. Двое мужчин ушли, тщательно прикрыв за собой ворота.

– Если я правильно помню, Льюис, там был паб сразу за углом.

Они заказали сырный суп и каждому по пинте пива, и Морс передал Льюису газету от 24 августа.

– Бросьте быстрый взгляд на это.

Через десять минут бокал Морса опустел, а Льюис к своему едва притронулся – было ясно, что быстрый взгляд довольно надолго затягивается, и Морс наполнил свой снова с некоторым нетерпением.

– Что? Что вас беспокоит?

– Они написали это не совсем верно, может, им было об этом неизвестно?

Морс посмотрел на него.

– Что это должно означать?

– Что ж. Здесь говорится, что ее никогда никто не видел после выхода из дома.

– Ее и не видели.

– А что вы скажете о регулировщике?

– Что?

– Регулировщик. Это было в материалах.

– О, это было?

– Я думаю, вы слегка устали, сэр.

– Устал? Бред какой-то. Вам нужна еще одна пинта.

Он осушил то, что осталось в его собственном стакане, взял бокал Льюиса и подошел к бару.

Элегантно одетая женщина с полноватой фигурой и привлекательными стройными ногами только что купила двойной виски и налила в него капельку воды, тяжелые бриллиантовые кольца на пальцах левой руки сверкали пошло и ярко.

– О, Берт, пачку сигарет, пожалуйста.

Хозяин протянул руку, передал сигареты, скосил глаза на ценник, дал ей сдачу, сказал: «Мерси, дорогуша» и обратил свое внимание на Морса.

– То же самое повторить, сэр?

По мере того как женщина поворачивалась у стойки, у Морса крепла уверенность, что он видел ее где-то раньше. Он редко забывал лица. Тем не менее, если она жила в Кидлингтоне, он мог видеть ее в любом месте. Но он продолжал смотреть на нее; так что Льюис начал подозревать нехорошие намерения у инспектора. Конечно, она была очень приятна – на самом деле. Лет тридцати пяти, возможно, милое лицо. Но мужик должен быть тверд, если...

Два с виду грязных строителя прошли, купив пиво, и сели играть в домино. Пока они шли к столу, один из них обратился к женщине: «Хэлло, Грейс. Как дела?», что оказалось для Морса небольшим сюрпризом. В действительности она выглядела лучше, чем на фотографии в газете.

В 1.20 дня Морс решил, что пора уходить. Они пошли туда, откуда пришли, мимо дома Тэйлоров и вниз к Главной улице, заполненной в это время практически непрерывным потоком машин. Здесь они повернули направо, и подошли к перекрестку Белиш.

– Как вы думаете, это наш регулировщик? – спросил Морс.

Посреди дороги стоял человек, одетый в белый мундир и фуражку с козырьком, орудовавший своим жезлом словно епископ-артритик посохом. Несколько учеников школы «Роджер Бэкон», возглавляемых учителем с флажком, пересекли перед ним шоссе – девочки были одеты в белые блузки, серые юбки и красные гольфы, а мальчики (на взгляд Морса) в мешанину из всякой старой одежды.

Когда регулировщик вернулся из середины потока, Морс заговорил с ним, как ему нравилось думать, интимным и добродушным тоном.

– Давно стоите здесь?

– Чуть более года, – это был маленький, с красным лицом человек с узловатыми руками.

– Знали парня, который стоял здесь раньше?

– Вы имеете в виду старину Джо? Конечно, я его знал. Он делал это – ой, пять или шесть лет.

– Сейчас на пенсии, вероятно?

– Ах. Можно и так сказать. Бедный старый Джо. Его сбили – парень на мотоцикле. Имейте в виду, старый Джо двигался немного медленно. Восемьдесят два ему было, когда его сбили. Бедный старый Джо.

– Он все еще в больнице, я надеюсь? – Морс пламенно молился о том, чтобы бедный старый Джо все еще хромал где-то по земле среди живых.

– Нет, не там. В местечке Коули, в доме престарелых.

– Ну, будьте осторожны, – сказал Морс.

Они с Льюисом перешли улицу с другой группой школьников, а он стоял и смотрел, как ребята, замешкавшись у магазинов и общественных туалетов, нехотя повернули на дорогу, ведущую к школе.

Вернувшись в кабинет, Морс прочитал вслух соответствующую часть показаний мистера Джозефа Годберри, проживающего на Оксфорд-роуд, Кидлингтон:

«Я почти всегда видел Вэлери Тэйлор, иногда перед ужином, и я видел ее 10 июня. Она не пересекала мою Белиш, потому что, когда я ее увидел, она шла по другой стороне дороги. Она шла довольно быстро, как если бы она спешила встретиться с кем-то. Но я помню, она помахала мне. Я совершенно уверен, что это была Вэлери. Она часто останавливалась и говорила со мной. «Джо», так она называла меня, как и большинство из них. Она была очень хорошей девушкой и всегда приветливой. Я не знаю, что она делала после того, как я ее увидел. Я подумал, что она собирается вернуться в школу».

Морс выглядел задумчивым.

– Теперь интересно, – сказал он.

– Интересно, что, сэр?

Морс смотрел вдаль, сквозь окно кабинета, и в его синем затуманенном взоре светилось запредельное волнение.

– Мне было просто интересно, несла ли она какую-нибудь сумку, когда ее увидел старый Джо Годберри.

Льюис выглядел настолько же озадачено, насколько и чувствовал себя, но не получил никаких дальнейших разъяснений.

– Видите ли, – сказал Морс, его глаза постепенно переориентировались на его сержанта, – видите ли, если она была с сумкой, то я начинаю думать, что вы были не правы.

– Не прав, сэр?

– Да, не правы. Вы сказали, что думаете, что Вэлери Тэйлор еще жива, не так ли?

– Ну да. Я думаю, что она объявится.

– А я думаю, думаю, заметьте, что вы не правы, Льюис. Я думаю, что Вэлери Тэйлор почти наверняка мертва.

Глава седьмая

Дональд Филлипсон появился в школе в 8.00 во вторник утром. С начала учебного года прошла уже целая неделя и дела шли хорошо. Кампания против мусора доказала свою успешность, новый сторож оказался вполне ответственным малым, а родительский комитет (к его легкому удивлению) поддержал его предложение ужесточить правила в отношении школьной формы. Из числа преподавателей только четверо сотрудников ушли после летних каникул (одна четверть в общей сложности за предыдущий год), успеваемость и результаты тестов стали заметно лучше, чем раньше, а в нынешнем семестре были приняты тринадцать учеников из начальных школ, в числе которых (если верить их директорам) было несколько реально целеустремленных. Возможно, некоторые из них в будущем попадут в Оксбридж[9]...

Да, сегодня утром во вторник, он чувствовал себя более чем довольным собой и жизнью. Единственное облачко, которое омрачало ближайшую перспективу, было не больше ладони на весьма отдаленном горизонте. Но он был уверен, что сможет выдержать любой шторм, сможет успешно провести этот учебный год, хотя придется обдумывать все более тщательно, чем он делал это до сих пор.

В 8.20 мальчики и девочки придут на его урок, как они это делали каждое утро, и было еще несколько вопросов, которые требовали его оперативного внимания. Он слышал, как миссис Уэбб пришла в 8.15, а Бэйнс в 8.30. С пунктуальностью тоже нужно быть построже. Раньше у него было небольшое количество уроков в шестом классе (он был историком), и он продолжал преподавать по вторникам совершенно бесплатно. Это была его практика, и он с нетерпением ожидал довольно легкого дня.

Утренняя деятельность протекала достаточно хорошо – даже исполнение гимна на общем собрании улучшилось – до 11.15, когда миссис Уэбб ответила на телефонный звонок.

– Директор школы на месте?

– Прошу прощения, скажите, кто звонит?

– Морс. Инспектор Морс.

– О, одну минуту, сэр. Я посмотрю, свободен ли директор школы. – Она набрала добавочный номер. – Инспектор Морс хотел бы поговорить с вами, сэр. Мне соединить его с вами?

– Ой. Э-э. Да, конечно.

Миссис Уэбб переключила на внешний вызов кабинет директора школы, помедлила, а затем снова быстро поднесла трубку к уху.

– ...слышать вас. Я могу помочь вам?

– Я надеюсь, что можете, сэр. Речь идет о вашей ученице Тэйлор. Есть несколько вопросов, которые я хотел бы задать вам.

– Видите ли, инспектор. На самом деле мне не очень удобно говорить с вами в данную минуту – у меня сегодня с утра собеседование с некоторыми из новых учеников. Не кажется ли вам, что будет...

Миссис Уэбб положил трубку быстро и тихо, и когда Филлипсон вышел, она бойко стучала по клавишам машинки.

– Миссис Уэбб, инспектор Морс придет сегодня днем в три часа, так что к этому времени я буду на месте. Вы можете организовать чай с печеньем для нас?

– Конечно, – она сделала пометку в своем блокноте. – Только на двоих?

– Нет. На троих. С ним вместе будет сержант – я забыл его имя.

Сам анонимный сержант провел то же утро в доме престарелых в Коули, и нашел мистера Джозефа Годберри (в малых дозах) интересным на первый взгляд парнем. Он воевал в Монсе в войну 1914-1918 годов, переспал, по его собственным словам, со всеми шлюхами в радиусе десяти миль от Руана и был демобилизован из армии в 1917 году (вероятно, от сексуальной усталости, подумал Льюис). Он вспоминал достаточно долго, и сидя на кровати в палате «D», принимал свое нынешнее положение с определенным достоинством и хорошим настроением. Он объяснил, что теперь едва может ходить и рассказал Льюису в мельчайших подробностях обстоятельства и последствия своего памятного столкновения с мотоциклистом.

На самом деле «несчастный случай», вместе с Монсом и Руаном, стал одним из главных событий в его жизни; и с некоторым трудом Льюис сумел направить мысли Джо к исчезновению Вэлери Тэйлор. О, он помнил ее, конечно. Очень красивая девушка. В Лондоне оставил бы такой свой последний фунт. Очень красивая девушка, Вэлери.

Но мог ли Джо вспомнить день, когда она исчезла? Льюис внимательно слушал, как он двинулся дальше, повторяя с удивительной согласованностью и точностью большинство из того, что уже сказал в своем заявлении в полицию. По мнению Льюиса, он был хорошим свидетелем, но все больше уставал, и Льюис почувствовал, что настал момент задать ему тот вопрос, ради которого он приехал к нему, вопрос, который задал ему самому Морс.

– Вы не помните, несла ли Вэлери что-нибудь, когда вы видели ее в тот день – день, когда она исчезла?

Джо заерзал в кресле и медленно обратил слезящиеся старческие глаза на Льюиса. Что-то, казалось, промелькнуло в них, и Льюис пояснил данный пункт.

– Вы знаете, что я имею в виду, сумку, или рюкзак, или что-нибудь подобное?

– Забавно, что вы спросили об этом, – сказал он, наконец. – Я никогда не думал об этом раньше.

Он выглядел так, будто собирался подтащить какое-то туманное воспоминание к светлому берегу, Льюис затаил дыхание и стал ждать.

– Я считаю, что вы правы, знаете ли. Она что-то держала. Вот и все. Она несла какой-то мешок; держала его э-э... в левой руке, если мне память мне не изменяет.

Предварительные формальности, которыми они обменялись с Филлипсоном, прошли в теплой, дружественной атмосфере. Морс задавал вежливые вопросы о школе – вполне проявив себя с лучшей стороны, подумал Льюис. Но мирное настроение должно было измениться быстро.

Морс сообщил директору школы, что он принял дело Тэйлор от главного инспектора Aйнли, и перемирие должным образом соблюдалось еще в течение нескольких минут, за это время были высказаны взаимные соболезнования. Все началось только тогда, когда он вынул письмо от Вэлери, при этом манеры Морса, как заметил Льюис, стали до странности жесткими.

Филлипсон прочитал письмо быстро.

– Ну, как? – спросил Морс.

Льюис решил, что директор школы был больше удивлен резким тоном инспектора, чем получением письма от своей беспокойной, давно потерянной бывшей ученицы.

– Что, «как»? – Филлипсон явно не был человеком, над которым можно легко издеваться.

– Это она написала?

– Я не могу сказать. А ее родители, что говорят?

Морс проигнорировал вопрос.

– Вы не можете сказать мне.

Заявление было окончательным, с молчаливым подтекстом, что он ожидал чего-то большего.

– Нет.

– Не остались ли у вас какие-нибудь из ее старых тетрадей, на которые мы могли бы взглянуть?

– Я не знаю, инспектор.

– Кто знает? – опять жгучее нетерпение в его голосе.

– Возможно, Бэйнс может знать.

– Спросите его, пожалуйста, – резко бросил Морс.

– Мне очень жаль, инспектор, но Бэйнса сегодня не будет. Во вторник после обеда у нас спортивные игры...

– Я знаю, да. Так что Бэйнс нам не может помочь. Кто может?

Филлипсон встал и открыл дверь кабинета.

– Миссис Уэбб? Зайдите сюда на минуту, пожалуйста.

Льюис ошибся, или она и правда бросила довольно испуганный взгляд в сторону Морса?

– Миссис Уэбб, инспектор интересуется, не сохранились ли где-то в школе какие-либо старые тетради и книги Вэлери Тэйлор. Как вы думаете?

– Они могут находиться в кладовой, я полагаю, сэр.

– Разве не хранятся они обычно у самих учеников? – теперь Морс обращался непосредственно к секретарше.

– Да, это обычная практика. Но в данном случае, я думаю, если она не забрала свои вещи в конце уроков, то ее книги и тетради должны быть...– Она растерялась и беспомощно посмотрела в сторону директора школы.

– Я уверен, что миссис Уэбб права, инспектор. Если книги и тетради остались в школе, они будут находиться в помещении для хранения.

Миссис Уэбб кивнула, сглотнула и получила разрешение выйти.

– Теперь нам бы лучше заглянуть в кладовую. У вас есть какие-либо возражения?

– Конечно, нет. Но в школе, я думаю, сейчас небольшой беспорядок. Вы знаете, как обстоят дела в начале учебного года.

Морс улыбнулся слабо и не подтвердил, и не опроверг свое знание подобных вопросов.

Они прошли по коридору, спустились вниз на несколько шагов, и миновали класс, в котором все стулья были аккуратно подняты на парты. Школа была практически пустынна, но раздававшиеся крики радостного смеха со стороны спортивных площадок, казалось, опровергали мнение о том, что игры были слишком непопулярны среди большинства учеников.

Директор школы отпер дверь в большую полуподвальную непроветриваемую комнату склада, и когда трое мужчин вошли, Льюис оказался лицом к лицу с грудой пыльных учебников, папок, тетрадей и канцелярских товаров.

– Я боюсь, что это может быть долгой работой, – сказал Филлипсон, с некоторым раздражением в голосе. – Если вы хотите, я могу попросить кого-нибудь из сотрудников...

Он неопределенно махнул в сторону большой груды книг, сложенных на деревянных полках вдоль дальней стены.

– Это очень мило с вашей стороны, директор, но мы сами разберемся с этим делом, все в порядке. Нет проблем. Можем ли мы перезвонить в ваш кабинет, когда закончим здесь?

Это был несомненный намек, что присутствие директора школы не обязательно на нынешнем этапе расследования, и Морс подождал, пока Филлипсон не возвратится к себе в кабинет.

– Он немного волновался, не так ли, Льюис?

– Я его не виню, сэр. Вы были довольно резки с ним.

– Поделом ему, – сказал Морс.

– Что он сделал не так?

– Я говорил с ним по телефону сегодня утром, и он сказал, что проводил собеседование с некоторыми новыми учениками.

– Возможно, проводил, – предположил честный Льюис.

– У меня было ощущение, что он не хотел разговаривать со мной именно в тот момент, и я был прав. – Льюис посмотрел на него с недоумением. – Я услышал щелчок на линии, пока мы разговаривали. Вы можете догадаться, кто подслушивал.

– Миссис Уэбб?

– Миссис Уэбб. Я снова перезвонил позже и спросил ее, почему она подслушивала. Она отрицала, конечно; но я сказал ей, что забуду об этом, если она расскажет мне правду о том, кто был в кабинете директора школы. Она была напугана – боялась потерять свою работу, я полагаю. Во всяком случае, она сказала, что никого у Филлипсона в тот момент не было.

Льюис открыл рот, чтобы сказать что-то, но Морс уже прицелился к куче учебников.

– Ах, Китс[10]. Чистая поэзия Китса. Вы должны прочитать его, Льюис... Так-так-так. «Путешествия с ослом».

Он взял книгу и начал читать при свете покрытой паутиной центральной лампочки.

Льюис подошел к дальней стене комнаты, где целые стопки тетрадей, – использованных и неиспользованных, – лиловые, зеленые, синие и оранжевые, громоздились на полках, некоторые аккуратно скомплектованные, но большинство в рыхлом беспорядке. Льюис, как всегда, решал свою задачу с систематической тщательностью, хотя и сомневался, что найдет что-нибудь. К счастью, это была хорошая сделка, легче того, что ему только что предложил шеф, подумал он.

Через полчаса он их нашел. Стопка из восьми книг и тетрадей, каждая с именем Вэлери Тэйлор, вписанным в строчку на верхней обложке. Он сдул пыль с краев и посмаковал краткий миг своего триумфа.

– Я нашел их, сэр.

– Отлично сработано. Оставьте их там, где они есть, – не трогайте их.

– Боюсь, что я их уже тронул, сэр.

– Была ли пыль на верхней книге?

Сладкий вкус успеха начал портиться.

– Я не знаю.

– Дайте их сюда. – Морс явно очень нервничал и бормотал что-то сердито себе под нос.

– Пардон, сэр?

– Я сказал, что кто-то вполне мог просматривать эти книги в последнее время. Это то, что я сказал!

– Я не думаю, что верхняя книга была пыльной, сэр. Просто по краям.

– А где пыль по краям?

– Я сдул ее.

– Вы сдули ее! Боже мой, человек. У нас здесь убийство на руках, которое мы должны расследовать, – а он сдувает все грёбаные улики напрочь.

Он постепенно успокоился, и с молчаливым Льюисом вернулся в кабинет Филлипсона. Было 4.30 и, кроме директора школы и миссис Уэбб, школа была пуста.

– Я вижу, что вы нашли учебники.

Морс коротко кивнул, и все трое сели еще раз.

– Немного удачи, на самом деле, – предположил Филлипсон. – Это удивительно, что от них не избавились.

– Как вы избавляетесь от старых учебников? – вот такой, казалось бы, странный вопрос.

– Как ни странно, их хоронят – внизу на свалке. Это нелегкая работа, знаете ли, сжечь целую кучу книг.

– Если у вас нет печи для сжигания, – медленно сказал Морс.

– Ну да. Но даже...

– У вас здесь есть печь?

– Да у нас есть. Но...

– И там может сгореть еще что-нибудь, не только это?

– Да. Но, как я собирался...

И опять Морс оборвал его.

– Можно ли в ней сжечь тело, например?

Его слова повисли в воздухе, и Льюис невольно вздрогнул. Глаза Филлипсона остекленели, когда он уставился на Морса.

– Да. Вероятно, если сжечь тело, то много следов не останется.

Морс воспринял данное замечание без малейшего удивления или интереса.

– Давайте вернемся к этим тетрадям на минуту, сэр, если позволите. Возможно, каких-либо не хватает?

Филлипсон об этом не имел ни малейшего представления, и вздохнул с облегчением, когда Бэйнс (вызванный ранее по телефону) постучал в дверь кабинета, получил разрешение и вошел.

Сразу стало ясно, что замдиректора был кладезем информации обо всех учебных делах, и спустя десять минут Морс получил копии материалов, которые ему требовались: расписание Вэлери на летний семестр, в который она исчезла, ее график домашних заданий за тот же период, а также список ее учителей-предметников. Нет книги, как оказалось, не пропадали без вести. Он сделал еще несколько дополнительных замечаний, и когда Морс отметил эффективность Бэйнса, проницательные глаза зама моргнули с удовлетворением.

После того, как все они ушли, Филлипсон сел за стол и застонал. В течение одного короткого дня облачко на горизонте выросло в тучу угрожающих размеров. Каким чертовым дураком он был!

Как муж и отец, сержант Льюис испытывал все прелести и радости, все трудности и обязанности семейной жизни, и с благословения Морса отправился домой в 5.45 вечера.

В это же самое время Морс, не обремененный такими обязанностями, вернулся в свой кабинет в Управлении полиции. Он с нетерпением жаждал поработать в этот вечер.

Сначала он изучил утреннее расписание Вэлери на каждый вторник ее последнего семестра.

9.15–10.00 Экологические исследования.

10.00–10.45 Прикладные науки.

10.45–11.00 Перемена.

11.00–11.45 Социология.

11.45–12.30 Французский.

Он посмотрел с высокомерным пренебрежением на академические дисциплины (как он называл их – субдисциплины), которые в настоящее время монополизировали средние школы. Он не сомневался в том, что «экологические исследования» были не более чем эвфемизмом для нерегулярных посещений газового завода, пожарной станции, или канализационных сооружений; в то время как для социологии и социологов у него не было ничего, кроме кислого презрение, и он так и не смог обнаружить ни того, что привлекало учеников в подобных предметах, ни того, как потом на практике они реализовывали свои сомнительные таланты. С таким количеством предметов, с настолько не перегруженным графиком, и не нашлось места для традиционных дисциплин, преподававшихся в его собственное время... Но французский и сейчас был на месте. По крайней мере, хоть что-то существенное, хотя он всегда чувствовал, что язык, который санкционировал произношение donne, donnes и donnent[11] без малейшей дифференциации, вряд ли заслуживает того, чтобы принимать его всерьез. Во всяком случае, она изучала французский язык, и это французский был последним уроком в тот день.

Он сверился с графиком домашних заданий и обнаружил, что задание по французскому выдавалось в пятницу вечером, и (как он догадался), тетради собирали для проверки в следующий понедельник. Он проверил, чтобы убедиться, по графику понедельника. А затем тетради раздавали обратно ученикам во вторник, возможно? То есть, если учитель не забыл выдать домашнее задание, и если учитель был достаточно добросовестным, чтобы проверить его, обучение успешно продвигалось вперед. Кто был учителем, так или иначе? Он посмотрел на список учителей. Мистер Д.Эйкам. Ну, бросив короткий взгляд на список обязанностей мистера Эйкама, Морс начал листать оранжевую тетрадь, пока не дошел до последних записей. Он нашел в тетради задание от пятницы, 6 июня, тщательно заполненное и аккуратно подчеркнутое. Затем он обратил внимание на усилия Вэлери, которые ей потребовались для перевода с английского на французский язык десяти коротких предложений. Судя, однако, по огромному количеству красных чернил, которые счел нужным истратить на ее версии отчаявшийся Д.Эйкам, судя по жирному подчеркиванию, и патетическому «О, дорогая», написанному около одного особенно отвратительного перевода, лингвистические доблести Вэлери оказались необыкновенно ограниченными.

Но глаза Морса не задержались на самом упражнении. Он заметил это, как только перевернул страницу. Проверив домашнее задание, Эйкам написал: «Загляни ко мне сразу после урока». Морс почувствовал дрожь волнения. После урока. В 12.30 дня Эйкам должен был одним из последних увидеться с Вэлери, прежде чем она... Прежде, чем она что? Он посмотрел сквозь окно кабинета на бледно-голубое небо, которое постепенно тонуло в сумерках – и задал себе вопрос. А что если Айнли подозревал Эйкама? Почему Эйкам хотел увидеться с Вэлери Тэйлор после уроков того далекого вторника? Наиболее вероятным ответом, предположил он, для того, чтобы хорошенько отругать ее за такую отвратительную работу. Но факт остается фактом: Эйкам был одним из последних людей, которые могли видеть Вэлери живой.

Перед отъездом домой Морс еще раз посмотрел на короткое письмо от Вэлери и сравнил его с почерком из тетрадей. На первый взгляд, казалось бы, несомненное сходство. Но для окончательного вердикта ему придется подождать, пока судебно-медицинские эксперты не рассмотрят образцы; и это означало, что придется ждать до завтрашнего вечера, потому что они с Льюисом едут утром в Лондон. Поверит ли он, если их отчет категорически подтвердит, что письмо было написано Вэлери Тэйлор? Да. У него не будет иного выбора, – только принять такое заключение. Но он подумал, что не стоит беспокоиться на этот счет: ибо теперь он твердо был убежден, что письмо написано не Вэлери, а кем-то, кто тщательно скопировал ее письмо – скопировал его даже слишком хорошо, на самом деле. Кроме того, Морс почувствовал, что знает, кто скопировал, хотя о причинах обмана он мог, на данном этапе, только смутно догадываться. Совершенно бесспорно, в его собственном понимании, дело переходило в разряд дел об умышленном убийстве.

Глава восьмая

Несомненно, в период своего расцвета дом был прекрасным образцом георгианской элегантности, прочно и красиво построенный, теперь он пал жертвой времени, его оштукатуренный фасад был грязным и покрылся трещинами. Прикрепленный к одной из толстых колонн, которые обрамляли облупившуюся входную дверь, старый плакат уведомлял о прибытии Махараджи Джи, а на другой черным цветом было витиевато выписано число 42.

Дверь открыла неряшливая женщина средних лет, поникшая сигарета свисала с ее губ, а платок наполовину скрывал бигуди на голове – просто карикатура киношной уборщицы. Она, казалось, лукаво щурила глаза, но это могло быть всего лишь эффектом из-за стремления уклониться от дыма своей же сигареты.

– Полиция. Вы миссис э-э...?

– Гиббс. Что я могу для вас сделать?

– Мы можем войти?

Поколебавшись, она отошла в сторону. Дверь закрылась, и двое мужчин неловко остановились в прихожей, где не было ни скамейки, ни стульев какого-либо вида, только дедовские часы, показывающие правильное время (10.30), перегруженная вешалка для верхней одежды, и подставка для зонтов, не соответствовавшая жилищу, будто принесенная из старинного гольф-клуба. Стало ясно, что их не собираются приглашать в более уютные внутренние помещения этого святилища.

– Около трех недель назад, вы позвонили, как я думаю, одному из моих коллег – инспектору Айнли.

Она восприняла это заявление осмотрительно, кивнула, но ничего не сказала.

– Вы, возможно, читали в газетах, что после того, как он побывал у вас, он погиб в дорожно-транспортной аварии.

Миссис Гиббс не читала, а женская потаенная человечность проявилась в виде сочувствия к произнесенной фразе, но не к удалению сигареты с губ, и Морс понял, что в его руках оказался небольшой шанс.

– Он написал, конечно, полный отчет о своем визите сюда и, э-э... я думаю, что вы хорошо представляете, почему мы сегодня навестили вас снова.

– Я же ведь ни в чем не виновата, нет?

Морс ухватился за такую возможность.

– О, нет, миссис Гиббс. Ни в чем. Все и так совершенно ясно из его отчета. Но, естественно, нам нужна ваша помощь, если вы будете достаточно любезны...

– Его нет. Он на работе – если э-э... можно назвать это работой. Не то что бы от такой сильно переработаешься, во всяком случае. Он причинил мне вполне достаточно проблем.

– Можем ли мы увидеть его комнату?

Она колебалась.

– Э-э... у вас есть полномочия?

Теперь настала очередь Морса колебаться, прежде чем он внезапно вынул официальный документ из нагрудного кармана.

Миссис Гиббс залезла в карман передника в поисках своих очков.

– Тот другой полицейский... э-э... рассказал мне все о моих правах. Сказал, что, ох, я не должна позволять никому... э-э... кто не получил соответствующие полномочия.

Добросовестный Айнли, подумал Морс. Он был совершенно прав, конечно. Морс сразу же обратил внимание очкастой леди прямо на внушительного вида подпись внизу отпечатанных строчек, – Главный констебль (Oксон). Этого было достаточно, и Морс быстро засунул обратно письмо, которое вообще-то касалось пенсий по возрасту сотрудников полиции различного уровня, вплоть до ранга главного инспектора.

Они поднялись по трем пролетам пыльной лестницы, миссис Гиббс достала ключ из своего многоцелевого кармана на переднике и открыла грязно–коричневую крашенную дверь.

– Я буду внизу, когда вы э-э... закончите.

Морс довольствовался мягким «фу...», когда дверь, наконец, закрылась, и двое мужчин осмотрелись вокруг.

– Так вот куда приходил Айнли.

Они стояли в гостиной, содержимое которой состояло из одной (не застеленной) кровати с грязными и помятыми простынями, потертого диванчика, более нового кресла, огромного, уродливого гардероба, черно-белого телевизора и небольшого полупустого книжного шкафа. Они прошли через дверь к дальней стене, и оказались в маленькой, убогой кухне, с покрытой жиром газовой плитой, столом и двумя кухонными табуретками.

– Едва ли он состоятельный жилец, – предположил Морс. – Чем это пахнет?

Льюис фыркнул и принюхался.

– Кажется, травкой, сэр.

– В самом деле? – Морс восторженно улыбнулся сержанту, и Льюис почувствовал, что доволен собой.

– Думаете, что это важно, сэр?

– Сомневаюсь, – сказал Морс. – Но давайте осмотримся повнимательнее. Вы остаетесь здесь и все обнюхиваете – я возьму на себя другую комнату.

Морс прошел прямо к книжному шкафу. Экземпляр Goon Show Scripts[12] свидетельствовал о высокой марке цивилизованного вкуса читательских привычек квартиранта. Кроме этого была еще куча комиксов о Дракуле и с полдюжины откровенно порнографических журналов, импортированных из Дании. Последние Морс решил исследовать немедленно, и усевшись в кресло, с удовольствием начал знакомиться с их отборным содержимым, но тут Льюис позвал его из кухни.

– Я нашел кое-что, сэр.

– Буду через минуту.

Он виновато подумал, не засунуть ли один из журналов в карман, но на этот раз его полицейская выучка взяла над ним верх. И с чувством Авраама, приносящего на алтарь в жертву Исаака, он оставил журналы в книжном шкафу и прошел к своему ревностному сержанту.

– Вы об этом? – Морс с интересом кивнул на безошибочную атрибутику курильщика марихуаны.

– Будем упаковывать этот маленький сюрприз, сэр?

Морс подумал немного.

– Нет, оставим как есть, я думаю, – рвение Льюиса сникло, но он знал, что лучше не спорить. – Все, что нам нужно выяснить теперь, кто он такой, Льюис.

– Я это уже знаю, сэр.

Он передал инспектору квитанцию из службы по прокату телевизоров на имя мистера Джона Магвайра. Глаза Морса загорелись.

– Ну-ну. А ведь мы его знаем. Это один из ухажеров Вэлери, если я правильно помню. Отлично, Льюис! Вы проделали хорошую работу.

– Вы нашли что-нибудь, сэр?

– Я? О, нет. Не важно.

Миссис Гиббс, дожидавшаяся пока они спустятся по лестнице, выразила надежду на то, что визит, наконец, удовлетворительно завершен, и Морс сказал, что тоже надеется на это.

– Как я уже говорила, он придет гораздо позже, у меня с ним одни неприятности.

Почувствовав, что она становится более коммуникабельной, Морс продолжил осторожное давление. Он должен был, во всяком случае.

– Очень жаль, вы знаете, что инспектор Айнли погиб. Мы бы закончили с этим делом уже сейчас. Он должен был отметить эти неприятности...

– Да. По его словам, не было нужды снова приходить и беспокоить меня.

– Был ли, э-э, мистер Магвайр здесь, когда он к вам приходил?

– Нет. Э-э... он пришел примерно в то же время, как и вы, мистеры. Он (указывая вверх) был на работе. Ну, некоторые из людей называют это работой, я извиняюсь.

– Где он работает сейчас?

Морс задал этот вопрос достаточно легко, но настороженность снова появилась в ее глазах.

– В том же месте.

– Я понимаю. Что ж, мы должны поговорить с ним, конечно. Как лучше всего попасть туда от вашего дома?

– Подземкой от моста «Патни» до площади Пиккадилли – по крайней мере, так он ездит.

– Сможем ли мы оставить там машину?

– На Брюер-стрит? Вы должно быть, шутите!

Морс повернулся к Льюису.

– Нам лучше поступить, как говорит миссис Гиббс, сержант, и поехать на метро.

На крыльце Mорс сердечно поблагодарил любезную даму, и почти машинально, казалось бы, обернулся, чтобы спросить еще раз.

– Просто еще одна вещь, миссис Гиббс. Прежде чем мы доберемся туда, начнется обеденный перерыв. У вас есть какие-нибудь идеи, где мистер Магвайр бывает, когда он не на работе?

– Вроде как в пабе возле Ангела[13]– я знаю, он часто там выпивает.

Пока они шли к машине, Льюис решил спросить о том, что его волновало.

– А вы не могли просто напрямик спросить ее, где он работает?

– Я не хотел, чтобы она подумала, что я ловлю рыбку, – ответил Морс.

Льюис подумал, что она должна быть клинически ненормальна, если не поняла это к настоящему времени. Но он выбросил это из головы. Они поехали вниз к мосту «Патни», припарковали машину на стоянке ТОЛЬКО ДЛЯ ТАКСИ, и проехали на метро до площади Пиккадилли.

К некоторому удивлению Льюиса, Морс оказался довольно близко знаком с географией Сохо[14], и через две минуты после выхода их подземки к Шефтсбери-авеню они оказались на Брюэр-стрит.

– Нам туда, – сказал Морс, указывая на Ангела, всего в тридцати ярдах слева от них. – Мы могли бы совместить дело с удовольствием, вы так не думаете?

– Как вам угодно, сэр.

За пивом Морс спросил бармена, нет ли поблизости менеджера, и узнал, что бармен и есть менеджер. Морс представился и сказал, что ищет мистера Дж. Магвайра.

– У него какие-то проблемы? – спросил бармен.

– Ничего серьезного.

– Джонни Магвайр, вы говорите. Он работает в стриптиз-клубе – в пентхаусе. На входе, в основном.

Moрс поблагодарил его, и они с Льюисом подошли к окну и выглянули наружу. Пентхаус был почти прямо напротив.

– Вы бывали когда-нибудь в стрип-клубах, Льюис?

– Нет. Но я читал о них, конечно.

– Нет ничего лучше, чем познавать все на собственном опыте, что б вы знали. Да ладно, пейте.

Перед клубом Морс обследовал изобразительный ряд эротических удовольствий, которыми предстояло насладиться. 18 красивых девушек. Самое сексуальное шоу в Лондоне. Всего 95 пенсов. Нет лучшего способа взбодриться.

– Это стоящее зрелище, джентльмены. Непрерывное представление. Полная обнаженка.

Говорившим был рыжеволосый юноша, одетый в темно-зеленый блейзер и серые брюки, который сидел в небольшой кабинке у входа в фойе.

– Немного дороговато, а? – спросил Морс.

– Когда вы посмотрите шоу, сэр, вы поймете, что цена слишком низкая.

Морс внимательно посмотрел на него, и подумал, есть ли что-то похожее на честность в этих темных глазах. Магвайр – почти наверняка; но он не убежит. Морс передал ему два фунта и взял билеты. Для этого молодого рекламщика полицейские были просто еще одними разочарованными среднего возраста вуайеристами, и он уже заметил еще одного потенциального клиента, изучающего фотографии снаружи.

– Это стоящее зрелище, сэр. Непрерывное представление. Полная обнаженка.

– Вы должны мне 10 пенсов, – сказал Морс.

Они прошли через мрачный коридор и услышали рев музыки из-за перегородки, где сидел низенький, смуглый джентльмен (мальтиец, подумал Морс) с огромной грудью и выпуклыми предплечьями.

Он взял билеты и разодрал их поперек.

– Могу ли я увидеть ваши членские карты, пожалуйста?

– Какое членство, у нас же билеты?

– Вы должны быть членами клуба, сэр. – Он потянулся к небольшой полке, и достал два бланка. – Заполните, пожалуйста.

– Минуточку, – запротестовал Морс, – нам говорили, что внутри нет никакой другой платы, кроме входной, и...

– Один фунт с каждого, пожалуйста.

– ...мы заплатили по 95 пенсов и больше мы не намерены платить.

Маленький человек выглядел серьезно и опасно. Он поднялся на высоту своего скудного роста и протянул толстую руку к куртке Морса.

– Заполните, пожалуйста. Это стоит один фунт с каждого.

– Ну и бардак! – сказал Морс.

Мальтиец еще немного придвинулся, и его руки скользнули к бумажнику в кармане Морса.

Ни Морс, ни Льюис не были крупными людьми, и последнее, что Морс хотел на данном этапе – это грубую драку. Сам он был не в лучшей форме в любом случае... Но он хорошо знал таких типов. Мужайся, Морс! Он с силой отодрал руку человечка от своей куртки и сделал угрожающий шаг вперед.

– Слушай, ты жалкий микроб. Ты хочешь подраться? Хорошо. Я бы не хотел, чтобы мой кулак превратил твою физиономию в неаппетитный фарш, но вот мой приятель сделает это с большим удовольствием. Только на улице. В армии он боксировал в среднем весе всего год назад. Куда пойдем, грязный маленький гном?

Маленький человек откинулся на спинку стула и осел, как сдувшийся воздушный шар, и заскулил просящим голосом:

– Вы должны быть членами клуба. Если нет, то меня может обвинить полиция.

– Отвали, – сказал Морс, и с экс-чемпионом по боксу прошел за перегородку.

В небольшом зале разгоряченные самцы разместились на трех рядах сидений, стоявших полукругом перед небольшим подиумом, на котором грудастая блондинка-стриптизерша обнажилась весьма просто: сняв трусы. По крайней мере, одно из обещаний руководства было исполнено. Шторы задернули, а дилетантку поблагодарили вежливыми, наполовину сердечными аплодисментами.

– Как вы узнали, что я был чемпионом по боксу? – прошептал Льюис.

– Я не знал, – сказал Морс, с искренним удивлением.

– Но вы угадали почти правильно, сэр. В легком весе.

Морс счастливо улыбнулся, а бестелесный голос из-за кулис объявил о появлении сказочной Фионы. Шторы рывками раздвинулись, чтобы предъявить зрителям полностью одетую Фиону; но сразу выяснилось, что ее сказочное тело, которое вскоре будет восхитительно обнажено, было на редкость лишено какой-либо ритмической гибкости, а она тем временем дилетантски пыталась изо всех сил синхронизировать несколько элементарных танцевальных па с томной музыкой.

После сексуальной Сьюзен и сенсационной Сандры даже Морс почувствовал себя слегка пресыщенным; но, как он объяснил флегматичному Льюису, в дальнейшем дело, возможно, пойдет лучше. И действительно, и сладострастная Вера, и кудрявая Кейт, конечно же, постарались поднять общий тонус развлечения. Не обошлось без уловок: в изобилии присутствовали вентиляторы, кнуты, бананы и резиновые пауки; и Морс ткнул Льюиса под ребро, когда необыкновенно стройная девушка, одетая как на костюмированный бал, возбуждающе и соблазнительно лишила себя всего, кроме несоответственно уродливой маски.

– Это высший класс, Льюис.

Но Льюиса происходящее не впечатлило; и когда подошла очередь для повторного появления сказочной Фионы, Морс с неохотой согласился, что пора уходить. Маленькая горилла обирала тощего, прыщавого молодого человека, требуя от него членский взнос в один фунт, когда они вышли из клуба на ослепительно солнечную улицу Лондона. После нескольких глотков сравнительно чистого воздуха, Морс вернулся в фойе и встал перед молодым человеком.

– Как тебя зовут, парень?

– Вильям Шекспир. А что?

Он посмотрел на Морса с большим удивлением. Что, черт возьми, он о себе думает, кто он такой? Прошло более двух лет с тех пор, как кто-то разговаривал с ним в таком тоне. В школе, в Кидлингтоне.

– Можем ли мы отойти и поговорить где-нибудь?

– О чем это?

– Джон Магвайр, если не ошибаюсь? Я хочу поговорить с тобой о мисс Вэлери Тэйлор. Я думаю, что ты, возможно, слышал о ней. Мы можем сделать это здесь спокойно и разумно, или ты можешь пройти вместе со мной и сержантом в ближайший полицейский участок. Тебе решать.

Магвайр был явно обеспокоен.

– Подождите. Не здесь, пожалуйста. У меня в четыре часа будет получасовой перерыв. Я могу тогда встретиться с вами. Я буду там. – Он с тревогой показал на неряшливую закусочную через дорогу рядом с Ангелом.

Морс задумался, что-то надо было делать.

– Пожалуйста, – взывал Магвайр. – Я буду здесь. Честно говорю, буду.

Это было трудное решение, но, в конце концов, Морс согласился. Он подумал, что было бы глупо возбуждать антагонизм Магвайра, даже не начав его допрашивать.

Морс дал краткие инструкции Льюису, когда они отошли. Он должен был вернуться на такси обратно на Саутгемптон-террас и ждать, пока не появится Морс. Если Магвайр все же решится на побег (хотя, это казалось маловероятным) он, почти наверняка, заскочит туда за какими-нибудь вещами.

В конце улицы Льюис почти сразу нашел такси, а Морс с чувством вины прогулялся назад к пентхаузу.

– Ты бы лучше дал мне еще один билет, – потребовал Морс отрывисто.

Он еще раз спустился вниз по едва освещенному проходу, дал свой билет удивленному и онемевшему карлику, и без дальнейших неприятностей повторно вошел в зрительный зал. Он с трудом узнал сладострастную Веру вне подиума и решил, что с минимальными трудностями, таким образом, скоротает следующие часа полтора. Он просто надеялся, что молодая леди в маске все еще была в игре...

В 4.00 вечера они сидели друг напротив друга в баре.

– Ты знал тогда Вэлери Тэйлор?

– Я учился с ней в школе.

– И был ее парнем, верно?

– Одним из них.

– Как это, кто еще был?

Магвайр не отозвался.

– Зачем инспектор Айнли приходил к тебе?

– Вы знаете зачем.

– Тебе известно, что он погиб в дорожно-транспортной аварии на следующий день после того, как увиделся с тобой?

– Я здесь ни при чем.

– Я спросил, почему он хотел увидеться с тобой.

– По той же причине, что и вы, я полагаю.

– Он спрашивал тебя о Вэлери?

Магвайр кивнул, у Морса возникло ощущение, что парень внезапно почувствовав себя более спокойно. Может где-то Морс пропустил поворот?

– Что ты сказал ему?

– Что я мог ему сказать? Можно ли сказать больше, чем есть? Они получили от меня подписанное заявление, когда я учился в школе, и я написал правду. Мог ли я сделать больше этого?

– Ты сказал правду?

– Конечно. Я не мог иметь ничего общего с этим. Я был в школе весь день, помните?

Морс припомнил, проклиная себя за то, что не прихватил с собой заявление парня. Магвайр остался в школе на обед и играл в крикет целый день. В то время он должен был казаться периферийной фигурой в расследовании. Хорошо, пусть. Но почему же тогда, почему Айнли приехал в Лондон, чтобы увидеться с ним еще раз – после того, как прошло столько времени? Должно быть еще что-то, что-то большее. Морс допил остаток своего остывшего кофе, он чувствовал себя немного растерянным. Его коварные маневры выглядели излишне театральными. Почему он не может быть простодушным полицейским хоть раз в жизни? Тем не менее, у него было несколько козырей, и о них никто не знал. Он готов был сыграть первым.

– Я дам тебе еще один шанс, Mагвайр, но на этот раз я хочу знать правду, – это все.

– Я же вам сказал...

– Давай проясним одну вещь, – сказал Морс. – Меня интересует только Вэлери Тэйлор – это все. Я не волнуюсь по поводу каких-либо других дел...

Его слова повисли в воздухе, и вспышка тревоги отразилась в глазах мальчишки.

– Каких других дел? Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Мы были сегодня в твоей квартире, парень.

– Как?

– Миссис Гиббс не выглядит слишком счастливой, и она сделала для нас пару вещей...

– Старая корова.

– Ей не обязательно было что-то говорить нам, ты же знаешь.

– Что я должен сделать?

Давай, Морс – надави на него.

– Как давно ты сидишь на наркотиках, парень?

Удар был сильным, точно промеж глаз, но его усилиям не хватало убедительности.

– Какие наркотики?

– Я только что сказал тебе, парень. Мы были сегодня в твоей квартире.

– И я полагаю, что вы нашли у меня травку. И что? Примерно каждый второй здесь курит марихуану.

– Я не говорю про всех, – Морс наклонился вперед, – я говорю о тебе, парень. Курение марихуаны незаконно, ты это знаешь, и я могу задержать тебя и отправить в ближайший полицейский участок – помни об этом! Но я только что сказал тебе, парень, я вполне готов позабыть о травке. О, Боже, почему тебе так трудно это понять? Ты можешь вернуться в свою чертову квартиру и накачать себя хоть героином, мне все равно. Меня это просто не напрягает, парень – если, конечно, ты захочешь сотрудничать со мной. Как мне вдолбить это в твою тупую башку?

Морс помолчал в течение минуты, прежде чем продолжить.

– Я хочу узнать только одно – то, что ты сказал инспектору Айнли, и это все. И если я не могу получить это от тебя здесь, я возьму и получу где-нибудь в другом месте. Порадуй меня, парень.

Морс взял свою куртку с сиденья и накинул на плечи. Магвайр смотрел понуро на столешницу и нервно играл бутылкой кетчупа. В его глазах была нерешительность, и Морс выбросил то, что, как он надеялся, отлично сработает – второй козырь.

– Когда ты узнал, что Вэлери была беременна? – тихо спросил он.

В яблочко. Морс переложил куртку на сиденье рядом с собой, и Магвайр заговорил более свободно.

– Примерно за три недели до ее исчезновения.

– Она говорила об этом кому-нибудь еще?

Магвайр пожал плечами.

– Она была реально сексапильной – остальным было далеко до нее.

– Как часто ты спал с ней?

– Десять, – раз десять, я полагаю.

– Правду, пожалуйста, парень.

– Ну, три или четыре раза, может быть. Я не знаю.

– Где это было?

– У нас дома.

– Твои родители знали?

– Нет. Они уходили на работу.

– И она сказала, что ты отец?

– Нет. Сказала, что я мог бы им быть, конечно.

– Ты ревновал?

Морс подозревал, что ревновал, но Магвайр не ответил.

– Вероятно, она очень расстроилась?

– Просто страшно.

– Почему? Из-за скандала?

– Больше всего боялась матери, по-моему.

– Не отца?

– Она этого не говорила.

– Она говорила о бегстве?

– Не со мной.

– С кем еще она могла говорить? – Магвайр колебался. – У нее был еще один парень, – не сдавался Морс, – кроме тебя?

– Пит? – Магвайр снова расслабился. – Он даже не прикасался к ней.

– Но она могла бы поговорить с ним?

Магвайр был удивлен, и Морс почувствовал, что их беседа утратила темп.

– А как насчет ее классного наставника? Она, возможно, могла пойти к нему?

Магвайр открыто рассмеялся.

– Вы не понимаете.

И вдруг Морс начал понимать, в его голове медленно наступало прояснение, он наклонился вперед и пронзил Магвайра серо-голубыми глазами, жесткими и немигающими.

– Хотя, она могла бы пойти к директору школы.

Он говорил тихо, акцентируя слова, и они повлияли на Магвайра как удар. Морс увидел внезапную вспышку горящей ревности и понял, что постепенно, дюйм за дюймом, придвинулся еще ближе к правде о Вэлери Тэйлор.

Морс доехал на такси до Саутгемптон-террас, где его ждал терпеливый Льюис. Их автомобиль был на парковке, и вскоре они катили по M40 в направлении Оксфорда. Мысли Морса одновременно метались в разных направлениях, и он впал в необщительную интроверсию. Так было, пока они не покинули автомагистраль с трехполосным движением, только тогда он нарушил долгое молчание.

– Сожалею, что вы так долго ждали, Льюис.

– Все в порядке, сэр. Я понимаю, что было необходимо подождать.

– Да, – сказал Морс.

Он не стал упоминать о своем возвращении в пентхаус. Так он смог выглядеть гораздо лучше в глазах своего сержанта; но, конечно, пал достаточно низко в своих собственных.

Они были в пяти милях от Оксфорда, когда Льюис взорвал небольшую бомбу.

– У меня был разговор с миссис Гиббс, сэр, пока вы были с Магвайром.

– И что?

– Я выяснил, почему у нее были с ним неприятности.

– Что она сказала?

– Она сказала мне, что какое-то время у него в квартире жила девушка.

– Она, что?

– Да сэр. Жила почти месяц, сказала она.

– Но почему, черт возьми, вы не сказали мне раньше об этом? Вы, несомненно, представляете себе?.. – Он посмотрел на Льюиса, недоверчиво и раздраженно, и в отчаянии откинулся за ремень безопасности.

Его упрямое убеждение, что Вэлери уже нет в живых (он один так думал) подверглось повторному испытанию, когда он заглянул в свой кабинет в 8.00 вечера, где его ждал отчет из криминалистической лаборатории, короткий и точный.

Достаточно сходства, чтобы гарантировать положительную идентификацию. Считаем, что расследование нужно продолжать, опираясь на твердое предположение, что письмо было написано подписавшей его мисс Вэлери Тэйлор. Свяжитесь с нами, если потребуется более детальная проверка.

Но на Морса, казалось, отчет не произвел впечатления. На самом деле, он поднял взгляд от доклада и безмятежно улыбнулся. Достав телефонный справочник, он поискал – Филлипсон, Д. Отыскался только один Филлипсон: Вилла «Кипарис», Бэнбери–роуд, Оксфорд.

Глава девятая

Шейла Филлипсон была в абсолютном восторге от своего Оксфордского дома, с четырьмя спальнями в отдельно стоящем доме, чуть ниже поворота на Бэнбери-роуд. Три высоких кипариса отделяли обширный палисадник от оживленной главной дороги. Сад на заднем дворе, с его двумя старыми яблонями, с его прудом с золотыми рыбками, с его красиво подстриженным газоном и его аккуратно ухоженной живой изгородью по границам, доставлял ей неизменную радость. Со скучной предсказуемостью она окрестила его «Кипарис».

Дональд вернется поздно домой из школы; у него сегодня собрание сотрудников. На ужин был только холодный салат, а дети уже поели. Она могла расслабиться. В четверть шестого она удовлетворенно села в садовый шезлонг, и прикрыла глаза. Вечерний воздух был все еще теплым... Она чувствовала себя такой гордой за Дональда; и за детей, Эндрю и Элисон, сейчас увлеченно смотревших телевизор. Они оба добились больших успехов в начальной школе. И, конечно, они реально получили заслуженные шансы учиться в частных школах; и Дональд, вероятно, отправит их туда – несмотря на то, что говорил родителям в своих речах. Драгон, Нью-колледж, Оксфорд, Хедингтон – одни только хорошие отчеты. Но это все в будущем. В данный момент она наслаждалась чудесным садом. Она подняла лицо, чтобы поймать последние лучи заходящего солнца и вдохнула запах чабреца и жимолости. Прекрасно. Даже слишком, возможно. В половине седьмого она услышала хруст гравия под колесами «Ровера» Дональда на подъездной дорожке.

Позже, вечером Шейла не узнала человека, которому открыла дверь, – человека среднего роста, с чувствительным ртом и большими серо-голубыми глазами. У него приятный голос для полицейского инспектора, подумала она.

Несмотря на заверения Морса, что «Том и Джерри» входит в число его любимых телепередач, детей немедленно отправили наверх спать. Она сердилась на себя за то, что не уложила их полчаса назад: игрушки устилали пол, и она суетливо, извиняясь, собрала их и унесла в детскую. Возвратившись, она обнаружила, что ее посетитель рассматривает с глубоким интересом вставленные в рамки фотографии – ее и мужа.

– Профессиональные фотографии, не так ли?

– Да. У нас была большая вечеринка, когда Дональд, э-э... в первый год директорства моего мужа. Все сотрудники, мужья и жены – вы знаете, как это делается. Их снимали для «Оксфорд Мэйл». Потребовалось много фотографий, на самом деле.

– У вас есть другие фотографии?

– Да. Я так думаю. Вы хотите посмотреть на них? Мой муж будет не скоро. Он как раз принимает ванну.

Она пошарила в ящике бюро, и передала Морсу пять глянцевых, черно-белых фотографий. Одна из них, групповая фотография, привлекла его пристальное внимание: мужчины в смокингах и черных бабочках, дамы в длинных платьях. Большинство из них выглядели достаточно счастливыми.

– Вы знаете кого-нибудь из сотрудников школы? – спросила она.

– Некоторых из них.

Он снова посмотрел на группу.

– Красивая четкая фотография.

– Очень хорошая, не правда ли?

– Есть ли среди них Эйкам?

– Эйкам? Ах, да, я думаю, да. Мистер Эйкам покинул школу два года назад. Но я помню его очень хорошо – и его жену...

Она показала их на фотографии; молодой человек с живым, умным лицом и маленькой козлиной бородкой; его рука обвивала стройную, мальчишескую фигуру девушки со светлыми волосами до плеч, с привлекательным, вероятно, лицом (по крайней мере, на этом снимке), но немного угрюмым и более чем немного – пятнистым от какой-то сыпи.

– Вы говорите, что знали его жену? – спросил Морс.

Шейла услышал булькающий хрип ванны наверху, и по какой-то необъяснимой причине ощутила, как холодная дрожь проползла по ее спине. Она чувствовала себя так же, как когда-то, еще молодой девушкой, когда однажды ответила на звонок вместо своего отца. Она вспомнила странные, почти пугающие вопросы...

Вошел посвежевший Филлипсон. Он извинился, что заставил Морса ждать, и в свою очередь Морс извинился за свое собственное незапланированное вторжения. Шейла внутренне вздохнула с облегчением, и спросила, что они предпочитают – чай или кофе. О том, чтобы предложить выпить, по-видимому, не могло быть и речи, Морс выбрал кофе и, как хороший хозяин, директор школы с ним согласился.

– Я пришел, чтобы спросить вас об Эйкаме, – сказал Морс с бойкой честностью. – Что вы можете рассказать о нем?

– Эйкам? Не так много на самом деле. Он оставил школу в конце моего первого года работы директором. Преподавал французский язык. Хороший квалифицированный учитель. Окончил университет в Эксетере (секундная запинка), – если я правильно помню.

– А как насчет его жены?

– У нее тоже была ученая степень в области современных языков. Они познакомились в университете, я думаю. На самом деле она преподавала у нас недолго, когда один из сотрудников был болен. Боюсь, что не слишком успешно.

– Почему это?

– Попался трудный класс – вы знаете, как это бывает. На самом деле она не была готова к такому.

– Вы имеете в виду, что они сели ей на шею?

– Боюсь, они основательно сбили с нее спесь.

– Вы имели в виду в переносном смысле, надеюсь?

– Я тоже надеюсь на это. Хотя до меня доходили слухи, от которых волосы вставали дыбом. Тем не менее, это была моя вина, не надо было принимать ее. Такого рода работа не для недотрог.

– Что вы сделали?

Филлипсон пожал плечами.

– Я должен был избавиться от нее.

– А как насчет самого Эйкама? Куда он делся?

– Перевелся в одну из школ в Кернарфоне.

– Он, наверное, получил продвижение по службе?

– Ну, нет, не совсем. У него был небольшой опыт работы – всего один год, но они могли пообещать ему карьерный рост. Я не мог.

– Он все еще преподает там?

– Насколько я знаю.

– Он был учителем Вэлери Тэйлор – вы знали об этом?

– Инспектор, было бы более справедливо, если бы вы сказали мне, почему вы так им заинтересовались? Я был бы в состоянии помочь больше, если бы знал, к чему вы клоните.

Морс обдумал этот вопрос.

– Беда в том, что я сам не знаю.

Поверил ли он ему или нет, но Филлипсон больше не настаивал.

– Ну, я знаю, что да, он учил Вэлери. Не самая яркая из его учениц, я думаю.

– Разве он когда-нибудь говорил с вами о ней?

– Нет. Никогда.

– Не было слухов? Сплетен?

Филлипсон сделал глубокий вдох, пока ему удавалось контролировать растущее раздражение.

– Нет.

Морс решил сменить тему.

– У вас хорошая память, сэр?

– Достаточно хорошая, я полагаю.

– Достаточно хорошая, чтобы вспомнить, что вы делали во вторник 2-го сентября этого года?

Филлипсон не вспомнил и сверился с ежедневником.

– Я был на конференции директоров школ в Лондоне.

– Где конкретно в Лондоне?

– Она проводилась в отеле «Ройял». И если вам необходимо знать, конференция началась в...

– Отлично. Отлично. – Морс поднял правую руку, но румянец гнева уже заливал щеки директора школы.

– Почему вы спрашиваете меня об этом?

Морс добродушно улыбнулся.

– Это был день, когда Вэлери написала своим родителям.

– Какого черта, на что вы намекаете, инспектор?

– Я буду опрашивать многих людей, задавая им одни и те же вопросы, прежде чем закончу это дознание, сэр. И некоторых из них доведу до ужасного стресса, я это знаю. Но я предпочел бы, чтобы вы меня поняли.

Филлипсон успокоился.

– Да я понимаю. Вы имеете в виду...

– Я ничего не имею в виду, сэр. Все, что я знаю, это то, что мне придется задать много неудобных вопросов; это то, за что мне платят. Я предполагаю, что также как и вам за вашу работу.

– Простите. Продолжайте и спрашивайте, что хотите. Я не буду возражать. Я был слишком самоуверен, сэр. – Филлипсон посмотрел на него резко.

– Видите ли, – продолжал Морс, – я хочу, если возможно, чтобы вы рассказали мне о том, что именно вы делали после обеда, когда Вэлери Тэйлор исчезла.

Миссис Филлипсон принесла кофе, и после того как она удалилась снова на кухню, ответ был аккуратно преподнесен на блюдечке.

– Я пообедал в тот день в школе, потом поехал в Оксфорд, посмотреть книги в «Блэквеллс»[15]. Потом я вернулся домой.

– Вы помните, в какое время вы вернулись?

– Около трех.

– Вы, кажется, помните вторую половину этого дня довольно хорошо, сэр?

– Это был важный день, не так ли, инспектор?

– Вы покупали какие-нибудь книги?

– Боюсь, что многого я не помню.

– У вас есть текущий счет в «Блэквеллс»?

С минуту Филлипсон колебался.

– Да. Но... но если бы я купил книгу в мягкой обложке или что-то подобное, я бы заплатил наличными.

– Но вы могли купить и нечто более дорогое?

Морс посмотрел вдоль впечатляющих рядов исторических работ на полках, которые покрывали две стены гостиной от пола до потолка, и вспомнил жалкую коллекцию Джонни Магвайра.

– Вы сможете проверить, я полагаю, – коротко ответил Филлипсон.

– Да. Я полагаю, нам придется. – Морс внезапно почувствовал, как он устал.

В половине двенадцатого ночи Шейла Филлипсон тихо на цыпочках спустилась вниз по лестнице и нашла бутылочку с кодеином. Она постоянно возвращалась к мыслям о ней, и она не могла выбросить ее из головы – ту страшную ночь, когда Дональд занимался с ней любовью, и назвал ее Вэлери. Она никогда не говорила об этом, конечно. Она просто не могла.

Внезапно она вскочила, выражение слепого ужаса в ее глазах начало слабеть, и она с облегчением опустилась на кухонный стул.

– О, это ты, Дональд. Ты напугал меня.

– Ты не можешь уснуть, дорогая?

Глава десятая

Морс с неохотой приступил к работе, когда появился поздно в своем кабинете в четверг утром. Он передал Льюису отчет о письме Вэлери и начал с кроссворда в «Таймс». Он посмотрел на часы, отметил время прямо на полях газеты и вскоре строчил ответы на полной скорости. Через десять минут он остановился. Он позволял себе лишь десять минут, и почти всегда в них укладывался. Но этим утром одна задачка осталась нерешенной.

– Что это, Льюис? EYES HAD I – AND SAW NOT[16]. Шесть букв, вторая А.

Льюис отложил отчет и сделал вид, что думает. Он вообще не умел разгадывать ребусы.

– Может быть «пастор», сэр?

– С какой стати это должен быть «пастор»?

– Ну, количество букв подходит.

– Так же, как еще в сто и одном слове.

– В каких же?

Морс, после долгих раздумий, произнес «казино».

– Я предпочитаю моего «пастора», сэр.

Морс отложил газету в сторону.

– Что ж. Что вы думаете о письме?

– Кажется, это ее письмо, не так ли?

Раздался стук в дверь, и молодая девушка вошла в кабинет с утренними бумагами и сложила их в лоток. Бегло и брезгливо Морс просмотрел сообщения.

– Здесь нет ничего срочного, Льюис. Давайте-ка сходим в лабораторию вместе. Я считаю, что старый Петерс постепенно впадает в маразм.

В настоящее время ему было чуть больше шестидесяти лет, ранее Петерс работал в течение двадцати лет патологоанатомом в Министерстве внутренних дел, и где-то внутри его мозговых извилин человечность по ошибке была выдавлена из его мыслительных процессов. Его манеры были клинически сухими, а слова, видимо, ему диктовал миникомпьютер, установленный внутри черепной коробки. Его ответы были медленными, механическими, безапелляционными. Не было случаев, чтобы он с кем-либо спорил. Он просто озвучивал информацию.

– Вы думаете, что это почерк Вэлери Тэйлор?

Он сделал паузу и ответил:

– Да.

– Можете ли вы всегда быть уверенны, в таких вещах, как почерк?

Он сделал паузу и ответил:

– Нет.

– Насколько вы уверены?

Он сделал паузу и ответил:

– На девяносто процентов.

– Вы удивитесь, если потом окажется, что она этого не писала?

– Да. Удивлюсь.

– Что заставляет вас думать, что она написала это?

Он сделал паузу и в краткой лекции тихо и доказательно поведал о петлях, и крючках, и завитушках. Но Морс упорно не желал смиряться.

– Вы можете подделать письмо, не так ли?

Он сделал паузу и ответил:

– Конечно.

– Но вы не думаете, что это подделка?

Он сделал паузу и ответил:

– Я думаю, что это написала девушка.

– Но почерк человека меняется с годами, не так ли? Я имею в виду, что письмо написано в точности, как в старых тетрадях.

Он сделал паузу и ответил:

– Основа построена на стиле всех наших почерков. Наклон может измениться, конечно, и другие мелкие вещи. Но помимо любых изменений, есть еще особый стиль, который несет в себе существенные черты наших личностных характеристик.

Он снова сделал паузу, и у Льюиса создалось впечатление, что он опять читает им лекцию.

– В греческом языке слово «символ» означает почерк, как мне говорили, – Льюис улыбнулся, очень довольный собой.

Морс поставил предпоследнюю задачу перед компьютером.

– Если бы вы были свидетелем, вы бы поклялись под присягой, что это определенно ее почерк?

Он сделал паузу и ответил:

– Я сказал бы присяжным то же, что и вам – что порядок вероятности находится где-то в районе девяноста процентов.

Морс повернулся, уже подойдя к двери.

– Вы могли бы подделать ее почерк убедительно?

Сухая счетная машина вдруг улыбнулась, ее колебания на этот раз были минимальны.

– У меня большой опыт в этой области, знаете ли.

– То есть вы могли бы?

Он сделал паузу и ответил:

– Я мог бы, да.

Уже в кабинете Морс поведал Льюиу о своем визите накануне вечером в резиденцию Филлипсона.

– Вам он не сильно нравится, верно, сэр?

Морс посмотрел огорченно.

– О, нет, я не обязан любить его. Просто я не думаю, что он был полностью откровенен со мной, вот и все.

– С каждым из нас случаются вещи, которые мы хотели бы скрыть, не так ли, сэр?

Мм.

Морс смотрел в окно. Есть глаза у меня – но я не вижу. EYES HAD I – AND SAW NOT. Шесть букв. Ответ по-прежнему ускользал от него. Как и ответ в данном деле. Целый оркестр инструментов и некоторые из них играют фальшиво.

– Вы знаете, Льюис, что слово orchestra (оркестр) – это анаграмма слова cart-horse (ломовая лошадь)?

Льюис не знал. Он лениво перелистывал входящую корреспонденцию.

– Вот оно как. Возможно, ответ в кроссворде вы сможете получить из анаграммы, сэр.

Свет воссиял в глазах Морса.

– Вы гений, Льюис. SAW NOT = WATSON.

Шерлок Холмс снова взял «Таймс», написал ответ и улыбнулся своему доктору Ватсону.

– Теперь давайте рассмотрим дело, как оно видится на данный момент.

Льюис сел и приготовился слушать. Морс продолжил.

– Мы можем уверенно считать, что письмо было написано либо самой Вэлери, либо другим лицом. Согласны?

– С коэффициентом девять к одному ставлю на Вэлери.

– Да, с сильными шансами у Вэлери. Теперь, если сама Вэлери написала письмо, мы можем разумно предположить, что она еще жива, что она, вероятно, сбежала в Лондон, что она все еще там, что она очень счастлива, чем бы она ни занималась, и не хочет возвращаться к Кидлингтон – и что мы тратим напрасно наше чертово время.

– Да, если мы найдем ее.

– Конечно. Что нам делать, если мы ее найдем? Вернем ее домой к мамочке и скажем ей, что она была непослушной девочкой? Какой смысл в этом?

– Было бы неплохо закрыть дело.

– Если это она написала письмо, то никакого дела нет.

Кое-что беспокоило Льюиса со вчерашнего вечера, и он спросил для очистки совести:

– Как вы думаете, было ли важно то, что миссис Гиббс сказала мне, сэр – ну, вы знаете, о девушке в квартире Магвайра?

– Сомневаюсь, – сказал Морс.

– Вы не думаете, что это могла быть Вэлери?

– Я говорю вам, Льюис. Она мертва – что бы ни говорил этот крючкотвор Петерс, она не могла написать это письмо.

Льюис застонал. После того, как у его начальника появившаяся идея прочно застревала в мозгах, было необходимо нечто катастрофическое, чтобы ее вытащить.

– Давайте предположим на минуту, что письмо было написано не Вэлери. В этом случае оно было написано кем-то, кто скопировал ее письмо, и скопировал его с огромной осторожностью и мастерством. Так?

– Но почему кто-то должен...

– Я перехожу к этому. Почему кто-то захотел заставить нас поверить, что Вэлери еще жива, если на самом деле она уже мертва? Ну, как я это вижу, есть простой и в подавляющем большинстве случаев убедительный ответ на этот вопрос. Кто-то хочет, чтобы мы поверили, что Вэлери все еще жива, потому что он или она видит вполне реальную опасность в том, что дальнейшее расследование полицией амурных дел Тэйлор, скорее всего, откроет правду, Льюис – что Вэлери умерла, и что кто-то убил ее. Я думаю, что по какой-то причине этот кто-то страшно перепугался и написал письмо, чтобы сбить нас со следа. Или более конкретно, чтобы сбить со следа Айнли.

Льюис чувствовал, что не может достойно возразить против этой странной гипотезы, а Морс продолжал.

– Существует еще одна возможность, которую мы не должны сбрасывать со счетов. Письмо могло быть написано кем-то именно из-за противоположной причины, – направить полицию снова по следу. И если хорошенько подумать, то именно так и произошло. Айнли все еще работал по делу Тэйлор – но неофициально. И когда он погиб, если бы не было письма, дело бы осталось там, где было – незаконченное и постепенно забытое. Но неожиданно пришло письмо, и что случилось? Стрейндж позвонил мне и приказал принять дело на доследование, фактически рассмотреть его повторно – уже официально. Именно то, что мы сейчас и делаем. Теперь давайте последуем за этой версией немного дальше. Кто хотел бы, чтобы полиция вновь открыла дело? Не убийца – это точно. Кто тогда? Это могут быть родители, конечно. Они могут думать, что полиция не слишком много сделала...

Льюис выглядел ошеломленным.

– Вы же не думаете, что Тэйлоры написали письмо, правда?

– Вам такая возможность не приходила в голову? – тихо спросил Морс.

– Нет.

– Ну, это нужно учитывать. В конце концов, она столь же вероятна, как и та, что некто хорошо поработал, подделав в письме почерк их дочери. Но есть гораздо более интересная возможность, я думаю. Письмо могло быть отправлено кем-то, кто знает, что Вэлери была убита, тем, кто хорошо представляет, кто ее убил, и кто хочет, чтобы убийцу привлекли к ответственности.

– Но почему...

– Минуточку. Предположим, что такой человек знал, что Айнли подошел опасно близко к истине, и, возможно, даже помог Айнли приблизиться к истине. Что происходит потом? Трагедия. Айнли погиб и все возвращается на круги своя. Посмотрите на это с другой стороны. Давайте предположим, что Айнли, отправившись в Лондон в понедельник, на самом деле нашел Вэлери Тэйлор живой. Вы следите за моей мыслью? Хорошо; она была найдена. На следующий день она пишет своим родителям. Ей больше нет никакого смысла скрываться. Если она не скажет им, скажет Айнли.

– Это похоже на правду, сэр.

– Ах. Но не существует ли другой интерпретации? Предположим теперь, что Айнли не нашел Вэлери – и я думаю, что так и было. Давайте предположим, что он нашел что-то гораздо более зловещее, чем живую и здоровую Вэлери Тэйлор. Потому что помните, Льюис, что-то привело Айнли в Лондон в тот день. Мы, возможно, не узнаем, что именно, но он все время приближался к истине. И когда он погиб, кто-то, Льюис, кто-то отчаянно захотел, чтобы его работу продолжили. И вот на следующий день после смерти Айнли, пишется письмо. Оно было написано именно потому, что Вэлери Тэйлор была мертва – не жива, и должно было создать именно тот эффект, который мы имеем. Дело было возобновлено.

Витиеватые теории Морса начали побеждать силы Льюиса к логическому анализу.

– Я не совсем понимаю некоторые из ваших гипотез, сэр, но... все они основаны на том условии, что она не писала письмо, не так ли? Я имею в виду, что если Петерс говорит это...

Девушка-курьер пришла снова и вручила Морсу эффектный цветной файл.

– Суперинтендант Стрейндж говорит, что вас это может заинтересовать, сэр. Оно не было проверено на отпечатки пальцев – он говорит, что это нехорошо.

Морс открыл файл. Внутри был дешевый коричневый конверт, уже открытый, отправленный накануне из центральной части Лондона, и адресованный Управлению полиции «Темз–Вэлли». Письмо было написано на линованной, белой бумаге для заметок.

Уважаемый мистер,

Я слышала, что вы пытаетесь найти меня, но я не хочу этого, потому что я не хочу возвращаться домой.

С уважением, Вэлери Тэйлор.

Он передал письмо Льюису.

– Не самый разговорчивый корреспондент, наша Вэлери?

Он поднял трубку и набрал номер лаборатории, после небольшой паузы на другом конце линии, Морс понял, что будет говорить с самим компьютером.

Глава одиннадцатая

Во второй раз за двадцать четыре часа Морс осознал, что изучает фотографии с более чем обычным интересом. Льюиса он оставил в кабинете, ему предстояло сделать множество телефонных звонков, а сам стоял неподвижно, глядя на молодую девушку, которая смотрела на него строго со стены гостиной. Тонкое лицо, темно-каштановые волосы и глаза, которые почти просили, если бы вы осмелились... и фигура, которая явно обещала нечто замечательное, если бы вы нашли смелость... Она была очень привлекательной девушкой и, как мудрецы Трои, впервые увидевшие Елену, Морс не почувствовал никакого реального удивления от того, что она стала причиной стольких неприятностей.

– Прекрасная девушка, которую мы ищем, – ваша дочь.

Миссис Тэйлор несмело улыбнулась, показав на фотографию.

– Это не Вэлери, сказала она, – это я.

Морс повернулся с нескрываемым удивлением.

– В самом деле? Я не знал, вы так похожи друг на друга. Я не хотел, чтобы... э-э...

– Я полагаю, что в те дни я выглядела необыкновенно приятно. Мне было тогда семнадцать лет, – более двадцати лет назад. Кажется, что прошло так много времени.

Морс смотрел на нее, пока она говорила. Ее фигура, все еще статная, теперь расплылась вокруг бедер, на ногах, хотя и по-прежнему изящных, проступала слабая сетка варикозного расширения вен. Но что изменилось больше всего – это ее лицо: под клочками седых волос проступали изношенные черты, зубы пожелтели, кожа на шее совсем обвисла. Но что-то было в ней до сих пор... Мужчинам повезло больше, подумал он; потому что они стареют гораздо менее заметно, чем женщины. На невысоком шкафу с правой стороны позади нее стояла изящная фарфоровая ваза. Подобно ей эта женщина, дорого и со вкусом одетая, не соответствовала этой тускло обставленной комнате. Морс обнаружил, что, нахмурившись, смотрит на нее слегка озадаченно.

Они разговаривали в течение получаса или около того, в основном о Вэлери; но она ничего не смогла добавить к тому, что так много раз уже сказала многим людям. Она вспоминала о событиях того дня, нервничая, как хорошо подготовленный ученик на экзамене по истории. Но это не было неожиданностью для Морса. В конце концов, как напомнил ему Филлипсон накануне вечером, это был довольно важный день. Он спросил о ней самой и узнал, что она недавно устроилась на работу, только по утрам, в магазин «Кэш энд Керри» – в основном выкладывала товар на полки; утомительно, большую часть времени на ногах, но это лучше, чем сидеть дома весь день, к тому же приятно иметь свои собственные деньги. Морс воздержался от вопроса, сколько денег она пропила и потратила на сигареты, но было кое-что, о чем он должен был спросить.

– Вы простите меня, миссис Тэйлор, если я задам вам несколько вопросов личного характера, не так ли?

– Я думаю, да.

Она откинулась на малиновый диванчик и закурила еще одну сигарету, ее рука слегка дрогнула. Морс почувствовал то, что должен был осознать раньше. Он смотрел, как она сидела, слегка раздвинув ноги, ее зовущие глаза по-прежнему бросали издалека скрытое приглашение. В этой женщине была откровенная, не утраченная чувственность. Это было почти осязаемо. Он глубоко вздохнул.

– Вы знали, что Вэлери была беременна, когда исчезла?

Ее глаза стали почти опасными.

– Она не была беременна. Я ее мать, понимаете? Тот, кто вам сказал это, – мерзкий лжец.

Ее голос стал более крикливым и вульгарным. Фасад пошел трещинами, и Морс поймал себя на мыслях о ней. Муж пропадает на работе. Длинные, одинокие дни, и дочь дома только в обеденное время.

Он не хотел задавать свой следующий вопрос. Это была одна из тех вещей, которые на самом деле не имели какого-либо отношения к делу. Он пришел ему в голову в первый раз, когда он взглянул на цветную открытку: к восемнадцатой годовщине свадьбы, а Вэлери в это время было почти двадцать – или было бы, если бы она была еще жива. Он сделал еще один глубокий вдох.

– Вэлери была ребенком вашего мужа, миссис Тэйлор?

Вопрос ударил в цель, и она отвернулась.

– Нет. Я родила ее прежде, чем познакомилась с Джорджем.

– Понятно, – мягко сказал Морс.

В дверях она повернулась к нему.

– Вы увидитесь с ним? – Морс кивнул. – Я не против того, если вы спросите его, но... но, пожалуйста, ничего не упоминайте о том, что вы сказали мне про Вэлери. Он был для нее всегда хорошим отцом, и он... он много заботился о Вэлери, особенно когда мы только поженились... тем более, что у нас не было своих детей. Если вы понимаете, о чем я. Ему было больно, я знаю, когда это случилось, и... и я не хочу, чтобы он страдал еще больше, инспектор. Он был хорошим мужем для меня; он всегда был хорошим человеком для меня.

Она говорила с удивительной теплотой и, пока она говорила, Морс увидел следы былой красоты на ее лице. Он услышал, как пообещал, что не скажет. Тем не менее, его заинтересовало, кто был настоящим отцом Вэлери, и может ли это быть настолько важным для него, чтобы выяснить. Если бы он мог это узнать. Если бы кто-нибудь это знал, – в том числе и мать Вэлери.

Когда он медленно вышел из дома, он задал себе еще один вопрос. Там было что-то, хотя и едва заметное, что-то вроде ключа к нервозности миссис Тэйлор; немного большей, чем естественная нервозность от встречи со странным человеком – даже странным полицейским. Это было больше похоже на случай с его секретаршей, когда он неожиданно влетел в свой кабинет и увидел, что она поспешно и виновато прикрывает некую личную маленькую вещь, которую ему не нужно было видеть. Может, был кто-то еще в доме во время его интервью с миссис Тэйлор? Он так и думал. Он молниеносно развернулся на каблуках и повернулся лицом к дому, из которого только что вышел – и он увидел его. Правая рука, державшая занавеску на окне верхнего этажа, слегка дернулась, и смутный силуэт скользнул спиной к стене. Всего мгновенье. Занавеска еще была; но признаков жизни уже не было. Так белая бабочка-капустница петляет вдоль живой изгороди, – и вдруг исчезает.

Глава двенадцатая

Морсу пришло в голову, когда он ехал по Вудсток-роуд, что из множества вещей, которые ему приходилось делать в жизни, он никогда раньше не посещал свалку. На самом деле, когда он миновал Уолтон-стрит и замедлил скорость на узких улицах, которые вели в сторону Джерико, он не мог ясно объяснить простой факт, что не знает точно, куда едет. Он свернул к Аристотел-лейн и проехал направо через горбатый мост, натянутый над каналом. Остановив «Ланчу» рядом с открытыми воротами, он прочел объявление, сообщившее ему, что несанкционированным транспортным средствам не разрешено ехать дальше и что нарушители будут преследоваться должностными лицами и лично шерифом Порт-Медоу. Он переключил скорость машины на первую передачу и поехал дальше, решив, что он, вероятно, может претендовать на «санкционированную» категорию, и, надеясь, что его никто не остановит. Никто этого и не сделал. Он медленно ехал по бетонке, вдоль пояса деревьев справа от него и открытого зеленого пространства Порт-Медоу по его левой стороне. Два раза, когда колонна грузовиков приближалась к нему, он был вынужден покидать трассу и съезжать на траву. Наконец, он подъехал к краю площадки, где высокие деревянные ворота с сеткой для крупного рогатого скота эффективно загораживали дальнейший проезд. Он вышел из машины и пошел дальше пешком, отметив, по ходу еще один знак, советовавший представителям общественности не трогать любые материалы, поскольку на них могли попасть вредные инсектициды. Он прошел более 200 ярдов, прежде чем увидел подлинный мусор. Уплотненная поверхность, по которой он шел, была гладкой и плотной, с явными следами гусениц бульдозеров, которые предали погребению тысячи тонн мусора под ним. Несомненно, трава и кустарники вскоре разрастутся и здесь, и животные вернутся на свои старые территории и поселятся снова в изгороди из папоротников и диких цветов. И люди придут и набросают вокруг мусор после своих пикников, и весь процесс начнется снова. Иногда Homo sapiens был на редкость отвратительным видом.

Он направился к единственному наблюдаемому признаку жизни – к сараю из рифленого железа, когда-то окрашенному в зеленый цвет, но сейчас ветхому и ржавому, оттуда неописуемо засаленный трудяга направил его дальше в сеть нечистот. Две сороки и зловещая с виду ворона неохотно обратились в бегство, когда он проходил мимо, и медленное хлопанье их крыльев омрачило его путь через пустыню. Наконец, Морс подошел к главной площадке котлована: банки от пепси и кока-колы, порванные хозяйственные перчатки, длинные мотки ржавой проволоки, пустые коробки от жидкости для мытья посуды; консервные банки, изношенная обувь, бутылки из-под любых напитков, древние автокресла и полная коллекция картонных коробок – это только малая часть увиденного. Морс отогнал уродливых мух, которые кружили над его головой, и обрадовался, найдя последнюю сигарету в пачке. Он отбросил пустую пачку прочь; это, похоже, не имело здесь большого значения.

Джордж Тэйлор стоял рядом с желтым бульдозером, пытаясь перекричать глубокое горловое рычание двигателя, и указывая его водителю на большой холм земли и камней, сложенных как крепостной вал вдоль неглубокого котлована. Морс лениво вызвал в воображении образ какого-нибудь археолога, который, спустя тысячи лет, может попытаться изучить стиль жизни человека двадцатого века, и, представив, сколько унылого мусора он найдет, Морс посочувствовал ему.

Джордж был грузным, широкоплечим человеком, не слишком умным, может быть, но, как показалось Морсу, честным и достаточно симпатичным. Он сел на ржавую жестяную бочку, сам Морс отклонил предложение разместиться подобным образом, предположив, что штаны Джорджа, вероятно, были защищены от вредного воздействия любой отравы. Так они и разговаривали, а Морс пытался представить сцену, которая должна была происходить каждый вечер в доме Тэйлоров: Джордж приезжал домой, грязный и усталый, в 6.15 или около того; миссис Тэйлор готовила ужин и мыла посуду; и Вэлери – но, что он знал о Вэлери? Время от времени снисходительно делала хоть какую-то домашнюю работу? Он не знал. Три изолированные личности под одной крышей, и все вместе представляющие так любимую статистическую единицу социологии – семью. Морс расспрашивал о Вэлери – о ее жизни дома, о ее жизни в школе, о ее друзьях, кто ее любил и кто ее не любил, – но не узнал ничего нового.

– Вы никогда не думали, что, возможно, Вэлери убежала, потому что она ждала ребенка?

Джордж медленно закурил папиросу и уставился на битое стекло, которое валялось на земле у его ног.

– Вы думаете про всякое, не так ли, когда это происходит. Я помню, когда она была младше, она иногда приходила немного поздно – и я обычно ломал голову, что произошло. – Морс кивнул. – У вас есть семья, инспектор?

Морс покачал головой и, как Джордж, уставился на землю у своих ног.

– Смешно, на самом деле. Вы представляете самые страшные вещи. А потом она возвращается, и вы чувствуете себя вроде как счастливым и злитесь в то же самое время, если вы понимаете, что я имею в виду.

Морс думал, что понимал; он увидел душевную боль и печаль во всем этом, и в первый раз начал надеяться, что Вэлери Тэйлор была еще жива.

– Она часто приходила домой поздно?

Джордж колебался.

– На самом деле, нет. Ну, до шестнадцати лет, во всяком случае.

– А потом?

– Ну, не слишком поздно. Во всяком случае, я всегда нервничал, ожидая ее.

Морс выразился более прямо.

– Она когда-нибудь отсутствовала всю ночь?

– Никогда.

Это была твердой и категоричный ответ, но Морс спросил себя, было ли это правдой.

– Когда самое позднее? После полуночи?

Джордж кивнул довольно печально.

– Намного позже этого, так?

– Иногда.

– Вы ее ругали?

– Жена сильно нервничала, конечно. Ну, так же как и я, на самом деле.

– А после этого, она часто отсутствовала допоздна?

– Ну, нет. Не часто. Только один раз за последние несколько недель. Она сказала, что собирается на вечеринку со своими друзьями, или что-то подобное. – Он потер рукой щетину на подбородке и покачал головой. – В наши дни было не так, когда мы были мальчиками. Я не знаю.

Морс молча размышлял, а Джордж пнул сплющенную банку от кока-колы на несколько ярдов дальше.

– Разве вы давали ей много карманных денег? – спросил Морс.

– Фунт в неделю – иногда немного больше. Но в выходные дни она работала на кассе в супермаркете. Деньги тратила на одежду в основном – обувь, такого рода вещи. Ей никогда не хватало денег.

С мощным рычанием бульдозер перебросил еще несколько кубических ярдов земли на вонючий участок из отбросов, а затем медленно отъехал, маневрируя по диагонали к следующей куче, рассекая землю узорчатыми гусеницами, следы которых Морс заметил ранее. И когда, сверкая зубами, ковш снова впился в рыхлую почву, что-то смутно шевельнулось в глубине души Морса; но Джордж вновь заговорил.

– Тот инспектор, который погиб, вы знаете, он приходил ко мне несколько недель назад.

Морс стоял неподвижно, затаив дыхание, как будто малейшее движение могло привести к летальному исходу. Заданный им вопрос, как он надеялся, выражал лишь случайное любопытство.

– Чего же он хотел от вас, мистер Тэйлор?

– Смешно, на самом деле. Он задал мне тот же вопрос, что и вы. Знаете, отсутствовала ли Вэлери ночью.

Кровь Морса побежала немного быстрее, его серо-голубые глаза заглянули в прошлое и, казалось, мельком увидели, что случилось несколько недель назад... Еще одна колонна грузовиков прогрохотала и заехала вверх, на склон готового штабеля из последней партии мусора, и Джордж встал, чтобы продолжить работу.

– Боюсь, от меня было не много толку, инспектор.

Морс потряс грязную, мозолистую руку Джорджа, и собрался уходить.

– Как вы думаете, она жива, инспектор?

Морс посмотрел на него с любопытством.

– А вы?

– Ну, есть письмо, правда же, инспектор?

По какой-то странной, интуитивной причине Морс почувствовал в вопросе какую-то неправду, и слегка нахмурился, наблюдая за Джорджем Тэйлором, который подошел к грузовику. Да, было письмо, и теперь он надеялся, что написала его Вэлери, но...

Он постоял еще, осматриваясь вокруг.

А ты, Морс, не хотел бы застрять в грязной дыре, вроде этой, – вероятно, на всю оставшуюся жизнь? И когда кто-то захочет встретиться с тобой, все, что ты сможешь предложить, – это старую ржавую бочку из-под вредного инсектицида. У тебя есть свой собственный черный кожаный стул, и белый ковер, и скандинавский стол из полированного дуба. Некоторые люди удачливее, чем остальные.

Когда он уходил, желтый бульдозер подтолкнул своим ковшом следующую кучу земли; а потом проедет каток и постепенно разровняет поверхность глины, как хороший повар – шоколадную глазурь на торте.

Глава тринадцатая

Льюис уже ушел, когда Морс вернулся в 5.30 к себе в кабинет, хотя чувствовал, что будет разумнее всего последовать за ним. В его руках были теперь многие части мозаики, некоторые из них выглядели как большие уродливые куски, которые не поместились бы в любом месте; но лишь пока – если у него будет время, он подумает над этим. На данный момент он был слишком близко к ним. Отдельные деревья были видны достаточно ясно, но не конфигурация леса в целом. Если отойти немного назад, и взглянуть на вещи с большего обзора – получиться как раз то, что нужно.

Он принес чашку кофе из столовой, и сел за стол. Заметки, сделанные Льюисом, лежали в отдельной папке, их он сознательно отложил в сторону. Происходили и другие события в жизни, кроме дела Тэйлор, хотя в данный момент он не мог вспомнить, какими они были. Он подошел к лотку с отчетами и прочел о недавней серии взрывов зажигательных бомб, роли полиции на поп-фестивалях, и безобразном хулиганстве после последней домашней игры «Оксфорд Юнайтед». Было несколько интересных сообщений. Он проставил на них свои инициалы и воткнул отчеты в свой лоток. Очередной сотрудник по списку сделает то же самое; быстро перелистает, проставит свои инициалы, и засунет их в свой лоток. Поступало слишком много сообщений, и с ними росла уверенность, что они приносили только беспокойство. Он будет голосовать за мораторий на все отчеты в течение следующих пяти лет.

Он сверился с ежедневником. На следующее утро он должен быть в суде, и ему лучше вернуться домой и сменить рубашку. Было 6.25 вечера, он почувствовал голод. Ах, хорошо. Он зайдет по пути в китайский ресторан и выберет... Он натягивал пальто, выбирая между королевскими креветками и куриной лапшой, когда зазвонил телефон.

– Личный звонок от мистера Филлипсона. Мне соединить его с вами, сэр? – Голос девушки на коммутаторе тоже звучал устало.

– Вы работаете так поздно, инспектор?

– Я собирался уходить, – сказал Морс с зевотой в голосе.

– Вам повезло, – сказал Филлипсон. – А у нас еще будет заседание родительского комитета – меня самого не будет дома до десяти.

Морс был впечатлен, директор школы попал в точку.

– Я решил позвонить, чтобы сказать, что я проверил «Блэквеллс» – вы помните? – о покупке книги.

Морс посмотрел на отчет Льюиса и закончил предложение за него.

– ...и вы купили «Исследования историографии» Момиглиана, опубликованное Вейденфельдом и Николсоном за 2,50 фунта.

– Значит, вы проверили?

– Ага.

– Ну что ж. Я думал, э-э... я просто решил сообщить вам.

– Вдумчивый вы, сэр. Я ценю это. Вы говорите из школы?

– Да, из моего кабинета.

– Интересно, нет ли у вас там телефонного номера мистера Эйкама?

– Минуточку, инспектор.

Морс, прижав трубку к уху, прочитал остальные записи Льюиса. Пока ничего от Петерса о втором письме; ничего особенного ни от кого...

Для тех, у кого менее острый слух, он был бы совсем незаметен. Но Морс услышал и понял, что опять кто-то подслушивает телефонные разговоры директора. Кто-то, кто был за пределами кабинета директора; и мысли Морса легко скользнули вдоль мозговых извилин.

– Вы там, инспектор? У нас есть два номера Эйкама – один в школе, один дома.

– Давайте оба, – сказал Морс.

После этого, придерживая трубку, он посидел и подумал мгновение. Если Филлипсон хотел воспользоваться телефоном в своем кабинете, он сначала должен набрать 9 (автоматический выход на внешнюю линию), а затем – код и номер абонента. Морс запомнил этот набор, когда посещал школу. Но если он, Морс, хотел позвонить Филлипсону, он не смог бы связаться с ним, если бы кого-то не было на коммутаторе вне кабинета; и он сомневался, что верная миссис Уэбб задержалась этим вечером на рабочем месте.

Он подождал пару минут и позвонил.

Брр... брр. Ему ответили почти сразу.

– Школа «Роджер Бэкон».

– Это кто, директор школы? – спросил Морс невинно.

– Нет, это Бэйнс. Заместитель директора. Я могу вам помочь?

– Ах, мистер Бэйнс. Добрый вечер, сэр. По сути дела, вас-то я и надеялся заполучить. Меня, э-э, интересует, не могли бы мы встретиться. Дело снова касается той девушки – Тэйлор. Есть несколько вопросов, которые вы могли бы прояснить.

Бэйнс должен освободиться без четверти десять, и он может подойти в паб «Уайт Хорс» вскоре после этого. Сейчас самое время.

Морс был доволен собой. Он был бы еще довольнее, если бы увидел глубоко обеспокоенное лицо Бэйнса, когда он пожал плечами и пошел в Большой зал, где проходила встреча с членами родительского комитета.

Вернувшись в кабинет, Морс почувствовал, что он в хорошей форме. Возможно, дело продвигалось бы легче, если бы он мог взглянуть на него с верной стороны, и, как сказал Бэйнс «сейчас самое время». Долгий, спокойный, холодный, индивидуальный взгляд на дело. Но он никогда так не работал. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и в течение часа его мозг кипел в непрестанной суматохе. Идеи, идеи в изобилии, но до сих пор набросок картины ускользал от него. Одна или две части ложились точно на свое место, но при этом совершенно не соответствовали многим другим частям мозаики. Это было как выкладывание голубого неба в верхней части пазла, без облаков, даже без одинокой чайки, которая разорвала бы безграничную монохромность.

К девяти часам у него заболела голова. Оставь это. Дай ей отдохнуть и вернись позже. Как и с кроссвордами. Ответ придет; он придет.

Он просмотрел телефонные коды и обнаружил, что может связаться с Кернарфоном через коммутатор. Это был Эйкам, – тот, кто ответил.

Как можно лаконичнее Морс объяснял причину своего звонка, а Эйкам вежливо вставлял правильные звуки понимания и одобрения. Да, конечно. Да, конечно, он помнил Вэлери и на следующий день она исчезла. Да, он помнил все это хорошо.

– Понимаете ли вы, что были одним из последних людей, которые видели Вэлери, прежде чем она, э-э... прежде чем она исчезла?

– Да, я понимаю.

– На самом деле, вы провели самый последний школьный урок, после которого ее никто никогда не видел, верно?

– Да.

– Я говорю об этом, сэр, потому что у меня есть основания полагать, что вы попросили Вэлери увидеться с вами после урока.

– Да-а... я думаю, что я это сделал.

– Помните, почему, сэр? – Эйкам помолчал какое-то время, и Морс пожалел, что не может видеть лицо школьного учителя.

– Насколько я помню, инспектор, она должна была сдавать экзамен по французскому на следующей неделе, а ее домашняя работа была, ну, очень страшной, и я собирался поговорить с ней об этом. Боюсь, что у нее было мало шансов на экзамене.

– Вы сказали, сэр, что собирались с ней увидеться.

– Да, все верно. Так получилось, что мне не представилась эта возможность. Она торопилась, так она сказала.

– Она сказала, почему?

Ответ был готов на сей раз, и он лишил ветра паруса Морса.

– Она сказала, что должна увидеться с директором.

– О, я понимаю. – Еще одна часть паззла, которая не подошла. – Ну, спасибо, мистер Эйкам. Вы были весьма полезны. Я надеюсь, что ни от чего важного вас не оторвал.

– Нет-нет. Просто проверял тетради, вот и все.

– Ну, оставляю вас с ними. Огромное спасибо.

– Не за что. Если я могу помочь каким-то образом, не стесняйтесь, звоните мне, ладно?

– Э, да. Хорошо. Еще раз спасибо.

Морс долго сидел неподвижно и уже начал задаваться вопросом, может ему стоит перевернуть мозаику с ног на голову и начать выкладывать голубое небо снизу. Не существовало никаких сомнений: он должен идти домой, как и обещал себе раньше. Он просто шел вслепую по лесу, натыкаясь на одно несчастное дерево за другим. Но он не мог пока вернуться домой; у него была назначена встреча.

Бэйнс уже был в пабе и встал, чтобы купить инспектору выпить. В салоне было тихо, они сели в углу и пожелали друг другу крепкого здоровья.

Морс попытался мысленно набросать его портрет. Твидовый пиджак, серые брюки, лысина на макушке и довольно вялая растительность по краям, но, сразу видно, не дурак. Его глаза смотрели строго, и Морс представил себе его учеников, которым никогда не дождаться никаких вольностей от Бэйнса. Он говорил с легким шотландским акцентом, и, слушая Морса, почесывал низ своих ноздрей указательным пальцем. Это раздражало.

Как обычно проходят игровые занятия во вторник во второй половине дня? Почему не отмечают присутствующих учеников? Была ли вероятность того, что Вэлери, по сути, вернулась в школу после обеда, и только потом исчезла? Как именно ученики умудряются сбегать с занятий, что было, очевидно, достаточно широко распространено? Было ли какое-то место у прогульщиков, где несостоявшиеся спортсмены могли спокойно прятаться достаточно долго? Или подымить, возможно?

Бэйнса, казалось, это довольно сильно позабавило. Он мог бы дать мальчикам и девочкам несколько советов как отлынивать от игр! Ей-богу, он мог. Но это вина учителей. Преподаватели игровых уроков были чертовски ленивы – хуже, чем дети. Некоторые из них даже не затрудняли себя переодеванием в спортивную форму. И вообще там было так много мероприятий: фехтование, дзюдо, настольный теннис, легкая атлетика, лапта, баскетбол – подобное самовыражение полный нонсенс. Никто не знал, кто придет на занятие, кого ожидать, когда и где. Чертовская глупость. Дело немного ужесточилось с приходом нового директора, но улучшилось ненамного. У Бэйнса складывалось впечатление, что при всех его возможных достоинствах, Филлипсону еще предстоит пройти долгий путь. Где они прячутся? Мест множество. Он однажды нашел с полдюжины курилок, в то время как в самой школе было практически пусто. Очень немногие из них просто уходили домой, хотя, некоторые из них не приходили вовсе. Однако, как и директор, он по вторникам после обеда, на самом деле, не присутствовал в школе. Это была не плохая идея, хоть раз в неделю пораньше уходить с работы – иметь свободное время во второй половине дня. Директор школы пытался сделать такой график для всех сотрудников. Соединить все их свободные периоды вместе, и пусть они отсутствуют или утром, или после обеда. Проблема была в том, что это означало чертовски много работы для парня, который составлял расписание занятий. Для него!

Пока он говорил, Морса заинтересовала горечь, явно проступавшая в его отношении к Филлипсону; захочет ли он, случись что, бросить спасательный круг тонущему рулевому? Он вскользь упомянул, что знает о постигшей Бэйнса неудаче с работой; и купил еще пива. Да (признался Бэйнс), ему немного не повезло, и возможно, не один раз. Он считал, что мог бы руководить школой, и более того, Морс чувствовал, что он был прав. Жадный и эгоистичный (как большинство мужчин), но проницательно компетентный. Прежде всего, подумал Морс, он бы воспользовался властью. Но теперь, когда осталось мало шансов на власть, возможно, возник определенный элемент темного удовлетворения от наблюдения за неадекватностью других и тихая радость от их неудач. Этому не было ни одного слова в английском языке. Немцы называют это Schadenfreude[17]. Получит ли Бэйнс эту работу, если Филлипсона уволят, или если по какой-то причине он должен будет сам уйти? Морс думал, что обязательно получит. Но как далеко он зашел бы, активно способствуя такой ситуации? Хотя, может быть, Морс как обычно приписывал слишком много цинизма своим ближним, поэтому решил перенести свое внимание на простодушного человека, который сидел напротив него, открыто и занятно рассказывая о жизни в общеобразовательной школе.

– Вы когда-нибудь учили Вэлери? – спросил Морс.

Бэйнс усмехнулся.

– В самом начале – как раз в течение года. Она тогда путала трапецию с батутом.

Морс тоже улыбнулся.

– Она вам нравилась?

Это был отрезвляющий вопрос, и проницательность снова засветились в глазах Бэйнса.

– Все было при ней.

Но это был странно неудовлетворительный ответ, и Бэйнс это понимал. Он начал тараторить о ее академических успехах или, вернее, отсутствии таковых, а потом съехал на байку о том, как нашел сорок два варианта написания слова «равнобедренный», проверяя работы первогодок.

– Вы знакомы с миссис Тэйлор?

– О, да.

Он встал и предложил, пока было время, еще по одной пинте. Морс понял, что поворот в разговоре был сделан сознательно, и почувствовал сильный соблазн отказаться. Но он этого не сделал. Во всяком случае, он собирался попросить Бэйнса о довольно деликатной услуге.

Морс спал беспокойно в ту ночь. Ломанные изображения крутились в голове, как битое стекло, усыпавшее свалку. Он ворочался в постели; но веселая карусель вышла из-под его контроля, и в 3.00 утра он встал, чтобы сделать себе чашку чая. Вернувшись в постель перед рассветом, он попытался, закрыв глаза, сосредоточиться на точке в трех дюймах перед носом, и постепенно механизм круговерти начал замедляться, все медленнее и медленнее, а затем совсем остановился. Ему приснилась красивая девушка, медленно расстегивающая верхнюю часть кофточки, ее бедра чувственно покачивались над ним, в то время как молния на ее юбке скользила вниз. А потом она положила длинные тонкие пальцы на свое лицо, отбросила маску в сторону, и он увидел лицо Вэлери Тэйлор.

Глава четырнадцатая

С Морсом было совсем неплохо работать. Странный это был начальник временами, и пора бы ему давно жениться; о чем все говорили. Но не такой уж плохой. Он работал с ним и раньше, и наслаждался этой работой большую часть времени. Иногда он казался самым обычным товарищем. Реальная проблема заключалась в том, что ему всегда нужно было найти комплексное решение, а у Льюиса был достаточный опыт работы полиции, и он понимал, что в основном преступная деятельность была обязана своим происхождением простым, дешевым и низменным побуждениям. Лишь немногие преступники были достаточно умны или изворотливы, чтобы разработать хитрые стратагемы, которые Морс имел обыкновение приписывать им. На взгляд Морса простые факты в любом случае, казалось, по ходу дела обрастали крючками и петлями, создавшими возможность бесконечных ассоциаций и комбинаций. То, чего великий человек не мог сделать, несмотря на все свои сюрпризы, – это поставить в один ряд несколько простых фактов и придумать им объяснение само собой разумеющееся.

Письма от Вэлери были примером. Первое из них, как сказал Петерс, конечно, написала сама Вэлери. Почему же тогда не предположить, что это так и было, и двигаться от этого? Но нет. Moрс верил, что письмо было подделано только потому, что это лучше соответствовало каким-то его фантастическим предположениям, что само по себе неудачно порождало какую-то столь же невероятную гипотезу. А потом было второе послание. Морс много о нем не распростронялся; вероятно, усвоил урок. Но даже если бы он признал, что Вэлери Тэйлор написала письма, он никогда не поверит настолько простому факту, что ей надоели и дом, и школа, и она просто сбежала, как сотни других девушек, которые делают это каждый год. Тогда почему бы не Вэлери? Правда заключалась в том, что Морс находил это слишком легким; не было подходящих вызовов для его породистого ума. Да, так и было.

Льюис хотел бы иметь несколько дней для своего собственного расследования в Лондоне; он бы проявил свою собственную инициативу. Он мог бы найти что-то. В конце концов, нашел же Айнли – ну, по словам Морса нашел. Но об этом можно было только гадать. Не было обнаружено никаких доказательств. Не было ли гораздо вероятнее, что Айнли ничего не нашел? Если он погиб в тот же день, когда на самом деле нашел некую жизненно важную подсказку – после двух лет бесплодных поисков – это было огромным совпадением. Слишком большим. Но нет. Сам Морс беспечно верил в такие совпадения.

Он пошел в столовую за чашкой чая и подсел к констеблю Диксону.

– Еще не раскрыли убийство, сержант?

– Что за убийство?

Диксон усмехнулся.

– Только не говори мне, что они поставили старину Морса на случай с без вести пропавшей, потому что я в это не верю. Давай, сержант, колись.

– Не в чем колоться, – сказал Льюис.

– Брось! Я тоже работал по делу Тэйлор, чтоб ты знал. Мы все обыскали – даже протралили водоем за их домом.

– Ну, вы не нашли тело. А если у вас нет тела, мой мальчик, у вас нет убийства, верно?

– Впрочем, Айнли думал, что она свалила куда-то, разве нет?

– Ну, такая возможность всегда есть, но... Послушай, Диксон, – он повернул спинку стула кругом и облокотился на нее перед констеблем. – Ты кого-нибудь убил, предположим? И у тебя на руках имеется тело, не так ли? Как бы ты избавился от него? Давай, расскажи мне.

– Ну, есть сто и один способ.

– Так какие?

– Ну, для начала, есть водоем.

– Но его вы проверили, ты же говорил.

Диксон посмотрел слегка презрительно.

– Да, но я имею в виду, что это чертовски огромный водоем. Вам потребуется чуть-чуть удачи, вот так, сержант.

– Что еще?

– Была там еще печь в школьной котельной. Господи, да не останется никаких следов, если ее туда засунуть.

– Помещение котельной было заперто.

– Брось! Предположим, было, раз ты говоришь. Во всяком случае, кто-нибудь взял ключи.

– От тебя никакой помощи, да, Диксон?

– Похоронить ее можно было достаточно легко. Так, как обычно и происходит с мертвыми телами, а, сержант?

Он был немало удивлен своей собственной шуткой, и Льюис оставил его в покое во славе его.

Он вернулся в кабинет и сел напротив пустого стула. Что бы он ни думал о Морсе, ему было не очень весело без него...

Он подумал об Aйнли. Он не знал о письмах. Если бы он знал... Льюис был озадачен. Почему Морса больше не волновали письма? Конечно, два из них должны быть написаны в Лондоне, а не сидя на заднице, здесь в Кидлингтоне. Морс всегда говорил, что они были командой, вдвоем. Но они не работали как команда вообще. Иногда его снисходительно похлопывали по спине, но в основном он просто делал то, что скажет начальник. Совершенно точно и почти безупречно. Но он дорого бы дал, чтобы поработать самому в Лондоне. Он, конечно, всегда мог предложить такую идею. Почему нет? И действительно, почему бы и нет? И если бы он нашел Вэлери и что-то доказал Морсу? Не то, что б он хотел доказать, что он неправ на самом деле, но Морс был такой упрямый козел. В саду Льюиса честолюбие не было сорняком, который разрастался вольготно.

Он отметил, что Морс, очевидно, прочитал заметки, которые он сделал, и ощутил легкое удовлетворение. Морс, должен вернуться в управление после посещения Тэйлоров; и Льюис задавался вопросом, какое замечательное здание его старший офицер сумеет возвести на основе этих двух интервью.

Зазвонил телефон, и он ответил. Это был Петерс.

– Скажите инспектору Морсу то же, что и раньше. Различные ручки, бумага различных видов, другой конверт, другой штемпель. Но вердикт тот же, что и раньше.

– Вы имеете в виду, что это написала Вэлери Тэйлор?

Петерс сделал паузу:

– Я не говорил этого, не так ли? Я сказал, что вердикт тот же, что и раньше.

– Значит, те же шансы, как и раньше?

Он сделал паузу:

– Степень вероятности примерно та же самая.

Льюис поблагодарил его и решил немедленно сообщить информацию Морсу, который сказал ему, что если появится какое-нибудь важное сообщение, то желательно дозвониться до него. Разве это не было достаточно важно? И в то же время, он хотел упомянуть по телефону о своей идее. Иногда это было проще сказать по телефону. Он знал, что Морс опрашивал свидетелей, и что он должен закончить в ближайшее время. Морс перезвонил через час.

– Что вы хотите, Льюис? Вы нашли труп?

– Нет, сэр. Но позвонил Петерс.

– Неужели сам лично? – внезапно в голосе Морса послышался заметный интерес. – И что же сказал старый грубиян, что на этот раз?

Льюис сказал ему, и удивился кроткому воспринятию последней информации.

– Спасибо, что дали мне знать. Послушайте, Льюис, я закончил здесь, и теперь, я имею в виду после обеда, смываюсь прочь. Мне всю ночь снились чертовы ужасы, и я думаю пойти поспать. Приглядите за моими делами, хорошо?

Льюису показалось, что он полностью потерял интерес к делу. Морс старался изо всех сил доказать, что было убийство; и теперь, узнав, что потерпел неудачу, он решил лечь спать! Это был, как всегда, хороший способ показать, что все остальное мелочь.

– Мне просто интересно, сэр. Не кажется ли вам... это может быть хорошей идеей, если бы я съездил в Лондон. Вы знаете – сделать несколько запросов, оглядеться вокруг.

Морс перебил его сердито с другого конца линии.

– Какого черта вы говорите, человек? Если вы собираетесь работать со мной по этому делу, ради Бога, вдолбите одну вещь в ваш толстый череп, слышите? Вэлери Тэйлор не живет в Лондоне или где-либо еще. Вы поняли? Она умерла.

Связь тоже умерла.

Льюис вышел из кабинета и захлопнул за собой дверь. Диксон был в буфете; Диксон всегда был в буфете.

– Еще не раскрыли убийство, сержант?

– Нет, я нет, – прорычал Льюис.

И чертов инспектор Морс тоже.

Он сидел один в дальнем углу и помешивал свой кофе с едва контролируемой яростью.

Глава пятнадцатая

Краткое бабье лето, сияющее и благотворное, почти закончилось. В пятницу вечером прогноз погоды на выходные был неутешительным, – переменчивая погода с возможным сильным ветром и дождем; и в субботу уже заметно холоднее, с темными тучами с запада, нависшими над севером Оксфордшира. Мрачный метеоролог поздно ночью показал нации карту Британских островов, почти неразличимую под сеткой концентрических миллибар с эпицентром где-то над Бирмингемом, и угрожающим тоном возвестил о слабых фронтах и связанных с ними депрессиях. Воскресенье началось с порывистого и сырого ветра, и хотя угроза бури с дождевыми ливнями еще не миновала, к 9.00 с любопытством замерли почти сказочной красоты ранние утренние улицы, по которым немногие люди, казалось, двигались как в немом кино.

От Карфакс (в центре Оксфорда) в западном направлении ведет Квин-стрит, ее вскоре сменяет Парк-энд-стрит, далее с левой стороны и прямо напротив железнодорожного вокзала, появляется Кемпински-стрит, где стоят в ряд тихо стареющие дома ленточной застройки. В пять минут десятого дверь одного из них открылась, и человек прошел к концу улицы, открыл выцветшие зеленые двери своего гаража и вывел из него машину. Это была тупоносая машина того черного цвета, который поглощал любые попадавшие на нее солнечные лучи, хром на ее переднем и заднем бамперах проржавел до грязно-коричневого цвета. Придет время, и он купит новую машину, на самом деле денег у него было более чем достаточно для этого.

Он поехал в Сент-Джилс и оттуда до Вудсток-роуд. Было бы немного быстрее, и, конечно, прямее проехать вверх по Бэнбери-роуд; но он хотел избежать Бэнбери-роуд. В верхней части Вудсток-роуд он повернул на кольцевую дорогу. Увеличив скорость до скромных 45 миль, он выехал из Оксфорда вниз по длинному, пологому холму, который вел к Кидлингтону. Здесь (он надеялся, что незаметно) он оставил свою машину в переулке, который находился всего в нескольких минутах ходьбы от школы «Роджер Бэкон». Это была странная просьба. Даже больше того; это была непонятная просьба. Он шел довольно быстро, натянув свою фетровую шляпу на глаза и скрючившись в теплом, темном пальто.

Он завернул за угол и осторожно бросил взгляд по сторонам, но никого не заметил. Отсюда по черному асфальту центральной игровой зоны он направился в сторону двухэтажного, с плоской крышей центрального административного блока, недавно построенного из желтого кирпича. Главная дверь была заперта; но у него есть ключ. Он отомкнул дверь и тихо вошел. Внутри висела мертвая тишина привычной обстановки; его шаги эхом отдавались по паркетному полу, и запах полироли вернул его назад к давним временам. Он опять осмотрелся вокруг и быстро поднялся по лестнице. Дверь в кабинет секретаря была заперта; но у него есть ключ. Он вошел и запер за собой дверь. Он подошел к двери в кабинет директора школы. Дверь была заперта; но у него есть ключ. Он вошел и почувствовал внезапный страх. Но никаких причин для страха не было. Он подошел к большому шкафу. Заперто, но у него есть ключ. Он открыл его и вытащил папку с пометкой «кадровые назначения». Он просмотрел всю толстую папку и заменил ее на следующую; потом следующую, и следующую. Наконец, он нашел нужный документ. Он представлял собой лист бумаги, который он никогда раньше не видел; но для него он не содержал никаких сюрпризов, потому что он знал о его содержании. В офисе снаружи он включил ксерокс. Это заняло всего тридцать секунд, и две копии были сделаны (хотя его просили только об одной). Он осторожно возвратил оригинальный документ в картотеку, повторно запер дверь кабинета, отомкнул и повторно запер наружную дверь, и проделал обратный путь вниз по лестнице. Украдкой он выглянул наружу. Без пяти десять и никого в поле зрения. Он запер главную дверь и покинул школьные владения.

Он счастливчик. Никто не видел его, и он ускорил шаги. Какой-то человек остановился на тротуаре у его машины, но потом двинулся дальше, виновато дергая за поводок маленькую белую собачку, на несколько мгновений отсрочив неизбежную дефекацию.

Этим же воскресным утром Шейла Филлипсон собирала падалицу под яблонями. Траву следовало бы снова скосить, так как в последние солнечне недели темные стебли удлинились и прорасли, образовав темно-зеленые пятна; она поговорит об этом с Дональдом. Или же нет? Он стал обидчивым и нагрубил ей на прошлой неделе – почти наверняка из-за этой девушки! Хоть это так не похоже на него. Когда он принял на себя директорские обязанности и ответственность с воодушевлением и уверенностью, это слегка удивило ее. Нет, обычно он редко волновался. Там должно быть что-то большее; что-то с ним не так.

Она стояла с корзиной яблок в руке и смотрела на свой сад: на высокую живую изгородь, которая окружала их владения, на кусты и кустарники и декоративные травы, которые сочетались с ней так чудесно в своей зеленой пестроте. Это было почти пугающе красиво. И чем больше она дорожила всем этим, тем более ее пугало то, что она может все потерять. Как она хочет все это сохранить! Она стояла под тяжелыми ветками яблонь, ее лицо стало твердым и решительным. Она сохранит все это – для Дональда, для детей, для себя. Она не отдаст ничего, никто не заберет у нее это!

Дональд, выйдя из дома, присоединился к ней и сказал (хвала!), что самое время снова скосить траву, порадовался обещанному яблочному пирогу на ужин, игриво и любяще поцеловал в щеку. Возможно, в конце концов, окажется, что она волновалась по пустякам.

В полдень говядина и пирог стояли в духовке, и, пока готовились овощи, она смотрела в окно, как он подстригал газон. Но параллельные валки, кажется, не так аккуратно резали, как обычно – и вдруг она застучала руками по окну и истерически закричала: «Дональд! Ради Бога!» Так получилось, что он чуть было не сжевал электрический гибкий кабель свинцовыми лезвиями газонокосилки. Она читала о молодом парне, всего неделю назад, который сделал то же самое: для него мгновенно и трагически все закончилось смертельным исходом.

Секретарю старшего преподавателя пришлось явиться в Лонсдейл-колледж с утра в воскресенье. Как и многие другие, она была убеждена, что организуется слишком много конференций, и будет чудом, если конференция по реформированию преподавания французского в средних школах окажет существенное влияние на пресловутую неспособность английских детей к обучению иностранным языкам. Так много конференций, особенно в начале учебного года! Она работала эффективно – у нее было все готово для деловой встречи: списки приглашенных, сведения об их школах, программа пребывания на следующие два дня, сертификация посещаемости и меню для вечернего банкета. Осталось только оформить бейджи. Вначале она вписала имена и места работы всех делегатов. Это довольно простая и быстрая операция. Затем она разрезала имена на аккуратные прямоугольники и начала засовывать их в маленькие пластиковые держатели: Мистер Дж.Эббот, Королевская гуманитарная школа, Челмсфорд; Мисс П.Акройд, Высший технический колледж, Вайкомб; Мистер Д.Эйкам, Городская школа, Кернарфон... и так далее, до конца списка.

Она закончила к середине дня и отнесла подготовленные материалы в конференц-зал. Там в 6.30 вечера она сядет за стойку регистрации и будет приветствовать прибывающих делегатов. По правде говоря, она любила такого рода вещи. Она сделает красивую прическу, и на своем бейдже она с гордостью напечатала «Лонсдейл-колледж», обозначив собственное академическое происхождение.

С новым продолжением M40 через Чилтернс, путешествие из Лондона стало теперь быстрее, чем когда-либо; и Морс остался доволен поездкой, вернувшись обратно в Оксфорд после 4.00 вечера. Льюис был совершенно прав: там было несколько вопросов, которые можно было проверить только в Лондоне, и Морс решил, что должен разобраться с ними. По возвращении он заехал в Управление полиции «Темз-Вэлли», где ему передали конверт, запечатанный скотчем, и адресованный главному инспектору Морсу. Он распечатал конверт – его просьба была выполнена.

Он набрал домашний номер Эйкама.

– Хэлло? – отозвался женский голос.

– Миссис Эйкам?

– Да. Я слушаю.

– Могу я поговорить с вашим мужем, пожалуйста?

– Боюсь, что его сейчас нет.

– Скоро он вернется?

– Ну, нет. Не скоро. Он поехал на конференцию учителей.

– О, я понимаю. Когда вы ожидаете его обратно, миссис Эйкам?

– Он надеялся вернуться во вторник вечером – довольно поздно, я думаю.

– Я понимаю.

– Могу ли я передать от вас сообщение?

– Э, нет. Не волнуйтесь. Это не важно. Я попытаюсь позвонить ему позже на этой неделе.

– Вы уверены?

– Да, так будет лучше. Большое спасибо, в любом случае. Извините, что побеспокоил вас.

– Все нормально.

Морс снова сел, задумавшись. Как он только что сказал, это было не очень важно.

Бэйнс не был человеком регулярных привычек и реально устоявшихся вкусов. Иногда он пил бочковое пиво, а иногда он пил «Гиннесс». Иногда, когда тяжело сдавливало голову, он пил виски. Иногда он пил дома в гостиной, а иногда в общественных пабах; иногда в баре привокзальной гостиницы, а иногда в баре отеля «Ройал», оба были расположены рядом с домом. Иногда он не пил вообще.

Сегодня он заказал виски с содовой в баре привокзальной гостиницы. Это было очень особенное, и очень памятное место. Бар достаточно мал, и он пришел к выводу, что может легко следить за долгими разговорами других людей; но сегодня он был глух к болтовне вокруг него. Это был своего рода тревожный день – хотя его это точно не заботило, только сильно нервировало, волнующий своего рода день. Умный человек, Морс!

Некоторые из клиентов ожидали поезд на Лондон; нарядные, по-видимому, богатые. Позже здесь появятся некоторые из тех, кто опоздал на последний поезд и кто будет всю ночь заказывать выпивку; небрежные люди, щедро оплачивающие расходы и рассказывающие бойкие анекдоты. И только один раз за все время здесь появился человек, который сознательно пропустил свой поезд, который позвонил жене и рассказал свою лживую историю.

Это был один шанс из тысячи, – увидеть Филлипсона в подобном месте. Филлипсон! Один из шести в списке претендентов, в списке, который включал и его самого! Ему повезло, что она не заметила его, когда, сразу после 8.30, они вошли под руку. И как раз тогда они действительно назначили Филлипсона! Так-так-так. Маленький секрет блестел и сверкал, как яркий самородок золота в сундуке скряги.

Филлипсон, Бэйнс, Эйкам. Директор школы, заместитель директора, бывший учитель французского языка школы «Роджер Бэкон», каждый думал о Вэлери Тэйлор, и каждый не мог заснуть в этот воскресный вечер, слушая, как воет ветер, и дождь хлещет беспощадно. Наконец, к каждому из них пришел сон, поверхностный и беспокойный. Филлипсон, Бэйнс, Эйкам; и завтра вечером один из троих будет спать сном долгим и спокойным; завтра вечером в это же время один из троих будет мертв.

Глава шестнадцатая

Морс пробудился от глубокого, безмятежного сна в 7.30 утра и включил радио: деревья вырваны с корнем, подвалы затоплены, хозяйственные постройки разбиты как спичечные коробки. Но, пока он мылся и брился, он чувствовал себя счастливее, чем когда только принял дело. Теперь он видел вещи намного яснее. Ему еще предстоит пройти долгий путь, но, по крайней мере, первый большой прорыв был сделан. Он должен извиниться перед Льюисом – нужно только подобрать надлежащую форму; но Льюис поймет. Он вывел «Ланчу» и вышел, чтобы запереть двери гаража. Дождь прекратился, наконец, и природа выглядела умытой и чистой. Он глубоко вдохнул – как это хорошо, быть живым.

Он немедленно вызвал Льюиса в свой кабинет, очистил свой стол, бросил быстрый взгляд на кроссворд. Ха! Решения были похожи на мегафон, кричавший ответы вместо него. Это будет его день!

Льюис поприветствовал своего шефа с настороженностью; он не видел его с утра предыдущего четверга. Где Морс был – он не знал, и что он делал, на самом деле его не волновало.

– Слушайте, – сказал Морс. – Я прошу прощения за то, что заморочил вам голову на прошлой неделе. Я знаю, что вас беспокоят те вещи, которые я делаю.

«Во всяком случае, это новый поворот», подумал Льюис.

– И я чувствую, что должен извиниться. Это не похоже на меня, обычно я себя так не веду.

Вряд ли это было вопрос, и Льюис ничего не ответил.

– Мы команда, Льюис, вы и я – вы никогда не должны забывать об этом.

Он продолжал говорить все дальше и дальше, и Льюис чувствовал себя все лучше и лучше.

– Видите ли, Льюис, как бы там ни было, вы оказались правы, а я неправ. Я должен был послушаться вас.

Льюис чувствовал себя как абитуриент, который узнал, что был удостоен отличной оценки, хотя и отсутствовал на экзамене.

– Да, – продолжил Морс, – у меня возник шанс отступить назад и посмотреть на вещи немного яснее, и я думаю, что теперь мы можем увидеть то, что на самом деле произошло.

Он становился слишком помпезным и самодовольным, и Льюис попытался вернуть его на землю. Насколько он знал, Морса не было рядом с Управлением полиции с утра четверга.

– Там пришел отчет от Петерса по второму письму Вэлери, сэр. Вы помните, я звонил вам насчет этого.

Морс прервал его, мотнув головой в сторону.

– Это не важно, Льюис. Но я собираюсь рассказать вам кое-что важное.

Он откинулся в кресле из черной кожи и начал анализ дела, анализ, на некоторые пункты которого сержант Льюис смотрел, широко раскрыв глаза, с удивлением и отчаянием.

– Тот человек, который беспокоил меня больше всего в этом случае, был Филлипсон. Почему? Потому что мне было ясно, что человек что-то скрывает, и, скрывая кое-что в тайне, он был вынужден нам солгать

– Он не врал про «Блэквеллс», сэр.

– Нет. Но меня не волнует то, что случилось в тот день, когда Вэлери исчезла. Вот где мы сделали ошибку. Нам нужно было намного больше сосредоточиться на том, что произошло, прежде чем она исчезла. Мы должны были найти в прошлом некий инцидент, какие-то отношения, что-то, что даст нам целостную картину всего остального. Потому что, без сомнения, есть нечто запрятанное далеко, там, в прошлом, и если мы сможем найти это, все сразу встанет на свои места. Это ключ, Льюис – это ключ, который легко входит в замок и, когда он поворачивается, все становится гладким и шелковистым, и – оп-ля! Итак, давайте забудем на некоторое время, кто видел Вэлери в прошлом, и какого цвета панталоны были на ней одеты. Давайте вернемся назад, задолго до ее исчезновения. Ибо, если я прав, если я прав...

– Вы думаете, что вы нашли ключ?

Морс посерьезнел.

– Я думаю, что да. Я думаю, что мы должны считаться в этом случае с давлением, с давлением, которое кто-то, тем или иным способом, мог оказывать на кого-то другого.

– Шантаж, вы имеете в виду, сэр?

Морс сделал паузу, прежде чем ответить.

– Возможно, именно это. Я еще не уверен.

– Вы думаете, что кто-то шантажирует Филлипсона, верно?

–Давайте не будем спешить, Льюис. Просто предположим на минуту. Предположим, что вы сами сделали что-то сомнительное, и никто не узнал. Никто, то есть, ни единая душа, за исключением одного человека. Скажем, вы подкупили свидетеля, или дали ложные показания или что-то подобное. Хорошо? Если бы это выяснилось, вас бы выставили вон, вас бы выгнали со скандалом и, скорее всего, посадили бы в тюрьму, вполне вероятно. Ваша карьера будет разрушена, и ваша семья тоже. Вы много бы дали, чтобы сохранить тайну, и просто давайте предположим, что я единственный, кто знает об этом, а?

– Вы бы стали меня...– Льюис передумал.

– Я бы стал, в самом деле. Но не только это. Я мог бы сам проворачивать какие-то темные делишки, мог ведь? И вы, получается, меня бы прикрывали. Для меня это опасно, но это может быть необходимо. Я мог бы заставить вас из-за первоначального преступления, которое вы совершили, совершить другое, но совершить его для меня, а не для себя. С этих пор мы будем тонуть или выплывать вместе, это ясно; но мы были бы дураками, если бы донесли друг на друга, не так ли?

Льюис кивнул, он начал скучать.

– Только подумайте, Льюис, мы каждый день сталкиваемся с обычными людьми. Они делают те же вещи, что и мы, у них такие же надежды и страхи, как у всех. И они на самом деле не злодеи, но некоторые из них время от времени делают то, что может их напугать до смерти, если об этом узнает кто-то еще.

– Стащить мешок сахара из супермаркета – такого рода вещи?

Морс рассмеялся.

– Ваш ум, как всегда, Льюис сразу бросается в омут человеческого беззакония! В седьмом круге ада Данте мы, несомненно, найдем предателей, серийных убийц, мучителей младенцев, и похитителей сахара из супермаркетов. Но, да, именно подобное дело, я имею в виду. Теперь пусть ваш невинный ум погрузиться еще ниже на дно человеческой испорченности, и затем вы скажете мне, что вы там обнаружите.

– Вы имеете в виду связь с другой женщиной, сэр?

– Как тонко вы подметили! Связь с другой женщиной, да. Кувыркаться на простынях с сочной девкой и ни о чем не думать, кроме большого куска хряща, висящего между ног. И маленькая женщина дома, которая готовит вам еду, и, возможно, стирает ваши штаны или делает что-то еще. Случившееся для вас значит не больше пинты пива, Льюис; и, возможно, вы правы. Это все не важно – в долгосрочной перспективе. Быстрый оргазм, немного раскаяния и тревожность на несколько дней, а затем все кончено. И вы говорите себе, ну ты и дурак, и вы не собираетесь делать это снова. Но что, Льюис, что, если об этом кто-то узнал?

– Парню жестоко не повезло.

Он сказал это таким образом, что Морс посмотрел на него с любопытством.

– У вас когда-нибудь была другая женщина?

Льюис улыбнулся. Старая память всколыхнулась и поплыла к поверхности его сознания, как пузырь в стоячей воде.

– Я не осмелюсь сказать вам, сэр. В конце концов, я не хотел бы, чтобы вы оказывали на меня давление.

Зазвонил телефон, и Морс ответил.

– Хорошо... Хорошо... Это хорошо... Отлично.

Беседа Морса показалась необычайно не информативной, и Льюис спросил его, кто это был.

– Я дойду до этого через минуту, Льюис. Теперь, на чем мы остановились? О да. Я подозреваю, – и, если можно так выразиться, вы своим примером подтвердили мое подозрение – что прелюбодеяние более распространенное явление, чем «Лига Света» хочет заставить нас поверить. И некоторым мужикам не повезло, и они попались со спущенными штанами, и чертовски много других, которые до сих пор ходят в них.

– На что вы намекаете, сэр?

Он сделал глубокий вдох, надеясь, что это не будет звучать слишком мелодраматично.

– Просто, я думаю, что Филлипсон имел дело с Вэлери Тэйлор, вот и все.

Льюис присвистнул и медленно встал.

– Что заставляет вас так думать?

– Одной причины нет, но есть много маленьких причин. И, прежде всего, тот факт, что это единственное, что имеет смысл во всем этом убогом деле.

– Я думаю, что вы не правы, сэр. Есть старая поговорка, – извините за выражение – о том, что не гадят на собственном пороге. Разве это не было бы слишком рискованно? Она школьница, и он директор школы? Я не верю в это, сэр. Он не такой дурак, конечно же?

– Нет, я не думаю, что он дурак. Но, как я вам сказал, я попытался заглянуть назад как можно дальше, до того как он стал директором.

– Но он не знал ее тогда. Он жил в графстве Суррей.

– Да. Но он приезжал в Оксфорд, по крайней мере, один раз, не так ли? – медленно сказал Морс. – Он приезжал сюда на собеседование. И в этом смысле, используя вашу собственную живописную терминологию, он бы точно не стал гадить на своем собственном пороге, верно?

– Но вы не можете просто говорить такие вещи, сэр. Вы должны иметь некоторые доказательства.

– Да. Нам понадобятся некоторые доказательства, вы совершенно правы. Но давайте забудем про улики на минуту. Меня беспокоит, является ли это фактом или нет; и я думаю, что мы просто должны предположить, что это факт. Мы могли бы получить доказательства – я уверен в этом. Мы могли бы получить их от самого Филлипсона; и я думаю, Льюис, что есть несколько человек, которые могли бы оказать нам хорошую услугу, если б у них имелись мозги.

– Вы имеете в виду, сэр, что на самом деле у вас нет еще доказательств?

– О, я бы это не сказал. Есть парочка указателей.

– Такие как?..

– Ну, во-первых, есть сам Филлипсон. Вы знаете, что он что-то скрывает, как и я.

По своему обыкновению, Морс смело ломился через самые слабые места в своей аргументации.

– Он не говорит о девушке естественным образом, – не о самой девушке. Это почти, как если бы его пугало даже само воспоминание о ней – как-будто он чувствует себя виноватым в некотором роде.

Флегматичного Льюиса, казалось, данное утверждение не впечатлило, и Морс оставил его.

– И еще есть Магвайр. Кстати, я видел его снова вчера.

Льюис поднял брови.

– Вот, значит, как? Где это было?

– Я, э-э, подумал, что должен последовать вашим советам, в конце концов. Вы были совершенно правы, знаете ли, – о Лондоне. Несколько свободных концов именно там удалось связать.

Льюис открыл рот, но ничего не сказал.

– Когда я впервые увидел его, – продолжал Морс, – мне стало очевидно, что он ревнив – откровенно ужасающе ревнив. Я подумал, что о Вэлери должны были ходить разные намеки; нечто не слишком конкретное, возможно. И вчера я решил снова спросить об этом Магвайра, – ну, я был уверен, что ходило немало сплетен, по крайней мере, среди учеников.

Льюис продолжал сидеть в мрачном молчании.

– И еще я поговорил с Джорджем Тэйлором. По его словам, Вэлери начала гулять именно тогда, в то время, когда Филлипсон впервые появился в их школе. Я согласен, что это очень неопределенно, но второе указание наводит на ту же мысль, не так ли?

– Наверняка утверждать это, сэр, я бы не стал. Я думаю, что вы делаете это, чтобы двигаться вперед.

– Отлично. Я не буду спорить. Просто взгляните на это.

Он передал Льюису документ, который Бэйнс так тщательно упаковал для него в конверт со скотчем. Это была ксерокопия расходов, которые Филлипсон оформил в виде отчета и представил губернатору после основного собеседования. Из отчета сразу было видно, что он не вернулся домой в тот вечер. Согласно ему, он ночевал в отеле «Ройал», и прибыл домой на следующий день в обед.

– Вероятно, он пропустил свой поезд, – возразил Льюис.

– Не думаю, что это так, – сказал Морс. – Я проверил. Последнее собеседование закончилось в 5.45 вечера, и был там хороший поезд для Филлипсона, он успевал на 8.35. И даже если бы он его пропустил, там был еще один в 9.45. Но он не мог пропустить его, каким образом? Почти три часа, чтобы добраться из района Кидлингтона до станции? Бросьте!

– Он, вероятно, чувствовал себя усталым – вы знаете, как это бывает.

– Не слишком усталым, забрался же он на Вэлери Тэйлор.

– Это просто не справедливо так говорить, сэр.

– Неужели? Что ж, позвольте мне сказать вам кое-что еще, Льюис. Я сходил в «Ройал» вчера и нашел старый журнал регистрации. И знаете что? В ту ночь никакого Филлипсона там не было.

– Отлично. Он просто пытался претендовать на несколько дополнительных фунтов нахаляву. Он сел на поезд, в конце концов.

– Я уверен, что он не захочет, чтобы я поговорил с его женой о том же! – к Морсу теперь возвращалась его самоуверенность.

– Вы у нее не проверяли?

– Нет. Но я проверил кое-что другое. Я пошел в привокзальную гостиницу прямо напротив станции. Очень интересно. Они откопали свой старый регистр для меня, и я позволю вам самому угадать, какой была последняя запись в списке.

– Вероятно, он просто перепутал названия отелей. Они довольно близко друг от друга.

– Может быть. Но посмотрите, Льюис, там тоже нет Филлипсона. Позвольте мне показать вам, что там есть.

Он протянул лист бумаги и Льюис прочитал то, что нашел Морс:

«Мистер Э. Филлипс, Лонгмид-роуд, 41, Фарнборо».

Он сидел и молчал, а потом снова посмотрел на копию расходов, которую Морс дал ему ранее. Это было, конечно, странно. Очень, очень странно.

– И, – продолжал Морс, – я проверил кое-что другое. Там нет мистера Филлипса, который жил бы на Лонгмид-роуд, Фарнборо, по очень простой причине, просто в Фарнборо нет улицы Лонгмид-роуд.

Льюис рассмотрел доказательства. Инициалы? Поменять «Д» на «Э». Легко. Филлипсон? Просто отбрось последние две буквы. Может быть. Но что-то еще бросалось в глаза. Домашний адрес (как указано в отчете расходов), мистер Д. Филлипсон жил на Лонгмид-роуд в Эпсоме.

– Я думаю, Петерс будет в состоянии сделать для нас экспертизу почерка, сэр.

– Нам она не нужна.

Это звучало как окончательный вывод.

– Это все немного подозрительно, – признался Льюис. – Но где здесь Вэлери Тэйлор? Почему она?

– Это должна быть она, – сказал Морс, – все указывает на это, разве вы не видите?

– Нет.

– Ну, давайте предположим, что это правда. Согласны? Просто представьте себе, больше ничего. Теперь, где мы? По какой-то причине Филлипсон встречает Вэлери, вероятно, в Оксфорде, вероятно, в вокзальном буфете. Он поболтал с ней – и дело в шляпе. Потом они идут в гостиницу у станции – недолго валяются в постели, и она уходит домой с несколько фунтами в кармане. Я не думаю, что она осталась бы на всю ночь; вероятно, на пару часов – не больше. Ей было бы не легко покинуть отель после полуночи, согласны? Ну, не вызывая некоторых комментариев.

– Я до сих пор не понимаю, почему это должна быть Вэлери. И даже если вы правы, сэр, что все-таки делать с исчезновением Вэлери?

Морс кивнул.

– Скажите, Льюис. Допустим, кто-то узнал об этом небольшом флирте, как вы думаете, откуда?

– Филлипсон мог признаться жене, я полагаю. Вы знаете, он чувствовал себя виноватым...

– Мм.

Теперь настала очередь Морса, изобразить отсутствие энтузиазма, и Льюис попробовал еще раз.

– Я полагаю, Вэлери могла сказать кому-то?

– Кому?

– Своей маме?

– Она боялась свою маму, помните?

– Своему отцу, может быть?

– Может быть.

– Я полагаю, кто-то мог увидеть их, – медленно сказал Льюис.

– Я уверен, что кто-то увидел, – сказал Морс.

– И вы думаете, что знаете, кто это был?

Морс снова кивнул.

– Так же как и вы.

– И он?.. – В таких ситуациях Льюис научился играть умно. – Вы имеете в виду?..

Он пытался выглядеть так, чтобы полное отсутствие понимания, позволило Морсу милостиво бросить свою реплику.

– Да. Он единственный человек, связанный с этим делом, который живет где-то рядом. Вы не отправитесь на экскурсию в привокзальную гостиницу, если живете в Кидлингтоне, не так ли? Давайте, думайте, вы совершите поход на станцию, если живете рядом. Пиво там до мерзости ужасное.

Теперь Льюис понял, и спросил себя, кому еще на свете удавалось продвинуться так далеко на основе такой хлипкой серии гипотез.

– Вы считаете, он их узнал?

– Видел их, скорее всего.

– Вы еще не допрашивали его об этом?

– Нет, я хочу вначале получить несколько доказательств. Но я с ним увижусь, не беспокойтесь.

– Я до сих пор не понимаю, почему вы думаете, что это была Вэлери.

– Ну, давайте на минуту взглянем на события с ее точки зрения. Она узнает, что беременна, не так ли?

– Это вы говорите, сэр.

– И Магвайр тоже.

– У нас нет никаких реальных доказательств.

– Нет, пока нет, я согласен. Но мы вполне можем их получить довольно скоро – вот увидите. На минуту давайте предположим, что она беременна. Я полностью уверен, что сам Филлипсон не хотел бы стать гордым папой; на самом деле, я думаю, что он никогда не мечтал снова прикоснуться к ней. Но если бы она попала в беду и не осмелилась сказать своим родителям, – к кому бы она пошла? Как мне кажется, она пошла бы к кому-то, кто был ей чем-то обязан, кто имел перед ней какой-то моральный долг, кто не мог не помочь ей. Короче говоря, она, наверняка, пошла бы к Филлипсону. И, мне кажется, что-то они решили между собой – они почти наверняка все были в деле – Тэйлоры, Филлипсон и Вэлери. Я думаю, что Филлипсон все организовал так, чтобы она могла поехать в Лондон, заплатил клинике за аборт, и все это должно было выглядеть как бегство школьницы. При этом Тэйлоры избежали бы местных скандалов и безобразий, Филлипсон заплатил за свой фунт плоти, а Вэлери легко отделалась за свои грехи. Да, я думаю, что примерно так это и могло произойти; лишь приблизительно, заметьте.

– Но каким образом она исчезла?

– Опять же я только предполагаю. Но я подозреваю, что, когда она ушла из дома после обеда она взяла минимум вещей – отсюда сумка или какой-то мешок; это должно было выглядеть, как если бы она собиралась в школу в обычном порядке – соседи и другие могли ее увидеть. Так получилось, что они ее не видели – но это была чистая случайность. Я думаю, что она пошла вниз по Главной дороге, вероятно, заскочила в дамский туалет в магазине и сменила свою школьную форму на что-нибудь модное (не забудьте сумку, Льюис!). И она встретилась с Филлипсоном, который ждал ее в своей машине дальше вниз по дороге недалеко от кольцевой. Он отвез ее на станцию в Оксфорде, дал ей подробную инструкцию, припарковался где-то в городе, купил книгу в «Блэквеллс» и вернулся домой к трем часам. Легко. – Он остановился и с надеждой посмотрел на Льюиса. – Ну, типа того. Как вы думаете?

– И я полагаю, что она, избавившись от ребенка, как вы говорите, обнаружила, что полюбила Лондон, затем попала в стрип-клуб, и забыла о маме, и папе, и родном доме.

– Что-то вроде этого, – сказал Морс, без осуждения.

– Они доставили полиции массу неприятностей на пустом месте, верно?

– Наверное, они не думали, что мы устроим так много шума.

– Они, должно быть, считали это хорошей идеей.

Морс выглядел все взволнованней.

– Как я уже говорил вам, Льюис, это только грубая схема. Просто помните, что если бы Вэлери захотела, она могла бы разрушить карьеру Филлипсона в мгновение ока. Просто подумайте о заголовках! Это был бы динамит! И подумайте о Вэлери, тоже. Она, конечно, не захотела бы катать коляску с малышом в ее-то возрасте. И еще ее родители...

– Многие родители, кажется, не слишком против этого в наши дни, сэр.

Морс почувствовал раздражение и не сдержался.

– Ну, а они были против! Они достаточно возражали, они прошли через все это гребаное дело; и проходят до сих пор...

Где-то по пути эйфория сменилась печальным раздражением. Он знал все это гораздо лучше Льюиса и мог бы объяснить ему, что на самом деле думал.

– Вы знаете, Льюис, что-то должно быть, где-то расстроилось, или нет? Возможно, что-то пошло не так...

Он вдруг оживился.

– Не мы ли должны это выяснить?

– Вы думаете, что Вэлери еще жива, сэр?

Морс отступал с похвальным благородством.

– Я полагаю, что да. В конце концов, она написала домой, не так ли?

Он жуткий нахал, этот Морс, и Льюис покачал головой с тревогой. Все это указывало на обычное дело, когда девушка работала вдали от дома. Он всем (в том числе Moрсу) твердил это все время. Но тот был хозяином положения!

Но Льюис должен был признать, что, может быть, что-то заслуживает внимания во всей этой сложной глупости. Вэлери и Филлипсон. Может быть, правда, может быть. Но почему Морсу нужно придумывать все эти причудливые вещи с переодеваниями в дамских туалетах? О, Боже. Но его что-то еще беспокоило.

– Вы сказали, сэр, что Бэйнс, возможно, узнал про Филлипсона и эту девушку – кем бы она ни была.

– Я думаю, что узнал. На самом деле, я думаю, что Бэйнс знает чертовски много об этих чудесах, больше чем кто-либо.

– Больше, чем вы, сэр?

– Боже, да. Он наблюдал и ждал, я имею в виду Бэйнса; и я подозреваю, что он был бы очень рад, чтобы правда, – или большая ее часть – открылась. Филлипсон тогда превратился бы в хромую утку, и они должны были бы назначить нового директора школы, не так ли? А у них был Бэйнс – верный слуга, который работал в этой школе долгие годы, который был вторым на последнем собеседовании... и я не думаю, что властям нужна такая реклама.

– Они должны были бы, сэр. Это закон.

– Ох... Во всяком случае, он получит работу – точно, как дважды два. И будет очень рад. Он мечтает о власти, Льюис – власти над судьбами других людей. Вот чего Бэйнс жаждет.

– Не думаете ли вы, – сказал Льюис мягко, – что было бы хорошей идеей, поставить вещи на более прочную основу, сэр? Я имею в виду, почему бы не допросить Филлипсона, и Бэйнса, и Тэйлоров? Вы, вероятно, узнаете правду от одного из них.

– Возможно, – Морс встал и размял руки, – но вы можете быть довольны мной, Льюис. В начале этого дела я обещал себе, что буду придерживаться фактов, и до сих пор я не делал этого достаточно хорошо. Но вы видите реформированный символ перед вами, мой друг. Во-первых, я договорился встретиться с Филлипсоном и Бэйнсом – вместе, заметьте! – завтра днем. Хороший намек, а, Льюис? Во вторник днем. Я считаю, что будет здорово. Все приемы разрешены! И еще – телефонный звонок, который вы только что слышали. Столичная полиция[18], не меньше. Они собираются помочь нам, если смогут; а они думают, что смогут. Если Вэлери поехала в Лондон на аборт, то ей пришлось обратиться в некую клинику, не так ли? И мы точно знаем, когда она поехала. Она могла изменить свое имя и адрес, и бог знает что. Но эти ребята в Лондоне довольно резвые. Если она действительно обращалась в клинику – даже подпольную, занюханую клинику – то я считаю, что мы получим ее на блюдечке. И если они ничего не добьются – ну мы придумаем еще что-нибудь, я полагаю. Но если добьются, то мы выясним, куда она пошла, – и я думаю, что мы придем туда по ее следу, не так ли? У нее не было собственных денег, это точно, и кому-то, кому-то, Льюис, пришлось раскошелиться довольно прилично. А потом? Потом мы заберем ее оттуда.

Морс снова сел. Он изо всех сил старался, но никого не убедил, даже самого себя.

– Вы на самом деле не очень заинтересованы в ее поиске, сэр?

Искра погасла в глазах Морса: Льюис был прав, конечно.

– Честно говоря, я не поставлю и двух медяков, на то, что мы когда-нибудь ее найдем. Представьте на минуту, что мы нашли ее. Она, возможно, была той девицей, которая жила в квартире Магвайра. Я не думаю, что это была она. Но если и была – ну и что? Возможно, она была одной из тех девок, которых мы видели в стрип-клубе; вы помните, – одну в маске и с бодрыми сиськами. И что? Вы знаете, Льюис, весь этот случай начинает вызывать могучую скуку, и если все, что мы собираемся сделать, это раздуть сенсацию и уволить бедного старого Филлипсона – я предпочел бы прекратить это дело.

– Это не получится, вам не захочется отступить, сэр.

Морс угрюмо рассматривал промокашку.

– Это просто не моя работа, не моего типа, Льюис. Я знаю, что не хорошо так говорить, но я расследую дело лучше, когда у меня есть тело – тело, которое умерло от неестественных причин. Это все, что я прошу. И у нас нет тела.

– У нас есть живое тело, – тихо сказал Льюис.

Морс кивнул.

– Я полагаю, что вы правы.

Он прошел через комнату и встал у двери, но Льюис остался сидеть за столом.

– В чем дело, Льюис?

– Я просто не могу успокоиться, пока не узнаю, где она находится, сэр. Вы понимаете, в эту самую минуту она должна быть где-то, и если бы мы только знали, мы могли бы просто поехать туда и найти ее. Забавно, не правда ли? Но пока мы ее не найдем, я не хочу сдаваться. Я просто хочу, чтобы мы смогли найти ее, вот и все.

Морс вернулся в комнату и снова сел.

– Мм. Я не думал раньше об этом в таком плане... Я был настолько уверен, что она умерла, что на самом деле не думал о ней как о живой. И вы правы. Она где-то... в эту самую секунду она где-то сидит.

Серые глаза Морса снова засветились, и Льюис почувствовал себя счастливее.

– Это может быть достаточно сложной задачей, не так ли, сэр?

– Э-э... Может быть, это не такая уж плохая работа, в конце концов – погоня за такой молодой телкой, как Вэлери Тэйлор.

– Вы думаете, значит, что мы должны постараться?

– Я начинаю думать, что да, мы должны.

– Откуда же мы начнем?

– Откуда же вы думаете, черт возьми? Она почти наверняка сидит в какой-нибудь роскошной квартире, выщипывая брови.

– Но где, сэр?

– Где? Где вы думаете? В Лондоне, конечно. Какой там был штемпель? EC4, не так ли? Она в радиусе нескольких миль от EC4. Конечно, так и должно быть!

– Но на втором письме, которое она написала, был не этот штемпель.

– Второе письмо? Ах, да, а что там был за штемпель?

Льюис слегка нахмурился,

– W1. Разве вы не помните?

– W1, да? Ну, я бы не стал забивать себе голову вторым письмом, Льюис.

– Вы бы не?..

– Нет, я бы не беспокоился о нем вообще. Видите ли, Льюис, это я написал второе письмо – себе.

Глава семнадцатая

Их собралось более ста двадцати человек, это было слишком много. Потому что, если бы каждый из них получил для выступления по одной минуте, это заняло бы целых два часа! Но в любом случае, Эйкам не собирался выступать. Подавляющему большинству делегатов было от сорока до пятидесяти лет, мужчины и женщины, которые, судя по их комментариям и их вопросам, ежегодно представляли поток талантливых лингвистов, считавших Оксбридж своим по праву рождения.

Он чувствовал, что сильно устал, проведя накануне за рулем пять с половиной часов, и программа сегодняшнего утра, проходившая в благородной атмосфере расслабленной интеллектуальности, едва способствовала поддержанию какого-либо esprit de corps[19]. Говоря о «Сборнике текстов для шестого класса» старший преподаватель голосом тихим и серьезным вещал о деликатных ритмах Расина, и Эйкам начал задаваться вопросом, не отдалялись ли ведущие университеты все дальше и дальше от контакта с его собственной конкретной общеобразовательной школой. Его главной проблемой в шестом было набрать несколько учеников, которые бы соответствовали минимальным требованиям уровня знаний по французскому, и которые в результате их ограниченных достижений, не растеряли бы полученных знаний за два долгих месяца беззаботной летней свободы. Он задавался вопросом, или остальные школы были другими; или он сам, в некотором роде, был виноват.

К счастью, после обеда обсуждение по существу французского эксперимента в Наффилд-колледже проходило бесконечно легче и ярче, и Эйкам почувствовал себя немного уютнее в обществе остальных делегатов. Старший преподаватель, ритмы Расина которого до сих пор рябили в его голове, разглагольствовал евангельски кротко о первостепенной необходимости формальной грамматической дисциплины в преподавании любых, в том числе современных языков. И если Расин и Мольер не заслуживают чтения, чтения с предельной точностью, во избежание отдаленных недоразумений, возникающих из-за неточного чтения – тогда мы точно можем забыть о настоящей литературе. Это звучало великолепно. А потом, дородный, жизнерадостный парень из Брэдфорда опустил академический спор на землю с великолепным глухим стуком: поручите смышленному отроку или девахе заказать фунт моркови в овощном магазине Франции, и будьте любезны! конференция взорвалась славным шумом. Хитрый, достойный старик предположил, что не единожды англичанин, даже тот, кто имел счастье выучить свой родной язык в Йоркшире, сталкивался с непреодолимым языковым барьером в поисках пути к писсуару в Париже.

Теперь все шло хорошо. Конференция приняла постановление большинством голосов благодаря дородному брэдфордцу с его фунтом моркови. Даже Эйкам чуть не сказал что-то; и каждый второй член молчаливого большинства тоже чуть не сказал что-то. Их просто было там слишком много. Нелепо, на самом деле. Никто не заметит, были вы там или нет. Во всяком случае, он собирался сбежать сегодня вечером. Никто не обратит внимания, если он ускользнет из конференц-зала. Он сделает это задолго до того, как пивные заведения закроются в одиннадцать часов вечера.

Школьный звонок прозвенел в 4.00 вечера, и последний урок дня закончился. Потоки детей хлынули из классных комнат и, как муравьи из кучи, изумительно пересекаясь и гомоня, побежали к гардеробным, к велосипедным навесам, к друзьям, к играм и всяким разным занятиям. Более неторопливые преподаватели прокладывали дорогу, протискиваясь через толпу, в учительскую; и там некоторые курили, некоторые разговаривали, некоторые проверяли тетради. И очень скоро большинство из них, учителей и учеников, отправятся по домам. Миновал еще один день.

Бэйнс вернулся с урока математики и бросил стопку из тридцати тетрадей на свой стол. Двадцать секунд на каждую – не больше; всего десять минут на все. Он даже мог бы выставить отметки сразу. Слава Богу, что не требовалась проверка, как по английскому или истории, там всегда нужно было прочитать текст. Его опытный глаз научился охватывать всю страницу в мгновение ока. Да, он проверит их прямо сейчас.

– Мистер Филлипсон хотел поговорить с тобой, – сказала миссис Уэбб.

– Ох. Прямо теперь?

– Он сказал, как только ты придешь.

Бэйнс постучал и небрежно вошел в кабинет.

– Присядьте на минуту, Бэйнс.

Опасливо заместитель директора сел. Ему послышалась некая серьезная нота в голосе Филлипсона – словно у врача, который собирается сообщить, что вам осталось жить всего несколько месяцев, не больше.

– Инспектор Морс придет сюда завтра во второй половине дня. Вы об этом знаете, не так ли? – Бэйнс кивнул. – Он хочет поговорить с нами обоими – вместе.

– Он не упоминал, что со мной тоже.

– Ну, именно это он собирается сделать. – Бэйнс ничего не сказал. – Вы знаете, что это означает?

– Он умный человек.

– Без сомнений. Но он не узнает больше, чем должен, или узнает? – Тон голоса Филлипсона стал строгим, так говорит мастер с подмастерьем. – Вы понимаете, о чем я говорю, Бэйнс? Держите рот на замке!

– Да вы хотите мне рот заткнуть, так что ли?

– Я предупреждаю вас!

Скрытая ненависть вдруг сверкнула в глазах Филлипсона. Не притворная; такая страшная, голая ненависть к своему заму.

Бэйнс встал, смакуя в этот момент высшую степень своей власти.

– Не давите на меня слишком сильно, Филлипсон! И следите за своим языком.

– Убирайся! – прошипел Филлипсон.

Кровь колотилось в его ушах, и хотя он никогда не курил, ему захотелось зажечь сигарету. Он неподвижно сидел за столом в течение долгих минут и задавался вопросом, сколько времени этот кошмар может еще продолжаться. Каким облегчением было бы покончить со всем этим – так или иначе...

Постепенно он успокоился, мысленно он вернулся в прошлое. Как давно это было? Три с половиной года назад! А память о той ночи все время возвращалась и преследовала его, как призрак. Та ночь... Он до сих пор так живо все помнил.

Он был доволен собой. Со стороны, конечно, это трудно заметить; но, да, на самом деле, он был очень доволен собой. В мельчайших подробностях он мысленно вспомнил события прошедшего дня: вопросы членов комитета на собеседовании – мудрые и глупые; и его собственные ответы – тщательно взвешенные...

Глава восемнадцатая

В понедельник ночью или, чтобы быть более точным, во вторник утром, Морс не ложился в постель до 2.00 ночи, он переутомился и пал духом. Эйфория первой части дня теперь полностью испарилась, отчасти в результате скептического пренебрежения Льюиса, но в большей степени из-за его собственной неспособности обманывать себя слишком долго. Он по-прежнему считал, что некоторые из частей мозаики встали на свои места, но он также знал, что многие не подходили вовсе; и некоторые из них даже не были похожи на куски этой самой головоломки. Он вспомнил, как в армии он проходил испытание на дальтонизм. Лист бумаги, на котором было напечатано хаотически спутанное нагромождение цветных фрагментов, были волшебным образом метаморфизованы, когда он смотрел на них через по-разному окрашенные фильтры слайдов; красный фильтр, и появляется слон; синий фильтр, и выскочил лев; зеленый фильтр, и вот вам осел! Осел... Он что-то читал об осле всего несколько дней назад. Где он читал? Морс не был систематическим читателем, он почитывал изредка. Он посмотрел на маленькую стопку книг на прикроватном столике с будильником. «Дорога в Ксанаду», подборка коротких рассказов Киплинга, «Жизнь Рихарда Вагнера» и избранная проза Хаусмана. Это было у Хаусмана[20], конечно же, что-то про осла, который не мог выбрать своим ослиным умом с какой охапки сена начать в первую очередь. Глупое животное, наконец, умерло от голода? Вскоре он нашел этот абзац:

«Редактор, размышляя, постоянно возвращался к паре рукописей, и выбирая между ними, не мог не чувствовать всеми фибрами своего существа, что он осел между двумя охапками сена».

Две рукописи, и нет суда! Это резюме было прекрасно. Одна из рукописей говорила ему, что Вэлери Тэйлор была жива, а другая твердила, что она умерла. И он до сих пор не знал, какой рукописью размышляющий человек должен довольствоваться. О Господи! Какая из несчастных рукописей имела правильное значение? Если имела?

Он знал, что с этими мыслями он никогда не уснет, и приказал себе забыть все это и подумать о чем-то еще. Он взял Киплинга и начал перечитывать свою любимую короткую историю «Бабья погибель»[21]. Он твердо верил, что Киплинг знал больше о женщинах, чем Кинси когда-либо их имел, и он вернулся к абзацу, отмеченному галочкой на полях:

«...как видите, сёр, у него была ЕРУДИЦИЯ, и он использовал ее для своих утех; и он забалтывал баб, и он всех был в состоянии уговорить, так как у него был ум, чтобы покорять женщин, хотя некоторые возвращались снова, готовые разорвать его на кусочки».

Уф!

Он вспомнил о том, что узнал о сексуальной жизни Вэлери. Ничего особенного, на самом деле. Он подумал о Магвайре, и почти вспомнил нечто сказанное Магвайром, что прозвучало не совсем верно. Но он не смог этого вспомнить, и память снова ускользнула, как кусок мыла в ванне.

ЕРУДИЦИЯ. Большинству людей были более интересны немногие образованные. Женщинам более интересны. Некоторые из этих молодых девушек вскоре уставали от однообразной болтовни и чуши, которая иногда возникала в разговоре. Некоторым из них нравились пожилые мужчины именно по этой причине; интересные люди, с некоторыми демонстративными претензиями на культуру, с небольшим количеством знаний – но с чем-то большим, чем просто стремлением спустить бретельки их бюстгальтеров после пары порций виски.

Кто нравился Вэлери? Может быть, она западала на пожилых мужчин? Филлипсон? Бэйнс? Нет, конечно, не Бэйнс. Некоторые из ее учителей, возможно? Эйкам? Он не мог вспомнить другие имена. А потом он вдруг поймал кусок мыла. Он спросил Магвайра, сколько раз он переспал с Вэлери, и Магвайр ответил «десять или около того». И Морс сказал ему, чтобы перестал врать и сказал правду, ожидая, что количество случайных спариваний значительно увеличится. Но нет. Магвайр двинулся вниз, не так ли? «Ну, три или четыре», сказал он. Что-то вроде того. Возможно, он не спал с ней вообще? Морс сел и задумался. Почему, ах, почему, он не надавил на Магвайра, когда видел его вчера? Была ли она действительно беременна, в конце концов? Он предполагал, что была, и Магвайр казалось бы подтвердил его подозрения. Но была ли? Все имело смысл, если она была беременна. Но имело какой смысл? В предполагаемой мозаике, которую Морс собирал, ее части, вольно или невольно, были вынуждены занимать свои места.

Если бы он только знал, в чем проблема. Тогда он не стал бы так беспокоиться, даже если она окажется выше его сил. Проблема! Он вспомнил своего старого учителя по латыни. Хм! Всякий раз, когда он сталкивался с неразрешимой задачей – с затруднением в тексте, с абсурдно сложным куском синтаксиса – он обращался к классу с серьезным выражением лица: «Господа, смело посмотрев этой проблеме в лицо, мы должны теперь, я думаю, двигаться дальше». Морс улыбнулся воспоминанию... Становилось поздно. Суть оксфордского классического текста, отмеченная крестиками... Он засыпает. Тексты, рукописи, и осел посередине, изрыгающий рев, не знающий, в какую сторону повернуть... как Морс, как он сам... Его голова опускается, и уши больше не внемлют никаким непонятным ночным подсказкам. Он заснул на рассвете, крепко сжимая в руке томик Киплинга.

Ранее, тем же вечером, Бэйнс открыл входную дверь неожиданному посетителю.

– Ну-ну! Это сюрприз. Заходи. Снимешь свое пальто?

– Нет. Я не задержусь долго.

– Ну, по крайней мере, я налью тебе каплю чего-нибудь, чтоб развеселить, а? Могу я предложить тебе стаканчик чего-нибудь? Хотя, боюсь, что ничего особенного нет.

– Мне все равно.

Его посетитель проследовал за ним, когда Бэйнс прошел в маленькую кухню, открыл холодильник и заглянул внутрь.

– Пиво? «Лагер»?

Бэйнс присел на корточки и сунул руку внутрь. Его левая рука с грязными ногтями лежала на верхней части холодильника, правую руку он засунул внутрь, наклонившись вперед. Две залысины на верхней части головы, с седым хохолком между ними, который временно отсрочивал их предстоящее слияние. Он не носил галстук, и воротник его светло-голубой рубашки был грязным. Он бы сменил ее на следующий день.

Глава девятнадцатая

Ежедневный утренний сбор в школе «Роджер Бэкон» начинался в 8.50. Сотрудники стояли в задней части главного зала, нацепив (по крайней мере те, кто был уполномочен делать это) знаки своих соответствующих университетов, – потому что главный настаивал на этом. С замом и старшей учительницей по бокам на некотором небольшом расстоянии позади него, Филлипсон выходил из задней части зала, и ученики вставали на ноги. Потом процессия направлялась вниз по центральному проходу, поднималась на короткий пролет, делала несколько шагов в сторону и остановливалась на самой сцене. Рутина редко варьировалась: исполнялся гимн, читалась молитва, – отрывок из Священного Писания – и еще за один день вносилась плата причетающегося почтения Всевышнему. Последнее синхронизированное «Аминь» заканчивало утреннее богослужение, после чего подавался сигнал заместителю директора, который должен был направить внимание собравшихся на более земные вещи. Каждое утро он объявлял ясным, неторопливым тоном о любых изменениях в процедуре дневного распорядка, вызванных отсутствием кого-либо из персонала, о мероприятиях, о времени и месте встреч общества, а также о результатах спортивных команд. И всегда, оставляя под конец, он зачитывал список имен; имен учеников, которые будут вызваны в учительскую сразу после того, как закончится общий сбор: непокорных, анархистов, обструкционистов, прогульщиков, халтурщиков, и в целом уклонистов от правил, которые регулировали корпоративную жизнь учреждения.

Когда процессия подошла к центральному проходу во вторник утром, и школьники повскакивали со своих мест, несколько голов повернулись друг к другу, многие шепотом спрашивали, где может быть Бэйнс; даже самые старые ученики не могли вспомнить, чтобы он раньше отсутствовал даже один день. Старшая преподавательница выглядела одинокой и потерянной: это было похоже на распад Троицы. Филлипсон сам зачитал объявления в виду отсутствия своего адъютанта: хоккейная команда девочек добилась редкой и решающей победы, и школа встретила новость с непривычным энтузиазмом. Шахматный клуб встретится в физической лаборатории и класс 4С (из-за неустановленного проступка) будет оставлен в школе после уроков. Следующие ученики и т.д. и т.п. Филлипсон отвернулся от трибуны и вышел через боковую дверь. Школьники шумно болтали, готовясь разойтись по классам.

В обеденный перерыв Филлипсон спросил свою секретаршу:

– Какие известия от мистера Бэйнса?

– Никаких. Как вы думаете, нужно ли ему позвонить?

Филлипсон задумался.

– Возможно, нужно. Как вы думаете?

– Мне не нравится, что он отсутствует.

– Звоните ему сейчас же.

Миссис Уэбб позвонила по номеру Бэйнса, и далекие гудки, казалось, эхом отозвались в гулкой, зловещей тишине.

– Никто не отвечает, – сказала она.

В 2.15 после обеда средних лет женщина вынула из сумочки ключ от дома Бэйнса; она убирала у него три дня в неделю. Как ни странно, дверь была не заперта, она толкнула ее и вошла. Шторы были еще задернуты, и электрический свет был включен в гостиной, а также на кухне, дверь которой была широко открыта. И еще до того, как она прошла на кухню, она увидела упавшую в холодильник фигуру Бэйнса, длинный разделочный нож был глубоко воткнут в его спину, высохшая кровь образовала отвратительное пятно на хлопчатобумажной рубашке, похожее на эскиз невменяемого художника в бордово-синих тонах.

Она истерично закричала.

Было 4.30 вечера, отпечатки пальцев были сняты, фотографирование закончено, когда сгорбленный патологоанатом распрямил пораженный позвоночник, – насколько природа ему позволяла.

– Ну, что? – спросил Морс.

– Трудно сказать. Где-то от шестнадцати до двадцати часов.

– Разве нельзя сказать точнее?

– Нет.

Морс находился в доме чуть больше часа, на протяжении большей части этого времени он сидел рассеянно в одном из кресел в гостиной, дожидаясь пока закончат остальные, чтобы самому уйти. Он сомневался, во всяком случае, что они могли бы многое сказать ему. Никаких признаков взлома, ничего не украли (или так казалось), нет отпечатков пальцев, нет окрашенных кровью следов. Только мертвый человек, и большое море крови, и холодильник с открытой дверцей.

Полицейский автомобиль резко затормозил снаружи и вошел Льюис.

– Его не было в школе сегодня утром, сэр.

– Ничего удивительного, – сказал Морс, без малейшего намека на юмор.

– Мы знаем, когда он был убит?

– От восьми часов вечера до полуночи, так говорит Макс.

– Довольно расплывчато, сэр.

Морс кивнул:

– Довольно расплывчато.

– Вы ожидали, что подобное может случиться?

Морс покачал головой.

– Даже не мечтал об этом.

– Как вы думаете, все это связано?

– А как вы думаете?

– Кто-то, вероятно, решил, что Бэйнс собирался рассказать нам то, что знал.

Морс поворчал уклончиво.

– Забавно, не правда ли, сэр? Он бы сказал нам сейчас, разве нет? И я подумал, сэр... – он искренне посмотрел на инспектора... – у нас не так много тех, кто знал, что вы собирались увидеть Бэйнса во второй половине дня, так? Только Филлипсон на самом деле.

– Каждый из них мог сказать кому-то еще.

– Да, но...

– О, я вижу, что вы понимаете ситуацию. Как Филлипсон воспринял новость, кстати?

– Казался довольно расстроенным, сэр.

– Интересно, где он находился от восьми часов до полуночи, – пробормотал Морс, опускаясь в кресло. – Мы должны постараться вести себя как детективы, Льюис.

Санитары скорой помощи спросили, могут ли они забрать тело, и Морс пошел с ними на кухню. Бэйнса слегка повернули на правый бок, Морс наклонился и медленно вытащил нож из спины замдиректора. Убийство было мерзким делом. Это был разделочный нож с рукояткой из дерева, с маркой «Престиж. Сделано в Англии», длиной около 35–36 сантиметров, режущая часть которого была заточена с обеих сторон до остроты бритвенного лезвия. Капли свежей розовой крови, сочившиеся из отвратительной раны, постепенно сворачивались, пачкая когда-то голубую рубашку. Санитары унесли Бэйнса, накрыв белой простыней.

– Вы знаете, Льюис, я думаю, что тому, кто убил его, чертовски повезло. Это не так-то легко ударить ножом мужчину в спину, знаете ли. Вы должны не попасть в позвоночник, и в ребра, и в лопатки, и даже тогда вам нужна удача, чтобы убить его сразу. Бэйнс, вероятно, наклонился вперед, чуть больше вправо и не двигался с места, поэтому его проткнули сравнительно легко. Таким же образом нож проходит через стык говядины.

Льюису был неприятен вид смерти, и он почувствовал, что его желудок с этим солидарен. Он подошел к раковине за стаканом воды. Столовые приборы и посуда от последнего приема пищи Бэйнса были вымыты и аккуратно сложены в сушилку, кусок ткани накрывал миску.

– Возможно, postmortem[22] покажет нам, в какое время он ужинал, – с надеждой предположил Льюис.

Морс не разделял его энтузиазма. Он последовал за Льюисом к раковине и равнодушно осмотрелся. Он открыл ящик справа от раковины. Обычный набор: чайные ложки, столовые ложки, деревянные ложки, нож для рыбы, два штопоры, кухонные ножницы, картофелечистка, различные стальные шампура для мясных шашлычков, – и кухонный нож. Морс взял нож и внимательно его осмотрел. Ручка была из кости, а лезвие было стерто в сужающейся части полотна.

– Он пользовался им долгое время, – сказал Морс.

Он провел пальцем по лезвию; оно было почти таким же острым, как лезвие, которое воткнули в сердце Бэйнса.

– Сколько разделочных ножей у вас дома, Льюис?

– Только один.

– Вы не думаете о покупке еще одного?

– Есть ли в этом смысл?

– Нет, – сказал Морс.

Он поместил орудие убийства на кухонный стол и огляделся. Там не оказалось ничего такого, что стоило бы инспектировать, кроме консервных банок с горошком и вареньем из слив, которые выстроились вдоль узкой полки в кладовке.

– Давайте двигаться параллельно, Льюис. Вы берете на себя письменный стол; я посмотрю книги.

На большинстве книжных полок стояли работы по математике, и Морс с интересом разглядывал полное собрание учебников по школьному курсу математики, выставленных в правильном порядке от первого тома до десятого, а рядом с ними соответствующее каждому тому «Пособие для учителя».

Морс несмело попытался вникнуть в написанное в первом томе.

– Знаете что-нибудь о современной математике, Льюис?

– Современная математика? Ха! Я признанный эксперт. Я делаю своим детям все домашние задания по математике.

– Ох.

Морс решил больше не грузить свои мозги тем, как десятеричное 23 будет выглядеть в пятеричной системе, положил учебник на место и оглядел остальную библиотеку Бэйнса. Она была неплохо подобрана. Но грамотно ли? Сомнительно. В целом Морс испытывал больше сочувствия к бескомпромиссной коллекции Магвайра.

Когда он стоял у полок, мрачный, жестокий факт убийства Бэйнса медленно заполнял его мысли. Пока он фигурировал, как отдельная проблема, у него не было никаких шансов думать о нем в любом другом контексте. Но он сделает это скоро, очень скоро. На самом деле некоторые из основных последствий были уже очевидны. Или он снова обманывал себя? Нет. Это означало, что осел наверняка знал, к какому стогу сена идти, и что уже сделал, по крайней мере, один шаг вперед. Бэйнс что-то знал. Корректировка. Бэйнсу было известно практически все. Хотя, это ли стало причиной его смерти? Объяснение выглядело правдоподобно. Но кто его убил? Кто? Как ни посмотри, убийца должен быть известен Бэйнсу – известен довольно хорошо. Должно быть, убийца зашел за ним на кухню и стоял там, когда Бэйнс за чем-то полез в холодильник. И убийца принес нож – безусловно, это был разумный вывод? То, что он принес нож в дом. Но как, черт возьми, кто-то мог нести нож, такой большой так, чтобы никто вокруг его не заметил? Засунуть его в свои носки, что ли? Если не...

Свист ошеломляющего неверия, раздавшийся из другого конца комнаты, отложил любые ответы, которые могли быть высказаны на эти и подобные вопросы. Лицо Льюиса одновременно выражало смесь восторга от волнения и огорчения от недоверчивости.

– Вы бы лучше подошли сюда, сэр.

Когда Морс сам посмотрел вниз, в правый нижний ящик стола, он почувствовал, как зашевелились волосы у него на затылке. В ящике лежала тетрадь с упражнениями из школы имени Роджера Бэкона; и на передней части тетради было написано знакомое имя заглавными буквами: ВЭЛЕРИ ТЭЙЛОР: ПРИКЛАДНАЯ НАУКА. Двое мужчин посмотрели друг на друга и ничего не сказали. Наконец, Морс осторожно взял пальцами тетрадь за верхнюю часть корешка; и потряс ее, при этом выпали два листа бумаги и спланировали на пол. Морс поднял их и положил на стол. Листы содержали черновики короткого письма; а, начиналось письмо словами «Дорогие мама и папа», и закачивалось «С любовью, Вэлери». Несколько отдельных слов были вычеркнуты, над ними были написаны те же слова, но с небольшими изменениями в написании; и в промежутках были целые ряды отдельных букв, которые все улучшались и медленно совершенствовались: «w, s, r, t».

Льюис нарушил долгое молчание.

– Выглядит так, будто не один вы фальшивомонетчик, в данном случае, сэр.

Морс не ответил. Где-то в глубине его сознания что-то плавно встало на свое место. До сих пор, ему удавалось поймать едва слышный шепот божественной Истины; но теперь, казалось, факты кричали ему в лицо через мегафон.

Бэйнс, яснее ясного, написал письмо родителям Вэлери; и доказательства, что она еще жива, упали до нуля по шкале вероятности. С одной стороны Морс был рад; а с другой он чувствовал глубокую и острую грусть. Ибо жизнь была сладка, и у каждого из нас были свои маленькие надежды, и мало кто из нас желал слишком рано покинуть эту юдоль страданий и слез. Вэлери имела право жить. Как и он сам. Как и Льюис. Как и Бэйнс, он тоже имел право. Но кто-то решил, что Бэйнс уже утратил свое право жить дальше и воткнул нож ему в спину. И Moрс молча стоял у стола Бэйнса, понимая, что все ожидают от него, что он узнает, кто это был. И, возможно, сам он тоже. Во всяком случае, он собирался узнать правду, если сможет. Может быть, все, что он должен был сделать – это осмотреть остальные ящики и найти признание, аккуратно переписанное и подписанное. Но вряд ли он ожидал найти многое. В течение следующего часа они с Льюисом тщательно и терпеливо проверили содержимое каждого из остальных ящиков; но не нашли больше ничего ценного или интересного, за исключением недавно сделанной ксерокопии отчета о расходах Филлипсона.

Телефон стоял на верхней части стола, белый телефон, тот самый телефон, который трещал в обеденный перерыв, когда миссис Уэбб звонила человеку, который к тому времени лежал холодный и мертвый рядом с открытым холодильником. А потом, вдруг, Морс заметил ее. Это было у него под носом все время, но он проигнорировал ее, потому что это была вещь, которую было естественно ожидать: пластиковый, кремового цвета телефонный справочник с системой автоиндексации, в котором при нажатии на букву алфавита индекс автоматически открывался в соответствующем месте.

Наполовину ожидая, что найдет свое собственное прославленное имя, Морс нажал «М»; но на линованной карточке было пусто. Ясно, что ни один из наиболее близких знакомых Бэйнса не мог похвастаться фамилией, начинавшейся на букву «М». Так что Морс нажал «Н»; и снова не нашел никаких записей. И «О»; с тем же результатом. Может быть, Бэйнс только недавно приобрел справочник? Он выглядела достаточно новым и, возможно, он еще не переписал номера со старого списка. Но ни одного такого списка не было найдено. Морс нажал «Ф», и небольшая дрожь пробежала по его спине, когда он увидел одну запись: «Филлипсон», с номером телефона директора школы. Морс продолжил проверять оставшуюся часть алфавита. Под «К» был номер Оксфордского отделения КАВ[23], но ничего больше. А под «С» – телефон агента по страхованию. А потом «Т»; и еще раз небольшая, непроизвольная дрожь пробежала вниз по позвоночнику. «Тэйлор». И где–то в глубине души Морса что-то щелкнуло, и встало гладко на место. «Х, Ц» – ничего, «Ч», – оксфордский номер: строитель и декоратор. «Ш, Щ» – ничего. «Э». Морс внимательно посмотрел в справочник и нахмурился, тихонько присвистнув. Только одна запись: «Эйкам», личный номер (а не школы) был записан аккуратно в соответствующей колонке...

В целом, было всего четырнадцать записей, большинство из которых были столь же невинны, как КАВ и декоратор. И только три из четырнадцати имен не имели ни малейшего отношения к делу: Филлипсон, Тэйлор, Эйкам. Смешно (не правда ли?), как имена, казалось, возникают в триадах. Вначале это были Филлипсон, Бэйнс и Эйкам, а теперь Бэйнса вычеркнули из списка, и другое имя появилось почти магически на этом месте: Tейлор. Где-то, еще раз, в самых дальних неизведанных уголках ума Морса, маленький кусочек плавно встал на свое место.

Несмотря на то, что шторы в гостиной были раздвинуты сразу по прибытии полиции, светильники были еще включены, и Морс, наконец, погасил свет, уже уходя, на пороге. Это было в 5.30 вечера.

– Что дальше? – спросил Льюис.

Морс раздумывал некоторое время.

– Ваша жена приготовила вам жареный картофель, Льюис?

– Как раз перед тем, как я уходил, сэр. Но я люблю и остывшую картошку.

Глава двадцатая

– Я считаю, что ему это сильно не понравится.

– Конечно, ему это не очень понравится.

– Это выглядит так, будто мы его подозреваем.

– Что ж? Мы это и делаем, не так ли?

– Среди других, вы имеете в виду, сэр?

– Среди прочих.

– Жаль, что они не могут указать более определенно время убийства, – обеспокоенно сказал Льюис.

– Не беспокойтесь об этом, – сказал Морс. – Просто составьте полный список – с момента, когда он покинул школу, и до того, как отправился спать.

– Как я уже сказал, сэр, ему это не очень понравится.

Морс встал и резко прервал разговор.

– Ну, ему придется проглотить это, или он хочет гребаных неприятностей?

Вскоре после 6.30 вечера Морс протиснулся через стеклянные двери полицейского управления и медленно и задумчиво побрел в сторону жилых домов. Он не смотрел по сторонам. Как сказал Льюис, это выглядит так, будто мы его подозреваем.

Зеленый «Моррис» Тэйлора был припаркован у тротуара, и сам Джордж в рубашке с длинными рукавами открыл дверь, поспешно проглатывая кусок своей вечерней трапезы.

– Я зайду позже, – начал Морс.

– Нет. Без необходимости, инспектор. Я почти закончил ужинать. Заходите. – Джордж сел на кухне и быстро прикончил тарелку рагу с картофелем. – Чашку чая?

Морс отказался и сел напротив Джорджа на шаткий кухонный стул.

– Что я могу сделать для вас, инспектор Морс?

Он наполнил себе крупногабаритную чашку темно-коричневого чая и закурил папиросу. Морс рассказал ему об убийстве Бэйнса. Новость попала слишком поздно в редакцию «Оксфорд Мэйл», экземпляр которой лежал разложенный на столе.

Реакция Джорджа была вялой и безразличной. Он знал Бэйнса, конечно, – видел его на родительских собраниях. И это все. Морс понял, что Джордж Тэйлор проявил такой минимум любопытства, потому что ему нечего было сказать или (по-видимому), почувствовать, узнав о смерти человека, которого он знал. При этом в его взгляде не было никакого намека на притворство или злой умысел, и Морс опять почувствовал, как и в прошлый раз, когда они встретились, что ему нравится этот человек. Но рано или поздно он должен будет попросить его, осторожно сформулировав фразы, объяснить все его передвижения в предыдущий вечер. В данный момент он молчал, оттягивая неизбежный момент; и сам Джордж милостиво проделал большую часть работы за него.

– Моя благоверная знала его лучше меня. Я скажу ей, когда она вернется. По понедельникам и вторникам она ездит на «Бинго» в Оксфорд.

– Она когда-нибудь выигрывала? – Вопрос казался странно неуместным

– Немного фунтов временами. На самом деле я считаю, что она выиграла немного прошлой ночью. Но вы знаете, как это бывает – она тратит около фунта за ночь в любом случае. Игроманка, – это то, чем она является.

– Как она ездит? На автобусе?

– Как правило. Прошлой ночью, правда, я играл в дартс с парнями в «Джерико Армс», так что она поехала со мной, и потом позвонила из паба после того, как закончила, и поэтому вернулась домой со мной. Хотя, как правило, ездит на автобусе.

Морс сделал глубокий вдох и прыгнул.

– Видите ли, мистер Тэйлор, это просто формальность, и я знаю, что вы меня поймете, но, э-э... я должен спросить вас, где именно вы были прошлой ночью.

Джордж, казалось, совершенно не выглядел возмущенным. На самом деле – либо не было ничего, либо было настолько незаметно, что казалось мимолетной вспышкой воображения Морса? – там, возможно, был небольшой намек на облегчение в дружелюбных глазах.

Льюис уже ждал, когда Морс вернулся в свой кабинет в 7.30 вечера, и двое мужчин обменялись мнениями. Ни одному из них, видимо, не удалось выгнать зверя из его логова. Алиби были не совершенны – даже далеки от этого; но они были достаточно хороши. Филлипсон (согласно Филлипсону) прибыл домой из школы около 5.15 вечера; поел, и ушел из дома один в 6.35, чтобы посмотреть в театре новую постановку. Он оставил свою машину на стоянке «Глостер Грин» и вошел в театр в 6.50 вечера, пьеса длилась с 7.15 до 10.30, и, кроме похода в бар за «Гиннессом» в первом антракте, он не покидал своего места, пока после 10.30, не сел в машину и не поехал обратно домой. Он вспомнил, что смотрел новостной бюллетень Би-Би-Си в 11.00 вечера.

– Насколько далеко эта «Глостер Грин» от дома Бэйнса? – спросил Морс.

Льюис подсчитал.

– Пара сотен ярдов.

Морс поднял трубку и позвонил в лабораторию. Нет. Патологоанатом еще не завершил изучение внутренностей Бэйнса. Нет, он не может назвать более точное время смерти. От восьми до полуночи. Ну, если Морс начнет выкручивать ему руки, это может быть от 8.30 до 11.30 даже 11.00, возможно. Морс положил трубку, посмотрел в потолок некоторое время, а затем медленно кивнул.

– Вы знаете, Льюис, проблема с алиби не в том, что некоторые люди имеют его, а некоторые не имеют. Реальная проблема в том, что практически никто, скорее всего, не имеет действительно непробиваемого алиби. Если, конечно, он не просидел всю ночь в наручниках на пару с председателем Верховного Суда.

– Вы думаете, что Филлипсон мог убить Бэйнса?

– Конечно, он мог.

Льюис отложил свой блокнот.

– Как у вас с Тэйлорами, сэр?

Морс пересказал свое интервью с Джорджем Тэйлором, и Льюис внимательно выслушал.

– Таким образом, он тоже мог убить Бэйнса.

Морс пожал плечами уклончиво.

– Насколько этот «Джерико Армс» далеко от дома Бэйнса?

– Четверть мили – не более того.

– Подозреваемые начинают выстраиваться в очередь, верно, Льюис?

– Вы считаете и миссис Тэйлор подозреваемой?

– Почему нет? Насколько я вижу, для нее это вообще не проблема. Заканчивает с «Бинго» в 9.00 вечера, а звонит в «Джерико Армс» в 9.30 или около того. До места жительства Бэйнса она проходит нескольких сотен ярдов, у нее целых полчаса, а? И куда же все это нас приводит? Если Бэйнс был убит около 9.30 прошлой ночью – кто у нас есть? Трое – и у всех телефонные номера в маленьком списке Бэйнса.

– И еще Эйкам, сэр. Не забудьте его.

Морс посмотрел на часы. Было 8.00 вечера.

– Вы знаете, Льюис, это был бы невероятный сюжет как в книгах, если бы Эйкам играл в дартс в «Джерико Армс» прошлой ночью, а? Или делал ставки на «Бинго» в Ратуше?

– Он должен быть на работе, разве нет, сэр? Он в Кернарфоне.

– Я скажу вам одну невероятную вещь, Льюис. Где бы ни был Эйкам прошлой ночью, но только не в Кернарфоне.

Он поднял трубку и набрал номер. Ответ последовал почти сразу.

– Хэлло? – Линия потрескивала, но Морс узнал голос.

– Миссис Эйкам?

– Да. Кто это?

– Морс. Инспектор Морс. Вы помните, я звонил вам на днях.

– Да, конечно, я помню.

– Ваш муж еще не появился?

– Нет. Мне кажется, я уже говорила вам, что он не вернется до позднего вечера?

– Как поздно он будет?

– Не слишком поздно, я надеюсь.

– До десяти?

– Я надеюсь, что так.

– Разве ему далеко ехать?

– Довольно далеко, да.

– Послушайте, миссис Эйкам. Можете ли вы сказать мне, где ваш муж?

– Я говорила вам. Он на конференции учителей французского языка.

– Да. Но где именно?

– Где? Я не совсем уверена, где он остановился.

Морс потерял терпение.

– Миссис Эйкам, вы знаете, что я имею в виду. Где проходит конференция? В Бирмингеме?

– Ой, простите. Я понимаю, что вы имеете в виду. Это на самом деле в Оксфорде.

Морс повернулся к Льюису и его брови подскочили на дюйм.

– В Оксфорде, вы говорите?

– Да. В Лонсдейл-колледже.

– Я понял. Что ж, я перезвоню еще раз – около десяти. Это будет нормально?

– Это настолько срочно, инспектор?

– Ну, скажем, это важно, миссис Эйкам.

– Хорошо, я скажу ему. И если он вернется до десяти, я попрошу его перезвонить вам.

Морс дал ей свой номер, повесил трубку, и тихо присвистнул.

– Становится все чудесатей и чудесатей[24], не так ли, Льюис? Как далеко Лонсдейл-колледж от Кемпийски-стрит?

– Полмили?

– Еще один в нашем списке. Хотя я полагаю, Эйкаму досталось алиби, такое же хорошее или такое же плохое, как и остальным.

– Вы не забыли еще одного возможного подозреваемого, сэр?

– Я?

Морс посмотрел на сержанта, ожидая некий сюрприз.

– Миссис Филлипсон, сэр. Двое маленьких детей, которые скоро лягут в постель и вскоре заснут. Муж на безопасном расстоянии на три часа или около того. У нее такой хороший мотив, как ни у кого другого, не так ли?

Морс кивнул.

– Может быть, у нее наилучший мотив, чем у большинства.

Он снова кивнул и угрюмо посмотрел на ковер.

С поразительной внезапностью большой паук заметался по полу краткими перебежками, и вдруг остановился, – застыв в статической, пугающей неподвижности. Толстые рабочие, длинные ноги паука с угловатыми стыками волосатых конечностей торчали высоко над темным приземистым телом. Опять беготня – и снова застывшая неподвижность – он казался страшнее в своей неподвижности, чем в своем движении. Это напомнило Морсу игру, в которую играют на детских праздниках, она называется «замри»; музыка вдруг останавливается и – все замирают! Стоять! Не шевелиться! Как паук. Он был теперь почти на плинтусе, и Морс, казалось, впал в транс. Он приходил в ужас от пауков.

– Вы видели ту штуковину в ванне Бэйнса? – спросил Льюис.

– Заткнитесь, Льюис. И раздавите эту мерзкую тварь, быстро!

– Мы не должны этого делать, сэр. У него есть жена и дети, ждущие его где-то. – Он наклонился и медленно переместил рукой паука в сторону; Морс закатил глаза.

Глава двадцать первая

Стремление к азартным играм настолько универсально, так глубоко укоренилось в человеческой природе, что с первых дней философы и моралисты считали его злом. Римляне это называли Cupiditas[25], – стремление к благам этого мира, голая, бесстыдная жажда наживы. Это причина, пожалуй, всех наших бед. Тем не менее, как легко понять, остается горящяя зависть, чувство тех, кто обладает малым, к тем, кто наделен товарами в изобилии. А почему играют в азартные игры? Потому что, азартные игры предлагают бедным блестящий шанс что-то получить даром.

Чистая аналитика! Для некоторых азартные игры – это сам процесс и сама практика игры, которые так безмерно приятны. Так приятны, что на самом деле азартные игры становятся для них потребностью, неподдельным raison d'etre[26] вообще, – без необходимости в перспективе джекпотов и непредвиденного отпуска в выходные дни на Бермудских островах; просто пьянящий, тяжелый опиум самой азартной игре с обещанием тысячи волнующих печалей и опасных радостей. Выигрваешь миллион в рулетку сегодня, и куда ты завтра вечером возвращаешься, как не назад к рулетке?

Каждое общество имеет свои игры, а игры такое же явление общества, как и его обычаи – ибо в некотором смысле они становятся обычаями: орел или решка, и rouge ou noir[27] , и пан или пропал, и, прозвонив, наполняется лоток с глухим стуком, когда троица апельсинов выстраивается на экране игрового автомата; и шансы 10 к 1, когда аутсайдер финиширует на скачках в «Кемптон Парке»; а затем пришедший первым сказал: Господин! твой фунт принес десять фунтов. И он сказал ему: хорошо, добрый раб, раз ты был верен в малом, возьми в управление десять городов. И один раз в неделю, надежда на полмиллиона фунтов по лотерейному билету в полтора пенни, когда ряд крестиков приносит счастье и поцелуй полногрудой королевы красоты. Некоторым повезло в азартной игре. А некоторым нет, и потеряв больше, чем могут себе позволить, они пытаются компенсировать свои потери и добиться успеха, только из-за новых потерь у них это плохо получается. И, наконец, увы, когда вся надежда оставлена, они в одиночестве травятся выхлопными газами в темных гаражах, или включают газовую горелку на кухне, или просто перерезают себе горло – и умирают. А некоторые выкуривают по пятьдесят сигарет в день, а некоторые пьют джин или виски; а некоторые ходят к букмекерам...

Но сможет ли жена вынести мужа-игрока, если он не будет регулярно выигрывать? И сможет ли муж поверить, что его жена превратилась в азартного игрока, если она не будет беднее, чем лживая миссис Тэйлор. И миссис Тэйлор грезит, проводя время в залах «Бинго».

Это началось несколько лет назад в церковном зале Кидлингтона, когда дюжина из них, не более, сидели на шатких стульях с викарием, мрачно называющим номера с достойной англиканской четкостью. А закончила она в «Ритсе» в Оксфорде, где игроки, удобно сидя в комфортных креслах на изогнутых ярусах кинозала, вслушивались в жесткие металлические интонации, которые транслировал микрофон на гигантскую аудиторию. Здесь нет места для человеческого сострадания, нет даже малости человеческого общения. Только «взгляд вниз», настроенный на гонку: первый ряд, первый столбец, первая диагональ завершена. Многие игроки могут справиться с несколькими картами одновременно, в их игре холодный безжалостный расчет, их умственные антенны настроенны только на капризы числовых комбинаций.

Сама игра требует только элементарного знания арифметики, и не только не требует, но и не допускает, ни малейшей степени инициативы или оригинальности. Почти все игроки почти выигрывают; линия почти завершена, а карта почти заполнена. Да, Боги! Посмотри вниз и улыбнись еще раз! Давай, мой маленький номер, приходи! Я здесь, если только, если только, если только... И там женщины сидят, и надеются, и молятся, и оплакивают небольшой промах, и проклинают отчаянное невезение, и говорят, и думают «если только»...

Сегодня миссис Тэйлор села на автобус № 2 возле «Ритса» и приехала в Кидлингтон в 9.35 вечера; она решила зайти в паб.

В это же время, в 9.35 вечера позвонил Эйкам, чуть раньше, чем ожидалось. Ему повезло – дорога А5 в Таустер была пустой (сказал он) с хорошей ясной перспективой на последующие пять несложных часов. Он покинул Оксфорд в 3.15, как раз перед тем, как конференцию официально распустили. Славная конференция, да. В понедельник ночью? Минуточку, дайте подумать. В зале был банкет, а после этого там был довольно неформальный вечер вопросов и ответов. Очень интересно. Лег спать около 10.30. Немного утомился. Нет, насколько он помнит, – нет, он точно помнит, что не выходил вообще. Бэйнс мертв? Как? Не могли бы вы это повторить, Морс? О, Боже. Очень жаль это слышать. Да, конечно, он знал Бэйнса – знал хорошо. Когда он умер? О, в понедельник. Утром в понедельник? О, вчера вечером, тем вечером, о котором они только что говорили. О, теперь он понял. Ну, он сказал Морсу, все, что мог – жаль, что так мало. Похоже, что он не очень сильно помог?

Морс положил трубку. Он пришел к выводу, что допрос по телефону – занятие не более приятное, чем спринтерский бег в ластах.

Иного выбора не было: ему придется самому съездить в Кернарфон, чтобы... чтобы что? Была ли на самом деле вероятность того, что Эйкам не имел ничего общего со смертью Бэйнса? Если и была, то он выбрал довольно странный способ почти неизбежно привлечь к себе внимание. И все же... И все же имя Эйкама с самого начала ненавязчиво всплывало в основном русле дела, а вчера он увидел номер Эйкама в телефонной книжке на столе Бэйнса. Мм. Он должен поехать и посмотреть на него. Он должен был увидеть его раньше, как бы там ни было, Эйкам был центральной фигурой во всей этой истории в школе тем летом, когда она исчезла. Но... но вы не можете приехать в Оксфорд на конференцию и просто решить, что в это время убьете одного из ваших бывших коллег. Или можете? Кто вас заподозрит? В конце концов, он сам совершенно случайно узнал о визите Эйкама в Оксфорд. А если предположить?.. Aх! В кабинете неожиданно похолодало, и Морс почувствовал себя усталым. Забудь об этом! Он посмотрел на часы. 10.00 вечера. Еще можно успеть выпить пару пинт, если поспешить.

Он подошел к пабу и протиснулся в переполненный бар. Сигаретный дым вился сизыми кольцами, высоко над головами, как утренний туман, а болтовня у стойки бара и за столами была хриплой и бесконечной, разговоры успокаивали своей непонятностью. Криббидж, домино и дартс и все доступные поверхности заставлены емкостями: кружки с ручками, стаканы (пластиковые и стеклянные), бокалы опорожненные и опорожняемые, чтобы снова наполнится славной, янтарной жидкостью. Морс нашел мгновенный разрыв у стойки бара и протиснулся несмело вперед. Пока он ждал своей очереди, он услышал, как игральный автомат (справа от бара) вызвонил случайные бессистемные дивиденды, и он перегнулся через стойку, чтобы рассмотреть игрока более тщательно. У игрального автомата сидела женщина, повернувшись к нему спиной. Но он знал ее достаточно хорошо.

Хозяин прервал новую и невероятную линию его мысли.

– Да, приятель?

Морс заказал пинту лучшего горького, прошел чуть дальше вдоль бара, и обнаружил, что стоит всего в нескольких футах позади женщины, игравшей на автомате. Она толкнула стакан по стойке.

– Еще один двойной, Берт.

Она открыла довольно большую кожаную сумку, и Морс увидел тяжелую пачку купюр внутри. Пятьдесят фунтов? Больше? Значит, у нее была счастливая ночь в «Бинго»?

Она не видела Морса – он был уверен в этом, – и он следил за ней настолько близко, насколько мог. Она пила виски и обменивалась слегка непристойными комментариями с некоторыми из завсегдатаев паба. А потом она засмеялась – грубым кудахтающим смехом, – и с любопытством и совершенно неожиданно Морс понял, что он находит ее привлекательной, черт побери! Он снова посмотрел на нее. Ее фигура была все еще хороша, и ее одежда сидела на ней хорошо. Да, реально она больше не была красавицей, он это понимал. Он заметил, что ее ногти обкусаны и сломанны; заметил, указательный палец правой руки, окрашенный в темно-коричневый цвет от никотина. Но какое, черт возьми, это имеет значение! Морс осушил свой стакан и купил еще одну пинту. Зародыш новой идеи, который укоренился в его сознании, никогда бы не вырос в эту ночь. Он знал, почему, конечно. Это было просто. Ему нужна была женщина. Но у него не было никакой женщины, и он перешел в заднюю часть комнаты и нашел свободное место. Он думал, как он часто думал, о привлекательности женщин. У него были женщины, конечно; слишком много женщин, возможно. И одна или две, которые все еще могли бы преследовать его в мечтах и привлекать его спустя годы с тех времен, когда дни были прекрасны. Но теперь листья падали вокруг него: почти сорок пять лет; не женат; одинок. И вот он сидит в дешевом кабаке, где жизнь состоит из пива, и педиков, и чипсов, и орешков, и игрального автомата, и... Пепельница на столе перед ним была полна отвратительных окурков и пепла. Он оттолкнул ее в сторону, проглотил остатки своего пива и вышел в ночь.

Он сидел в баре отеля «Рэндольф» с архитектором, пожилым человеком, говорившим пространно, светло и красиво, который всегда носил котелок, который изучал греческий и читал стихи на латыни, и который спал под железнодорожным путепроводом. Они разговаривали между собой о жизни, и, пока они беседовали, мимо – изящным, скользящим движением – прошла девушка, и заказала себе выпивку в баре. И архитектор подтолкнул своего молодого товарища и мягко покачал головой с задумчивым восхищением.

«Мой мальчик, как она мила, ты не находишь? Необычна, совершенно необыкновенно прелестна».

И Морс тоже чувствовал, как она красива и желанна, и все же у него не было слов, чтобы это выразить.

Повернувшись в профиль, она покинула бар, красуясь в дразнящем наклоне, очертившем ее груди под черным свитером. И полинявший архитектор, любитель классических поэтов, спящий под путепроводом, встал и обратился к ней с невозмутимой вежливостью, когда она проходила мимо.

«Моя дорогая юная леди. Пожалуйста, не обижайтесь на меня, да и на моего дорогого, юного друга тоже, но я хочу, чтобы вы знали, что мы находим вас очень красивой».

На мгновение взгляд недоверчивого удовольствия блеснул в подведенных глазах; а потом она засмеялась – грубым, кудахтающим смехом.

«Ну и дела, ребята, вы должны увидеть меня, когда я моюсь!»

И она положила свою правую руку на плечо архитектора, ногти ее были коротко обрезаны, и указательный палец был темно-коричневым от никотина.

И Морс проснулся в раннем свете холодного и одинокого утра, как будто какая-то призрачная рука коснулась его во сне.

Глава двадцать вторая

Морс был в своем кабинете с 7.30 утра.

Когда он был ребенком, для него зенитом земного блаженства было долго, нежась, лежать в постели. Но он был уже не ребенок, и судорожные приступы ночного сна оставляли его усталым и напряженым. Его мысли, пока он сидел за столом, захватили навязчивые идеи, а его способность концентрироваться временно покинула его. Раннее появление в офисе имело легкий терапевтический эффект, по крайней мере, у него было время почитать. Лидеры сверхдержав договорились встретиться во Владивостоке, а экономика продолжила сползание к неизбежной катастрофе. Но Морс не дочитал статью. Его все менее интересовало состоянии нации, приезды и отъезды сильных мира сего. Это были трусливые умонастроения, он знал это, но не видел в этом ничего предосудительного. Он считал, что не очень разумно знать слишком много о некоторых вещах, а он, видимо, стал особо восприимчив к самовнушению. Даже случайного напоминания о том, что нервный срыв был не редкостью в нашем обществе, было не достаточно, чтобы убедить его в том, что он, наверняка, не попадет завтра в психиатрическую больницу. В последний раз, когда он напрягся, чтобы прочитать статью о причинах коронарного тромбоза, он обнаружил у себя каждый из основных симптомов и сам впал в состояние продвинутой паники. Он никогда не мог понять, почему врачами могут быть кто угодно, даже гипер ипохондрики, и, как предполагалось, возможно, они ими и были. Он развернул последнюю страницу «Таймс» и вынул ручку. Он надеялся, что кроссворд будет настоящей занозой этим утром. Но он не был. Девять с половиной минут.

Он взял лист бумаги и начал писать, и продолжал писать, когда через час зазвонил телефон. Это была миссис Льюис. Ее муж был в постели с высокой температурой. Грипп, решила она. Он был полон решимости пойти на работу, но ее собственные мудрые советы победили. И к неудовольствию мужа, она позвонила врачу. Морс, посочувствовав, дал высокую оценку действиям доброй леди и предупредил ее, что упрямцу, в любом случае, будет лучше сделать, как она ему сказала. Он попытается позвонить по телефону немного позже.

Морс слабо улыбнулся про себя, просматривая свои поспешные рукописные заметки. Они были составлены для Льюиса, и Льюис упивался бы этой рутиной. Филлипсон: билетная касса в театре; проверить ряд и номер; соседние зрители с обеих сторон; проверить, проследить, допросить. То же самое с Тэйлорами и Эйкамом. «Ритс», «Джерико Aрмс» и Лонсдейл-колледж. Опросить людей, поговорить с людьми, проверить и повторно перепроверить, медленно и методично исследовать и реконструировать. Да, как бы Льюис наслаждался этим. И, кто знает? Что-то могло бы выйти из этого. Было бы безответственно игнорировать такие очевидные направления расследования. Морс порвал листы поперек и выбросил их в мусорную корзину.

Может быть, он должен сосредоточить свое внимание на ноже. Ах да, нож! Но что, черт возьми, он должен делать с ножом? Пробегай тут мимо Шерлок Холмс, он непременно вычислил бы, что убийца был примерно ста шестидесяти двух сантиметров росту, имел воспаление локтевого сустава и, вероятно, поедал ростбиф каждое второе воскресенье. Но что он-то должен был сказать об этом? Он подошел к шкафу и достал нож; и, призвав все силы логического анализа, посмотрел на него с концентрированной интенсивностью, и обнаружил, что своим открытым и восприимчивым умом, не достиг абсолютно ничего. Он видел нож – не более того. Бытовой нож; и где-то в стране, скорее всего, где-то в районе Оксфорда, имелся кухонный ящик без этого ножа. Это не продвигало дело ни на один миллиметр, что тут делать? И мог ли кто-нибудь действительно быть уверен, был ли нож заточен под левым или правым углом рукой резчика? Может, стоило попытаться выяснить? В какую глупость все это превращалось. Но, как был принесен нож – теперь это было гораздо более интересной проблемой. Да. Морс отложил нож прочь. Он откинулся на спинку черного кожаного кресла, он снова был готов размышлять о многих вещах.

Телефон снова зазвонил в половине одиннадцатого, Морс резко и виновато выпрямился в своем кресле и посмотрел на часы в недоумении.

Это была опять миссис Льюис. Приезжал врач. Фарингит. По крайней мере, три или четыре дня в постели. Но мог ли Морс столько ждать? Ему не терпелось увидеть больного.

Он, конечно, выглядел больным. Небритое бледное лицо, и голос больше похожий на жабье кваканье.

– Я вас подвел, шеф.

– Вы говорите чушь. Даже не думайте об этом. Будьте хорошим мальчиком и делайте все, что вам сказал знахарь.

– Не так много вариантов с такой супружницей, как моя. – Он слабо улыбнулся, и, опираясь на одну руку, потянулся за стаканом разведенного апельсинового сока. – Но я рад, что вы пришли, сэр. Видите ли, вчера вечером у меня была такая ужасная головная боль, что у меня перед глазами все время рябило – все время вроде волнистой линии. Я не мог хорошо различать вещи.

– Нужно было ожидать, что у вас что-то пойдет не так, если вы больны, – сказал Морс.

– Но я подумал об одной вещи. Вы помните старика с перекрестка Белиш? Ну, я тогда не упоминул об этом, но он вспомнился мне прошлой ночью.

– Да ну, – тихо сказал Морс.

– Просто я не думаю, что он очень хорошо видит, сэр. Я считаю, что именно поэтому он получил удар, который его опрокинул, и я просто подумал...

Льюис посмотрел на инспектора и инстинктивно понял, что был прав, когда попросил его приехать. Морс, медленно кивая, рассеянно смотрел в окно спальни на аккуратно подстриженную полосу травы сада, на клумбы, ухоженные и прополотые, на которых сохранились несколько поздних роз.

Джо был все еще в доме престарелых в Коули, и лежал в постели, наполовину опершись на подушки, его голова свесилась на сторону, его тонкий рот беззубо приоткрылся. Сестра, сопровождавшая Морса к своему подопечному, осторожно к нему прикоснулась.

– Я вам привела гостя.

Джо моргнул, медленно просыпаясь, и посмотрел на них неопределенно невидящими глазами.

– Это полицейский, мистер Годберри. Я думаю, что они, должно быть, поймали того кто вас сбил, наконец-то. – Сестра повернулась к Морсу и улыбнулась приветливо.

Джо улыбнулся и из его рта вырвался старческий смешок. Его рука нащупала на шкафчике футляр, и, наконец, ему удалось нацепить древнюю пару очков на уши.

– Ах, я помню вас, сержант. Рад видеть вас снова. Что я могу теперь сделать для вас?

Морс пробыл у него пятнадцать минут, и понял, как это грустно, должно быть, дожить до такой старости.

– Вы были очень полезны, Джо, и я очень благодарен вам.

– Не забывайте, сержант, перевести часы назад. Это в этом месяце, вы знаете. Так много людей забывают поставить часы назад. Да. Я помню, как однажды...

Морс выслушал его и, наконец, ушел. Возле палаты он снова заговорил с сестрой.

– Он теряет свою память понемногу.

– Боюсь, как большинство из них. Хотя он хороший парень. Он сказал вам, чтобы вы перевели часы назад?

Морс кивнул:

– Он говорит это всем?

– Многие из них, как бы зацикливаются на какой-то мелочи вроде этой. Имейте в виду, что он прав, не так ли?

Она засмеялась сладко, и Морс заметил, что она не носит обручальное кольцо.

«Надеюсь, вы не обидитесь, сестра, если я скажу вам, что нахожу вас очень привлекательной».

Но слова не были произнесены, потому что он не был архитектором, который спал под железнодорожным виадуком, и он никогда не мог говорить такие вещи. Так же, как она не могла. Морс задавался вопросом, что она думает, и понял, что никогда не узнает об этом. Он вынул бумажник и дал ей банкноту.

– Положите ее в Рождественский фонд, сестра.

Ее глаза на мгновение задержались на нем, и он подумал, насколько они нежные и любящие; она ласково поблагодарила его и быстро зашагала прочь. Возможно, Мыс Доброй Надежды был уже недалеко[28].

Часы! Он вспомнил. Это была одна интересная Оксфордская история о переводе часов назад. В церкви Святого Бенедикта были электрические часы, и в течение многих лет в переводе стрелок назад изощрялись и мудрое духовенство, и миряне. Часы украшали северную стену, и стрелки синего циферблата передвигались с помощью сложного рычажного устройства, расположенного позади циферблата, к которому поднимались по узкой винтовой лестнице, ведущей на крышу башни. Проблема была в этом. Никто сразу, манипулируя рычагом за циферблатом, не мог наблюдать последствия своих манипуляций, а стены церковной башни были такими толстыми, что даже помощник с мегафоном, стоящий вне церкви, не мог докричаться до манипулятора. Каждый год, таким образом, один из церковных старост поднимался по винтовой лестнице, чтобы передвинуть рычаг примерно в правильном направлении, затем спускался по лестнице, чтобы выйти из церкви и посмотреть вверх на часы, затем поднимался по лестнице еще раз, чтобы сдвинуть рычаг еще на несколько поворотов, затем снова спускался. И весь процесс повторялся до тех пор, пока, наконец, часы не синхронизировались. Такая длительная и физически сложная процедура просуществовала несколько лет, пока один непримечательного вида кадильничий (считавшийся настоящим мастером кадильно-махательного ремесла), преодолев стеснительность, не предложил священникам отключать предохранитель в коробке питания ровно на шестьдесят минут, что помогло бы сделать часы не только более точными, но и избавить пожилого смотрителя от перспективы коронарного тромбоза. Эта идея обсуждалась в течение достаточно продолжительного времени, и, наконец, была принята церковным комитетом. Она оказалась удивительно эффективной, и в настоящее время стала прочно установившейся практикой.

Кто-то рассказал Морсу эту историю в пабе, и он вспомнил сейчас о ней. Ему нравился Льюис, но, несмотря на болезнь, он даже теперь бегал вверх и вниз по винтовой лестнице, проверяя алиби. Но сейчас он был вне расследования – по крайней мере, на несколько дней. Это давало возможность Морсу убрать предохранитель прочь и перевести стрелки назад, но только не на один час – а намного, гораздо дальше этого. На самом деле на два года, три месяца и более, в тот день, когда Вэлери Тэйлор исчезла.

Глава двадцать третья

Констебль Диксон вскоре понял, что к чему, и почувствовал, что втайне взволнован, когда увидел, что бедная женщина заметно нервничает. Это был шестой дом, который он посетил, дом на противоположной стороне улицы от дома Бэйнса, и ближе к главной дороге.

– Вы знаете, сударыня, что мистер Бэйнс, живший через дорогу, был убит в ночь на понедельник? – Миссис Томас быстро кивнула. – Э-э... вы знали, мистера Бэйнса?

– Да. Он жил на нашей улице почти столько же, сколько и я.

– Я, э-э... мы, э-э... хотим найти свидетеля, который мог бы кого-то видеть входящим в дом Бэйнса той ночью – или выходящим, конечно.

Диксон остановился на этом и посмотрел на нее с надеждой.

Теперь ей было почти семьдесят, с тощей шеей и плоской грудью, миссис Томас была вдовой, которая мерила радости собственной жизни здоровьем и счастьем своего белого кота, который игриво и любовно вращался волнообразными спиралями вокруг ее ноги, пока она стояла на пороге своего дома. И она была почти рада, что этот молодой офицер полиции позвонил, потому что она видела кое-что в понедельник вечером, и сегодня утром, в среду, она решила, что должна кому-то сообщить об этом. Было бы так легко сделать это в первые захватывающие часы, когда были повсюду полицейские; и позже тоже, когда они пришли и установили знаки, запрещающие парковку у фасада дома. Тем не менее, все это было так туманно в ее сознании. Она не раз задавалась вопросом, может ли она сделать это, потому что она умрет от стыда, если доставит полиции какие-либо проблемы без всякой причины. Это всегда было так характерно для миссис Томас; она пряталась незаметно по углам жизни и редко отваживалась выступить вперед.

Но да; она видела кое-что.

Ее жизнь была довольно упорядоченной, если ничего иного не случалось, и каждый вечер, между 9.30 и 10.00, она выносила две пустые бутылки из-под молока на порог дома, перед тем как надежно запереть дверь, делала себе чашку какао, смотрела новости в десять, и ложилась спать. А в понедельник вечером она видела кое-что. Если бы тогда она подумала, что это может быть важно! Необычно, конечно, но только потом она поняла, что было точно необычно: ибо никогда она не видела до этого женщину, стучавшуюся в дверь Бэйнса. Возможно, женщина ушла? Миссис Томас не думала, что это так, но она смутно помнила, что свет горел в гостиной Бэйнса позади выцветших желтых занавесок. Правда заключалась в том, что ей стало очень страшно. Если женщина, которую она видела, была той, кто?.. Если она на самом деле видела... убийцу? Сама мысль об этом заставляла ее дрожать. О, Боже, пожалуйста, нет! Такая вещь никогда не должна была случиться с ней. И, когда ее охватила паника, она снова начала задаваться вопросом, не приснилось ли ей все это, в конце концов.

Все это было слишком страшно, тем более, что есть одна вещь, она это знала, которая может быть очень важной. Очень важной, на самом деле.

– Вам бы лучше войти, офицер, – сказала она.

В первой половине дня она чувствовала себя гораздо менее непринужденно, чем когда делала признание констеблю. Человек, сидящий напротив нее в черном кожаном кресле, был довольно приятным, обаятельным даже; но его глаза были пронзительны, и в них была неспокойная энергия, которая звучала и в его вопросах.

– Можете ли вы описать ее, миссис Томас? Что особенного было в ней? Что отличало от других.

– Я заметила только пальто, – больше ничего. Я сказала констеблю...

– Да, я знаю, что вы сказали; но теперь скажите мне. Скажите, миссис Томас.

– Ну, на самом деле – это было розовое пальто, так же, как я сказала констеблю.

– Вы совершенно уверены в этом?

Она с трудом сглотнула. Ее одолевали сомнения. Она думала, что она была уверена; она была уверена на самом деле, но она могла просто ошибаться, не так ли?

– Я... – я абсолютно уверена.

– Какой розовый?

– Ну, вроде... – Видение теперь быстро таяло, от него почти ничего не осталось.

– Давайте, вспоминайте! – рыкнул Морс. – Если вы понимаете, о чем я. Фуксия? Цикламен? Ну, сирень? – Он пробежал по всем оттенкам розового, не получив никакой помощи от миссис Томас.– Светло-розовый? Темно-розовый?

– Это был довольно яркий цвет...

– Да?

Все было очень плохо; и Морс сменил тактику... и снова... и снова менял ее. Волосы, рост, платье, обувь, сумка – и так далее, и тому подобное. Он допрашивал ее в течение двадцати минут. Но как ни старался, миссис Томас теперь была совершенно не в состоянии воспроизвести любой мысленный образ кого бы то ни было, заходившего поздно ночью к Бэйнсу. Внезапно она поняла, что сейчас расплачется, и ей отчаянно захотелось домой. Как вдруг все изменилось.

– Расскажи мне о своем коте, миссис Томас.

Как он узнал, что у нее был кот, об этом она не имела ни малейшего представления, но напряжение покинуло ее, как гной из абсцесса, проколотого стоматологом. Она рассказала ему, счастливая, о своем котике с голубыми глазами.

– Вы знаете, – сказал Морс, – один из самых значительных физиологических фактов о кошках настолько очевиден, что мы часто склонны забывать об этом. Морда кошки плоская между глазами, так что ее глаза могут работать одновременно. Это назвается стереоскопическим зрением. Теперь, это очень редко встречается у животных. Вы только подумайте. Большинство животных имеют...

Он продолжал говорить в течение нескольких минут и миссис Томас увлеклась. И более того; она была возбуждена. Все вдруг стало так ясно, что она остановила его лекцию на лицевой структуре собак, и сказал ему об этом. «Розового цвета пальто – это могло быть типа цвета вишни, без шляпы, среднего роста, каштановые волосы. Без десяти десять». Она была почти уверена о времени, потому что...

Она ушла вскоре после этого, с радостью и облегчением, и хороший полицейский мог бы увидеть, как она благополучно вернулась в свою уютную гостиную, где короткошерстый белый кот праздно возлежал на диване. Всего на мгновение он открыл свои загадочные, стереоскопические глаза, чтобы поприветствовать возвращение своей любимицы.

Вишневый. Морс встал и проконсультировался с Оксфордским толковым словарем. «Цвет яркий, ярко-красный, как цвет вишни». Да, это было. В течение следующих пяти минут он смотрел отсутствующим взглядом в окно, сидя в позе Родена Аристотеля; и, наконец, слегка поднял брови и медленно кивнул. Пришло время двигаться. Он знал это пальто, хотя видел его только один раз – цвет ярко-розовых вишен в летнее время.

Глава двадцать четвертая

В семье Филлипсонов финансовые механизмы были предметом четкого разграничения. Сама миссис Филлипсон имела небольшой личный доход от начисления процентов, получаемых с имущества ее покойной матери. Этот счет она хранила строго отдельно от всех других денег; и хотя ее муж знал о сумме первоначально унаследованного капитала, он имел представление о годовом доходе своей жены не больше, чем она о личных средствах мужа. Сам Филлипсон также имел личный счет, на котором он накопил далеко не ничтожные ежегодные суммы от своих обязанностей исследователя в одном из национальных советов, от гонорара за умеренно успешный учебник, написанный пять лет назад об истории Британии девятнадцатого века, а также от различных льгот, связанных с его директорством. В дополнение к этим доходам была еще, конечно, зарплата Филлипсона как директора школы, и это составляло общий счет, из которого и тратились деньги и выписывались чеки для обычных статей расходов на домашнее хозяйство.

Система работала превосходно, и по любым меркам семья была хорошо обеспечена, финансовые споры никогда не омрачали брак Филлипсонов; на самом деле финансовые вопросы никогда не вызывали ни малейшего беспокойства ни у одной из сторон. Или еще не делали этого до недавнего времени.

Филлипсон хранил чековую книжку, выписки из банковских счетов и всю свою финансовую переписку в верхнем ящике бюро в гостиной, и он держал его запертым. И при нормальных обстоятельствах в голову миссис Филлипсон не приходила даже мысль о том, чтобы заглядывать в этот ящик, или открывать частные и конфиденциальные письма, которые приходили от экзаменационной комиссии. Это было не ее дело, и она была бы совершенно счастлива сохранить все по-прежнему – в нормальных условиях. Но в эти последние две недели обстоятельства стали далеки от нормальных. Она прожила с Дональдом более двенадцати лет, и знала его настроения и его тревоги. Потому что она спала рядом с ним каждую ночь, и он был ее мужем, и она знала его. Она знала с виртуальной уверенностью, что все, что тревожило так сильно его ум в эти последние несколько дней, не было связано ни со школой, ни с инспектором, чей визит таким странным образом его расстроил, ни даже с призраком Вэлери Тэйлор, который порхал постоянно в сумеречной зоне его подсознательных страхов. Это было связано с человеком. С человеком, которого она считала вместилищем злобы и мерзости. Этим человеком был Бэйнс.

Не было никаких конкретных инцидентов, которые заставили бы ее открыть ящик своего мужа и изучить документы; это была скорее агрегация многих незначительных инцидентов, которые привели ее живое воображение к такому итогу. Знал ли он, что у нее был собственный ключ от ящика? Конечно же, нет. В противном случае, если бы он хотел что-то скрыть, то хранил бы доказательства вины в школе, а не дома. И она просмотрела их – только на прошлой неделе, и многие вещи стали теперь такими пугающе ясными. Несомненно, она боялась, и все же посмотрела и теперь догадалась о правде: ее мужа шантажируют. И как ни странно, она обнаружила, что может решительно смотреть правде в глаза: это имело для нее меньше значения, чем она смела надеяться. Но одно было совершенно точно. Никогда бы она не сказала об этом ни одной живой душе – никогда, никогда, никогда! Она была его женой, и она любила его, и будет продолжать любить его. И насколько возможно, она будет защищать его; до последней унции своей энергии, до последней капли своей крови. Она могла бы даже сделать что-то. Да, она могла бы даже сделать что-то...

Она, казалось, не удивилась, и не испугалась, увидев его, потому что она многое узнала о себе за последние несколько дней. Мало того, лучше столкнуться с проблемами жизни, чем убегать от них или отчаянно притворяться, что они не существуют; это тоже оказалось гораздо проще.

– Мы можем поговорить? – спросил Морс.

Она взяла его пальто и повесила на вешалку за входной дверью, рядом с дорогим зимним пальто, цвета созревшей вишни.

Они сидели в гостиной, и Морс снова обратил внимание на фотографию наверху массивного бюро красного дерева.

– Ну, инспектор? Чем могу вам помочь?

– Разве вы не знаете? – ответил Морс спокойно.

– Боюсь, что не знаю.

Она легко рассмеялась, и намек на улыбку продолжал играть в уголках ее губ. Она говорила осторожно, почти как старательный учитель риторики, раздельно и четко.

– Я считаю, миссис Филлипсон, и это будет проще для нас обоих, что вы должны быть честны со мной с самого начала, потому что, поверьте мне, любовь моя, вам придется быть честной со мной, прежде чем мы закончим.

Нежности закончились, слова были произнесены прямо и строго, легкое знакомство стало почти пугающим. Она взглянула на себя со стороны, ей захотелось узнать, каковы были ее шансы, что было у него против нее. Это зависит, конечно, от того, что он знал. Но, может, и не было ничего, что он мог знать?

– Итак, в чем я должна быть честной?

– Мы ведь можем сохранить это между нами, миссис Филлипсон? Вот почему я пришел сюда, как видите, в то время как ваш муж еще в школе.

Он отметил первый отблеск тревоги в светло-коричневых глазах; но она молчала, и он продолжил.

– Разве вы не хотите ясности, миссис Филлипсон?

Он повторял ее имя практически после любого вопроса, и она чувствовала себя неловко. Это было похоже на неоднократные удары тарана в ворота осажденного города.

– Ясности? О чем вы говорите?

– Я думаю, что вы заходили в дом мистера Бэйнса в понедельник вечером, миссис Филлипсон.

Тон его голоса был зловеще спокойным, но она только покачала головой с юмористическим недоверием.

– Вы не могли бы быть серьезнее, инспектор?

– Я всегда серьезен, когда расследую убийство.

– Вы не подумали о том, что я не имею ничего общего с этим? В понедельник ночью? Я почти не знала этого человека.

– Меня не интересует, как хорошо вы его знали. – Казалось, странное замечание, и она нахмурила брови.

– А что вас интересует?

– Я уже говорил вам, миссис Филлипсон.

– Послушайте, инспектор. Вы так и не сказали мне, зачем именно вы пришли. Если у вас есть что сказать мне, пожалуйста, говорите. Если нет...

Морс безмолвно восхищался ее энергичным сопротивлением. Но он только что напомнил миссис Филлипсон, и теперь он напомнил себе: он расследует убийство.

Когда он снова заговорил, его слова были небрежными, почти интимными.

– Вам нравился мистер Бэйнса, или как?

Ее рот открылся, будто она собралась заговорить и, вдруг снова закрылся; и все сомнения, начавшие было закрадываться в голову Морса, теперь полностью исчезли.

– Я не очень хорошо его знала. Я только что сказала об этом. – Это был лучший ответ, который она смогла найти, и это было не очень хорошо.

– Где вы были в понедельник вечером, миссис Филлипсон?

– Я была здесь, конечно. Я почти всегда здесь.

– В какое время вы ушли?

– Инспектор! Я просто говорю...

– Вы оставили детей одних?

– Конечно, я не делала этого – я имею в виду, я бы не стала делать этого. Я никогда не смогла бы...

– Во сколько вы вернулись назад?

– Назад? Назад, откуда?

– До вашего мужа?

– Моего мужа не было дома – вот, что я вам скажу. Он ходил в театр...

– Он сидел на ряду «М» место14.

– Если вы так говорите, все в порядке. Но он возвратился домой около одиннадцати.

– В десять, по его словам.

– Все в порядке, от десяти до одиннадцати. Что значит...

– Вы не ответили на мой вопрос, миссис Филлипсон.

– Какой вопрос?

– Я спросил вас, в какое время вы вернулись домой, а не ваш муж.

Его вопросы теперь летели в нее с головокружительной быстротой.

– Вы же не думаете, что я могла уйти...

– Могли уйти? Куда, миссис Филлипсон? Вы поехали на автобусе?

– Я никуда не ходила. Разве вы не можете понять это? Как я могла бы уйти...

Морс снова прервал ее. Она начинала нервничать, он знал это; ее голос теперь был громким стоном на обломках риторики.

– Хорошо – вы не оставляли своих детей одних – я верю вам – вы любите своих детей – конечно же – это было бы незаконно оставить их одних? – Сколько им лет, они...

Опять же она открыла рот, чтобы заговорить, но он продолжал дальше, безжалостно, неумолимо.

– Вы слышали о нянях, миссис Филлипсон? – Некто, кто приходит и смотрит за вашими детьми, в то время, когда вы уходите – вы меня слышите? – В то время когда вы уходите – вы хотите, чтобы я узнал, кто это был? – Или вы скажете мне сами? – Я мог бы быстро выяснить, конечно же – друзья, соседи – вы хотите, чтобы я выяснил, миссис Филлипсон? – Вы хотите, чтобы я пошел, и начал стучать в дома по соседству? – И в дверь рядом с вашей? – Конечно, вы этого не хотите, не так ли? Вы будете разумны, миссис Филлипсон? (Он говорил сейчас медленно и спокойно.) Видите ли, я знаю, что произошло в ночь на понедельник. Кое-кто видел вас, миссис Филлипсон; кое-кто видел вас на Кемпийски-стрит. И если вы пожелаете сказать мне, почему вы там были, и что вы там делали, это позволит сэкономить много времени и хлопот. Но если вы не скажете, то я должен буду...

И вдруг она чуть не вскрикнула, когда непрекращающийся поток слов начал сокрушать ее.

– Я сказала вам! Я не знаю, о чем вы говорите! Вы, кажется, не понимаете этого, не так ли? Я просто не знаю, о чем вы говорите.

Морс откинулся в кресле и беззаботно расслабился. Он огляделся, и еще раз задержал взгляд на фотографии директора школы и его жены на большом бюро. А потом он посмотрел на свои часы.

– В какое время дети приходят домой?

Его тон был неожиданно дружелюбным и спокойным, и миссис Филлипсон почувствовала, как внутри нее поднимается паника. Она посмотрела на часы, и ее собственный голос задрожал, когда она ответила ему.

– Они будут дома в четыре часа.

– Это дает нам час, не правда ли, миссис Филлипсон. Я думаю, что это достаточно много – мы можем также поговорить в моем автомобиле. Вы бы лучше положили туда пальто – розовое, если вы согласны.

Он поднялся с кресла и застегнул передние пуговицы пиджака.

– Я послушаю, что ваш муж скажет об этом...

Он сделал несколько шагов к двери, но она положила свою руку на его рукав, когда он проходил мимо.

– Садитесь, пожалуйста, инспектор, – тихо сказала она.

Она уходила (так она сказала). Все так и было, на самом деле. Это было похоже на внезапное решение, как например, написать письмо, или позвонить стоматологу, или купить что-то... Она попросила миссис Купер посидеть с детьми, сказала, что будет самое большее через час, не позднее, и села в 9.20 вечера на автобус, который останавливается сразу за домом. Она вышла на Корнмаркет, быстро прошла через «Глостер Грин» и была на Кемпийски-стрит примерно без четверти десять. В окне у Бэйнса горел свет – она никогда не была у него раньше – она собрала все свое мужество и постучала в дверь. Никакого ответа не было. Она опять постучала – и снова никакого ответа. Затем она подошла к освещенному окну и постучала по нему нерешительно и тихо тыльной стороной ладони; но не услышала ни звука, и не могла разглядеть никакого движения за дешевыми желтыми занавесками. Она поспешила к входной двери, чувствуя себя виноватой, как школьница, пойманная директриссой за курением в классе. Но до сих пор ничего не происходило. Она почти собралась бросить все и уйти прочь оттуда; но была взволнована до такой степени, что решила сделать последний шаг. Она попыталась открыть дверь – она была не заперта. Она приоткрыла ее чуть-чуть, не больше, и позвала его по имени.

– Мистер Бэйнс?

А потом чуть громче.

– Мистер Бэйнс?

Но она не получила никакого ответа. Дом казался странным и звук ее собственного голоса эхом устрашающе отдавался в большой прихожей. Холодная дрожь страха пробежала по ее спине. В течение нескольких секунд она была уверена, что он был там, очень близко к ней, наблюдая и ожидая... И вдруг панический ужас охватил ее, и она бросилась обратно на освещенную улицу, и направилась к железнодорожной станции. Ее сердце билось о ребра, она попыталась восстановить контроль над собой. На Сент-Джилс она поймала такси и приехала домой сразу после десяти.

Это была ее история, так или иначе. Она рассказала об этом в своей квартире, унылым голосом, и она изложила все хорошо и ясно. Для Морса это звучало как запутанный лабиринт махинаций убийцы. Действительно, все хорошо проделано, кое-что он мог проверить довольно просто: няня, кондуктор автобуса, водитель такси. И Морс был уверен, что все они подтвердят схему ее истории, и подтвердится приблизительное время, которое она указала. Но не было никакого шанса проверить те судьбоносные моменты, когда она стояла у дверей дома Бэйнса... А если она вошла? И что тогда произошло? Плюсы и минусы, по мнению Морса, уравновешивали баланс, слегка склоняя его в пользу миссис Филлипсон.

– Почему вы хотели его видеть?

– Я хотела поговорить с ним, вот и все.

– Да. Продолжайте.

– Это трудно объяснить. Я не думаю, что я сама знала, что я собиралась сказать. Он был – ой, я не знаю, – он был самым ужасным человеком в жизни. Он был скуп, он был мстителен, он был – своего рода бездушным роботом. Он просто радовался, когда видел, как другие люди извиваются. Я не думала ни о чем, в частности, и я не знаю всего, но знаю многое о нем. Но так как Дональд был директором школы, он – как бы это сказать? – он ждал, в надежде на то, что когда-нибудь что-то пойдет не так. Он был жестоким человеком, инспектор.

– Вы ненавидели его?

Она безнадежно кивнула:

– Да, я полагаю, что так.

– Это хороший мотив, не хуже любого другого, – сумрачно сказал Морс.

– Может показаться, что да, – ее голос звучал невозмутимо.

– Неужели ваш муж тоже ненавидел Бэйнса? – Он внимательно наблюдал за ней и увидел опасную вспышку света в ее глазах.

– Не будьте глупцом, инспектор. Вы не можете так думать, Дональд не имеет ничего общего со всем этим. Я знаю, что я была дурой, но вы не можете... Это невозможно. Он был в театре весь вечер. Вы это знаете.

– А ваш муж думает, что это для вас было невозможно стучаться в дверь Бэйнса ночью, не так ли? Вы были здесь, у себя дома, с детьми, конечно же? – Он наклонился вперед и заговорил более сухо, – Не делайте ошибки, миссис Филлипсон, для него было адски легко покинуть театр, легче, чем вам уйти отсюда. И не пытайтесь мне возражать!

Он откинулся бесстрастно на спинку кресла. Он почувствовал пропуск где-то в ее истории, полуправду, занавес еще не полностью закрылся; и в то же время он знал, он был почти уверен, что все, что он должен был делать, это сидеть и ждать. И вот он сидел и ждал; и мир женщины, сидевшей напротив него, медленно начинал разваливаться, и вдруг, резко, она уткнулась головой в руки и зарыдала навзрыд.

Морс порылся в карманах, нашел смятый бумажный носовой платок, и толкнул его нежно в ее правую руку.

– Не плачьте, – сказал он тихо. – Пользы от этого всё равно не будет.

Через несколько минут ее слезы высохли, и вскоре рыдания утихли.

– А от чего будет, инспектор?

– Вот на это легко ответить, – сказал Морс бодрым тоном. – Скажите мне правду, миссис Филлипсон. Скорее всего окажется, что я и так ее знаю.

Но Морс был неправ – он был ужасно неправ. Миссис Филлипсон мало что могла сделать, кроме как повторить свою странную историю. На этот раз, однако, с поразительными дополнениями – дополнениями, от которых Морс, пока он сидел, кивая недоверчиво, получил апперкот в челюсть. Она не хотела говорить об этом, потому что... потому что, ну, это выглядело так, будто она пытается обелить себя, подставив кого-то другого. Но она могла сказать только правду про то, что произошло потом, и она подумала, что лучше сказать Морсу. Как она сказала, она побежала по улице после того, как вышла из дома Бэйнса и перешла к отелю «Ройал» у железнодорожной станции; и как раз перед этим, она увидела того, кого она знала – знала очень хорошо – он вышел из двери отеля и пошел через дорогу к Кемпийски-стрит. Она колебалась, и ее заплаканные глаза умоляюще и проникновенно смотрели на Морса.

– Вы знаете, кто это был, инспектор? Это был Дэвид Эйкам.

Глава двадцать пятая

На следующее утро в 6.20 Морс был в дороге: она займет около пяти часов. Он наслаждался бы поездкой больше, если бы было с кем поговорить, особенно с Льюисом, и он включил радио в «Ланче» в 7.00 и послушал новости. Мир казался странно мрачным: за границей появились слухи о войне и голоде, а у себя дома все больше банкротств и увеличение числа безработных – и пропавший лорд, которого выудили из озера в восточном Эссексе. Но утро было свежее и яркое, небо спокойное и безоблачное, и Морс ехал быстро. Он оставил позади Ившем и был на пути к Киддерминстеру, прежде чем сколько-нибудь заметно увеличилось движение на дороге. Новости в 8.00 утра пришли и ушли, не принеся заметного облегчения космически бедственному положению в мире, и Морс переключился на Радио-3 и с удовольствием послушал Бранденбургский концерт № 5. Путешествие продвигалось хорошо, и он довольно быстро миновал Шрусбери по кольцевой дороге к 9.00 утра.

Он обнаружил, что смутно задумывается об озере в восточном Эссексе, и вспомнил про водоем позади дома Тэйлоров. Это означало, что он чувствовал жажду. К настоящему времени он уже был в Уэльсе, и бледно-зеленые холмы все более круто выростали вдоль дороги. Он показал отличное время, и восславил богов за то, что его путешествие не совпало с воскресеньем, когда была запрещена продажа алкоголя в Уэльсе. Но он проехал по петле вокруг озера Ллин-Teгид задолго до того, как открылись пабы (опять озеро!); потом по многолюдным улицам Портмадога, и мимо музея Ллойда Джорджа[29] в Лланистимдуи, и все еще не хватало нескольких минут до 11.00. И он поехал дальше. Он остановится у следующего трактира. Он миновал последнюю деревню, но в данном месте тракт мало что мог предложить жаждущему путешественнику; он был всего в двух или трех милях к югу от самого Кернарфона, когда увидел указатель: «Бонт-Ньюедд». Не та ли это деревня, где жили Эйкамы? Он съехал с дороги, и посоветовался со своим OED. Да, это была она. А где же Сент-Бенно-роуд? Он обратился к местному старожилу и узнал, что был всего лишь в нескольких «сотнях ярдов от улицы Сент-Бенно, и принц Уэльский бился на поединке как раз за этим углом». Было 11.05 утра.

Пока он пробовал местный самогон, он обдумывал, должен ли он вначале посетить дом Эйкамов. Возможно, учитель французского языка придет домой на обед? Согласно первоначальному плану, Морс собирался отправиться прямо в школу города Кернарфона, предпочтительно во время обеденного перерыва. Но, возможно, не будет никакого вреда, если он немного поговорит с миссис Эйкам в первую очередь? Отложив на время решение, он купил еще одну пинту пива, и обдумал предстоящее интервью. Эйкам соврал, конечно, что не выходил в город во время конференции; миссис Филлипсон не могла иметь ни малейшего представления, что Эйкам был в Оксфорде в тот понедельник вечером. Откуда бы она могла? Если только... но он отбросил причудливую линию мысли.

Пиво было хорошим, и уже в полдень он радостно обсуждал с хозяином паба плачевную воскресную ситуацию в жаждущих графствах и порчу валлийских дорожных знаков националистами. И через десять минут, посидев верхом на унитазе, он встал, обозревая надписи на стенах туалета, оставленные неизвестным лицом или лицами. Большая часть граффити была на непонятном валлийском языке, но те, что были нацарапаны на его родном, задержали взгляд Морса, и он одобрительно улыбнулся, прочитав: «Не чаем единым ссыт человек».

Было 12.15 дня, и если Эйкам возвращался домой на обед, то для Морса была очевидная опасность разминуться с ним. Ну, был один довольно определенный способ выяснить это. Он оставил «Ланчу» на милость принца Уэльского и пошел по Сент-Бенно-роуд. Улица вела вбок от главной дороги. Дома здесь были маленькими. Построенные из квадратных, серых, гранитных блоков, они были покрыты черепицей из пурпурного и синего сланца. Зеленая трава в крошечных палисадниках была на два или три оттенка светлее, чем у английских сортов, а почва выглядела истощенной. Входная дверь была окрашена в светло-синий цвет, черный номер 16 был ловко выполнен в витиеватом викторианском стиле.

Морс постучал уверенно, и вскоре дверь открылась; но открылась лишь немного, а затем появилось нечто странно нелепого вида. Перед ним стояла женщина, ее лицо покрывала белая маска с прорезями, оставлявшими открытыми глаза и рот, кроваво-красное полотенце было обмотано вокруг ее головы. Волосы ее (как, увы, у большинства блондинок) были темными у корней. Любопытно было наблюдать ухищрения, на которые были готовы пойти дамы для того, чтобы улучшить природные дары, которыми Создатель наделил их; и в глубине души Морса шевельнулось тусклое воспоминание о чопорной блондинке с пятнистым лицом на фотографии сотрудников школы «Роджер Бэкон».

Он знал, что это должна быть миссис Эйкам. Тем не менее, это не был образец красоты, с кремовой маской, нанесенной, несомненно, с отточенным мастерством, которая в основном и привлекла пристальное внимание инспектора. Она накинула скудное белое полотенце на верхнюю часть своего тела, и когда она стояла наполовину скрытая дверью, то сразу стало ясно, что под полотенцем женщина была совершенно голая. Морс почувствовал себя, как развратный козел. Валлийский козел, возможно. Должно быть, это было пиво.

– Я звонил вам, мне нужно увидеться с вашим мужем. Э... э-э, вы миссис Эйкам, не так ли?

Голова кивнула, и морщинки на тщательно нанесенной маске появились в уголках белого рта. Неужели она смеется над ним?

– Он вернется домой на обед?

Голова дрогнула, и верхняя часть полотенца сползла, соблазнительно показав красиво очерченную грудь.

– Он в школе, я полагаю?

Голова кивнула, глаза смотрели кротко сквозь щели.

– Ну, мне очень жаль, что побеспокоил вас, миссис Эйкам, особенно, гм, э... э-э... Мы говорили с вами до этого, знаете ли, – по телефону, если вы помните. Я Морс. Главный инспектор Морс из Оксфорда.

Красное полотенце покачивалось на ее голове, маска почти треснула в улыбке. Они пожали друг другу руки через дверь, и Морс ощутил пьянящий аромат ее кожи. Он задержал ее руку дольше, чем требовалось, и белое полотенце упало с ее правого плеча; и в течение короткого и прекрасного момента он смотрел на бесстыдное обаяние ее наготы. Сосок торчал высоко и так вызывающе, что он почувствовал почти непреодолимое желание потрогать его, а затем пропустить его между пальцами. Было ли это приглашением? Он снова посмотрел на пассивную маску. Полотенце теперь снова было на месте, и она отступила немного назад от двери; это был шанс пятьдесят на пятьдесят. Но он слишком долго колебался, и шанс (если и был шанс) уже был упущен.

У него не оказалось, как всегда, мужества, чтобы продемонстрировать свою собственную испорченность, и он отвернулся от нее и пошел медленно обратно к принцу Уэльскому. В конце улицы он остановился, и оглянулся; но светло-синяя дверь была закрыта для него, и он проклял совесть, которая неизменно делает всех нас такими мягкотелыми трусами. Возможно, надо было что-то делать со статусом. Люди просто не ожидали такого поведения от главного инспектора, как будто выдающиеся люди чем-то отличаются от общей массы непристойного человечества. Как же они ошибались! Как это неправильно! Потому что, даже великие имели свои маленькие слабости. Помилуйте, да. Просто вспомните старину Ллойда Джорджа. Что только не говорили о Ллойде Джордже! А он был премьер-министром...

Он забрался в «Ланчу». Боже, какие прекрасные груди! Он неподвижно посидел за рулем, а потом улыбнулся. Он подумал, что констебль Диксон, возможно, сумел бы повесить на них свою фуражку! Это была непочтительная мысль, но она заставила его почувствовать себя гораздо лучше. Он осторожно выехал с автостоянки и направился на север, к заключительной цели своего пути.

Глава двадцать шестая

Небольшая группа мальчиков пинала футбольный мяч в стороне от большого здания с классными комнатами, которые примыкали к широкому спортивному полю. Для игроков в регби и хоккей поля были разграничены травой на аккуратные белые ровные прямоугольники. Остальная часть школьников обедала. Двое мужчин обошли три раза вокруг игрового поля, руки в карманах, головы слегка наклонены, глаза опущены. Они были примерно одного телосложения, не выше среднего роста; и футболистам они казались недостойными внимания, почти анонимными. Тем не менее, один из двоих мужчин, расхаживавший медленно по траве, был главным инспектором полиции, а другой, один из их собственных учителей, был подозреваемым по делу об убийстве.

Морс с сомнением выслушал рассказ Эйкама о себе и своей преподавательской карьере; о Вэлери Тэйлор, и Бэйнсе, и Филлипсоне; о конференции в Оксфорде, о времени, и о местах, и о людях. И он ничего не узнал, что, казалось, представляло бы особый интерес или имело бы значение. Наставник детей казался достаточно приятным, когда нарезал вместе с ним круги вокруг поля; он отвечал на вопросы инспектора свободно и с тем, что выглядело в достаточной степени честностью. Итак, Морс сказал ему, сказал тихо, и при том, довольно категорично, что он был лжецом; сказал ему, что он в действительности покинул конференцию в понедельник около 9.30 вечера, сказал ему, что он приходил на Кемпийски-стрит, чтобы увидеть своего бывшего коллегу, мистера Бэйнса, и что его там видели; сказал ему, что, если он будет упорно отрицать такой простой, неопровержимый факт, у него, у Морса, не останется выбора, кроме как отвезти его в Оксфорд, где он будет подвергнут допросу в связи с убийством мистера Реджинальда Бэйнса. Это было так просто! На самом деле, все оказалось намного проще, чем даже Морс смел надеяться. Эйкам больше не отрицал простой, неопровержимый факт, перед которым его поставил инспектор. Они в третий и окончательный раз прошли вокруг игровых полей, вдали от основных школьных зданий, у каких-то заброшенных наделов, где покосившиеся сараи проржавели и пришли в отчаянную негодность. Здесь Эйкам остановился и медленно кивнул.

– Просто скажите мне, что вы делали, сэр, вот и все.

– Я сел в задней части зала – сознательно – и я ушел рано. Как вы и сказали, это было около половины десятого, или, возможно, немного раньше.

– Вы пошли к Бэйнсу? – Эйкам кивнул. – Почему вы пошли? Чтобы увидеть его?

– Я не знаю, на самом деле. Мне было немного скучно на конференции, а Бэйнс жил довольно близко. Я думал, пойти и посмотреть, был ли он дома, и попросить его выпить со мной. Это ведь всегда интересно поговорить о старых временах, вы знаете такие вещи – что происходит в школе, кто из сотрудников был все еще там, кто уволился из школы, что они делают. Если вы понимаете, о чем я.

Он говорил свободно и легко, и если и был лжецом, то держался, как показалось Moрсу, довольно естественно.

– Ну, – продолжал Эйкам, – я пошел туда. Я немного спешил, потому что знал, что пабы закроются в половине одиннадцатого. Выпил по пути, и было около десяти к тому времени, когда я добрался туда. Я бывал у него раньше, и подумал, что он должен быть дома, потому что в гостиной горел свет.

– Были занавешены шторы?

Впервые с тех пор, как они разговоривали, Морс повысил голос. Эйкам на мгновение задумался.

– Да, я почти уверен, что были.

– Продолжайте.

– Ну, я подумал, как я сказал, что он должен быть дома. Так что я постучал довольно громко два или три раза в дверь. Но он не ответил, или, по крайней мере, он, казалось, не слышал меня. Я думал, что он мог бы быть в гостиной, возможно, с включенным телевизором, так что я подошел к окну и постучал по нему.

– Вы бы могли услышать телевизор? Или увидеть его?

Эйкам покачал головой; и для Морса все это начало звучать как пластинка на проигрывателе, с застрявшей иглой в канавке. Он точно знал, что будет дальше.

– Это забавная вещь, инспектор, но я почувствовал себя немного испуганно – как будто я был своего рода нарушителем границы и не должен был находиться там вообще; как если бы он знал, что я был там, но не хотел меня видеть... Во всяком случае, я вернулся к двери и постучал еще раз, а затем я приложил голову к двери и громко позвал его по имени.

Морс стоял совершенно неподвижно, и задал свой следующий вопрос с осторожностью. Если он ожидал получить свою порцию информации, он хотел, чтобы она исходила от самого Эйкама, без ненужных подсказок.

– Вы приложили голову к двери, вы говорите?

– Да. Я просто чувствовал, что он был там.

– Почему вы так считаете?

– Ну, был свет в гостиной и...

Он заколебался на мгновение, и, видимо, откопал в голове какое-то мимолетное, наполовину забытое впечатление, которое вызвало это чувство.

– Вспомните внимательно, сэр, – сказал Морс. – Просто представьте себя там снова, вы стоите у двери. Не торопитесь. Просто представьте себя там. Вы стоите там на Кемпийски-стрит. В прошлый понедельник вечером...

Эйкам медленно покачал головой и нахмурился. Он ничего не сказал в течение минуты или двух.

– Видите ли, инспектор, у меня просто возникла идея, что он был где-то рядом. Я почти знал, что был. Я думал, что он, может быть, просто выскользнул куда-то на несколько минут, так как...– Он повернулся к Морсу, и продолжил быстро. – Да это оно. Я вспомнил. Я помню, почему я думал, что он должен быть там. Это был не только свет в окне гостиной. Там был свет в прихожей, потому что входная дверь была открыта. Не широко открыта, а была приоткрыта, как будто он только что выскользнул и вернется в любую секунду.

– А потом?

– Я ушел. Его там не было. Я просто ушел, вот и все.

– Почему вы не сказали мне все это, когда я звонил вам, сэр?

– Я был напуган, инспектор. Я был там, не так ли? И он, вероятно, лежал там все это время – убитый. Я был напуган, я действительно был... а вы не были бы?

Морс поехал в центр Кернарфона и припарковал автомобиль рядом с пристанью под высокими стенами изящного замка эпохи Эдуарда I. Он нашел китайский ресторан поблизости, и жадно проглотал восточный обед, который поставили перед ним. Это был его первый прием пищи за последние двадцать четыре часа, и он временно выбросил все остальное из головы. Только за кофе он позволил своему беспокойному мозгу ухватиться за дело еще раз; и к тому времени, как он допил свою вторую чашку кофе, он пришел к твердому выводу, что (независимо от невероятного объяснения причин, которые привели их к месту убийства), как миссис Филлипсон, так и Дэвид Эйкам рассказали ему правду, или нечто близкое к правде, – настолько совпадали их показания о посещении дома на Кемпийски-стрит. Их рассказы о том, что произошло там, были так ясны, так взаимно дополняли друг друга, что он чувствовал, что он должен верить, и что будет им верить. Это, например, о двери, которая была слегка приоткрыта, – точно так, как миссис Филлипсон оставила ее, прежде чем запаниковала и умчалась к освещенной улице. Нет. Эйкам не мог бы сделать это до нее. Конечно же, нет. Если не... Это был второй раз, когда он квалифицировал свои выводы этим зловещим словом «если»; и это беспокоило его. Эйкам и миссис Филлипсон. Была ли какая-либо связь вообще между этой невероятной парой? Если связь была, то она должна была возникнуть в какой-то момент в прошлом, в какой-то момент раньше, чем два года назад, в школе «Роджер Бэкон». Могло ли быть что-то? Это была идея, во всяком случае. Тем не менее, выезжая с автостоянки, он решил в итоге, что это была паршивая идея. Перед замком он обозрел статую, возведенную не иначе, как в честь почетного гражданина Кернарфона (Ллойда Джорджа, не меньше), и, когда он выехал на дорогу к Кейпел-Кериг, его мысли были запутанны и хаотичны, как гнездо сороки.

Он остановился на короткое время на перевале Лланберис, и посмотрел на маленькие фигурки альпинистов, заметные только по их ярко-оранжевым курткам, раскиданным на заоблачных высотах отвесных горных граней, которые возвышались массивами над дорогой с обеих сторон. Он чувствовал глубокую благодарность судьбе за то, что каковы бы ни были трудности, связанные с его собственной работой, он был избавлен от риска вертикального падения и верной смерти на скалах далеко, далеко внизу. Тем не менее, по-своему, Морс знал, что у него тоже был свой пик, и хорошо знал ликующее волнение от покорения вершины. Так часто есть только один путь вперед, только один. И когда один маршрут оказывался совершенно невозможным, нужно было искать такую же невозможную альтернативу подъему на поверхность скалы, чтобы избежать тупика, и подтягивать себя кропотливо до следующего уступа, и снова следовать единственным путем.

После смерти Бэйнса, Морс рассмотрел лишь небольшую группу вероятных подозреваемых. Убийца мог, конечно, быть кем-то, совершенно не связаным с делом Вэлери Тэйлор; но он сомневался в этом. Итак, их было пятеро, и теперь он чувствовал, что шансы против миссис Филлипсон и Дэвида Эйкама значительно увеличились. Оставалась пара Тэйлоров, и сам Филлипсон. Пришло ему время попытаться собрать воедино факты, (многие из них были очень странными), которые он почерпнул об этой троице. Убийца должен быть одним из них наверняка; ибо он был убежден теперь, что Бэйнс был убит перед визитами миссис Филлипсон и Дэвида Эйкама. Да, это был единственный факт, с которого можно было начинать. Он ухватился за твердый факт обеими руками, качнулся и закинул себя на более высокий уступ, и обнаружил, что с этой точки зрения, вид оказался совсем иным.

Он проехал Кейпел-Кериг и там повернул направо на A5 в направлении Лланголлена. И когда он проезжал его, перед ним начал складывться узор. Он должен был увидеть его раньше; но с показаниями миссис Филлипсон и Эйкама после нее, ему стало почти по-детски легко теперь сложить из частей совершенно иной узор. Одна за другой они вставали на свои места с простой неизбежностью. Все дальше и дальше он ехал на высокой скорости, проходя Шрусбери, через Дэвентри и Банбери. Было уже почти 8.00 вечера, и Морс почувствовал последствия долгого дня; и когда он выезжал с окраины Банбери, встречный автомобиль замигал ему фарами. Он понял, что дрейфует опасно близко к центру дороги, и выдернул себя в испуганное бодрствование. Он решил не допускать, чтобы его концентрация дрогнула хоть на один сантиметр, открыл боковое окно и, глубоко вдохнув прохладный ночной воздух, запел скорбным баритоном, снова и снова, первый и единственный куплет, который мог вспомнить из «Lead, Kindly Light»[30]. Он поехал прямо домой и запер гараж. Это был долгий день, он надеялся, что хорошо заснет.

Глава двадцать седьмая

Льюису становилось лучше. Он встал на пару часов сразу после возвращения Морса в Оксфорд, держась за перила, осторожно спустился вниз, и присоединился к своей удивленной жене на диване перед телевизором. Его температура была уже нормальной, и хотя он чувствовал слабость в ногах и упадок обычной энергии, он знал, что скоро вернется в упряжку. Много часов, проведенных в постели, он думал и думал о деле Тэйлор; и в то утро он был внезапно поражен идеей настолько новой и настолько захватывающей, что убедил свою жену немедленно позвонить в Управление. Но Морса не было: он в Уэльсе, сказали ему. Это озадачило Льюиса: данное графство ни в коей мере не фигурировало в его новой чеканной версии событий, и он предположил, что Морс последовал за одной из своих своенравных фантазий об Эйкаме, потратив впустую немало галлонов полицейского бензина, и не продвинув расследование на йоту. Но это было не совсем справедливо. В руках главного инспектора дела редко останавливались; они могли свернуть в сторону, или даже пойти в обратном направлении, но чаще (с этим Льюис был согласен) они двигались вперед. Но до сих пор они редко стояли на месте. Да, Льюис был глубоко разочарован, что не застал его. Все – ну, почти все – складывалось так прекрасно. Это было сообщение в новостях по радио, с которого началась цепная реакция; сообщалось с большим шумом, что кто-то упал в водоем. Он знал, что Вэлери искали в водоеме позади дома Тэйлоров; но вы никогда не можете быть уверены, что скрывается на таком обширном участке воды, как этот; и в любом случае это на самом деле не имело большого значения, была ли она в водоеме или где-то еще. Это было всего лишь отправной точкой. А потом еще тот старик с перекрестка Белиш, и сумка, и – о, много других вещей. Как бы он хотел встретить начальника на вокзале! По настоящему удивительным было то, что Морс не подумал об этом сам. Он, как правило, все продумывал – и многое сверх того! Но позже, когда день клонился к вечеру, Льюис решил, что Морс, вероятно, думал об этом. В конце концов, это сам Морс предположил, прямо на ровном месте, что она несла сумку.

С трудом Льюис записал все это на бумаге, но когда закончил, первоначальный кайф уже пропал, и осталась только тихая уверенность, что у него действительно было замечательное озарение, и что была очень большая вероятность того, что он может оказаться прав. В 9.15 вечера, он сам позвонил в Управление, но Морс до сих пор не появился.

– Вероятно, пошел прямо домой – или в паб, – сказал дежурный сержант.

Льюис оставил сообщение, и молился только о том, чтобы на следующий день начальник не спланировал поездку на Западные острова.

Дональд Филлипсон и его жена сидели, молча, и смотрели новости Би-Би-Си в девять часов по телевизору. Они мало говорили весь вечер, и теперь, когда дети были уложены в постели, маленький ручеек слов совсем высох. Несколько раз каждый из них чуть было не задал вопрос своей второй половине, и это был бы один и тот же вопрос: есть ли нечто, что ты хотил бы мне сказать? Или другие слова на ту же тему. Но ни один из них не решился, и в четверть одиннадцатого миссис Филлипсон принесла кофе и объявила, что она идет в постель.

– Ты накачался сегодня вечером по уши, не многовато ли?

Он пробормотал что-то невнятное, и неустойчиво топая, попытался с ограниченным успехом не врезаться в нее, когда они шли бок о бок по узкой мостовой. Это было в 10.45 вечера, и до их дома было только две короткие улицы от паба.

– Ты когда-нибудь пытался посчитать, сколько ты тратишь в неделю на пиво и сигареты?

Это задело его, это было не справедливо. Господи, это было так не справедливо.

– Если уж речь зашла о деньгах, моя радость, вспомни о своем «Бинго». Почти каждую чертову ночь.

– Ты лучше оставь мой «Бинго» в покое. Речь идет о единственном удовольствии, которое я получаю в жизни, и не забывай это. И некоторые люди выигрывают в «Бинго»; знаешь ли? И не говори мне, что ты настолько невежествен, что не знаешь об этом.

– Сколько раз ты выигрывала в последнее время? – Его тон смягчился, и он очень надеялся, что она успокоится.

– Я же тебе сказала. Держи свой нос подальше от «Бинго». Я трачу свои деньги, спасибо, что не твои; и если я выигрываю – это мое дело, не так ли?

– Поэтому ты швыряла деньги сегодня вечером направо и налево? Поила бесплатно всех своих дружков в округе, скажешь нет?

– Что это должно означать? – Ее голос стал очень неприятным.

– Ладно, ты...

– Слушай, если я хочу пригласить некоторых из моих друзей выпить, то это моя забота, не так ли? И мои деньги тоже!

– Я только подумал...

Они уже подошли к воротам, и она повернулась к нему, сверкая глазами.

– И ты никогда не посмеешь сказать что-нибудь снова о моих приятелях! Господи! Не тебе говорить о них, не тебе – ты, ублюдок!

Их совместный праздник, первый за последние семь лет, должен был начаться в конце недели. Предзнаменование выглядело не очень благоприятным.

Было 11.30 вечера, когда Морс, наконец, положил голову на подушку. Он не должен был пить столько пива, но он чувствовал, что заслужил это. Это означало подняться, чтобы отлить один или два раза среди ночи. Ну и что, черт возьми! Он чувствовал себя в мире и с самим собой, и со всем светом в целом. Пиво было, вероятно, самым дешевым лекарством на рынке, и он желал только одного, чтобы ему его прописала Служба Национального здравоохранения. Ах, это было бы хорошо! Он уткнулся в подушки. Старина Льюис тоже уже в постели. Он первым делом увидится утром с Льюисом; и он был совершенно уверен, что его непорочный, его верный сержант будет сидеть в своей постели, и моргать со страдальческим недоверчивым удивлением. Да, завтра утром он сможет раскрыть личность убийцы Вэлери Тэйлор и убийцы Реджинальда Бэйнса, вдобавок. Или, если быть точным, только одну личность; ибо это была одна и та же рука, которая убила их обоих, и Морс теперь знал, чья рука это была.

Глава двадцать восьмая

– Как нынче дела, мой старый друг?

– Гораздо лучше, спасибо. Вероятно, снова буду в хорошей форме в любой день.

– Не надо торопить события, помните об этом.

– Нет, сэр?

Тон его голоса застал инспектора немного врасплох, и он посмотрел на Льюиса с любопытством.

– Что у вас на уме?

– Я пытался застать вас вчера, сэр. – Он сел в постели и потянулся к тумбочке. – Я решил, что мне пришла в голову блестящая идея. Я могу ошибаться, но... Ну, вот это все равно чего-то стоит.

Он передал несколько листов из блокнота, и Морс отложил на время свои высказывания и сел рядом с кроватью. У него болела голова, и он неохотно посмотрел на тщательно написанные заметки своего сержанта.

– Вы хотите, чтобы я все это прочитал?

– Я просто надеюсь, что это стоит прочитать, вот и все.

И Морс прочитал. И пока он читал, улыбка появилась на его губах, время от времени он кивал со строгим видом, и Льюис опустился на подушки, с облегчением ученика, чье сочинение вот-вот получит первую награду. Когда он закончил читать, Морс вынул ручку.

– Не возражаете, если я внесу парочку небольших изменений, не так ли?

В течение следующих десяти минут он методически прошелся по проекту, исправив наиболее гнусные орфографические ошибки, расставив в ассортименте двоеточия и запятые, и перетасовав несколько предложений в более понятной последовательности.

– Так лучше, – наконец сказал Морс.

Он протянул обратно грустно смотревшему Льюису его измененный шедевр. Хотя это его улучшило. Сразу было видно, что улучшило.

«Начнем с того доказательства, которое указывало на факт, что Вэлери Тэйлор была жива. В конце концов, ее родители получили от нее письмо. Но мы обнаружили, что письмо вообще не было написано Вэлери. Так. Вместо того, чтобы предполагать, что она жива, мы должны признать вероятность того, что она мертва, и мы должны задать себе старый вопрос: кто был последним, кто видел ее в живых? Ответ – Джо Годберри, кроткий полуслепой старый человек, который никогда не должен был отвечать за перекресток Белиш в первую очередь. Мог ли он быть неправ? Не только мог, на мой взгляд, он и был неправ: то есть, он не видел Вэлери Тэйлор вообще во второй половине дня, когда она исчезла. Он говорит достаточно твердо, что видел ее, но, возможно, он ошибается? Мог бы он просто видеть кого-то, кто был похож на Вэлери? Что ж? Кто выглядит как Вэлери? Сам главный инспектор Морс подумал, что фотография миссис Тэйлор была одной из фотографий ее дочери Вэлери, и тогда возникает интересная возможность. Мог ли Годберри видеть не Вэлери, а мать Вэлери? (Льюис жирно подчеркнул эти слова, и именно в этот момент при своем первом чтении, Морс одобрительно кивнул.) Если это была мать Вэлери, то имеются два важных последствия. Во-первых, что последним человеком, который видел Вэлери живой, был никто иной, как ее собственная мать – в обеденный перерыв в тот день. Во-вторых, что этот человек – мать Вэлери – значительно постаралась, чтобы подтвердить тот факт, что ее дочь ушла из дома и вернулась в школу во второй половине дня. На втором этапе мы узнаем, что мать и дочь были очень похожи внешне и фигурами в целом, и миссис Тэйлор все еще довольно стройна и привлекательна. (Именно в этот момент, Морс снова кивнул.) Какой лучший способ убедить кого-либо, кто мог бы заметить, – соседей или, скажем, регулировщика с Белиш, или продавцов, – что Вэлери ушла из дома после обеда в тот день? Ответ на этот вопрос достаточно очевиден. Школьная форма, которая была на Вэлери, весьма приметна, особенно красные гольфы и белая блузка. Миссис Тэйлор могла надеть ее форму, быстро сбежать вниз по дороге, держась на противоположной стороне от перекрестка, – немного удачи, – и без всяких проблем, можно убедить кого угодно, даже полицию, что ее дочь ушла по Главной улице. Мы узнали определенно, что во второй половине дня во вторник, Вэлери едва ли хватятся, в любом случае. Игры днем – это настоящий кавардак. Так. Предположим, что миссис Тэйлор одевается, как ее дочь и совершает ее путь к школе. Главный инспектор Морс предложил на ранней стадии, что Годберри, возможно, видел у нее какую-то сумку. Теперь, если она надела ее одежду, ситуация становится очень интересной. После того, как миссис Тэйлор создала впечатление, что Вэлери ушла в школу, не менее важно, что она не должна создавать впечатление, что Вэлери вернулась домой спустя пять или десять минут. Потому что, если кто-то увидит Вэлери, или кого-то, кто похож на Вэлери, идущим к дому Тэйлоров, тщательный план будет разрушен. Когда заявят о пропаже Вэлери, запросы будут естественным образом сосредоточены на доме, а не на территории вокруг школы. Но она может справиться с этим без особых проблем. В сумку миссис Тэйлор положила свою собственную одежду. Она идет в дамский туалет в торговом центре, переодевается обратно в свою одежду, а затем возвращается домой, вероятно, окольным путем. Реальный вопрос теперь заключается в следующем. Зачем все эта кутерьма? Почему миссис Тэйлор должны идти на все эти риски? Здесь может быть только один ответ. Для того, чтобы создать впечатление, что Вэлери жива, в то время как на самом деле она мертва. Если Вэлери пришла домой на обед, и если Вэлери снова не выходила из дома, мы должны предположить, что она была убита в какой-то момент во время обеда в ее собственном доме. И в это время там был, видимо, только один человек из семьи Тэйлоров: собственная мать Вэлери. Трудно поверить, но факты, кажется, указывают на ужасающую вероятность того, что Вэлери была убита своей матерью. Почему? Мы можем только догадываться. Существует ряд доказательств, что Вэлери была беременна. Может быть, ее мать набросилась на нее в дикой ярости, и ударила ее гораздо сильнее, чем собиралась. Мы можем узнать правду от самой миссис Тэйлор. Следующим важным моментом является вопрос – что делать? И здесь у нас есть документально подтвержденные свидетельства полицейского расследования. Дело в том, что в полицию не обращались до следующего утра. Зачем так долго откладывать? Опять же ответ легко себе представить. (Moрс восхитился стилем своего сержанта в этом пункте, и его кивок означал признание литературного таланта, а не согласия с аргументом.) Миссис Тэйлор должна была избавиться от тела. Она ждала, я думаю, в большой тревоге, пока ее муж не вернется домой около шести; а потом она рассказала ему о случившемся. У него не было выбора. Он не мог оставить свою жену в беде, не столкнувшись с последствиями ужасной ситуации, которую она создала, и вдвоем они спланировали, что делать. Каким-то образом они избавились от тела, и я подозреваю, что водоем за домом был тем местом, которое им подходило. Я знаю, что в свое время в нем были проведены поиски, но так ужасно легко пропустить что-нибудь на таком большом участке воды. Я могу только предположить, что надо снова искать тщательнее».

Льюис положил заметки обратно на тумбочку, и Морс похлопал его, поздравляя, по плечу.

– Я думаю, что пришло время, повысить вас до инспектора, мой старый друг.

– Вы думаете, что я могу быть прав, сэр?

– Да, – медленно произнес Морс, – я так думаю.

Глава двадцать девятая

Льюис откинулся на подушки с довольным видом. Он никогда не будет инспектором, он знал, что даже не захочет и пытаться. Но побить старого Морса в его собственной игре – боже мой, это было нечто!

– Найдется капля выпивки в доме? – спросил Морс.

Через десять минут он потягивал солидную порцию виски, в то время как Льюис окунал кусок хлеба в свой бокал с крепким бульоном.

– Знаете Льюис, есть несколько вещей, которые вы могли бы добавить к своему потрясающему заявлению. – Слегка болезненное выражение появилось на лице Льюиса, но Морс быстро успокоил его. – О, конечно, так все и случилось, я уверен в этом. Но есть еще парочка пунктов, где мы можем быть более конкретными, я думаю, и еще парочка, где нам потребуется более четкая картина не столько того, что случилось, сколько того, почему это произошло. Давайте просто просмотрим еще раз то, о чем вы написали. Миссис Тэйлор наряжается Вэлери. Согласен. Вы упоминаете школьную форму, и вы справедливо подчеркиваете, насколько эта приметная униформа. Но есть, конечно, еще один маленький пункт. Для миссис Тэйлор было плюсом то, что ее можно было ошибочно принять за дочь, а минусом – то, что по ее лицу было сразу видно, кем она была – матерью Вэлери. В конце концов, именно на лицо большинство из нас смотрит – не на одежду. И вот я думаю, что важнее всего была ее прическа. Их волосы одинакового цвета, и миссис Тэйлор все еще слишком молода, чтобы иметь много седых волос. Когда мы видели ее, она убирала волосы в высокую прическу, но я готов держать пари, что, когда она распустит их, она будет выглядеть также как Вэлери; и с волосами до плеч и, без сомнения, с челкой на лбу, маскировка будет более чем достаточной.

Льюис кивнул; но, как сказал инспектор, это был всего лишь маленький нюанс.

– Теперь, – продолжал Морс, – мы, безусловно, подходим к центральному пункту, к тому, который вы обошли слишком легко, если можно так выразиться.

Льюис бесстрастно смотрел на покрывало, но не прерывал его.

– Именно. Что могло быть мотивом, который привел миссис Тэйлор к убийству Вэлери? Вэлери! Ее единственной дочери! Вы говорите, что Вэлери была беременна, и, хотя это не твердо установлено, я думаю, с подавляющей вероятностью, что она была беременна. Может быть, она рассказала матери об этом. Но есть еще одна возможность, та, которая делает всю ситуацию гораздо более зловещей и тревожной. Это не так просто для дочери скрывать беременность от своей матери слишком долго, и я думаю, что это не миссис Тэйлор обвинила Вэлери в том, что она забеременела – вместо этого, Вэлери сама сказала маме об этом. Но, что бы ни произошло, конечно, это не могло послужить достаточным мотивом для убийства девушки. Беременность школьницы это плохо, я согласен. Соседи будут сплетничать и все в школе узнают, и не оставят в покое всякие дяди, и тети, и все остальные. Но вряд ли это редкая вещь в наши дни, когда в семье появляется незамужняя мать, не так ли? Все могло случиться так, как вы говорите, но я чувствую, что беременность Вэлери была известена миссис Тэйлор за несколько недель до того дня, когда она была убита. И я думаю, что в этот вторник миссис Тэйлор потребовала ответ от своей дочери на вопрос – она могла спрашивать ее несколько раз и прежде – на вопрос, который был гораздо более важным для нее, чем была ли ее дочь беременна или нет. Вопрос, который начинал сводить ее с ума; потому что у нее имелись свои темные и страшные подозрения, которые не давали ей покоя, которые отравляли ее разум днем и ночью. Вопрос, на который она должна была получить ответ, так или иначе. И этот вопрос был таков: кто был отцом ребенка Вэлери? Для начала я автоматически предположил, что Вэлери была девушка довольно рыхлой нравственности, такие при малейшей возможности прыгают в постель к некоторым из своих бойфрендов. Но я думаю, что я был неправ. Я должен был увидеть это сразу, услышав сексуальное хвастовство Магвайра. Возможно, он пытался запустить пару раз свои грязные лапы ей под юбку, но я сомневаюсь, что он или любой другой из парней получил гораздо больше. Нет, я склонен думать, что у Вэлери возникал зуд в трусиках часто – гораздо чаще, возможно, – чем у большинства молодых девушек. Но все указывает на то, что ее слабостью были пожилые мужчины. Мужчины вашего возраста, Льюис.

– И вашего, – сказал Льюис.

Никого из мужчин это не позабавило, и настроение в тихой спальне было унылым. Морс допил виски и причмокнул губами.

– Ну, Льюис? Кто, как вы думаете?

– Вы имеете в виду Филлипсона, я полагаю, сэр?

– Может быть, но я сомневаюсь в этом. Я думаю, что он усвоил урок.

Льюис на мгновение задумался и нахмурился. Возможно ли это? Можно ли это связать с другим делом?

– Конечно, вы не имели в виду Бэйнса, не правда ли, сэр? Должно быть, она была готова лечь в постель с кем угодно, если уж позволила Бэйнсу...

Он прервался. Как тошнотворно все это было!

Морс размышлял некоторое время, глядя в окно спальни.

– Я думал об этом, конечно. Но я думаю, что вы правы. По крайней мере, я не думаю, что она охотно легла бы в постель с Бэйнсом. И, тем не менее, знаете, Льюис, это объяснило бы очень многие вещи, если б это был Бэйнс.

– Мне пришла в голову идея, что он мог спать с миссис Тэйлор – не с Вэлери.

– Я думаю, что так и было, – сказал Морс.

Он говорил теперь медленно, как если бы решал какое-то новое уравнение, которое неожиданно мелькнуло в его голове. Какая-то новая проблема, казалось, в какой-то мере могла оспорить справедливость дела, которое он рассматривал. Но он с неохотой отложил ее в сторону, и возобновил основную нить своего рассуждения.

– Попробуйте еще раз, Льюис.

Это было похоже на ставки на лошадей на скачках. Льюис поставил на любимую, Филлипсона, и проиграл; тогда он выбрал аутсайдера, аутсайдером был Бэйнс, и снова проиграл. Не так уж много лошадей участвовали в гонке.

– У вас есть преимущество передо мной, сэр. Вы вчера ездили к Эйкаму. Разве вы не думаете, что должны рассказать мне об этом?

– Оставьте Эйкама на минуту, – решительно сказал Морс.

Таким образом, Льюис вновь осмотрел поле. Осталась последняя возможность, но он, безусловно, не мог стартовать. Конечно. Морс не мог серьезно...

– Вы же не имели в виду... вы же не можете думать, что это был... Джордж Тэйлор?

– Боюсь, именно это я и думаю, Льюис, и нам лучше привыкнуть к этой ужасной идее как можно быстрее. Это не хорошо, я знаю; но это и не настолько плохо, как могло бы быть. В конце концов, он не ее родной отец, насколько мы знаем, и поэтому мы не ловим рыбу в мутных водах подлинного инцеста или чего-то подобного. Вэлери прекрасно знала, что Джордж не был ее настоящим отцом. Они все жили вместе, и стали близки, как и в любой другой семьи. Но близкие отношения с одной жизненно важной разницей. Вэлери выросла в молодую девушку, и ее внешний вид и ее фигура развились, и она не была его дочерью. Я не знаю, что случилось. Но я знаю, что мы можем найти один определяющий мотив у миссис Тэйлор для убийства ее собственной дочери: подозрение, постепенно переходящее в страшную уверенность, что ее единственная дочь ждет ребенка и что отцом этого ребенка был ее собственный муж. Я думаю, что именно в этом во вторник миссис Тэйлор обвинила свою дочь.

– Это страшная вещь, – сказал Льюис медленно, – но, возможно, мы не должны быть к ней слишком строги.

– Я не собираюсь быть строг к кому-либо, – ввернул Морс. – Фактически, я чувствую некоторую симпатию к несчастной женщине. А кто бы нет? Но если все это правда, мы можем рассмотреть вероятный ход событий. Когда Джордж Тэйлор приходит домой, он понимает, что увяз в этом. Как муха в паутине. Его жена узнала. Это не хорошо, но он не может умыть руки в таком случае: он является причиной всего этого. Таким образом, он идет у нее на поводу. Что еще он может сделать? Более того, он находится в положении, – удивительно выгодном положении, – он в состоянии избавиться, без подозрений и без особых проблем, практически от всего, в том числе от тела. И я не имею в виду водоем. Джордж работает в месте, где огромные объемы мусора и отходов сваливают каждый день, и в тот же день хоронят без следа под землей. И не забывайте, что Тэйлор работал на дорожном строительстве, за рулем бульдозера. Если он придет на работу на полчаса раньше, что помешает ему воспользоваться бульдозером, который, стоит наготове, с ключами, призывно висящими на гвоздике в сарае? Ничего. Кто узнает? Кто будет проверять? Нет, Льюис. Я не думаю, что они сбросили ее в водоем. Я думаю, что она лежит, похороненная там, на свалке.

Морс остановился на секунду или две, и восстановил дальнейший ход событий.

– Я думаю, что тело Вэлери должны были поместить в какой-то мусорный мешок, и продержали его всю долгую ночь в багажнике старого «Морриса» Тэйлора. А утром он поехал пораньше, и бросил ее там, среди трухлявого мусора; он завел бульдозер и похоронил ее под насыпями почвы, которые были приготовлены по сторонам котлована. Вот так, Льюис. Я очень боюсь, что именно это произошло. Я должен был раньше заподозрить их, особенно когда узнал, что полицию не вызывали до следующего утра.

– Так вы думаете, что можно найти ее тело спустя столько времени?

– Я должен так думать. Это будет ужасно грязное дело – но я должен так думать. Отдел топографии примерно знает, какие части котлована были выровнены, когда и где, и я думаю, что мы найдем ее. Бедный ребенок!

– Они доставили полиции адски много неприятностей, не так ли?

Морс кивнул.

– Потребовалась немалая сила духа, чтобы довести дело до конца так, как они это сделали, я согласен. Но если вы совершили убийство, то избавиться от тела было не так сложно, как вы думаете.

Шальная мысль мелькнула у Льюиса, пока Морс излагал свои взгляды, на то, как это должно было происходить.

– Как вы думаете, Айнли был близок к истине?

– Я не знаю, – сказал Морс. – У него, возможно, были всякие странные идеи, прежде чем он погиб. Но учуял ли он запах истины или нет, не имеет никакого значения. Важно то, что другие люди думали, что он оказался близок к правде.

– Как вы думаете, почему было прислано письмо, сэр?

Морс отвел взгляд.

– Да, письмо. Помните письмо, вероятно, было отправлено, прежде чем тот, кто послал его, узнал, что Айнли был мертв. Я думаю, что вся суть была в том, чтобы сконцентрировать внимание полиции подальше от места преступления, – в Лондоне; и велика была вероятность того, что Тэйлоры приготовили его сами, потому что думали, что Айнли подобрался слишком близко.

– Но вы теперь так не думаете?

– Нет. Как и вы, я думаю, что мы должны принять доказательства того, что оно было почти наверняка написано Бэйнсом.

– Любая идея – почему он написал это?

– Я думаю, что она есть, несмотря на то...

У входной двери раздался звонок, прервав на середине предложение, и почти сразу же миссис Льюис появилась с врачом. Морс пожал Льюису руку и встал, чтобы уйти.

– Вам нет необходимости уходить. Он пробудет недолго.

– Нет, я пойду, – сказал Морс. – Я перезвоню во второй половине дня, Льюис.

Он поднялся, и поехал обратно в Управление полиции в Кидлингтоне. Он сидел в своем черном кожаном кресле и тоскливо смотрел на свой лоток. Он должен был получить очень скоро отчеты. Но не сегодня. Возможно, он был даже рад перерыву в спальне Льюиса, ибо было несколько маленьких прорех в его реконструкции, которые требовали дополнительной умственной работы. Правда заключалась в том, что Морс чувствовал себя немного взволнованным.

Глава тридцатая

В течение следующего часа он сидел, не прерываясь, без единого телефонного звонка, и обдумывал все снова, с начала и до конца, начиная с вопроса, который поставил перед ним Льюис: почему Бэйнс написал письмо Тэйлорам? В полдень, он поднялся с кресла, прошел по коридору и постучал в кабинет суперинтенданта Стрейнджа.

Через полчаса дверь снова открылась, и двое мужчин обменялись несколькими словами в заключение:

– Вы должны будете что-то предъявить им, – сказал Стрейндж. – Об этом не может быть двух мнений, Морс. Вы можете задержать их для допроса, если вам хочется, но рано или поздно нам потребуется тело. На самом деле, мы должны иметь тело.

– Я полагаю, что вы правы, сэр, – сказал Морс. – Это немного странно – без тела, как вы сказали.

– Это дело не менее странно и с телом, – сказал Стрейндж.

Морс пошел в столовую, где неизбежный Диксон заказывал огромную тарелку мяса и овощей.

– Как там сержант Льюис, сэр? Что слышно?

– Намного лучше. Я видел его сегодня утром. Он вернется в любой день.

Он думал о Льюисе, когда заказывал себе обед, и знал, что окончательно так и не ответил на вопрос, который задал ему сержант. Почему Бэйнс написал это письмо? Он обдумал все возможные причины, которые тот имел для написания письма, но все еще не был убежден в том, что получил удовлетворительный ответ. Впрочем, он получит. О Бэйнсе он еще многого не знал, но он отправил запросы несколько дней назад, и дело сдвинется, конечно, если банковские менеджеры и налоговые инспекторы не будут тянуть слишком долго.

Он должен быть поближе к своему лотку; и он будет. На данный момент, однако, он подумал, что глоток свежего воздуха ему не повредит, и, выйдя на Главную улицу, повернул направо и очутился в пабе. Он не хотел видеть миссис Тэйлор, и обрадовался, когда обнаружил, что ее там нет. Он заказал пинту, ушел сразу после того, как прикончил ее, и пошел вниз по направлению к дороге.

Два магазина, на которые он никогда раньше не обращал внимания, разделял узкий служебный проход, в одном был гастроном, другой торговал свежими фруктами и Морс купил большую кисть черного винограда для больного. Неплохая мысль. Когда он вышел, он заметил небольшую заброшенную зону между стеной магазина и следующими рядами муниципальных домов. Она была площадью не более десяти квадратных ярдов, с двумя или тремя велосипедными стойками, и была завалена неизбежными пустыми сигаретными пачками и пакетами от чипсов. Две машины стояли на небольшой площадке, неприметные, никому не мешающие.

Морс осмотрелся и понял, что был всего в пятидесяти ярдах от дома Тэйлоров, расположенного чуть дальше вниз по направлению к дороге, с левой стороны. Он стоял совершенно неподвижно и сжимал пакет с виноградом. Миссис Тэйлор была в палисаднике. Он мог видеть ее совершенно ясно, ее волосы были заколоты на голове довольно неряшливо, она стояла спиной к нему, ее стройные ноги были больше похожи на ноги школьницы, чем матери. В правой руке она держала секатор; склонившись над розовыми кустами, она обрезала отцветшие бутоны. Ему стало интересно, смог бы он узнать ее, если б она вдруг выбежала из ворот в яркой школьной форме с распущенными волосами до плеч; и это поставило его в тупик, потому что он почувствовал, что был бы в состоянии сразу понять, что это была женщина, а не девочка. Невозможно скрыть некоторые вещи, сколько бы вы не пытались; и, возможно, это было большой удачей для миссис Тэйлор, что никто из соседей не видел ее во вторник в обеденное время, и что старые глаза Джо Годберри настолько устали и поблекли. И вдруг он увидел все это так ясно, что кровь начала покалывать в его руках. Он снова оглянулся на небольшой участок замусоренной зоны, отгороженной от дома Тэйлоров стеной соседнего дома, снова посмотрел на их палисадник, где увядшие лепестки были теперь аккуратно сложены на краю узкой лужайки, повернулся и пошел обратно длинным кружным путем в Управление полиции.

Он был прав, карауля свой лоток. Теперь в нем лежали подробные справки о финансовом положении Бэйнса, и Морс удивленно поднял брови, когда изучил их, потому что дела у Бэйнса были лучше, чем он думал.

Помимо страховых полисов, Бэйнс имел более 5000 фунтов в Оксфордском строительном кооперативе, 6000 фунтов были связаны с высокопроцентным долгосрочным кредитом «Манчестер Корпорейшн», 4500 фунтов лежали на его депозитном счете в банке «Ллойдс», а также 150 фунтов на текущем счете в том же банке. Все это складывалось в кругленькую сумму, а педагогам, даже опытным заместителям директоров, не всегда воздается до такой степени. Проверка баланса за предыдущий год показала, что все доходы поступали непосредственно на депозитный счет, и Морс заметил, с некоторым удивлением, что снятие средств с текущего счета редко превышало более 30 фунтов в месяц за этот же период. Согласно налоговым декларациям за предыдущий год, было ясно, что у Бэйнса не было никаких дополнительных денежных средств, поступавших от экзаменационных сборов или частных уроков, и хотя он, возможно, мог рискнуть и не заявить о дополнительных доходах, Морс полагал, что в целом это было маловероятно. Дом тоже принадлежал Бэйнсу: окончательный платеж был сделан около шести лет назад.

Конечно, ему вполне могли оставить много денег родители или другие родственники; но факт остается фактом, – Бэйнсу каким-то образом удавалось жить на примерно семь или восемь фунтов в неделю в течение последних двенадцати месяцев. Либо он был скрягой, либо, что более вероятно, он получал запас наличных денег достаточно регулярно от какого-то источника или источников. И вряд ли был нужен ум, настолько творческий, как у Морса, чтобы сделать парочку интеллектуальных выводов на этот счет. Были несколько человек, которые не пролили ни слезинки, когда умер Бэйнс. И был только один человек, который не смог больше терпеть, и который сунул ему в сердце разделочный нож.

Глава тридцать первая

Льюис сидел в халате в гостиной, когда в 4.15 дня возвратился Морс.

– Начинаю в следующий понедельник, сэр – в воскресенье, если я вам потребуюсь – и я не могу сказать вам, как я рад.

– Если немного повезет, все до этого закончится, – сказал Морс. – Тем не менее, у нас может появиться другой смертоубийственный лунатик, бродящий по улицам, а?

– Вы действительно думаете, что это дело почти закончено, сэр?

– Я видел Стрейнджа сегодня утром. Завтра мы продвинемся вперед. Привезем обоих Тэйлоров, а затем начнем раскапывать всю свалку – если придется; хотя я думаю, что Джордж будет сотрудничать, даже если его жена не согласится.

– И вы думаете, это все связано с убийством Бэйнса?

Морс кивнул.

– Вы спрашивали утром, почему Бэйнс написал это письмо, и, правда, я не совсем пока понимаю. Чтобы сбить полицию со следа, или направить ее по следу – сделайте ваш выбор. Но я совершенно уверен, что, так или иначе, он хотел поддерживать адский огонь под своим маленьким кипящим котлом.

– Я не совсем понимаю вас, сэр.

Морс рассказал ему о финансовом положении Бэйнса, и Льюис присвистнул.

– Значит, он действительно был шантажистом?

– Он был, конечно, и получал деньги, вероятно, из более чем одного источника.

– От Филлипсона, я думаю.

– Да. Я думаю, что Филлипсону пришлось раскошелиться на регулярный ежемесячный платеж; небольшой, конечно, не разорительная сумма для человека в положении Филлипсона. Скажем, двадцать, тридцать фунтов в месяц. Я не знаю. Но я буду знать в ближайшее время. Тут не может быть никаких сомнений, что Бэйнс видел его ночью, когда он возвращался домой после того собеседования, и он видел его с кем-то – более чем вероятно, с Вэлери Тэйлор. Он мог бы разрушить положение Филлипсона сразу, но это, видимо, не соответствовало тому, как обычно работал деформированный и коварный ум Бэйнса. Он имел власть, пока сохранял в тайне информацию, он сам – он сам и Филлипсон.

– У него был такой же хороший повод для убийства Бэйнса, не так ли?

– У него был, правда. Но он не убивал Бэйнса.

– Вы кажетесь очень уверенным в себе, сэр.

– Да, я уверен, – тихо сказал Морс. – Давайте просто двигаться дальше, я думаю, был еще один персонаж, которого шантажировал Бэйнс.

– Вы имеете в виду Эйкама?

– Да, Эйкам. Мне показалось странным с самого начала, что он оставил достаточно перспективную должность в отделе современных языков здесь, в школе «Роджер Бэкон», и решил занять аналогичную позицию в очень похожей школе, но только в дебрях Северного Уэльса – вдали от своих друзей, и семьи, и приятной жизни университетского города, такого как Оксфорд. Я думаю, что должно быть, имел место незначительный скандал в начале этого года, который заставил Эйкама уехать. Я спросил его об этом, когда видел его вчера, но он сделал вид, что не понимает о чем идет речь. Это не имеет большого значения, хотя и Филлипсон, получается чист, в любом случае.

– Как вы думаете, что случилось?

– О, обычное дело. Кто-то поймал его с одной из девушек, со спущенными штанами.

Льюис опустил голову и улыбнулся, устало.

– Я полагаю, вы думаете, что, возможно, это была Вэлери Тэйлор, сэр?

– Почему нет? – сказал Морс. – Она, кажется, порадовала большинство мужчин в то время, не так ли? Я склонен думать, что Филлипсон знал и Бэйнс, тоже – о да, я уверен, что Бэйнс должен был знать – и они собрались вместе и договорились замять дело, если Эйкам согласится уйти, как только это будет практически возможно сделать. И я не думаю, что у Эйкама был большой выбор. Ему было предложено оставить все после случившегося, и его жена, вероятно, обо всем узнала, и – ну, это казалось концом света для такого молодого человека, как Эйкам.

– И вы думаете, что Бэйнс подцепил на крючок Эйкама?

– Довольно уверен в этом, но я думаю, что Эйкам (Moрс тщательно подбирал слова) – судя по виду его жены – был бы чертовым дураком, если бы погубил свою карьеру только ради краткого увлечения одной из своих учениц. И он этого не сделал. Он вышел из игры и удалился.

– И заплатил.

– Да. Он заплатил, хотя я не думаю, что Бэйнс был настолько глуп, чтобы ожидать слишком многого от бывшего коллеги, на которого свалилось столько проблем, в любом случае. Хотя, потребовал достаточно. Для Бэйнса достаточно, чтобы насладиться еще одним небольшим проявлением власти над одним из своих собратьев.

– Я полагаю, что вы собираетесь сказать мне, что заодно Бэйнс также подцепил и Тэйлоров.

– Нет. Как раз наоборот, на самом деле я считаю, что Бэйнс платил деньги миссис Тэйлор.

Льюис сел. Уж не ослышался ли он?

– Вы имеете в виду, что миссис Тэйлор шантажировала Бэйнса?

– Я не говорил этого, не так ли? Давайте вернемся немного назад. Мы договорились, что Бэйнс должен был знать о маленьком грешке Филлипсона в привокзальной гостинице. Так, дальше. Я не могу себе представить, что Бэйнс мог довольствоваться тем, что заарканил Филлипсона. Я думаю, что он начал копать вокруг забора Тэйлоров. Теперь, Льюис. Что же он нашел? Вы помните, что Джордж Тэйлор был в то время без работы и был далек от того, чтобы стать потенциальным источником шантажа – Тэйлоры сами остро нуждались в деньгах. И особенно миссис Тэйлор. Бэйнс встречался с ними несколько раз на родительских собраниях, и я догадываюсь, что он договорился увидеться с миссис Тэйлор в частном порядке, и что он очень скоро определил температуру воды правильно.

– Но Бэйнс не был человеком того типа, который может сделать одолжение.

– О нет. Все это великолепно подходило Бэйнсу.

– Так вы думаете, что он давал ей деньги?

– Да.

– Но она не возьмет эти деньги просто так, зачем ей это? Я имею в виду... она не захочет...

– Не хотела бы получать деньги ни за что? О нет. Она должна была что-то давать ему взамен.

– Что это было?

– Какого черта вы думаете, это было? Вы же не вчера родились, или как?

Льюис чувствовал себя смущенным.

– О, я понимаю, – сказал он тихо.

– Раз в неделю, если вы хотите, чтобы я продолжал гадать, по вторникам, вероятнее всего, когда у него было днем свободное от уроков время. Во вторник после обеда, Льюис. Понимаете ли вы, что это значит?

– Вы имеете в виду, – запнулся Льюис, – что, вероятно, Бэйнс... вероятно...

– Наверняка знал больше о судьбе Вэлери Тэйлор, чем мы думали, да. Я думаю, что Бэйнс оставлял машину где-то рядом с домом Тэйлоров – не слишком близко – и ждал, пока Вэлери не уйдет обратно в школу. Затем он заходил в дом, чтобы получить свой фунт плоти и заплатить беспошлинный сбор.

– Слишком опасно, вы так не думаете?

– Если вы холостяк, как Бэйнс, и вы умираете от желания, – хорошо... В конце концов, никто не узнает о том, что происходит. Заприте дверь, и...

Льюис прервал его.

– Но если они договорились встретиться в тот день, когда Вэлери исчезла, это было бы безумием для миссис Тэйлор, поскольку она убила свою дочь.

– Это было безумием, в любом случае. Я не думаю, что она бы слишком волновалась, если бы спецназ был в ее передней, а пожарная команда – за ее спиной. Слушайте. Я думаю, возможно, вот, что произошло в тот вторник. Бэйнс припарковал машину довольно близко к дому, вероятно, на небольшой замусоренной площадке возле магазинов, чуть выше дома Тэйлоров. Он ждал, пока не начнуться занятия во второй половине дня в школе, а потом он увидел нечто очень странное. Он увидел Вэлери, точнее ту, кого он принял за Вэлери, которая вышла из входной двери и побежала вниз по дороге. Затем он подошел к дому и постучал, – мы не нашли ключ, верно? – но не получил никакого ответа. Это все было странно. Или его любовнице неохота – ну, давайте надеяться, что она не хотела – или же отлучилась на минуту? Он почти готов поклясться, что она ушла, но он не может быть абсолютно уверен. Он идет назад, весь в сплошном разочаровании, и чешет свои яйца в машине; но что-то ему подсказывает, что надо ждать. А десять минут спустя он видит миссис Тэйлор, которая выходит – вероятно, выходит в большой спешке – из боковой улицы и заходит в дом. Была ли она там в обеденное время? Необычно, чтобы не сказать больше. Но есть кое-что более странное – куда более странное. Что-то, что заставляет его ждать с удвоенной силой. Вэлери – он сейчас это вспомнил – ушла с сумкой; и вот мать Вэлери возвращается с той же самой сумкой. Смог ли он додуматься до правды? Я не знаю. Идет ли он к дому снова стучать? Вероятно, да. И я бы предположил, что она сказала ему, что не может встретиться с ним в тот день. Так что Бэйнс уходит, и возвращается домой, и удивляется... Удивление возрастает на следующий день, когда он узнает об исчезновении Вэлери.

– Он догадался о том, что случилось, как вы думаете?

– Уверен, что догадался.

Льюис на минуту задумался.

– Может быть, миссис Тэйлор просто не могла больше жить с ним, сэр, и сказала ему, что все кончено; а он, в свою очередь, возможно, пригрозил обратиться в полицию.

– Может быть, но я очень удивлюсь, если Бэйнса убили, чтобы помешать ему проболтаться – или даже некоторым из них. Нет, Льюис. Я просто думаю, что он был убит, потому что его ненавидели настолько злобно, что его убийство было актом превосходной и радостной мести.

– Вы думаете, что затем миссис Тэйлор убила его?

Морс кивнул.

– Вы помните, когда мы впервые увидели миссис Тэйлор в пабе? Помните, что у нее была большая, в американском стиле сумочка? Это было сначала небольшой головоломкой, как кто-либо смог пронести такой большой нож. Но очевидно способ был именно таким, каким его выбрала миссис Тэйлор. Засунула его в сумочку. Она поднялась в дом на Кемпийски-стрит около четверти десятого, постучала в дверь, наговорила удивленному Бэйнсу каких-нибудь небылиц, прошла вслед за ним на кухню, согласилась на его предложение выпить что-нибудь, и когда он наклонился, чтобы достать пиво из холодильника, она вынула свой нож, и... – ну, мы знаем, остальное.

Льюис сидел и слушал то, что рассказывал Морс. Все совпадало, вероятно, но он чувствовал себя усталым.

– Идите вниз и ложитесь, – сказал Морс, как будто прочитав его мысли. – У вас было достаточно волнений в течение одного дня.

– Я думаю, что так и сделаю, сэр. Мне будет намного лучше завтра.

– Не заботьтесь о завтрашнем дне. Я ничего не буду делать до полудня.

– Но суд коронера будет утром, не так ли?

– Формальность. Чистая формальность, – сказал Морс. – Я не буду много говорить. Просто заставлю коронера дать определение и сказать, что следствие нужно продолжить. «Убийство неизвестным лицом или лицами». Я не знаю, почему мы вообще тратим государственные деньги на это слушание у коронера.

– Это закон, сэр.

– Мм.

– А завтра после обеда, сэр?

– Я привезу Тэйлоров.

Льюис встал.

– Я чувствую, что мне немного жаль его, сэр.

– А вы не чувствуете себя немного виноватым за нее?

Пронзительная горечь прозвучала в голосе Морса; и после того, как он ушел, Льюис спросил себя, отчего ему вдруг стало так тошно.

В 4.00 в тот же день, когда Морс и Льюис разговаривали, пытаясь размотать тугой клубок дела Вэлери Тэйлор, высокий мужчина с военной выправкой диктовал письмо одной из девушек в машбюро. Он решил, что будет разумно сделать письмо даже короче, чем он намеревался; ибо, хотя оно не содержало никаких потрясающих новостей, он очень хотел, чтобы оно ушло с вечерней почтой. Он пытался дозвониться раньше, но отказался оставить сообщение, когда узнал, что единственный человек, который может иметь возможный интерес к этому вопросу, отсутствовал, – его местонахождение было временно неизвестно. В 4.15 письмо было подписано и вечером оказалось в сумке почтальона.

Бомба взорвалась на столе Морса в 8.45 на следующее утро.

Глава тридцать вторая

– Это ошибка, говорю я вам. Какой-нибудь неотесанный сержант все перепутал.

Его голос был скрипучим и раздраженным. Он был готов простить определенную степень неадекватности, но не мог простить человеческую некомпетентность. Голос на другом конце линии звучал твердо и уверено, – так любящий родитель стремится успокоить капризного ребенка.

– Я боюсь, что никакой ошибки нет. Я проверил это сам. И ради бога, успокойтесь немного, Морс, мой старый друг. Вы попросили меня сделать кое-что для вас, и я сделал. Если речь идет о небольшом шоке...

– Небольшой шок! Боже всемогущий, это не просто небольшой шок, поверьте; это явный гребанный психоз!

Была ли небольшая заминка на другом конце?

– Слушайте, старина, я думаю, вам лучше подъехать и проверить самому, не так ли? Если вы все еще думаете, что это ошибка – ну, это другое дело.

– Не продолжайте говорить «если, это ошибка». Это ошибка – вы можете поставить на это свою рубашку и подштанники, поверьте мне! – Он успокоился насколько мог и возобновил разговор тоном, более подобающим своему статусу. – Беда в том, что я должен быть на проклятом слушании у коронера сегодня.

– Не стоит волноваться на этот счет. Любой может сделать это за вас. Разве что вы арестовали кого-то, конечно.

– Нет, нет, – пробормотал Морс, – ничего такого, чего нельзя было бы отложить.

– Вас это задело немного, так или иначе.

– Я этим сыт по горло, – резко ответил Морс, – и кто бы не был? У меня в данном случае все было готово для ареста, а вы присылаете мне маленькую записку, которая взорвала законченное дело! Как бы вы себя чувствовали?

– Вы не ожидали, что мы найдем что-нибудь – так?

– Нет, – сказал Морс, – не ожидал. Этот номер не пройдет, во всяком случае.

– Ну, как я говорю, у вас будет возможность убедиться самому. Я предполагаю, что это может быть какая-то другая с тем же именем, но это слишком большое совпадение, если это так. То же имя, те же даты. Нет, я так не думаю. Я считаю, нельзя полагаться на такую удачу.

– А я собираюсь полагаться на нее, – возразил Морс, – собираюсь, черт возьми. Совпадения случаются, не так ли?

Это больше походило на мольбу к богам, чем на утверждение эмпирической истины.

– Возможно, они бывают, иногда. Это моя вина. Я должен был вчера сообщить вам. Я пытался пару раз после обеда, но...

– Вы не должны были знать. Вы должны были думать, что это был просто еще один рутинный запрос.

– А это не был? – сказал голос тихо.

– А это не был, – повторил Морс. – Во всяком случае, я приеду к вам, как только смогу.

– Хорошо. Я подготовлю для вас материалы.

Главный инспектор Роджерс из Нью-Скотленд-Ярда положил трубку и спросил себя, почему письмо, которое он продиктовал и подписал предыдущим днем, вызвало такую явную вспышку гнева у Морса. Копия, как он отметил, все еще лежала в его лотке, он поднял ее и перечитал письмо снова. Оно по-прежнему казалось довольно безвредным.

Конфиденциально

Вниманию главного инспектора Морса,

Управление полиции «Темз-Вэлли»,

Кидлингтон, Оксон,

Дорогой Морс,

Вы просили проверить по клиникам, производящим прервание беременности, пропавшего человека, Вэлери Тэйлор. Извините, что так долго не сообщали об этом, но это оказалось нелегко. Беда в том, что все они – полулегального типа, где аборты до сих пор делают неофициально, – без сомнения получая приличную частную оплату. Во всяком случае, мы нашли ее. Она была в родильном доме в Восточном Челси в те даты, которые Вы нам сообщили. Прибыла в 4.15 дня во вторник под своим собственным именем, и оставалась до утра пятницы, после чего покинула его на такси. Срок беременности около трех месяцев. Никаких осложнений. Описание подходит по всем параметрам, но мы могли бы проверить дополнительно. У нее была соседка по комнате Ивонн Бейкер, которую было не слишком трудно обнаружить. Мы ждем ваших дальнейших указаний.

Искренне Ваш,

P.S. Не забудьте позвонить, когда снова приедете к нам. Пиво в Вестминстере пригодно для питья – определенно!

Главный инспектор Роджерс пожал плечами и положил копию обратно в лоток. Морс! Он всегда был странным, этот стрелянный воробей.

Сам Морс откинулся на спинку черного кожаного кресла, он чувствовал себя, как человек, которому только что авторитетно сообщили, что Луна действительно была сделана из желтого сыра, в конце концов. Скотленд-Ярд! Они должно быть все там сошли с ума – не иначе! Но независимо от того, что они сделали, ему от этого было мало пользы, он не мог двигаться дальше со своим предполагаемым планом. Что толку вызывать двух человек на допрос по поводу убийства молодой девушки, которая в тот день должна была лежать мертвой в багажнике автомобиля, если она вошла, как ни в чем не бывало, живая, в какой-то родильный дом в Восточном Челси? В течение нескольких секунд Морс обдумывал, можно ли принять новую информацию серьезно. Но он не мог в нее поверить. Она просто не может быть правдива, и был довольно простой способ доказать, что он прав. Центр Лондона лежал не более чем в шестидесяти милях.

Он пошел к Стрейнджу, и шеф неохотно согласился постоять вместо него на слушании.

Он позвонил Льюису, и сказал ему, что он должен уехать в Лондон – он не упомянул ничего больше – и узнал, что Льюис будет снова на службе на следующее утро. То есть, если он будет нужен. И Морс сказал довольно слабым голосом, что думает, что он, вероятно, будет нужен.

Глава тридцать третья

С любой точки зрения, Ивонна Бейкер была милашкой. Она жила одна – или точнее, она снимала одна квартиру – в многоквартирном блоке высотного здания на Бетуни-роуд в районе Сток Ньюингтон. Она предпочла бы жить в центре и немного в более роскошных апартаментах. Но от станции метро Mэнор-Хаус по Сэвен-Cистер-роуд, всего десять минут ходьбы до отеля, – она могла попасть в центр Лондона всего за двадцать минут. А те, кто увидят ее дорогую и со вкусом декорированную квартиру, ни за что не догадаются (реально), откуда взялись на нее деньги: были ли они честно заработанны в косметическом отделе эксклюзивного магазина на Оксфорд-стрит, или получены из других неуказанных источников дохода. Мисс Бейкер была молодой женщиной, живущей на нетрудовые доходы.

В половине седьмого она лежала, томно расслабившись на дорогом покрывале, и лениво окрашивала свои длинные, красиво ухоженные ногти особенно отвратительным оттенком болезненно-зеленого лака. Она была одета в халат персикового цвета, у нее были ноги, призывно длинные и стройные, чуть ли не от талии, а ее мысли были сосредоточены на предстоящем вечере. Реальная проблема «пижамных вечеринок» была в том, что некоторым из гостей не хватало мужества соответствовать дресскоду, и они пододевали достаточно под свои пижамы, что убивало смысл этого простого действа. По крайней мере, она им покажет. Некоторые девушки наденут бюстгальтер и трусики, но она не собирается. О, нет. Она чувствовала волнение при мысли о том, как будет танцевать с мужчинами, зная слишком ясно об эффекте, который будет оказывать на них. Это было великолепное чувство, – надевать так ничтожно мало. Так чувственно, так непринужденно!

Она закончила с ногтями на левой руке, подняла ее перед собой жестом, которым полицейский останавливает движение, и согнула пальцы. Затем она налила жидкость на кусочек ваты и принялась стирать лак. Она решила, что ее руки выглядели лучше без лака для ногтей. Она встала, расстегнула и сняла халат, затем осторожно достала из ящика шкафа бледно зеленую пижаму. У нее было красивое тело, и, как и многие ее поклонники, она прекрасно осознавала это. Она с восторгом посмотрела на себя в зеркало и застегнула все пуговицы на пижаме, кроме верхней. Потом начала расчесывать свои длинные, пышные, медового цвета волосы. Машина подъедет к половине восьмого, и она снова взглянула на часы на ночном столике. Еще три четверти часа. Она вошла в гостиную, и закурила сигарету невероятной длины.

Звонок в дверь прозвучал без десяти семь, и ее первой мыслью было, что будильник снова отстает. Ну, если это так, тем лучше. Она весело подошла к двери и открыла ее, улыбка сияла на мягких, полных губах, улыбка, которая медленно гасла и, наконец, совсем исчезла, когда она увидела человека, которого никогда раньше не видела, и который стоял довольно скованно на пороге. Среднего возраста и довольно хмурый.

– Хэлло, – выдавила она.

– Мисс Бейкер? – Мисс Бейкер кивнула. – Я главный инспектор Морс. Я хотел бы войти и поговорить с вами, если можно.

– Конечно.

Ее немного беспокоили нахмуренные, придирчиво сдвинутые брови, он отошел в сторону и закрыл за собой дверь.

Когда он объяснил причину своего визита, она почувствовала, что он был единственным человеком на ее памяти, на которого ее появление не произвело явного эротического эффекта. Даже в ее пижаме! Он был бодр и деловит. Два года назад, в июне, она жила в одной комнате в родильном доме в Восточном Челси с девушкой по имени Вэлери Тэйлор? Он хотел знать все об этой девушке. Все, что она только могла вспомнить – каждую мелочь.

Дверной звонок зазвонил снова в двадцать пять минут восьмого, и Moрс сказал ей неожиданно повелительным тоном, чтобы она избавилась от посетителя, кем бы он ни был.

– Я надеюсь, вы понимаете, что я иду на вечеринку сегодня вечером, инспектор. – В ее голосе прозвучала досада, но на самом деле ей было не так досадно, как она пыталась показать. В какой-то степени этот чудак ее заинтересовал.

– Это я вижу, – сказал Морс, глядя на пижаму. – Просто скажите ему, что вы пробудете со мной, по крайней мере, еще полчаса. – Она решила, что ей понравился его голос. – И скажите ему, что я отвезу вас сам, если он не может ждать. – Она решила, что согласится на это.

Морс уже узнал достаточно; и он знал – знал раньше, на самом деле – то, что Роджерс написал, было правдой. В настоящее время не осталось сомнений в том, что Вэлери Тэйлор как-то нашла свой путь в клинику в Лондоне в тот самый день, в который она исчезла. Управляющий родильным домом был приятно общительным, но категорически отказался говорить о том, что он назвал кодексом профессиональной тайны, и раскрыть личность лица или лиц, которые вели переговоры о визите в клинику мисс Тэйлор. Это поразило Морса. Откуда чертов акушер мог услышать о каких бы то ни было кодексах профессиональной тайны? Но не взламывать же насильно его картотеку, если двуличный врач дал совершенно ясно понять, что дальнейшей информации не последует.

После объяснения ситуации с ее «пижамной вечеринкой», мисс Бейкер ненадолго удалилась в спальню, осмотрела себя еще раз в зеркало, и обернула халат – не слишком плотно – вокруг себя. Она начинала чувствовать, что ей холодно.

– Вам не было никакой необходимости чересчур беспокоиться на мой счет, – сказал Морс. – Я довольно безвреден по отношению к женщинам, – так они говорят.

Впервые она улыбнулась ему, открыто и призывно, и Морс сразу же об этом пожалел.

– Я сниму его снова, если вы включите обогреватель, инспектор, – промурлыкала она, и опасность колоколом зазвучала в его голове.

– Я не задержу вас надолго, мисс Бейкер.

– Большинство знакомых называют меня Ивонна.

Она снова улыбнулась и откинулась в кресле. Никто никогда не называл Морса его первым христианским именем.

– Я включу обогреватель, если вы не будете осторожны, – сказал он.

Но он этого не сделал.

– Вы говорили, что она сказала, что она из Оксфорда. – Не из Кидлингтона?

– Откуда?

– Кидлингтон. Это просто район на окраине Оксфорда.

– О, это? Нет. Она сказала из Оксфорда, я уверена в этом.

«Может быть, ей было все равно», подумал Морс. Его голос зазвучал более внушительно. Он почти закончил.

– Только одна последняя вещь, и я хочу, чтобы вы очень хорошо подумали, мисс – э-э... Ивонна. Возможно, мисс Тэйлор говорила вам, кто был отцом ребенка? Или на кого она думала, что он был отцом?

Она открыто рассмеялась.

– Вы так красиво деликатны, инспектор. Ну да, на самом деле она об этом говорила. Она была довольно раскованная деваха на самом деле, знаете ли.

– Кто это был?

– Она говорила что-то об одном из своих учителей. Я запомнила это, потому что я немного удивилась, узнав, что она была еще школьницей. Она выглядела намного старше своих лет. Она казалась гораздо более... гораздо более опытной, каким-то образом. И она была не дура, я могу вам сказать это точно.

– Этот учитель, – сказал Морс. – Она что-нибудь рассказывала о нем?

– Она не упоминала его имя, мне кажется. Но она сказала, что у него была небольшая борода, которая щекотала ее каждый раз, когда он... каждый раз... ну, вы понимаете.

Морс отвел глаза от нее и посмотрел печально вниз на толстый, темно-зеленый ковер. Это был сумасшедший день.

– Она не сказала, что он преподавал? Какой предмет?

Она на мгновение задумалась.

– Вы знаете, я склонна думать, что сказала. Она сказала, что он был учителем французского языка или что-то вроде этого.

Он повез ее в Вест-Энд, и попытался забыть, что она направлялась на оргию, одетая в одну только пижаму, на которую он так вожделенно пялился в ее квартире, он решил, что жизнь проходит мимо него.

Он высадил ее в Мэйфейре, где она поблагодарила его, немного грустно, повернулась к нему и поцеловала его в губы своим мягким, открытым ртом. И когда она уходила, он смотрел ей вслед на бледно-зеленые штанины ее пижамы, торчавшие из-под шубы. Так много было плохих моментов в этот день, и, пока он сидел в «Ланче», медленно вытирая липкую, оранжевую помаду со рта, он решил, что этот был самым худшим.

Морс поехал обратно в Сохо и припарковал свой автомобиль на двойной желтой линии непосредственно перед стрип-клубом. Было 9.00 вечера. С первого взгляда было ясно, что человек, сидевший у двери, не был Магвайром, на что он надеялся. Но его это уже не заботило, когда он вошел в фойе.

– Боюсь, вы не можете оставить здесь свой автомобиль, приятель.

– Возможно, ты не знаешь, кто я, – сказал Морс с высокомерным апломбом Юлия Цезаря или Александра, ведущего войска на битву.

– Мне все равно, кто ты, приятель, – сказал молодой человек, поднимаясь на ноги, – ты просто не можешь...

– Я скажу тебе, кто я, сынок. Меня зовут Морс. М–О–Р–С. Есть вопросы? И если кто-то придет и спросит, чей это автомобиль, скажи им, что это мой. И если они не поверят тебе, просто пошли их ко мне, сынок – быстренько!

Он прошел мимо стола и далее – через решетчатую дверь.

– Но...

Морс ничего не слушал. Мальтийский карлик сидел покорно на своем посту, и с извращенным удовольствием Морс обрадовался, увидев его.

– Ты помнишь меня?

Было ясно, что коротышка помнил.

– Нет необходимости покупать билет, сэр. Заходите. Билет с меня.

Он слабо улыбнулся, но Морс проигнорировал предложение.

– Я хочу поговорить с тобой. В моем автомобиле.

Тому нечего было возразить, и они сели бок о бок на переднем сиденье.

– Где Магвайр?

– Он ушел. Он просто ушел. Я не знаю куда.

– Когда он ушел?

– Два или три дня назад.

– У него была здесь подруга?

– Много девочек. Некоторые девочки отсюда, некоторые девочки оттуда. Кто знает?

– Здесь была недавно девушка – она носила маску. Я думаю, что ее звали Вэлери.

Коротышке почудился свет в конце туннеля, и он заметно расслабился.

– Вэлери? Нет. Вы имеете в виду Веру. О, да. Эх, мальчики, мальчики!

Он начинал чувствовать себя все более уверенно и его грязные руки выразительно изобразили волнообразные контуры ее прекрасного тела.

– Она появится здесь сегодня вечером?

– Она тоже ушла.

– Я мог бы догадаться, – пробормотал Морс. – Она свалила с Магвайром, я полагаю.

Маленький человек улыбнулся, показав большой рот с ярко белыми зубами, и пожал плечами. Морс подавил сильное желание разбить свой кулак об это плотоядное лицо, и задал еще один вопрос.

– Ты когда-нибудь спал с ней, грязный маленький ублюдок?

– Иногда. Кто знает? – Он снова пожал плечами и развел руки ладонями вверх, в типично восточном жесте.

– Убирайся.

– Не хотите зайти к нам, господин полицейский? Посмотреть на красавиц, нет?

– Убирайся, – прорычал Морзе.

Некоторое время Морс, молча, сидел в своей машине и думал о разном. Жизнь привела его на самое дно, и он редко чувствовал себя настолько опустошенным. Он вспомнил свою первую беседу со Стрэйнджем в самом начале дела, и отвращение, которое он почувствовал тогда к перспективе поисков молодой девушки в этом коррумпированном и разлагающемся городе. И вот теперь, он был вынужден предположить, что она жива. При всей его своенравной непредсказуемости, центром его сущности было внутреннее пламя, в котором горела страсть к истине, к логическому анализу; и теперь неумолимые факты, почти все факты, указывали на один и тот же вывод – он был не прав, не прав с самого начала.

Констебль, молодой, высокий, уверенный в себе, резко постучал в окно автомобиля.

– Это ваш автомобиль, сэр?

Морс опустил стекло вниз, и устало назвался.

– Простите, сэр. Я просто подумал...

– Конечно, вы это сделали.

– Могу ли я оказать вам помощь, сэр?

– Сильно сомневаюсь, – ответил Морс. – Я ищу молодую девушку.

– Она живет здесь поблизости, сэр?

– Я не знаю, – сказал Морс. – Я даже не знаю, живет ли она в Лондоне. Не знаю даже, могу ли на это надеяться?

– Но вы имеете в виду, что она была замечена здесь в последнее время?

– Нет, – тихо сказал Морс. – Она нигде не была замечена за последние два года.

– О, я вижу, сэр, – сказал молодой человек, ничего не видя. – Ну, вероятно, тогда я не смогу вам ни чем помочь. Доброй ночи, сэр.

Он коснулся своего шлема, и пошел, ничего не понимая, мимо безвкусных стриптиз-клубов и книжных лавок с порнографией.

– Нет, – пробормотал Морс себе под нос, – я не думаю, что ты сможешь.

Он завел двигатель и поехал через Уайт-Сити по направлению к M40. Он вернулся в свой кабинет незадолго до полуночи.

Ему даже не пришло в голову пойти прямо домой. Он полностью отдавал себе отчет, даже если не мог дать этому никакого объяснения, что его ум никогда не бывает более гибким, более проницательным, чем тогда, когда он повержен. В таких случаях его мозг мечется беспокойно, как дикий и ожесточенный тигр, замурованый в пределах узкой клетки, беспрерывно кружа и рыча свирепо – и смертоносно. В течение всего пути обратно в Оксфорд, он был похож на шахматиста, проигравшего после грандиозной борьбы, который критически рассматривал и анализировал ходы и мотивы шагов, которые привели его к поражению. И вот уже новая и странная идея зародилась в плодородных пучинах его ума, и ему не терпелось поскорее вернуться обратно.

Около полуночи он уже вчитывался в досье по делу Тэйлор с лихорадочной сосредоточенностью спешно вызванного дублера, которому за несколько минут нужно выучить длинную речь.

В 2.30 ночи дежурный сержант, неся дымящуюся чашку кофе на подносе, слегка постучал и открыл дверь. Он увидел Морса по уши в работе, его стол был завален документами, и на лице было выражение такой глубокой интенсивной задумчивости, что он быстро и аккуратно поставил поднос, снова закрыл дверь и быстро пошел прочь.

Он снова зашел в 4.30 утра и осторожно поставил вторую чашку рядом с первой, которая стояла там, где он ее оставил, с кофе холодным, уродливо коричневым, нетронутым. Морс теперь крепко спал, его голова, откинулась на спинку черного кожаного кресла, воротник его белой рубашке был расстегнут, и выражение на его лице было, как у маленького ребенка, для которого яркие ужасы ночи остались в прошлом...

Это был Льюис, – тот, кто нашел ее. Она лежала навзничь на кровати, полностью одетая, ее левая рука лежала поперек тела, запястье было жестоко распорото. Белое покрывало стало алым, и кровь пропитала матрас. В ее правой руке был зажат нож, с деревянный ручкой, разделочный нож, с маркой «Престиж. Сделано в Англии», около 35–36 сантиметров в длину, режущее лезвие которого было заточено по всему краю до остроты бритвенного лезвия.

Глава тридцать четвертая

Льюис явился на дежурство в восемь часов, и нашел свежевыбритого Морса сидящим за письменным столом. Он едва мог скрыть свое разочарование, когда Морс начал пересказывать события предыдущего дня, и оказался совершенно не в состоянии объяснить себе бодрый тон инспектора. Его настроение поднялось, однако, когда Морс упомянул важное доказательство, приведенное мисс Бейкер, и, услышав всю историю целиком, он отметил маленький сюрприз в строке команд, исходивших от Морса. Сделав несколько телефонных звонков, он подумал, что начинает понимать смысл генеральной цели инспектора.

В 9.30 он закончил, и доложился Морсу.

– А теперь, не желаете прокатиться?

– Я не против вести в одну сторону, сэр, но...

– Договоримся так. Я поведу туда, вы ведете обратно. Согласны?

– Когда вы собираетесь отправиться, сэр?

– Сейчас, – сказал Морс. – Позвоните благоверной и скажите ей, что мы вернемся около... э-э...

– Вы мне позволите напомнить кое-что, сэр?

– Что вас беспокоит?

– Если Вэлери была в том родильном доме...

– Она была, – прервал Морс.

– ... то кто-то должен был забрать ее у школы, и отвезти ее, и платить за нее, и так далее.

– Акушер не скажет нам. Не все ли равно, так или иначе.

– Хотя довольно легко догадаться, не правда ли?

– И кто? – спросил Морс с явным интересом.

– Это только предположение, сэр. Что если все они были заодно, – знаете, чтобы скрыть случившееся...

– Все?

– Филлипсон, Тэйлоры и Эйкам. Если задуматься об этом, ясно, что это позволило им убить много зайцев одним выстрелом, согласны?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, если вы правы насчет Филлипсона и Вэлери, то у него был небольшой комплекс вины по отношению к ней, и он чувствовал себя морально обязанным помочь ей, не так ли? Затем Тэйлоры. Это оградило бы их от скандала, и спасло бы Вэлери, не испортив ей жизнь окончательно. И затем Эйкам. Это позволило бы ему выбраться из чертовски неприятного положения в школе, и сохранить свой брак в придачу. Каждый получил свою долю.

Морс кивнул, и Льюис понял это, как сигнал продолжать.

– Они могли бы все это подготовить совместно: договориться с клиникой, организовать перевозку, оплатить счет, и найти работу для Вэлери, чтобы потом она могла устроиться. Они, вероятно, не имели ни малейшего представления о том, что она собирается скрыться, из-за чего возникнет такая шумиха, и как только они узнали об этом, ну, они просто должны были пройти через все это. Так что все они влипли. Им пришлось рассказывать одну и ту же историю.

– Вы вполне можете быть правы.

– Если я прав, сэр, вы не думаете, что было бы хорошей идеей, допросить Филлипсона и Тэйлоров? Я имею в виду, это позволило бы нам избежать массы неприятностей.

– И избавило бы нас от поездки в Кернарфон, вы это имеете в виду?

– Да. Если они проболтаются, мы можем доставить Эйкама к нам в Управление.

– А что будем делать, если никто из них не сознается?

– Тогда мы поедем и привезем его.

– Боюсь, что все не так просто, – сказал Морс.

– Почему нет?

– Я попытался первым делом достать Филлипсона сегодня утром. Он вчера днем отбыл в Брайтон – на конференцию директоров школ.

– Ой.

– А Тэйлоры оставили машину вчера в аэропорту в 6.30 утра. Они потратились на покупку недельного тура на Нормандские острова. Так соседи говорят.

– Ой.

– И, – продолжал Морс, – мы все еще пытаемся выяснить, кто убил Бэйнса, помните?

– Вот почему вы попросили полицию Кернарфона задержать его?

– Ага. И нам бы лучше не заставлять его слишком долго ждать. Туда ехать около четырех с половиной часов – нон-стоп. Пусть будет около пяти. Мы можем дать машине немного отдохнуть в пути.

«Рядом с пабом», подумал Льюис, натягивая пальто. Но Льюис подумал неправильно.

Движение в это воскресеное утро было не сложным, и полицейский автомобиль быстро проехал через Брэкли и оттуда на Таустер, где свернул налево на A5. Никто из мужчин, казалось, не имел особого желания поддерживать беседу, и молчание повисло между ними, как будто оба напряженно ждали финального счета в отборочном матче. Движение замедлилось из-за парализовавших его дорожных работ у Веллингтона, и вдруг Морс включил наполную катушку фары и синюю мигалку на крыше, и, взревев как раненный слон, автомобиль понесся мимо замершей колонны машин, и вскоре опять весело катил с прежней скоростью по свободной дороге. Морс повернулся к Льюису и подмигнул почти счастливо.

На кольцевой дороге у Шрусбери Льюис решился на диалоговый гамбит.

– Повезло вам с этой мисс Бейкер, верно?

– Да-а...

Льюис посмотрел на инспектора с любопытством.

– Тонкая штучка, сэр?

– Она динамистка.

– Ой.

Они проехали указатель: Кернарфон, 25 миль.

– Реальной проблемой, – сказал вдруг Морс – было то, что я думал, что она уже мертва.

– А теперь вы думаете, что она еще жива?

– Я очень надеюсь, что это так, – сказал Морс, с непривычной серьезностью в голосе. – Я очень надеюсь на это.

В пять минут третьего они проехали окраину Кернарфона, где, не обращая внимания на знак дорожного движения к центру города, Морс повернул налево.

– Вы знаете дорогу, сэр?

– Не слишком хорошо. Но мы собираемся нанести краткий визит, прежде чем встретимся с Эйкамом.

Он проехал на юг к деревне Бонт-Ньюедд, свернул налево с главной дороги и остановился возле дома с входной дверью, окрашенной в светло-синий цвет.

– Подождите здесь минутку.

Льюис наблюдал за ним, когда он прошел по узкой дорожке и постучал в дверь; и снова постучал. Ясно, что в доме никого не было. Естественно, там не было Дэвида Эйкама; он был в трех милях, – задержан для допроса по поручению полиции «Темз-Вэлли». Морс вернулся к машине и сел за руль. Его лицо было непроницаемо, как могила.

– Никого, сэр?

Морс, казалось, не слышал. Он продолжал осматриваться, изредка поглядывая в зеркало заднего вида. Но улица лежала неестественно тихая в солнечном осеннем свете.

– Должно быть, мы немного опаздываем к Эйкаму, сэр?

– Эйкам? – Инспектор вдруг очнулся от своих бодрствующих фантазий. – Не беспокойтесь об Эйкаме. С ним все будет в порядке.

– Как долго вы планируете ждать здесь?

– Откуда мне знать, черт возьми! – рявкнул Морс.

– Ну, если нам придется ждать, я думаю, что я просто...

Он открыл дверцу на тротуар и начал расстегивать ремень безопасности.

– Сидите на месте!

Столько была жесткой властности в его голосе, что Льюис пожал плечами и снова закрыл дверь.

– Если мы ждем миссис Эйкам, вам не кажется, что она, возможно, ушла с ним?

Морс покачал головой.

– Я так не думаю.

Часы тикали неумолимо, и Морс, наконец, нарушил молчание.

– Идите и постучите снова, Льюис.

Но Льюису повезло не больше, чем Морсу; он вернулся в машину и хлопнул дверью с некоторым нетерпением. Это было уже в половине четвертого.

– Мы дадим ей еще четверть часа, – сказал Морс.

– Но зачем мы ждем ее, сэр? Как она вписывается во все это? Мы почти не знаем ничего о ней, не так ли?

Морс обратил свои серо-голубые глаза на своего сержанта и сказал с почти жестокой простотой.

– Вот тут вы ошибаетесь, Льюис. Мы знаем о ней больше – гораздо больше – чем о ком-либо другом, во всем случае. Видите ли, женщина, живущая здесь с Дэвидом Эйкамом не его настоящая жена – она человек, которого мы искали все это время. – Он сделал паузу, и сказал, понизив голос. – Да, Льюис. Женщина, которая живет здесь последние два года как жена Эйкама, не является его женой вообще – она Вэлери Тэйлор.

Глава тридцать пятая

Льюис недоверчиво разинул рот, ошарашенный этой удивительной информацией, которая медленно просачивалась в его сознание.

– Вы же не имеете в виду...

– Да, я имею в виду. Я имею в виду именно то, что сказал. И именно поэтому мы сидим здесь, дожидаясь ее, Льюис. Мы ждем, когда Вэлери Тэйлор придет, наконец, домой.

На данный момент Льюис был совершенно неспособен ни к каким более интеллектуальным комментариям, кроме как выдохнуть «Уф!»

– Стоит подождать еще несколько минут, согласны? Раз все равно столько ждали?

Постепенно последствия того, что только что сказал ему инспектор, стали более существенно отпечатываться в мозгу Льюиса. Это значило... это значило... Но его психические процессы оказались временно заморожены, и он отказался от неравной борьбы.

– Разве вы не думаете, что должны прояснить мне всю картинку, сэр?

– С чего вы хотите, чтобы я начал? – спросил Морс несколько более значительным тоном.

– Ну, прежде всего, вам бы лучше рассказать мне, что случилось с реальной миссис Эйкам.

– Слушайте, Льюис. В этом деле вы были правы чаще, чем я. Я совершил несколько довольно глупых промахов – как вы знаете. Но, в конце концов, я думаю, что мы приблизились к истине. Вы спрашиваете меня, что случилось с реальной миссис Эйкам. Ну, я не знаю наверняка. Но позвольте мне рассказать вам, как, по-моему, это могло произойти. Я с трудом получил несколько доказательств этого, но, как я вижу, должно было произойти что-то вроде следующего.

– Что мы знаем о миссис Эйкам? Немного чопорная, возможно. У нее тонкая, мальчишеского типа фигура, и светлые волосы, длинной до плеч. Не очень привлекательна, может быть, необычного типа, но, несомненно, осознает, что ее уродуют некрасивые пятна по всему лицу. Затем подумайте о Вэлери. Она настоящая красотка, судя по всему. Зрелая молодая девка, с какой-то животной сексуальностью, о которой свидетельствует ее фатальная привлекательность для противоположного пола – и мужчин, и мальчиков, так. Теперь просто поставьте себя на место Эйкама. Он встречает Вэлери в своем классе французского, и он начинает мечтать о ней. Он считает, что у нее могут быть некоторые способности, но, ни стимулов, ни желания что-либо делать. Ну, невзирая на его мотивы, он беседует с ней в частном порядке и предлагает какое-то дополнительное обучение.

Теперь давайте попробуем представить, что могло произойти дальше. Скажем, миссис Эйкам записалась на курсы кройки и шитья по средам в Хедингтоне. – Я знаю, Льюис, но не прерывайте: детали не имеют значения. Где я остановился? Да. Эйкам свободен каждую среду вечером, и мы будем считать, что он приглашает Вэлери к себе домой. Но однажды в марте вечером курсы отменили – скажем, преподаватель подхватил грипп – и миссис Эйкам приходит домой неожиданно рано, около четверти восьмого, и она застает их обоих в постели. Это ужасное унижение для нее, и она решает, что с их браком покончено. Не то, что бы она обязательно хочет разрушить карьеру Эйкама. Она даже может испытывать чувство вины в некотором роде: возможно, она не получает удовольствие от секса; возможно, она не может иметь детей, – я не знаю. Во всяком случае, как я уже говорил, они прекратили брачные отношения. Они продолжают жить вместе, но они спят в разных комнатах и едва могут разговаривать друг с другом. И как бы сильно она не старалась, она просто не может заставить себя простить его.

Таким образом, они договариваются развестись, когда закончится летний семестр, и Эйкам знает, что будет лучше для них обоих, если он поменяет место работы. Сказал ли он Филлипсону правду или нет, не имеет никакого значения. Может быть, он не сказал ему ничего, когда впервые подал заявление об уходе; но он вполне мог что-то сказать, когда Вэлери объявила, что она беременна и что он почти наверняка отец ребенка. Так что, как вы сами сказали сегодня утром, Льюис, все они решают подставить свои головы. Вэлери, Эйкам, Филлипсон и миссис Тэйлор – я не уверен насчет Джорджа. Они организуют клинику в Лондоне и снимают дом здесь в Северном Уэльсе, куда Вэлери приезжает сразу после аборта, и где Эйкам должен присоединиться к ней, как только заканчится школьный семестр. И Вэлери появляется здесь и ведет себя как послушная женушка, которая обустраивает дом и ведет хозяйство правильно и аккуратно; и она все еще здесь. Где настоящая миссис Эйкам, я не знаю; но мы могли бы выяснить это достаточно легко. Если вы хотите знать мое мнение, я считаю, что она живет с матерью в маленькой деревушке, где-то недалеко от Эксетера.

В течение нескольких минут Льюис сидел неподвижно в машине, пока не оглох от возникшей тишины; он взял желтую тряпку из бардачка и вытер запотевшее стекло. Художественная реконструкция событий Морсом, выглядела любопытно убедительной, и несколько раз в течение его рассказа Льюис кивал головой, соглашаясь почти непроизвольно.

Морс сам вдруг еще раз взглянул на свои часы.

– Давайте, Льюис, – сказал он. – Мы достаточно долго ждали.

Боковые ворота были заперты, и Льюис неуклюже вскарабкался на забор. Небольшая форточка на кухне была чуть-чуть приоткрыта, и, забравшись на бак для дождевой воды, он просунул руку через узкую щель и открыл защелку главного окна. Он опустился через окно, спрыгнул внутрь, и тяжело дыша, подошел к входной двери, чтобы впустить внутрь инспектора. Дом был устрашающе молчалив.

– Никого здесь нет, сэр. Что будем делать?

– Мы по-быстрому осмотримся, – сказал Морс. – Я останусь здесь. Вы проверьте наверху.

Шаги на узкой лестнице отозвались громким скрипом, когда Льюис поднимался наверх, а Морс стоял внизу и наблюдал за ним, его сердце колотилось о ребра.

Наверху находились две комнаты, каждая из которых открывалась сразу с крошечной площадки: одна направо, а другая прямо вперед. Вначале Льюис попробовал открыть ту, что справа, и заглянул за дверь. Комната была явно нежилой. Единственная застеленная кровать стояла у дальней стены. И сама кровать, и остальная часть ограниченно доступного пространства были завалены как необходимыми, так и ненужными вещами, которые еще не нашли себе постоянного применения в домашнем хозяйстве Эйкамов: несколько банок с вином домашнего приготовления, периодически булькавшего; пылесос, коробка от которого была наполнена разнообразным мусором; пыльные плафоны; старые карнизы для штор; чучело головы древнего, побитого молью оленя; и большой ассортимент другого хлама и каких-то памятных безделушек, которые заполняли маленькую комнату. Но ничего другого. Ничего.

Льюис покинул комнату и толкнул другую дверь. Это, вероятно, была спальня. Приоткрыв чуть-чуть дверь, он увидел что-то красное, лежавшее на кровати, яркого алого цвета, – цвета пролитой крови. Тогда он открыл дверь полностью и вошел внутрь. И там, поперек чистого белого покрывала, с рукавами аккуратно сложенными на лифе, с пояском на тонкой талии, лежало длинное, из красного бархата вечернее платье.

Глава тридцать шестая

Они сидели внизу в маленькой кухне.

– Это выглядит так, будто наша маленькая птичка улетела.

– Мм. – Морс опустил голову на руку и тупо уставился в окно.

– Когда вы впервые догадались обо всем, сэр?

– Где-то прошлой ночью, должно быть. Около половины третьего, я думаю.

– То есть этим утром.

Морс выглядел слегка удивленным. Ему казалось, что это было так давно.

– Что натолкнуло вас на эту мысль?

Морс сел и прислонился спиной к шаткому кухонному столу.

– После того, как мы узнали, что Вэлери, скорее всего, жива, – это все изменило, верно? Вы помните, что с самого начала я думал, что она мертва.

– У вас появилась какая-то причина.

– Я предполагаю, что причиной этого была фотография, – ответил Морс. – Снимок подлинной миссис Эйкам, который мне показала миссис Филлипсон. Это была четкая, глянцевая фотография – не такая, как те нечеткие и устаревшие, которые мы получили от матери Вэлери. Если хорошенько подумать, я сомневаюсь, что любой из нас опознал бы Вэлери, если бы увидел ее. Во всяком случае, когда я впервые приехал в Кернарфон, я встретил женщину, которая, как я решил, была миссис Эйкам, и хотя у нее было обмотано полотенце вокруг головы, я не мог не заметить, что она не натуральная блондинка. Корни ее волос были темные, и по какой-то причине (он не сказал по какой) эта деталь, ну, просто застряла у меня в памяти. Она красила волосы, и кто-то мог об этом знать.

– Но мы не знаем, была ли реальная миссис Эйкам натуральной блондинкой.

– Не знаем. Это правда, – признал Морс.

– Не так много, чтобы делать выводы, верно?

– Существует кое-что еще, Льюис.

– И что это было?

Морс сделал паузу, прежде чем ответить.

– На фотографии я видел миссис Эйкам в полный рост, и у нее была своего рода, гм... вроде мальчишеской фигуры, если вы понимаете о чем я говорю.

– С плоским торсом вы имеете в виду, сэр?

– Да.

– Так, что?

– Женщина, которую я видел здесь – ну... она не была плоскогрудой, вот и все.

– Она могла носить бюстгальтер с подкладкой. Вы просто не можете знать наверняка, не так ли?

– Не могу? – Нежная, задумчивая улыбка мелькнула на мгновение на губах инспектора, и он просветил невинного Льюиса. – Я должен был догадаться намного раньше. Конечно, должен. Они просто не имеют ничего общего между собой: миссис Эйкам – и Вэлери Тэйлор. Ха! Я не думаю, что вы когда-либо встретите кого-то менее похожего на «синий чулок», чем Вэлери. И я разговаривал с ней дважды по телефону, Льюис! Более того, я реально видел ее! – Он покачал головой с упреком. – Да. Я действительно должен был давным-давно догадаться о правде.

– Из того, что вы сказали о правде, сэр, следует, что вы не видели ее полностью, не так ли? Вы сказали, что она была вроде как прикрыта...

– Нет, не полностью, Льюис. Немного...– Его мысли были очень далеко.

– Так что мы будем делать с фирмами по аренде автомобилей, которые вы пытались проверить? – спросил Льюис внезапно.

– Ну, мне нужно попытаться получить твердые доказательства против нее, не так ли? Я думал, как ни странно, что она сама даст мне доказательства против себя, но...

Льюис был полностью растерян.

– Я не совсем понимаю вас.

– Ну, я первым делом подумал сегодня утром позвонить ей и обмануть ее, чтоб не ехать сюда. Это было бы очень легко, на самом деле.

– Было бы легко?

– Да. Все, что мне надо было сделать, это поговорить с ней по-французски. Видите ли, настоящая миссис Эйкам была выпускницей Университета в Эксетере, помните? Но из того, что мы знаем о французском языке бедной Вэлери, я сомневаюсь, что она смогла бы сказать больше, чем Bonjour.

– Но вы не можете говорить по-французски, или можете, сэр?

– У меня есть много скрытых талантов, о которых вы пока совершенно не подозреваете, – помпезно произнес Морс.

– Ой.

Но у Льюиса было сильное подозрение, что Морс знал также много (или также мало) по-французски, как и он сам. И более того, он не получил ответа на свой вопрос.

– Разве вы не собираетесь сказать мне, почему вы не хотите проверить фирмы по прокату автомобилей?

– У вас было достаточно потрясений для одного дня.

– Я не думаю, что еще одно будет иметь большое значение, – ответил Льюис.

– Хорошо, я вам скажу. Видите ли, мы не только нашли Вэлери; мы также нашли убийцу Бэйнса.

Льюис открыл и закрыл рот, как золотая рыбка на мели, но понимания сказанного у него не возникло.

– Вы поймете, достаточно скоро, – продолжал Морс. – Это довольно очевидно, если подумать. Она должна была добраться от Кернарфона до Оксфорда, верно? Ее муж уехал на машине. Итак, что же ей делаеть? Поезд? Автобус? Они не годятся. И все равно, ей необходимо попасть туда быстро, и есть только одна вещь, которую она может сделать – это взять напрокат автомобиль.

– Но мы еще не знаем, нанимала ли она машину, – запротестовал Льюис. – Мы даже не знаем, может ли она водить машину.

– Мы узнаем достаточно скоро.

Все «если» были теперь забыты, и Морс говорил так же значительно, как пророки, изрекающие непреложные истины. И постепенно, сам того не желая, Льюис начал ощущать неизбежность хода событий, который Морс для него набрасывал, и неумолимая логика работала на дознание, которое они начинали вместе. Молодая школьница пропала без вести, и два года спустя был убит среднего возраста преподаватель; и никакого удовлетворительного решения любой тайны. Целых две неразрешимых проблемы. И вдруг, в мгновение ока, нет проблем – уже нет ни одной проблемы; каким-то волшебным образом каждая из них решила другую.

– Вы думаете, что она ездила в тот день в Оксфорд?

– Да думаю, – сказал Морс.

– И это Вэлери была той, кто... кто убил Бэйнса?

– Да. Должно быть, она приехала туда около девяти часов, черт побери.

Мысли Льюиса вернулись обратно в ту ночь, когда был убит Бэйнс.

– Таким образом, она могла быть в доме Бэйнса, когда туда заходили миссис Филлипсон и Эйкам, – сказал он медленно.

Морс кивнул.

– Может быть, да.

Он встал и прошел по узкому коридору. Из окна гостиной он увидел двух маленьких мальчиков, которые, стоя на почтительном расстоянии от полицейской машины, пытались с осторожным любопытством заглянуть внутрь. Но в остальном, ничего. Никто не проходил по тихой улице.

– Вы обеспокоены этим, сэр? – спросил Льюис тихо, когда Морс снова сел.

– Мы дадим ей еще несколько минут, – ответил Морс, глядя на часы в двадцатый раз.

– Мне кажется, сэр, что она должна быть смелой девушкой.

– Мм.

– И он вел себя мерзко, вы не думаете?

– Он был дерьмом, – сказал Морс с диким убеждением. – Но я не думаю, что Вэлери могла бы убить Бэйнса только ради себя самой.

– Что тогда было ее мотивом?

Это был простой вопрос, и он заслуживал простого ответа, но Морс начал с осторожной уклончивостью опытного кабинетного бюрократа.

– Я немного скептически отношусь к слову «мотив», вы же знаете, Льюис. Это звучит так, как будто может быть один единственный большой, красивый мотив. Но иногда это так не работает. Вы видите, как мать шлепает своего ребенка, потому что он, не переставая, плачет. Почему она это делает? Можно сказать, что она просто хочет, чтобы ребенок прекратил реветь, но это не совсем верно, не так ли? Мотив лежит гораздо глубже. Все это связано с большим количеством других вещей: она устала, у нее болит голова, ей все надоело, она просто разочаровалась с радостях материнства. Все, что вам угодно. Когда однажды вы спросите себя, что лежит ниже темных глубин того, что Аристотель назвал непосредственной причиной... Вы знаете что-нибудь об Аристотеле, Льюис?

– Я слышал о нем, сэр. Но вы до сих пор не ответили на мой вопрос.

– Ах, нет. Что ж, давайте рассмотрим на минуту положение, в котором Вэлери оказалась в тот день. Впервые за последние два года, я думаю, она посчитала себя полностью самостоятельной. Поскольку Эйкам присоединился к ней, он, без сомнения, относился к ней довольно покровительственно, и первое время, когда они жили здесь вместе, он, вероятно, был озабочен тем, чтобы Вэлери не выкинула какой-нибудь номер. Она осталась с ним. И она осветлила свои волосы – наверное, еще в самом начале. Удивительно, не правда ли, Льюис, как многие из нас решают проблему, сделав жест – вроде бы слабый и бессмысленный. Подачка Церберу, без сомнения. Как вы знаете, у настоящей жены Эйкама были длинные светлые волосы – это первое, что бросалось в глаза; это первое, что я отметил, когда увидел ее на фотографии. Может быть, Эйкам попросил ее сделать это; возможно, его совесть замучила. Во всяком случае, он, должно быть, обрадовался, когда она покрасила волосы. Вы помните фотографию Вэлери в газете? Если бы он ее увидел, то точно бы забеспокоился. Я знаю, что снимок был не особенно четким. Оно и понятно, он трехлетней давности, и молодая девушка сильно меняется – особенно между уходом из школы и став для всех замужней женщиной. Но по-прежнему оставалась фотография Вэлери и, как я сказал, я думаю, что Эйкам был доволен ее волосами. Насколько нам известно, никто не сумел заметить сходство.

– Возможно, они не читают в Кернарфоне «Санди Таймс».

Несмотря на свои антиваллийские предрассудки, Морс промолчал.

– Она, наконец-то, одна. Она может делать то, что хочет. Она, вероятно, чувствует прекрасное чувство свободы, свободы сделать что-то для себя – то, что сейчас, в первый раз, на самом деле может быть сделано.

– Я вижу, все это, сэр. Но почему? Вот что я хочу знать.

– Льюис! Поставьте себя на место Вэлери, и ее матери, и Эйкама, и Филлипсона, и бог знает кого еще. Они все имели свои индивидуальные и коллективные секреты – большие и маленькие – а кто-то знает о них все. Бэйнс знает. Так или иначе – ну, у нас есть хорошая идея, как он обо всем узнавал. Сидя все эти годы в своем маленьком кабинете с телефоном и всей корреспонденцией, он был в нервном центре небольшого сообщества – школы «Роджер Бэкон». Он там замдиректора, и это совершенно правильно, что он обязан знать, что происходит. Все время его уши настроены на малейшие слухи и подозрения. Он как прослушка в отеле «Уотергейт»[31]: он собирает все это и все это анализирует. И это придает зловещий характер его жажде всеобъемлющей информированности – власть над судьбами других людей. Подумайте о Филлипсоне на минуту. Бэйнс может убрать его с работы в любой день, который выберет, – но он этого не делает. Видите ли, я не думаю, что он упивался только фактическим проявлением своей силы...

– Но ведь он на самом деле шантажировал Филлипсона?

– Я думаю, что да. Но даже шантаж не был настолько сладок для такой гниды, как Бэйнс, насколько мысль, что он может шантажировать – всякий раз, когда захочет.

– Я вижу, – сказал слепой.

– И миссис Тэйлор. Подумайте, что он знает о ней: о механизме аборта ее дочери, о ее сложной лжи полиции, о ее пьянстве, о денежных проблемах, о ее тревоге, что от Джорджа Тэйлора – единственного человека, который относился к ней порядочно – нужно хранить в секрете ее дикие эксцессы.

– Но все и так знали, что она проводила в «Бинго» большинство ночей и напивалась, как раньше, так и сейчас.

– Вы знаете, сколько она тратила на «Бинго» и игровые автоматы? Даже по Джорджу это был фунт за ночь, а она вряд ли сказала ему правду. И она пьет, как рыба – вы знаете, она делает это каждый раз за обедом, а...

– Также, как и вы, сэр.

– Да, но... ну, я пью в умеренных количествах, вы же знаете. Во всяком случае, есть и кое-что еще. Вы видели, как она одевается. Дорогая одежда, обувь, аксессуары – и многое другое. И ювелирные изделия. Вы заметили бриллианты на ее пальцах? Бог знает, сколько они стоят. А знаете ли вы, кто ее муж? Он мусорщик! Нет, Льюис. Она живет далеко не по средствам – вы должны это понимать.

– Согласен, сэр. Возможно, что это достаточно хороший мотив для миссис Тэйлор, но...

– Я понял. При чем здесь Вэлери? Что ж, я думаю, что миссис Тэйлор поддерживала связь с дочерью по телефону, – писать письма было бы слишком опасно – и Вэлери имела довольно хорошее представление о том, что происходит: что ее мать безнадежно запуталась с Бэйнсом, и что она превратилась в игроманку и пьяницу, ненавидя все это в моменты просветления, но просто не в состоянии обойтись без этого. Вэлери должно быть, поняла, что жизнь ее матери становится длинной чередой страданий, и она, наверное, догадалась, как все это, скорее всего, закончится. Может быть, ее мать намекнула, что она подошла к самому краю, и дольше не сможет выдержать. Я не знаю.

А потом просто подумайте о самой Вэлери. Бэйнс знает и о ней все: ее разнородную подоплеку, ее ночь с Филлипсоном, ее роман с Эйкамом – и его последствия. Он знает много. И в любой момент он может все испортить. Прежде всего, он может погубить Дэвида Эйкама, потому что, как только станет широко известно, что он, скорее всего, начал возиться с некоторыми из учениц, для него будет адски проблемно получить должность в любой школе, даже в наше толерантное время. И я подозреваю, Льюис, что Вэлери постепенно полюбила Эйкама больше, чем она того хотела. Я думаю, что они были счастливы вместе – или настолько счастливы, насколько возможно в данных обстоятельствах. Вы понимаете, что я имею в виду? Мало того, что счастью ее матери угрожает на каждом шагу этот ублюдок Бэйнс, но в равной степени под угрозой оказалось и счастье Дэвида Эйкама. И однажды у нее вдруг оказалась возможность сделать что-то со всем этим: одним быстрым, несложным махом решить все проблемы, – и она сделала это, избавившись от Бэйнса.

Льюис размышлял некоторое время.

– Она когда-нибудь думала, что Эйкама могут заподозрить? Он тоже был в Оксфорде, – она это знала.

– Нет, я не думаю, что ей приходила в голову такая мысль. Я имею в виду, вероятность того, что сам Эйкам пойдет к Бэйнсу в то же самое время, что и она. – Ну, это тысяча против одного, не так ли?

– Впрочем, странное совпадение.

– Странное совпадение, Льюис, это когда 46-е слово в начале и 46-е слово в конце 46-го Псалма в канонической версии окажется словом «Шекспир».

Аристотель, Шекспир и Псалтырь. Все это было слишком много для Льюиса, он сидел и молчал, решив, что где-то отстал в образовательном плане. Он задал свои вопросы, и он получил свои ответы. Они не были лучшими ответами в мире, может быть, но если их суммировать, они станут, возможно, вполне удовлетворительными.

Морс встал и подошел к окну кухни. Представление было великолепным, и какое-то время он смотрел на массивные вершины хребтов.

– Мы не можем остаться здесь навсегда, я полагаю, – сказал он, наконец. Его руки лежали на краю раковины, и почти невольно он распахнул правый ящик. Внутри он увидел с деревянной ручкой разделочный нож, новый, с маркой «Престиж. Сделано в Англии», и он был готов вынуть его, когда услышал скрежет ключа в замке входной двери. Стремительно он поднял палец к губам, и Льюис послушно встал у стены за дверью кухни. Он мог видеть ее сейчас совершенно ясно, длинные, светлые волосы рассыпались по плечам, пока она возилась с внутренним замком, он взял у нее ключ, и запер за ней дверь.

Ее завуалированный гнев был не намного больше легкого удивления, появившегося на ее лице, когда Морс вышел в коридор.

– Это ваш автомобиль снаружи, я полагаю. – Она сказала это мрачным почти презрительным голосом. – Я хотела бы знать, о чем вы думали, когда врывались в мой дом!

– Вы вправе злиться, – сказал беззащитно Морс, подняв левую руку в слабом жесте умиротворения. – Я объясню все через минуту. Я обещаю вам. Но могу ли я задать вам один вопрос вначале? Это все, что я прошу. Только один вопрос. Это очень важно.

Она смотрела на него с любопытством, как будто он был слегка сумасшедшим.

– Вы говорите по-французски, не так ли?

– Да.

Нахмурившись, она опустила сумку с покупками у двери, и застыла совершенно неподвижно, сохраняя расстояние между ними.

– Да, я говорю по-французски. Что из того?

Морс сделал отчаянный шаг.

– Avez–vous appris français à l'école?[32]

Мгновение она только смотрела на него пустыми, непонимающими глазами, после чего последовал разрушительный ответ, соскользнувший плавно и идиоматически верно с ее обученных губ.

– Oui. Je l'ai étudié d'abord à l'école et apres pendant trois ans à l'universite. Alors je devrais parler la langue assez bien, nest–ce pas?

– Et avez–vous rencontré votre mari à Exeter?

– Oui. Nous étions étudiants là–bas tous les deux. Naturellement, il parle français mieux que moi. Mais il est assez évident que vous parlez français comme un anglais typique, et votre accent est abominable.[33]

Морс вернулся на кухню с видом умственно отсталого зомби, сел за стол, и схватился обеими руками за голову. Зачем он старался, так или иначе? Ему все было ясно. Ему стало ясно, как только она закрыла входную дверь и повернулась к нему лицом – лицом, все еще покрытым некрасивой пятнистой сыпью.

– Вы оба не хотели бы выпить чашку чая? – спросила миссис Эйкам, когда и смущенный Льюис вышел застенчиво из-за кухонной двери.

Глава тридцать седьмая

Откинувшись на пассажирское сиденье, Морс рассматривал свою мозаику с ошеломленным недоумением. Они оставили Кернарфон сразу после 9.00 вечера, и было хорошо за полночь, когда они прибыли в Оксфорд. Каждый оставил другого с его собственными мыслями, мыслями о том, как на ничейной земле скрестились неудача и бесперспективность.

Допрос Эйкама был очень странным. Морс, казалось, полностью потерял нить расследования, и его первые вопросы были почти ошеломленно извиняющимися. Он замолчал, чтобы Льюис попробовал прояснить некоторые моменты, которые ранее были сделаны самим Морсом, и после первоначальной уклончивости Эйкам, почти обрадовался возможности, наконец, высказать наболевшее. И, когда он это сделал, Льюису осталось только гадать, где поезд инспекторской мысли сошел с рельсов и, упав, превратился в груду мятых обломков на трассе; многие из предположений Морса были верны, это очевидно. Почти зловеще верны.

Эйкам (по его собственному признанию) действительно увлекся Вэлери Тэйлор и несколько раз переспал с ней; в том числе вечером в начале апреля (не марта), когда его жена вернулась домой рано во вторник (не в среду) с курсов, где она обучалась уходу за больными (не шитью) в Окстоне (не в Хедингтоне). Ее учитель подхватил лишай (не грипп), и занятие было отменено. В результате было восемь часов (не в четверть восьмого), когда вернувшись, миссис Эйкам обнаружила, что они лежали вместе на кушетке (не в кровати). А конец был поистине вулканическим. Вэлери, видимо, чувствовала себя наименее оскорбленной в этом беспокойном трио. Для Эйкама и его жены наступила череда мрачных и бесплодных дней. Между ними все было кончено – она твердо настаивала на этом; но она решила остаться с ним до тех пор, пока их разрыв может быть осуществлен с минимумом социального скандала. Он сам решил, что должен уволиться и подал заявление о переводе в Кернарфон; и хотя Филлипсон допросил его довольно подробно о его мотивах, (очевидно, было бессмысленно переходить на не особенно перспективную должность), он скрыл от него истину, не сказав ничего. Буквально ничего. Он мог только молиться, чтобы Вэлери тоже держала язык за зубами.

За три недели до ее исчезновения ему снова пришлось поговорить лично с Вэлери, когда она сказала ему, что ждет ребенка, ребенка, который был, наверняка, его. Она держалась (или так показалось Эйкаму) совершенно уверенно и беззаботно, и сказала ему, что все будет в порядке. Она умоляла его только об одном: если ей придется скрыться, чтобы он ничего никому не говорил – ничего и никому. И хотя он спрашивал о ее намерениях, она только повторяла, что с ней будет все в порядке. Неужели ей не нужны деньги? Она сказала, что ему это необязательно знать, но, улыбаясь лукаво, сказала, что с ней будет все в порядке. Все будет «все в порядке». Все, что бы ни случилось, будет всегда «все в порядке» с Вэлери. (Именно в этот момент допроса Льюисом, и только в этот момент, Морс вдруг навострил уши и задал несколько несущественных вопросов.) Оказалось, однако, что с денежной стороны не все было полностью «все в порядке», примерно за неделю до того дня, когда она исчезла, Вэлери подошла к Эйкаму и сказала ему, что она будет очень благодарна за любые деньги, которые он сможет найти для нее. Она не предъявляла на него претензий, и он обрадовался, что может помочь ей. И хотя ему удалось собрать достаточно мало – с полного согласия его жены – он передал ей одну сотню фунтов. А потом она ушла; как и все остальные он не имел ни малейшего представления о том, куда она пошла, но он сдержал слово и с тех пор молчал, – как Вэлери и просила его.

В это же время на домашнем фронте Эйкамов раны, наконец-то, начали затягиваться; и с уходом Вэлери они попытались, в первый раз после той ужасной ночи, обсудить свою печальную ситуацию с некоторой степенью рациональности и взаимопонимания. Он сказал ей, что любит ее, что теперь он понял, как много она значит для него, и как отчаянно он надеется, что они останутся вместе. Она тогда плакала, и сказала, что знает, как он должен быть разочарован, что она не может иметь собственных детей... И когда летний семестр подошел к концу, они решили – почти радостно решили – что будут держаться вместе, и попытаются исправить свой брак. Во всяком случае, у них никогда не возникало ни малейшей мысли о разводе: его жена была католичкой.

Таким образом, продолжал Эйкам, они вместе перебрались в Северный Уэльс, и теперь жили достаточно счастливо – или точнее так было, пока все опять не взорвалось из-за убийства Реджи Бэйнса, в котором (он поклялся торжественно своей честью) он сам был полностью невиновен. Шантаж? Эта идея была смехотворна. Единственным человеком, который что-то знал, была Вэлери Тэйлор, а Вэлери он не видел и ничего не слышал о ней со дня ее исчезновения. Была ли она жива, были ли она мертва, он понятия не имел – ну ни малейшего представления.

На этом допрос закончился. Или почти закончился. Ибо сам Морс, который, наконец, оправился от смертельного удара, продоложил его пытать в соответствии с собственной извилистой теорией.

– Ваша жена водит автомобиль?

Эйкам посмотрел на него с легким удивлением.

– Нет. Она никогда в жизни не водила. Зачем?

Льюис, закончив с допросом, старательно вел машину сквозь ночь. И, когда он вспоминал факты, о которых рассказал Эйкам, он чувствовал глубокое сочувствие к удрученной, молчаливой фигуре, привалившейся рядом с ним на сиденье машины, и курившей (необычно) сигарету за сигаретой, и (если сказать по-правде) бессовестно злившейся на себя...

Почему он был не прав? Где он ошибся? Эти вопросы вертелись в голове Морса, как будто их бесконечно задавал какой-то собеседник, устроившийся внутри его мозга. Он вспомнил свой первый анализ дела – тот, в котором он обвинил миссис Тэйлор в убийстве не только Реджинальда Бэйнса, но и ее дочери Вэлери. Как легко теперь понять, почему это было не так! Его рассуждения сели на мель на рифах неправдоподобности и невыполнимости: вопиюще невероятно, чтобы миссис Тэйлор убила свою единственную дочь (матери просто не делают такого рода вещи часто, не так ли?); и равно невозможно, чтобы кто-то убил Вэлери в тот день, когда она исчезла, так как через три дня, живая и здоровая, она забралась на заднее сиденье такси, покинув клинику абортов в Лондоне. Да, первый анализ был жестоко разбит на куски фактами, и теперь лежал потонувший без следа на дне морском. С этим было ясно.

А что второй анализ? Этот, казалось, был способен прояснить все факты, или почти все. Что же пошло не так с этим? Опять же его логика наскочила на риф неразумности: вопиюще неправдоподобно, чтобы у Вэлери Тэйлор был достаточный мотив или адекватная возможность убить человека, который создавал небольшую, периферийную угрозу для ее будущего счастья; и равно невозможно, чтобы женщина, живущая с Дэвидом Эйкамом, была Вэлери Тэйлор. Она и не была. Она была миссис Эйкам. И анализ номер 2 лег бок о бок с анализом номер 1 – как безвозвратно затонувшие суда на дне океана.

Почти неистово Морс пытался отвлечься от всего этого. Он пытался вызвать в воображении мечты о честных женщинах; и если это невозможно, то пробовал проецировать на свой ум сырой, без цензуры фильм эротического плана; он пытался изо всех сил... И все-таки, опустив его на землю, реальное дело Тэйлор, переполнявшее его мозг, прекратило эти полеты наполовину запретных фантазий, и вытряхнуло его обратно к неизбежному настроению уныния, всеохватного уныния. Факты, факты, факты! Факты, которые он в очередной раз рассматривал один за другим, шли и шли чередой в его голове. Если бы он придерживался только фактов! Айнли был мертв – это был факт. Кто-то написал письмо на следующий день после того, как он умер – это был факт. Вэлери была жива в те дни, сразу после ее исчезновения – это был факт. Бэйнс был мертв – это был факт. Миссис Эйкам была миссис Эйкам – это был факт. Но куда ему двигаться с этим? Он начал понимать, как мало было фактов; как очень, очень мало. Множество вероятных фактов; справедливости ради, помогавших ему вероятных фактов; но мало таких, которые можно оценивать как неопровержимые факты. И в который раз факты, маршируя как солдаты, шли по плацу... Он резко покачал головой и почувствовал, что должно быть сходит с ума.

Он видел, что Льюису трудно было сосредоточиться на дороге. Льюис! Ха! Это ведь Льюис задал ему один вопрос, единственный вопрос, который поставил его в тупик: почему Бэйнс написал письмо? Зачем? Он никак не мог удовлетворительно ответить на этот вопрос, и теперь он снова волновал его мозг. Зачем? Зачем? Зачем?

Это было, когда они неслись мимо Веллингтона, молнией вспыхнул возможный ответ на назойливый вопрос Морса; ответ удивительной и опустошительной простоты. И он заботливо спрятал свое новое открытие, как испуганная мать укрывает своего единственного ребенка на фоне гибели пострадавшего от землетрясения города. Веселая карусель начала останавливаться... пабы были давно закрыты, и жареный картофель давно остыл... его разум возвращался опять в нормальное русло... Так то лучше! Мысленно он начал раздевать мисс Ивонну Бейкер.

Льюис всю дорогу, в сущности, оставался наедине с собой. Было почти 1.00 ночи, но двое мужчин не обменялись ни единым словом. Как ни странно, молчание постепенно усилилось, и разговор сейчас показался бы кощунственным, как нарушение тишины перед кенотафием[34]. Когда они выехали на последний отрезок пути, мысли Льюиса вернулись назад к странно нереальным событиям последних нескольких часов, и снова он вспомнил первые дни расследования дела Вэлери Тэйлор. Она просто сбежала, конечно, – сказал он так в самом начале: надоело всё дома и в школе, она жаждала ярких огней, волнения и гламура большого города. Избавилась от нежелательного ребенка, и закончила в стриптиз-клубе или на панели. Весьма довольна; даже счастлива, возможно. Последнее, что она хотела, – это вернуться домой к своей капризной матери и флегматичному отчиму. Мы все испытывали подобные чувства, время от времени. Мы все хотели бы начать новую жизнь с нуля. Как бы родиться заново... Он вспомнил, как сбегал из дома, когда был в ее возрасте. «Сконцентрируйся, Льюис! До Оксфорда 30 миль». Он посмотрел на инспектора и спокойно улыбнулся. Его старик крепко спал.

Они были в десяти милях от Оксфорда, когда Льюис смутно осознал, что Морс бормочет какие-то слова, запутанные и неясные; просто слова – без согласованного значения. Тем не менее, постепенно слова приобрели явную последовательность, так что Льюис почти разобрал: «Гребаная фотография – не узнал ее – да! – Сволочное дело – да!»

– Мы приехали, сэр.

Это был первый раз, когда он заговорил за последние пять часов, и голос его прозвучал неестественно громко.

Морс окончательно проснулся, заморгал и пожал плечами.

– Должно быть, я задремал, Льюис. Не нравится мне это.

– Не хотите заскочить к нам домой на чашечку кофе и перекусить?

– Нет. Но все равно спасибо.

Он выбрался из машины, как хронический артритик, могуче зевнул, и размял руки.

– Мы завтра будем отдыхать, Льюис. Согласны? Я считаю, что мы это заслужили.

Льюис сказал, что он согласен. Он припарковал полицейский автомобиль, отказался от предложения подвезти и помахал утомленно на прощание.

Mорс вошел в Управление полиции, прошел по тускло освещенному коридору в кабинет, и сразу кинувшись к своей картотеке, начал рыться в ранних документах дела Вэлери Тэйлор. Он нашел его почти сразу и посмотрел на столь знакомое письмо еще раз, его ум легко вернулся на привычную колею. Так и должно быть. Так должно быть!

Он спросил себя, простит ли его когда-нибудь Льюис.

Глава тридцать восьмая

«...как правило, не ценится. Мы все считаем нормальным, что сексуальный инстинкт настолько очевиден, так примитивно преобладающ, что он должен...». Морс, окончательно проснулся и, удивленно осмотревшись, переключился на Радио-3; а оттуда на Радио-Оксфорд. Но ни одна из станций не пожелала сообщить ему о времени суток, и он снова вернулся к Радио-4: «...и прежде всего, конечно, Фрейд. Предположим, например, что вас высадили на необитаемом острове, где вы провели три дня без еды, и теперь спросите себя, какой из телесных инстинктов больше всего жаждет своего мгновенного удовлетворения». С внезапным интересом Морс прислушался: голос был чванлив, и слегка женоподобен. «Давайте представим себе, что перед вами появляется красивая блондинка с тарелкой сочного стейка с жареным картофелем». Наклонившись, чтобы увеличить громкость, Морс неосторожно ткнул ручку настройки, и к тому времени, когда он вернул станцию обратно, было понятно, что красивая блондинка проиграла по всем статьям... «...как вы уплетаете стейк, и...» И Морс выключил.

«Заткнитесь вы, кретины!» – сказал он вслух, встал с постели, оделся, спустился вниз и набрал говорящие часы. «Одиннадцать часов – двадцать восемь минут – сорок секунд». Голос у нее был красивый, и Морс предположил, что она была блондинкой. Прошло более двадцати четырех часов с тех пор, как он ел, но на данный момент стейки с картофелем занимали скудную треть по индексу его инстинктов.

Не утруждая себя бритьем, он пошел в паб «Флетчер Армс», где с подозрением обследовал кучу свеженарезанных бутербродов с ветчиной под пластиковой крышкой и заказал стакан горького пива. К 12.45 дня он употребил четыре пинты, и почувствовал, как приятное утомление пронизывают его конечности. Он медленно пришел домой и упал полностью одетым в свою постель. Это была жизнь!

Он чувствовал себя паршиво, когда снова проснулся в 5.20 дня, и спросил себя, был ли он старым парнем или молодым стариком.

В 6.00 вечера он сидел в своем кабинете, вычищая мусор из стола. Были несколько сообщений, лежавших там, и один за другим он низверг их в лоток, в котором никогда не было порядка, и никогда не будет порядка. Было одно новое сообщение: «Позвоните 01 787 24392». Морс перелистал телефонный справочник и обнаружил, что 787 был кодом района Сток Ньюингтон в Лондоне. Он позвонил по этому номеру.

– Хэлло? – Голос был тяжелым, сексуальным.

– Ах. Это Морс. Я получил Ваше сообщение. Э-э, чем могу помочь?

– О, инспектор, – замурлыкал голос. – Это я вчера пыталась дозвониться, но это не имеет значения. Я так рада, что вы позвонили. – Слова были медленными и звучали ровно. – Я просто подумала, что вы захотите снова меня увидеть – вы знаете, чтобы сделать заявление или что-то еще? Я подумала, может вы зайдете снова... это возможно?

– Это очень мило с вашей стороны, мисс – э-э... Ивонна. И я думаю, что главный инспектор Роджерс будет весьма рад увидеть вас. Нам понадобится заявление, – вы совершенно правы.

– Он такой же милашка как вы, инспектор?

– Даже близко не стоит, – сказал Морс.

– Как скажете. Но было бы приятно снова вас увидеть.

– Было бы, конечно, – сказал Морс с некоторым сомнением в голосе.

– Ну, я тогда не прощаюсь. Вы не возражаете, что я позвонила, правда?

– Нет, э-э... нет, конечно. Это было прекрасно – снова услышать ваш голос.

– Ну, не забывайте, что если вам захочется взбодриться, вам нужно только позвонить, чтобы увидеть меня.

– Да, я не забуду, – солгал Морс.

– Я действительно хотела бы увидеть вас снова.

– Я тоже.

– У вас есть мой адрес, не так ли?

– Да, я его помню

– И вы запишите мой номер телефона?

– Э-э... да. Да, я запишу его.

– До свидания, до тех пор, пока мы не увидим друг друга снова.

По тону ее голоса Морс догадался, что она должна лежать, ее руки чувственно скользят вдоль красивых ножек; и все, что ему нужно было сделать, это сказать, – да, он приедет! Лондон был не очень далеко, и ночь еще только начиналась. Он представил себе ее такой, какой она была в ту ночь, когда он встретил ее: верхняя пуговица на пижаме уже расстегнута; и мысленно его пальцы нежно расстегнули остальные, одну за другой, и развели полы пижамы в стороны.

– До свидания, – сказал он печально.

Он пошел в столовую и заказал черный кофе.

– Я думал, что вы брали отгул, – сказал голос позади него.

– Медом вам тут что ли намазано, Льюис?!

– Я позвонил. Мне сказали, что вы здесь.

– Вы не могли провести свой выходной в домашних условиях?

– Нет. Благоверная говорит, что я путаюсь под ногами.

Они сели рядом, и Льюис преобразовал свои мысли в слова.

– Куда мы направимся отсюда, сэр?

Морс с сомнением покачал головой.

– Я не знаю.

– Не могли бы вы сказать мне одну вещь?

– Если смогу.

– У вас есть какие-либо идеи о том, кто убил Бэйнса?

Лениво Морс всколыхнул крепкий черный кофе.

– Есть ли?

– Реальная беда в том, что мы, кажется, исключили всех подозреваемых, сэр. Совсем никого не осталось, а?

– Мы еще не разбиты, – сказал Морс с внезапным и неожиданным воодушевлением. – Мы как бы немного заблудились в извилистых лабиринтах, и мы до сих пор не видим конца дороги, но...

Он замолчал и уставился в окно. При резком порыве ветра листья посыпались дождем, прореживая ветки деревьев.

– Что «но», сэр?

– Кто-то однажды сказал, что конец есть начало, Льюис.

– Есть ли нам польза в этом высказывании?

– Ах, ну я думаю, что есть. Видите ли, мы знаем, что было в начале.

– Знаем ли?

– О да. Мы знаем, что Филлипсон встретил Вэлери Тэйлор однажды ночью, и мы знаем, что, когда он был назначен директором школы, он обнаружил, что она была одной из его собственных учениц. Оттуда все это началось, и именно там нужно проверить перво-наперво. Больше некуда смотреть.

– Вы имеете в виду... Филлипсона?

– Или миссис Филлипсон.

– Вы же не думаете...

– Я не думаю, что имеет значение, к кому из них вы пойдете. Они оба имеют один и тот же мотив; при этом они оба имели возможность.

– Как мы это проверим?

– Как вы это проверите, вы имеете в виду. Я оставляю это вам, Льюис.

– Ой.

– Хотите небольшой совет? – Морс слабо улыбнулся. – Вас немного тормозит, не правда ли, когда я даю вам советы?

– Конечно, нет, мне нужен ваш совет, – тихо сказал Льюис. – Мы оба это знаем.

– Отлично. Вот вам загадка. Вы отыщете лист в лесу, вы найдете труп на поле боя. Правильно? Где вы будете искать нож?

– В магазине скобяных изделий?

– Нет, не новый нож. Нож, которым пользуются – пользуются непрерывно; пользуются так часто, что лезвие износилось.

– В мясном магазине?

– Уже теплее. Но в нашем деле нет мясника, верно?

– На кухне?

– Так! На какой кухне?

– На кухне Филлипсонов?

– У них был только один нож. Он бы тогда отсутствовал, согласны?

– Возможно, мы что-то пропустили.

– Я не думаю, что это так, хотя вам придется проверить. Нет, нам нужно найти место, где ножи используют ежедневно; много ножей; место, где никто не заметит потери одного ножа. Давайте же, Льюис! Там много людей, они режут картошку, и морковь, и мясо, и все...

– Столовая в школе «Роджер Бэкон», – медленно сказал Льюис.

Морс кивнул.

– Эта идея подходит?

– Да-а, – Льюис был готов начать немедленно и кивнул в знак согласия. – Но вы говорите, что хотите, чтобы я все это проверил? А как насчет вас?

– Я проверю остальное.

– Что именно?

– Я же вам сказал. Секрет этого случая скрыт в начале: Филлипсон и Вэлери Тэйлор. У вас есть одна половина. У меня есть другая.

– Вы имеете в виду?.. – Льюис понятия не имел, что он имел в виду.

Морс встал.

– Ага. Вы займетесь Филлипсонами. Я должен найти Вэлери. – Он посмотрел на Льюиса и улыбнулся обезоруживающе. – Откуда, как вы полагаете, мне следует начать?

Льюис тоже встал.

– Я всегда думал, что она в Лондоне, сэр. Вы это знаете. Я думаю, что она просто...

Но Морс уже не слушал. Он почувствовал, как ледяные пальцы бегут по спине, и внезапный дикий восторг вспыхнул в его серо-голубых глазах.

– Почему бы и нет, Льюис? Почему нет?

Он вернулся в свой кабинет, и тут же набрал номер. В конце концов, она приглашала его, не так ли?

Глава тридцать девятая

– Мама? – Элисон очень важно нахмурила свое довольное личико, пока мать укладывала ее в постель рано в 8.00 вечера.

– Да, дорогая?

– Полицейские придут опять, чтобы увидеть папу, когда он вернется?

– Я так не думаю, дорогая. Не забивай пустяками свою маленькую головку.

– Его не заберут в тюрьму или что-нибудь подобное?

– Конечно, нет, ты глупая малышка! Он вернется сегодня вечером, как ты знаешь, и я скажу ему, чтобы он зашел к тебе и поцеловал – я обещаю.

Элисон помолчала нескольких минут.

– Мамочка, он не сделал ничего плохого, правда?

– Нет, маленькая глупышка. Конечно, нет.

Элисон снова нахмурилась, когда посмотрела в глаза матери.

– Даже если он сделал что-то неправильное, он все равно мой папа, правда?

– Да. Он всегда будет нашим папой, что бы ни случилось.

– И мы простим его, правда?

– Да, моя дорогая... И ты простишь мамочку тоже, правда, если она сделает что-то неправильное? Особенно если...

– Не волнуйся, мамочка. Бог прощает всех, правда? И мой учитель говорит, что мы все должны стараться быть похожими на Него.

Миссис Филлипсон медленно пошла вниз по лестнице, ее глаза застилали слезы.

Moрс оставил «Ланчу» дома и пошел пешком из Северного Оксфорда к железнодорожной станции. Это заняло у него почти час, и он не был уверен, зачем он решил сделать это; но его голова была теперь ясной, и непривычное упражнение пошло ему на пользу. В 8.20 вечера он остановился у станционного буфета и огляделся. Было темно, но как раз через дорогу уличные фонари освещали первые нескольких домов на Кемпийски-стрит. Так близко! Он раньше не понимал, как близко это было от железнодорожной станции. В сотне ярдов? Нет больше, конечно. Сойти с поезда на платформе 2, сдать свой билет в... В течение секунды или двух он стоял неподвижно и чувствовал старый знакомый трепет, который пробегал по его нервам. Он бы успел на поезд в 8.35 – тот же самый поезд, на который Филлипсон мог сесть в ту роковую ночь, так давно... В Лондоне на вокзале Паддингтон – около 9.40. Такси. Посмотрим... Да, немного удачи и он будет там около 10.15.

Он купил билет первого класса и прошел мимо турникета на платформу № 1, и почти сразу же громкоговоритель пропел где-то на крыше станции: «Поезд в 8.35 прибывает к первой платформе, следует через Рединг до Паддингтона; пассажиров...». Но Морс его не слушал.

Он сел поудобнее и закрыл глаза. Идиот! Идиот! Все было так просто на самом деле. Льюис нашел стопку книг на школьном складе и поклялся, что не было никакой пыли на верхней; и все что сделал Морс – устроил головомойку своему верному сержанту. Конечно, не было никакой пыли на верхней книге! Кто-то взял верхнюю тетрадь с кучи – ту самую, которую к тому времени покрывал, несомненно, толстый слой пыли. Взял ее недавно. Совсем недавно, потому что верхняя книга в оставшейся стопке была практически чистой от пыли, когда Льюис поднял ее. Кто-то. Да, кто-то позвонил Бэйнсу, который забрал ее домой и изучил очень тщательно. Но не потому, что хотел подделать письмо, написав его почерком Вэлери Тэйлор. Это было одной из самых больших ошибок Морса. Существовал, как он догадался накануне вечером, ослепляюще очевидный ответ на вопрос, почему Бэйнс написал письмо родителям Вэлери. Ответ был в том, что он его не писал. Мистер и миссис Тэйлор получили письмо утром в среду и раздумывали, нести ли его в полицию – сам Джордж Тэйлор уж точно, сказал себе Морс. Почему? Очевидно, потому что они не могли решить, исходило ли оно от Вэлери или нет: просто это могла быть мистификация. Это, безусловно, была миссис Тэйлор, она обратилась к Бэйнсу; и Бэйнс очень толково стащил тетрадку со склада и написал свою собственную параллельную версию краткого сообщения, скопировав настолько точно, насколько он мог, стиль, почерк и собственную подпись Вэлери, которые он нашел в тетради по прикладной науке. А потом он сравнил письмо от Вэлери со своим собственным кропотливым трудом, и объявил миссис Тэйлор, что, по его мнению, письмо выглядело совершенно искренним. Вот так все должно было произойти.

И было также кое-что другое. Логическим следствием этого был вывод, что Тэйлоры вообще не имели понятия о том, где находится Вэлери. На протяжении более двух лет они ничего не слышали о ней. И если они оба были действительно озадачены письмом, тогда за этим следовал еще один неизбежный вывод: Тэйлоры были полностью не в курсе дела. Давай, Морс! Продолжай! С гладкой неизбежностью куски мозаики ложились на свое место. Продолжай! Ну, если эта гипотеза была верна, то с подавляющей вероятностью, Вэлери была жива, и она сама написала письмо. Все было так, как сказал Петерс, что это была она; так, как сказал Льюис, что это была она; так, как сказал сам Морс, что это была не она. Более того, как он узнал накануне вечером, на ту же мысль наводило в частности очень интересное доказательство, которое невольно подтвердил Эйкам: он сказал, что Вэлери всегда использовала выражение «все в порядке». И по возвращении Морс проверил письмо еще раз:

«Просто, чтобы вы знали, у меня все в порядке, так что не волнуйтесь. К сожалению, я не писала раньше, но у меня все в порядке».

И Айнли (бедный старина Айнли!). Ему не только было известно, что она жива; он на самом деле нашел ее – теперь Морс был уверен в этом. Или, по крайней мере, он обнаружил, где она может находиться. Флегматичный, кропотливый старый Айнли! На взгляд любого – лучший полицейский, лучше, чем сам он когда–либо будет. (Разве не Стрейндж сказал то же самое – в самом начале?). Вэлери никогда бы не смогла вообразить, в полной мере, тот ажиотаж, который возникнет с ее исчезновением. В конце концов, сотни молодых девушек пропадали без вести каждый год. Сотни. Но если бы она вдруг узнала об этом, как долго она молчала бы после этого? Если бы Айнли на самом деле встретил ее и сказал ей? Казалось, вполне вероятно, что уже на следующий день она бы села и написала своим родителям. Это все. Просто краткое маленькое письмо! И его дали бесценному Морсу. Большое дело. Господи! Какой кошмар, какой ужасно безобразный балаган он устроил из всего этого!

Поезд уже подъезжал к пригороду Лондона, Морс вышел в коридор и закурил. Только одно беспокоило его теперь: мысль, которая мелькнула в его голове, когда он стоял возле станционного буфета и смотрел на Кемпийски-стрит. Но он достаточно скоро будет знать, верна ли она; потому что очень скоро он узнает все.

Глава сороковая

Было чуть больше 10.30 вечера, когда он заплатил и дал чаевые водителю такси: это ему стоило дороже, чем билет первого класса за проезд до Лондона. В вестибюле здания он нашел, как и прежде, лифты для четных этажей слева и для нечетных – справа от него. Он помнил этаж. Ну, конечно, же.

Она была ослепительна. Это был самый лучший эпитет для нее, хотя было много и других. Она была одета в тонкий черный свитер, под которым ее полные, и без бюстгальтера, груди волнующе покачивались; и длинная черная юбка с высоким разрезом вдоль ноги создавала возвышенную неопределенность того, что она носила под ней. Ее рот, так же, как в последний раз, был липко соблазнителен, губы влажны и слегка приоткрыты, между ними белели ровные зубки. Господи, помилуй наши души!

– Что бы вы хотели выпить, инспектор? Виски? Джин?

– Виски, пожалуй, было бы прекрасно.

Она исчезла на кухне, а Морс быстро подошел к небольшой полке с книгами рядом с глубоким удобным диваном. Он начал быстро открывать обложки книг, и так же быстро ставить их обратно. Только одна из них привлекла его внимание, причем на несколько секунд, его серые глаза на мгновение вспыхнули блеском удовлетворения, как будто находка не стала для него неожиданностью.

Он сидел на диване, когда она вернулась с виски в большом бокале, и опустилась рядом с ним.

– А ты не выпьешь?

Их глаза встретились, и она задержала его взгляд.

– Через минуту, – прошептала она, взяв его за руку, кончики ее пальцев нежно и медленно поглаживали его запястье.

Он мягко взял ее за руку, и в эти короткие сладкие секунды острые ощущения, как от резкого удара электрическим током, прострелив жилы, молнией ударили его по вискам. Он посмотрел на нее сверху вниз, осторожно потрогал левую руку, и увидел в нижней части указательного пальца слабую белую линию старого шрама – вроде того, какой был упомянут в медицинском заключении Вэлери Тэйлор, когда она порезалась о нож – в Кидлингтоне, еще будучи ученицей в школе «Роджер Бэкон».

– Как мне называть вас? – спросила она вдруг. – Я не могу всю ночь обращаться к вам «инспектор», или могу?

– Это забавно, – сказал Морс, – но никто никогда не называл меня первым именем.

Она слегка коснулась его щеки губами, и ее рука медленно двинулась вверх по его ноге.

– Неважно. Если вам не нравится ваше имя, вы всегда можете изменить его. Потому что нет никакого закона, запрещающего это.

– Нет, нет. Я всегда мог изменить его, если бы захотел, я полагаю. Так же, как ты изменила свое.

Ее тело напряглось, и она убрала руку.

– И что это должно означать?

– Ты сказала мне, что тебя зовут Ивонна в последний раз, когда мы виделись. Но это не настоящее имя, не так ли? Может быть, это – Вэлери?

– Вэлери? Вы не можете... – Но она не смогла четко сформулировать свои мысли дальше этой точки, и появившийся взгляд глубокого недоумения исказил ее красивое лицо. Она встала.

– Видите ли, инспектор, или как там ваше имя, мое имя Ивонн Бейкер – вам бы лучше уяснить это прямо сейчас, прежде чем идти дальше. Если вы не верите мне, вы можете позвонить в квартиру этажом ниже. Я училась в школе с Джойс...

– Продолжай, – вкрадчиво сказал Морс.

– ...Уилсон, моей старой школьной подругой, что б вы знали. Почему бы не сказать ей, чтобы она зашла к нам?

Гнев молнией сверкнул на ее лице и на мгновение сделал его менее красивым. Она поколебалась; затем подошла к телефону и набрала номер.

Морс откинулся на диване, удовлетворенно потягивая виски. Даже через всю комнату он мог слышать приглушенные, металлические гудки с полной ясностью; он обнаружил, что мысленно считает их... Наконец, она положила трубку и вернулась, сев рядом с ним еще раз. Он подошел к книжной полке, достал небольшую карманного формата книгу «Джейн Эйр», и открыл верхнюю обложку. Внутри был штамп школы «Роджер Бэкон» и вкладыш, на котором значилось собственное имя Вэлери, вместе с именами ее библиотечных предшественниц:

Энджела Лоув

Мэри Энн Болдуин

Вэлери Тэйлор

Он передал ей книгу через стол.

– Что это?

Она покачала головой в раздражении.

– Хорошо, – что?

– Это твое?

– Конечно, не мое. Это Вэлери – вы же видете. Она дала мне ее почитать в клинике. Это была одна из книг для обязательного чтения, и она думала, что я люблю читать. Но я никогда не открывала ее и я... я просто забыла отдать ее обратно, вот и все.

– И это твоя история?

– Это не история. Это правда. Я не знаю...

– Почему ты не вернулась домой, Вэлери?

– О Боже! Какого черта, вы о чем? Я не Вэлери. Это... Я просто не знаю, с чего начать. Смотрите, мои родители живут в Аксбридже – вы можете понять это? Я могу позвонить им. Вы можете позвонить им. Я...

– Я знаю, кто твои родители, Вэлери. Тебе так надоело жить с ними, что ты их бросила. Оставила их без объяснений – по крайней мере до тех пор, пока Айнли не нашел тебя. А потом, в конце концов, ты им написала. Главное...

– О чем вы говорите? Айнли? Кто он? У меня есть... Ой, вот это здорово! – Ее голос взвился пронзительно и резко, но вдруг она ослабла, откинувшись почти беспомощно на спинку дивана. – Хорошо, инспектор! Продолжайте. Вы расскажите мне, что случилось.

– Ты тогда написала домой, – продолжал Морс. – Ты не понимала, какую страшную заваруху устроила, пока инспектор Айнли не рассказал тебе. Но Айнли умер. Он погиб в дорожно-транспортной аварии на обратном пути в Оксфорд в тот самый день, когда нашел тебя.

– Мне очень жаль прерывать вас, инспектор. Но я думала, что я Ивонна Бейкер. Когда я вдруг превратилась в Вэлери Тэйлор? – Ее голос был совершенно спокоен.

– Ты встретилась с Ивонной в клинике, где делала аборт. Тебе надоел дом, надоела школа; и Ивонна... ну, наверное, она натолкнула тебя на эту мысль. Для примера, скажем, она была девушкой с большим количеством денег, с богатыми родителями – и вероятно, уехала в Швейцарию или куда-то через год после того, как все закончилось. Почему бы не взять ее имя? Не начать новую жизнь? Тебе нечего было терять, верно? Ты решила не возвращаться домой, что бы ни случилось. Ты почти не видела свою мать, – кроме совместных обедов, а ее единственными реальными интересами в жизни были пьянки и «Бинго» – и мужчины, конечно. И был еще твой отчим: не очень яркий, может быть, но достаточно симпатичный, и странный в некоторой степени. То есть, пока он не начал понимать, что слишком любит свою красивую падчерицу. И твоя мать узнала об этом, я думаю, и когда ты поняла, что беременна, она начала подозревать страшную вещь. Она подозревала, что он вполне может быть отцом ребенка, не так ли? И она из-за этого устроила великий скандал, и для тебя это стало последней каплей. Ты просто должна была уйти; и ты действительно ушла. Но, к счастью, у тебя был кое-кто, кто мог помочь; ваш директор школы. Сейчас нет необходимости вдаваться в подробности, но ты знаешь все об этом, как и я. Ты могла рассчитывать на него – всегда. Он устроил тебя в клинику, и дал тебе деньги. Ты, вероятно, собрала сумку ночью и договорилась встретиться с ним где-то, чтобы он мог положить ее в багажник своего автомобиля. А потом во вторник он забрал тебя из школы во второй половине дня и отвез на железнодорожный вокзал. У тебя была сумка – без сомнения, с другой одеждой – и ты переоделась в поезде и прибыла в клинику. Должен ли я продолжать?

– Да, пожалуйста. Это довольно интересно!

– Ты просто прервешь меня, если я ошибусь, вот и все.

– Но... – Она сдалась и сидела, тихо качая головой.

– Я предполагаю, – продолжал Морс, – что Ивонна помогла тебе устроиться на работу – скажем, на работу в магазине в Вест-Энде. Выпускники школ еще не заполнили рынок труда, и это было довольно легко сделать. Я знаю, что нужна была справка или свидетельство. Но ты позвонила Филлипсону, назвала ему должность, и он позаботился об этом. Это была твоя первая работа. Не надо беспокоиться. Не нужна карточка занятости, или талоны, или что-то еще. Вот так это было.

Морс повернулся и снова посмотрел на шикарное, элегантное существо, сидевшее рядом с ним. Сейчас никто бы не узнал ее в Кидлингтоне, и как их не понять? Они помнят молодую школьницу в красных гольфах и белой блузке. Они всегда будут привлекать мужчин, эти двое – мать и дочь. Каким-то образом обе обладают одинаковой нематериальной всеобъемлющей чувственностью, и Господь создал их такими очень справедливо.

– Вы закончили? – тихо спросила она.

Ответ Морса был резок.

– Нет, еще не закончил. Где ты была в прошлый понедельник ночью?

– В прошлый понедельник ночью? Зачем вам это знать?

– На каком поезде ты приехала ночью, когда был убит Бэйнс?

Теперь она смотрела на него в полном изумлении.

– На каком поезде, говорите? Я не приезжала...

– Разве не ты приходила к нему в ту ночь?

– Приходила к нему, – куда?

– Ты знаешь куда. Ты, наверное, села на поезд в 8.15 от Паддингтона и приехала в Оксфорд около 9.30.

– Вы, должно быть, сошли с ума! Я была в «Хаммерсмите» в прошлый понедельник ночью.

– Ты там была?

– Да, была. Я всегда хожу в «Хаммерсмит» по вечерам в понедельник.

– Продолжай.

– Вы действительно хотите знать? – Ее глаза снова смотрели мягко, и она печально покачала головой. – Вы же знаете, что есть своего рода... своего рода вечеринки, у нас их проводят каждый понедельник.

– Сколько времени?

– Начинается около девяти.

– И ты была там в прошлый понедельник?

Она кивнула, почти яростно.

– Ты ходишь туда каждый понедельник, верно?

– Да.

– Почему сегодня вечером ты не пошла?

– Я... ну, я просто подумала... когда вы позвонили... – Она смотрела на него печальными глазами. – Я не думала, что наша встреча будет походить на это.

– В какое время эти вечеринки заканчиваются?

– Они не заканчиваются.

– Ты проводишь там всю ночь, ты это имеешь в виду?

Она кивнула.

– Секс-вечеринки?

– В некотором смысле.

– Что это должно означать, черт возьми?

– Вы же знаете. Обычного типа вещи: фильмы, чтобы завестись...

– Порнофильмы.

Она снова кивнула.

– А потом?

– О Боже! Бросьте. Вам нравиться мучить себя, или как?

Она была слишком близка к истине, и Морс почувствовал смущение. Он поднялся на ноги и оглянулся бездумно на свое пальто.

– Ты должна дать мне адрес, ты же понимаешь.

– Но я не могу. Я бы...

– Не волнуйся, – устало сказал Морс. – Я не буду подглядывать больше, чем нужно.

Он еще раз оглядел дорогую квартиру. Она должна была каким-то образом заработать много денег; и он подумал, было ли все это достаточной компенсацией за страдания и зависть, среди которых она жила. Или, возможно, мы все были разными. Вероятно, для большинства было невозможно жить так, как она, и сохранять утонченное, мягкое сострадание.

Он смотрел на нее, пока она сидела за маленьким бюро, и записывала что-то: без сомнения, адрес борделя в «Хаммерсмите». Он его получит в любом случае. Но зависит ли от этого что-то? Он инстинктивно знал, что она была там в ту ночь, среди богатых, развратных стариков, жадно пожиравших глазами порнофильмы, и лапавших, и ласкавших тела элитных проституток, которые сидели у них на коленях, расстегивая им ширинки. И что? Он тоже был развратным стариком, разве нет? Почти такой же, во всяком случае. Просто сгусток чувствительности, тем не менее. Просто чуть меньше. Просто чуть меньше.

Она подошла к нему, и на мгновение, снова показалась ему очень красивой.

– Я была очень терпеливой с вами, инспектор, вы не находите?

– Я полагаю, что да. Терпеливой, и, можно сказать, готовой к сотрудничеству.

– Могу я задать вам один вопрос?

– Конечно.

– Вы хотите сейчас переспать со мной?

Горло Морса внезапно пересохло.

– Нет.

– Вы на самом деле так думаете?

– Да.

– Отлично. – Ее голос теперь был впечатляюще спокойным. – Позвольте мне быть «готовой к сотрудничеству» и дальше, как вы это называете.

Она протянула ему листок из блокнота, на котором написала два телефонных номера.

– Первый из них – моего отца. Вы можете вытащить его из постели, но он почти наверняка сейчас дома. Другой – Уилсонов, это внизу. Как я уже говорила, я училась в школе с Джойс. Я хотела бы, чтобы вы позвонили им обоим, пожалуйста.

Морс взял записку и ничего не сказал.

– И есть еще это, – она вручила ему паспорт. – Я знаю, что фото старое, но я была за границей только один раз. В Швейцарии, три года назад в июне...

С недоумением нахмурясь, Морс открыл паспорт, и безошибочное лицо мисс Бейкер Ивонн улыбнулось ему с нежной насмешкой с цветного снимка. Три года назад в июне... в то время, когда Вэлери Тэйлор еще училась в школе в Кидлингтоне. Ну, прежде чем она... до...

Морс снял пиджак и сел опять на диван.

– Ты не могла бы позвонить своим друзьям снизу, Ивонн? И если ты будешь так добра, я хочу попросить тебя, пожалуйста, налить мне еще виски. Крепкого, один бокал.

На Паддингтоне он был проинформирован о том, что последний поезд до Оксфорда ушел полчаса назад. Он уныло вошел в зал ожидания, положил ноги на скамейку, и вскоре крепко заснул.

В 3.30 утра твердая рука потрясла его за плечо, и он увидел лицо бородатого констебля.

– Вы не можете спать здесь, сэр. Я должен попросить вас покинуть зал.

– Неужели вы завидуете человеку, вынужденному устроиться здесь на ночлег, офицер?

– Боюсь, мне придется попросить вас покинуть зал, сэр.

Морс собирался сказать ему, кто он. Но одновременно разбудили и других его собратьев по несчастью, и он задался вопросом, почему с ним должны обращаться иначе, чем с другими согражданами.

– Все в порядке, офицер.

Ха! «Все в порядке»: это то, что сказала бы Вэлери. Но он отбросил мысль в сторону и пошел устало с Паддингтона. Возможно, ему больше повезет на вокзале Мэрилебон. Ему должно повезти, хоть где-то.

Глава сорок первая

Дональд Филлипсон был очень обеспокоен. Сержант был очень правильный, конечно, и очень вежливый: «обычный осмотр», всего-навсего. Но полицейские подошли слишком близко. Нож, который может отсутствовать в школьной столовой – это вполне понятно: но в его собственной кухне! И не было большой неожиданностью, что его самого должны были заподозрить в убийстве: но Шейлу! Он не мог поговорить с Шейлой, и он не мог позволить ей говорить с ним: сначала Вэлери Тэйлор, а потом убийство Бэйнса, лежали между ними, как нейтральная полоса, разделявшая и изолировавшая, которую ни один из них не смел перейти. Сколько Шейла знает? Если бы она узнала, что Бэйнс шантажировал его? Если бы она узнала или наполовину догадалась о позорной причине? Бэйнс сам, возможно, намекнул ей на правду. Бэйнс! Бог да сгноит его душу! Но что бы Шейла ни сделала или собиралась сделать в ту ночь, когда был убит Бэйнс, совершенно неважно, и он ничего не хотел знать об этом. С какой стороны ни посмотри, это он, Дональд Филлипсон, он был виновен в убийстве Бэйнса.

Стены небольшого расследования, казалось, постепенно смыкались вокруг него. Совокупное давление за последние три года теперь стало слишком сильным, и липкая паутина лжи и обмана опутала его душу. Если он хотел сохранить свое психическое здоровье, он должен был сделать что-то; что-то, что принесло бы мирную передышку его замученной до предела совести; что-то, что искупило бы все глупости и грехи. Он снова думал о Шейле и детях, и понимал, что ему больше не удасться сохранять лицо. И мысли вертелись в нескончаемом танце в его голове, и всегда он приходил к одному и тому же выводу. С какой стороны ни посмотри, именно он, и только он, был виновен в убийстве Бэйнса.

Утренние занятия в школе закончились, и миссис Уэбб убирала свой стол, когда он вышел из кабинета.

– Я не смогу прийти сегодня во второй половине дня, миссис Уэбб.

– Да, я это знаю. Как и всегда по вторникам.

– Э, да. Вторник, вторая половина дня, конечно. Я, э-э... Просто забыл на минуту.

Это было похоже на звонок телефона в телевизионной игре: он знал, что не было никакой необходимости отвечать на него самому. Он все еще чувствовал себя усталым и снова уткнулся головой в подушки. На Мэрилебоне ему повезло не больше, чем на Паддингтоне, он, вернулся в Оксфорд только в 8.05 утра, и добрался на такси до дома. Так или иначе, это фиаско обошлось ему дорого.

Через час телефон зазвонил снова. Пронзительный, властный, на этот раз он затронул более высокий уровень его сознания; и, качая тяжелой от бессонницы головой, он потянулся к аппарату на ночном столике. Он зевнул могучее «Да?» в трубку и принял полувертикальное положение.

– Льюис? Какого черта вы хотите?

– Я пытаюсь поговорить с вами с двух часов, сэр. Это...

– Как? Сколько времени сейчас?

– Почти три часа, сэр. Я сожалею, что побеспокоил вас, но у меня есть небольшой сюрприз.

– Да, я в этом не сомневаюсь.

– Я думаю, что вы должны приехать. Мы в Управлении.

– Кого вы имеете в виду под «мы»?

– Если я скажу вам, сэр, это не будет сюрпризом, не так ли?

– Дайте мне полчаса, – сказал Морс.

Он сидел за столом в комнате для допросов. Перед ним лежал документ, аккуратно отпечатанный, но пока еще без подписи, он поднял его и прочитал:

«Я делаю это заявление, добровольно явившись в полицию, и я надеюсь, что в какой-то степени это может быть зачтено в мою пользу. Я хочу признаться в убийстве мистера Реджинальда Бэйнса, заместителя директора общеобразовательной школы имени Роджера Бэкона, района Кидлингтон. Причины, по которой мне пришлось пойти на его убийство, нет. На мой взгляд, особенно при расследовании угаловных дел, есть определенные вещи, которые каждый имеет право сохранить в тайне. О деталях преступления, я тоже не хочу пока ничего сообщать. Я понимаю, что вопрос об умышленной преднамеренности может иметь большое значение, и по этой причине я хочу уведомить своего адвоката и воспользоваться его советами.

Настоящим подтверждаю, что это заявление было сделано мной в присутствии сержанта Льюиса, в Управлении полиции «Темз-Вэлли», в тот же день и в то же время подписано. С уважением».

Морс поднял взгляд от листа, и его серо-голубые глаза посмотрели через стол.

– Вы неверно написали «уголовный», – сказал он.

– Это ваша машинистка, инспектор. Не я.

Морс потянулся за сигаретами и протянул пачку напротив.

– Нет, спасибо, я не курю.

Не опуская глаз, Морс закурил и глубоко затянулся. Выражение его лица было смесью смутного отвращения и молчаливого скептицизма. Он указал на заявление.

– Вы хотите, чтобы этому дали ход?

– Да.

– Как хотите.

Они сидели молча, как будто ничего большего не могли сказать друг другу. Морс выглянул в окно на асфальтированный двор. Он наделал так много глупых ошибок в этом деле; и кто-то, вероятно, скажет ему спасибо, если он сделает еще одну. Возможно, это будет единственным разумным решением. Или почти единственным. Разве это важно? Возможно, нет. Но до сих пор на его лице оставалось выражение мрачного неудовольствия.

– Я вам не нравлюсь, не так ли, инспектор?

– Я бы не сказал этого, – защищаясь, ответил Морс. – Это просто... это просто потому, что вы никак не привыкнете говорить мне правду, понимаете?

– Я делаю это теперь, я надеюсь.

– Делаете ли?

Глаза Морса были тверды и пронзительны, но на его вопрос не последовало никакого ответа.

– Мне необходимо подписать это сейчас?

Морс помолчал некоторое время.

– Вы думаете, что так будет лучше? – спросил он очень тихо.

Но опять-таки никакого ответа не последовало, и Морс протянул заявление через стол и встал.

– У вас есть ручка?

Шейла Филлипсон кивнула, и открыла свою дорогую кожаную сумку.

– Вы ей верите, сэр?

– Нет, – просто сказал Морс.

– И что нам тогда делать?

– Одна ночка в камере слегка остудит ей ляжки. Осмелюсь предположить, что она хорошо представляет, что произошло, но я не думаю, что она могла убить Бэйнса, вот и все.

– Вы думаете, что она прикрывает Филлипсона?

– Может быть. Я не знаю. – Морс встал. – И я скажу вам кое-что еще, Льюис: меня не заботит эта хрень! Я думаю, что тот, кто убил Бэйнса, заслуживает пожизненного пэрства, – а не пожизненного заключения.

– Но это все-таки наша работа, – выяснить, кто это сделал, сэр.

– Мне это не по силам, вот так. Я сыт по горло этим следствием, в котором еще и потерпел неудачу. Я увижу Стрейнджа утром и попрошу его отстранить меня от дела.

– Он не очень обрадуется.

– Он никогда не радуется, ничему.

– Это так не похоже на вас, сэр.

Морс усмехнулся почти мальчишески.

– Я разочаровал вас, Льюис?

– Ну да, в некотором смысле, – если вы теперь собираетесь все бросить.

– Ну, я и собираюсь.

– Я вижу.

– Жизнь полна разочарований, Льюис. Я должен обдумать все, что стало известно к настоящему времени.

Морс вернулся в свой кабинет. По правде говоря, он почувствовал сильную душевную боль от того, что только что сказал Льюис. Льюис был прав, конечно, когда говорил с такой спокойной целостностью: но это все-таки наша работа – выяснить, кто это сделал. Да, он понимал это; и он пытался, да, пытался, но так и не узнал, кто это сделал. Если вдуматься, он даже не узнал, была ли Вэлери Тэйлор жива или умерла... Только что он попытался поверить Шейле Филлипсон; но попросту не смог. Во всяком случае, если бы то, что она сказала, было правдой, это оказалось бы очень удобно для всех, чтобы покончить с формальностями. Намного удобнее. И если бы она просто защищала своего мужа... Он позволил ей уйти. Он послал Льюиса привезти Филлипсона, но директора школы не было ни дома, ни в школе, а за детьми присматривали соседи.

Что бы ни случилось, после обеда во вторник наступил конец, и он вспомнил, как впервые после обеда во вторник начинал расследование... Что, если он пропустил что-то в данном случае? Что-то малое, вероятно, незначительную деталь, которая могла бы натолкнуть его на след? Он сидел полчаса и думал, думал, и не находил ничего. Это было плохо: его ум стал затхлым, и колодцы воображения и вдохновения стали сухими, как пески Сахары. Да, он увидит Стрейнджа утром, и передаст дело в его руки. Он все еще может принять такое решение, какое он хочет, чтобы там ни думал Льюис.

Он подошел к картотеке и в последний раз вынул документы по делу Вэлери Тэйлор. Теперь они заполняли две выпуклые коробки, и, оттянув пружинные зажимы, Морс вывалил содержимое каждой беспорядочно на свой стол. По крайней мере, он должен привести материалы в какой-то порядок. Он не будет заниматься этим долго, и его ум положительно приветствовал перспективу в течение пары часов потрудиться делопроизводителем. Аккуратно и методично он начал сшивать разрозненные заметки и листы соответствующих документов, а также решил упорядочить сами документы в хронологической последовательности. Он вспомнил как в последний раз, когда он опрокинул содержимое (не столь громоздкое тогда) на стол, Льюис обнаружил в деле упоминание о регулировщике. Вытянули пустышку, как оказалось. Тем не менее, это мог быть жизненно важный момент, и он сам его пропустил. Может быть, он пропустил что-то еще в этой груде туалетной бумаги? Ах, забудь об этом! Все равно было уже слишком поздно, и он продолжил свою работу.

Школьные отчеты Вэлери. Их лучше тоже сложить по-порядку, и он перетасовал их в нужной последовательности. Три доклада в год: осенний; весенний; летний семестр. Вообще за первый год в школе нет ни одного сообщения, но все остальные были там – кроме одного: летнего отчета за четвертый год. Почему его не было? Он не заметил этого раньше... Мозг было пробудился к жизни еще раз – но нет! Морс нетерпеливо выключил ток. Ничего особенного. Отчет просто потерялся; было много вещей, которые затерялись. Ничего нет в этом зловещего... Тем не менее, он приостановил работу, которую делал и сел снова в черное кожаное кресло. Кончики его пальцев постукивали по нижней губе, его глаза смотрели на школьные отчеты, которые лежали перед ним. Он читал их все и прежде, конечно же, и хорошо знал их содержание. Вэлери была одной из тех, кто «могла бы учиться лучше, если бы приложила усилия». Как и все мы... На самом деле, персонал школы вполне мог бы обойтись без отчетов в случае с Вэлери: все они были одинаковыми, и можно было по одному судить об остальных. Каких угодно. Последний из них, например – отчет о ее учебе в весеннем семестре (или скорее ее отсутствии) в тот год, когда она исчезла. Лениво Морс снова просмотрел его. Комментарием Эйкама была помечена работа по французскому: «Могла бы выполнить ее очень хорошо, если бы только постаралась. Ее акцент на удивление хорош, но ее словарный запас и грамматика все еще очень слабы». Тот же самый старый комментарий. На самом деле существовал только один предмет, к которому Вэлери, по-видимому, не скрывала интереса под спудом своего неизменного безразличия; и как ни странно это была прикладная наука и техника. Забавно, на самом деле, девушкам раньше нравились такие предметы, как этот. Но учебная программа претерпела загадочные изменения, произошедшие со времен его собственных школьных дней. Он взял ранние отчеты, и прочитал некоторые из замечаний преподавателей: «Умелые руки; Грамотная терминология; Хорошо чувствует технику». Он встал со стула и подошел к полке, где раньше сложил старые тетради Вэлери. Вот она: прикладные науки и технологии. Морс перелистал страницы. Да, работы были хороши, он это видел, – на удивление хороши... Постойте-ка минуту! Более тщательно... Теперь он снова посмотрел в книгу и прочитал заголовки учебного плана: Работа; Энергия; Мощность; Эффективность машин; Рычаги; Шкивы; Простые системы передачи мощности; Автомобильные двигатели; Сцепления. Он вернулся к своему столу, медленно, как человек в сказочном оцепенении, и еще раз прочитал отчет за прошлую весну: французский и прикладная наука.

Внезапно волосы на его голове встали дыбом. Он почувствовал, как странно сжалось горло, и длинная дрожь прошла ледяным потоком вниз по его спине. Он потянулся к телефону, его рука дрожала, когда он набирал номер.

Глава сорок вторая

Вэлери Тэйлор отвинтила колпачок последнего тюбика крема для кожи – шестого, прописанного ей. В последний раз, когда она была у врача, он спросил довольно многозначительно, сильно ли это ее волнует; и, возможно, так и было. Но не до такой степени. Она на самом деле никогда не волновалась слишком сильно о чем-либо, – просто хотела жить в настоящем и наслаждаться. Она осторожно смазывала белым кремом некрасивые пятна. Как она молилась, чтобы они прошли! Целый месяц – и до сих пор они сохранились, ужасно. Она испробовала почти все, в том числе маски для лица: на самом деле она была с одной из них, когда позвонил главный инспектор Морс. Мм. Она подумала о Морсе. Староват, может быть, но она всегда чувствовала влечение к пожилым. Не то, чтобы Дэвид был стар. Довольно молод, на самом деле, и он был очень мил с ней, но...

А лицо Морса, когда она ответила ему по-французски! Она улыбнулась при воспоминании. Уф! Немного удачи, вот что было! Так же, как две ее поездки с Дэвидом во Францию с его старшеклассниками, хотя у нее, вероятно, было бы все в порядке в любом случае. Она признала справедливыми отзывы Дэвида о ее способностях, но, как оказалось, она действительно наслаждалась, посещая в течение двух лет курсы французского языка в Кернарфоне. По крайней мере, это был шанс выйти один раз в неделю из дома, настолько скучным было ее одинокое существование весь день. Ничего не делать; ничего особенного не делать, и при этом она действительно хотела большего. Не то, чтобы она обвиняла Дэвида, но...

Чертовы пятна! Она стерла крем и нанесла новый слой. Может быть, лучше оставить их в покое – пусть солнце подсушит их. Но небо в этот вечер вторника было угрюмого серого цвета, а погода скоро снова испортится; и будет гораздо холоднее, чем было бы на юге. Как и прошлой зимой. Бр-р! Она не собиралась встречать здесь еще одну зиму... С лечением было закончено. Дэвид сидел внизу в гостиной, проверяя тетради с домашним заданием. Он всегда проверял тетради. Он будет очень расстроен, конечно, но...

Она подошла к шкафу и достала оттуда длинное красное бархатное платье, которое забрала из чистки на прошлой неделе. Слегка склонив голову, она прижала его к телу и встала перед зеркалом. Фуршеты, вечеринки, танцы... Как долго она была лишина всего этого – на ее взгляд, то есть... Темные корни ее волос теперь выросли почти на полдюйма, превратив ее в псевдоблондинку, и все это стало выглядеть так очевидно. Она могла бы купить завтра еще один флакон осветлителя. Или не стоит заморачиваться? В конце концов, она съездила в Оксфорд и обратно довольно легко... Нет, она не будет арендовать автомобиль снова. Для начала, она не может себе это позволить. Намного проще сесть на автобус в Бангоре, а затем пройти пешком вниз до A5. Многие мужчины до сих пор ездили по дорогам, надеясь, что на каждой миле им встретится одинокая, привлекательная девушка. Да, это будет гораздо проще, – A5 ведет напрямую в Лондон.

Это была хорошая идея, упомянуть про машину Дэвиду. Это действительно ее беспокоило – будут ли они проверять фирмы по прокату автомобилей. Она, конечно, не сказала Дэвиду правду; просто соврала, что ездила к своей матери. Да, она призналась, как глупо и опасно это было, и пообещала Дэвиду никогда не делать этого снова. Но это была очень разумная предосторожность, – предупредить его, чтобы сказал им, что она не умеет водить машину. Если они когда-нибудь спросят об этом. И Морс спросил, как оказалось. Умный человек, Морс... Она чуточку пошалила – почему бы и нет? – первый раз, когда он приезжал. Да. А во второй раз – уф! Это, возможно, был самый худший момент во всем деле, когда она открыла дверь и обнаружила, что он осматривает ящик ее кухонного стола. Она купила новый нож, естественно, но это был точно такой же нож, совершенно новый... Забавно, на самом деле; он даже не упомянул об этом...

Вэлери еще раз посмотрела на себя в зеркало. Пятна выглядели лучше, и она закрыла за собой дверь спальни... Морс! Она улыбалась, когда спускалась вниз по скрипучей лестнице. Его лицо! «Oui. Je I'ai étudié d'abord à I'école et après...»

Телефон зазвонил в Управлении полиции Кернарфона и коммутатор перевел вызов на дежурного инспектора.

– Хорошо. Соедините его, – он крепко сжал рукой трубку и пробормотал, понизив голос, несколько торопливых слов сержанту, сидящему напротив. – Это опять Морс.

– Морс, сэр?

– Да, ты помнишь, тот парень из Оксфорда, который устроил здесь кавардак в выходные дни. Интересно, что... Здравствуйте. Чем могу вам помочь?

Эпилог

Его не было до утра субботы, когда несколько раздраженного Льюиса, наконец, вызвали в кабинет Морса, чтобы он услышал кое-что о заключительных событиях.

В полиции Кернарфона заявили (с некоторыми оговорками, как признал Moрс), что у них было недостаточно доказательств, которые позволили бы задержать Вэлери – даже если бы они приняли яростные свидетельства Морса, что женщина, живущая, под именем миссис Эйкам была Вэлери Тэйлор. И когда сам Морс прибыл в среду утром, было уже поздно: водитель автобуса, отправившегося накануне в 9.50 вечера от Бангора, четко помнил ее. И дежурный бензоколонки обратил на нее внимание («Вы бы сделали то же самое, офицер!»), когда она рядом с остановкой, опустив большой палец, голосовала автомобилям, двигавшимся по автотрассе А5.

Льюис внимательно слушал, но была пара вещей, которые до сих пор озадачивали его.

– Таким образом, это был Бэйнс, тот, кто написал письмо?

– О, да. Это не могла быть Вэлери.

– Я не слишком уверен, сэр. Она довольно умная девочка.

«А я шут гороховый», – подумал Морс. Автомобиль, французский язык, и пятна на лице: сочетание обстоятельств и совпадений, которых оказалось слишком много даже для него, чтобы признать их верными; тройной барьер, который он обычно самоуверенно преодолевал, и от чего, в данном случае, он так странно отказался. В конце концов, это было очень необычно, что такая технически подкованная девушка, как Вэлери, даже не удосужилась сдать экзамен на права по вождению; и она была не так уж плоха в разговорном французском языке – даже в школе. Эти школьные отчеты! Если только...

– Большое совпадение, не так ли – пятна сыпи у обеих, я имею в виду?

– Нет, на самом деле нет, Льюис. Не забывайте, что они обе спали с Эйкамом; а у Эйкама была борода.

Это было то, о чем Льюис не подумал, и он выбросил это из головы.

– Она уехала в Лондон, сэр?

Морс устало кивнул, с кривой усмешкой на губах.

– Назад к началу, не так ли? Вы думаете, мы найдем ее?

– Я не знаю. Я полагаю, да – в конце концов.

В субботу днем семья Филлипсонов поехала в Уффингтон. Для Эндрю и Элисон это было редким удовольствием, и миссис Филлипсон смотрела на них с любовью, пока они резвились на детской площадке, скатываясь с разноцветных горок. Так много произошло между ней и Дональдом за последние несколько дней. Во вторник вечером их совместная жизнь, казалось, висела на тончайшем волоске. Но теперь, в этот яркий и зябкий день, будущее простиралось перед ними, открытое и свободное, как широкий пейзаж вокруг. Она хотела написать, (так она решила), длинное, длинное письмо Морсу, и попытаться поблагодарить его от всего сердца. Ибо в тот ужасный вечер это Морс был тем, кто нашел Дональда и привез его к себе; это Морс был тем, кто узнал все, и все понял о них обоих...

В субботу вечером миссис Грейс Тэйлор безучастно смотрела в окно на затемненную улицу. Они вернулись из отпуска в середине дня, и все, казалось, почти таким же, как перед их отездом. В четверть девятого, при свете уличного фонаря, она увидела Морса, который медленно шел в паб, опустив голову. Она не обратила на него особого внимания.

Ранее в тот же вечер она вышла в палисадник и обрезала бутоны нескольких последних отцветших роз. Но был один поздний алый цветок, который до сих пор сохранился в идеальном состоянии. Она срезала его, и теперь он стоял на каминной полке, в дешевой стеклянной вазе, которую выиграла Вэлери в тире на ярмарке в Сент-Джайлсе, под утками, которые летели по диагонали прямо к потолку в пустой комнате позади нее.

Некоторые из них так и не вернутся домой... никогда.

Примечания

1

Гай Аврелий Диоклетиан (245-313) – римский император, последние годы жизни провел в своем поместье, где, согласно историческим данным, выращивал капусту. (Здесь и далее прим. переводчика).

2

Здесь был Килрой (англ. Kilroy was here) — рисунок-граффити, пользовавшийся огромной популярностью в англоязычных странах в период с начала 1940-х по конец 1950-х годов и ставший частью массовой культуры того времени.

3

«Валькирия» – опера немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813-1883).

4

До бесконечности (лат.)

5

Флоренс Найтингейл (1820-1910) – сестра милосердия. В 1854 г., в период Крымской войны, внедряла в полевых госпиталях принципы санитарии и ухода за ранеными. Вернувшиеся с фронта солдаты рассказывали о ней легенды, называя её «Леди со светильником», потому что по ночам с лампой в руках она сама обходила палаты с больными.

6

Ротонда Рэдклифф (1769 г.) – одно из зданий самой крупной в Великобритании библиотеки имени Томаса Бодли. Постройка в стиле раннего классицизма.

7

«Ибо ничто не происходит из ничего», Бенедикт Спиноза (1632-1677) – нидерландский философ-рационалист, натуралист.

8

Ленточная застройка – коттеджи, стоящие в ряд и имеющие общие стены.

9

Оксбридж (англ. Oxbridge) – разговорное название Оксфордских и Кембриджских университетов; употребляется как символ первоклассного, привилегированного образования.

10

Джон Китс (1795– 1821) – поэт младшего поколения английских романтиков. В викторианскую эпоху Китс стал одним из самых популярных и хрестоматийных поэтов Великобритании.

11

Спряжение глагола donner (фран.) – давать.

12

The Goon Show – юмористическая радиопередача на BBC. Ее автор Спайк Миллигэн (1918–2002) сочинял сюрреалистичные истории со странной логикой развития сюжета, активно используя игру слов.

13

Ангел христианского милосердия – статуя, работы скульптора А.Гилберта, установленная в 1892 году на площади Пиккадилли в память о благотворительной деятельности лорда Шефтсбери, известного филантропа Викторианской эпохи.

14

Район Лондона, известный своими ресторанами (французскими, итальянскими, швейцарскими, индийскими, китайскими и др.), а также сомнительными увеселительными заведениями.

15

Крупный книжный магазин, основан в 1878 году, торгует академической литературой, а также редкими и антикварными изданиями.

16

Есть глаза у меня – но я не вижу.

17

Видимо речь идет о немецкой пословице Schadenfreude ist die beste Freude. Дословный перевод: Злорадство – лучший вид радости. Русский аналог: Чужое горе – двойная радость.

18

Столичная полиция – официальное название полиции Лондона, за исключением Сити.

19

Дух общности (фран.).

20

Альфред Эдвард Хаусман (1859-1936) – английский поэт.

21

Рассказ из цикла «Три солдата» Редьярда Киплинга (1865-1936) – английского классика.

22

Посмертное вскрытие (лат.)

23

Королевский автоклуб Великобритании.

24

«Приключения Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла (1832-1898).

25

Желание (лат.)

26

Смысл существования (фран.)

27

Красное или черное (фран.)

28

Намек на легенду о «Летучем Голландце», который обречен скитаться по морям, пока за его капитана не выйдет замуж добрая девушка.

29

Дэвид Ллойд Джордж (1863-1945) – британский политический деятель, последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии. Близкий друг Уинстона Черчилля. Похоронен в Лланистимдуи в Уэльсе.

30

Церковный гимн, автор которого кардинал Джон Генри Ньюман (1801-1890) – был заметным деятелем литературного мира и крупной религиозной фигурой Викторианской эпохи.

31

17 июня 1972 года в штабе кандидата в президенты от Демократической партии Дж. Макговерна, расположенном в вашингтонском отеле «Уотергейт», были задержаны проникшие в отель 5 человек. Они занимались настройкой подслушивающей аппаратуры. Политический скандал 1972 года, закончился отставкой президента страны Ричарда Никсона.

32

Вы учили французский язык в школе?

33

– Да. Сначала изучала в школе, а потом три года в университете. Поэтому я должна знать язык достаточно хорошо, не так ли?

– И вы встретились со своим мужем в Эксетере?

– Да. Мы оба были там студентами. Естественно, он говорит по-французски лучше, чем я. Но даже для меня очевидно, что вы говорите по-французски, как типичный англичанин, и ваш акцент отвратителен.

34

Кenotaphion (греч.) – пустая гробница, воздвигаемая в память умершего, тело которого погребено в ином месте.

Content

Колин Декстер
Без вести пропавшая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Эпилог

Примечания