Мария Акулова

Залечишь мои раны?

Автор категорически запрещает распространять этот текст.

Часть первая. Залечишь мои раны?

Глава 1

Снег сошел… Снежана, по привычке, спрятала нос в шарф, ускоряя шаг.

— Ну что, привет, весна? — слышать ее не мог никто. Даже для тех, кому на работу к восьми — рань несусветная. Снежа тяжело вздохнула, на секунду прикрыв уставшие глаза. Наверное, стоило вчера лечь немного раньше, сегодня было бы легче.

Машина отозвалась жалобным писком, стоило хозяйке нажать разблокировать сигнализацию.

— Знаю, родная. Прости, завтра выспимся, — в салоне было так же холодно, и, кажется, сыро, как на улице, но это не помешало Снежане глянуть на заднее сиденье с затаенной надеждой в глазах. А если… бросить все, свернуться прямо тут клубком и заснуть? Часа на три… И телефон выключить, чтоб не трезвонил заказчик, когда поймет — ее сегодня не дождаться. Или позвонить и все отменить? — Соберись, тряпка, — бросив глупые мысли слабачки, девушка завела мотор.

Возможно, будь у нее любимый муж, способный обеспечить праздную жизнь, ребенок, который является бы самой тяжелой, но от этого не менее желанной работой, перспективы спокойной жизни в мире с собой, согласии с окружающими и гармонии в своей любви — она бы сделала именно так. Плюнула на заказчика, плюнула на все, вернулась бы в квартиру, поцеловала спящего еще мужа, потом наклонилась над колыбелью, вздыхая от умиления, вглядываясь в личико дочери, а потом отправилась бы готовить им завтрак.

Проблема лишь в одном — это все было. Но не у нее…

Машина дернулась с места немного резко, Снежана слишком сильно нажала на газ. Так было всегда, стоило вспомнить то, как круто изменилась ее жизнь три долгих года тому.

* * *

Когда‑то, она была счастливой почти что невестой известного бизнесмена, завидного жениха, мужчины, к чьим ногам женщины готовы падать штабелями, лишь бы он просто посмотрел в их сторону, а он… А он смотрел на нее. Долго, больше шести лет. Смотрел, вроде бы любил, был первым, единственным, незаменимым. Был нужным. Нужным настолько, что она день ото дня искала оправдания тому, что ее предпочитают работе, изнывала от ревности, понимая, что эта ревность глупа, но не могла поделать с собой ровным счетом ничего. Ждала… Все шесть лет ждала, что он предложит ей то, о чем она мечтала тогда и слишком часто думала теперь — жить вместе, создать семью, завести детей, из подруги со стажем в шесть лет, стать женой, а он…

Самарский Ярослав поступил благородно, по крайней мере, ему казалось, что благородно. Он решил не мучить ее, продолжая их отношения. Он встретил другую, ни как, ни где, ни когда это случилось, девушка толком не узнала. Снежа о ней‑то узнала чисто случайно, от брата. Даже не от Ярослава…

Он встретил ту, с которой не видел смысла растягивать отношения до шести лет, прежде чем повести в ЗАГС, а потом… Саша родила почти сразу же после свадьбы.

Тогда Снежана прочитала множество «желтых» статей о том, что Самарского смогли охомутать «по залету», что их брак — всего лишь удачная сделка между двумя крупными корпорациями в отрасли строительства. Она читала о том, что эти отношения не продлятся и года, что стоит Ярославу получить управление над компанией покойного отца Саши, и в богатой наследнице империи Титовых, вместе с общей дочерью, он нуждаться не будет. Таблоиды пестрили фотографиями их редких выходов, каждый раз делая ударение именно на том, что они слишком редки, а значит… Подозрения насчет фиктивности брака не так уж беспочвенны. Верхом же изощрений журналистов стало предположение о том, что отцом ребенка, которого воспитывает Самарский, стал не он, а начальник его охраны. Слишком часто когда‑то Титову, а теперь Самарскую видят в его компании.

Это действительно было абсурдно. Все. Не только то, что касалось Артема. Все. Снежа это понимала, но все равно пыталась найти в подобном зерно истины.

Говорят, на чужом несчастье счастья не построишь. Глупости! У Саши это получилось. И даже ненавидеть ее за это Снежана не могла. Не могла ненавидеть за то, что именно она просыпается с Ярославом, что именно она ждет его вечерами, укачивает их ребенка, планирует второго… Нет.

Снежана ненавидела только себя. До одури ненавидела в себе то, что так и не смогла выбросить эти мысли из головы. Прошло долгих три года. Ярослав стал мужем, отцом, получил множество наград, сменил квартиру, несколько машин, номер телефона, а она… А она по — прежнему холила мысль, что когда‑то проснется и все пережитое окажется дурным сном. Это не был бы кошмар, нет. Скорей просто глупость. Чушь. Чушь, в которую невозможно поверить, в которую не хочется верить.

Ведь как можно поверить в то, что твой брат причастен к покушению на человека? Никак. А Дима был причастен.

Парадокс… Саша перешла дорогу ей, разрушила ее жизнь, пусть и неумышленно, но разрушила. А мстила ей не Снежана — Дима. Когда‑то правая рука Самарского. Когда‑то его лучший друг. Когда‑то заботливый старший брат Снежи, который первым бежал мирить их после ссоры. Раньше — важный элемент их мира — ее и Самарского, а теперь Снежане остались лишь воспоминания об этом человеке и постоянный страх, что Ярослав его найдет.

Иногда она просыпалась в холодном поту с одной мыслью — что будет? Что будет, когда Дима устанет прятаться? Когда Самарский поймает его след? Когда она сама заманит брата в ловушку, пусть случайно, но такое ведь возможно? Что будет, если Ярослав спросит у нее — где Дима…

И стоило сердцу чуть успокоиться, стоило убедить себя, что подобные мысли — глупости, ведь не нашел же за три года, как душа снова наполнялась ненавистью к себе. Это ведь она сдала брата Ярославу. Позвонила, как только Дима положил трубку. Позвонила и сказала, что Саша в опасности, что ее брат что‑то задумал. Сама во всем виновата. Дура. И пусть Дима никогда ее не винил, она‑то знала. Но знала и другое — не смогла бы поступить иначе. Не смогла бы позволить сделать хоть что‑то с той, другой, принесшей слишком много боли ей, но… ставшей счастьем Ярослава.

Эти три года изменили мир, людей, ее, все. Не смогли искоренить только идиотскую тягу к человеку, которому Снежана была совершенно не нужна.

* * *

— Ну, наконец‑то… — высокая девушка с невообразимым ужасом на голове и не менее боевым раскрасом лица окинула Снежану долгим взглядом. Судя по всему, пыталась продемонстрировать одновременно презрение и равнодушие, но на подобные взгляды у Снежи давно и надолго стоял какой‑то внутренний щит. Все шесть лет отношений с Самарским на нее смотрели если не так, то с завистью, тут — либо носи булавочку на оборотах кофт, либо учись от подобного абстрагироваться. Снежана научилась.

— Чего так долго? — в ангаре, в котором предстояло снимать, собралась уже вся группа, успели расставить свет, подготовить декорации, визажисты и стилисты тоже уже поработали, дело за малым — снять все это. К Снежане подлетела ассистентка, забрала куртку, варежки, всучила в руки термокружку с горячим кофе. Тут было холодно даже ей — в теплом свитере и джинсах, на моделей Снежана пыталась вообще не смотреть, слишком они казались раздетыми.

— Меня остановили на выезде, — деловито кивнув, Аня (ассистентка, а еще немного подруга) помчала обратно в противоположный угол ангара, раздавать какие‑то указания.

Остановили. Видимо, не стоило всю дорогу жалеть себя и ненавидеть мир, слишком это отвлекает от наблюдения за дорогой, красный цвет светофора воспринимается не как знак «стоп», а как красная тряпка, провоцируя мчать быстрей, подальше от своих глупых мыслей.

— Я готова, — осушив в несколько глотком чашку, Снежана собрала волосы в высокий хвост, беря в руки фотоаппарат. — Быстрее закончим…

— Меньше заплатят… — один из осветителей, отвлекшись на секунду от своей работы, обернулся, подмигнул девушке.

В ответ стоило бы улыбнуться, рассмеяться, хлопнуть пару раз ресницами, поощряя подобное, а после съемок обменяться телефонами, чтоб следующую чашку кофе пить уже в его или ее квартире, вместе. Но слишком это было бы нормально, чтоб Снежана могла так поступить — лишь растерянный взгляд в ответ на лукавую усмешку мужчины, и, схватив фотоаппарат, будто самое родное, девушка помчала в сторону площадки.

Любила ли Снежана то, чем занималась? Да. Этот вопрос никогда не вызывал в ней сомнений. Сомневалась она в другом — может ли она рано или поздно сделать то, о чем мечтает, посредством своей деятельности? Может ли она сделать хотя бы один снимок, достойный того, чтобы стать частичкой истории? Если не произведением искусства, то хотя бы попыткой приблизиться к нему? Вопрос не в том, войдет ли когда‑то ее фотография в топ-100 лучших снимков года по версии одного из известных ежемесячников, а в том, заставит ли ее фотография человека остановить на ней взгляд, задуматься, осознать, в каком красивом и одновременно ужасном мире мы живем, как прекрасны бывают человеческие эмоции, как человечны бывают животные, как неповторима природа в своей асимметрии. Сможет ли она когда‑то сделать больше чем просто фотографию? В этом Снежана сомневалась. Сомневалась иногда настолько, что клялась никогда больше не брать в руки фотоаппарат, удаляла сделанные уже снимки, не жалея о них ни секунды, всерьез вбивала в Гугле «ищу работу», намереваясь покончить с этими детскими шалостями, когда‑то одобренными Самарским.

Это он вселил в нее веру, что рано или поздно у нее получится все. Получится фотография, о которой она мечтает. И она ему верила, бесконечно, долго, отчаянно, вот только даже на первую выставку он не пришел… Был тогда слишком занят делами в Париже, а второй уже не было. Не было его, не было желания, да и возможности, в общем‑то, не было.

Брать деньги у Ярослава она не захотела. Он предлагал. Конечно, не открыто, ведь никогда не был дураком, знал, что не возьмет. Но она отказалась и от более завуалированных предложений. Не приняла его «будущую выгодную инвестицию». После того, как он ушел, некому было вселять в Снежану веру в то, что инвестиция будет выгодной.

Родители бы никогда не отказали. Стоило лишь написать, и они перевели бы на счет столько денег, сколько нужно, интересуясь о том, куда они пойдут лишь для проформы. Они доверяли дочери, верили в ее рассудительность, а еще были готовы любым способом помочь выбраться из депрессии, в которую, несомненно, она должна была впасть после расставания с Ярославом. Но брать их деньги Снежана также не захотела. Она впервые стояла на пороге действительно самостоятельной жизни. Возможно, слишком самостоятельной, после детства под крылом родителей и юности с Ярославом. Стоило сделать шаг назад, и никто бы не осудил. Стоило переехать к родителям, в Днепр, и никто бы слова не сказал, никто бы не назвал слабачкой, жалкой, инфантильной. Только она бы себя презирала. Потому и отказалась от денег Ярослава, родителей, Димы. Решила, что научится жить сама, обеспечивать себя, планировать и реализовывать планы. И пусть сначала шло туго, пусть она понимала — Самарский свою роль сыграл, не финансированием, так подпольным поиском клиентов, у нее получилось.

Она не занималась больше выставками, фотографировала для журналов, делала портфолио, зато обеспечивала себя, чем пыталась гордиться. Должно же быть в жизни хоть что‑то, чем можешь гордиться? Если это не семья, с которой не сложилось, то пусть хоть в работе все будет удачней…

— Перерыв пятнадцать минут, — пролистывая фотографии и отмечая, что синий цвет губ моделей не слишком удачно выглядит на фоне выставленных декораций, Снежана отправила их отогреваться, а сама направилась обратно к столику, на котором оставила сумку для фотоаппарата.

— Снеж… — Аня подлетела сзади, обвивая талию подруги, засунула руки в карманы жилетки Снежи, отогревая окоченевшие пальцы.

— А? — Снежана не обернулась, продолжая заниматься аккумулятором. Кажется, придется покупать новый фотоаппарат, этот в последнее время слишком часто барахлит.

— У нас же завтра тоже съемка, да?

— Да.

Дальше Аня могла уже не продолжать. Даже оглядываться Снежане было не нужно, чтобы понять — подруга собирается отпроситься. Зачем? Кажется, сегодня не один осветитель собирается неплохо провести время.

— А ты сможешь…

— Сама? — Снежана закрыла отдел для батареек, поворачиваясь лицом к собеседнице. Она не злилась, даже пыталась порадоваться за подругу — если у нее в личной жизни полный штиль, это ведь не значит, что так должно быть у всех. Конечно, самой снимать вечером не хотелось, но это не причина отказывать.

— Угу, — Аня кивнула, а лицо девушки светилось ярче солнышка.

— Хорошо.

— Обожаю тебя! — девушка не бросилась на шею начальнице, только стиснула немного руку, а потом отпустила, возвращаясь к работе. Устраивать сцены щенячьей радости посреди съемок желания не было ни у одной, ни у второй.

— А кого мы снимаем? — Снежана окликнула свою помощницу, когда та успела уже отойти на несколько шагов.

— Да какого‑то бизнесмена, для журнала… Ну, ты его точно знаешь… — Аня развернулась, закрыла на секунду глаза, будто вспоминая, щелкнула несколько раз пальцами, — Са… Са… Господи, как же его… Сам…

Сердце Снежи упало в пятки. Упало так глубоко, как не бывало уже давно.

— Сам… Ну, боже ты мой… Самойлов! Вот!

Упало и осталось лежать. Дура.

— Я поняла, спасибо, — Снежана отвернулась, скрывая горечь, отобразившуюся на лице. Как есть дура. Дура, что хотела услышать другую фамилию, дура, что успела уже представить, как она заходит в студию, как фотографирует, он молчит, а потом признается, что скучал… Три года… Неужели трех лет было мало, чтобы искоренить подобные мысли?

Видимо, и пяти будет мало, и десяти, и двадцати.

Дальше съемка шла быстро. Желания создавать чудо здесь и сейчас, оживлять картинки у Снежаны не было, потому в апрельском номере журнала на обложке предстояло увидеть застывших с каменным выражением на лицах моделей с посиневшими губами. Стильно, модно, вкусно, жаль, взгляд на этом надолго не задержится.

Уже дома, в кармашке для батареек, Снежана нашла скомканную записку, оставленную, видимо, все тем же осветителем. Всего несколько слов:

«А ты часом не снежная королева, Снежана? Ты забыла осколок льдинки в сердце одного Кая, жду звонка…»

Это было мило. Мило настолько, что Снежана даже улыбнулась. Но не более. Записка полетела в корзину для мусора, не отозвавшись в мыслях даже досадой.

* * *

— Марк Леонидович, приехали, — несколько тихих покашливаний не принести желаемого результата, шеф не открыл глаза. Именно поэтому, борясь со своей природной чрезмерной учтивостью, Борис потратил на раздумья долгих десять минут, прежде чем разбудить шефа настойчивой тряской.

Он не боялся, что боссу такое поведение не понравится. Нет, возможно, любому другому начальнику, но не Марку. Просто было искренне жаль будить его, явно проведшего очередную бессонную ночь, по причине никак не позволяющей ему позавидовать.

— Угу, — он не спал, просто закрыл глаза. Думал, что на несколько секунд, а на самом деле — не успел заметить, как они проехали через весь город, оказавшись возле студии, на которой предстояло снимать. — Спасибо, — закрыв лицо руками, Марк отдал себе немой приказ взбодриться, собраться и закончить этот день так, как положено, а не перенося съемку до лучших времен. Лучших в его жизни не предвидится.

Улица встретила мужчину бодрящим холодком, освежившим лицо и мысли. Всего лишь час для съемки, а потом домой, спать… Нет, сначала позвонить, убедиться, что все хорошо, а потом спать.

Холл одного из офисных зданий, в котором находилась нужная ему студия, встретил Марка пустотой, приглушенным светом и подозрительным взглядом охранника.

— В четыреста двенадцатый, — мужчина даже не обратил внимания на молчаливый кивок, служивший доказательством того, что он может проходить.

Преодолев четыре этажа, Марк понял, что сонливость будто рукой сняло, а значит, час‑то он точно продержится. Лишь бы фотограф был настолько хорошим, как о нем отзывался один из партнеров, по чьей протекции Самойлов и решил к нему обратиться.

Стук, еле слышное «войдите», и Марк распахнул дверь, щурясь от слишком контрастно яркого света студии.

Первых несколько секунд ему казалось, что комната пуста, а свет остался исключительности по чьей‑то забывчивости, но впечатление было обманчивым.

— Добрый день, Марк Леонидович? — у стола, держа в руках фотоаппарат, стояла девушка. Лет двадцати двух, не больше.

— Да.

— Отлично, проходите, вешалка там, — она указала в противоположный угол, — подождите, пожалуйста, несколько минут, я сейчас закончу с подготовкой, и приступим.

На несколько секунд Марк элементарно завис. Причем произошло это сразу по нескольким причинам: он ожидал увидеть кого‑то посолидней. Не был дураком, понимал, что уровень фотографа мало зависит от пола и возраста, но все же… А девушка… Ей бы еще в куклы играться, или что делают девочки старшего школьного возраста? А не стоить из себя серьезного профессионала. Но что убило Марка наповал, она была неуловимо похожа на одного человека, которому еще действительно положено было играть с куклами.

Всего несколько секунд фотограф смотрела в его сторону, но черты ее лица запечатлелись в памяти — светлая кожа, острый нос, заправленные за уши светлые волосы, спускающиеся по плечи, сжатые в линию губы. Почему‑то у Марка не возникло сомнений — когда она улыбается, на щеках появляются ямочки. Вот только не похоже, что она часто улыбается.

— Что‑то не так? — оглянувшись, Снежа поймала внимательный взгляд своей будущей «модели». Слишком внимательный, на секунду девушка даже пожалела, что отпустила все‑таки Аню раньше.

— Нет, — мужчина отмер, моргнул несколько раз, направляясь к вешалке. «Просто нужно нормально высыпаться, тогда не будет мерещиться одно и то же лицо в каждом встречном — поперечном». Объяснив самому себе происходящее именно так, Марк сделал, как ему велели.

И это вызвало невольную улыбку — когда он в последний раз получал от кого‑то приказы? Когда последний раз беспрекословно их исполнял? Наверное, еще в детстве или юности. Серьезная фотограф может гордиться, если это имеет для нее хоть какое‑то значение, конечно.

* * *

Весь вечер Снежана провела в студии. Хоть предвиделась единственная съемка, назначенная на семь вечера — раньше, господин Самойлов никак не мог, она приехала в четыре, проверила аппаратуру, а потом… Села на стул, чтобы просидеть так долгих три часа. Просто сидеть и смотреть в одну точку. Кто‑то назвал бы это медитацией, кто‑то желанием подумать, все взвесить, переоценить, а Снежа не тратила времени на то, чтобы как‑то свое состояние назвать. Она просто не знала, что делать с этим всем. С собой, со своей жизнью, с преследующим ее прошлым и беспросветным будущим.

Утром звонил Дима. Он на Кубе. Теперь на Кубе, а до этого были Испания, Португалия, вроде бы Бразилия. Он выбирал странные маршруты, по логике, непонятной Снеже. Зачем он это делал — у девушки были некоторые предположение: раз предвидеть его действия было сложно ей, не менее сложно будет и Самарскому.

На первом часу молчаливого сидения, сдерживать тяжелые вздохи Снежана даже не пыталась. Брату она побоялась задать этот вопрос, но себя им мучила постоянно — и что дальше? Он вечно будет прятаться по закоулкам мира? Вечно будет звонить не больше чем на минуту, чтобы звонок не засекли? Каждый раз с нового номера, из нового уголка мира. За три долгих года он ни разу не вернулся в Киев. Да что там Киев? Не показался у родителей. Им тоже звонил — еще реже, чем Снеже, ведь им не объяснишь ничего. По официальной версии он разорвал отношения с Самарским после того, как последний бросил сестру. Звучало правдоподобно — родители верили, а отсутствие звонков и приездов Дима объяснял огромным загрузом на новой работе. Родители опять верили, а Снежана… И о новой работе она тоже боялась спрашивать. Дима никогда не заикался о том, что нуждается в деньгах. Запасы, с которыми он убегал должны были давным — давно закончиться, а значит — теперь он жил не на них. Причем не просто «жил», каждый раз он начинал разговор с вопроса — нужны ли деньги Снеже. Ей деньги были не нужны. Ей нужен был брат, не тот обезумевший ревнивец, в которого он превратился когда‑то, не этот вечно суетной незнакомец, разговоры с которым длились ровно пятьдесят девять секунд, а прежний Дима.

Пусть он никогда не был идеальным. Пусть и хорошим‑то он был только для тех, кого считал своим, но Снежане сложно было без него. Не просто без него — одной на всем белом свете.

На этот раз он шутил, спрашивал, как ее успехи, будто невзначай пытался узнать, что там Самарский… Снежа понятия не имела, что с ним. Живет, радуется, любит. Не ее. Приблизительно это и ответила Диме. Не про любит, про живет. А потом… Уже в самом конце, когда времени задавать вопросы у нее уже не осталось, Дима вдруг сказал, что, возможно, ему скоро придется вернуться.

Можно ли одновременно бояться и радоваться? Это очень легко, теперь Снежана знала это точно. Вернуться — значит добровольно отдаться в руки Самарскому. Самарскому, который слишком хорошо помнит предательство Димы. Самарскому, который подобного не прощает. В девушке даже надежды на то, что они просто поговорят и все будет забыто, не теплилась. Если бы Дима подставил Ярослава, слил информацию о фирме, продался конкурентам в бизнесе, было бы именно так. Нет, вернуться бы Самарский когда‑то другу не предложил, просто сделал бы вид, что Димы для него больше не существует. Но покушение на Титову… Самарскую… Покушение на Самарскую он не простит.

И в те последние секунды, что обычно занимали у них привычное «давай, пока», Снежа хотела сказать именно это — хотела отговорить, хотела взять с брата слово, что он не сделает этой глупости — не покажется в Киеве, но не успела.

И целых три часа она провела в подобных мыслях. А вдруг это еще не планы? Вдруг Дима поспешил, вдруг не решился на приезд, а просто подумал, что было бы неплохо попытаться? Вдруг еще не получится? Не веря до конца самой себе, Снежана искренне надеялась, что так и будет. Что ничего не получится, лучше Диме оставаться на Кубе, в Испании, Португалии, хоть в Гондурасе или Бангладеше, где плотность населения настолько велика, что вероятность найти нужного человека — ничтожна. Снежана даже надеялась на то, что и Димы никакого давно не существует. Что ее брат теперь Мигель или Антуан, и явно не Ермолов, пусть лучше какой‑то Сальварос или на худой конец Иванов, чтобы искать было еще сложней.

Опомнилась девушка только тогда, когда из открытого на проветривание окна донесся звук орущей сигнализации. На одну из машин упала подтаявшая изморозь с крыши. Бросив взгляд на часы, Снежана ругнулась — заказчик должен был появиться через десять минут, а ее подготовка так и осталась лишь моральной.

Самым ужасным во всей этой ситуации казалось именно то, что сделать что‑либо было не в ее силах. Она никак не могла помочь брату, никак не могла повлиять на Ярослава, никак не могла вернуться в то время и помешать произойти тому, что произошло. Ей жизнь предоставляла лишь корить себя в равной степени за то, что сделала и не сделала, а еще переживать ото дня в день, что когда‑то два важнейших мужчины в ее жизни встретятся. В такие моменты нестерпимо хотелось, чтобы кто‑то забрал этот груз с ее плеч. Вот только некому…

Снежана вздрогнула, заслышав стук в дверь, но быстро взяла себя в руки — нельзя становиться параноиком.

Дверь открылась бесшумно. На пороге показался мужчина, скривившийся от слишком яркого освещения в комнате.

Не Самарский, и слава богу.

— Добрый день, Марк Леонидович? — повернувшись к вошедшему, Снежана окинула мужчину профессиональным взглядом.

— Да.

— Отлично, проходите, вешалка там, — она указала в противоположный угол, — подождите, пожалуйста, несколько минут, я сейчас закончу с подготовкой, и приступим.

Да, лучше отвлечься. От мыслей о Диме, о его проблемах, о ее проблемах. О проблемах в принципе. В ближайший час ей предстоит занимать делом, которое она любит, а еще — за которое очень неплохо платят. И сплоховать из‑за собственной рассеянности Снежана не хотела.

Отвернувшись к столу, Снежа не видела направленного на нее взгляда, долгого, недоверчивого, оценивающего. Не видела до той поры, пока не поняла — звука шагов в направлении к вешалке она так и не слышала, и вот в этот самый момент девушка развернулась.

— Что‑то не так? — оглянувшись, она поймала внимательный взгляд своей будущей «модели». Стало неуютно. Ей всегда было неуютно под взглядом мужчин. Многие женщины, девушки получают удовольствие, зная, что их разглядывают, она к числу подобных не относилась. В таких случаях возникало непреодолимое желание сжаться, а то и оказаться от этого самого мужчины подальше, просто потому, что разглядываниями может не ограничиться. И это не значит, что очередной кобель попытается «залезть под юбку», просто в очередной раз придется деликатно отказывать в номере телефона, свидании, общих детях и зятьях для мам.

— Нет, — мужчина отмер, моргнул несколько раз, направляясь наконец‑то к вешалке. Снежа подавила вздох облегчения. Так‑то лучше. В заинтересованном в ней бизнесмене она точно сейчас не нуждалась. Слишком они успешны, красивы и уверенны в себе. Подобные выводы Снежана сделала на примере одного конкретного человека, с которым Марка объединяли три первые буквы фамилии.

* * *

— Смотрите в камеру, пожалуйста, — съемка затягивалась. Вряд ли виной тому стал мужчина. Он вел себя куда лучше, чем изначально Снежана думала о нем. Деловито кивал, получив очередное указание к действиям: голову выше, улыбнитесь, посмотрите на меня, в сторону, на потолок. Причина была в другом — Снежа увлеклась. Увлеклась потому, что наконец‑то отвлеклась. От мыслей о Диме, о его возможном возвращении, о том, что делать с этим возвращением ей. Глядя на лицо мужчины напротив в объектив, девушка забывала на какое‑то время об этом.

Был он, матовый фон за его спиной, была она, камера в ее руках, был тихий рокот работающего кондиционера, звук щелчков фотоаппарата, изредка тишину разрывали ее тихие указания, а вот «модель» молчал. Всю съемку. Будто знал, что это — лучшее, что он может сейчас сделать.

Давным — давно Снежана сделала уже достаточно фотографии не то, что для рекламной продукции, для полноценного портфолио, но она продолжала методично нажимать на кнопку фотоаппарата, играя с фокусом, цветом, режимами, с молчуном напротив и со своими мыслями в догонялки.

— Еще долго? — он не выдержал на втором часу экзекуций. Почему‑то Марк думал, что процесс займет меньше времени, а девушка все снимала и снимала, не собираясь прекращать.

— Что? — она выглянула из‑за фотоаппарата, будто растерявшись. Даже не так, не просто растерявшись, будто он только что попытался отобрать у нее единственное важное и нужное, лишить ребенка игрушки.

— Ничего, — Марк невольно улыбнулся своим мыслям. В конце концов, это действительно не так‑то важно. Если его «мучения» доставляют удовольствие фотографу, почему бы не помучиться немного дольше?

— Нет, не долго, еще несколько минут, и вы можете быть свободны, — до Снежи наконец‑то дошел смысл его вопроса, и она снова спряталась за фотоаппаратом, на этот раз скрывая проступивший почему‑то румянец.

— Вы давно занимаетесь этим? — но, кажется, молчать модели, к сожалению, надоело.

— Снимаю? — девушка собиралась сказать, что ему лучше не разговаривать, чтоб не портить кадры, но в последний момент передумала. У нее уже достаточно материалов, а снять его в динамике, в процессе разговора, почему‑то тоже хотелось.

Странно, но он заинтересовал ее. Как фотографа, конечно же. Снежана даже попыталась объяснить себе причину такого интереса — слишком часто в последнее время она занималась съемками прилизанных, идеально причесанных и накрашенных моделей. Как девушек, так и мужчин. Нет, конечно, ей всегда было, что редактировать в фотографии, чтобы довести ее до идеального состояния, но тут… Сегодня было не так. По ту сторону объектива стоял не худощавый или сексуально подкаченный «ходячий трах» с ванильным лицом или наоборот — брутальной щетиной, гордо зовущейся «борода», которую сегодня считали эталоном этой самой сексуальности.

Перед ней стоял мужчина. Не идеальный. И именно в этом — до зуда в руках интересный. Сколько ему лет? Скорей всего за тридцать. Какой он? Достаточно высокий, выше ее на голову. Костюм идет этому человеку, но, скорей всего, джинсы с джемпером будут идти не меньше. А лицо… За полтора часа работы Снежана увидела через объектив множество мелких недостатков, обнаруживая каждый из которых радовалась, будто ребенок — слегка отросшие темно — русые волосы пора бы постричь, они начинали уже завиваться на концах, белки карих глаз покрылись мелкой красной сеточкой, которую придется убирать на фотографиях, но которая позволяет узнать о человеке хотя бы то, что со сном у него не сложилось. Нос с горбинкой, кажется, его ломали. Когда она просила его улыбнуться, в уголках глаз образовывались морщинки, а сама улыбка получалась немного усталой. Еще мужчине то и дело не давали покоя руки… Он невольно сжимал пальцы в кулак, а когда Снежа просила их разжать, смотрел на собственные ладони, как на инородный объект.

В каждой черте можно было найти какой‑то изъян. Изъян, подтверждающий человечность мужчины.

— Да, — улыбка Марка чуть дрогнула, а взгляд устремился в объектив, будто он пытался увидеть через него глаза собеседницы.

— Около десяти лет, — Снежана уже и не вспомнила бы, когда впервые взяла в руки фотоаппарат, но озвучив длительность своей «карьеры» практически в десять лет, сама удивилась тому, как летит время.

— Десять лет? — мужчина, стоявший до того вполоборота, повернулся к камере, сложив руки на груди.

— Немного меньше.

— Вы начали снимать в…

— Сейчас мне двадцать пять. Считайте, — сомнения мужчины были Снежане понятны. Никто и никогда не давал ей столько. Последние три года сказались на ней странно — сколько бы переживаний, мучений и терзаний она не испытала, внешне не изменилась ни на грамм. Она попыталась законсервировать свою душу, а высшие силы сделали то же с ее телом.

— Это достойно уважения, — считать вслух Марк не стал, оставив свое удивление при себе.

— Спасибо.

— Вам спасибо, — Марк чуть склонил голову, давая Снежане возможность сделать еще один кадр. Возможно, лучший за все время съемок.

Внимательный взгляд в объектив, все еще играющая на губах улыбка, еле заметные тени под глазами, вновь сжатые в кулаки ладони. Фотография вряд ли сойдет для бигбордов.

— Я закончила, — за то, что мужчина чинно стерпел практически два часа «мучений», Снежане захотелось его отблагодарить, именно так родилась первая в ее жизни улыбка, адресованная ему. Немного несмелая, неловкая, еле различимая. Кажется, она даже улыбаться разучилась. — Считайте, что мучения позади, — бросив еще один взгляд напоследок, Снежана отправилась к столу. Нужно было скинуть фотографии на ноутбук, чтобы избежать даже возможность эксцессов.

— Не могу сказать, что мучения были такими уж… — на полпути Снежа развернулась. Не ожидала, что он снова ответит. Ей почему‑то казалось, что на этом все и закончится — так же молчаливо, как появился, этот мужчина накинет пальто, попрощается, услышит от нее, что фотографии будут готовы на протяжении двух дней, скажет, что на этот счет связаться лучше с его секретарем, а потом выйдет в ночь, туда, где кроются причины красной сеточки на глазах, морщинок на лбу, сжатых кулаков. Марк ее удивил. — Мы ведь так толком и не познакомились, Снежана.

Удивил сразу несколько раз.

— Ну, вы знаете, как зовут меня, я знаю вас, кажется, это называется знакомством, — губы девушки дрогнули в полуулыбке, а потом Снежа снова развернулась к мужчине спиной, продолжая свой вояж до стола.

— Я знаю не только, как вас зовут, я знаю о вашей карьере, длинной в десять лет, — а вот Марк двигаться не спешил. Он остался стоять под осветителями, провожая девушку взглядом.

Объяснить, зачем тянет, почему не благодарит, не уходит — толком не мог или не хотел. Да, скорее не хотел. Не хотел возвращаться из уюта студии, в которой существовал только мир этой комнаты, а время отмерялось щелчками фотоаппарата, в реальность. Туда, где есть причины для сжатых кулаков, проблем и сумбурных мыслей.

— Похвально, — вот только она не способствовала тому, чтобы Марку удалось задержаться. Своими короткими, деловитыми ответами будто подталкивала к двери. — Снимки будут готовы в…

— Что вы делаете сегодня вечером? — вопрос сорвался с губ сам собой. В тот же миг, как в голове мелькнула мысль — а вдруг дело не в комнате? Вдруг дело в ней? Вдруг ее присутствие поможет хотя бы на вечер забыть о мире проблем? Если это так — было бы прекрасно. Ему не нужна любовь до гроба, уж наелся, не нужны отношения, которые придется строить, по крайней мере, так Марку казалось, ему хотелось иметь хотя бы один вечер без проблем и ненужных мыслей. И он был не против провести этот вечер с незнакомкой, со следами ямочек на щеках.

— Занимаюсь вашими снимками, — она не оглянулась, только спина на секунду застыла, а обычно плавные движения Снежаны стали куда более резкими.

Такого она не ожидала. Точней, могла, конечно, ожидать. Не зря же он так смотрел, когда только вошел, но за два часа тишины и практически полнейшего безразличия к ней и фотоаппарату, девушка успела забыть, с чего все началось. Зря.

— И это нельзя перенести? — Марк шагнул в сторону стола, в ее сторону. И к собственному удивлению отметил, как девушка непроизвольно шарахнулась.

Никогда мужчина не считал, что его стоит бояться. Никогда его и не боялись. Уважали, относились с пиететом, иногда сторонились, но не боялись.

— Простите, я что‑то… — если изначально он сделал шаг в ее сторону для того, чтобы его предложение звучало более реалистично (со спиной, все же, разговаривать не так приятно), то теперь было искренне интересно, в чем причина такой странной реакции на него.

— Нет, ничего, — Снежа быстро взяла себя в руки, развернулась, справляясь с нервами, схватила со стола карандаш, попыталась с его помощью закрепить волосы на затылке. — Просто это лишнее. Ваше предложение, — она пояснила, будто сам он это понять был не в силах. — Когда я закончу со снимками, свяжусь с вашим помощником, с которым договаривалась о встрече.

Подтверждая свою уверенность и непоколебимость, Снежана бросила прямой взгляд на мужчину. Выдержала ответный, сначала непонимающий, брови Марка практически сошлись на переносице, вновь на лбу образовалась морщинка, а потом он будто понял… Или расслабился — на губах опять заиграла улыбка. Мужчина кивнул.

— Жаль, — и это была правда. Он не был бы против вечера в компании девушки. Впервые за долгие месяца у него вообще возникла такая мысль. И было искренне жаль, что мысли суждено остаться не реализованной.

Теперь кивнула Снежана. А за кивком скрыла вздох облегчения. Нет, продолжай он настаивать, ничего бы изменилось, сделал бы только хуже — такой у нее характер. Чем больше давят на нее, тем сильней сопротивление. Чем ниже гнуть веточку к земле, чем больней она врежет, когда вырвется из цепких пальцев. Снежана почувствовала облегчение от того, что ей не придется резко разговаривать с этим человеком. С незнакомцем, с которым они и не увидятся, наверное, уже никогда.

Просто девушке не хотелось разочаровываться в нем. Пусть он останется в памяти как тот, кто смог отвлечь от сумбурных мыслей хотя бы на два часа. Согласись она, возможно, у него получилось бы продлить эффект забытья, но она не согласится.

— Тогда…

— Тогда, вы рады будете, если я наконец‑то оставлю вас наедине со снимками, а сам скроюсь с глаз долой, — под откровенно смеющимся взглядом мужчины, Снежана немного стушевалась, опуская взгляд. Благо, он сам смотрел недолго, еще несколько секунд и Марк резко развернулся, направляясь‑таки к вешалке. Поднять взгляд девушка почему‑то не решалась, только слышала, как скрипнули половицы под ногами Самойлова. — С вами приятно было работать, Снежана, — будто между ними только что не произошла не совсем приятная сцена, будто не было его предложения и ее отказа, Марк снова подошел, протянул руку для рукопожатия.

— Спасибо, — она вложила свою руку в ладонь мужчины, почувствовала легкий натиск. — Надеюсь, снимки вас устроят.

— Я тоже.

Пройдясь напоследок взглядом по лицу напротив, Марк направился к двери. Жаль. Хотя, ведь уже через несколько минут он о ней и не вспомнит. Снова возвращаться в реальность, в жизнь с проблемами, мчать домой, надеясь, что… Что все хорошо. Ждать, когда «хорошо» закончится. В этом круговороте определенно нет места интрижке с фотографом.

— До свидания, — Марк погружался в гущу своих мыслей моментально и слишком глубоко, чтобы услышать прощание. Оно повисло в воздухе, так и не достигнув широкой спины в темном пальто. Он вышел на лестничную клетку, проигнорировав лифт, направился вниз по лестнице, по ходу набирая нужный ему номер.

— Ты звонила, Саша? — она взяла трубку сразу же, как делала всегда. Кто‑кто, а она ждала его звонков днем и ночью.

* * *

Снежана проводила мужчину взглядом, а потом так и застыла, разглядывая белую дверь.

Что с ней не так? Сколько будет длиться это «не так»? Оно излечимо?

Если бы это был первый раз, когда она вот так, не дав себе времени подумать, просто отказывается от ужина, обеда, завтрака, от простого звонка или сообщения. Нельзя сказать, что подобные предложения сыплются со всех сторон, как из рога изобилия. Но они есть. Есть всегда, и всегда заканчиваются приблизительно одинаково — она просто не дает им шанса. Не дает шанса себе. Почему? Потому, что надоевшей занозой в сердце сидит память о том, кто никогда и не спрашивал.

Ярослав никогда не спрашивал, а даже спроси — Снежана бы не отказала, потому, что это он. Он, а не Марк, осветитель, модель, писатель, политик, кто угодно.

— Снежана, какая же ты дура! — резко развернувшись, девушка опустилась на высокий табурет, спрятав лицо в руках. Как есть дура. Раз динамит других лишь потому, что сохнет по бывшему, с которым давно покончено, который никогда не вернется и даже думать о ней забыл.

У девушки вдруг возникло странное желание — помчаться следом, догнать Самойлова, сказать, что погорячилась, согласиться на предложение, и пусть он посчитает неуравновешенной, это будет куда лучше, чем грызть себя весь вечер мыслями о Диме, о своей ничтожности и несправедливости мира. Но этому порыву суждено было угаснуть, так и оставшись лишь в планах. Мотнув головой, Снежана включила ноутбук. Нет, ее удел — именно то, что она так ненавидит — вечер наедине со своими мыслями. Сама отказалась — сама мучайся.

И все было бы именно так, не подвинь она ноутбук ближе к краю стола, не задень тот стоявшую на краю чашку, а она… На пол полетели часы. Часы, оставленные Самойловым. Она сама попросила мужчину снять их, чтобы не пускали блики, не засвечивали фотографии, он снял, а надеть забыл.

Не давая себе времени на раздумья, Снежана схватила их с полу, на ходу набрасывая на плечи куртку, хлопнула дверью, вылетая на лестничную клетку. Она неслась по лестнице с такой скоростью, что казалось — не успей отдать часы владельцу, потеряет свой единственный в жизни шанс. Улица встретила ее мартовским морозом. Изо рта вырвался клуб пара, за ним еще один и еще. Девушка крутила головой, пытаясь понять, где может стоять машина Марка. Он не мог успеть уехать. Прошло не так‑то много времени, разве что и он мчал вниз, как угорелый. Но окинув стоянку взглядом трижды, никакой подсказки она не обнаружила. Ударила ладонью по карману куртки, надеясь найти там телефон, набрать помощника, узнать у него номер босса, а потом позвонить уже ему, но тот, как назло, остался в студии.

— Черт, — она редко ругалась. Запрещала себе. Пыталась воспитывать силу воли в малом, чтоб легче было в большом, но сейчас сдержаться не смогла.

И дело ведь не в часах. Она сможет вернуть их завтра, послезавтра, через неделю или месяц. Может не возвращать вообще, оставить себе как памятный сувенир. Может отдать лично или передать человеку, с которым свяжется насчет фотографий по электронке. Дело не в этом. Дело в том, что картинка, которая почему‑то мелькнула в голове, стоило увидеть лежащие на полу часы, не оживет.

Она не вылетит на улицу, не столкнется в дверях с Марком, который, вспомнив о часах, решит вернуться. Она не улыбнется застенчиво, протягивая находку, а он не поблагодарит. Не будет неловкой паузы в несколько секунд, а потом они не заговорят в унисон, он не усмехнется, давая право слова ей, и Снежана не скажет, что в кафе неподалеку варят неплохой кофе.

Ее новая история не начнется сегодня. Новый этап ее жизни, новый цикл не начнется сегодня. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.

Сжав часы в кулаке, девушка побрела обратно к зданию. Такой жалкой она не чувствовала себя еще никогда. И даже боль от того, что металл часов впился в мягкую кожу ладони, сейчас радовала, хоть немного отвлекая от собственных безнадежных мыслей.

Глава 2

— Мамацька! — лишь через пять минут усердных попыток привлечь ее внимание, Саша поняла, что она в комнате больше не одна.

Остекленевший взгляд, направленный до этого на входную дверь, девушка перевела на дочь.

— Что, малышка? — Саша попыталась улыбнуться, получилось не совсем так, как хотелось — чтоб беззаботно, искренне, открыто, но лучше, чем все дни до этого.

— Ты обесяла косицку! — Лиза важно продемонстрировала гребень, сжатый в одной ладошке, а потом одетую на запястье резинку — со звенящими подвесочками, красочную, любимую, подарок отца.

— Иди сюда, — подсадив совсем уже большую дочку на диван, рядом с собой, Саша забрала у нее из рук гребень, провела по мягким волосам. Раз, второй, третий… Гребень запутался в кудряшках, Саша попыталась справиться с колтуном так, чтоб Лизе не пришлось мчаться за выручкой к Глафире. Вроде бы получилось. Это у нее получилось. Почему же тогда все остальное идет в жизни наперекосяк?

Механическими, отлаженными движениями Саша разделила волосы на две пряди, заплетая любимую дочкину необычную косу. Это занятие должно было бы отвлечь, а получилось наоборот — она снова с головой нырнула в воспоминания. Воспоминания недельной давности, которые не отпускали до сих пор, мешали думать, жить, дышать, спать, есть и радоваться всему вышеперечисленному.

Она сама все испортила. На этот раз — окончательно…

* * *

— Ярослав? — когда Саша увидела машину Яра под подъездом, удивилась, но почему‑то посчитала, что это скорей всего заехал Артем, чтобы забрать какие‑то документы. Она считала так до тех пор, пока не увидела висящую на вешалке куртку мужа, в которой самолично снаряжала его утром в офис.

Бросив ключи на полку в прихожей, она прошла в квартиру. Самарский редко оказывался дома днем в последнее время — слишком много дел в фирме, кроме того, если они действительно собираются скрыться от всех на долгих десять дней в конце месяца — ему стоило обеспечить себе надежный тыл. Это Саша понимала прекрасно, а потому с каждым шагом сомневалась в реальности происходящего все больше.

Но нет, это действительно был он.

— Привет, — Саша растерянно улыбнулась, обнаружив мужа в спальне. Прежде чем оказаться тут, она зашла на кухню, в гостиную, даже в детскую, вдруг, он забыл, что сегодня у Лизы занятия и теперь переворачивает вверх дном весь дом, в поисках любимой дочери. Он заметил ее не сразу. Сначала, бросил очередные джинсы в и без того полную уже сумку, а потом обернулся на звук ее голоса.

— Привет, — его улыбка была куда более открытой, чем Сашина. Резко, быстро, как делал всегда, он подошел к жене, обнял, прикоснулся к губам, — где была?

— У Лизы группа, я отвозила ее… А что? — прожив с Самарским три года, Саша неплохо его изучила. Когда он не хочет заводить разговор на действительно важные темы, ведет себя именно так — отвлекал. Будто позабыв о сборах, он прошелся поцелуями по щеке жены, к шее, вернулся к лицу, не давая закончить фразу, накрыл ее губы своими. — Подожди, — веди он так себя при других обстоятельствах, Саша бы даже не думала о том, чтобы отстраниться, но мысли уже складывались в голове в замысловатый пазл, который, вряд ли мог ей понравиться. — Подожди, слышишь? — она увернулась от очередного поцелуя, заставила расцепить руки, сжавшиеся на талии.

— Жду, — в глазах напротив блеснула досада. Он явно надеялся, что разговора удастся избежать.

— Ты куда‑то едешь? — Саша заглянула за спину мужа, окидывая взглядом приличную стопку вещей, лежавшую на кровати и полусобранный уже чемодан.

— Да, — Яр не сдвинулся с места, продолжая закрывать ей проход в спальню.

— Куда? — прекрасно понимая, что он с удовольствием сменил бы тему, отступать Саша не собиралась.

— Работа.

В подобном русле разговор мог растянуться на часы — она задает вопросы, он отвечает одним словом, причем не конкретизируя. Куда? Работа. На сколько? Ненадолго. Зачем? Так нужно, Саша. Кому нужно? Работа… И так по кругу. Но Саша хотела не этого.

— Что за работа? Очередной проект? Или проблемы со старым?

— Почти, — Яр скривился. Врать жене он не любил. Когда‑то дал себе зарок, что это больше не понадобится и пытался его держать. Получалось не всегда — если не ложь, то недомолвки все еще существовали. Зачем ей знать и волноваться из‑за того, во что он все равно ее не посвятит даже под страхом смерти?

— Почти что? Ярослав? — а вот теперь отступила уже Саша. Тревога возросла во стократ, а вместе с ней родилось раздражение. С некоторых пор она нуждалась в ясности и искренности. Каждая недомолвка провоцировала слишком много сомнений и страхов.

— Малышка, мне нужно уехать на пару дней, ничего особенного… К субботе я вернусь.

— Почему тогда так срочно? Вчера ты не собирался никуда ехать. Или собирался, но меня поставить в известность забыл? — резко развернувшись, Саша вышла из комнаты.

Заводиться с полуоборота она тоже научилась у собственного мужа. И если обычно удавалось с подобным справляться, сегодня волнение, страх, мучающее уже несколько дней плохое предчувствие и усталость просили выхода.

— Саша, — Яр сделал то, чего Самарская хотела больше всего и одновременно опасалась — пошел следом, попытался поймать ее за руку, но девушка вырвалась, лишь зло сверкнув глазами.

— Что, Саша?

— Опять? — а вот теперь уставшим выглядел уже Ярослав. Он искренне надеялся, что угадал со временем, что Саша будет ждать окончания занятий Лизы в городе, что вернутся они уже после обеда, когда чемодан будет погружен в багажник, а ему придется лишь поцеловать растерянную жену на прощание, а дочери пообещать миллион первую куклу. Ранний же приход Саши стал не самым приятным сюрпризом.

— Снова, Самарский! Снова! — такое было с ней уже не в первый раз. Еще минуту тому совершенно спокойная, сейчас Саша готова была крушить все вокруг. Но главное — крушить стену его спокойствия. — Куда ты едешь? Я так понимаю, мне не положено было узнать об этом так? Мне нужно было застать тебя на пороге? Или получить записку на холодильнике? «Прости, я уехал туда, куда тебе лучше не совать свой нос, жди весточки?».

Ответить Ярославу было нечего — в идеале, все произошло бы именно так.

— Это так важно? — смиряясь с тем, что очередную бурю ему предстоит просто пережить, мужчина опустился на диван, следя взглядом за прохаживающей по комнате Сашей.

— Важно! Важно, Ярослав! Я волнуюсь за тебя, неужели не понятно?

— Не волнуйся, это просто дела…

— Какие? В какие дела ты не можешь меня посвятить? Я не совсем идиотка, Самарский. Ты снова ищешь Ермолова, я ведь знаю!

Три долгих года прошло с тех пор, как Дмитрий Ермолов, когда‑то друг Ярослава, перешел из разряда самых дорогих людей Самарского в категорию тех, с кем Яр планировал расквитаться.

Дима стал соучастником похищения Саши. Те часы, которые Яр не знал, где находится тогда еще не жена, но уже любимая, стали худшими в его жизни. Страх потерять ее — тем страхом, который не искоренит из сердца уже ничего, а осознание того, что ко всему этому кошмару причастен Дима — фундаментом для жажды найти друга. Не просто найти, найти и сделать так, чтобы он больше никогда не смог представить угрозу Саше, Лизе, его миру — его семье.

Он жил с такими мыслями три долгих года, и Саша не могла этого не замечать. Требовала поклясться, что он не будет искать встречи с Ермоловым. Сотни и тысячи раз говорила, что давно простила неудавшегося похитителя, уверяла, что с такой охраной, какой обеспечил жену и дочь Самарский, даже муха не пролетит незамеченной. Он делал вид, что верит, думает так же, а сам… Продолжал искать. Однажды, об этом проговорился Артем, начальник охраны Самарского, когда‑то Саша сама случайно нашла документы, фотографии, свидетельствующие о продолжающихся поисках. Из каждого этого случая вырастал скандал. Скандал, спровоцированный ее страхом и его упрямством. И оба эти чувства были так сильны, что победителя в споре определить так и не получилось.

— Да, — его односкладные, прямые ответы выводили куда больше, чем возможная ложь.

Саша резко остановилась, сжимая руки в кулаках. Хорошо, что Лизы нет дома. Меньше всего Самарская хотела, чтоб такой ее видела дочь. Щеки пылали от гнева и бессилия, голос предательски дрожал, грозя перейти на крик.

— Я же просила… — получилось предельно тихо. Она сдержалась из последних сил. Сдержалась от крика, от грубости, даже от слез.

— Что ты просила, Саша? Понять и простить? Я пойму, обязательно пойму, когда найду и буду убежден, что он никогда больше не появится в нашей жизни. И прощу, когда он получит по заслугам. Это не обсуждается, — еще минуту тому будто уставший, Яр резко поднялся с дивана, меняясь ролями — теперь все было как всегда — он подавлял ее волю одним своим присутствием и этим вечным «я так сказал».

— Не обсуждается? — Саша вскинула подбородок, бросая злой взгляд на мужа. Может, когда‑то, пребывая в статусе заложницы, она согласилась бы с такой формулировкой, ведь знала — с ним легче согласиться, чем сдвинуть скалу с места, но не теперь. Он хотел защитить ее и дочь, защитить свою семью, но проблема в том, что Саша хотела того же. Хотела защитить его.

— Ты хочешь ссоры?

— А мы уже ссоримся, Самарский, не заметил?

— Я не ссорюсь, Саша, я просто объясняю, что есть вещи, которые я обязан делать. Я обязан защищать вас, а потому…

— Потому рвешься на рожон? Он способен на все, Ярослав! На все! Был способен тогда и способен сейчас!

— Именно поэтому, я не могу позволить, чтобы он ходил где‑то рядом.

С уст Саши сорвался нервный смешок. Нет, в его словах не было ничего смешного, все было наоборот — они звучали слишком страшно.

— И что ты сделаешь?

— Найду…

— Это я слышала уже миллион раз, что потом? Найдешь и что? Убьешь? Ты хоть представляешь, что собираешься сделать с ним после того, как найдешь? Или так далеко ты не заглядывал?

— Саша…

— Молчи! — голос все же сорвался. — Молчи и слушай, Ярослав, — сделав вдох, Саша попыталась придать голосу уверенности. — Если ты дорожишь тем… Тем, что у нас есть… Ты никогда, слышишь? Никогда не будешь искать Диму! Если я хоть что‑то значу для тебя, ты выбросишь это из головы, и мы будем жить, как жили.

— А если нет? — Ярослав слушал ее молча, вот только лицо с каждым словом каменело все больше. Он не любил условий. Ставя других в рамки, ненавидел, когда так же поступают с ним.

— А если нет… — слезы щипали глаза, руки предательски дрожали, но страх пересиливал это. Саша готова была на все, лишь бы он передумал. Даже снова почувствовать, как по ней полоснут взглядом, злым, как когда‑то. Лишь бы выбросил из головы Ермолова. — Я не хочу иметь ничего общего с тем, кто ставит месть выше, чем чувства близких.

Полоснуть получилось у нее… Непроизвольно, но куда больней, чем мог бы он.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? — Яр застыл на полпути между диваном и выходом из гостиной.

И как бы Саша не хотела, пути назад уже не было.

— В своей мании, ты слишком похож на него, Ярослав. Слишком…

Только когда слова сорвались с губ, Саша поняла, что сказала и наделала. Не было вещи худшей, которая могла бы встать между ними. Лишь тень того, с кем, Ярослав знал и сам, часто бывает слишком похож. Тень того, схожесть с кем, по сути, и стала первым шагом в чувствах Саши.

— Я. Не. Он. Саша, — нет, в его взгляде не было злости. Боль. Чистая боль. Боль, причиной которой стала она.

В кромешной тишине Ярослав вышел из гостиной, вернулся в спальню. Боясь пошевелиться, Саша долго просто стояла, прислушиваясь к доносящимся из смежной комнаты звукам. Он продолжал собираться, а у Саши с каждой секундной все больше холодело сердце.

— Господи, — осознав, что она только что сказала, девушка обессилено опустилась на кресло. Из ступора ее вывел только звук шагов — сначала в спальне, потом в коридоре, в прихожей.

Она метнулась к двери.

— Завтра прилетает Глаша, сама решай, что скажешь ей, — он даже не обернулся, закинул сумку на плечо, другой рукой схватил висевшее на вешалке пальто. — Лизе я позвоню вечером.

Осознание того, что сейчас происходит, сковало сразу и разум, и тело Саши. Она могла только молча следить за тем, как он проворачивает ключ в замке раз, потом еще раз, и еще. Как дверь открывается, он переступает порог…

— Ты этого хотела? — а брошенный напоследок взгляд заставил сердце пропустить удар.

Этого ли она хотела? Нет.

Она хотела, чтобы из жизни пропало даже упоминание о Дмитрие Ермолове, а вместо этого…

Очень давно, чертовски давно Ярослав клялся ей, что если она захочет — он уйдет. Просто потому, что он не такой, как тот, другой. И всего нескольких ее слов хватило, чтобы Самарский исполнил свое обещание.

Он не такой как ее отец.

Дверь за мужчиной закрылась, а Саша продолжала стоять, не в силах сделать вдох. Он ушел. Не уехал на поиски Димы. Не в очередную командировку. Он ушел. Ушел, как обещал сделать, если она захочет.

Ушел из‑за брошенных ею же слов.

«Я. Не. Он. Саша».

— Что я наделала? — спрятав лицо в ладонях, Самарская выдохнула, пытаясь осознать хоть что‑то.

Худшее, что она могла совершить — сравнить Ярослава со своим отцом, Константином Титовым. И, кажется, именно это она и сделала…

* * *

— Глааася! — Саша почувствовала, как мягкие волосы ускользают из‑под пальцев, моргнув, попыталась вновь сосредоточиться на реальности. — Мамоцька опять задумалась, — забрав из рук Саши гребень, Лиза помчалась в кухню, чтобы доверить плетение косы той, в ком была уверена на все сто — Глафира справится с задачей на ура.

А Саша… Закрыв лицо руками, она дала волю слезам, в сотый и тысячный раз коря себя за то, что натворила.

Брошенное напоследок «ты этого хотела?» эхом раздавалось на периферии памяти ежесекундно. Нет. Она хотела не этого.

Она даже не могла до конца понять, как все получилось так… Так неправильно. Между утром, в которое, уходя, Ярослав в миллионный раз сказал, что любит, а она в шутку ответила, что спать любит больше, и днем, когда он ушел, даже не хлопнув дверью, прошло несколько часов. Обычных часов их привычной жизни. В которые все было как всегда. Но хватило одной фразы. Одной чертовой фразы, чтоб отправить все в тартар.

Возможно, в жизни обычной семьи сравнение женой мужа с отцом — явление нормальное, часто лестное. В этом смысле, нормальной семьи у них не получилось.

Когда‑то Константин Титов был для Саши личным божеством. Самым любимым, нужным, важным в мире человеком. Пусть он предпочитал общению с ней все, что только возможно, это не давало ей права свергнуть отца с пьедестала. Он вырастил ее сам. Ведь мать бросила их, когда Саше было всего четыре. Не намного больше, чем сейчас Лизе. Долгих семнадцать лет, после исчезновения женщины, считающейся ее биологической матерью, Саша была уверена — Константину приходится жертвовать многим ради ее счастья и благополучия, а его холодность — следствие боли. Возможно, так оно и было. Но она понятия не имела, что за боль гложет отца.

Все изменилось в один день, когда Саша узнала правду. Жуткую правду об отце и причинах, по которым ее мать пропала из их жизни.

Как пережить известие о том, что любимый папа, оказался жестоким убийцей? Человеком, забравшим у нее мать? Саша вряд ли смогла справиться с этим, если бы не Ярослав. Он караулил ее сон ночами, отогревал душу днями, стал единственным нужным лекарством, способным помочь справиться с болью.

И как она ему отплатила? «Ты слишком похож на него…»

— Сашенька, — девушка вздрогнула, когда в комнату заглянула Глаша.

— Да? — пытаясь сделать это незаметно, Саша утерла глаза, повернулась к когда‑то няне Самарского, а теперь лучшей бабушке для Лизы, улыбнулась, как могла.

— Идем пить чай, малышка. Хочу с тобой поговорить, — каким бы мягким взглядом Глаша не смотрела, Саша знала — это не предложение, это прямой приказ. И разговору быть, потому лучше не сопротивляться. Кроме того, он нужен не только Глафире, в первую очередь, в нем нуждается сама Саша.

* * *

Лиза не сопротивлялась, когда Глаша попросила ее поиграть в своей комнате — схватив куклу, она деловито кивнула, а потом молча проследовала прочь. Это удивило и Сашу, и саму Глафиру, которые прекрасно помнили о том, кто умеет в этом доме торговаться лучше остальных. И это был не делок — Ярослав, а его дочь. Лишь у порога она остановилась:

— Только быстло, — девочка бросила суровый взгляд на мать, покачала головой, а потом пошла дальше.

Дети иногда бывают куда серьезней взрослых. Будь Саша хоть в немного лучшем настроении, посмеялась бы, но сейчас было не до смеху.

Глафира действительно заварила чай, наполнила ароматным бергамотовым напитком две чашки, а потом села напротив Самарской, впиваясь в лицо девушки пристальным взглядом.

— Что у вас произошло?

И если изначально, Саша собиралась рассказать все как на духу, облегчить душу, то набрав в грудь воздух, получилось только… шумно выдохнуть.

— Он забрал вещи из кабинета.

Глафира приехала к ним несколько дней тому. Узнав, что Ярослава нет, даже не подала виду, что удивилась или тем более обиделась. Мало ли?

Саша на вопрос о муже проблеяла что‑то невразумительное, а вот Артем юлить не стал. Глафира уж не знала — сделал он это по незнанию или неосторожности, когда начальник охраны Самарского заехал днем, он направился прямиком в кабинет.

— Ярослав Анатольевич просил привезти кое — какие вещи.

— Куда? — Глаша застыла на пороге личной комнаты Яра, следя за манипуляциями охранника.

— К нему, — не замечая ее удивленного взгляда, Артем выбирал какие‑то папки.

— В смысле, к нему? Отправить?

— Зачем отправлять? — закончив, мужчина выпрямился, непонимающе уставился на няню Самарского. — Я сам отвезу в офис.

— В офис?

— Да… — Артем бросил подозрительный взгляд на Глашу. Кажется, понял, что взболтнул лишнего, но отступать было поздно.

— Он в Киеве?

— Ну да… — теперь на лице Артема явно читалось желание прикусить язык или улизнуть от разговора. Но не тут‑то было.

— Если он в Киеве, то почему..?

— Понятия не имею, Глаша, простите. Я не лезу в их дела. Спросите у Саши, — посчитав, что лучше слыть трусом, зато живим трусом, Артем просочился мимо всеми любимой Глафиры, уносясь из квартиры.

А Глаша так и осталась стоять, в попытке осмыслить то, что только что услышала. Самой осмыслить не получилось, потому, ответ предстояло держать Саше.

— Так что произошло, малышка? Вы поссорились?

И опять Саша нашла в себе силы только кивнуть.

Слишком часто в последнее время у нее пропадал дар речи. Тогда, когда Яр уходил, она ведь тоже не смогла и слова сказать.

— Настолько, что он… Ты хоть знаешь, где он?

— Знаю, — Саша опустила взгляд, следя за тем, как чаинки раскрываются в чашке. — В нашей старой квартире. Я дура, Глаша. Просто дура, — со столовыми приборами разговаривать было легче, чем признаваться во всем человеку. — Он снова собирался заниматься поисками Димы. А я больше не могу так! Не могу постоянно за него волноваться. Прошло три года, о нем — ни слуху, ни духу. Я надеялась, он успокоится, забудет. А он никогда не забывает. И теперь опять собирался куда‑то ехать на его поиски. Я сказала… — Глаша поймала мимолетный загнанный взгляд, а потом Саша снова сосредоточилась на глади чая. — Я сказала, что он ведет себя как отец.

Девушка ожидала какой‑то реакции — подтверждения, что действительно дура, непонимания, жалости, но Глаша осталась безучастной, по крайней мере, внешне.

— А он?

— Он ушел. Просто ушел. Спросил, этого ли я хотела.

— А ты хотела этого? — теперь Саша обводила взглядом комнату, все так же избегая смотреть в глаза Глаше.

— Нет, — от окна к плите, за спиной няни Самарского. — Не знаю, — поверх ее головы, в сторону двери. — Не знаю, Глаша, я ничего не знаю! — обратно к окну, а потом с мольбой прямо на Глафиру. Будто она могла знать. — В последнее время, у нас все сложно. Очень сложно. Иногда — слишком сложно, и дело ведь не только в Диме.

— А в чем? — Саша удивлялась тому хладнокровию, с которым Глаша вела свой допрос. Хотя, именно поэтому, ей скорей всего и было настолько легко открывать душу. Жалей ее Глафира или ругай, Самарская давно бы вновь сменила слова на слезы, а сейчас хотелось именно говорить.

— В нас. Он устает, я раздражаюсь, мы ругаемся. Я злюсь на себя, раздражаюсь еще больше, мы снова ругаемся, и так по кругу. Но самое ужасное… — очередной вздох показался самой Саше слишком тяжким. — Я думаю… Глаша, может так лучше?

— То, что он ушел?

— Да.

— Кому?

— Нам. Может, это правильно?

— Я надеюсь, ему ты это не говорила? — как бы бесстрастно Глаша не выглядела, ее сердце обрывалось на каждом слове девушки напротив. Все сказанное звучало для нее абсурдно. Начиная от причин ссоры, заканчивая мыслями о правильности ухода Ярослава.

— Нет.

— И то славно, — оставив в покое свою чашку, Глафира встала, обошла стол, опустилась на соседний с Сашей табурет. — А теперь слушай меня, малышка. Это все глупости. Ты совершила глупость, он тоже погорячился. Такое бывает. У всех. Но это не повод впадать в крайности. Вы нужны ему, а он вам. Ты не сможешь без него, а он без тебя. Понимаешь?

Саша кивнула.

— Ты пыталась с ним поговорить?

— Мы говорили, — Саша вспомнила их единственный разговор по телефону, двухдневной давности и непроизвольно поежилась. Она успела забыть, насколько Самарский умеет быть по — деловому холоден, насколько он умеет быть холоден к ней. — Но я не… Мы говорили не о том.

— А о чем? — не сдержавшись, Глаша хлопнула в ладоши. — Как можно было говорить не о том?

— Он бы не дал мне… Это Ярослав, Глаша. Он бы не дал мне и слова сказать, ему не нужны мои извинения.

— Конечно, не нужны, Сашенька. Ни ему, ни тебе. Извинения никому не нужны. Нужно понимание — ему — что ты не считаешь его циничным уродом, а тебе, что он услышал тебя.

Саша скривилась, осознавая, что Глафира сто раз права. Именно так, в сущности, она и обозвала Ярослава. Константин Львович был когда‑то самым настоящим циничным уродом.

Глафира знала правду обо всем, что когда‑то раскололо жизнь Саши на «до» и «после». Знала, и не подбирала выражений, характеризуя ситуацию. А Саша о подобном и не просила — лучше суровая правда, чем постоянные приукрашивания.

— Выбрось из головы эти глупости, Саша. Поняла? — Глаша взяла лицо Самарской в ладони, заглядывая наконец‑то в глаза. — Это все ваша дурь. Твоя и Ярослава. Вы любите друг друга и Лизу. Она уже спрашивала, где папа? — Саша попыталась кивнуть. — Если не хочешь врать собственной дочери и чувствовать себя глупо уже с ней — поговорите с Ярославом.

— Он не станет…

— Станет. Сделай так, чтоб стал. Ты его жена или кто? Ты знаешь его лучше, чем кто угодно. Сделай так, чтоб выслушал. В субботу у Ярослава День рожденья.

— Да, но…

— Значит, сделай это в субботу. Ты будешь там, — Саша хотела возразить, но Глафира не дала, шикнув. — Будешь там, с ним. Так настоящая любящая жена. Поддержишь его, поможешь, если понадобится, а потом вы поговорите.

— Глаша, — Саша покачала головой, закрывая глаза. Почему‑то она была уверена — просто так все не будет. Просто не будет. — Я так устала, Глашенька, — тяжелая голова девушки опустилась на плечо лучшей в мире бабушки для Самарской младшей.

— От него? — посчитав, что разговор окончен, Глафира вмиг вновь стала доброй, милой, теплой, пахнущей корицей лучшей в мире целительницей душевных ран, ласковая рука прошлась по каштановым волосам Саши.

— Без него, — ответ Самарской практически полностью заглушила ткань кардигана Глаши. Все непременно закончилось бы слезами, если бы не одно «но».

— Мне глусно одной! — на пороге вновь появилась Лиза, на этот раз — вооружившись уже тремя куклами. — Хватит сусукаться, — дочь взяла от отца многое, в том числе и уверенность в силе своего слова — шушукаться тут же перестали, и стало как‑то не до слез. При Лизе — стыдно, да и Ярослав бы не обрадовался, узнав, что Саша заливает слезами дочь.

Он бы посмотрел недовольно, под каким‑то предлогом оставил Лизу с Глафирой, узнал бы причину слез наедине, а потом… В общем, больше бы Саша не плакала.

Да, без него определенно намного хуже, чем бывает из‑за него.

Глава 3

— Cuidado! — велосипедист, мчащийся в неизвестном направлении вопреки всем правилам движения и с угрожающей скоростью, толкнул пешехода.

* осторожно! (исп.)

Толкнул прилично, мужчина даже отступил, оттоптав ноги еще одному пешеходу, оказавшемуся некстати слишком близко.

— Придурок! — ругательство полетело в спину борзому велосипедисту. Только жаль, взглядом он не испепелялся, а угнаться за ним было нереально, а то бы… Дима себя знал — если был бы уверен, что догонит — помчал бы следом, стянул с велосипеда, а потом объяснил, как положено вести себя с важными господами.

Хотя… Пусть считает, что сегодня ему чертовски повезло — Дима был в отличном настроении.

В десятый раз за утро, мужчина провел рукой по волосам, наслаждаясь новыми ощущениями — когда он стригся в последний раз? Так коротко — еще в университетские времена. Это бабы чуть что — сразу в цирюльню, стричь, красить, вить или прямить. Он был постоянен — любил свою чуть старомодную прическу как доказательство статуса — только люди с высоким статусом могут позволить себе забить на общественное мнение и выглядеть так, как душе угодно. Он мог. А потом… А потом было уже как‑то не до причесок.

Раньше, пальцы бы прошлись по глади прилизанных блондинистых волос, нащупали бы материю резинки, спустились по коротенькому хвостику, а теперь подушечки пощекотал короткий ежик. Он не баба, жизнь менять, обкорнавшись, не собирался, просто нельзя уж совсем без конспирации.

Сегодня в Гаване было жарко, впрочем, в Гаване было жарко слишком часто. Такое впечатление, что весь сброд вылез на улицу, «насладиться» зноем, мужчины светили вываленными пузами, женщины обмахивались подручными предметами, вместо веера часто им служили совсем уж несуразные вещи, зато дети были счастливы — им все равно, зной или холод — лишь бы ржать и пакостить.

Кто‑то толкнул Диму плечом, а потом рассыпался в извинениях, кто‑то просто толкнул, кого‑то толкнул сам Дима. Удивительно, но здесь, в одном из опаснейших районов города, а может и мира, он чувствовал себя прекрасно. Хотя, что удивительного? Он ведь сам… опасен.

Усмехнувшись своим мыслям, Ермолов полез в карман хлопковых штанов, собираясь щедро одарить уличного музыканта, просто потому, что сегодня у Димы было удивительно хорошее настроение.

Правда кошелька он не нашел — не зря толкали.

Надо бы расстроиться, узнать, что за велосипедный десант карманников объявился в районе по своим каналам, но и это сейчас казалось глупостью.

— Hijo de puta, — ругнувшись для проформы, Дима пошел вперед медленней, теперь совсем уж расслаблено — утрата кошелька — мелочь по сравнению с теми мыслями, которые роились в голове. Он возвращается.

* Hijo de puta — ругательство (исп.)

* * *

В жизни Снежи прошло три года. В жизни Самарского с его золотой девочкой прошло три года. Прошло три года после смерти Титова и Шутова.

А в его жизни прошло далеко не три года. Три десятилетия, столетия, тысячелетия. Чертовски много времени прошло с того момента, как его самолет взмыл в небо над Борисполем. Бежал он, подгоняемый страхом и нетерпением, с чувством, что сделал то, что хотел — отомстил, но остаться не рискнул — жить хотел больше, чем увидеться с Самарским «напоследок».

Он не готовил себе пути отступления, ведь решение помочь‑таки похитителям тогда еще Александры Титовой пришло спонтанно, и летел Дима тогда в неизвестность. Даже неважно было куда — главное, подальше из Киева.

А потом начались долгие дни и недели неизвестности, опасений, откровенных страхов, иногда перерастающих в маниакальные. Месяц он провел в номере гостиницы в пригороде Мадрида, боясь даже нос высунуть. Диме казалось, что в каждую секунду на пороге может возникнуть Самарский. Не просто возникнуть — он явится, чтоб отомстить. Целый месяц Дима просыпался по ночам в холодном поту, прислушиваясь к шорохам за дверью, так и не зная, чем все закончилось там, в Киеве.

В те долгие дни его мучила совесть. Странно, но именно тогда он наконец‑то понял, что такое совесть. Нет, Титову было не жалко. Ее вина во всем случившемся тоже была. Корил Дима себя за то, что оставил дома Снежу.

Долго страх за себя и стыд перед ней боролись в Диме, не давая переступить порог безопасной комнаты гостиницы, но вечно сидеть там он не мог.

Первый выход в мир, после месячного затворничества, стал пиком его трусости. Ноги подкашивались, стоило услышать любой оклик, в каждом лице виделся Яр, Артем, его прихвостни, Титова, Снежа, все… Не давая себе времени передумать, он купил тогда сим — карту, какой‑то телефон, положил на счет вдоволь денег, чтобы совершить один единственный звонок — сестре.

— Алло, — даже эти четыре буквы вымолвить оказалось сложно.

— Дима? — а вот ответ Снежаны прозвучал так, будто она одновременно верит и не верит, счастлива его слышать и ненавидит.

— Да, у меня мало времени, — достаточно быстро взяв себя в руки, он начал их разговор. Не рассказывал ничего о себе, только спрашивал.

Оказывается, его план не сработал. Титову спасли, Шутова пристрелили при задержании, историю замяли, Снежану даже не вызывали к следователю, значит, по делу он не проходит… Странно…

Опять идиотское благородство Самарского? Или теперь Титовой? И по отношению к кому? К нему или Снеже? Эти вопросы сестре он не задавал — не было ни времени, ни желания. Главное он узнал — ей ничего не угрожает, а вот ему…

Первый месяц он боялся возмездия особенно, но это не значит, что по прошествии тридцати дней прошел и страх. Нет, страх остался, просто ко всему ведь привыкаешь, и к этому можно привыкнуть.

Денег у него было много — достаточно, чтобы провести так, по меньшей мере, полгода. Так — это вылезая из подполья только чтобы поесть и позвонить. Но времени, проведенного наедине с собой, хватило на то, чтоб Дима понял многое, в том числе и то, что прятаться ему предстоит не полгода. Самарский не забудет. Ни его, ни его предательства. Будет искать, рыть землю, перевернет вверх дном весь Мадрид, если это понадобится, а когда найдет… Вот тут Дима не был уверен, что будет после их встречи. Он пошел по отношению к другу на крайность — готов был отобрать самое дорогое, но готов ли Самарский сделать то же? У Димы не было чего‑то, дороже собственной жизни. Готов Самарский его убить? Ермолов предпочитал об этом не думать. Куда важней было решить — как отсрочить момент их встречи.

Нельзя сказать, что он искал, скорей нашли его. Нет, он не размещал CV на сайтах поиска работы, Димы Ермолова ведь больше не должно было существовать. Вряд ли он сошел бы за Мигеля, да и Хуан из него такой себе, а вот эмигрант из Беларуси — Михаил — другое дело. Со своим новым именем Ермолов себя не ассоциировал, это было не нужно. В тех кругах, в которых он оказался — конспирацию чтили все, а обращались друг к другу вовсе не по именам.

Чем может заниматься когда‑то бизнесмен, а потом практически совершивший побег преступник? Явно не строить дома. Работу Дима нашел в той же «отрасли», что помогла ему когда‑то превратиться в Михаила.

Как проворачиваются дела с поддельными документами, Ермолов знал достаточно поверхностно. Когда‑то и сам прибегал к подобным услугам, еще в Киеве, но то было мелочью, скорей баловством. А тут, как оказалось, это бизнес. Неплохой бизнес, в котором нашлось место и для него. Не самое хлебное, не самое безопасное, зато дающее возможность обзавестись связями и уверенностью — если когда‑то его начнут разыскивать — он тут же узнает, сарафанное радио среди подобных ему работает отменно, с возможностью получать информацию, как из полиции, так и из других подобных «бизнесов» — бродяжничество, наркоторговля, карманничество, поддельные документы — ведь это все налаженные механизмы, структурированные пирамиды, находясь в которых чувствуешь себя их частью.

Год Дима провел в Мадриде, налаживая контакты, прощупывая почву, копя знакомства и стоя планы. Хотя план был прост — двигаться дальше, оседать глубже, становиться на ноги более устойчиво. Судьба в этом способствовала — из практически шестерки, мальчика на побегушках, на которого полетят все шишки, в случае чего, Дима превознесся в ряды середняков, поднявшись на несколько ступеней пирамиды, а потом…

Ему поступило неожиданное, но очень заманчивое предложение. Если когда‑то он бы еще думал, взвешивал, сомневался, стоит ли рисковать, то теперь решение пришло само — он согласился сменить профиль. Новая «работа» требовала переезда, что Диму нисколько не смутило — сматывать было давно пора, до него наконец дошли слухи, что кто‑то ненастойчиво, но ищет блондина — Диму.

Так он оказался в Португалии, а потом и по ту сторону океана. В таких местах, в которых не рады были туристам, где лучше не светить своим телефоном, а за пазухой желательно всегда носить нож. Но и на этот счет страха у Димы не было. А что самое странное — в какой‑то момент он понял, что не боится больше и того, что его найдут. Ну найдут, и что? Разборки с ним — это больше не месть бывшему другу, это встревание в бизнес, грязный бизнес, который Самарскому не по зубам. Тот любит честность. Даже от похищения долго отказывался. Придурок.

Честный придурок. С каждым днем Дима все яснее понимал, насколько они разные. Насколько Самарский далек от того, чем занимается Дима и насколько его прежняя жизнь напоминает детский сад по сравнению с тем, во что она превратилась сейчас. Но он не жалел. Иногда скучал, по Снеже, конечно, по беззаботности, которую иногда себе позволял, по родному языку и знакомым лицам, но не жалел.

Если бы начал жалеть — сошел бы с ума. Так он оказался на Кубе, а теперь, кажется, пришло время совершить вояж на родину.

* * *

Мобильный телефон Дима с собой не носил — дурное дело. Все равно вытащат, а менять их как перчатки уже порядком надоело. Если он кому‑то нужен, его найдут и без телефона — подошлют какого‑то пацаненка, передадут записку.

Тем более, сегодня — у него выходной.

Проснувшись в отличном расположении духа, Дима отправился стричься. А теперь…

Ему нравилось водить рукой по волосам. Это символично — возвращаться нужно, оставив груз здесь. Пусть возвращается он не навсегда, пусть и триумфальным это возвращение вряд ли будет, но стрижка стала символичной.

Мужчина завернул за угол, чувствуя облегчение от холодка и сырости, в которую был укутан переулок. Отойдя на пару шагов от шумной улицы, не слышны были уже визги детворы, крики женщин и мужчин, клаксоны немногочисленных автомобилей.

Без стука, Дима толкнул такую же темную, сырую, прохладную дверь, каким было все в этом закоулке. Кухня местного бара встретила его запахом прогорклого масла и каких‑то специй.

— Usted vino!* — со стуком опустив поднос с пустыми стаканами на не слишком чистый стол, у Димы на шее повисла девушка.

* Ты пришел! (исп.)

Не просто повисла — не особо смущаясь насмешливых взглядом кухонным рабочих, она практически выбила из вошедшего воздух, впечатав спиной в дверь. Новую прическу девушка тоже оценила, проводя тонкой ладошкой «против шерсти».

— Quiero llamar,* — Дима бережно отцепил от себя руки мулатки, кивая на висящий на стене телефон. От ее обиды мужчину спасло то, что в этот самый момент на кухню пожаловал владелец забегаловки.

* Мне нужно позвонить, (исп.)

— Trabajar, Ilse! O salario tambiИn recibirА un amante!* — вряд ли Хуан лишил бы собственную дочь зарплаты, но прикрикнуть на нее он любил.

* Работать, Ильза! Или зарплату тоже будешь получать у любовника! (исп.)

Надув губы уже на отца, Ильза вновь подхватила поднос, направляясь в зал. Уже у выхода, она наградила Диму очередным влюбленным взглядом.

Ильза не была любовью всей его жизни. В отличие от идиота Самарского, подобным Дима никогда не маялся. Просто хорошая непотасканная еще любовница, обладающая определенными талантами в постельных делах, ночи с ней неплохи, да и лучше с ней, чем бояться получить «подарок» в виде сифилиса от очередной проститутки.

Хуан был не против, считая Диму уважаемым человеком, возможно, конечно, надеялся, что когда‑то этот богатый иностранец поведет ее под венец, но вслух свои предположения не высказывал.

— Llamada,* — получив разрешение уже от «свекра», Дима проследовал к телефону.

* Звони, (исп)

Отсюда Снеже он звонил не часто — чередуя с еще сотней разных мест. Просто сегодня был близко, решил зайти.

Не так давно он уже говорил, что возможно, приедет. Теперь, возможность стала немного более определенной, чем он непременно хотел поделиться с сестрой.

— Алло, — взглянув на часы, Дима ругнулся про себя — он почему‑то постоянно забывал о разнице во времени, то и дело будя сестру посреди ночи. Вот и теперь голос звучал тихо, хрипло.

— Hola, hermanita!* — у него же каждое слово будто сочилось энтузиазмом.

* Привет, сестренка! (исп.)

— Что?

— Говорю, привет! — мужчина окинул взглядом кухню, убеждаясь, что никому нет дела до его разговора. Хотя, даже будь им дело — все равно ни черта бы не поняли. Вот только от привычки сложно отказаться — а он привык подозревать, осторожничать и прятаться.

— Привет, — она всегда отвечала немногословно и как‑то испуганно. Будто над душой постоянно стоял Яр, слушая каждое их слово.

Не стоял, они выяснили это практически сразу. Через нее выйти на Диму Ярослав не пытался никогда. Честный, придурок. Не стал бы использовать ее в деле, касающемся только их. Эта честность бесила Диму иногда до спазмов в желудке. Бесило то, что Самарский — чистенький, а он — ходячее доказательство греховности человечества, хоть Дима искренне считал — во всем виноват не только он, но и Яр.

— Помнишь, я говорил, что возможно приеду? — на той стороне промолчали. — Ну, так вот, скоро — это совсем скоро, Снежок.

На что он рассчитывал? Вряд ли на визг от радости, прыганья на кровати, но никак не на:

— Может, не стоит?

* * *

Снежу действительно разбудил звонок.

И если первых несколько секунд она просто не могла понять, почему будильник вдруг решил сработать среди ночи, то стоило только предположить, кто может звонить в такую рань, сердце замерло.

Так было всегда — каждый раз, видя на экране мобильного незнакомый номер, душа девушки падала в пятки. Она боялась, что однажды ей позвонит не Дима. Позвонит незнакомый человек, чтобы сообщить, что… все плохо. Все уже непоправимо.

— Алло, — а в те несколько секунд, что разделяют ее обращение и ответ с другого континента, Снежана обычно успевает живо представить себе эту картину во всех красках.

— Hola, hermanita! — незнакомые слова на чужом языке подействовали лучше любого бодрящего — Снежа резко села в кровати, прижав свободную руку в груди.

— Что? — Нет. Пусть это будет он. Пожалуйста, пусть будет он.

— Говорю, привет! — ее облегченно вздоха на той стороне слышно не было, слишком там шумели.

— Привет, — выставив руку перед собой, Снежа следила за тем, как конечность бьет мелкой дрожью.

— Помнишь, я говорил, что возможно приеду? — дрожать рука перестала, видимо, это следствие того, что ее не совсем счастливая обладательница впала в ступор. — Ну, так вот, скоро — это совсем скоро, Снежок.

Если бы он не ошарашил ее так звонком, потом обращением, а теперь этой новостью, Снежана среагировала бы по — другому, но сейчас на языке крутились единственные слова, кажущиеся верными:

— Может, не стоит?

— В смысле? — брат явно опешил.

— Не надо, Дим. Ты ведь там устроился, правда? Ты сам говорил, что у тебя достаточно денег, новая жизнь, новые люди вокруг. Сам говорил, что там тебе комфортней, чем было здесь. Не надо.

— Ты не хочешь меня видеть? — если кто‑то другой посчитал бы его тон просто холодным, Снежа услышала обиду. Горькую обиду, которую нанести может только близкий человек. И ее нанесла она — сестра, но по — другому, было бы куда хуже.

— Я хочу, но я… Я боюсь. Что будет, если ты вернешься? И зачем? Главное, зачем, Дима? Чтобы прятаться?

— Думаешь, я буду от него прятаться?

— Думаю, ты не дурак, а значит — будешь.

— С чего вдруг? — Снежана слышала, что с каждым ее словом, брат раздражается еще больше. Но если это поможет его отговорить, она готова была даже перетерпеть эту ссору. Уже далеко не первую. — Больше трех лет прошло. Кроме того, никто же не пострадал! Если он захочет дать мне в морду — то, пожалуйста, мне тоже есть за что его поколотить.

— Ты бредишь! — сон давно уже как рукой сняло, а теперь, Снежа даже не пыталась сдерживаться от того, чтоб не повысить голос. — Что значит никто не пострадал? Ты человека похитил, Дима! Саша лежала в больнице неделю! Она чуть ребенка не потеряла! О чем ты?! — в такие моменты Снежане казалось, что Дима даже до конца не осознает, что сделал.

— Три года прошло…

— Да хоть десять, Дима! Пройдет десять и двадцать лет, а он по — прежнему будет тебя искать! — впервые Снежана облачила в слова то, что постоянно держала в мыслях.

— Ну, так я сам приду. Но не так, как хочет он.

— Дима…

— Все, закрыли тему, — слушать ее он не хотел. Блокирую любое зерно благоразумия на корню. — В субботу…

— Да, — смиряясь, Снежана устало закрыла глаза. Вот за что? За что все это на ее голову?

— Он устраивает праздник?

— Да.

— И ты…

— Да, Дима. Я иду. Потому, что… — самой себе Снежа не могла ответить: почему? Почему согласилась на личное приглашение Самарского. Почему не придумала отговорку. Почему, зная, что он пригласит, не купила себе на это же время билеты в Днепр или любой другой город, страну, планету. Почему не ложится спать под открытым окном с мокрой головой, надеясь заболеть и получить официальную причину не прийти. Не знала. А еще не понимала, зачем он ее туда звал. Зачем изредка звонил? Зачем иногда заезжал в студию, когда позволяла работа? Неужели не понимал, что так только хуже? Так она до сих пор верит, что у них есть шанс. Один единственный, маленький, но шанс.

— Ты до сих пор сохнешь по нему? — теперь голос брата казался таким же глухим, как ее собственный, сразу после того, как девушка подняла трубку.

А ответить ей было нечего. Сохнет. По нему, без него — не так важно. Важно, что сохнет.

— Снежа, неужели за столько лет, ты не встретила никого, способного помочь забыть Самарского?

И снова ответом Диме стала тишина. Вполне возможно, что она встречала таких множество. Вполне возможно, что на ее пути были люди, куда лучше, чем Ярослав. Но она почему‑то зациклилась на нем.

— Не нужно приезжать, Дима. Пожалуйста. Я боюсь за тебя. Я волнуюсь за тебя, когда ты там, а если ты вернешься… Не нужно.

Несмотря на шум, где‑то на другом континенте, в том, что Дима хмыкнул — Снежа не сомневалась.

— Ладно, мне пора. Я скоро позвоню, если ты не против, конечно… — обиделся. Конечно, обиделся. Что бы она ни вкладывала в свои слова, он способен был услышать только пренебрежение к себе и нежелание видеть рядом с собой. А доказать, что это всего лишь волнение о нем, дураке, Снежана бы не смогла.

— Я буду ждать, балбес.

— Целую.

Ответить времени Снежане уже не дали. Их снова разделяли десятки тысяч километров и прерывистые сигналы гудков.

Дима снова появился в ее жизни на минуту, а потом пропал, забрав с собой спокойствие, надежды, что все обойдется и сон.

Спустив ноги с кровати, Снежана поплелась на кухню. Что там пьют для сна? Молоко с медом? Вряд ли они сами помогут успокоиться, а если растворить в них несколько таблеток, может и сработать.

Она стояла у окна, вглядываясь в городской пейзаж очень долго. Думаю обо все на свете и одновременно ни о чем. Даже решение найти Снежана не пыталась, просто ждала, пока подействует снотворное, пока глаза станут закрываться сами собой, пока все мысли не оставят квадратную голову, чтобы вернуться уже завтра. Таблетки не действовали долго, но, в конце концов, победили именно они.

Положив тяжелую голову на подушку, Снежана разблокировала телефон — заставка, которая появилась у нее совсем недавно, тоже почему‑то успокаивала. В ней не было ничего особенного. Что может быть особенного в лице, которое полнится недостатками? И вообще, зачем она поставила на заставку фотографию практически незнакомого мужчины? Сумасшедшая. Нормальные женщины ставят фото любимых, мужей, детей, ручных собачек, в конце концов. А у нее — неизвестно кто, с пронзительным взглядом.

Завтра нужно будет поменять, а то еще кто‑то заметит, подумает, что свихнулась… Мысли на грани сна путались, заплетались, причудливо извивались.

А, между прочим, эту фотографию Самойлову она не отправила, Ане объяснила тем, что не концептуальна, а себе признаться могла только сейчас, чтоб даже самой завтра не вспомнить — хотела оставить что‑то себе, кроме часов, конечно. Они тоже остались. Лежали в тумбочке, у кровати.

Маньячка. Честное слово, маньячка. Осталось только выяснить, где у него офис, а потом караулить ночами. Хотя зачем караулить? Ей достаточно и фотографии. Фотографии незнакомца, который смотрит немного устало, задумчиво, скрестив руки на груди, оборачивается в ее сторону… Точно сумасшедшая маньячка, Снежана все глубже провалилась в сон, осознавая, что завтра заставку она так и не поменяет.

* * *

— EstАs triste?* — Ельма подошла незаметно, хотя скорей всего, это Дима так сосредоточился на собственных мыслях, что не заметил бы ничего и никого.

*Тебе грустно? (исп)

— Нет, — и к разговорам был совершенно не расположен. Не расположен настолько, что даже внимания не обратил, что ответил никак не на испанском.

Чего нельзя было отнять у кубинки, так это сообразительности. Она знала, когда к нему стоит подойти, а когда лучше повременить. Сейчас, был именно второй момент.

Самарскому в субботу тридцать три. Тридцать чертовы три года тому родился на свет его лучший друг и худший страх. А ведь они ровесники, и это значит, что Диме тоже в этом году стукнет дважды по три.

Самое время загнуть пальцы в зависимости от количества свершений, у Самарского — семья, дочь, бизнес. Он счастлив. Давным — давно заработал свой первый миллион, потом второй, третий. Заслужил уважение среди таких людей, о которых и говорить‑то — уже вроде как честь. У него есть все для счастья, а главное — есть само счастье, а что есть у него?

Дима Ермолов — живет по поддельным документам, в жопе мира, это если деликатно, в окружении проституток и наркоманов, пьет водку из сомнительной чистоты стаканов и трахается с теми, на кого бы и не посмотрел в своей прошлой жизни.

Самарский придурок? Придурок, потому, что повернулся на одной бабе, сдувает с нее пылинки, заводит с ней детей, строит планы?

Нет, придурок не Самарский. Придурок он, потому, что сам лишил себя даже призрачной возможности погрязнуть в подобном. И дело даже не в бабе. Дело во всей жизни. Снежа не одна такая — все будут брезговать им, стоит Ермолову вновь появиться в Киеве. От него за версту будет нести его «подвигами» последних лет.

Он больше не чистый, с выглаженный рубашкой и рубиновыми запонками. Он больше не ездит на спортивной BMW, не пользуется имиджевым телефоном, не клеит дочек богатеньких политиков. У него даже хвоста уже не осталось. В сотый раз проведя по всклокоченному ежику, Дима опрокинул стакан, допивая водку залпом. Днем ведь он раньше тоже не пил. Да вообще практически не пил. А теперь докатился.

— NoQuИ haces esta noche? *

* Что ты делаешь вечером? (исп.)

— No es nada.*

* Ничего (исп.)

— Muy Buena, — а у него есть неплохая шлюха на ночь, редкие звонки родной сестре, которая откровенно его стесняется, грязные дела и непреодолимое желание выбраться из этого болота. То есть… у него нет ничего.

* Хорошо. (исп.)

Глава 4

— Снежана! — так уж случилось, что многих… Даже не так — очень многих знакомых, коллег, друзей Самарского Снежа знала лично. Странно было бы, случись все иначе, шесть лет отношений предполагали не только регулярный секс наедине, но и выходы, общение со все теми же знакомыми, коллегами, друзьями.

И в отличие от нее, с которой Ярослав когда‑то расстался, если не вычеркнув из жизни, то отодвинув глубоко на задний план, знакомые остались знакомыми, коллеги — коллегами, а друзья — друзьями. А значит, сегодня ей предстояло услышать это удивленное «Снежана!» миллион и один раз.

— Лена, Влад, — мысленно испустив ругательство, Снежана натянула на лицо доброжелательную улыбку, разворачиваясь. А счастье было так близко — успей она войти в здание ресторана, в толпе они уже вряд ли встретились, и надо ж было так оплошать…

Лена — натуральная блондинка, и бессменная жена Влада, одного из недодрузей Самарского. Таких недодрузей у него вагон и малая тележка, таких, на которых не рискнешь положиться, но и проигнорировать, не пригласив на подобный праздник жизни — не можешь. Встречи с ними происходят лишь в пределах подобных торжеств, а расставания несут чувство исполненного долга, но никак не грусть. Такие есть у всех, просто у Самарского их очень и очень много. Особенностью Влада было то, что он всячески пытался из категории недодрузей перейти в более престижную — друзей, но несчастный не знал — во времена дружбы Яра с Димой, негласный «отбор» туда проводил именно он, а после окончания этой дружбы, набор не проводился в принципе. В дружбе, кажется, Самарский разочаровался.

— Какими судьбами? — своего искреннего удивления сдержать не смог именно Влад. Это показалось Снеже странным, ведь в этом паре бестактной бабой она считала Леночку, но судя по всему, ошиблась.

— Подозреваю, повод у нас один, — девушка кивнула на увесистый букет в руках Влада.

— Я не думал, что увижу тебя здесь, сегодня, — нет, определенно, пальма первенства в бестактности сегодня за мужчиной.

— Я тоже очень рада вас видеть, — Снежана вымучено улыбнулась, оставляя рвущуюся с губ колкость при себе.

Обидно было то, что подобная колкость могла касаться доброй половины посетителей сегодняшнего праздника. Встреться ей кто‑то другой, непременно последовало бы подобное удивление ее присутствию.

Зачем бывшая пассия является на День рождение теперь уже женатого когда‑то то ли жениха, то ли просто мужчины? Напиться и устроить пьяный дебош? Опозориться самой и опозорить того самого когда‑то жениха? Расцарапать лицо жены? Совсем гордость потеряла? Все это — закономерные вопросы, которые поставил бы себе любой, увидь ее здесь и сейчас. Снежана и сама чувствовала себя глупо, но сбегать, не дойдя до порога двух шагов, не собиралась.

Если раньше, ее сомнения насчет приглашения Яра касались только личных внутренних терзаний, после звонка Димы все изменилось.

Они с Самарским действительно ни разу так толком и не говорили о Диме. Сегодня Снежана собиралась это исправить. Нет, она не предала бы брата, не рассказала бы о его возможном возвращении, просто собиралась понять, чем оно может Диме угрожать.

Именинника Снежана отыскала взглядом сразу же. Многие говорили ей, что она за последние годы совершенно не изменилась, а ей казалось, что менялось в мире все, кроме него.

Ярослав был занят, принимал чьи‑то поздравления, но уловив движение у двери, бросил взгляд туда.

А когда их взгляды встретились, случилось то, что случалось со Снежаной в такие моменты всегда — сердце дрогнуло, не просто кольнуло, будто взорвалось, а потом собралось вновь. Каждый раз, стоило увидеть Самарского, внутри девушки происходил маленький атомный взрыв.

То ли приветствуя, то ли благодаря за то, что пришла, Яр еле заметно кивнул, Снежа кивнула в ответ. Подходить сразу она не собиралась, не собиралась стоять в очереди из поздравляющих, слышать еще сотню вопросов, подобных тем, которые ей уже доводилось слышать у входа, лучше подождать, когда он подойдет сам. А он подойдет, иначе — не приглашал бы. Сообщения от нее было бы достаточно. Именно поздравительное сообщение — тот максимум, на который стоит рассчитывать когда‑то любовникам, а теперь непонятно кому (и не друзьям, и не равнодушным, но и не врагам).

Окинув взглядом комнату, Снежана нашла еще одного человека, которого хотела сегодня видеть.

— Глаша, — женщина первой раскрыла объятья, приглашая Снежану разделить радость встречи на двоих.

— Я так давно не видела тебя, девочка моя, — к сожалению, изменения в их с Ярославом жизни сказались на общении с Глафирой.

Снеже больно было видеть в ее глазах сострадание, а Глафира, осознавая это, пыталась не навязываться. Но как бы там ни было, няня Самарского любила Снежу. Любила невестой Ярослава, любила вроде как его другом, и рассорься они вусмерть, все равно бы любила.

— Ты надолго в Киеве? — Снежана практически ощущала, как ласковый взгляд скользит по ее лицу, задерживаясь на долю секунды на каждой черточке.

— Нет, надеюсь, что нет, — на мгновение взгляд Глаши стал серьезным, а потом, будто отмахнувшись от мыслей, она улыбнулась еще шире. — Ты совсем не изменилась, Снежинка. И тебе очень хорошо в этом, — Ермолову взяли за руки, оглядывая теперь уже ее наряд.

Долгих два часа Снежана провела, выбирая это злосчастное платье. Пусть это и было глупо, но ей хотелось выглядеть хорошо. Даже не так, ей хотелось выглядеть не хуже, чем… Чем другая.

Выбор пал на платье, глубокого синего цвета, плотно облегающее фигуру. Волосы Снежана собрала в высокий хвост. Вот так, двумя предложениями она могла бы описать то, на что потратила кусочек своей жизни, длительностью в несколько часов.

— Спасибо, Глашенька, — этой женщине нельзя было улыбаться не искренне, сдерживаясь, потому, на щеках Снежи наконец‑то появились две ямочки.

— Как твоя работа? Я видела твои фотографии в последнем выпуске этого журнала… — Глаша свела брови на переносице, пытаясь вспомнить. — Ну как же его?

— Не важно, как журнал, лучше скажи, как фотографии? — Глафира обожала гордиться близкими. Обожала гордиться свершениями своего любимца Ярослава, обожала узнавать о маленьких победах Снежи, наверняка и Сашиными успехами она упивалась теперь так же.

— Они чудесны!

— Правда? — и именно ее похвала значила для всех окружающих Глафиру людей очень — очень много.

— Конечно, правда! Ты лучший фотограф из всех, кого я знаю, та фотография Ярослава, которую ты сделала в Париже, она ведь до сих пор стоит у меня в спальне! Она чудесна, Снежка! — Глаша не сразу заметила, что девушка в синем платье погрустнела. Похвала вышла горькой.

Когда‑то она обожала фотографировать Ярослава. Когда он спит, ест, работает, говорит по телефону, смотрит на нее. Находясь рядом с ним, Снежане не хотелось выпускать фотоаппарат из рук, чтоб постоянно держать его на «мушке».

Так было и во время их последней совместной поездки в гости к Глафире. Она вернулась с багажом незабываемых общих с ним воспоминаний, надеждами на то, что таких поездок будет еще море и целым океаном фотографий. Одну из них она решила презентовать Глаше, слишком Ярослав получился на ней живым, чтобы скрывать ее в папке на компьютере.

Няня Самарского была безумно рада подарку. Снежана смотрела тогда на фото и не могла поверить, что это ее рук дело, а глаза мужчины на изображении в тот миг смотрели на нее. Возможно, именно тогда она сама все и сглазила, или раньше, может, позже, может не она, а возможно, никто никого не сглаживал, просто так было суждено. После той поездки, все пошло наперекосяк, а потом и вовсе закончилось.

— Спасибо, — не желая снова прокручивать в голове все свои горести, Снежана чуть наклонилась, вторично обнимая Глашу. — Давай встретимся, пока ты не уехала, я так скучала.

— Конечно, встретимся, выбирай день, я ведь не самый занятой в мире человек.

— Тогда я позвоню… — взгляд Глаши в какой‑то момент поднялся над головой Снежаны, загораясь еще ярче, чем во время общения с ней. Услышав голос за спиной, Ермолова даже не вздрогнула, знала на кого Глаша может смотреть так.

— Привет, — именинник сам подошел к гостье.

— Привет, — развернуться было сложно, поднять взгляд — еще сложней, выдавить из себя слова — до крайности сложно, но Снежане хотелось верить, что все эти сложности никто не заметил.

Самарский не лез с лобызаниями, пожатиями рук и дружескими объятьями. Все из вышеперечисленного было бы странно. Все одинаково глупо и отчасти даже унизительно, потому он просто улыбнулся, получив такую же улыбку в ответ.

— С Днем рождения, Слава, — нельзя сказать, что в момент, когда они встретились взглядами, музыка в зале затихла, все застыли, затаив дыхание, едоки остались стоять, с не донесенными до ртов канапе, нет, миру скорей всего было наплевать на тот маленький взрыв, который снова произошел в сердце Снежаны. А он, черт его дери, снова произошел.

— Спасибо, — Самарский усмехнулся, отводя взгляд. Среди приглашенных было не так‑то много тех, кто знал его лучше Снежи. Знал, как он ненавидит праздники, а особенно подобные. Просто, так было нужно. — И что пришла — спасибо.

В их диалоге наступило неловкое молчание. А ведь раньше, им не нужно было взвешивать каждое слово, прежде чем его озвучить. От этого тоже стало горько.

— Как дела? — тишину нарушил Яр. Лучше б молчал. Снежа непроизвольно скривилась. Ничто не могло показать более явно, что между ними все изменилось слишком сильно и слишком бесповоротно, чем его дежурное «как дела», за которым последовало бы ее такое же мило — сухое «хорошо».

— Ты снова рекламируешь меня на каждом углу? — Снежана чуть склонила голову, заглядывая в недосягаемые голубые глаза, в которых блеснула искорка смеха.

— Нет, — врать он всегда умел. Ни одна мышца не дрогнула, только глаза смеются.

— И аншлаг у меня чисто случайно?

— Нет, — теперь уже губы дрогнули в улыбке. — Аншлаг у тебя потому, что ты отлично делаешь свою работу.

— Ну да, — Снежа бросила быстрый взгляд за спину Самарского, в противоположный угол комнаты. — Не нужно, Слава.

— Что, не нужно?

— Не нужно помогать мне, я справлюсь, честно, — их разговор как‑то неожиданно стал серьезным. — Кроме того, вряд ли это нравится твоей… жене, — Снежана вновь посмотрела куда‑то за спину Самарскому.

Саша стояла не одна, с каким‑то мужчиной, но со спины Снежана не смогла понять, знает его или нет. Ермоловой было понятно одно — своему собеседнику Самарская сейчас уделяет внимания куда меньше, чем мыслям о том, что на расстоянии нескольких десятков метров Яр стоит со своей бывшей.

На секунду, в сердце Снежи загорелся мстительный триумф — она ведь так живет, ревнуя к Саше днем и ночью и не имея возможности сделать с этим ничего, а Самарской предстоит чувствовать подобное всего лишь несколько секунд, пока Яр не уйдет, приветствуя кого‑то другого. Но даже этим триумфом Снежана не могла насладиться — в отличие от нее самой, причин для ревности у Саши не было.

Дурочка, неужели не видит, как Ярослав на нее смотрит? Не сейчас, сейчас он почему‑то застыл, глядя перед собой, обычно. А обычно он смотрит на нее так, как никогда не смотрел на Снежану.

— Это действительно лишнее, Ярослав, — поняв, что ответа от него ждать смысла нет, Снежана продолжила. — Я благодарна за помощь, но я в ней не нуждаюсь.

Еще несколько секунд он смотрел куда‑то вдаль, застыв, а потом кивнул.

— Хорошо, как хочешь, но я надеюсь, ты не станешь отправлять клиентов, которые по глупости сошлются на меня?

— Не стану.

— И на том спасибо, — Яр снова улыбнулся. А в их разговоре наступила пауза.

Снежана вновь бросила взгляд на Самарскую. На них Саша больше не смотрела, теперь она улыбалась мужчине — собеседнику, слушала, что‑то отвечала, теребила браслет на руке. Теперь в ней нельзя было заподозрить даже намека на ревность, горевшую не так давно в глазах.

— Ты ведь знаешь, что я ищу его? — из раздумий Снежану выдернул тихий вопрос Яра.

— Знаю, — все три года знала, но заговорили они об этом впервые. По телу девушки прошла дрожь. — Не знаю только зачем?

Поймав скептический взгляд Самарского, Снежана пояснила:

— Он виноват. Я не пытаюсь его оправдать. Просто ведь три года прошло, он — неизвестно где, у тебя своя жизнь, неужели до сих пор так хочется отомстить? — пусть место и время для подобного разговора они выбрали не лучшее, начать самой Снеже не хватило бы духу, а сейчас начал он.

— Я не собираюсь ему мстить, Снежа, — слово «мстить» он выплюнул, блеснув глазами в сторону жены. Она, почувствовав взгляд Самарского, посмотрела в ответ, но не выдержав долго, отвернулась. — Я хочу быть уверен, что такое не повторится.

— И что нужно для твоей уверенности? Его слово? Мое слово? Или… Что? — озвучить версию, которая крутилась в голове, Снежана не смогла.

— Сам не знаю, — Ярослав на секунду закрыл глаза, а слова его прозвучали предельно тихо. Он безумно устал от этой погони без финишной ленты. — Но мне это нужно.

— Что?

— Знать, что он не навредит.

Ответа у Снежаны не было. Было желание поклясться всем на свете, что не навредит, и чтоб эта клятва имела действие. Найти Диму, встряхнуть за плечи и заставить сделать то же. Заставить дать реальную клятву, осознанную. А Ярослава заставить в ответ поклясться, что на этом все. Теперь, они могут жить дальше, идя уже не рядом, а параллельно. Он, она, Дима. Главное — Ярослав без постоянной мысли о необходимости найти Ермолова, Дима — без страха, зависти и ненависти к окружающим и себе, а сама Снежана — выбросив все это из головы, как дурной сон.

— Будь осторожна, Снежка, — на ее плечо опустилась рука Самарского.

— В смысле?

— Это уже не тот Дима. Он изменился. Изменился еще тогда, а теперь… Не верь ему.

— Он мой брат, — ответить стоило не это. Нужно было сказать, что для того, чтобы верить, нужно как минимум контактировать, а этого они не делают, но иногда мы крепки лишь задним умом.

— Спасая свою шкуру, он может навредить любому. И сестре. А я этого не хочу.

— Что ты вздумал? — Снежана сощурилась, пытаясь прочитать ответ на лице Самарского. Ответа там не было — вновь предельное спокойствие, да и только.

— Ничего. Я надеюсь, что он не появится здесь, — все те дни, что Ярослав провел вдалеке от Саши, он думал. Думал о случившемся и в тот день, и три года тому, четыре, пять лет тому. Пытался найти ответ на вопрос Саши: «ты его найдешь, и что дальше?». Потратил бездну времени, а понял лишь одно — Диме лучше просто раствориться. Раствориться во времени, забрав с собой необходимость решать. Но, к сожалению, это сделать он не может.

— А если появится? — она ходила по краю, но это сейчас уже не волновало.

— Не знаю, Снежана. Я. Не. Знаю, — Яр бросил еще один взгляд туда, где продолжала стоять Саша. Этот взгляд был взволнованный, будто он боялся, что там ее может уже не оказаться, что Дима уже вернулся и она снова в опасности. Именно в этот момент Снежана поняла, что появляться тут Диме категорически нельзя. Самарский слишком любит свою золотую девочку, а Дима до сих пор слишком слеп, чтобы понять, что натворил.

Продолжить разговор у них не получилось — желающих поздравить Самарского было слишком много, а ей он уделил и так времени больше, чем остальным. Не дожидаясь ответа, он снова кивнул, резко разворачиваясь. В сторону входа его провожали два одинаково внимательных взгляда женщин, частью чьей жизни он когда‑то был или оставался до сих пор. Они одинаково тяжело вздохнули, моргнули, а потом вновь попытались сделать вид, что все хорошо, что они не видят, насколько ломает его.

* * *

— Саша, — Марк нашел девушку в толпе сразу же. Ее сложно не найти, особенно сегодня, когда она была особенно красива. Платье нежно кремового цвета подчеркивало мягкую смуглость кожи. Когда Самойлов заметил Самарскую, она стояла спиной к нему. Совершенно голой спиной, которую обрамляло легкое кружево, собранное в бант на пояснице.

Намеренно или нет, но она выбрала образ, подчеркивающий хрупкость, характерную ей как внешне, так и внутренне.

Услышав обращение, девушка обернулась, губы дрогнули в немного нервной улыбке.

— Марк, — она протянула руку, тут же поднесенную к губам, Марк еле уловимо коснулся ее губами, отмечая, что ладонь подрагивала.

Саша действительно нервничала. Нервничала с самого утра. Не знала, как себя вести, что ждать, думала, что скажет при встрече, нервничала, сев в машину к Артему, который должен был привезти ее в ресторан, нервничала, ежеминутно поглядывая на телефон, в ожидании звонка от няни, с которой осталась Лиза, а больше всего нервничала, когда впервые увидела Яра после того, как за ним закрылась дверь.

— Привет, — в отличие от Яра, Саша не знала, куда деть взгляд. Когда они подъехали к ресторану, он стоял на пороге… Будто ждал.

— Привет, — он чуть склонил голову, продолжая изучать лицо жены, а она боялась посмотреть в ответ.

Артем пронесся мимо, кивнув боссу. Ему тоже сегодня было не сладко — обеспечить безопасность такому количеству народонаселения в таком количестве народонаселения — задача не из легких, и в разборки этих двоих он встревать не собирался — своих проблем полно.

— С днем рожденья, Ярослав, — прошло не меньше минуты, прежде чем Саша осмелилась посмотреть‑таки на мужа.

Он хмыкнул.

— Спасибо, — чего ждал? Наверное, чего‑то такого. Что уж поделать? Его любимая не из самого смелого десятка. Хотя… Заяви она с порога, что все сказанное тогда глупости, он сто раз прав в поисках ее обидчика, это была бы уже не Саша, а значит, такого разговора он и не хотел.

— Я повела себя как дура, Слава, но я хочу, чтоб…

— Давай потом, — эта фраза не предполагала вопроса, не требовала ответа и сомнений тоже не допускала. Говорить он не намерен. Вот и все. Оттолкнувшись от перил, Яр обогнул Сашу, вновь направляясь в здание.

«Потом» за весь вечер так и не наступило. Было время для приветствия гостей, для общения с ними, было время на короткие разговоры с Артемом, для выхода на несколько минут на свежий воздух, на Снежану у Ярослава нашлось время, а вот «потом» так и не настало.

Марк отвлек ее в тот самый момент, как Саша наблюдала за разговором Яра со Снежаной. Она знала, что Ермолова будет здесь. Знала, что они общаются, видятся, что Слава ей помогает. Знала и пыталась не ревновать. Глупо — он любит ее, Саша знала точно, и повода усомниться у нее не возникало, но сегодня все было не так.

— Ярослав сегодня не лучится счастьем, — в то время, как Саша прожигала взглядом спину мужа, закрывающего от нее лицо Снежаны, Марк все так же — с полуулыбкой — смотрел на нее.

— Он почти никогда не лучится, — ответила Самарская на автомате, и только потом, поняв, что взболтнула глупость, перевела наконец‑то взгляд на собеседника.

Сегодня Марк явно был в хорошем настроении, в отличие от Саши… и Яра… и, кажется, Снежи. Ему шел и темно — синий костюм, и галстук на несколько тонов светлее пиджака и белоснежная рубаха. Саша прошлась взглядом по мужскому силуэту, заметила и красивые запонки, и чуть изменившуюся прическу — он постригся, несколькодневная щетина не совсем вписывалась в идеальный образ, но без подобного хулиганства, он смотрелся слишком уж сладко, а так… Хорош.

— Вы уже говорили? — радуясь, что у нее наконец‑то есть шанс отвлечься от мыслей, Саша обратила все свое внимание на Марка.

— Да, я подошел, мне господин Самарский был рад приблизительно так же, как остальной сотне гостей. Я вообще удивлен, как оказался в списке приглашенных. Не так уж мы тесно общаемся… С ним, — Марк приподнял бровь, делая ударение на последнем слове.

Саша улыбнулась. С ним было легко. В отличие от Ярослава, с Марком всегда было легко.

— Тебе мало общения со мной? Жаждешь собрать коллекцию Самарских?

Теперь улыбнулся уже Марк.

— О, нет. Я, пожалуй, откажусь. Вряд ли Ярослав обрадуется моему предложению.

— Да уж, — Саша бросила еще один взгляд туда, где находился Яр. Она не имела ни малейшего понятия, о чем они со Снежей сейчас разговаривают, но рада была тому, что и смысл ее разговора не дойдет до мужа.

— Как часы? — Марк сменил тему, продолжая улыбаться.

Сегодня действительно был удачный день. Чудесный день, которому предстояло закончиться не менее хорошей ночью — спокойной.

Он проследил взглядом за тем, куда смотрит Саша, а потом застыл. Меньше всего он ожидал увидеть здесь фотографа и неудавшуюся даму сердца на вечер. Не веря глазам, он даже несколько раз моргнул, прежде чем понял — действительно она, не мерещится.

После съемок прошло больше недели. Она исполнила заказ быстро и качественно. Ему прислали уже окончательные макеты рекламной продукции и ими Марк был абсолютно доволен. Даже думал лично поблагодарить мастерицу, но потом замотался, забыл. А теперь… Она стояла с именинником, кажется, разговаривали они не о погоде, судя по тому, как каменело лицо девушки, как время от времени сжимались кулаки.

— Марк? — мужчина вздрогнул, почувствовав прикосновение к локтю.

— А? Что? — он снова обернулся, ловя странный взгляд Саши.

— Ты отвлекся.

— Прости, знакомого увидел, — он улыбнулся, пытаясь вспомнить, в какой момент перестал вникать в их разговор. — Так как часы?

— Должны понравится.

— Ты еще не вручала?

— Нет, — Самарская помрачнела. — Позже…

— Свои, я, кстати, так и не нашел, — Марк потер запястье в том месте, где раньше носил свои любимые часы. Часы, которые оставил черти где, и теперь не мог найти.

— Я смотрела, у меня их нет, так что…

— Я не самоубийца, чтобы оставить их у тебя, — Марк снова обернулся, кивая на Ярослава, а попутно бросил мимолетный взгляд на Снежану. Да, ее зовут Снежана. Это он запомнил.

— Марк, — Саша снова привлекла его внимание. — Ты помнишь, что должен сделать?

— Я очень много должен сделать, госпожа Самарская, чтобы помнить все… — самоирония получилась немного злой, но правдивой.

— Нам нужна видимость. Ты же понимаешь, что у одинокого мужчины слишком мало шансов…

— Что ты предлагаешь?

— Если бы мы не спешили, я предложила бы задуматься над тем, чтобы найти кого‑то, но так, как мы спешим, ты должен просто найти кого‑то, кто неплохо сыграет роль любовницы… — Саша скривилась. — Нет, не любовницы. Невесты, будущей жены. Так лучше.

— Предлагаешь пройтись по борделям?

— Нет уж, нам нужен надежный человек, возможно, ее даже придется во все посвятить.

— Еще чего не хватало… — Марк посуровел. Эта идея не казалась ему хорошей. Он миллион раз пожалел, что ввязался в эту авантюру, и с каждым подобным заявлением жалел все больше, но отказываться от всего тоже не собирался. Тем более, сейчас.

— Марк, так нужно, — Саша снова положила ладонь на манжет его рукава, привлекая внимание. — Если бы я могла, сделала это сама, но прости, не хочу, чтобы Ярослав убил сначала тебя, а потом и меня. Просто поверь — это нужно. Нам нужны как можно более правдоподобные, максимально длительные отношения с той, которая сама вызовет доверие. В идеале, конечно, она должна была бы познакомиться с…

— Нет, — тон Марка иногда тоже становился командным и безапелляционным.

— Я понимаю, но ведь мы хотим, чтобы нам поверили, а для этого…

— Нет, Саша. Ей хватит лжи. А невеста… Если это так необходимо, я сделаю то, что нужно.

— Спасибо, — осознавая, как сложно ему, на какие жертвы он идет и к чему стремится, Саша всегда прощала ему несогласие. У него было чего опасаться и что терять.

— Тебе спасибо, — смягчившись, Марк снова улыбнулся. — Предпочитаешь блондинок или брюнеток? — он подмигнул Самарской, окидывая взглядом толпу. — Сегодня здесь богатый выбор, можно найти «идеальную мать для своего ребенка», не находишь?

К сожалению, так Саша не считала, ведь за три года жизни с Ярославом так и не привыкла к тем людям, которые ее окружают. Слава богу, привыкать особо не нужно было — лишь переживать подобные рауты.

— Она должна быть с добрыми глазами, — Марк снова вскинул брови, выражая непонимание. — Для правдоподобности…

Принимая указания к действиям, Марк кивнул, чтобы откланяться. Саше предстояло и дальше ждать наступления ее «позже», а ему, кажется, действительно стоит посмотреть в одни достаточно добрые глаза. В словах Саши есть смысл.

Когда Самарская вновь оглянулась туда, где Яр говорил со Снежаной, он как раз развернулся, направился в сторону входа.

Он не посмотрел на нее, не дал понять ни словами, ни жестом, что нуждается в ней, но Саша это чувствовала. Он боролся — с собой, с ней, возможно, со Снежаной, со своими внутренними страхами и сомнениями. А когда постоянно борешься, устает не только тело, но и душа.

Особенно, когда приходится принимать удары от близких. Саша в миллионный раз прокляла саму себя за брошенные слова.

Тяжело вздохнув, Самарская развернулась, собираясь терпеливо ждать своего «потом».

* * *

Увидеть здесь недавнюю знакомую Марк не ожидал. И если сначала просто удивился, то потом поймал себя на мысли, что это его… обрадовало. Он рад был такому стечению обстоятельств.

Было бы ложью сказать, что все эти дни он не мог выбросить из головы взгляд зеленых глаз, устремленный на него, нет, выбросить‑то он выбросил, но вспомнить был абсолютно не против.

— Снежана, — его шаги заглушала музыка, да и устремленные в никуда взгляд девушки говорил, что она сейчас не совсем здесь, именно поэтому блондинка вздрогнула, осознав, что обращаются к ней.

— Господин Самойлов? — ее глаза округлились, будто его‑то она видеть тут не могла ни при каких обстоятельствах.

— Марк, просто Марк, — мужчина призывно протянул бокал, оставив другой себе.

— Я не знала, что вы знакомы с Ярославом.

— Знакомы, впрочем, всего лишь знакомы, немного работает вместе, немного общаемся…А вы? — Снежана поймала направленный на нее пытливый взгляд. Задай такой вопрос кто‑то другой, посчитала бы издевательством. Свойства человеческой памяти таковы, что сплетни запоминаются сразу и надолго, а об их с Самарским отношениях и расставании сплетничали долго и нудно. Но глядя на Марка, издевки Снежана не уловила. Ведь возможно, что он не в курсе?

— Друзья, — ответная улыбка получилась немного нервной. — Старые друзья.

— Вы дружите с госпожой Самарской? — на этот раз Снежана улыбнулась уже искренне. Нет, он определенно не имеет представление о том, что когда‑то именно Саша отбила у нее Яра, иначе, спрашивать бы не рискнул.

— О, нет, — Снежана снова уловила в толпе проблеск кремовой материи — Саша суетилась среди гостей. — С Александрой мы не общаемся, я просто чертовски долго знакома с Ярославом…

— Приблизительно так же долго, как занимаетесь съемкой? — Снежа снова перевела взгляд на собеседника, делая маленький глоток из бокала. Запомнил… Странно, они ведь перекинулись тогда всего парой незначительных фраз, а он запомнил.

— Нет, с Ярославом мы знакомы почти в два раза больше лет, чем я провела с фотоаппаратом в обнимку, — теперь уже в их разговоре наступила пауза.

Снежана следила за мужчиной из‑под полуопущенных ресниц, а он, хмыкнув, наоборот отвлекся, окидывая взглядом помещение.

Услышав оклик, увидев Самойлова, Снежа не просто удивилась. Ей вдруг нестерпимо захотелось себя ущипнуть. Она даже не сразу поняла, как такое возможно — как заставка на ее телефоне ожила? Но заставка не просто ожила — она подошла, заговорила, протянула бокал, отвлекая от суетных мыслей.

— Я хотел поблагодарить вас за прекрасную работу, Снежана. Простите, лично не смог, были дела, — про себя девушка подумала, что уж позвонить‑то дела помешать не могли, но язвить не стала. В конце концов, позвонить могла и она, но ведь не позвонила.

— Я рада, что моя работа вас устроила, — исполняя его заказ, она почему‑то старалась особенно усердно. Ей всегда важно было, чтобы заказчик был доволен, но на этот раз спортивный азарт разгорелся не на шутку — хотелось не просто, чтоб клиент был доволен, хотелось, чтоб в следующий раз, клиент вспомнил именно о ней.

Девушка прошлась взглядом по лицу мужчины, отмечая, что он немного изменился, кажется, постригся, мысленно отметила, что ему все так же хорошо в костюме, спустилась взглядом вниз, к руке, державшей шампанское, в манжете рубашки блеснула запонка.

— Часы… — мысль пришла в голову внезапно. Настолько, что сдержать шепот Снежа не успела.

— Что, простите? — Марк снова обратил свое внимание на нее.

— Я вспомнила… — отдавать ему его же вещь почему‑то не хотелось. Ну, зачем ей мужские часы? Часы незнакомца? Ответить Снежа не могла, но и расставаться с ними не слишком хотелось. Только потакать своим странностям девушка не собиралась. — Вы забыли в студии свои часы.

— Да? — Марк вновь непроизвольно потянулся к запястью, потирая место, на котором привык ощущать металлический браслет.

— Я нашла их после вашего ухода, спустилась вниз, собиралась отдать, но вы уже уехали, — не понимая до конца зачем, Снежа начала оправдываться.

— Да? — губы собеседника дрогнули в улыбке.

— Да.

— Жаль…

— Что? — Снежана чуть сощурилась, не до конца понимая эмоции на лице мужчины и отчасти смысл его слов.

— Что уехал, — благородно пояснил Самойлов. — Возможно, со второго раза, уговорить вас поужинать получилось бы лучше.

Сердце Снежи ускорило бег. Получилось бы. Но признаваться в этом она не спешила.

— Если хотите, мы можем договориться…

— О свидании? — Марк склонился, так, что их лица оказались ближе. Со второй передачи, сердце скакнуло сразу на четвертую.

— О часах… — а вот разум за сердцем не поспевал. Снова вдруг захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не пришлось решать и решаться. Добровольно лезть на рожон, а потом… страдать. Возможно, глупые мысли, ведь не под венец ее зовут, но так уж сложилось — обжегшись раз, прежде чем снова полететь на пламя думаешь семь раз.

— А может, все же свидании? С часами? — то, что ее мягкая попытка отворота не подействовала, стало неожиданностью. Приятной.

Множество раз Снежана стояла перед подобным выбором — сказать твердое «нет», отказав очередному потенциальному «ярозаменителю», а потом страдать, что не решилась, лелея свое одиночество? Или согласиться и будь, что будет? На сей раз выбор был куда сложней — она устала от одиночества, особенно остро ощутимого сегодня, рядом с тем, кто когда‑то был счастьем, устала от мыслей о Диме и его возможном возвращения, а еще… Ведь она тогда побежала следом, хотела успеть, хотела догнать. А сейчас — у нее был реальный шанс попытаться. Одно единственное слово, и хоть и призрачный, но шанс…

Жизнь любит смелых. А сомнения не приводят ни к чему хорошему. Ответить ей было не суждено — в кармане Самойлова завибрировал телефон.

— Простите, — он резко отпрянул, вытащил трубку из брюк, бросил быстрый взгляд на экран. Колебался несколько секунд, переводя взгляд с ее лица на мобильный и обратно, а потом нажал зеленую иконку. — Я вернусь, — бросив слова напоследок, он направился прочь. Оставив собственный вопрос без ответа, а Снежану с не вымолвленным «да» на губах.

Осушив бокал одним глотком, девушка попыталась собрать мысли в кучу.

К черту. К черту все. Когда он вернется, она согласится. К черту сомненья, страхи, опасения. Слишком много времени и нервов она потратила именно на это, а времени у нее не так‑то много, не больше чем у остальных.

Уголки губ сами собой потянулись вверх, образовывая улыбку. Теперь она не боялась — предвкушала. Предвкушала, как Самойлов договорит, вернется, повторит вопрос, как она согласится, согласится уехать отсюда прямо сейчас, с ним… Безрассудство должно быть абсолютным.

Жаль, он не байкер, с которым можно укатить в ночь на Харлее, сбежать, как выпускнице — неудачнице с жутко красивым, не менее опасным и сексуальным байкером тоже было бы неплохо.

Какая разница, сбегаешь с выпускного или с праздника своего бывшего, на котором то и дело приходится ловить удивленные, жалостливые или даже осуждающие взгляды?

Снежане хотелось просто сбежать — сбежать вместе с новым знакомым. Сбежать так, чтобы это не осталось без внимания… Низко, мелочно? Да. Нечестно по отношению к самому Самойлову? Да. Но… Она ведь имеет право хоть на это, после трех лет наблюдения за счастьем Ярослава?

Снежана долго ждала возвращения Самойлова. Ждала, время от времени отвлекаясь на разговоры, слушала поздравления, оглашенные в микрофон, бросала взгляды на дверь в зал. Ждала, пока не поняла — он не придет.

На душе стало тоскливо. Ее гениальный план провалился, даже не начав реализовываться. Не будет побега в ночь, Харлея, не будет вечера с незнакомцем, чье фото стоит у нее на заставке. Ничего не будет. Он уже и думать забыл о ней, видимо, позвонил кто‑то куда более значительный. И как это похоже на…

Прежде чем выйти на улицу, ни с кем не попрощавшись, а потом уже вызвать такси и поехать домой, Снежана бросила еще один взгляд на именинника. Стоя вполоборота, он смотрел перед собой. Через толпу, поверх голов смотрел куда‑то далеко — далеко. Ее ухода он заметить не мог, впрочем, не заметил бы сейчас ничего. Он провел в таком состоянии большую часть вечера — ныряя с головой в себя, думая, что‑то решая, отвечая на свои же вопросы.

Раньше, она бы подошла, взяла за руку, заглянула в глаза, улыбнулась, приглашая и его сделать то же. Конечно, он не рассказал бы, что его волнует — не рассказывал никогда и чаще всего никому. Но хотя бы отвлекся… Но теперь, это уже не ее забота и права у нее такого больше нет.

— С Днем рождения, Слава, — шепнув поздравление, Снежана вновь повернулась к двери. Тут ей плохо, дома тоже будет плохо, но хотя бы привычно плохо. А неудавшееся свидание… Однажды — это случайность, вторично — закономерность, а значит, не суждено.

* * *

Праздник закончился скорей рано, чем поздно. Большинство присутствующих утром скажет, что он удался. Галочку можно было поставить напротив всех пунктов программы, которым положено было удовлетворить публику — еда, выпивка, компания, развлечения, свежие сплетни, свежие поводы для сплетен — сегодня здесь было все.

Кто‑то подозрительно поправился, кто‑то наоборот исхудал, кто‑то выпил лишнего, кто‑то лишнего взболтнул, Самарский не ел, не пил, улыбался еще меньше обычного, проведя вечер где угодно, но не рядом с женой. Не отметить это присутствующие не могли. С расспросами лезть не стали, но галочку поставили и тут. А еще отметили внезапное появление и такую же внезапную пропажу его бывшей любовницы…

— Почему она это терпит? — кто‑то кивнул в сторону Саши, даже не сомневаясь, что совсем бывших любовниц не бывает.

Ответом ей было пожатие плечами, мол, понятия не имею. Но раз терпит, значит, тому есть причина, а какая — очевидно ведь, женщины вообще многое терпят ради денег, хоть какой‑то опоры, ради детей.

— А сама бы не терпела? — вопрошающей ответили вопросом на вопрос. Правильным вопросом, заставившим задуматься. Ради такого, как Самарский, может и терпела бы. Следующий, брошенный на Сашу взгляд был уже жалостливым. Благо, Самарская этого не видела и не слышала.

Последние гости соизволили засобираться поздно ночью. Глаша давно отправилась домой, чтобы проверить, как там Лиза, Артему поручили отвезти ее лично, ее примеру последовали многие гости, а теперь, раскланялись самые стойкие.

— Спасибо, — Ярославу крепко пожал руку один из недодрузей, Сашу клюнула в щеку его то ли жена, то ли девушка, а потом, достаточно неуверенным шагом, пытаясь идти ближе к стеночки, они поплелись к двери.

Музыка давно затихла, официанты готовы были в любую минуту начать убирать, видневшиеся из окон светофоры мигали желтым. Проводив последних гостей взглядом, Саша повернулась, заглядывая в лицо мужу.

— Теперь мы поговорим? — она ждала весь вечер. Весь вечер вела себя именно так, как, казалось, было нужно ему — показательно доброжелательно, весело со всеми, не напрягая при этом его.

Не ринулась к нему, когда увидела их разговор со Снежаной, скрыла вздох облегчения, когда она вдруг пропала, видела, что он мучает себя мыслями, но давала ему возможность заниматься этим сколько угодно, без ее вмешательства, но оставлять все как есть — не собиралась.

Может не только у нее в голове мелькнула мысль, что там лучше? Лучше, что он ушел?

— Ты устала, — вновь вынырнув из каких‑то своих далеких, тяжелых мыслей, Яр посмотрел в ответ.

Устала она или нет, кажется, решал тоже он. Уходить или оставаться, говорить или скрывать — он все хотел решать сам. Дурак.

— Не настолько, что мы не можем поговорить, — бросив взгляд за спину мужа, она дала немой приказ оставить их наедине. Приказ был исполнен тут же, а комната погрузилась в кромешную тишину — прекратился даже стук приборов и шелест фартуков и скатертей.

— Хорошо, я слушаю, — отступив, Яр схватил за спинку ближайший стул, развернул, сел так, чтоб упереться подбородком в спинку. Саша следила за манипуляциями сцепив зубы. У нее складывалось такое впечатление, что он делает это специально — специально нервирует ее, чтобы получился не разговор, а очередная ссора. Мысленно, Саша поклялась себе, что этого не будет. Жизнь с ним — не сахар, особенно тогда, когда он сам хочет это доказать — сегодня он явно этого хотел.

— Ты ведь знаешь, что я не думаю так, как сказала?

Вместо ответа, Ярослав усмехнулся, устремляя взгляд в пол. Не угадала.

Он сам слишком часто находил сходство между собой и ее отцом. Сходство, которое волновало, пугало, нервировало. Ее слова стали лишь доказательством его правоты — это сходство видно не только ему.

— Ты сказала именно то, что думаешь. Тогда.

— Нет, — приблизившись, Саша уперлась руками в спинку стула, наклонилась. — Нет, понятно?

— Саша… — он собирался снова сказать что‑то наподобие «поговорим потом», «ты устала», «это не важно», она не дала.

— Что Саша? Это неправильно, Ярослав! Мы ссоримся из‑за придурка, который находится неизвестно где! Мы не просто ссоримся, он заставляет меня говорить ужасные вещи, а тебя эти ужасные вещи делать!

— Дело не в нем, — Яр скривился, как делал всегда, стоило кому‑то упомянуть о Диме.

— А в ком? В нас?

— Нет. Во мне, — Самарский встал. — И в тебе.

Из груди Саши вырвался шумный выдох. Вот так. Не в них, в нем и в ней — по отдельности. А Самарский продолжил.

— Ты бы не сказала, если бы так не думала. И это правда, Саша. Я похож на Титова. Был похож тогда, когда похитил тебя. Я ведь похититель, Саша. Преступник. Был похож в том, как вел себя потом. Думаешь, сложись все по — другому, отпустил бы после побега? Да я сумасшедший! — Яр говорил тихо, но не услышать в его голосе боль, Самарская не могла. — Но больше всего меня убивает, знаешь что? Ты полюбила во мне его… Ты полюбила во мне то, что я похож на него…

— Нет, — каждое его слово сочилось правдивой болью. Его болью, а сердце щемило у нее и слезы тоже выступили на ее глазах. — Нет, Ярослав!

— Да, — вновь перехватив стул, Яр отправил его на место. — И если ты позволишь себе хоть немного об этом подумать, то ты тоже поймешь, что да.

— Идиот, — зло сверкнув глазами, Саша отвернулась. Надо ж было случиться такому, что совесть взыграла в нем именно сейчас, когда прошло три года, когда ее похищение казалось уже не кошмаром, а единственно верным поворотом судьбы. Смахнув злые слезы, она вновь обернулась, не желая сдаваться. — Я просто волнуюсь за тебя. За тебя, за Лизу, за нас. Волнуюсь, что ты наделаешь глупостей, что этот чертов Дима заставит тебя наделать глупостей. Неужели ты думаешь, что после всего, я могу любить в тебе схожесть с отцом?

— Ты запуталась…

— Это ты запутался! Самарский, — Саша вновь приблизилась к мужу, взяла в руки лицо, резко притянула к себе, на расстояние вдоха. — Я люблю тебя. Ты любишь меня. Это важно! Понимаешь? Это важно, — сопротивления не было, когда она коснулась его губ, раз, второй третий, скользнула ладонью по скуле, запуская пальцы в непослушные волосы. Он недолго оставался истуканом, наконец ответил, притянул к себе вплотную, поцеловал уже сам.

— Сашка, — в какой‑то момент попытался оторваться, но она не дала.

— Молчи, Самарский, тебе тоже бывает полезно молчать.

Даже целовал он, будто сомневаясь, как впервые. Хотя нет, впервые он не сомневался.

— Поехали домой, — откинувшись в кольце родных рук, Саша запрокинула голову. Так проблемы не решаются, так они просто откладываются, но сейчас она и не хотела решать. Она хотела знать, что Яр рядом, он с ней, будет ночью, будет утром, днем, вечером. А с его страхами и сомненьями она справится. Он же когда‑то спас ее от бездны отчаянья. Спасет и она — отплатит той же монетой.

Разница лишь в том, что она нуждалась в нем и признавалась в этом, а он не признается.

— Нет, — Яр ответил безапелляционно. — Нет, Саша.

— Почему?

— Я не могу отказаться от вашей с Лизой защиты, а тебя ломать больше тоже не буду.

— Самарский, — наверное, стоило бы ударить его хорошенько, или снова сказать, какой он идиот, или развернуться и уйти, но вместо этого, Саша уткнулась лбом в грудь мужа, слушая, как бьется его сердце. — Значит, будешь ломать себя? Думаешь, мне от этого легче?

Саша почувствовала поцелуй в макушку, потом дыхание на виске, и шепот у самого уха.

— Мне от этого легче… — впервые он признавался в своей слабости, в своих сомнениях и проблемах. Дело именно в этом — не в словах. Он сам запутался. Запутался настолько, что нуждается во времени наедине с собой.

Запутался в не своих чувствах к ней, не в уверенности, что нуждается в семье. Запутался в том, может ли считать себя достойным своего счастья? Есть ли в нем что‑то, что достойно любви Саши? А еще… Сможет ли он хоть когда‑то отпустить ту ярость, что копится до сих пор в душе? Ярость на себя и на когда‑то друга. А ее слова — они просто стали последней каплей в череде его сомнений.

— Я люблю тебя, — сделав глубокий вдох, заполнив легкие его запахом, Саша коснулась щекой его щеки, шепча уже ему на ухо. — И если ты хочешь заниматься самоуничижением, даже не надейся, Самарский. Лиза скучает, Глафира уезжает через неделю, прекрати прятаться, завтра будь к восьми на ужине. Понял? — Саша не видела выражения его лица, но почувствовала, что щека дернулась, видимо, он слегка улыбнулся. — Ты не похож на Титова, ты похож на моего самого любимого идиота, и если этому идиоту нужно время, я могу сделать вид, что даю ему это время. Но только вид, Самарский. Знай, я никуда тебя не отпускаю. И подарок…

Отступив, Саша попыталась отойти, но Самарский перехватил ее руку, увязавшись следом. Свой клатч Саша нашла на спинке одного из стульев, высвободившись из хватки Яра открыла замок, достала оттуда футляр, протянула мужу.

— С Днем рожденья, — щеки вдруг загорелись. Сложно выбирать подарок тому, у кого все есть. Особенно сложно, если этот человек самый близкий для себя. А ее подарок получился достаточно тривиальным.

Помедлив несколько секунд, Ярослав открыл футляр, достал оттуда часы.

— Спасибо, — Самарский взвесил их в руке, прошелся взглядом по циферблату. — Говорят, часы дарить — к разлуке, слышала? — суеверием в их отношениях скорей отличалась Саша. Но ведь сегодня все было не так.

— Дурацкая примера, — Саша отмахнулась, накрывая его руку с часами своей, — переверни.

С подарком ей помогли. Как ни странно, помог Марк. Еще давно, устав от ее постоянных упоминаний о скором Дне рождения мужа, посоветовал купить что угодно, все равно большинство подарков бессмысленны, например… часы. Тогда Саша и сама вспомнила о примете о разлуке, подумала о стандартности такого подарка, но отчаявшись найти вариант лучше, сдалась. Идея и подарок начала ей нравится, когда в голову пришла другая мысль…

Подчиняясь, Яр дал возможность Саше самой перевернуть часы в его ладони так, что оказалась видна задняя блестящая крышка.

«Я люблю тебя в каждую секунду. А. С.»

Саша долго думала о том, что именно стоит написать, но, в конце концов, поняла, что каждая фраза будет значить одно и то же.

— Помни об этом, Ярослав. И завтра в восемь, — коснувшись напоследок щеки мужа губами еще раз, Саша развернулась, взяла в руки телефон, собираясь вызвать такси.

Она лопатками чувствовала пристальный взгляд мужчины, а развернуться просто боялась. Боялась, что ноги не удержат. Никогда не удерживают, когда Самарский смотрит так.

Такси вызвать не удалось, руку с телефоном оторвали от уха, нажали отбой, а потом девушку развернули, возвращая все на исходные позиции.

— Сам отвезу, — часы каким‑то образом уже оказались на его запястье, а глаза горели ярче фонарных огней. — Потом, — ее улыбка расцвела уже во время очередного поцелуя.

Дурак. Она любит в нем не сходство с отцом. Она любит в нем его неповторимость. Таких как он — больше нет.

Глава 5

— Снежка, а мы разве меняли профиль? — Аня мило улыбнулась очередному курьеру, расписалась о получении, взяла в руки увесистую ношу, чтобы вновь вернуться к работе… Ненадолго, вполне возможно, что через час вновь будет звонок с охраны, стук в дверь, курьер, подпись в его журнале, поиски очередной вазы.

— Кажется, придется, — помощница подошла к табурету, на который опустилась Снежана, протянула начальнице третий уже букет. И это только за сегодня. Вчера было пять таких.

Букет Снежана приняла, сначала посмотрела на него, а потом зарылась лицом в небесной красоты тюльпаны, пряча улыбку.

Она знала, что где‑то там есть записка, даже знала, что в этой самой записке будет, точнее, догадывалась, но прежде чем ее найти, хотела справиться с эмоциями, а эмоции были…

— Ух, Снежана Дмитриевна, мне кажется, вы попали… На очень, ну очень заинтересованного в вас мужчину!

Подмигнув Снеже, Аня отправилась в соседние офисы, искать еще одну вазу, местные закончились еще вчера. Как‑то так случилось, что к нашествию букетов их студия готова не была.

А сама Снежана, дождавшись, пока дверь за девушкой закроется, достала восьмую по счету открытку.

«Прости, что не попрощался, поужинаешь со мной, Марк?»

С каждым новым букетом приходило одно новое слово. Получалась достаточно изощренная пытка, каждый раз, получая очередной букет, хотелось плюнуть на навязанные правила и позвонить, но Снежа держалась, правда теперь — держалась из последних сил.

Девушка знала точно — не откажет. Когда придет последняя записка — не откажет. Ну и что, что ушел, не попрощавшись? У всех бывают дела и форс — мажоры. И суть их Снеже знать совершенно не обязательно, захочет — расскажет, а нет — его право.

А эта записка, кажется, последняя…

Как по взмаху волшебной палочки, оставленный на столе телефон завибрировал. Резко крутнувшись на табурете, Снежана схватила девайс.

— Да, — пытаясь справить с улыбкой, она снова нырнула лицом в букет.

— Добрый день, — человек на том конце провода тоже явно улыбался. Вряд ли разглядывая букеты, занимающие половину комнаты, но причина для улыбок у них была одна на двоих.

— Добрый день, Марк, — еще одна попытка сдержать улыбку оказалась тщетной, на последнем слове, голос предательски дрогнул.

— Вы получили мои извинения, Снежана? — его тон оставался официальным, но почему‑то Снежана была уверена — эта официальность показушна.

— Получила, — и ей хотелось подыграть.

В разговоре наступила пауза, он ждал ее ответа на вопрос в записках, а она держала паузу, даже не сомневаясь в том, что ответ будет утвердительным.

Кто‑то где‑то решил, что со страданиями пора закругляться, пора перестать красться по обочине жизни, когда трасса в четыре полосы совершенно свободна, кто‑то решил, и сопротивляться этому решению Снежана больше не могла и не хотела.

— И..? — из раздумий, девушку выдернул голос в телефоне. Видимо, терпением ее собеседник не отличался. Впрочем, у них будет время узнать, что свойственно ему, а что ей. А для начало, стоит сделать первый шаг.

— Цветы чудесны, спасибо.

— А вы умеете увиливать от ответа, Снежана, — на другом конце провода тихо рассмеялись. Но выдержав паузу в секунду, Марк будто преобразился, тон его стал серьезным и требовательным. — Поужинаешь со мной?

Желание юлить, увертываться, заигрывать пропало. Снежа представила, как мужчина смотрит сейчас в пространство перед собой, и поняла, что будь она там — ответила бы сразу и честно.

— Да.

— Не пожалеешь? — где‑то там, на другом конце города Марк наверняка сощурился, храня серьезность во взгляде и в голосе.

— Нет.

— Тогда завтра в восемь?

— Хорошо, — предложи он заехать за ней прямо сейчас — она тоже согласилась бы, не раздумывая. Она вообще запретила себе сомневаться. Снежана знала одно — она хочет попробовать. С ним.

— Диктуйте адрес, Снежная королева, — а теперь где‑то там он уже улыбнулся, и Снежа улыбнулась в ответ.

Да, она очень долго была Снежной королевой, заморозившей сердце и душу для сохранности, но с приходом очередной весны вдруг поняла, что теперь абсолютно не против позволить сердцу оттаять.

Отложив телефон на стол, несколько секунд девушка сидела, глядя в одну точку, а потом рассмеялась в голос, оттолкнулась ногой, заставляя сиденье табурета сделать несколько оборотов вокруг своей оси.

Неужели, весна наконец‑то пришла не только в город, но и лично к ней?

Вернувшаяся Аня лишь хмыкнула, оставив замечания при себе. Хотя, какие тут замечания? Она лично готова была расцеловать того незнакомца, который смог заставить начальницу так смеяться.

* * *

Это была их третья встреча. Теперь уже не рабочая, какой была первая, не неожиданная, какой получилась вторая, это свидание было ожидаемым, планируемым и очень важным.

Во всяком случае, для Снежаны оно было безумно важным. Ее последнее первое свидание было чертовски давно. Это было единственное ее первое свидание вообще. Да и свиданием это вряд ли назовешь…

Проведя насыщенного цвета помадой по губам, Снежана невольно вспомнила, как все было когда‑то.

Ярослав снова приехал к Диме в гости, они долго сидели в комнате брата, которая чаще всего оставалась для нее запретной территорией — не девчачьи разговоры там велись, не для ее ума, во всяком случае, именно так постоянно повторял старший брат. Чаще всего, она и не пыталась лезть в их дела. А особенно в тот день. Когда в дверь постучали, она сидела на полу, листая какой‑то журнал.

— Привет, — Яр появился на пороге, прежде чем Снежана разрешила войти. Будь на его месте Дима — накричала бы, выгнала, еще и бросила вслед чем‑то увесистым. С Ярославом было не так — стоило ему появиться в поле зрения, Снежана переставала понимать саму себя. В горле пересыхало, мысли путались, а единственное, что было под силу — глупо улыбаться.

— Привет, — опомнившись, что принимать друзей стоит не сидя на полу, Снежана резко вскочила, панически обвозя взглядом комнату — ей тогда показалось, что вокруг творился ужасный бардак, правда потом Яр признался, что ничего подобного не заметил, слишком… нервничал. — А где Дима? — Снежана привыкла, что видит друзей только вдвоем. Иногда в другой очередности — сначала Диму, а потом уже Ярослава, но всегда вместе.

Это были первые годы их общего «бизнеса». Тогда, говоря о деле Самарского с Ермоловым, и она, и родители, и Глаша всегда брали слово в кавычки, считая это всего лишь блажью двух молодых балбесов. Возможно, так и было бы, рули процессом Дима, но не Ярослав.

Из‑за двери послышался гогот Димы, но сам он показаться не спешил. А стоило Самарскому бросить взгляд за угол, скрытый от глаз Снежаны, гогот стих, послышались шаги.

— Вы что, опять поспорили? — Снежана сощурилась, пытаясь понять, в чем причина такого странного поведения Самарского. А поведение было странным, глаза блестели, после сурового взгляда за спину, на нее он смотрел слишком нежно, как никогда в жизни, но много — много раз в ее снах, а потом сказал то, что услышать она в реальности тоже не надеялась:

— Пойдем гулять, Снежка, — предложение прозвучало очень просто. Яр протянул руку, призывно улыбаясь, а она… За секунду в голове пронеслась сотня мыслей. А на сто первой, Снежа ухватилась за ладонь парня, готовая следовать на прогулку хоть на край света.

Ей было шестнадцать, ему двадцать три. Они действительно просто гуляли. Гуляли по набережной, он купил ей мороженое. Это было лето, на набережной толпилась масса народа, много пар, много компаний, и были они. Потом было какое‑то кафе, снова мороженое, только теперь Снежана краснела каждый раз, когда ложечку к ее губам подносил он… Друг ее брата, знакомый с младенчества Слава, теперь ставший чем‑то большим.

Домой ее доставили, вписавшись в требования родителей о комендантском часе. И если в любой другой день, Яр снова зашел бы, они с Димой закрылись бы в комнате брата, чтобы до нее изредка доносились обрывки их разговоров, смех, ругань, потасовки, то на этот раз Ярослав остановился у подъезда.

— Спасибо, — тогда Снежа была неимоверно счастлива… Представляла, как взлетит по ступенькам, как промчится по квартире, игнорируя вопросы мамы, подначивания Димы, которые непременно будут, как закроет дверь в комнату, упадет лицом в подушку и будет смеяться до колик в желудке, давая бабочкам в животе порхать все активней, щекотать все неистовей. Но Ярослав не спешил ее отпускать, просто притянул к себе, а потом поцеловал.

Впервые, по — настоящему, приятно. Но отстранился слишком быстро, хотя, скорей всего, ей просто так показалось.

— Только у меня в середине июля будет своя Снежинка, — там же, под подъездом ее поцеловали во второй, третий раз, кажется, четвертый. Дальше она не считала, просто подчинилась, когда ее развернули, скомандовав: «иди».

И она шла, шла до двери, до первого пролета лестничной клетки, а потом неслась… Неслась, заливаясь смехом. И маму действительно проигнорировала, и гогот Димы слышала, даже дверь в комнату закрыла, вот только не рассмеялась, уткнувшись в подушку.

Медленно опустившись на кровать, Снежана коснулась пальцами губ, продолжая ощущать на них поцелуй, закрыла глаза, ощущая, как по щеке скатывается первая слеза. Бабочки в животе были, а еще было всепоглощающее счастье. Счастье, что мечты иногда сбываются, а чувства бывают взаимными.

У него будет Снежинка посреди июля, а у нее посреди июля будет счастье.

* * *

Несколько раз моргнув, Снежана вернулась в реальность.

Все это было почти десять лет тому — неправдоподобно давно. Настолько неправдоподобно, что иногда, Снежане казалось, что все это было лишь сном.

Щелкнув помадой, девушка положила ее на трюмо, оглядывая себя напоследок — на этот раз, ей предстояла не прогулка по набережной и тонна мороженого. Марк пригласил ее в ресторан. И это не может не радовать — чем меньше ассоциаций, тем больше шансов, что из этого что‑то выйдет.

Зеленое платье под цвет глаз, оказалось надежно спрятано под светлое пальто — март не спешил радовать теплом.

Прежде чем выйти из квартиры, Снежана бросила взгляд на часы — он необычайно пунктуален.

Машина Самойлова стояла в нескольких шагах от подъезда, а ее владелец ждал свою вечернюю спутницу, облокотившись о бок авто. Заслышав стук каблуков по асфальту, Марк развернулся…

* * *

Увидев Снежану там, на празднике Самарского, он обрадовался. Слишком сильно обрадовался, если учесть, что с этой женщиной его не связывало ровным счетом ничего. Красива — да, хороший фотограф — да, скорей всего умна, хоть узнать это он не успел, почему‑то часто задумчива, немного печальна.

У всех есть свои тайны, у всех есть причины грустить, печалиться, задумываться. Эти причины были у каждого в той комнате, но рад был видеть Марк почему‑то только ее. А нескольких минут разговора хватило на то, чтобы понять — он абсолютно не против видеть ее не раз.

В те несколько секунд ее молчания, в момент ее колебания, до неожиданного звонка, он очень хотел услышать «да». Хотел предложить сбежать из ресторана, сесть в машину, колесить по городу. Она бы что‑то рассказывала, он бы слушал, потом рассказывал бы сам. Все закончилось бы под утро — у него или у нее, это не столь важно. Но ночь бы запомнилась обоим. Не умопомрачительным сексом, хотя, возможно и им тоже, но главное — возможностью на какое‑то время забыть обо всем.

Сбыться этим мыслям было не суждено — ему позвонили. В очередной чертов раз заставили сорваться с места, не соображая от волнения и страха. Марк вмиг забыл обо всем, уносясь на очередной экстренный вызов из прошлого, а вспомнил лишь поздно ночью, оказавшись дома.

Часы показывали три часа ночи, вряд ли она до сих пор ждет его в ресторане, да и вряд ли теперь ответ ее будет положительным. Та ночь могла бы стать одной из лучших за последнее время, а стала очередной серией его бразильского сериала.

Вот только на этот раз, Марка все достало. Именно поэтому, утром, первым делом Самойлов отправился в цветочный. Он не просто хотел извиниться, он хотел получить согласие на ужин. Именно от нее. Саша тогда сказала, что им нужно «прикрытие», ему почему‑то нестерпимо захотелось, чтобы прикрытие было таким. А возможно, чтобы оно было не совсем прикрытием.

Окончательно Самойлов убедился в этом, стоило ему обернуться, заслышав стук каблуков.

— Марк, — Снежана улыбнулась, протягивая руку.

— Снежа… на, — обычно хладнокровный и рассудительный, только услышав ее голос, Марк понял, что провел не меньше минуты просто пялясь на девушку. — Вы сегодня… — в комплиментах, он никогда не был мастером, сейчас же с выражением своих эмоций стало совсем туго.

— Спасибо, — пряча улыбку в складках шарфа, Снежана высвободила ладонь из плена его пальцев. Его реакция стала приятным началом вечера. Когда на тебя смотрят с восхищением — это ведь приятно.

— Прошу, — постепенно беря себя в руки, Марк открыл перед Снежей дверь, дождался, пока она устроится, а потом обошел машину, устраиваясь рядом. — Борис, познакомься, это Снежана Ермолова, прекрасный фотограф.

— Очень приятно, — пожилой мужчина в строгом костюме, с добрыми глазами и искренней улыбкой обернулся, встречаясь взглядом с девушкой.

— А это — Борис, мой водитель, а по совместительству большой фанат классической музыки, потому, дорогу нам предстоит коротать под…

— Сегодня, под Рахманинова, господин Самойлов. Мне кажется, это будет неплохим началом вечера, — подмигнув сначала боссу, а потом Снежане, Борис повернулся, заводя мотор. Салон заполнили первый аккорды одного из многочисленных концертов гения.

Машина вырулила на дорогу, а Снежана, посчитав, что полумрак салона позволит ей остаться незамеченной, бросила взгляд из‑под полуопущенных ресниц на Марка. Если бы он смотрел перед собой или в окно — затея Снежи сработала бы, но он смотрел на нее. Чуть склонив голову, спокойно, и то, что его поймали на горячем, кажется, совершенно не взволновало мужчину, он не отвел глаз, не заговорил, только губы дрогнули в подобии улыбки, а потом с уст сорвалось еле слышное:

— Спасибо, — и лицо вновь стало серьезным.

За что спасибо? Что согласилась? Что не передумала? Что хорошо когда‑то сделала свою работу? Что не догнала когда‑то с часами?

Часы… Снежана закусила губу, осознавая, что забыла взять с собой эти злосчастные часы. Скажи она об этом сейчас, еще не поздно было бы вернуться, подняться в квартиру, но тогда подниматься пришлось бы одной… Именно поэтому, она промолчала. Пусть у нее будет предлог. На всякий случай.

«Пожалуйста», ему послужил кивок головы, а потом девушка отвернулась, сосредотачивая все свое внимание на видах за окном. Салон обволокло звуком музыкальных переливов, даря каждому из них минуты предвкушения, спокойствия и надежд.

* * *

Самое ужасное происходит с человеком именно тогда, когда его надежды не оправдываются. Когда предвкушение заканчивается жестоким обломом, а на смену спокойствию приходит злость на себя, что предвкушал и надеялся, а также на того, кто этим самым «обломом» стал.

Снежана сделала щедрый глоток из бокала, а потом поморщилась. Когда она собиралась на свидание, в ее планы никак не входило напиться, а теперь эта идея уже не казалась такой дикой.

Она снова была за столиком одна, а все, что могла делать — это пить и злиться.

Больше часа она пыталась бороться, но не получилось — куда больше, чем снова подносить к губам бокал, чтобы сделать из него глоток, Снежане хотелось подойти к одному конкретному мужчине и опрокинуть жидкость ему на голову. С этим желанием, Ермолова боролась из последних сил.

А ведь все так хорошо начиналось… Слишком хорошо, чтобы так же закончиться.

Они приехали в уютный ресторан, в который будто переползла приглушенная музыка, звучавшая не так давно в салоне автомобиля. Лучась галантностью, Марк сам подвел ее к столику, отодвинул стул, положился на нее в заказе блюд. Он был улыбчив, беззаботен, с ним было интересно говорить, до поры до времени…

* * *

— Мы определились, что я фотограф, что у меня есть студия, нет мужа, детей, котов и собак, — Снежана отложила приборы, заглядываясь на мужчину напротив. Выяснить все это у него получилось как‑то незаметно, очень деликатно и действенно. Опомнилась девушка только тогда, когда выдала полное свое досье.

— Еще мы определились, что ты предпочитаешь рыбу мясу, белое вино красному, лето зиме, и что зеленый цвет очень тебе к лицу, — Марк улыбнулся в ответ на ее внимательный взгляд, салютую бокалом.

Комплимент Снежана оценила, уже далеко не первый в этот вечер, а еще отметила, что на «ты» они перешли как‑то быстро и незаметно. Точнее перешел он, а ей суждено было лишь с удивлением заметить, что подобное ее не смущает.

— Но мы не определились, по каждому из этих пунктов с тобой, — жаждая получить ответ, Снежана вопросительно вздернула бровь.

Несколько секунд Марк колебался, размышляя над тем, стоит отшутиться или нет, а потом откинулся на спинку стула, принимая решение в пользу второго варианта.

— Что вас интересует, госпожа Ермолова?

— Я знаю о вас не так‑то много, господин Самойлов. Вы занимаетесь… — Снежа сделала паузу, давая возможность продолжить за нее, что он и сделал.

— Я занимаюсь бизнесом. Строительством — крыши, окна, двери, все то, без чего дом не был бы так уютен.

— Давно?

— Достаточно давно, — Марк поднес палец к губам, пытаясь сосчитать. — Конечно, мой стаж не так велик, как ваш, госпожа Ермолова, но тоже не мал.

Такому незначительному, но все же подхалимажу Снежана улыбнулась. Ей нравилась та легкость, с которой у них строилась беседа. Ей было приятно в его обществе, и не приходилось напрягаться, строить из себя что‑то, чтобы понять — ему тоже приятно с ней.

— Итак, вы бизнесмен, достаточно успешный…

— Неужели вы следите за моими успехами? — Марк картинно удивился, заставляя Снежану улыбнуться еще шире.

— Нет, просто мои услуги не настолько дешевы, чтобы их могли позволить себе не слишком удачливые бизнесмены, — ответную реплику оценил уже Марк. — Но вернемся к допросу, бизнесмен, вам…

— Мне тридцать.

— Молодой успешный бизнесмен, — когда‑то Снежана дала ему больше. Хотя сегодня он действительно выглядел моложе — без усталости во взгляде, да и морщинки на лбу разгладились.

— Не привыкший получать комплименты от очаровательных дам, — в очередной раз Марк перебил ее в их шутливом диалоге.

— Но привыкший их щедро дарить…

— Заметьте, только очаровательным!

— Не суть, — Снежана изо всех сил пыталась оставаться серьезной, хоть это и было сложно — он бесстыже улыбался, мешая сосредоточиться на вопросах. — Так вот, молодой успешный бизнесмен, привыкший дарить комплименты очаровательным девушкам, которого дома ждет…

— Есть предположения? — судя по расслабленной позе, несменной улыбке на лице и блеску в глазах, тема его не волновала, просто ее слушать, видимо, Марку было интересней, чем говорить самому.

— Несколько предположений есть.

— Я весь внимание, — механически движением Марк взял телефон, лежавший до этого на столе, просто, чтобы занять чем‑то руки.

— Судя по тому, что мы сегодня здесь, а кольца на безымянном пальце я не заметила, жены в списке ждущих нет…

— Думаешь, я пришел бы на свидание, с кольцом на пальце? — на секунду, взгляд мужчины стал серьезным, а выражение лица утратило мягкость. — Нет, жены в списке ждущих нет, — с собой Марк справился на удивление быстро. Последнее слово он произнес уже улыбаясь.

— Коты, собаки, хомячки? — второй свой вопрос Снежана задала уже на автомате, теперь куда внимательней вглядываясь в лицо мужчины напротив. Она поняла одну вещь, о которой почему‑то не думала раньше — он ведь не может быть таким, каким казался ей с начала вечера — беззаботным, смешным, доброжелательным. Это лишь одна грань человека, сидящего напротив. А теперь, всего на секунду, перед ней мелькнула другая.

— Я все же гуманист, не желаю никому мучительной смерти от голода, потому — нет.

— Вы часто бываете в разъездах? — сердце предательски кольнуло, будя воспоминания из прошлой жизни. Роль жены «моряка» когда‑то оказалась ей не по плечу, и одной мысли о повторении подобного было достаточно, чтобы понять — еще раз она такого не выдержит.

— Нет, просто много работаю, иногда забываю о своем обеде или ужине, а подписывать на подобное еще одно живое существо мне не хочется.

— Из чего я делаю вывод, что детей у тебя тоже…

Ничего не бывает просто так — если бы телефон продолжал лежать на столе, он не стал бы звонить сейчас, не стал бы звонить в этот вечер вообще. Но Марк почему‑то взял его в руки, а значит, ему суждено было ожить.

Мужчина глянул на экран, лицо вновь стало серьезным.

— Прости, — не дожидаясь ее одобрения, даже не подводя глаз, он отодвинул стул, направляясь прочь.

Все те десять минут, которые Марк отсутствовал, Снежана потратила на то, чтобы понять — как ей реагировать. Ничего ведь крамольного не произошло — ей тоже могли позвонить, мог позвонить Дима, и она так же выскочила бы прочь, не заботясь о том, что подумает Марк. Но почему‑то стало обидно.

Минуты тянулись мучительно долго, на секунду Снежа даже поверила, что он снова исчез. Как тогда, на празднике Самарского. Но нет, Марк вернулся в зал, вновь преодолел расстояние, между дверью и их столиком, опустился на стул, принося с собой морозный воздух, отбросил телефон:

— Прости, — он попытался улыбнуться, но теперь на лице уже не осталось и следа от его прошлого спокойствия и умиротворенности. Теперь он смотрел, дышал, двигался нервно. Осушил бокал одним большим глотком, а потом наполнил его повторно — себе и ей, даже не спросив.

— Какие‑то проблемы? — Снежана попыталась заглянуть ему в глаза, но он предпочитал смотреть в окно.

— Нет, просто… — лишь на секунду он вновь взглянул на нее, а потом опять схватил телефон. — Прости, дай мне еще минуту, я скоро вернусь.

Теперь он тоже не удосужился дождаться ее ответа. Оставил ее одну, чтобы скрыться в ночи. Разница с первым разом состояла в том, что отсутствовал он дольше. У Снежаны было достаточно времени, чтобы понять — вечер испорчен окончательно.

Во второй раз, он вернулся еще более мрачным. На этот раз, не считая нужным даже садиться.

— Прости, мне срочно нужно, — он бросил быстрый взгляд в окно, а потом вновь на нее. — Я вызову тебе такси. Прости.

Сорок минут ожидания, несколько бокалов вина в одиночестве, чувство собственной незначительности и отсутствие желания элементарно объясниться у того, кто стал причиной всего вышеперечисленного, сделали свое дело. Не имея ни малейшего желания даже говорить с мужчиной, Снежа молча встала, направляясь к вешалке.

Такси и разочарование — не тот финал вечера, который Снежана хотела бы вспоминать, но теперь ей казалось, что так даже лучше. Она сделала попытку, попытка провалилась. Может, выбрала не тот вечер, не то место, не тот случай, не того человека…

Выйдя на улицу, на Марка она пыталась не смотреть. Просто знала, что он идет сзади. Ждать машину в ресторане не хотелось, она провела в нем и так достаточно времени в ожидании.

— Прости, я бы отвез тебя, но…

— Не стоит, — Снежана обернулась, механически улыбаясь. Показывать ему, что ей обидно — не хотелось. Он не оценит. Да ей и не нужно, чтобы ценил. Ей просто нужно побыстрей забыть этот вечер, его, свою очередную неудачу.

— Снежана, — ее локоть сжали, чуть потянули назад, будто прося обернуться. Она не поддалась бы, но он продолжил, — я не могу объяснить тебе всего сейчас, но поверь мне, будь моя воля, я никогда не закончил бы этот вечер так.

— Меня не нужно ни во что посвящать, господин Самойлов, — формулировка «я не могу объяснить тебе всего» стала последней каплей. Она жила в этой чертовой недосказанности шесть долгих лет. Каждый день слыша, что всего ей объяснить не могут. Теперь же эта фраза вызывала лишь ярость, но никак не понимание. — И не звоните мне больше, пожалуйста, из этого ничего не получится.

Он явно собирался что‑то ответить, возможно, возразить, но им помешали.

— Марк, — мужчину окликнули откуда‑то сбоку. Этого, похоже, не ожидал ни он, ни Снежана, резко развернувшаяся на голос.

В десяти шагах от них стояла женщина. В темноте Снежане сложно было различить ее лицо, но впечатление она производила двойственное.

Женщина куталась в зимнюю шубу, явно не по погоде, ноги на высоченных каблуках не давали ей покоя, заставляя то ли пошатываться, то ли пританцовывать на месте. На голове у нее творился беспорядок, который она активно пыталась пригладить, проводя руками по длинным черным волосам. Снежана рассмотрела бы ее лучше, но ей не дали.

— Сядь в машину, пожалуйста, — Марк резко развернул Снежану, кивая в сторону машины, из которой почему‑то вышел Борис.

— Что? — опешив, Снежана уставилась теперь уже в макушку Самойлова, скрывшего собой окликнувшую его женщину.

— Сядь в машину, пожалуйста, — он даже не оглянулся. Отдал приказ так, будто ее согласие этот самый приказ исполнять не обсуждается. Возможно, она бы даже подчинилась, не будь вечер так безнадежно испорчен по его же вине.

— Я уж как‑то без ваших… — Снежана собиралась огрызнуться, а потом направиться в сторону дороги, словить машину самостоятельно уже там, но ее план безнадежно разрушили.

— В машину.

Сверкнув глазами напоследок, Марк быстрым шагом направился в сторону пошатывающейся женщины.

— Пойдемте, Снежана, прошу, — незаметно для девушки, к ней подошел Борис, куда более бережно, чем до этого его шеф, взял ее под руку, потянул в сторону автомобиля.

И как бы ни хотелось ослушаться, Снежана почему‑то пошла. Послушно проследовала к машине, ни разу не обернувшись, послушно села, послушно ждала, неотрывно следя за картиной, разворачивающейся перед глазами.

Схватив за плечи женщину, Марк тряхнул ее, не сильно заботясь о том, что это может быть неприятно.

Она что‑то говорила, он шипел в ответ. Именно шипел, Снежана не слышала, о чем они говорят, теперь они были еще дальше, но различала выражение его лица и теперь уже ее.

Женщина выглядела молодой, кажется, даже красивой, но будь Снежана мужчиной, подойти к ней не рискнула бы — слишком странный у нее взгляд, слишком пугающая улыбка, слишком всклокочены волосы, она почему‑то напомнила Снеже сумасшедшую.

Диалог Самойлова с незнакомкой длился не меньше получаса. Но теперь это уже не раздражало, Снежана просто сидела на заднем сиденье его автомобиля, неотрывно следя за происходящим у входа в ресторан, не ощущая при этом ничего — ни досады, ни злости, ни любопытства. Ей просто хотелось оказаться подальше отсюда, а еще от него.

Женщина цеплялась за Марка, висла на нем, проводила пальцами по лицу, что‑то кричала в ответ на его шепот, а он оставался безучастным — разжимал цепкие пальцы, вновь тряс, хватал за подбородок, заставляя смотреть на себя.

В подъехавшее на вызов такси Самойлов посадил все ту же женщину. Снежана видела, как он достал бумажник, протянул несколько купюр в окно пассажирского места — ей, а потом обошел машину, платя уже таксисту.

Проводив взглядом желтый автомобиль, Самойлов развернулся в их сторону.

— Поехали, — теперь голос его звучал совсем не так, как в начале вечера. От свиданий так не устают. Почувствовав холод, который он внес в машину, Снежана отодвинулась ближе к противоположному окну. Марка ей не просто не хотелось чувствовать, с ним не хотелось находиться ближе, чем на расстоянии пушечного выстрела.

— Как скажете, Марк Леонидович, — бросив обеспокоенный взгляд на своего шефа, Борис в очередной раз завел мотор. Теперь, их путешествие не разбавляла спокойная музыка, Снежане не хотелось улыбаться, и предчувствия того, что вечер только начинается, уже не было.

Чувствуя направленный на нее взгляд, девушке хотелось только поежиться, а еще лучше — быстрей оказаться дома.

* * *

Как только автомобиль остановился у ее подъезда, Снежана нажала на ручку, выскакивая на улицу. Не важно было, как это выглядит — зачем притворяться, если всем очевидно — продолжать подобный фарс смысла нет.

Ей было не интересно, кто звонил в ресторане, кто была та женщина, что связывает Самойлова с незнакомкой. Ей было больше не интересно знать о нем ничего.

И она искренне надеялась, что это желание очевидно. Очевидно настолько, что он не выйдет из машины, не станет провожать, что‑то говорить. Но она ошиблась.

— Прости, слышишь? — он окликнул ее на полпути к подъезду. — Все должно было быть не так.

Снежана усмехнулась, но он увидеть эту усмешку не мог, зато пристальный взгляд мужчины, сверлящий лопатки, девушка прекрасно ощущала.

— Но я хотел бы все исправить, — теперь мягкость голоса Самойлова казалась Снежане наигранной.

— Не думаю, что в этом есть смысл, — Снежана нашла ключи, открыла дверь парадной, надеясь скрыться так, чтобы эти слова стали окончательными. Пока он не попытался оправдаться, а она не попыталась понять или тем более простить, как он просил. Ей это было не нужно. Не нужно знать, кто звонил, с кем он говорил, это не ее дело.

Но скрыться ей не дали. Марк придержал дверь над ее головой.

— Это случайность. Поверь, меньше всего я хотел, чтоб все закончилось… так.

— Я верю, — собираясь с силами, Снежана повернулась, теперь смотря прямо в глаза уставшего мужчины. — Я даже все понимаю. Марк, я честно пыталась, просто… Мне не нужны сложности. А в тебе их явно слишком много.

Он открыл рот, собираясь ответить, но Снежана не дала, приложив палец к губам.

— Не надо. Я не хочу объяснений. Это не нужно мне, и тем более не нужно тебе. Ты прав, вечер мог сложиться куда лучше, но он не сложился. Так бывает, я привыкла. Просто не стоит биться об стену, там, где судьба ясно дала понять — нам ее не прошибить. Это была третья попытка, третья неудачная попытка.

— Прости, что крикнул.

Снежана хмыкнула.

— Дело не в этом. Хотя и в этом тоже. Этот вечер должен был помочь ответить на вопрос — хочу ли я чего‑то. Он помог, я не хочу, прости…

Во второй раз просто уйти ей снова не дали.

— Еще один единственный раз. Без телефона, без происшествий на парковках, только ты и я. Один.

— Я не…

— Один.

Когда хотел, Марк умел быть настойчивым. Снежана невольно вспомнила пристанные в студию цветы. И почему‑то поняла — так просто он не сдастся.

— Зачем?

— Ты сама сказала, что этот вечер мог сложиться куда лучше. Я хочу, чтобы рано или поздно так и случилось. Я хочу лучший вечер. С тобой.

Снежана долго колебалась, блуждая взглядом по пространству перед подъездом. В один момент, она наткнулась на лицо Бориса, оставшегося в машине. Он смотрел на нее, спокойно, так же, как на протяжении всего вечера, а потом кивнул, словно одобрил.

— Без телефона?

— Да, — Марк закрыл на секунду глаза, выдыхая.

— Без происшествий?

— Да.

— Это будет уже четвертая попытка…

— Я сделаю все, чтобы она удалась, — глядя в глаза напротив, Снежана понимала, что он до сих пор не уверен в ее ответе.

Как закончилось ее первое свидание много — много лет тому? Поцелуем под подъездом, рядом с другим домом, в другое время года. И тот мужчина не сомневался. Почему‑то тот никогда не сомневался. А теперь, перестать сомневаться пора ей.

— Я верю вам, господин Самойлов.

Как бы там ни было, это их свидание не задалось. Сделка же насчет следующего — всего лишь сделка, которую принято скреплять рукопожатием. Рассуждая подобным образом, Снежана протянула руку, которую намеренно проигнорировали.

— Это правильно, главное — верь, — он склонился к ее лицу, касаясь губами щеки.

А потом развернулся, быстрым шагом направляясь к машине. Он не дожидался, когда за ней закроется дверь — стоило хлопнуть двери, как джип рванул с места. Провожать его взглядом предстояло Снежане.

Непроизвольно потянувшись к лицу, девушка накрыла ладонью место поцелуя.

Верить… Кажется, он слишком много хочет от той, которая когда‑то уже верила.

Квартира встретила ее привычной тишиной. Здесь больше не было мамы, которой могло быть интересно, как прошло очередное первое свидание, Дима давно разучился гоготать так, как умел когда‑то, нынешняя спальня очень мало походила на Снежину детскую комнату в родительской квартире…

Сбросив каблуки, пальто, Снежана прошла к кровати, присела на самый краешек, а потом… не было ни слез, ни смеха, только тяжелый вздох подавить не получилось. Она почему‑то думала, что этот вечер изменит в ее жизни все. Глупые мысли, но какие уж есть. Жаль, что так не бывает, что одно свидание не перечеркивает всю жизнь до, что просьба «верь» не заставляет безоговорочно подчиниться, что у всех есть тайны, с которыми приходится мириться, а больше всего жаль, что лечить душевные раны — это долго и больно.

Часы он так и не забрал.

* * *

Марк сел в машину, тут же закрывая лицо руками. Господи, как же он устал…

— Опять? — Борис не выдержал тишины первым.

— Снова.

— Марк Леонидович, вы бы не…

— Не надо, пожалуйста, только ты не начинай, — Марк повернулся к окну, вглядываясь в ночь. Он прекрасно знал, что делать надо, а что не надо. Но одно дело — теория, а другое — практика.

— Это замкнутый круг, Марк, — Борис еще раз попытался вразумить шефа.

— Я решу эту проблему. Скоро, — не желая продолжать, Марк откинулся на спинку кресла, закрывая глаза.

Осталось немного. Совсем чуть — чуть и они с Сашей все решат. Совсем немножко и дышать станет легче.

А Снежане он не соврал — хочет, чтоб она ему верила. Просто потому, что это нужно ему, и, кажется, ей самой. Им есть, что друг от друга скрывать, но есть и то, что он хотел бы с ней разделить. Лечить раны лучше вдвоем.

Глава 6

— Готова? — не особо заботясь о получении разрешения, Марк забрал из рук Снежаны сумку, направляясь к багажнику.

— К чему? — девушка проследила взглядом за тем, как он открывает багажник, бросает туда ее вещи, захлопывает крышку и лишь потом поворачивается к ней, улыбаясь как‑то немного хищно.

— К полевому образу жизни на протяжении двух долгих дней, — Снежана непроизвольно сглотнула, почему‑то не загораясь его энтузиазмом. — А они будут долгими, Снежана Дмитриевна, поверьте мне, — Марк как‑то незаметно обогнул машину, оказавшись за спиной у девушки, а потом подтолкнул ее к двери авто, отрезая любые пути отступления.

— Я еще могу передумать? — действуя в разрез со словами, Снежа накрыла ладонью ручку, оглянулась, встречаясь взглядом с вновь довольным Марком.

— Поздно, — Самойлов кивнул на дверь, призывая не тянуть, и, как ни странно, Снежана безоговорочно его послушалась.

Он собирался сделать так, как обещал — свидание без телефонов и неожиданностей. Точнее почти без неожиданностей — то, что оно будет длиться несколько дней и проходить за городом немного удивило Снежану, узнавшую об этом утром, но эту неожиданность она ему простила.

Убедившись, что Ермолова надежно пристегнута и побег совершать не намерена, Марк обошел машину, устроился на водительском месте — тянуть с собой Бориса на все выходные он не хотел.

— А можем, мы все же… — Снежана поежилась, пытаясь припомнить, достаточно ли у нее с собой теплых вещей. Хоть календарная весна наступила уже больше трех недель тому, погода еще пребывала в нерешительности, чередую солнечные дни с подобными сегодняшнему — сырому и пасмурному.

— Нет уж, с четвертого раза должно получиться, потому едем, — прежде чем сосредоточиться на дороге, Марк повернулся к попутчице, улыбнулся.

Посчитав, что в этом он, несомненно, прав, спорить девушка не стала. С четвертого раза просто обязано получиться.

Они ехали достаточно долго. Снежана успела заснуть и проснуться, попытаться запутать водителя, берясь исполнять обязанности штурмана, благо, Марк вовремя понял, что кое‑кто держит карту вверх ногами, потом они сошлись на том, что навигатор справится с этой задачей ничуть не хуже неопытного человека.

Через час пути они остановились на одной из заправок, чтобы накормить машину и залить ударную дозу кофе в себя. Встали они в связи с поездкой достаточно рано.

Пока заправщик исполнял свои прямые обязанности, Марк со Снежаной направились к автомату, собираясь вкусить напиток богов в порошковом варианте.

— Не устала? — мужчина протянул первый стаканчик девушке, забрасывая в желоб монетки уже для своей порции.

— Нет.

— Хорошо, тут еще не долго, — кофейный аппарат усиленно запыхтел, начиная приготовление.

— Напомни мне, почему мы едем в леса? — почему она едет в леса — Снежана не могла объяснить себе с того самого момента, как ее в эти самые леса пригласили, а она согласилась, но откуда такая идея родилась в его голове — девушку удивляло еще больше.

— А куда еще порядочным маньякам везти молодую и красивую девушку? — Марк отпил из стаканчика, скривился, явно невысоко оценив местный кофе.

— Я, пожалуй, закажу такси до Киева, — тихий ответ Снежаны не остался без внимания, «маньяк» напротив улыбнулся еще шире, отставляя полупустой уже стаканчик на стоявший рядом с ними столик.

— И мне придется искать новую молодую и красивую? — Марк картинно возмутился, а потом взял Снежану за руку, будто действительно подумал, что может сбежать. — Нет уж, милая моя… жертва… ты сама согласилась, — не чувствуя сопротивления, Снежу потянули обратно к машине.

Девушке оставалось лишь глупо улыбаться, разглядывая спину идущего впереди мужчины. Пожалуй, она действительно поступила легкомысленно, согласившись ехать практически с незнакомцем неизвестно куда, но сейчас будить свою рассудительность Снежана не хотела.

Он не маньяк, просто мужчина с тайнами, с которым почему‑то ей очень легко.

— Скоро будем на месте, — когда они снова оказались на практически пустой трассе, Снежа не отвернулась к окну, чтобы следить за проносящимися мимо серыми еще пейзажами. Она склонила голову налево, следя за шофером. — Что? — Марк скосил взгляд, чувствуя такое ее пристальное внимание.

— Мне же фоторобот составлять, в случае чего, господин маньяк, вот, пытаюсь запомнить…

Ответом ей стал еще один короткий взгляд, полный смешинок.

— Ты профессионал своего дела, давно должна была запомнить.

Снежана почему‑то смутилась. На самом деле, его она изучила куда лучше, чем положено просто профессионалу. Странно, но оказываясь в пределах досягаемости ноутбука, она то и дело открывала одну из папок, чтобы опять и снова пересматривать его фотографии. Хорошо, что за этим занятием ее еще ни разу никто не заставал. Аня покрутила бы у виска.

— Что это будет? — продолжая следить за водителем, Снежана задала вопрос, который, по идее, должен был ее интересовать.

— Компания снимает на выходные базу отдыха. Тимбилдинг. Приглашены сотрудники, их жены, дети, собаки, кошки — все, как ты любишь, — от дороги Марк отвлекся ровно на столько, сколько требовал поворот головы в ее сторону и запечатление в памяти очередной улыбки.

— А я…

— Сотрудники, их жены, дети, собаки, кошки, друзья… Там будет множество мероприятий, во всяком случае, за них я платил, будет рыбалка, купание, для самых смелых, стрельба из лука, бильярд, я уже не помню весь перечень, но по идее, скучать не придется.

— И в какой из моментов будет «свидание»? — Снежана выпрямилась, теперь уже поворачиваясь к собеседнику всем туловищем.

— Оно началось в районе шести утра, под твоим подъездом, а закончится ночью в понедельник, когда я вновь высажу тебя под домом. Неплохо, правда? — они съехали с асфальтированной дороги, оказавшись на плитчатом покрытии.

— Неплохо, — машину тряхнуло, стакан с остатками кофе, который Снежана держала до этого в руках, выскользнул, обливая содержимым кожаную обивку кресла. — Черт, — перехватить стакан на лету не удалось.

— В бардачке салфетки, — Марк кивнул в сторону ручки напротив Снежаны.

— Прости, я просто…

— Сама не обожглась? — мужчина притормозил, поворачиваясь к пассажирскому сиденью.

— Нет, он был не горячий, прости, — Снежана достала салфетки, а потом начала методично собирать жидкость. Благо, кофе было уже не так‑то много, и впитаться он не должен.

— Хорошо, — дождавшись, пока катастрофа будет устранена, Марк вновь поехал быстрее. — По правде, его сразу нужно было вылить. Гадость редкостная, — он с отвращением посмотрел на стаканчик, оставшийся в руках Снежаны.

— Зато пятен не осталось, — Снежана окинула скептическим взглядом сиденье, пытаясь отыскать следы «преступления».

— Ну да.

Посчитав, что все что могла — она сделала, Снежана вновь открыла бардачок, собираясь вернуть салфетки на место.

Но прежде чем сделать это, она на какое‑то время «зависла». Поверх всех вещей, календарей, блокнотов, ручек и прочего лежала фотография. Снеже показалось, что ее обманывает зрение.

С фотографии на нее смотрела Александра Самарская собственной персоной. Жена Яра в обнимку с какой‑то девочкой.

— Что? — голос Марка заставил девушку вздрогнуть.

— А? — бросив салфетки поверх изображения, Снежана захлопнула бардачок, на этот раз опять оборачиваясь к окну.

— Все хорошо?

— Да, — ответила Снежана тоже не оборачиваясь. Ей жутко хотелось снова открыть дверцу бардачка, чтобы понять — ей показалось, фотографии Самарской там быть не может, но сделать этого она не решилась, а спросить у Самойлова не могла тем более.

— Мы скоро приедем, я разбужу, — как ни в чем не бывало, Марк продолжал рулить, плиты под колесами стучать на каждом стыке, а Снежана действительно закрыла глаза, запрещая себе думать и анализировать.

Запрещая вспоминать о Самарской, неизвестной девочке, женщине на парковке, Яре, обо всех. Просто потому, что если она будет об этом думать, в четвертый раз у них тоже ничего не получится.

* * *

— Просыпайся, — прежде чем разбудить уснувшую Снежану, Марк провел несколько долгих минут вглядываясь в спокойное лицо девушки.

Без страха засыпать в машине практически незнакомца по дороге в неизвестное место — сумасшествие? Может, кто‑то посчитал бы, что да, а ему казалось, что это небывалое проявление доверия к нему. И как ни странно, его жутко хотелось оправдать.

Марк провел по щеке Снежи, отмечая, как девушка немного морщится, на миг у нее сбивается дыхание, а потом распахиваются немного затуманенные зеленые глаза.

— Уже?

— Да, — Самойлов убрал руку, наблюдая за тем, как она вновь жмурится, давая время глазам привыкнуть к слишком яркому выглянувшему наконец‑то солнцу, потом снова садится на кресле, разминая спину и шею, наконец поворачивается к нему. — Что? — во второй раз, взгляд девушки был уже куда более пристальным.

Но причину узнать было не суждено. Она собиралась что‑то сказать, даже открыла было рот, но в последний момент передумала, мотнув головой, а потом снова улыбнулась.

— Ничего, — Снежана расстегнула ремень безопасности, взялась за ручку двери. — С четвертого раза ведь должно получиться, верно?

— Верно, — проследив взглядом за тем, как Снежана открывает дверь, выбирается из машины, чтобы наконец‑то размять ноги, Марк сделал то же самое.

Территория базы встретила их долгожданным теплом, ставшим приятным сюрпризом. Пока Снежа оглядывалась вокруг, Марк достал их вещи.

— Ну как?

— Пойдет, — девушка обернулась, кивнула, протянула руку, собираясь забрать свою сумку, но сделать этого ей не дали.

— Я хоть и маньяк, но порядочный, — Марк перехватил сумки поудобней, обходя немного растерянную девушку, — предлагаю оставить вещи, душ, а потом приобщиться к прекрасному, ты как?

— За, наверное, — оглядываясь по сторонам, Снежана проследовала за мужчиной, наступая на выглядывающие из‑под земли корни и оставшиеся еще с осени шишки.

Место, на котором Марк оставил машину и саму базу, разделяло расстояние в три сотни шагов по лесной тропе. С каждым шагом из этих сотен, из‑за деревьев все ясней было видно сначала первый домик, а потом и еще несколько десятков ему подобных на небольшом расстоянии друг от друга.

— Этот наш, — людей вокруг них не наблюдалось, хотя это Снежану не особо‑то удивило, время до сих пор раннее, да и рядом с их машиной соседок было еще мало.

Закинув одну из сумок на плечо, Марк полез в задний карман джинсов за ключом, а потом поднялся на невысокий порожек «их» дома, чтобы заняться отмыканием замка.

Снежана осталась внизу, неотрывно наблюдая за этими манипуляциями. Хотя какие манипуляции? Моргнув, девушка попыталась приказать себе отвернуться, чтоб не пялиться так в спину своего спутника.

Ей когда‑то очень понравилось, как Самойлов выглядит в костюме — строгий, официальный, деловой, но теперь Снежана понимала — дело не в костюме, ему будет хорошо в чем угодно, да и без ничего…

— Черт, — пытаясь справиться с неправильными мыслями, Снежа повернула голову в сторону воды. База располагалась на берегу водохранилища, которое повсеместно обзывали морем. Вот только мысли настойчиво отказывались слушаться приказов хозяйки, то и дело подначивая вновь взглянуть на возящегося с замком мужчину.

Скинувшего сумки на пороге, бросившего сверху и свою не слишком теплую с виду куртку, оставшегося в пуловере и джинсах очень удачно сидящих на…

Извращенка! Из последних сил сдержавшись от того, чтоб треснуть себя по лбу, Снежана решила помочь Марку с ключом.

— Наконец‑то, — он выпрямился в тот миг, когда она оказалась в шаге за ее спиной. Мужчина обернулся, улыбнулся, протянул ключ. — Когда будем идти на завтрак — попрактикуемся, он не так прост, — ключ тут же оказался в ее руках, а в очередной раз схвативший сумки Самойлов скрылся за дверью.

Ну и хорошо, знал бы, какие мысли крутились в ее голове минуту назад, бежал бы куда подальше, хотя… Точно извращенка!

Небольшой с виду домик оказался достаточно уютным внутри. Две спальни, одна — ее, другая — Самойлова, небольшая общая гостиная, даже ванная нашла здесь для себя место. Деревянная отделка придавала дому уют и тепло, мебель манила обилием мягких покрытий, множеством подушек и пледов.

— Осматривайся, отдыхай, а в десять я вернусь, ну и завтрак, — Самойлов по — хозяйски оглядел ее комнату, оставшись при этом в дверном проеме.

— Хорошо, — сама Снежа прошла в комнату, проводя пальцами по шероховатым деревянным стенам.

Теперь наступила его очередь следить за девушкой взглядом. За тем, как она расстегивает куртку, бросает ее на ближайший стул, откидывает волосы на одну сторону, открывая взгляду шею и скулу с противоположной стороны, как проходит по периметру комнаты, будто обозначая свою территорию. Все это она проделала в полной тишине.

— Еще не пожалела? — серьезный взгляд мужчины встретился с ответным непонимающим взглядом зеленых глаз, а потом Снежана улыбнулась, впервые так, что ямочки появились на обеих щеках.

— Еще нет, но можешь повторить свой вопрос после завтрака.

В горле как‑то резко пересохло. Настолько, что ответить голоса не хватило бы. Прежде чем выйти, Марк только кивнул.

— Ведешь себя, как мальчик, ей богу! — каким‑то образом оказавшийся на порожке камень, отправился в долгое путешествие по тропинке перед домом с легкой подачи временного хозяина этого самого дома.

Оставив Снежану хозяйничать, сам он собирался немного прогуляться, проветриться, подумать, собраться, понять…

Зачем он пригласил ее сюда? Чтобы приступить к созданию видимости начинающихся отношений перед подчиненными или… чтобы начать создавать отношения?

* * *

Ровно через час Снежана снова спустилась с порожка «их» дома, с явным намерением встретиться с теми, кто тоже по велению судьбы оказался приглашен на их свидание.

О фотографии она приказала себе не думать. Мало ли что привидится в тяжелой дороге? Девушке удалось даже себя уговорить, что открой она бардачок еще раз, убедится, что Самарской там и не пахнет, в прямом смысле. Но сделать это — открыть бардачок — она почему‑то не осмелилась.

— Где был? — в тот же миг, как Снежана показалась на пороге, из‑за угла, по одной из тропок, к дому приблизился Марк. Они увидели друг друга, мужчина ускорил шаг, а Снежа облокотилась о перила, следя за тем, как он делает шаг за шагом в ее сторону.

— Гулял, — он хмыкнул, поддевая носком кроссовка шишку, подбрасывая ее все так же, ловким движением ноги, а потом ловя, смыкая вокруг нее кулак. — Не роза, конечно, но все же… — он остановился у лестницы, протянул добычу девушке.

— Спасибо, — Снежана дар приняла, отблагодарив находчивого ухажера улыбкой и кивком головы.

— Готова? — сомкнутые на перилах девичьи пальцы разжали, Марк взял ее руку в свою, предлагая все же спуститься.

— Вы так говорите, господин Самойлов, будто мне предстоит, по меньшей мере, знакомство с английской королевой, а не завтрак в обществе людей, которым светит кропотливая работа по построению командного духа…

— Поверь, с королевой было бы проще.

Объясняться Марк не спешил, лишь потянул Снежану за собой, в сторону еще одного домика, схожего с тем, в котором поселились они, но в несколько раз большего и двухэтажного.

— Почему?

— Это офисный планктон, детка, — Марк обернулся, стрельнул глазами, делая ударение на последнем слове. — Рассадник сплетен, склок и прочих интриг. Поверь мне, легче заполучить благосклонность любой королевы мира, чем заставить их построить командный дух.

— Но ты решил попытаться, — Снежана прикладывала максимум усилий, чтобы поспеть за достаточно быстрым и широким шагом мужчины, то и дело переводя взгляд с его спины под ноги и обратно.

— Меня заставили, сам бы я вряд ли подобным занимался.

— Кто заставил?

— Добрые люди, — Марк вновь ускорил шаг, тем самым вынуждая Снежу последовать его примеру.

— А чем занимался бы? — его ускорения заставляли сердце девушки биться чаще, а дыхание сбиваться — спорт Снежана чтила лишь гипотетически, веря, что рано или поздно займется чем‑то активно — полезным. На самом же деле даже прогулки случались с ней редко — почему‑то всегда пробежкам, прогулкам, проходкам предпочиталась машина.

К сожалению, ни к чему хорошему это не приводит: следить за дыханием, смотреть под ноги и одновременно задавать вопросы, оказалось выше сил Снежаны. Очередная кочка могла стать фатальной для ее коленок, ладошек, да и носа, но, благо, не стала.

— Тихо, — Марк развернулся как раз в тот момент, когда девушка попыталась совершить полет носом по покосам с места, инстинктивно придержал ее, притянул к себе вплотную. Снежана вцепилась в него в ответ, не осознавая до конца, каким чудом удалось избежать падения.

— Спасибо, — все так же тяжело дыша, Снежа подняла взгляд, впервые встречаясь с карими глазами Марка на таком близком расстоянии.

Еще обрабатывая фотографии, она обратила внимание на то, какими интересными радужками наградила его природа. Темного шоколадного цвета, с мелкими черными точечками, они завораживали ее, изображенные на экране, а вживую выглядели так, будто на шоколадном солнце с огромным черным ядром по центру произошло несколько десятков световых черных вспышек.

— Тобой, — голос Марка вывел ее из оцепенения. Только теперь Снежана поняла, что уже несколько минут они просто стоят практически в обнимку, и она пялится в его глаза так, как он сам разглядывает ее губы.

— Что?

— Ты спросила, чем я занимался бы, будь моя воля, — проследив за тем, как слово срывается с губ девушки, Марк отвел взгляд.

А потом, вновь развернувшись, сжал ее руку еще сильней, на этот раз ступая уже куда медленней.

Хорошо, что отвернулся, это дало Снежане хоть какое‑то время на то, чтоб подобрать упавшую прямо там челюсть.

Если раньше подобное заставило бы только скривиться, то теперь девушка и сама бы не объяснила, что вызвали сказанные мужчиной слова. По меньшей мере, жалость из‑за того, что, к сожалению, здесь и сейчас ими руководит не только его воля.

Большой дом, к которому они так спешили, оказался тем местом, где немаленькой и такой «дружной», по словам Самойлова, компании предстояло испытать всю радость совместных трапез на протяжении ближайших двух дней.

Здесь было вдоволь окон, пропускающих солнечный свет, каждый уголок заполненной людьми комнаты отлично просматривался.

— Я встречал автобус, — Марк запоздало ответил на первый ее вопрос, заданный еще на крыльце. — Некоторые добирались на своем транспорте, а кое‑кто решил начать… строить команду уже в пути, — судя по тому, что выражение лица мужчины не светилось счастьем, сей факт его не слишком радовал.

А еще меньше его, кажется, радовал тот факт, что их появление не осталось незамеченным. Достаточно шумные до этого беседы стихли, приступившие к трапезе люди за столиками обернулись к двери, бросая заинтересованные взгляды на шефа, хотя, скорей — на его спутницу.

— Садись, я возьму нам что‑нибудь, — кивнув на один из дальних пустующих столиков, Марк разжал ее пальцы, направляясь в противоположную сторону.

Идти вглубь комнаты под пристальными, хоть и непрямыми взглядами подчиненных Самойлова было достаточно некомфортно, благо, это было то отсутствие комфорта, к которому Снежа привыкла за долгие годы с Яром… Отвесив себе мысленный подзатыльник, девушка плюхнулась на стул — о чем, о чем, но о Яре думать на своем двухдневном свидании она не должна. Вообще. Никак. А главное — не сравнивать.

— Свободно? — раньше, чем Самойлов успел вернуться, на их столик упала тень другого человека.

— Да, — Ермолова ответила и лишь потом подняла взгляд, чтобы увидеть вопрошающего.

На нее смотрела миловидная женщина или девушка… Нет, все же женщина, хотя в лицо ее женщиной назвать вряд ли кто‑то решится. Возвышающаяся над Снежаной дама приподняла бровь, разглядывая девушку так же пристально, как разглядывала ее и сама Ермолова.

Как большинство здесь, женщина была облачена в джинсы и свитер, черные волосы собраны в высокий тугой хвост, рисованные брови расходятся стрелами до самых висков, а щедро подведенные глаза готовы в любую секунду метать искры.

Благо, долго стоять она не собиралась, села, сложила руки на груди, вытянула действительно длинные стройные ноги так, что под столом стало слишком уж тесно, запрокинула голову, создавая видимость того, что вселенски устала.

— Где Марк? — незнакомка вновь резко вскинула взгляд на Снежану.

— Эммм, — опешив, девушка даже не сразу сообразила, что ответить, — пошел за едой, — сидящая по правую руку женщина почему‑то не внушала доверия, лишь заставляла насторожиться и как‑то внутренне сжаться.

— Заботливый, правда? — женщина вновь выпрямилась, а потом приникла к столу, устраивая голову на сложенных в замок руках.

— Что? — Снежане почему‑то показалось, что сейчас ей предстоит стать свидетельницей истерики ревнивой пассии Самойлова.

А почему бы и нет? Женщине с виду лет тридцать, она, несомненно, красива, ухожена, судя по всему — в меру стервозна, хотя этот пункт возможно и превосходит «меру». Мужчины же любят таких.

— Марк, он заботливый, правда? За завтраком пошел…

— Занято, — скорей всего, женщина ожидала другой реакции, но тушеваться перед борзыми незнакомками Снежана не собиралась.

— Что? — ухмылка дамы стала еще шире.

— Это место, — Снежана кивнула в сторону собеседницы. — Здесь все же занято.

— Даже так? — с каждым своим словом и ответной репликой Снежаны незнакомка расцветала все больше. Ее явно увлекало или даже забавляло происходящее. В отличие от Ермоловой.

— Только тебя тут не хватало, — увлекшись игрой в гляделки, ни одна из женщин не заметила, как к ним вернулась «тема» их разговора собственной персоной.

— Марк, — не оборачиваясь, незнакомка расплылась в улыбке, пропевая его имя медовым голосом. — Ты так внимателен, взял мне кофе, спасибо, зайчик, — длинные тонкие пальцы с ядреным малиновым маникюром вцепились в одну из двух чашек на подносе, вряд ли предназначенных для нежданной гостьи.

— Дома твой зайчик, Марина, — выдернув эту самую чашку, Марк плюхнулся на стул напротив Снежаны, а потом повторил маневры «Марины», вытягивая не менее длинные ноги все под тем же столом. Места стало катастрофически мало.

— Фу, как грубо! — первой зрительный контакт разорвала Марина, оборачиваясь к Марку, который, не скрываясь, улыбался, потягивая кофе из «ее» чашки. — Так об отце — грубо, Марк, — женщина опустила взгляд на поднос, взяла лежавшее там яблоко. Подбросила, поймала, вновь подбросила.

— Прости, не знаю, как вы друг друга называете, зайками, лягушатами или еще какими‑то котиками…

— А хочешь, расскажу, — отложив яблоко, женщина снова уткнулась подбородком в сложенные на столе руки, заискивающе вглядываясь в лицо мужчины.

Если раньше Снежане казалось, что она находится в каком‑то предистеричном состоянии, теперь девушка начинала понимать — это какая‑то непонятная только ей игра, в которой Марк и Марина, похоже, неплохо ориентируются.

— Нет уж, уволь, — еще какое‑то время они сверлили друг друга взглядом, а потом мужчина оглянулся на Снежу. — Познакомься, это моя непозволительно молодая… мачеха, — лицо женщины озарила улыбка — оскал. — А по совместительству — главный бухгалтер фирмы. Напомни, пожалуйста, ты сначала стала мачехой или бухгалтером?

— Это важно?

— Конечно, люди же должны знать, в чем твой главный талант, — наблюдая за их перепалкой, Снежана непроизвольно прикусила язык. Это выглядело грубовато, но в то же время чувствовалось — ни он не пытается уколоть, ни она не воспринимает это как проявление неуважения.

— Спроси у папы, Маркуша, он расскажет тебе обо всех моих талантах, — воспользовавшись его невнимательностью, Марина выдернула из рук пасынка чашку, делая большой глоток, а потом вновь откинулась на спинку стула, закрывая глаза.

— Марина Самойлова, главный бухгалтер среди этого сборища, — все еще держа глаза закрытыми, женщина протянула руку Снежане.

— Снежана Ермолова, друг Марка, — девушка коснулась нагретой о чашку руки Марины, а сама вопрошающе посмотрела на Самойлова, будто спрашивая, правильно ли делает, он кивнул.

— Друг? — очередной подозрительный взгляд голубых глаз был дарован Самойлову. — То‑то я думаю, что не помню, чтоб в офисе появлялась очередная смазливая секретарша, друуууг. Очень приятно, Снежана, — оставив Марка с каменным лицом, Марина сосредоточила все свое внимание на Ермоловой. — Друг Маркуши — мой друг. Мать я, в конце концов, или не мать, — над собственной шуткой посмеялась только она.

— Иди ты, мать… — совсем уж неуважительно махнув рукой на… мать, Марк поставил перед Снежаной вторую чашку, придвинул тарелку с едой, практически вложил в руки приборы, а потом скомандовал, — ешь.

— Какого генерала вырастила, а? — не увернись Марк от протянутой в его сторону руки, у «мамочки» непременно получилось бы потрепать «чадо» по щеке. Но, кажется, то, что план реализовать не получилось, совершенно не расстроило Марину, опустив руку, она вновь схватила яблоко, а потом шумно отодвинула стул, поднимаясь. — Ну что, теперь только ленивый не посмотрел в нашу сторону, а значит, я могу удалиться, — подарив одинаково дружелюбную улыбку Марку и застывшей с ложкой в руках Снежане, Марина развернулась, направляясь, прочь.

Ей вслед смотрели если не все, то большая часть зала точно.

— Это… — выйти из ступора у Снежаны получилось далеко не сразу.

— Это любимая жена моего отца и не менее любимая бухгалтер моей фирмы. Марина Юрьевна, — сам «сынок» проводил «маму» долгим взглядом, а стоило той скрыться за дверью, повернулся к Ермоловой. — Милая, правда?

— Очень.

— Здесь все такие, — «ободрив» девушку своими словами, Марк приступил к трапезе.

* * *

— Марк Леонидович, — в очередной раз мимо их столика прошествовал один из подчиненных, кивнул шефу, получил кивок в ответ. А потом, дождавшись, когда этот очередной отойдет на пару шагов, Марк начинал пояснять.

— А это начальник юр. отдела. Считает себя отличным профессионалом и чуть ли не благословением для такой фирмы, как моя.

— Только считает? — Снежана проводила взглядом мужчину средних лет, а потом вновь отдала все свое внимание Марку.

— Я тоже так считаю, но ему об этом знать необязательно, — он ответил практически шепотом, склонившись над столом так, будто собирался поведать самую страшную из известных ему тайн.

— Марк Леонидович, — вновь кто‑то совершил показательный променад мимо столика шефа.

— Добрый день, — продолжая улыбаться, Марк кивнул уже этому «кому‑то», чтобы снова дождаться, пока он отойдет, а потом…

— Тоже начальник отдела? Тоже считает, себя отличным профессионалом и благословением для фирмы? — Снежана попыталась опередить мужчину, сделав собственные предположения.

— Нет, это был менеджер, — улыбнувшись еще шире, Марк встал из‑за стола, протянул Снежане руку. — Идем, сейчас начнется самое веселое — будем знакомиться.

— С кем?

— Друг с другом, — в очередной за сегодня раз сжав пальцы девушки, Марк потянул ее в сторону выхода, теперь уже кивая направо и налево всем без разбору.

Все происходящее дальше слилось для Снежаны в один бесконечно длинный хоровод. Хоровод каких‑то полудетских, напоминающих лагерные развлечения, упражнений с незнакомыми людьми. В отличие от Марка, который предпочитал чаще всего оставаться сторонним наблюдателем, ее почему‑то постоянно затаскивало в круговорот очередного идиотского испытания «на доверие», «на реакцию в стрессовой ситуации» и прочей лабуды.

Нельзя сказать, что это было ужасно. Просто будь ее воля, Снежана вряд ли добровольно подписалась бы на такое.

С Марком они пересекались только между этой погоней за идеальной командной работой.

— Ну что? — ближе к обеду именно он выдернул ее из очередной круговерти бесконечных ивентов.

— Дурдом! — видимо, в ее глазах читалась неимоверная благодарность, так как предлагать вернуться Марк не спешил, устроившись под одним из деревьев, они просто сидели, наблюдая за разворачивающимся действом уже издалека.

Днем стало совсем тепло, некоторые смельчаки рискнули снять верхнюю одежду, оставаясь в одних кофтах, Снежа же сменила куртку на дутую жилетку, чувствуя небывалое облегчение из‑за возможности вольно двигаться.

— Ты брала фотоаппарат? — Марк повернулся к ней.

— Конечно, хочешь, чтобы я поснимала?

— Нет, просто думал, что тебе самой захочется поснимать.

Ей хотелось. Не людей. Среди присутствующих тут ее интересовал лишь один человек, и его фотографии у Снежаны уже имелись. Природу… Даже ранней весной, серой, голой, просыпающейся, здесь было сказочно.

— У вас большой штат, — возвращаясь в реальность, Снежа снова кивнула на толпу на расстоянии нескольких десятков метров.

— Не такой уж и большой, если честно. Практически родственный подряд, — именно в этот момент из толпы выскочила недавняя знакомая Снежи, Марина, активно жестикулируя руками, изъявляя явно не радость по поводу сего прекрасного дня.

— А Марина…

— Да, Марина Юрьевна жена моего отца, — Марк посмотрел вслед удаляющейся женщины с улыбкой.

Сути их отношений Снежане понять пока не удалось, но кажется, и они не так уж просты.

— Обычно секретари окучивают директоров, а моя секретарь поступила мудрее — сначала заделалась главбухом, а потом поманила пальцем бесконечно одинокого и жаждущего любви отца начальника. У нас странная семейка, — на мгновение помрачнев, Марк отвернулся в сторону воды, лишая Снежану возможности заглянуть ему в лицо.

— У всех странные семьи.

— Да? — когда Марк снова повернулся к ней, от мрачности не осталось и следа. — И что же странного в твоей семье?

Например, брат — уголовник…

— Тридцать пять лет счастливого брака родителей можно считать странностью?

— Несомненно, — Марк сделал выпад в ее сторону, провел пальцами по волосам, достал оттуда хвойную иголку. — Счастливые браки — та еще странность.

— Ты был женат? — переход получился достаточно резким.

— Счастливо — нет, — судя по тому, как скривился ее собеседник, затронутая тема не слишком воодушевляла его на разговор.

— А несчастливо?

— Все люди любят пострадать. Иногда — на ровном месте, — Марк пожал плечами, умело увиливая от прямого ответа.

— Марк, — Снежана окликнула мужчину, который вот уже несколько минут предпочитал смотреть куда угодно, только не на нее.

— Что? — он оглянулся.

— Помнишь, что ты сказал мне после ужина?

— Я много чего говорил, — мужчина усмехнулся, припоминая свое странное состояние в те минуты — он чувствовал, что шелк скользит между пальцев, и судорожно пытался его удержать. Шелком была она.

— Ты просил верить, — штатным психологом Снежана быть еще не пыталась, но сейчас ей хотелось выяснить кое‑что не ради исполнения этой благородной миссии, а просто затем, чтоб установить правила игры для них.

— Просил, — Марк кивнул.

— У нас есть прошлое, и у тебя, и у меня. В этом прошлом были люди, события, радости и разочарования.

— Были, — подтверждая, он вновь кивнул.

— Их не вычеркнуть и не забыть.

— Не забыть.

— Но мы можем сделать вид… — Снежана выводила на древесине лавки какие‑то узоры, размышляя над тем, как бы правильно сформулировать свою мысль.

Хотела ли она знать, что испортило их первое свидание? Хотела знать, что фотография Самарской делает в его машине? Знать, правду ли сказала Марина о секретаршах? Нет, нет и нет. Хотела ли, чтоб вопросы о прошлом возникли у него? Вновь нет. Ей нестерпимо хотелось, чтоб прошлое перестало существовать для них вообще, лишь так, как казалось Снежане, у них может появиться шанс.

— Табула раса, я понял, — Марк поднялся с лавки, сложил руки на груди, загораживая собой все вокруг. — Не знаю, получится ли это у нас, но я согласен.

— Хорошо, — Снежана тоже встала, отряхнула одежду.

— Как ты умудряешься… — в очередной раз Марк заметил запутанный в волосах девушки листок, потянулся, чтоб даровать ему свободу.

— Думаешь, ты лучше? — в отместку Снежана прошлась ладонью по вороту свитера мужчины, чтобы выудить оттуда доказательство того, что листва не имеет особенного пристрастия к ней, одинаково относясь к каждому гостю этих владений.

Убрать руку с плеча мужчины ей почему‑то не удалось. Кажется, потому, что Марк спустился ладонью с волос вниз, по спине, притянул к себе, а потом, перехватив другое запястье, закинул себе на шею еще и его. Дальше должно было бы произойти кое‑что еще, но…

— Мне почему‑то кажется, что тихо стало, — видеть этого Снежана не могла, да и ее Марк надежно закрывал спиной от всех своих сотрудников, столпившихся на одной из полянок, но чувствовала — все внимание сейчас сфокусировано на них.

— Стало, — Марк притянул девушку еще ближе, чуть склонил голову, призывая сделать ответный шаг навстречу, и она сделала — приподнялась на носочки. — А если я сейчас тебя поцелую, станет еще тише, хочешь? — как зачарованная Снежана следила за тем, как губы мужчины приближаются к ее лицу, медленно, но верно, присушивалась к тому, как дыхание обдает теплом щеку, как зрачки снова расширяются, окрашивая радужку в черный цвет.

Ответное «хочу» наверняка читалось в ее глазах, но если этого требовал Самойлов — она готова была озвучить. Если бы не женщина, которой достаточно было одного присутствия, чтобы заставить желать убить ее с особой жестокостью.

— Марк Леонидович, мы вас ждем, вообще‑то, — неизвестно, когда Марина успела вернуться, но кричала именно она. — Перестаньте любезничать и идите сюда, пожалуйста!

Ее громкий голос способен был рушить магию «на ура», Марк вздрогнул, отстранился.

— Уволю, — рыкнул слово через стиснутые зубы, а потом снова резко наклонился, впечатывая поцелуй в губы Снежаны. — Я сейчас ее уволю, а потом вернусь, хорошо? — разорвав мимолетный поцелуй, он отступил, развернулся, направляясь в сторону поляны быстрым шагом.

Хорошо, что от Снежаны не требовалось отвечать, сейчас она была на это не способна — слишком растерялась. Весь путь Самойлова до поляны, она смотрела ему в спину, механически считая шаги. А снова заслышав голос бухгалтера, по совместительству мачехи мужчины, перевела взгляд уже на нее.

Марина явно была довольна, и, кажется, даже предвкушала разбор полетов, который может устроить ей пасынок.

Сложив руки на груди, женщина следила за его приближением, лучась своей чуть ядовитой саркастической улыбкой. Он подошел, бросил злой взгляд, но начинать разговор не спешил.

— Ну, прости, — Марина развела руками, правда в искренность ее верить Марк не спешил, как и Снежана, наблюдающая за всем с приличного расстояния. — Тимбилдинг, это тебе не хухры — мухры, а позажиматься и позже можете, — правда и на это ей не ответили, сверкнув глазами, Марк отвернулся от женщины, обращаясь уже к тренеру, который чинно ждал своей очереди на разговор. А сама Марина нашла взглядом Снежану, оскалилась еще больше, а потом подмигнула, будто соучастнице.

Во взгляде читался вопрос наподобие:

«Видишь, как его легко вывести из себя? И мне ничего за это не будет, а тебе? Попробуй.»

Но ответа на этот призывный взгляд Марина не получила. Покачав головой, Снежана развернулась в противоположную от поляны сторону.

* * *

Снежана стояла на причале, вспоминая далекие — далекие школьные времена, где‑то здесь, на одном из берегов водоема они когда‑то встречали свой первый рассвет взрослой жизни. Здесь действительно были красивые рассветы… и закаты. Сегодня она встречала именно закат.

Солнце уже скрылось за кромкой деревьев, даруя зрителям остатки света и отражение своего сияния в выкрашенных розовым облаках.

Рассвет когда‑то тоже был красивым, хмельным, с гудящими ногами и зудящей от замысловатой прически головой, в корсетном платье и наброшенном на плечи пиджаке. Хорошо, Яра тогда не было с ними, он убил бы одного из ее одноклассников, решившего, что выпускной — самое время для откровений.

Правда, Снежана думала, что это хорошо, далеко не всегда. Большую часть вечера Ярослава ей не хватало. Впрочем, ей не хватало Ярослава большую часть жизни, что уж говорить о вечере… А сейчас? Девушка задержала на миг дыхание, пытаясь понять, что чувствует сейчас…

— Я искал тебя, — ответ Ермолова планировала получить у самой себя, а он пришел извне.

Марк подошел незаметно, набросил ей на плечи плед, видимо, специально заготовленный для этого, но руки убирать с плеч не спешил, а Снежана и не торопила.

— Я немного устала, — теперь закатом любовались уже двое. И что самое удивительное — даже тревожащий весь день шум до них не доносился. — Отвыкла от такого количества людей и звуков, и запахов, и вообще…

— Извини, первый день свидания получился немного… — даже не разворачиваясь, Снежана знала — Марк немного скривился, пытаясь подобрать наиболее приемлемое слово.

— Он просто получился, в отличие от первых трех попыток, — закутываясь в плед плотней, девушка развернулась.

На закат она уже насмотрелась, а вот на него еще нет.

— Это правда. Я действительно хотел извиниться, — Марк опустил взгляд, сосредотачивая внимание на клетке пледа. — Наверное, идея была не из лучших. Но я попытаюсь исправиться завтра.

В общей сложности, вместе они сегодня провели не больше нескольких часов — во время трапез, между развлекательными мероприятиями, в дороге. Снежана не могла сказать, что разочарована — чтобы разочаровываться, нужно предварительно чего‑то ожидать, а отправляясь сюда, она не тешила себя надеждами и ожиданиями, просто полагаясь на судьбу и на него.

— Исправиться? — Снежа вздернула бровь. — Как?

— Любое ваше пожелание, леди, — подумав, мужчина все же добавил, — в пределах сего прекраснейшего места, конечно.

— Я полагаюсь на вас, милорд, — подыгрывая Марку, Снежана сделала шутливый реверанс, а потом обошла мужчину, направляясь по деревянным доскам причала к берегу.

— Вы рискуете, — оставаться наедине здесь Самойлов не спешил, нагнал девушку в несколько шагов.

— Чем же? Неужели ваши вкусы… специфичны и я их не пойму? — благо, темнота скрывала ее улыбку, которая стала еще шире, когда Снежа заметила, как Самойлов запнулся, остановился, а потом крайне непонимающе посмотрел на нее.

— Что? — мужчина действительно растерялся, а Снежана, не спеша ничего объяснять, из последних сил сдерживаясь, чтоб не рассмеяться.

— Ничего, прости, — сделала шаг назад, к нему, взяла за руку, потянула за собой.

— Я действительно не понял, какие вкусы? — упираться Марк не стал, но в голосе все так же звучала неуверенность.

— Никакие, забудь, — над шуткой положено смеяться двоим, иначе в голове того, кто ее не понял, могут родиться неправильные толкования.

Какое‑то время они шли молча, Снежа — улыбаясь темноте и беззвучно посмеиваясь растерянности Марка, а он — судорожно пытаясь обработать информацию, настолько судорожно, что в голову лезли до крайности абсурдные и неожиданные версии, одна из которых заставила остановиться, как вкопанному, а потом резко развернуть идущую в шаге девушку.

— Ты что, думаешь, что я гей?

Сдерживаться больше Снежане не могла. Выдернув руку из застывших, как и остальные части тела мужчины, пальцев, она закрыла лицо, давясь смехом. Слезы выступили на ресницах, подавляемый смех душил так, что закололо в боку, но заставить себя успокоиться девушка почему‑то не могла — перед глазами стояло его растерянное лицо.

— Гей? — кажется, и смех ее интерпретирован был неправильно, по крайней мере, реакция Самойлова стала для Снежи неожиданной. Ее, все так же закрывающую руками лицо, вдруг оторвали от земли, забрасывая на плечо.

— Эй! — от неожиданности, она даже смеяться перестала. — Что… Что ты делаешь? — припечатав ноги девушки руками, Марк куда‑то понесся. — Марк! — Снежана даже возмутиться не смогла, настолько была удивлена. — Пусти! Слышишь?

Он не слышал, явно не слышал. Только мчал куда‑то по тропе, быстрее, чем утром к столовой.

— Марк! — Снежана попыталась высвободиться, но безрезультатно, ее пригвоздили еще плотней, перехватив теперь уже чуть ниже спины или чуть выше ног за стратегически важное место. — Отпусти! Пожалуйста! Никакой ты не гей!

Еще несколько метров ее просьбам он не внимал, а потом резко остановился, одним движением сдернул девушку обратно на землю, придержал за плечи, не давая упасть, а потом притянул к себе.

— Так геи точно не делают, — как «так?», спросить Снежана не успела, просто потому, что ей тут же наглядно это продемонстрировали.

Поцелуи бывают разными — нежными, страстными, мимолетными и глубокими, завершающими и «стартовыми», а этот был имитирующим. Причем имитировал он никак не прогулку по лесу или игры в классики.

В какой‑то момент, Снежана ощутила спиной твердь дерева, в которое ее вжали, но это произошло где‑то на периферии сознания, потому что все чувства сейчас были сосредоточены на целующем ее мужчине. Его губах, языке, руках, которые каким‑то образом забрались под ткань свитера, раздражая прикосновениями кожу и дразня мышцы, заставляя их сокращаться.

Мысли, чувства, ощущения смешались в один большой ком. Снежана понятия не имела, что ей надо делать, но знала, что хочет делать, а хотелось ей только отвечать на этот неожиданный порыв.

Он целовал, не отрываясь, вжимая в себя еще сильней, лишая мыслей, а еще уверенности в том, что отступи он сейчас — ноги удержат.

Так же резко, как поцеловал, через маленькую бесконечность, Марк отстранился.

Оторвал свои губы от ее губ, отодвинулся на несколько сантиметров, заглядывая в лицо тяжело дышащей девушки.

— Прости, — Снежане захотелось застонать. Если это именно то, ради чего он прервал поцелуй, то поступил он совершенно не так, как хотелось бы сейчас ей. И, кажется, это читалось на ее лице, потому что мужчина улыбнулся, уткнулся ей в скулу, а потом продолжил шепотом, обжигая горячим дыханием кожу. — Прости, прости, прости… Господи, я, правда, веду себя как маньяк.

— Я боюсь высоты, — ничего более уместного Снежана почему‑то не придумала.

Все так же плотно прижатое к ней тело вновь напряглось, застыло, а потом девушка почувствовала, как грудная клетка Самойлова начинает сокращаться — он рассмеялся.

— То есть из всего происходящего тебя волнует только высота, — потратив несколько долгих минут на то, чтоб успокоиться, мужчина снова отстранился, заглядывая в затуманенные до сих пор глаза.

— Жарко как‑то, — он не формулировал замечание, как вопрос, а значит, и отвечать на него было не обязательно.

— Мне тоже, — не чувствуя сопротивления, Марк снова наклонился, накрывая губы Снежаны очередным поцелуем. Теперь куда более спокойным, но стало еще жарче.

Неизвестно, сколько они простояли бы так, далеко от людей и близко друг к другу, но вечно это длиться не могло.

— Идем, — Марк провел напоследок по щеке раскрасневшейся Снежи, подобрал упавший к ее ногам плед, сложил его, давая возможность девушке немного прийти в себя, а потом протянул руку, приглашая вновь за него ухватиться.

— Только не вниз головой! — Снежа протянула ладонь с опаской, но заполучив утвердительный кивок, доверилась.

Теперь на плечо заброшен был плед, а они продолжили свой путь куда более умеренным шагом, и в тишине.

— А куда мы идем?

— На ужин, — им не было неудобно, наоборот, очень даже хорошо, просто оба нуждались во времени, чтобы привести мысли в порядок.

— Нет, — Снежа мотнула головой, надеясь хоть так вернуть ясность уму, но это не помогло.

— Что, нет? — Марк оглянулся, замедляя шаг.

— Я лучше к себе.

Как‑то незаметно они вышли на поляну, по кругу от которой располагались дома базы.

— Я провожу, — он явно не собирался спорить и уговаривать, но и его провожания сейчас были не совсем тем, что нужно Снежане. Они были очень желанны, но… Мозг! Пора было включать мозг.

— Нет, — Снежана высвободила руку, отрицательно покачала головой, подтверждая свою уверенность. — Иди на ужин, а я… Это был долгий день, и вообще…

— Хорошо. — За то, что он не навязывает свое видение и свои желания, Снежана готова была расцеловать мужчину, хотя нет. Расцеловывать не стоит.

— Спокойной ночи, — в сотый раз давая себе приказ начать мыслить связно, Снежана развернулась, в противоположную от центрального дома сторону.

— Подожди, — оклик заставил ее остановиться. — Так что ты имела в виду?

Мужчины… Снежана снова прыснула от смеха. А еще говорят, что женщины злопамятны. Она уже и не вспомнила бы, с чего все началось, а он, как оказалось, нет.

— Ничего, не бери в голову, — махнув рукой, она собиралась так и удалиться, снова оставив мужчину растерянно хлопать глазами. Хотя в глубине души прекрасно понимала, что это не удастся.

— Нет уж, подожди, — Марк собирался снова догнать, но теперь им помешала стихия. Стихия по имени Марина.

— Маркуша! — она появилась, будто ниоткуда, появилась, заставив Снежану вздрогнуть, а Марка мысленно застонать.

Осознавая, что общаться с ней Снежане хочется куда меньше, чем продолжать разговор с Марком, она ускорила шаг.

— Твой друг не будет ужинать, зайчик? — Снежана готова была поклясться, что Марина останавливается рядом с Марком, пытается потрепать его по щеке, получает предостерегающий взгляд в ответ, под которым быстро забывает о своем порыве, а потом, проследив за взглядом пасынка, замечает удаляющуюся спину Ермоловой.

— Еще один зайчик, Марина, и статус жены одного из учредителей не помешает мне уволить тебя.

Блеснув глазами, Марк направился в противоположную Снежане сторону.

— Боже, какие страсти, — подняв руки в капитуляции, Марина проводила взглядом «друга», а потом и самого Марка. — Вам бы уже не дружбой заняться… Стресс снять… А то ходят тут всякие, злятся…

Пробубнив слова себе под нос, Марина убедилась, что Марк уже достаточно далеко и не собирается следить за ней, достала сигарету, закурила.

Лёня не любит, когда она курит, запрещает, волнуется. А ей это нужно. Нервы ведь не железные, а здесь каждый встречный — поперечный пытается на них сыграть.

Глава 7

Снежана думала, что заснуть у нее не получится. Не получится никогда, ни за что, даже если ее будут пытать — заснуть она не сможет. Все вышло совершенно не так — оказавшись в домике одна, она приняла душ, позвонила Ане, чтобы убедиться, ничего ли не случилось, проверила почту, а потом вроде бы просто прилегла… А открыла глаза, когда солнце уже слепило, пробиваясь через полуоткрытые жалюзи.

Из‑за двери Снежана слышала периодически минующие ее комнату шаги, покашливания, будто невзначай оброненные безадресные слова… Сев в кровати, девушка улыбнулась своим мыслям — так «деликатно» ведут себя те, кому не терпится разбудить крепко спящего соседа.

Кажется, догадка Снежи были правильной, как только «кто‑то» услышал возню уже за ее дверью, бесчинствовать прекратил. Полчаса, необходимые для того, чтоб привести себя в порядок прошли для Снежаны в полной тишине, можно было даже подумать, что в доме она одна, но это было не так.

Стоило девушке обуть кеды, и направиться к выходу, из гостиной ее окликнули.

— Привет, — Марк стоял в дверном проеме, сложив руки на груди. На губах играла улыбка, а глаза… бесстыжие глаза снова пускали чертики. Только смущаться Снежа не собиралась — не тот возраст, да и характер не тот.

— Доброе утро, — подарив такую же ответную улыбку, девушка схватила висевшую на вешалке жилетку, накинула на плечи, начала застегивать.

— Ты куда‑то собираешься? — Марк сделал шаг в коридор, потом еще один и еще, протянул руки к молнии на жилетке, чтобы лично продолжить ее облачение в верхнюю одежду.

— На завтрак, или его не будет?

— Будет, конечно будет, — возможно, Марк надеялся, что новая их встреча будет немного другой, но Снеже нестерпимо хотелось его подразнить, своим показушным равнодушием к произошедшему.

— Тогда идем? — она заглянула в лицо мужчины, рассчитывая найти в нем разочарование или как минимум растерянность, но судя по всему, подобными чувствами Самойлов себя не обременял. Он все так же улыбался, не выпуская из пальцем теперь уже ворот жилета.

— Я принес тебе ужин вчера, но ты уже спала, — ладонь Марка переместилась с ткани на кожу шеи, поднимаясь все выше к лицу, касаясь щеки.

— Стресс, сам понимаешь, — жутко хотелось улыбнуться, или отвести взгляд, но Снежа держалась.

— Стресс? — он насупился, делая вид, что причины оного не могут быть ему ведомы. — Какой стресс? Я думал, мы отдыхаем, разве нет?

— Отдыхаем, — Снежана подтвердила его слова, но больше сдержать улыбку не смогла. — Когда не висим вниз головой — отдыхаем, конечно.

Этого было достаточно, чтоб ее подбородок поддели, запрокидывая голову, а потом поцеловали сквозь улыбку — ее и его.

Через несколько минут, когда способность связно мыслить покинули Снежану окончательно, Марк оторвался от ее губ, отступил.

— Я, правда, принес вчера ужин, если хочешь, можем позавтракать здесь, там хватит на двоих, — он кивнул на гостиную.

И если с одной стороны, Снеже хотелось согласиться. Очень хотелось. То с другой… Завтрак мог перерасти в обед, а потом и ужин, и все это не выходя из дома, а то и не вылезая из кровати. Возможно, безрассудно заманчиво, но слишком. Слишком быстро для нее.

— Тимбилдинг, Марк. Ты приехал сюда находить общий язык с коллегами, потому…

— Хорошо, — благо, настаивать мужчина не стал. Набросил на плечи уже свою куртку, подмигнул засмотревшейся на него девушке, а потом открыл перед ней дверь, пропуская вперед.

Теперь в сторону столовой они шли куда медленней, ни он, ни она не спешили оказаться в толпе.

— Я хотела спросить, о Марине, — Снежана бросила быстрый взгляд на мужчину, отмечая, как между бровей залегает складка. Она не удивилась бы, если Марк снова отшутился или увильнул, но он, кажется, этого делать не собирался.

— Спрашивай.

— Она действительно такая…

— Стерва? — Марк озвучил слово так легко, будто это не вызывало в нем ни намека на угрызения совести или сомнения.

— Да.

— Действительно. Думаешь, а как иначе можно окрутить мужчину на замужество? Только стервозностью, шантажом и ложью.

Снежана хмыкнула. Поздновато он решил посвятить ее в подобные истины. Знала бы это раньше, давно была бы замужем, зашантажировав Самарского и изолгавшись ему же.

— А то, что она сказала о секретаршах? — слова Самойловой почему‑то плотно засели в памяти очередной зарубкой, рядом с воспоминанием о женщине у ресторана, фотографией Самарской с ребенком. Таких зарубочек становилось все больше.

— Моему секретарю пятьдесят, Снежана, и у нее в этом году родился второй внук, а работает она у меня уже столько лет, сколько благоволящая вам Марина Юрьевна числится в бухгалтерах. Я ответил на ваш вопрос? — Марк остановился, в очередной раз притянул к себе Снежану, заглядывая ей в глаза.

— Ответил, спасибо.

— Не за что. Что‑то еще?

— Нет.

— Хорошо, но если возникнут вопросы, я готов на них ответить, — разбавляя серьезность тона и взгляда, Марк склонился к губам девушки.

А потом, отстранившись, он снова увлек девушку за собой. До порога центрального дома оставалось всего несколько шагов, когда Самойлов нарушил тишину.

— Кто такой Дима? — он поднялся на первую ступеньку, оборачиваясь.

А Снежана застыла, вскидывая испуганный взгляд на него.

— В смысле? — девушка сощурилась, пытаясь прочесть мысли Самойлова по выражению его лица — спокойному, даже немного скучающему.

— Когда я вернулся вчера, заглянул к тебе, услышал звуки, не мог понять, ты зовешь или нет. Ты спала, но что‑то говорила во сне…

— Что? — Снежана сглотнула комок страха. Она понятия не имела, что разговаривает во сне, некому было о подобном ей сообщить, и тем более понятия не имела, что разговаривает о брате.

— Что говорила? — Самойлов продолжал сохранять спокойствие на лице, и ровность тона.

— Да.

— Я ничего не понял, просто звала Диму. Мне стало интересно, кто это. Но если не хочешь…

— Это брат, — облегченно выдохнув, Снежана попыталась улыбнуться. — Это мой брат.

— Ясно, — улыбнувшись в ответ, Марк снова повернулся, продолжая восхождение по ступенькам.

Снежана попыталась сделать то же, но на дрожащих ногах это достаточно сложно… Черт, даже так, даже далеко от дома она все равно возит с собой груз мыслей о брате. Кажется, от них не убежать и на край света.

* * *

Завтрак прошел для Снежаны абсолютно не радужно. Как бы Марк не пытался отвлечь ее от мыслей, в которые его даже не посвятили, это было невозможно. Девушка уделяла куда больше внимание своей тарелке и гнездящемуся в душе волнению.

Как‑то разом вспомнилось все, в том числе и то, что Дима говорил о возможном приезде.

— Прости, я, наверное, пойду прогуляюсь, — вымучено улыбнувшись, девушка отложила приборы, капитулируя перед тарелкой молочной каши, а потом, дождавшись кивка и обеспокоенного молчания в ответ, поднялась со стула, направляясь прочь.

У нее уже чертовски долгое время был один удивительный способ побега от реальности — она фотографировала.

Сегодня Снежана решила поступить так же — схватив дорогой сердцу фотоаппарат, она оправилась в противоположную от водохранилища сторону, надеясь отыскать там объекты, которые удалось бы запечатлеть на фотографии.

Лишь отойдя достаточно далеко, она дала себе возможность присесть на поваленное дерево, чтобы передохнуть. Потеряться ей было не страшно. Намного больше хотелось оказаться подальше от людей. Людей, которым свойственно задавать вопросы.

На ветку, рядом с ней, сел воробышек.

Пытаясь не спугнуть, Снежа навела на него объектив, делая первый снимок. Из него получилась достаточно удачная модель, малыш позировал несколько минут, оборачиваясь клювом, спинкой, раскрывая крылышки, чтобы взлететь, а потом складывая их, меняя свое решение.

А стоило Снежане подумать, что забавляться с птичкой достаточно, вспорхнул в небо, оставив в память о себе лишь колышущуюся веточку.

К сожалению, вечно гулять Снежа не могла. Рано или поздно нужно было возвращаться. Сначала — обратно в лагерь, к людям, а потом и домой, в мир реальности и ее проблем.

Решила ли она что‑то для себя во время прогулки? Нет. Если не смогла решить за три года, то какой смысл надеяться на жалкую часовую прогулку?

Лагерь же встретил ее непривычной даже для него живостью. Напоследок, решено было провести турнир стрельбы из лука. С главным призом, официальными восхвалениями победителя и фуршетом, которому суждено было перерасти в знатную пьянку.

— О, Марк Леонидович, у нас будет личный фотограф? — самой глазастой из присутствующих ожидаемо оказалась Марина. Она заметила, как Снежана спускается с пригорка раньше всех, о чем тут же оповестила, лишив Ермолову даже призрачного шанса остаться незамеченной.

Марк подошел к склону, протянул руку, помогая Снежане спуститься без эксцессов, намеренно игнорируя замечание Марины.

— Погуляла?

— Да. Здесь красиво.

— Если хочешь, мы можем уехать прямо сейчас, — Марк не был дураком. Пусть не понимал, почему, но видел, что настроение Снежаны как‑то резко упало.

— Нет, все хорошо, кроме того, у вас турнир…

— Поучаствуешь? — Марк забрал из рук Снежи фотоаппарат, кивая в сторону выставленных уже мишеней, ограждения.

— Неееет, — Снежа улыбнулась, активно махая головой. Зная свою удачливость, не позволила бы находиться на расстоянии пушечного выстрела всему живому, если когда‑то решилась бы на подобный экстремальный опыт. — Я лучше действительно поснимаю.

Марк спорить не стал, отпустил Снежану, а сам отправился ближе к ограждению, явно готовясь принять активное участие в действе.

И пусть желания последовать его примеру у Снежаны не возникло, она нашла способ отблагодарить его лично и его компанию за проведенные здесь выходные.

Фотографии с подобным мероприятий принято размещать на сайтах, в разделах посвященных дружественности трудового коллектива. Хорошие фотографии разместить будет куда приятней.

Для окончательной подготовки организаторам хватило пятнадцати минут, еще час был потрачен на инструктаж и обучение азам стрельбы, а потом началось само действо.

В поисках удачных ракурсов Снежана то и дело перемещалась, обходила стоявших поодиночке и компаниями людей, иногда фотографировала их, когда стрелял Марк отвлекалась, чтобы в очередной раз отметить, как красиво и точно получается у него.

— Бывшая? — когда люди понижают голос, в надежде сохранить беседу в тайне от находящихся рядом с ними, человек непроизвольно начинает прислушиваться, так случилось и на этот раз.

— Да.

— Я думала, он до сих пор не может никак решить что‑то с ней, а видишь… — Снежана почувствовала направленный на нее взгляд со стороны. — Видимо, решил.

Две барышни, кивавшие на первом завтраке Марку, хихикнули, по очереди бросив слишком очевидно направленные на Ермолову взгляды.

— Если честно, та мне нравилась больше. Я вообще думала, что он любит брюнеток, — очередной приступ смеха.

— Я тоже, да и вообще… Помнишь, та, которая приходила на прошлой неделе в офис?

— Кто?

— Ну, господи, ну та девушка, с кольцом. На дорогой машине… Которая была «по личному вопросу»… Они так долго сидели в кабинете, что я была уверена — ну не бизнесом они там занимались.

— С кольцом, говоришь? — шепот становился все громче и громче, давая возможность Снежане расслышать каждое слово. — Замужняя баба, а все туда же. Своего мужика не хватает, что ли?

— Ну, слушай, такого как наш — может и не хватает, — в ответ на реплику собеседницы вновь рассмеялись, а слушать их разговор дальше у Снежаны не было ни сил, ни желания.

Обойдя импровизированное стрельбище по крутой дуге, она остановилась с противоположной от девушек стороны, вновь нажимая на кнопку фотоаппарата.

Почему‑то тут же вспомнилась и Самарская, и женщина с остановки, бывшая, нынешняя, брюнетки, блондинки. Господи, как сложно. И ведь не спросишь, не выяснишь — потому что рано или поздно придется отвечать самой, а этого она сделать не сможет. Дурацкие правила, которые она сама установила, теперь казались обреченными на неудачу и настолько абсурдными…

— Не слушай идиотов, друг, — Марина появилась из ниоткуда. Просто материализовалась за спиной, сразу же ошарашив своим неоднозначным заявлением.

— Что? — Снежана не оглянулась, даже от фотоаппарата не оторвалась, продолжая снимать стрельбище и современных робин гудов.

— Ты считаешь меня стервой, правда? Можешь не отвечать, все так считают. А ты вряд ли особенная, максимум — среднестатистическая, так что тоже считаешь. — Ответа от Снежаны никто не ждал. — Ну вот, а мы, стервы, мы же склонны рубить правду — матку в лицо? Ну, если это нам выгодно, конечно. Так вот, о Марке ты услышишь много всего. Если вы останетесь… друзьями… естественно. Но не спеши всему верить. Он скрытный, хоть я на его месте была бы не менее скрытной. И почти никто не знает, что происходит вокруг него на самом деле. А когда люди не знают — они додумывают. И все что о нем говорят — в большинстве своем домыслы. А если хочешь правды — спроси у него.

— С чего вы взяли, что мне что‑то кто‑то говорит о Марке? — отвлекшись наконец от съемки, Снежана обернулась.

Марина сверкнула улыбкой, в которой будто читалось: «меня‑то за идиотку хоть не держи», а потом ответила:

— А разве еще нет? Странно, странно. Ты или жутко невнимательна или до крайности наивна.

— А вы любите грубить практически незнакомым людям?

— Я люблю, когда люди не ведут себя как идиоты. Когда одни не сплетничают за чужой спиной, а другие не верят этим сплетням. — Понять Марину было сложно. И проблема была не в словах, которые ей принадлежали. А в том, как она менялась от фразы к фразе. Как язвительность пропадала, а на смену ей появлялась усталость или гнев, нетерпение, понимание…

— Я вас не понимаю.

— Не стоит даже пытаться, девочка, — Марина усмехнулась, заглядывая ей за плечо. У них осталось несколько секунд, а потом Марк прилетит, чтобы защитить свое новоявленное чудо от посягательств мачех и прочих нехороших людей. — Лучше его пойми, он оценит.

Кого «его», спрашивать не было смысла. Марк успел подойти, приобнять Снежану за талию, спросить весело:

— Все хорошо?

И получить уверенные кивки обеих женщин.

— Пойдем, постреляем, — уже не давая возможности отказаться, он увлек Снежану к одной из стоек, подальше от Марины с ее любовью сменять холодную язвительность разговорами по душам.

* * *

— Главное — не допускать холостых выстрелов, иначе — лук просто лопнет, — Марк накрыл ее руку своей, устраивая стрелу, а потом потянул тетиву, облегчая задачу девушке.

— В смысле? — как завороженная, Снежа следила за его действиями, которые невероятным образом совершались ее руками.

— Сила натяга большая, и энергия должна выйти со стрелой, если этого не случится, он лопнет. Показывать, надеюсь, не надо? — мужчина усмехнулся, дунув в затылок сосредоточенной девушки.

— Не надо.

— Хорошо, тогда пускай, — стрела сорвалась вперед, чтобы через доли секунды оказаться вбитой в заготовленную мишень. Не в яблочко, конечно, но все равно неплохо.

— Молодец, — на похвалы Марк не скупился, наградив Снежану сначала словами, а потом закрепив успех, поцелуем в щеку. — Как для первого раза — просто отлично, продолжаем?

Снежана кивнула, и этого оказалось достаточно, чтобы Марк потянулся за очередной стрелой, перехватил ее удобней, поднял лук с помощью рук девушки, устроил стрелу…

— О чем вы говорили с Мариной? — руки Снежи непроизвольно дрогнули. Не будь Марка рядом, стрела сорвалась бы в тот же миг, но он подстраховал.

— Она спрашивала, нравится ли мне здесь… О мелочах, не важно…

— Каких мелочах? — еще одна стрела полетела в сторону цели, а ее место тут же заняла следующая.

— Ни о чем конкретном, просто, — такое настойчивое любопытство показалось Снежане странным, очень напоминающим ее саму утром, во время разговора о Диме. — А что?

— Ничего, — пространство рассекла третья стрела.

Какое‑то время они действовали слаженно молча.

— Почему твой отец не поехал? — между пятым и шестым, последним, выстрелом, Снежана задала вопрос, разрушивший тишину.

Марк собирался ответить, но была дана команда собирать стрелы, а потому, с ответом пришлось повременить.

— Ему тоже нужен отдых, потому Марина здесь, а он там, — Марк усмехнулся, но язвить мачехе не в ее присутствии было не так уж и весело. — Он не любит такого. Хотя… Никто такого не любит, но он имеет полное право отказаться, остальные, к сожалению, такого права не имеют.

— Зря ты так, — Снежана забрала из его рук стрелы, по одной опуская их в колчан. — Мне кажется, все было не так уж плохо.

Марк улыбнулся.

— Думаешь?

— Думаю да. Особенно, если все закончится приличной попойкой, многие будут вспоминать эту вылазку как приятнейшее событие весны.

Напоминание о том, что впереди их ждет фуршет, заставило Самойлова закатить глаза.

— А как будешь вспоминать эту вылазку ты? — Марк склонил голову, готовясь к ее ответу как к ответу на экзамен.

— Я буду ее вспоминать, — сделав ударение на слове «буду», Снежана провела по щеке мужчины, а потом развернулась, собираясь проследовать к «их» домику.

Он не пошел следом, не потребовал более точного и однозначного ответа. Хотя, ему вряд ли удалось бы получить другое признание.

Их четвертое первое свидание, затянувшееся на два дня, уже оставило след в памяти. Хороший или нет… Сложно сказать. Снежана была уверена в одном — ей захочется повторить. Пусть не в лесу, в окружении незнакомых людей, главное, чтоб один человек был там. Тот, который точно провожает ее взглядом в эту самую секунду.

* * *

Обратно они ехали в ночь. Марку нужно было остаться максимально долго, чтобы оставить меньше времени подчиненным на совсем уж откровенное веселье, а понимающая это Снежана сто миллионов раз заверила его, что ей нахождение там не в тягость.

Объединило их то, что бросив вещи в багажник и выехав на плитчатую дорогу, они оба вздохнули с облегчением.

Путь домой показался Снежане куда короче по одной простой причине — заснула она практически сразу, а проснулась, только почувствовав легкое касание пальцев к лицу.

— Устала, — Марк провел по щеке Снежи, отмечая, что она, даже держа глаза закрытыми, тянется навстречу такому прикосновению.

— Нет, — в разрез со словами, девушка сладко зевнула, вызвав очередную улыбку Марка.

— Вижу, — он наклонился, накрывая губы поцелуем.

Марк целовал долго и сладко, уютно, что ли… Настолько, что не было желания открывать дверь, забирать вещи, куда‑то идти. Хотелось продлить этот момент с этим мужчиной.

— Спасибо тебе, — оторвавшись от губ, Самойлов прошелся поцелуями по доступной скуле, коснулся губами века все еще закрытого глаза.

— За что?

— За целых два дня, — наконец‑то повернувшись, Снежана обвила шею мужчины руками, сполна отвечая на поцелуи.

Очень долго они дышали в унисон друг с другом. Часы в машине почти успели сделать полный оборот, прежде чем Марк наконец‑то оторвался.

— Идем, — он вышел из машины первым, достал ее сумку, направился в сторону подъезда, явно не планируя оставляясь ее одну. И Снежана была за это благодарна. Хотелось оттянуть момент расставания, хотя бы до парадной двери, лифта, двери квартиры…

— Какой?

— Третий, — сопротивляться Снежана даже не пыталась. В минуты ожидания лифта, она наконец‑то почувствовала насколько устала. Правду говорят — после отдыха нужен отдых. А ведь завтра съемки… И послезавтра… Девушка непроизвольно застонала.

— Что? — створки лифта разъехались, впуская их внутрь.

— Не хочу просыпаться, — Снежана отступила, чтобы облокотиться о заднюю стенку.

— Ты еще даже не заснула, — Марк усмехнулся, невзначай проводя по девичьей руке, вызывая тем самым отклик всего тела.

— Поверь, за этим вопрос не встанет, — она лишь на секунду открыла глаза, и снова зажмурилась, наслаждаясь повторением его жеста, а потом ощущая руку уже на талии, и поцелуй на виске.

— Так уверена?

К падшим, Снежана себя никогда не относила. Сложно сказать подобное о женщине, которая и была‑то всего с одним мужчиной, но сейчас, положа руку на сердце, не могла сказать, что кардинально против завуалированного шуточного предложения.

После какого свидания порядочным барышням положено приглашать на кофе? Пятого? Формально, у них это свидание было первым, да и кофе в доме нет.

— Да, — Снежана накрыла руку Марка своей ладонью, сжала чуть сильней, а потом оттолкнулась от стены, первой делая шаг навстречу открывшейся двери лифта.

У своей квартиры, девушка затормозила, обернулась, вновь улыбаясь мужчине.

— Я уже говорила спасибо? — не чувствуя сопротивления, она забрала свои вещи.

— Да, несколько раз. Но еще один — никогда не лишний.

— Тогда, спасибо, — Снежана опустила взгляд, не зная, что делать дальше.

А Марк помогать не спешил. Стоял напротив, с особым вниманием следя за ней.

— Теперь, тебе положено пригласить меня на кофе, а мне благородно от приглашения отказаться.

— Зайдешь? — улыбаясь, Снежа посмотрела в карие глаза напротив, замечая смешинки и в них.

— Пожалуй, не сегодня. Завтра ведь на работу. Хотя уже сегодня, — Марк бросил взгляд на запястье, на котором красовались другие уже часы. — Тебе, кстати, тоже.

— Не напоминай, — тяжело вздохнув, Снежана полезла в сумку за ключами.

В ночь с воскресенья на понедельник сложно любить свою работу, какой бы замечательной она ни была.

— Что ты делаешь завтра? — вопрос застал Снежану врасплох. Она смутно помнила, через какое время после первого свидание обычно следует второе, но ей почему‑то казалось, что между ними должна пройти больше, чем одна ночь.

— Работаю, — справившись с замком, она обернулась к мужчине. — До восьми, а потом ничего.

— Отлично, — лицо Марка расплылось в улыбке, настолько заразительной, что не улыбнуться в ответ было нереально. — Тогда завтра в восемь я заеду за тобой в офис.

— Ты уверен?

— В чем?

— Не много ли будет… нас?

— В самый раз, Снежа… на, — окончание ее имени Марк специально произвел отдельно, пристально следя за ее реакцией. Реакция была хорошей, такое обращение из его уст девушке понравилось.

— Хорошо, — не давая себе времени думать и сомневаться, она кивнула, принимая предложение.

— Тогда до завтра, Снежа, — теперь окончание он и вовсе не добавил, а только наклонился, чтобы украсть очередной поцелуй напоследок, а потом развернулся, успевая заскочить лифт за мгновение до того, как створки начали съезжаться.

Квартира встретила хозяйку привычной тишиной, теперь кажущейся уютом. Бросив сумку у входа, Снежана решила разобраться с ней уже завтра… Или послезавтра, не важно. Главное — не сегодня.

Сегодня ей нужен был душ, родная пижама и не менее родная кровать. И каждый из этих компонентов должен был стать залогом счастья.

Так все и произошло. Забравшись по самый нос под пуховое одеяло, девушка блаженно выдохнула, ощущая приятное волнение в груди.

На протяжении этих двух дней было всякое. Что‑то хорошее, что‑то не слишком приятное, но вспоминая все в целом, хотелось улыбаться, а еще предчувствовать вечер завтрашнего дня, предвкушать его и планировать…

Она хотела бы попытаться вновь поужинать вместе, или сходить куда‑то. Даже тривиальное кино было бы неплохим вариантом. С Ярославом они никогда не ходили в кино, слишком у него было мало времени, да и тратить он его предпочитал не на кино… Стоп.

Одернув себя, Снежана закрыла глаза, представляя лицо Марка. Марка, а не кого бы то ни было еще. Представила, как он улыбается, склоняет голову, достает из ее волос очередной листочек, а потом медленно приближается, чтоб поцеловать. Она представляла это снова и снова, каждый раз, с детской радостью ощущая трепет где‑то в грудной клетке.

Звук телефонной трели был услышан далеко не сразу.

— Алло, — вновь, как всегда, стоило на экране отобразиться неизвестному номеру с иностранным кодом, сердце Снежаны юркнуло в пятки.

— Привет, Снежок, — голос Димы был приглушенным, кажется, немного нервным.

— У тебя все хорошо? — за эти несколько лет, Снежана научилась читать интонации брата с нескольких слов лучше, чем за все годы их жизни плечом к плечу.

— Да, все хорошо, — он говорил отрывисто и сухо. — Была на Дне рождения Самарского?

— Была…

— И что… он?

— Ничего, — Снежана прикусила щеку изнутри, сомневаясь, что стоит говорить брату, а что нет. — Дима, он сказал, что тебе лучше не появляться.

По ту сторону хохотнули. Все так же сухо, хрипловато, совсем не радостно.

— А то что?

— Я не знаю, просто… Я не хочу, чтобы вы встретились.

— Боишься, что придется решать, кто для тебя важней? — даже для Димы эти слова звучали цинично. Цинично и очень обидно. Настолько, что Снежана потеряла дар речи. — Ладно, не важно. Я прилетаю. Все решено.

Он положил трубку сразу же, а Снежа еще долго держала ее возле уха, не решаясь пошевелиться.

Первый же звук, сорвавшийся с губ, не похож был ни на стон, ни на вздох, ни на всхлип. Она вдруг разучилась говорить.

В голове билось одно единственное желание: «только бы это оказалось неправдой».

Глава 8

— Ярослав Анатольевич? — прежде чем вломиться в кабинет шефа Артем постучал. Хотя судя по брошенному Самарским «срочно!» такую деликатность он сейчас не оценит.

— Зайди и закрой дверь, — Яр стоял у окна своего кабинета, отсчитывая мгновения до момента, когда Артем исполнит его приказ.

— Что‑то случилось? — Артем сделал то, что от него требовалось, а потом подошел к столу шефа, облокачиваясь о его борта.

— Кто сейчас с Сашей? — Самарский блеснул глазами в сторону Артема, а потом снова устремил взгляд в окно.

— Они сейчас дома. С ними мои ребята, если решат куда‑то поехать, мне доложат. Ярослав Анатольевич, что‑то случилось?

Сам Артем давно уже работал с Самарским. Достаточно давно, чтобы различать обычную требовательность шефа, спровоцированную кем‑то злость и то состояние, в котором он пребывал сейчас.

— Этот урод возвращается, — Яр резко развернулся, сложив руки на груди.

Какой урод, куда возвращается и при чем здесь Артем, спрашивать смысла не было. В последние три года волновал Самарского один единственный урод.

— Откуда вы знаете? — задавая вопрос, который, по сути, не имел значения, Артем просто отыгрывал себе время на то, чтобы понять, что делать в этой связи ему.

— Мы слушаем телефон Снежаны, — на долю секунды Яр скривился. Нравилось ли ему то, что приходится заниматься подобным? Конечно, нет. Ему не нравилось все, что происходит с ним, стоит лишь подумать о Ермолове, но так было нужно, а значит, именно это и делали специально обученные люди.

— И что? Когда? Где?

— Он не придурок, он не сказал ничего — просто, что приезжает. Ни времени, ни мест не называл. Но даже если приедет, он не станет впутывать во все ее… — помолчав несколько секунд, Яр продолжил, — я надеюсь, не станет.

Когда‑то Дима любил сестру до одури. Теперь Яр не был уверен, что любил он в ней именно сестру, а не короткий поводок Яра, которым она становилась в руках брата. Но с тех пор утекло столько воды, и что теперь в голове у когда‑то друга, Самарский понятия не имел.

— И что вы хотите сделать? — оттолкнувшись от столешницы, Артем повторил позу шефа — складывая руки на груди, сводя брови на переносице.

Пожалуй, именно Артем был тем человеком, который знал о планах Ярослава больше всех. После предательства Димы, друзей Самарский предпочитал не заводить, а мыслей о том, чтобы посвящать в свои проблемы своих же женщин, даже не допускал.

Но этот факт совсем не радовал Артема. Когда‑то он взял на себя исполнение плана по похищению, особо не заботясь о том, насколько это противозаконно, бесчеловечно и аморально, теперь изменилось все.

Теперь каждый свой шаг он предпочитал взвешивать. Просто потому, что хотел иметь возможность и право потом смотреть в глаза тем людям, которых любит. А месть Самарского… Как бы он не любил Сашу, это не его месть.

— От тебя я хочу, чтобы ты обеспечил безопасность моей семьи, — пусть внешне это было незаметно, но Артем облегченно выдохнул. Благо, это понимал и Самарский. — Пусть рядом с ними кто‑то будет круглосуточно, усиль охрану вдвое, втрое, хоть в четверо. Не набирай новых людей, только проверенных. И объясни это Саше так, чтоб…

— Может, вы сами объясните? Ярослав Анатольевич, им будет куда безопасней с вами, а вам… спокойней с ними.

С того времени, как собрав чемодан, Самарский ушел, прошло уже две недели. Оставаясь верным себе, Артем не влезал в подробности и мотивы, ему важны были следствия. А следствия сводились к тому, что работы у Артема прибавилось.

— Нет, — Яр мотнул головой, отказываясь от такого логичного, такого правильного, а главное — желанного предложения.

Больше всего ему сейчас хотелось оказаться рядом с Сашей и дочкой. Убедиться, что Лиза крепко спит в своей безопасной кроватки, а потом прощупать каждый миллиметр кожи своей малышки, уверяясь — она с ним, с ней все хорошо, она не боится, не страдает, не сомневается, а только упивается его любовью.

— Ему нужен я, а мне он. И если он решит сделать хоть что‑то мне, я не хочу, чтоб рядом была Саша.

— Но в прошлый раз, он действовал именно через нее.

— Потому я и прошу обеспечить ей такую безопасность, чтобы у него даже мысли не закралось…

— Вы что? — Артем опешил, его глаза вдруг расширились. — Вы собираетесь выманить его на себя? Жить надоело?! Он больной! Мы понятия не имеем, чего от него можно ожидать. Я не позволю!

— Успокойся, — крутанув кресло, Ярослав опустился в него, откидывая голову на подголовник, закрывая на какое‑то время глаза. — Я не собираюсь подставляться. Я просто хочу спровоцировать его на то, чтоб он сам вышел на меня.

— Зачем?

— Мне надоело бегать за ним. Ясно? — лицо Самарского снова окаменело. Вряд ли он видел сейчас свой же кабинет, лицо начальника охраны напротив. Скорей всего он находился на расстоянии нескольких сотен километров и трех лет, смотря в глаза когда‑то друга. — Я хочу увидеть его и понять, чего мне ждать от этого… Черт, — на столе завибрировал телефон, отвлекая мужчин от разговора. Схватил его со стола, Яр почувствовал, как раздражение отступает. Звонила Саша. — В общем, обеспечь то, что я прошу, с Сашей я поговорю сам. Свободен.

Кивнув, Артем вышел из кабинета, мечтая оказаться как можно дальше отсюда и от очередной порции проблем, которые не беспокоили их долгих три года.

А Яр выждал несколько секунд приводя мысли и чувства в порядок, чтобы нажать на зеленый значок, и услышать тихое:

— Слав, — голос у Саши был немного охрипший, будто после сна.

— Привет, — чтобы представить себе ее, Самарскому не нужно было прикладывать даже малейшее усилие. Лицо жены постоянно стояло перед глазами — днями и ночами.

— Я заснула, — Яр улыбнулся. — Знаешь, что мне снилось?

— Нет.

— Мне снилось, что ты дома.

Вряд ли она ждала ответа, знала — промолчит.

— Приезжай.

— Лиза дома? — быть вдалеке от них было непривычно и сложно. Но позволить себе вернуться, он пока так и не смог. Не смог остаться после устроенного Сашей ужина, не смог позже, и сейчас было еще рано.

— Нет, они с Глафирой пошли гулять.

— С охраной?

— Да.

За годы жизни с Самарским Саше пришлось привыкнуть ко многому. К его скрытности, вспыльчивости, маниакальному отношению к их безопасности. Сказать, что для подобного поведения нет причин, она не смогла бы, потому просто смирилась, что бонусом к нему самому идет толпа тараканов в его голове.

— Хорошо.

Успокаиваясь, Яр снова замолчал.

— Слав, — ему всегда было сложно отказывать Саше, а особенно сейчас, когда сам хотел увидеть, обнять, почувствовать. — Пожалуйста, приезжай.

— Я буду через сорок минут, нам нужно поговорить, — скинув, Самарский лишил себя возможности услышать радостный писк на том конце провода.

* * *

Когда желаешь достичь места предназначения больше всего на свете в этот самый миг, все вокруг начинает строить козни лишь бы твой путь был куда более длинным и сложным.

За сорок минут Яр не справился, дорога заняла у него час, зато дома встретили так, что раздражение из‑за пробок и сплошняком красных светофоров тут же схлынуло.

— Самарский, — Саша выскочила к двери, как только услышала звук проворачивающегося ключа. С повисшей на шее женой закрывать эту самую дверь было сложно, но Яр героически с этим справился.

Вот только что сказать, он не знал. Придурок. Только самый настоящий придурок может заниматься подобными глупостями, которыми мается он. Заставляя страдать самую родную в мире душу ради того, чтобы что‑то для себя решить, себя же наказать, попутно наказывая еще и ее.

А когда правильные слова не приходят на ум, Ярослав Самарский обычно действует. Писк удивления, который последовал за тем, как он перехватил жену на руки, мужчина поймал уже губами.

Все так же, не отрываясь от губ Саши, направился куда‑то вглубь квартиры, не различая стен и предметов мебели. Лишь чудом им удалось не перевернуть ничего в прихожей. А на пороге спальни от него оторвалась уже жена.

— Ты хотел поговорить, — взгляд медовых глаз встретился с уже помутневшими голубыми, которые явно выражали, что о желании говорить он как‑то забыл. А теперь вспомнил.

— Да, — не выпуская ношу из рук, Яр развернулся, направляясь в гостиную, опустил Сашу на диван, а сам собирался остаться стоять, но она не дала, потянула за руку, заставляя опуститься рядом с ней.

Прошлый их разговор здесь закончился не радужно, правда тогда стояла она.

— Я слушаю, — она повернулась к мужу, пытаясь смотреть не так жадно, и слушать внимательно, не отвлекаясь ежесекундно на клокочущую в груди радость.

— Возможно, Ермолов возвращается из своих бегов.

Ладошка, накрывавшая до этого его руки, сжалась сильней, выдавая волнение.

— Откуда ты знаешь?

— Я занимался этим, ты же знаешь, — отводить взгляд следовало ему, а сделала это почему‑то Саша. Знала, поэтому когда‑то и сорвалась.

— И что это значит? Для нас?

— Ничего, — Яр пододвинулся, провел рукой по щеке жены, желая раз и навсегда забрать проснувшийся на донышке глаз страх. Как бы ни храбрилась, он знал — боится. Чертовски боится, но не за себя — за него. — Просто ты должна это знать. Я сказал Артему усилить охрану. Не пугайся, просто так будет спокойней.

— А ты?

— Свою охрану я тоже усилю, не переживай.

— Зачем он объявился? — первый страх прошел, а на смену ему пришла злость. Диму Саша презирала всем сердцем. Не удосуживаясь размышлениями о том, «за что» ненавидит. Она представить не могла, за что его кто‑то может любить.

— Он не объявился, малышка, — Яр поцеловал Сашу в макушку, стоило той опустить отяжелевшую голову ему на плечо. — Может и не объявится. Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Честно? — голос девушки звучал глухо, и как‑то отчаянно. А все потому, что ей слишком страшно было вернуться во время вздрагиваний от резких звуков и ночных кошмаров.

— Честно, — Яр провел по шелковистым волосам Саши, аккуратно перехватил ее запястья, поглаживая места, в которых бьется пульс, не слышный, но наверняка слишком быстрый, чтобы продемонстрировать спокойствие хозяйки.

— Я хочу, чтоб ты был с нами, — подняв глаза, Саша сделала то, чего делать не собиралась — не хотела давить, она действительно собиралась дать ему возможность побыть наедине с собой столько времени, сколько понадобится. Но все изменилось. Теперь куда больше ей хотелось, чтобы он постоянно был рядом, возле, ближе к ней и дальше от возможно вернувшегося Ермолова.

А чтоб отказаться Самарскому было куда сложней, Саша решилась на крайние меры. Он молчал, когда высвободив запястье, девушка потянулась к его лицу, провела по колючей щеке, притянула к себе, зарывшись пальцами в волосы, поцеловала так, как обычно целует ее он. Одновременно нежно и страстно, больно и сладко, забирая все мысли и сомнения.

— Глася!!! — они не услышали, как хлопнула входная дверь, не услышали топота ножек по паркету, только крик на любимых Лизиных высоких нотах заставил вернуться в реальность. — Папа плиехал! — чтобы оббежать диван, маленькой Самарской хватило считанных секунд, за которые родителям нужно было успеть опомниться, протрезветь и поймать летящего в объятья ребенка.

Именно папе предстояло помочь главному человеку в их семье взобраться на диван, а потом и на него, повиснуть на шее, как это сделала ее мать не так уж давно, а потом слушать возбужденный шепот — жалобы на то, как вели себя его женщины во время его же отсутствия.

— Глася тебя лугала, — покачав головой, Лиза насупилась, не выпуская мужчину из маленьких, но таких крепких объятий.

— Да? — Яр улыбнулся дочери, переводя взгляд с нее на Сашу, на чьем лице бушевал ураган эмоций — радость, умиление, а еще досада.

— Да, — на пороге появилась Глафира, награждая воспитанника совсем уж недружелюбным взглядом. — Мало я тебя била, мальчик мой, слишком мало!

— Бииила? — во взгляде Лизы зажглось неверие, а когда девочка попыталась подобное себе представить, откровенное недоумение.

— Да, девочка моя, била. Причем мало, идем, — поманив ребенка, Глаша кивнула в сторону кухни. — Ты хотела какао, пошли, а папа с мамой пока договорят, — удостоив взрослых многозначительным взглядом, Глафира улыбнулась малышке.

И если маму с папой Лиза еще смогла бы уговорить, с Глашей такое не проходило, осталось лишь тяжело вздохнуть, целуя папу в щеку, а потом, пыхтя, спуститься с дивана, чтобы юлой юркнуть уже к готовой поймать Глафире.

— Пап, толька ты скази маме, сто если будет плакать, целовать больсе не будешь, нас с Гласей она не слусает, — бросив фразу напоследок, Лиза скомандовала Глафире «пойдем», скрываясь на кухне, а в комнате стало снова до неприличия тихо.

— Солнце, — Яр притянул жену к себе, приподнимая подбородок. Целуя раз за разом, он будто пытался извиниться за каждую слезинку, пролитую по его вине и нет. И как бы ни хотела Саша его отпускать, первой отстранилась она.

— Иди к Лизе. Она скучает. И если тебе нужно… Я не настаиваю. Пусть будет так.

— И ты будешь плакать? — Яр провел по щеке Саши, будто собирая невидимые слезы.

— Не буду, — мотнув головой, она резко поднялась. — Я просто приболела, а Лиза как всегда поняла все по — своему, не желая слушать других. Прямо как некоторые… — защищаясь, Саша выпустила иголки. Но ссориться Ярослав не спешил. Встал, обнял напрягшуюся девушку.

— А я почему‑то думал, что других слушать не любишь ты. Да и вообще какие‑то темные делишки проворачиваешь за моей спиной…

Реакция получилась ожидаемой. Саша встрепенулась, вскинула испуганный взгляд на мужа, а через секунду, опомнившись, попыталась сгладить оплошность, скрывая удивление за напускным непониманием.

— О чем ты? Какие делишки?

— Я почему‑то думал, ты сама ответишь на этот вопрос… — Яр взял жену за руку, потянул ее за собой в сторону двери.

По правде, услышать от нее ответы сию же минуту он не надеялся. Просто хотел отвлечь. А это ему удалось.

— Понятия не имею, о чем ты, — отвернувшись, Ярослав улыбнулся. Юлить она так и не научилась, хоть и часто пыталась, но с ним такое не проходило.

— Да? — они вышли из гостиной, миновали коридор, остановились на пороге кухни.

— Да.

— Вот и хорошо, — Яр наконец‑то оглянулся, даря жене наивнейшую из своих улыбок, а потом добавил. — Передавай делишкам привет.

Оставив жену в раздрызганых чувствах стоять у входа, он вновь оказался в поле зрения дочери, получая в награду ее ультразвуковое радостное приветствие, предложение подуть на какао и требование взять на ручки.

Ярослав был искренне благодарен Марку. Если эта… интрижка… помогает отвлечься Саше от их проблем, он готов ее не просто терпеть, но и всячески поощрять.

* * *

Неслышно притворив дверь в спальню, Ярослав снова направился на кухню.

Глаша была там — как всегда, будь она дома во Франции или в гостях в Киеве, царила и властвовала на кухне, заставляя все вокруг парить, шипеть, накаляться и морозить в угоду ее мастерству и к удовольствию сторонних наблюдателей, которым иногда выпадала удача следить за творящимся под ее пальцами волшебством.

— Спит? — оно оторвала взгляд от столешницы, на которой как раз нарезала овощи для салата, переводя его на вошедшего Ярослава. Сказать, что этот взгляд не лучился счастьем — значило бы промолчать.

— Спят, — благо, Самарский не относился к робкому десятку, да и ко взглядам таким попривык. Он вошел, сел на стул, напротив няни, готовясь к законно заслуженной головомойке, которую, он был уверен, Глафира готовила для него все то время, которое он провел с Сашей и Лизой в спальне.

— Обе? — она отложила нож, уперев руки рядом с доской.

— Да.

Сдержать улыбку Яр не смог. Почитать сказку он должен был дочери, а вот подействовала она почему‑то на жену. Саша уснула первой, рядом, тесно прижавшись, уткнувшись носом в шею, будто боялась, что он уйдет не попрощавшись. Наверное, не зря боялась. А вот с Лизой было куда сложнее. На уговоры дочери ушло времени куда больше, но главное — сейчас обе Самарские мирно спали, не подозревая о шторме, который грозил снести на своем пути как минимум стены кухни — Глафира была зла. Очень зла.

— Чему ты радуешься? — сорваться на него криком женщине хотелось до жути, но разбудить девочек она боялась не меньше. — Понравилось, про слезы? Думаешь неправда?

— Не думаю, — если б отрицал, оправдывался, злость Глафиры сошла бы рано или поздно на нет, а это его покорное согласие заставило ярость клокотать еще сильнее.

— Ну и что тогда ты творишь? Я думала, ты понял, осознал, исправился, в конце концов. Думала, до тебя дошло, что с ней так нельзя. А ты пользуешься! Ярослав, просто пользуешься тем, что Саша ничего не скажет тебе вразрез. Не скажет, и не сделает. Сегодня, тебе стукнуло в голову подумать наедине с собой, а завтра что? Решишь подумать уже не наедине, а в компании с какой‑то смазливой идиоткой? И что, опять скажешь, что тебе так нужно и будешь потом являться, пользуясь тем, что она не прогонит? Не она, так я прогоню, Ярослав! — с каждым словом, голос Глаши становился все тише, а глаза будто отмирали.

Слова давались сложно. Но она знала, кто нуждается в ее защите в данный момент, и это был не Яр.

— Не имеешь ты права уходить, когда хочешь и приходить, когда вздумается. Это твоя семья, а не игрушки. Просто скажи мне правду, ты кого‑то нашел?

— Я люблю Сашу, Глафира. — Ответ Ярослава звучал так же глухо, как тирада женщины до этого. От ее слов было горько, а еще от их частичной правдивости. Не давая ей ответить, он продолжил. — Она это знает, и вопросов о любовницах у нее не возникает. Ясно?

— И ты думаешь, это придает тебе благородства? Ты все равно ведешь себя, как… — тяжело выдохнув, Глафира вскинула голову, устремляя прямой взгляд на воспитанника. — Как всегда.

И как ни странно, именно эти ее слова заставили обоих успокоиться. Электричество, копившееся вокруг них, вмиг испарилось.

— Я узнал, что Ермолов может объявиться в любую минуту.

Еще один шумный выдох Глаши дал понять, что новость стала для нее неожиданностью, причем не самой приятной.

— Что значит «узнал»? И «объявится»?

— Он сказал об этом Снежане.

— А Снежана…

— Нет, — Яр отвернулся, бросая взгляд на дверь. Ему не хотелось, чтоб даже случайно разговор услышала Саша. — Мне Снежана ничего не говорила, я сам…

— Я поняла, — слушать о том, что он в очередной раз поступил вопреки просьбам близких и, в общем‑то, законам, Глафира не хотела. — И что?

— И ничего. Просто есть вероятность его появления.

— И именно поэтому ты оставил свою семью беззащитной?

— Нет, — градус напряжения снова начал повышаться. — Они не беззащитны, я усилил охрану, а то, что меня сейчас здесь нет — так даже лучше.

— Чем же?

— Если он объявится, пусть думает, что у нас проблемы. А решит мстить — пусть ищет меня. А я уж попытаюсь сделать так, что выйти на меня у него получилось.

— Дурак, — не отложи Глаша нож несколько минут тому, сейчас бы ему было суждено полететь по столешнице, сбивая по пути остальную посуду. — Ты решил поиграть в выманивание на живца? Совсем сдурел? Не помнишь, чем закончилось в прошлый раз?

К сожалению, Ярослав помнил. Слишком хорошо помнил, чтобы повторять свои ошибки сейчас.

— Я хотел отправить их к тебе. Там было бы безопасней, но Саша не согласится, к сожалению.

— А ты собирался спрашивать ее мнение? Я думала, всучишь билеты, а потом лично задраишь люки самолета, чтобы наверняка долетела до пункта назначения.

— Думаешь, я не понимаю, насколько виноват? — Яр сощурился, бросая в сторону няни совсем не дружелюбный взгляд. Она грамотно давила на самые больные мозоли.

— А ты понимаешь? Ну, так осознания недостаточно, ты попытайся и поступать соответственно. Или к такому жизнь тебя еще не готовила? Я не готовила?

— Чего ты хочешь от меня?

— Да ничего я не хочу, — в фразе Глафиры прозвучала дикая усталость. — Я хочу, чтоб все у вас было хорошо. Вот и все. Чтоб ты не делал глупостей, чтоб Саша не искала причины твоих тараканов в себе. Много?

— Нет.

— Я тоже так думаю.

— Я сказал Саше о Диме.

— Слава богу. А сам?

— Я не могу пока, Глаша. Так будет лучше, для нее лучше. Если мне придется сорваться в ночь, думаешь, ей нужно об этом знать? Я разберусь с этим, а потом мы уедем. На столько, на сколько Саша решит. И будем только мы. Но сначала…

— Какой же ты дурак, мой мальчик, — покачав головой, Глафира обошла стол. — Ты ей сейчас нужен. А не когда‑то потом. Но ты же все равно не передумаешь, правда? — получив кивок в ответ, женщина закрыла глаза — на другой ответ она даже не рассчитывала, к сожалению.

— Если ты уговоришь Сашу поехать с тобой, я буду благодарен.

— Я не буду уговаривать, можешь даже не просить. Просто предложу. А она откажется. Потому что в отличие от тебя, хочет быть с тобой в горе и в радости. Не только в своем горе, но и в твоем, а ты этого никак не поймешь.

— Он не причинит ей больше вреда. Это все, что мне нужно.

К сожалению, заложенное природой, генами, воспитанием, высшими силами, в конце концов, ничем не сломить. В Самарском было заложено жуткое упрямство и умение полагаться только на себя. Его побороть не смогла ни Глаша, ни когда‑то Снежана, ни теперь Саша.

— Я встречаюсь со Снежкой. Завтра.

— Хорошо.

— Не уверена.

— Почему? — стоило Глаше перевести тему, как напряженный до предела Ярослав немного расслабился.

— Потому, что для тебя — Дима теперь враг, а для нее — до сих пор брат. И ей ничуть не легче, чем тебе. Вот только в отличие от тебя, у которого вокруг люди, готовые выслушать, помочь и поддержать, ей обратиться не к кому. А проблемы у вас одни на двоих. Впрочем, у нас у всех общие проблемы.

В разговоре наступила пауза. Подумать было о чем и Яру, и Глаше. Когда родной человек становится не просто чужим, но предателем, на душе становится тяжко. И если Ярослав преобразил эту тяжесть в гнев и жажду мести, Глафира этого сделать не смогла. Ей было безумно жалко тех мальчишек, которые когда‑то гоняли в футбол, а потом грязные, с синяками и песком в волосах мчали к ней на блины. И девочку, которая бессменно ждала их на трибуне, тоже было жалко.

Ей было безумно жалко, что дети растут, а вместе с ними растут и их проблемы.

* * *

— Отлично, а теперь вполоборота, — распорядившись, Снежана сделала несколько шагов назад, надеясь поймать еще один удачный кадр. Сегодня работа шла хорошо. Наверное, так всегда — стоит в одной сфере наступить беспросветной безнадеге, в другой обязательно все пойдет на лад. Причем чем лучше становится в этой сфере, тем хуже все в той.

Сегодня фотосессия шла очень, очень хорошо.

— Снежана, — когда Аня окликнула ее, Снеже захотелось раствориться в пространстве и времени, лишь бы не пришлось… — Поговори ты уже с ним, наконец.

Игнорируя всякие правила субординации, которых они все же пытались придерживаться на работе, Аня подошла к начальнице, отобрала фотоаппарат, всучивая вместо него орущий во всю телефон.

Ей снова звонил Марк.

— Скажи, что я перезвоню, — не спеша приближать трубку с уху, Снежана вытянула руку, делая последнюю попытку отсрочить разговор с помощью Ани, но она была непреклонна.

— Нет. Бери, — кивнув на телефон, помощница повернулась к модели, командуя: — Перерыв.

И точно так же, как модель не думала противиться воле Ани, так и Снежана сдалась под ее взглядом.

Отойдя в противоположный угол студии, подальше от чужих глаз и ушей шумно выдохнула, собираясь с силами, а потом нажала на зеленый значок, предчувствуя не самые приятные секунды своей жизни.

— Алло, — она закрыла глаза, ощущая, как к лицу приливает жар. Давно ей не было так стыдно.

— Не помешал? — судя по тону мужчины, он не удивился бы, получи в ответ «да».

— Конечно, нет, — ответ получился неуверенным и очень уж виноватым. Но как разговаривать с человеком, которого усердно избегала больше недели? Причем делала это настолько неумело, что он прекрасно понял, что избегают именно его.

После возвращения с базы они договорились об ужине на следующий день. Ужин не состоялся. Снежана утром же позвонила Марку, все отменяя.

Причина? Для Марка — неожиданная незапланированная съемка, о которой она узнала буквально несколько минут назад. Для нее самой — паника. Паника из‑за звонка и осознание — нужно что‑то делать, а не просиживать вечера с Самойловым. Но вот только что именно делать, Снежана так и не придумала.

Тогда они с Марком договорились перенести встречу на вторник. Получив отсрочку на день, Снежана обрадовалась, но время пролетело незаметно, наступило завтра, вечер, очередной звонок Самойлову и очередной предлог для переноса встречи. На этот раз — уже на пятницу. А в пятницу — на воскресенье, а в воскресенье… Она просто не взяла трубку, скинув извинительную смску.

Ей самой жутко не нравилось то, что приходится делать — водить за нос мужчину, к которому питаешь симпатию, но с другой стороны, так было легче. Легче оправдывать свой страх перед возможными отношениями с Марком, проблемами, его не касающимися.

А что самое ужасное — Снежана понимала, что ни один мужчина подобного не потерпит. Рано или поздно перестанет звонить, писать, плюнет, выбросит из головы и найдет ту, с которой не будет возникать подобных проблем на ровном месте. Понимала, но продолжала рушить мостик, который, казалось, начал между ними отстраиваться.

— Снежана, скажи мне, что не так? — прежде, Марк соглашался идти у нее на поводу, чинно кормился завтраками, но теперь ему это надоело.

— Что не так? С чего ты взял? — с каждым словом, щеки пылали все больше.

— Если я скажу, что я сейчас под твоей студией, и мы можем спуститься в любое ближайшее кафе, чтоб это обсудить, ты ответишь, что сегодня у тебя слишком плотный график? — встрепенувшись, Снежана метнулась к окну. По его голосу понять, говорит правду или врет, было сложно, но девушка была уверена — он может. Может и находиться здесь, и приехать, согласись она опрометчиво.

— Я сейчас действительно снимаю, — с высоты четвертого этажа машины Самойлова на парковке она не увидела, но это не означало ровным счетом ничего — он мог сменить авто, мог припарковаться с другой стороны, мог отпустить водителя, а сам остаться возле здания.

— До которого часа?

— Потом я тоже не могу, прости…

Сейчас, у Снежаны было одно единственное желание — провалиться сквозь землю. Желательно, без телефона.

— Снова съемки или теперь что‑то другое? Или еще просто не придумала? — кажется, делать вид идиота, не видящего, как настойчиво его динамят, Самойлову надоело. Хотя и за то время, которое он держался, ему положено было выписать медаль.

— Я сегодня правда занята, прости… И завтра…

— Я не играю в такие игры, Снежана.

Настало самое время ответить. Сказать, что это не игры, что у ее поведения есть объяснение, перестать увиливать, водить за нос, но Снежана сделала не так.

— Прости. Наверное, нам все‑таки не стоило это начинать.

— Даже так? — голос Самойлова звучал сухо, и от этого делалась еще обидней. — Что случилось, Снежана? Просто объясни, ответь мне на один вопрос, и я отстану.

— Что объяснять? — отвернувшись от окна, Снежа закрыла лицо руками, собираясь с силами, чтобы окончательно отшить мужчину, который впервые за долгие годы одиночества заставил сердце дрогнуть. — Я не уверена, что мне нужны сейчас отношения. Тем более такие, которые постоянно требуют от меня времени.

— А бывают другие?

С языка рвался положительный ответ, но Снежана сдержалась.

Бывают. Бывают отношения, в которых сам ловишь каждую минуту, в перерывах между множеством других дел человека, которого любишь. И каждый раз, перекраивая свою жизнь в угоду его планам, невольно задаешься вопросом: смог бы он сделать так же по твоей просьбе? И как же горько осознавать — нет, не смог и никогда не сможет.

— Прости, Марк. Но сейчас я не могу…

— Я понял, — если он и сожалел о таком исходе толком не начавшихся отношений, то виду не подал — голос не дрогнул, тон не изменился. Значит, не так‑то много потерял…

Лишая Снежану необходимости говорить что‑то еще, коротко попрощался, а потом сбросил вызов.

Желание биться головой о стену возросло в разы. Только беспросветная тупица могла поступить так, как она. Тупица или трусиха.

— Ну что, поговорили? — увидев, что Снежана отбросила телефон на стол, к ней подошла Аня, протянула фотоаппарат.

— Поговорили, — посвящать в суть разговора кого бы то ни было, не хотелось, а потому, отмахнувшись от вопросительного взгляда помощницы, Снежана вернулась на исходные, собираясь упиваться успехами на фронте работы, если уж в других сферах жизни наступила одна сплошная беспросветная задн… Тьма.

Глава 9

Они договорились встретиться с Глафирой чертовски давно, еще на празднике у Самарского, но все как‑то не получалось решить со временем и местом. А теперь, наконец‑то получилось.

Снежана сидела за столиком уютного кафе, разглядывая карандаши, торчащие из подставки для приборов. Эти карандаши должны были служить развлечением гостям во время ожидания блюд или людей, с которыми у них были назначены встречи. Салфетками в заведении служили эскизы, которые можно было разукрашивать с помощью цветных грифелей — в общем‑то, хорошее развлечение, вот только Снежане было совсем не до этого.

Разговор с Марком оставил неприятное горькое послевкусие, и невероятный коктейль облегчения и раскаянья на душе. Облегчения из‑за того, что свой страх перед отношениями победить у Снежаны так и не получилось, а раскаянья, потому, что она до сих пор мечтала с ним справить.

Ей почему‑то вспомнился последний их разговор вживую у двери ее квартиры. И тогда, стоило ему заикнуться о новой встрече, сердце ведь начало биться быстрее, а в голове пронеслись мысли о том, какой эта встреча должна стать. Волнующей, приятной, слишком быстро подошедшей к концу… С ним и два дня подошли к концу слишком быстро.

— Снежка, — из горьких мыслей девушку вырвал оклик вошедшей в кафе Глаши. Освободившись от верхней одежды, она подошла к их столику, раскрыла объятья.

— Глашенька, — оказавшись в этих объятьях, Снежане вдруг нестерпимо захотелось расплакаться, а потом поделиться с ней всеми своими горестями и проблемами. Но душить свои желания она умела отлично, а потому мягко отстранилась, разглядывая лицо в мелких морщинках и давая Глаше возможность рассмотреть себя.

— Какая же ты красивая стала, Снежка, словами не передать, — не выпуская руку девушки из своей ладони, Глафира опустилась на стул, продолжая изучать лицо напротив.

Когда‑то она следила за тем, как маленькая девочка, Снежка Ермолова, идет в первый класс школы, в которую Ярослав ходил уже семь лет, потом следила за тем, как девочка превращается в девушку, причем практически на ее глазах, потом — не просто в девушку, а в любимую девушку ее воспитанника, как она взрослеет, умнеет, совершает ошибки и пытается их исправить самостоятельно, а когда не получалось — бежит к ней. Глаша помнила, как она примчала к ним, чтобы сообщить Яру важнейшие новости в жизни — что закончила с отличием школу, поступила в университет, впервые получила заказ на съемку. Еще Глаша помнила, как с изменениями в жизни Ярослава изменилась и Снежана, как она взрослела не по годам, пытаясь не отставать от него, как старалась не ревновать, как скрывала обиду за то, что он снова предпочел работу ей, как пыталась скрыть досаду каждый раз, открывая бархатный футляр с драгоценным подарком и видя там очередные сережки.

Никогда Глаша не кривила душой, говоря, что рада за них. Она была рада. Любила Ярослава, любила Снежану, а вместе их любила еще больше, но было между ними что‑то, не дающее увериться — так будет всегда. Он всегда будет заставлять ее улыбаться, а она — уравновешивать его вспыльчивость. Это «что‑то» появилось в их жизни неожиданно, изменив эту жизнь слишком кардинально, чтобы оставить хоть один шанс вернуть все обратно.

— Чай, — неслышно подошедший официант откланялся, получив заказ, а Глафира моргнула, возвращаясь в реальность.

— Как твои дела?

А еще Глафира знала — жаловаться Снежана не умеет. А значит, ответом ей станет дежурное «хорошо», под которым кроется множество проблем.

— Неплохо.

— Неплохо настолько, что… — осознавая, что скорей всего, из девушки придется вытягивать по слову, Глафира решила взять инициативу в свои руки.

— Съемки каждый день, ничего не успеваю, сроки горят, ночами редактирую, днями фотографирую, но это, наверное, хорошо, — Снежана немного смущено улыбнулась женщине напротив. — Только страшно, что после такого ажиотажа наступит затишье…

— Не наступит, а даже если да — отдохнешь, ты заслужила.

Хмыкнув, Снежана бросила взгляд в окно. Да уж. Меньше всего ей сейчас светил отдых. Находясь днями и ночами будто на иголках, ожидая, что жизнь со дня на день явит новый виток проблем, даже думать об отдыхе смешно.

— Ну а не в работе? — вновь привлекая к себе внимание девушки, Глафира накрыла ее руку своей.

— А меня нет «не в работе», Глашенька, — Снежана попыталась отшутиться, скрывая горечь под маской напускной самоиронии. — «Не в работе», я сплю, даже ем я в работе.

— Снежка, ты ведь еще такая молоденькая, — в голосе няни Самарского прозвучало самое настоящее сожаление. — Ты должна нянчить малыша, а не есть на работе, девочка моя.

Слышать это сожаление, а еще чувствовать участливый взгляд и жалость, было безумно горько.

— Другие нянчат малышей, Глафира. Другие, — настолько, что сдержать в себе обиду Снежане не удалось.

Наверное, это была дурацкая идея — из встречи не получится ничего хорошего, но встать и уйти Снеже не позволило бы элементарное чувство благодарности по отношению к Глафире за все, что она когда‑то для нее сделала. Их спасителем стал принесший заказ официант.

— Спасибо, — Глафира подарила свою фирменную улыбку молодому человеку, а потом снова сосредоточила все свое внимание на Снежане. — Прости, я не хотела тебя задеть.

— Ты не задела. Просто я слушаю о малышах слишком часто, Глаша. И эти разговоры не из приятных, прости.

Каждый звонок мамы заканчивался закономерным вопросом о том, как у нее дела в личной жизни. Возможно, этим вопросом разговоры бы не заканчивались, но избегая на них отвечать, Снежана находила сотню предлогов, лишь бы сбросить звонок, прямо как с Марком…

Брать трубку, когда звонили подруги в какой‑то момент Снежана тоже начала бояться. Она любила этих людей, холила воспоминания о их прошлых совместных взлетах и падениях, но в какой‑то миг их встречи и разговоры превратились в консультации молодых мам и не менее молодых жен, а она… А она могла только сидеть и улыбаться, делая вид, что подобное ее не задевает. Причем делать вид, как перед ними, так и перед собой. А в действительности — ее уже все это достало. Достало, гнаться за чем‑то в работе, убегать от заинтересованных в ней мужчин, жить воспоминаниями прошлого и лелеять в сердце ничтожную никому не нужную привязанность к давно забывшем о ней мужчине.

Но как только у нее появился шанс избавиться от всего этого — она сама его бездарно потратила.

— Это ты меня прости, я просто жду не дождусь, когда ты приведешь ко мне знакомить маленьких Снежинок, — во взгляде Глаши было столько надежды и искренности, что раздражаться Снежана не могла, только улыбаться, сожалея, что одного желания этой женщины недостаточно.

— Это обязательно произойдет… Когда‑то, — может быть… — Славный род Ермоловых ведь не должен прерваться, правда?

Простая шутка, слетевшая с языка, повисла в воздухе, вызвав совсем не те ассоциации и мысли, на которые надеялась Снежана. Тут же вспомнился Дима, его возможный приезд, страх…

— Глаша, скажи мне, он до сих пор ненавидит Диму? — видимо, на ее лице отобразилось волнение, потому что прежде чем ответить, Глафира несколько раз открывала рот, не издавая при этом ни звука — думала, сомневалась, решала.

— Ты ведь толком не знаешь, что тогда случилось, да?

— Я знаю, что Дима обманом… — говорить такое о собственном брате было сложно, но правду ведь не скрыть. — Знаю, что он мстил Яру за что‑то, что выкрал Сашу, но не сам, а с кем‑то… Да ничего я толком не знаю, Глаша, — признавая свое бессилие, Снежана закрыла лицо ладошами, судорожно вздыхая. Каждый раз, стоило коснуться этой темы мысли и эмоции путались.

— Все началось задолго до этого, Снежка. Задолго… — оглянувшись, Глаша убедилась, что слышать их не могут ни официанты, стоящие у стойки, ни посетители, расположившиеся в противоположном углу. Вряд ли Яр одобрил бы то, что она собиралась сделать, но ей почему‑то казалось, что сейчас это будет правильным. Пусть через три года, но Снежана имеет право знать все, ведь тогда изменилась и ее жизнь. — Ты ведь не знаешь, как Ярослав с Сашей познакомились?

Вынырнув из своего укрытия из рук, Снежана мотнула головой, почему‑то затаив дыхание. Истории их знакомства она так и не узнала. Сначала, не хотела она, а потом — было уже не у кого спрашивать.

— Помнишь, он занимался французским проектом? Как раз в канун твоей первой выставки?

Не желая спугнуть Глашу хоть словом, Снежана лишь кивнула.

— Тем проектом была Саша. Александра Титова — дочь конкурента Ярослава по тогдашнему тендеру.

— Он что…? Он закрутил с ней роман из‑за тендера? — а вот на этот раз сделаться от вопроса не удалось. Слишком это звучало странно.

— Хуже, — губы Глафиры изогнулись в не слишком радостной улыбке. — Он ее похитил, требуя от отца отказаться от заказа на строительство.

Прежде чем Снежана пришла в себя, на ее лице пронеслась масса эмоций. И они все менялись, менялись, менялись, а Глафира говорила и говорила…

— Он поступил ужасно, я ведь знала не с самого начала, но когда узнала — поступила не лучше, не помогла ей сбежать, не вразумила, не приказала отпустить, не сделала ничего. Уж не знаю, чья это была идея, Славы или Димы, но ошибки они обычно совершают вместе. Это была одна из их многочисленных ошибок. Сначала, он действительно ждал, что отец Саши исполнит его условие, не решится рисковать дочерью в угоду бизнесу, но что‑то пошло не так. «Быстро и эффективно» у них не получилось, весь этот ужас затянулся. На неделю, две недели, месяц. А потом… В какой‑то момент он признался даже мне — когда все закончится, ее он уже не отпустит. Да и окончания он перестал ждать. Он влюбился как мальчишка.

Слышать это было жутко… Совсем не так Снежана представляла себе начало не ее истории. Она ведь завидовала… Завидовала Саше черной завистью. Потому, что он смотрит на нее так, но Снежана и подумать не могла, с чего все началось.

— И она влюбилась. Представь, боялась, до колик в желудке, сначала его жестокости, он умеет быть жестоким, потом уже его интереса, а потом боялась себя — потому что не могла ненавидеть, хоть и должна была. Я видела, насколько ей сложно. Разрываться между любовью к родному отцу и неправильной любовью к своему похитителю — ужасно, а она разрывалась, и, в конце концов, не выдержала — сбежала.

— Господи, — выдохнув, Снежана закрыла на какое‑то время глаза. Услышанное было для нее слишком… сложным, неправильным, жутким… правдивым. И слишком хорошо она знала Ярослава, чтобы представлять, как он мог взорваться из‑за побега.

— Сбежала, а вот что было дальше, я знаю уже смутно. В Киев я приехала только когда Саша была уже в больнице. Но кое‑что я все же знаю. Ее отца убили на ее же глазах, а обвинили в этом Ярослава.

— Я помню, — события трехгодичной давности ожили перед глазами. Заголовки всех газет пестрили тогда сообщением о резонансном убийстве.

— Она была уже беременна. Когда бежала — уже была беременна. А Ярославу не сказала. Я никогда не спрашивала — почему. Да и теперь это уже не важно, но узнал он о том, что Саша ждет ребенка в тот же день, когда она пропала.

— Что между ними произошло? Глаша, что могло произойти, чтобы Дима поступил… так? — когда‑то Дима говорил, что мстил за нее. Но в это Снежана не верила. Любила брата, но слишком хорошо знала — он эгоист. А эгоисты мстят за себя, лишь прикрывая свои низкие мотивы высокими материями.

— У них с Ярославом все разладилось тогда же. Еще во Франции, а тут продолжало копиться, копиться, и вот… Знаешь, я много думаю о том, что было бы, не соверши Дима ошибки…

— Я тоже, — Снежана часто проводила за этим занятием дни напролет. Что было бы, не соверши Дима ошибку, не встреться Ярослав с Сашей, знай она больше? Сумела бы уговорить брата? Смогла бы удержаться Яра?

— И я не знаю… Между ними что‑то сломалось, Снежок. Дружба сломалась. А чинить они уже не захотели, и, в конце концов, это вылилось в то, во что вылилось. — Помолчав несколько минут, Глаша продолжила. — Знаешь… Когда Саша лежала без сознания, он не отходил от постели, все сидел, просил проснуться, клял себя, за то, что допустил такое, себя. Во всем винил себя. Он до сих пор во всем винит себя…

— Но зачем тогда ищет Диму? Он же ищет, правда? — как Ярослав никогда не спрашивал у нее напрямую, контачат ли они с братом, так и Снежана никогда не осмеливалась в лоб спросить, продолжает ли он поиски друга — предателя.

— Зачем? — Глаша горько усмехнулась. — Потому, что считает себя виновным еще и в том, что до сих пор не обеспечил абсолютной безопасности своей семье. Он не успокоится, пока не будет уверен — Дима никогда уже не навредит.

— Боже, какие же они дураки!

В той истории не было стороны добра и зла. Это был путь ошибок, причем ошибались все, но ошибка Димы могла стоить куда дороже, чем все, сделанные до этого, а еще… Дело ведь в прощении. Ярослава простили — простила сама Саша, а вот Диму прощать не спешили. Да и достоин ли он этого прощения?

— Беспросветные, Снежок.

В голове почему‑то звенела фраза, брошенная когда‑то Самарской в ответ на ее попытку посеять в голове «золотой девочки» сомненья. Сомненья в ней, в Ярославе:

«Я знаю только того Самарского, которого впору ненавидеть. Всей душой и сердцем, от которого нужно бежать, пока не поздно. И именно этого Ярослава… я люблю.»

Тогда Снежана не поняла смысл сказанного, да и не пыталась его понять, слишком было горько, обидно, слишком хотелось уколоть, а теперь поняла… Он делал больно ей. Когда‑то Снежане казалось, что делал слишком больно, что любящий столько боли причинить не может, а оказалось, что боль, причиняемая Самарским, пропорциональна его любви. И Саше этой любви досталось с лихвой, так же, как и боли.

— И я — дура, — обеденный чай в кафе, залитом солнечным светом, стал совсем не таким радостным, как Снежана надеялась.

— Зря я начала.

— Нет, не зря. Спасибо, Глаша, просто я была не готова, наверное. Вот и все.

— Я ведь не просто так начала этого разговор, — как бы там ни было, тайны, которые Глаша сегодня раскрыла, принадлежали не ей. Но делала она это не бесцельно, не желая потешить любопытство Снежи. Нет, у нее были свои мотивы. — Убеди Диму держаться отсюда подальше.

— Я не…

— Ты не… что? Он не смог бы все это время скрываться еще и от тебя. Это Дима, а ему нужна поддержка, твоя. Потому я не стану спрашивать, как ты это сделаешь, но умоляю — сделай. Если он вернется, он ведь наломает дров. Сначала он, а потом Ярослав. Нельзя этого допускать, Снежа.

— Я понимаю, — увиливать смысла не было. — Но они меня никогда не слушали, Глаш. Никогда не пускали в свои дела.

— Ду — ра — ки, — характеристика получилась краткой, но емкой. Вот только констатация факта не сильно помогла в решении проблемы. А решать ее нужно было срочно, ведь Снежана прекрасно помнила — Дима может появиться на пороге с минуты на минуту. А там, его уже будет ждать Ярослав.

— Я что‑то придумаю, Глашенька, обязательно придумаю, — пытаясь подбодрить задумавшуюся женщину, Снежана подарила ей одну из самых своих уверенных улыбок.

Придумает. Непременно придумает. Иначе ведь и быть не может, верно? Только бы Дима еще раз позвонил. Хотя бы раз…

* * *

После сложных разговоров не так‑то просто перейти на отвлеченные темы, обсудить планы на лето, последние сплетни и новости, погоду. У Глаши со Снежаной сделать это не получилось.

Когда пришло время расставаться, обеим было чуточку обидно, что пришлось потратить драгоценные минуты не на те разговоры, которые они хотели бы разделить, а еще было тревожно, будто перед грядущим дождем, когда ветер уже гонит черные тучи, но разразиться ливнем они пока не спешат.

— Береги себя, девочка моя, — Глаша сжала тонкие плечи Снежаны руками немного сильней, чем делала это обычно, заглянула в ее спокойное лицо, а потом нырнула в подъехавшее такси.

— Буду, — проводив машину долгим взглядом, девушка развернулась, разыскивая в сумочке ключи от своего авто. Сегодня ей предстояла еще одна съемка, а потом им с Аней нужно было поработать у себя…

Мимо, на достаточно большой скорости пронеслась машины, практически чиркнув плечо Снежаны. От неожиданности, из ее рук вылетела сумочка.

— Идиот…ка, — бросив быстрый взгляд на удаляющийся автомобиль, она наклонилась, чтобы собрать разлетевшееся вокруг содержимое.

К сожалению, придурков в мире предостаточно и чаще всего они уже не лечатся.

Последним, Снежана подняла выпавший из рук телефон. Благо, не разбился. Девушка разблокировала девайс, глянула на экран, а потом тяжело вздохнула.

Сегодня Марк смотрел на нее как‑то слишком уж укоризненно. Хотя… Нет, не слишком. Она повела себя с ним ужасно. А что самое глупое — сделала это без причины. Не потому, что передумала на его счет, не потому, что так и не смогла забыть о фотографии Самарской в бардачке, а просто потому, что ей показалось — так будет легче. Без него со своими проблемами жить будет легче.

Вновь заблокировав телефон, Снежана заткнула его в карман, не выдержав взгляда карих глаз. Жалеть смысла нет — он ведь сказал, что в такие игры не играет. Значит, вероятность того, что он снова появится в ее жизни — мизерна. Разве что с экрана мобильного будет смотреть… какое‑то время. А потом она сменит эту заставку на другую, ставя жирную точку в истории, состоявшей из трех неудавшихся свиданий и еще одного, бонусного.

* * *

Марина вырулила с парковки, бросая взгляд в зеркало заднего вида. Снежана метнула в ее сторону такой яростный взгляд, что впору было испугаться, да и губы сложили слово, явно даже отдаленно не напоминающее комплимент, но женщина почему‑то все равно улыбнулась.

Улыбнулась, уже набирая пасынка.

— Марк Леонидович, — раздражать его «зайчонком» или «Маркушей» Марина сегодня не стала. Он и без того ходил какой‑то дерганый.

— Почему ты не на работе? — еще более дерганый, чем обычно в такие дни.

— Я еду, Марк Леонидович, обед ведь в нашей фирме никто не отменял, а я как‑никак сотрудник, право имею, все такое…

Когда это требовалось ей, Марина умела быть очень сдержанной, деликатной, вежливой и почтительной. Сейчас это нужно было для того, чтоб Самойлов младший не бросил трубку.

— Что тебе нужно?

— Ничего, просто встретила твоего друга…

— Какого друга? — его голос практически сочился раздражением.

— Снежану. Она ведь друг, да?

— И что? — последний вопрос Марк намеренно проигнорировал.

— Да ничего, Марк, ничего, просто подумала, что тебе будет интересно узнать…

— Мне не интересно, — на «не» было сделано особенное ударение. — И вообще, сколько еще раз тебя просить не лезть в мою жизнь?

— Ну и разве я лезу? Лезу я в жизнь твоего отца, а в твою…

— Марина, — прерывая ее предстоящую тираду, Марк рявкнул так, что даже вечно готовая к неожиданным поворотам Самойлова вздрогнула. — Не лезь туда, куда тебя не приглашают, ясно?

— Ясно, — а когда он в таком состоянии, с ним лучше не спорить. Даже Лёня спорить не решается, а ей и самой еще хочется немного пожить. — Просто увидела твою Снежану в кафе, подумала, что тебе будет интересно знать. Вот и все.

На том конце провода какое‑то время просто дышали — тяжело, глубоко, угрожающе.

— Мне не интересно.

— Вы что, поссорились?

— Марина… — будь они в одной комнате, женщина давно уже ретировала бы подальше от пасынка, но по телефону можно было позволить себе чуть больше.

— Ну, слушай, она ведь не одна в мире. Жаль, конечно, времени…

— У тебя все так просто, — теперь голос Марка звучал ядовито. Марина могла поклясться чем угодно — наверняка сощурился, испепеляя взглядом пространство перед собой, представляя при этом ее.

— А у тебя нет? Милая девочка, я не спорю. Но неужели что‑то большее? Ты в нее влюбился, а она отшила?

— Не мели чушь.

— Чушь?

— Не лезь не в свои дела, Марина, предупреждаю тебя в последний раз.

— Прежде чем предупреждать меня в последний раз, рискни подумать в первый, Маркуша. Ты в женщинах понимаешь ровно столько же, сколько твой отец. То есть не понимаешь ничего. А в таких случаях, умные люди предпочитают пользоваться советами тех, кто более мудрый и опытный чем они сами. Потому, Маркуша, слушай и внимай. Перепуганные девочки часто ведут себя нелогично. Причем как в пятнадцать лет, так и двадцать пять, да и в сорок тоже. А мудрый мужчина отличается от идиота тем, что он не пойдет на поводу у этой глупости, а объяснит — таким его не спугнуть. А теперь вернемся к вопросы: ты что, в нее влюбился?

— Не знаю, — на этот раз ответ звучал уже не так резко и агрессивно.

— Ну, так узнай, подумай, а потом уж как‑то поставь в известность ее. И не веди себя как идиот, Маркуша, умоляю. Знаешь, сколько таких в мире? Пусть хоть один из вас будет на что‑то годен. А я смогу гордиться, что воспитала истинного мужчину, — Марина усмехнулась своим же словам. Воспитала…

— За психологическую консультацию счет пришлешь? — он усмехнулся в ответ.

— Премию, главное, выписать не забудь. А остальное стребую с твоего отца. Я скоро буду, — скинув, Марина сильней нажала на педаль газа, ускоряя бег машины.

В этой ситуации важен ей был Марк. Впрочем, очень часто важен ей был только Марк. Если ему по какой‑то причине нужна именно эта девочка, пусть будет с ней. Если она нужна ему не только для дела, но и для души — тем более. Главное, чтоб он быстрее решил свои проблемы. Раньше, чем…

Марине иногда казалось, что Лёня умеет читать ее мысли. Телефон вновь зазвонил.

— Привет, — женщина взяла трубку, улыбаясь своему отражению в зеркале заднего вида. — Я? Еду в офис… А ты? — он что‑то ответил, в сущности, Марине даже не важно было что — ей просто нужно было слышать его голос. Чем‑то похожий на голос Марка, но на двадцать с лишним лет старший и куда более спокойный. — Я люблю тебя, — часто, ей не хватало терпения дождаться, когда Лёня закончит фразу, слова рвались с губ сами собой.

Самойлов рассмеялся, в миллионный раз удивляясь тому, какой жена бывает нетерпеливой, а потом продолжил рассказывать что‑то своим спокойным монотонным низким голосом, чтобы через несколько секунд она снова перебила его своим спонтанным признанием в любви.

Говорят ведь, что противоположности притягиваются. Они тянулись друг к другу слишком долго, а теперь им приходилось наверстывать все те годы, пока не поздно…

Глава 10

День получился долгим. После звонка Димы спокойно спать Снежана перестала в принципе — просыпалась посреди ночи, открывала глаза и часами смотрела на то, как по потолку время от времени проносились полосы света из‑за проезжающих где‑то там, на улице, машин. Сон стал для нее мучительным. Куда легче было днями заниматься вроде бы важными делами, чем вечерами в тишине своей квартиры нервно теребить резинку на хвосте, то и дело, поглядывая на входную дверь или в окно.

Вернувшись в студию после проведенного с Глафирой времени, Снежана снова попыталась нырнуть с головой в рутину. И даже на какое‑то время получилось, они с Аней сделали больше, чем собирались, но в отличие от нее, Ане было что делать вечером дома, и именно поэтому, когда стукнуло девять вечера она вытолкала Ермолову из офисного здания, практически силой усадила в машину, заставив сначала завести домой себя, а потом ехать к себе.

И если сначала Снежана еще пыталась сопротивляться, уверяла, что вполне может еще немного поработать, то потом сдалась — Ане ведь не объяснишь, как все сложно. Она даже не смогла объяснить, что происходит у них с Марком, не говоря уж о более глобальных вещах.

Единственная вольность, которую позволила себе Снежана — заехать в супермаркет. Взяв огромную тележку, она долго бродила между рядами, наполняя ее до отказа. Как будет тащить содержимое из машины в квартиру, ее особо не заботило. Просто приятно было стоять по несколько десятков минут у разных раскладок, делая невероятно сложный выбор между сортами сыров, марками макарон, носками, веселого раскраса по акционной цене.

Как ни странно, все выбранное в магазине, уместилось в достаточно большой, но единственный пакет, который стал почетным пассажиром в пути до дому. На улице давно уже стихли все звуки, оповещая о том, что приличным людям неплохо бы сидеть по домам, а не шляться под подъездами. Впрочем, шляться Снежана и не собиралась — перехватив пакет максимально удобно, она проявила чудеса акробатики, захлопнув дверцу машины пятой точкой, а потом не менее эффектно открыла дверь парадного и вызвала лифт.

Акционные носки явно были лишними… Как и не акционные апельсины, хлеб, который она практически не употребляет, йогурт с необычным вкусом, которому скорей всего суждено оказаться в мусорной корзине даже не открытым. Мысленно перебирая содержимое пакета, Снежана ступила из лифта в темноту своего этажа, серьезно раздумывая над тем, чтобы отвезти это все завтра в какой‑то благотворительный центр, в котором подобным вещам тут же найдут применение.

Слишком сосредоточенная на своих мыслях, она не сразу обратила внимание на фигуру, будто слившуюся с ее дверью.

— Привет, — пакет выпал из вдруг ослабших рук, а сдержать вскрик Снежана смогла только потому, что у нее элементарно пропал на какое‑то время голос.

— Сссс… — сердце бухало о грудную клетку с бешенной скоростью, а язык еле ворочался, не давая толком сказать ни слова. — Ссслава…

— Прости, — как ни в чем не бывало, Яр наклонился, начиная методично собирать разлетевшееся во все стороны содержимое пакета.

Апельсины, хлеб, носки, еще куча всякой чепухи заняла его внимание на какое‑то время, давая Снежане возможность прийти в себя. Немного успокоить сердце, спрятать дрожащие руки в карманы, откашляться, проверяя, вернулся ли к ней голос.

На долю секунды, всего на долю секунды ей показалось, что из тени на нее выйдет не Ярослав…

— Что ты тут делаешь? — следя за тем, как он продолжает забрасывать скарб в пакет, Снежана задала первый свой вопрос.

— Хотел поговорить, думал, ты дома.

— Мог бы позвонить.

Первый шок прошел, и теперь Снежана смотрела на Самарского по — другому. Сегодня она узнала о нем много нового. Скорей всего будь ее воля, предпочла бы не знать, но так уж сложилось, что ее посвятили в некоторые подробности жизни когда‑то ее Ярослава, а теперь Ярослава принадлежавшего уже другой.

— Я решил, что могу подождать, — не подозревая о том, какие мысли роятся у нее в голове, Яр наконец‑то поднялся, усмехнулся, а потом снова отступил к двери.

— Зачем? — улыбка не помогла Снежане расслабиться. Чуть прищурившись, она сжала в карманах кулаки.

— Не стоит ходить ночами одной, Снежа.

— Не волнуйся, я сама разберусь, — ответ получился грубоватым, запоздало, но Снежана это поняла. А когда поймала уже серьезный, прямой взгляд Самарского поняла еще и то, что сама же укорачивает «прелюдию». Он пришел не говорить о ее безопасности, его интересует Дима.

— Пустишь? — он кивнул на дверь за спиной.

А для Снежаны время вдруг остановилось. Она ведь так часто мечтала о том, что он когда‑то придет к ней на порог. Спросит: «пустишь?», улыбнется, как несколько мгновений тому, и она, не раздумывая, пустит. Но в тех мечтах он приходил к ней, и нужна была ему она, и любил он по прежнему ее, а она любила его.

— Что ты хотел, Слава? — нет. Не пустит. Именно сейчас, под собственной дверью, ночью, через три года после расставания, Снежана поняла — пути назад нет. Последний человек, который верил в наличие этого пути — она сама, а сейчас перестала верить даже она. Последний мостик, ведущий к тем дням, вспыхнул.

Это понял и он. Но значения для него имело другое, он не собирался играть на чувствах Снежаны, не собирался притворяться, он пришел предупредить.

— Держись подальше от Димы, Снежа. Он опасен.

— Глупости, — моментально выйдя из ступора, девушка сделала шаг к мужчине, собираясь отобрать драгоценный пакет, а потом хлопнуть дверью, закрывшись внутри своей квартиры. От него и его попыток убедить. — Легко держаться подальше от человека, который находится неизвестно где.

Пакет Яр не отдал, предостерегающе мотнул головой, отступил. Этот жест значил лишь одно — в квартире или тут, это особого значения не имеет, важно другое — он собирается поговорить.

— Сегодня он неизвестно где, а завтра вернется, и что? Я не хочу волноваться еще и из‑за тебя.

С уст Снежаны сорвался непроизвольный смешок.

— Вот уж не думала, что ты до сих пор волнуешься за меня, Ярослав, — сердце снова билось все быстрей, мысли путались, а единственным ее желанием было побыстрей оказаться подальше от него.

— Прости меня, — только на секунду Самарский опустил глаза, а потом снова устремил прямой взгляд своих холодных глаз на нее.

Вряд ли он рассчитывал на такой эффект, но его слова повергли Снежану в ступор.

— Что?

— Прости меня, Снежана, за все. За то, что не оправдал надежд, что так сложилась жизнь, что не все в этом мире мы можем предвидеть и избежать ошибок.

Возможно, он сказал бы что‑то еще, но дальше слушать Снежана уже не смогла. По мере того, как слова доходили до сознания, ей все сильней хотелось рассмеяться. И, в конце концов, сдерживаться она больше уже не могла.

Так она не смеялась, наверное, никогда. Так отчаянно, неистово, от души. Так горько и больно. До слез.

— Ненавижу тебя! — разделяющий их пакет, снова полетел на пол, в очередной раз теряя все содержимое. — Ненавижу! — сейчас ей хотелось кричать, бить, крушить, ломать. — Ты ждал три года, чтобы прийти и поговорить? Ненавижу! — сдержаться от того, чтобы ударить его кулаком в грудь девушка тоже не смогла.

А больше всего бесило, что он даже отрицать не собирался! Стоял, смотрел, слушал, ждал… Чертов истукан ждал, когда шторм схлынет. А он копился долгих три года, и еще шесть лет до этого.

— Ненавижу тебя, Самарский! Ты хоть представляешь, что такое это твое «не оправдал надежд» для меня?! Да я любила тебя! Господи, — щеки почему‑то оказались мокрыми, и эту влагу отчаянно хотелось смахнуть. — Я из‑за тебя предала брата! Я своими же руками набрала твой номер, чтобы сдать. Своего. Брата! — каждое слово она чеканила так, будто это можно было не понять.

— Ты спасла Саше жизнь.

— Да плевать я хотела на твою Сашу! — никогда она не осмелилась бы говорить такого. Никогда не жалела о том, что тогда позвонила, осознавала, что сделала правильно, но это был тот случай, когда беспроигрышного варианта нет. — Она разрушила мою жизнь, а я спасла ее для тебя! Недостаточно?

Яр промолчал.

— Отстань от нас, Самарский, — проведя по щекам, Снежана собрала очередную порцию влаги. — Отстань. Забудь о своей идиотской мести. Чертов мститель. Люби свою Сашу, и дочку свою люби, и еще с десяток детей сделай. И всех воспитай правильно. Воспитай так, чтобы их них не выросли воры, убийцы, насильники и… похитители!

Каждое ее слово больно било по ушам Яра. Снежана это прекрасно знала, в общем‑то к этому и стремясь.

— Ты ничем не лучше его, Ярослав. Просто тебя она простила. А его прощать некому. Ясно? Ты ничем не лучше!

— О чем ты? — голос мужчины был холодным и безжизненным. Если в ней сейчас пылал огонь, то Самарский будто покрылся коркой льда.

— Я знаю, что вы сделали с Сашей. Думаешь, ты чем‑то лучше? Да ничем! Будь на ее месте другая, как все сложилось? Будь на ее месте я, что было бы? Ничего! Тебе просто повезло! Повезло, что это была Саша, что ты в нее влюбился, что…

— Я не стал бы…

— Ты уже стал! Самарский, неужели ты не понимаешь?!

— Что я должен понимать?

— Ты не в праве его судить.

Последние слова Снежаны повисли в воздухе. Тяжелом, наэлектризованном воздухе.

Девушка знала — никто и никогда не говорил ему того, что сказала она. Этого не стала бы делать Саша, так как любит, не стала бы Глафира, не стали бы другие, даже узнай они правду. Потому, что все сложилось так, как сложилось. Потому что история, начавшаяся с его непростительной ошибки, закончилась хорошо. Но от этого ошибка не перестала быть менее ужасной.

— Если ты пыталась открыть мне Америку, у тебя не получилось.

— Я не пыталась… — слишком сильный у нее получился всплеск. Слишком сильной волной эмоций накрыло, чтобы она могла схлынуть постепенно. В один миг Снежана просто почувствовала, что внутри — пусто, а тело жутко устало.

— Я не собираюсь никому мстить, Снежана, я хочу предостеречь тебя верить его словам. Вот и все. Он не занимался садоводством на протяжении трех лет. Все это время он ненавидел меня. И, возможно, винил тебя за то, что ты сама сказала — сдала его мне. Я не указываю тебе, как ты должна себя вести. Я прошу вести себя мудро.

— Почему сейчас? — Снежана вскинула взгляд, разглядывая все такое‑то окаменевшее лицо. — Почему именно сейчас ты вдруг решил просветить меня насчет Димы?

— Я знаю, что он звонил тебе.

— То есть ты все‑таки слушал… — это не был вопрос. И что самое странное — даже злости не было, только всепоглощающая усталость.

— Да.

— Ты же безнадежен, Самарский. Вы оба…

— Вот именно, Снежа. Если не изменился я, то почему ты считаешь, что Дима должен был измениться?

— Я не стану тебе сдавать его, если узнаю, где он и что с ним.

— Я не прошу.

— А что ты просишь?

— Будь осторожна.

Вот так — за несколько десятков минут они прошли путь от надежды, до разочарования, страха гнева и апатии. Зачем? Что дал этот разговор? Еще больше вопросов, сомнений и желания проснуться с пониманием — все происходящее с ними — дурной сон.

— Буду, Ярослав, я обязательно буду осторожна, — моргнув, Снежана проследила за тем, как Самарский отступает, открывая доступ к ее квартире, пристально следит за тем, как девушка открывает дверь, впускает холод в щель в двери…

— Не помешал? — и если раньше, происходящее походило на театр абсурда, то теперь у Снежаны появилось жуткое желание вернуть деньги за билет, уйдя с представления раньше. Их разговору не хватало только третьего участника.

* * *

Долго ли Марк решался на то, чтобы сделать последний, как он сам себя убедил, шаг навстречу? Он не сомневался вообще.

Неизвестно, что подействовало — слова Марины или собственные желания, но еще днем он решил, что не позволит закончиться всему так глупо.

У них были совместные выходные, да, пусть не всегда безупречные, да, пусть не каждая минута была проведена вдвоем, да, все было не совсем идеально, но испугалась она не этого. А вот чего — он хотел выяснить.

Если мог бы — сорвался в студию сразу же, после разговора с Мариной, но не получилось. Пришлось отложить до вечера, давая себе время все вновь обдумать и убедиться — хочет ли он начинать бороться, сам толком не зная за что? Ответ на этот вопрос нашелся тогда, когда покончив с делами, Марк помчал к машине со скоростью света, лишь бы быстрей оказаться рядом с ее домом.

Специально для него, какой‑то поздний гуляка придержал дверь, пожелал хорошего вечера, направился в сторону лифта, а Марк, не желая тратить времени, понесся верх по лестнице.

Он представлял себя, как будет удивлена Снежана, обнаружив его на пороге, пожалел, что не удосужился заехать за цветами, пытался попутно подготовить хоть какие‑то слова, но плюнул на эту затею, полагаясь на случай. Но он и представить себе не мог, что на последнем пролете споткнется о катящийся по ступенькам апельсин, а потом услышит голоса, и встретит его совсем даже не пустынный предбанник, а…

— Не помешал?

Снежана обернулась, заслышав его голос, а вот Самарский остался безучастным, продолжая смотреть на нее.

Если бы Марка сейчас спросили, что он ожидал увидеть меньше всего, поднявшись на нужный этаж, мужчина несомненно ответил — ту картину, которая разворачивалась у него перед глазами.

— Марк? — Снежана бросила на него почему‑то испуганный взгляд, а потом перевела такой же на Ярослава. — Как ты тут оказался?

— Поднялся по ступенькам, — мужчина хмыкнул.

— Я имела в виду… В смысле…

— Вы знакомы? — в их недодиалог вмешался Яр. Переведя взгляд со Снежаны на Марка, он немного склонил голову, смотря очень пристально.

— Да.

Снежана застыла, опустив взгляд, и это почему‑то раздразило Марка. Выглядело так, будто за их знакомство перед Самарским нужно оправдываться.

— А ты, какими тут судьбами? — когда‑то Марк говорил правду — они знакомы с Ярославом не слишком хорошо. Не пересекись они когда‑то с Сашей, их до сих пор связывали бы только несколько совместных проектов.

Непроизвольно Марк вспомнил слова, брошенные Снежаной на празднике Самарского. Она тогда сказала, что не общается с Сашей, зато дружит с Ярославом. Вот только друзья обычно не являются в гости посреди ночи. Друзья, которых дома ждут жены и дети.

Ответом Самарский не удосужился. Только хмыкнул, а потом снова занялся разглядыванием стены напротив.

— Марк, ты что‑то хотел? — если раньше, ситуация просто не нравилась Снежане, то с того момента, как на лестничной клетке появился Марк, хотелось провалиться сквозь землю. Лишь бы оказаться отсюда подальше.

— Поговорить, — он на секунду перевел взгляд на Снежану, а потом снова на Самарского. — Если вы уже закончили, конечно.

— Закончили, — если провалиться под землю ей было не суждено, то быстрей оказаться в квартире вполне было Снежане под силу. Открыв наконец дверь, она бросила еще один взгляд на Ярослава. — Я услышала тебя, все будет так, как должно быть.

Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу, а потом Снежана сделала шаг в квартиру.

— Марк? — скорей всего, она ожидала, что он проследует за ней, и он, скорей всего, так и сделал бы, но…

— Задержишься на секунду? — Яр оглянулся, окидывая Марка тяжелым взглядом.

— Хорошо, — Самойлов подошел к двери, подтолкнул запнувшуюся на пороге Снежану внутрь, а потом, не обращая на ее немое сопротивление никакого внимания, закрыл дверь, лишая ее возможности присутствовать при их дальнейшем разговоре.

* * *

Что Ярослав испытал, увидев посреди ночи на ее пороге своего старого знакомого? Шок. Шок, а еще раздражение.

Но причина была не той, которая могло прийти в голову Марку.

— Я почему‑то думал, что тебя дома ждет жена… — Самойлов оттолкнулся от двери, бросая быстрый злой взгляд на Яра.

— Я почему‑то думал, что это не совсем твое дело.

Марк хмыкнул. Конечно, это не его дело. Вот только той, чье это дело, на лестничной клетке нет, и она вряд ли знает, где находится сейчас ее ненаглядный.

— В какие игры ты играешь? — Самарский сделал шаг навстречу собеседнику. Теперь между ними осталось не больше полуметра воздуха. Заряженного, тяжелого, густого воздуха.

— Я? Мне казалось, что в игры играешь ты.

— Что тебе нужно, Самойлов? Тебя слишком много в нашей жизни в последнее время, не находишь?

— От тебя мне не нужно ровным счетом ничего. И в твою жизнь я лезть не намерен.

— Ну и что ты тогда делаешь ночью… тут? — Яр кивнул на дверь, за которой наверняка затаилась Снежана.

— Думаешь, слежу за тобой? — самоуверенность Самарского часто раздражала. Впрочем, как и непоколебимая вера мужчины в то, что все в мире происходит именно так, как кажется ему.

— Если не следишь, то слишком часто попадаешься на глаза уж точно.

— Простите, знал бы, где нет ваших глаз, непременно отсиживался бы там.

Никогда их не связывала дружба. Но и такого желания врезать хорошенько, тоже никогда не возникало. Проблема лишь в том, что причины у них были разные. Ревность к Снежане с одной стороны, и ревность к Саше с другой.

— Это место уж точно не рядом с моей женой.

Лицо Марка на мгновение окаменело.

— Наши с Сашей дела тебя не касаются. Они только наши, — точней, эти дела только его, а Саша невообразимым образом когда‑то стала не просто посвященной в эти самые «дела», она стала их частью.

Яр хмыкнул. Почему‑то уговаривать себя, что связь Саши с Марком его не волнует, на расстоянии от Самойлова, было проще.

— Ваши дела? — во взгляде голубых глаз горел скепсис. — Ты искренне считаешь, что я могу быть не в курсе хоть каких‑то дел своей жены?

Он узнал о том, что Саша ввязалась в аферу Самойлова практически сразу. Она пыталась делать все осторожно. Пыталась исчезать незаметно, поручать Артему забрать Лизу именно тогда, когда назначала встречи Марку. Умело уворачивалась от ненастойчивых вопросов Ярослава. А он сделал, как умел — просто выяснил все сам, давая ей возможность и дальше верить, что не имеет о их связи ни малейшего понятия.

— А твоя жена знает, что ты ночами наведываешь друзей? Или у вас это в одностороннем порядке?

Диалог у мужчин явно не клеился. Каждый видел лишь то, что хотел видеть. Яр — попытки Самойлова подступиться к нему, к Саше, к той же Снежане, без понятного для него повода. Марк — злость за Сашу, а еще… ревность. Он вдруг понял, насколько ему не нравится видеть другого мужчину на пороге квартиры Снежаны.

— Саша знает ровно столько, сколько нужно, чтобы она спала спокойно.

Марк снова хмыкнул.

— Это такая забота?

— Не твое дело.

В разговоре наступила пауза. Яр уже показал, насколько «настроен» вести честные беседы, а теперь наступила очередь Марка отвечать или скорей не отвечать.

— Если я узнаю, что ты преследуешь не те цели, Марк, я сделаю все, чтоб это стало для тебя роковой ошибкой.

— А какие цели по твоему «те»? — Марк знал — Самарский не тот человек, который будет угрожать на пустом месте, но бояться мужчина не спешил.

— Объяснить на пальцах?

— Да.

— Я не препятствую вашим с Сашей делам ровно до того момента, пока не чувствую в них опасности для нее.

— Мы сейчас не у квартиры Саши, Ярослав Анатольевич, — в очередной раз внимание мужчин привлекла молчаливая свидетельница их петушиных боев. Они по очереди бросили взгляд на дверь.

— Что ты забыл здесь? — заслепленный своей странной ревностью, этот момент Ярослав почему‑то действительно упустил. Он застал Марка не под дверью в их квартиру.

— Часы, — Самойлов вдруг хмыкнул. Этот предлог должен был сыграть свою роль в разговоре со Снежаной, а применить его почему‑то пришлось с Ярославом.

— Какие к черту… — Яр нахмурился, начиная сильно сомневаться в адекватности собеседника.

— Я не представляю для тебя угрозы, — градус напряжения вдруг спал. — И это действительно не твое дело. Я пришел не к тебе и даже не к Саше, и если ты не возражаешь… — рука мужчины легла на прохладную ручку двери.

В тот же миг за дверью послышался какой‑то грохот. Видимо, оба мужчины подумали об одном и том же — их разговор может быть не таким конфиденциальным, как они почему‑то считали, а значит, продолжать его не стоит.

— Мы не договорили, Марк, — бросив взгляд на дверь, а потом снова на Самойлова, Яр все же двинулся к лестничной клетке.

— До свидания. — А вот Самойлов не спешил. Он продолжал стоять, слушая удаляющиеся шаги, а взглядом проходясь по рассыпанному по полу скарбу. А ведь он что‑то прервал. Вот только что? Этого пока так и не узнал.

Нажав на ручку двери, он без спросу вторгся во владения той, ради которой сегодня тут и оказался. Получилось все не так, как Марк планировал. И встретились они не так, и первая фраза его не была приветствием, но у них никогда не получается с первого раза. Это уже традиция.

Снежана отпрянула от двери, почувствовав, как ее толкают, отступила. Не преграждая путь, не противясь незваному гостю, проследила за тем, как он ступает в квартиру, как закрывает за собой дверь, останавливается, смотрит в глаза.

— Давай еще раз, Снежа. Ты можешь отдать мне часы… — он сделал маленький шажок к двери. — Или напоить кофе… — занес ногу для шага уже вперед. — Решай.

Глава 11

Когда Марк подтолкнул ее в холл квартиры, а потом захлопнул дверь, Снежана уже в который раз за вечер впала в ступор.

Ночь, ее подъезд, Ярослав, другой мужчина… Пожалуй, ей стоило бы радоваться — если в нем еще осталась хоть капелька собственичества по отношению к ней, он приревнует, но с удивлением девушка отметила — это ей больше не нужно. Ей нужно, чтоб Самарский ушел восвояси, а вот Марк нет.

Прильнув к двери, Снежана затаила дыхание, прислушиваясь к происходящему снаружи. Слышно не было практически ничего, за редким исключением обрывков слов, фраз. Вспомнив о том, что в двери имеется глазок, Снежа резко развернулась, зацепив при этом стоявшую на тумбе статуэтку. Звук бьющегося об пол металла, и даже отголоски фраз перестают доноситься до застывшей шпионки.

А потом… Марк нажал ручку с той стороны, открыл дверь, вошел, не интересуясь особо ее разрешением, выждал несколько секунд, а потом заговорил уже с ней.

— Давай еще раз, Снежа. Ты можешь отдать мне часы… — он сделал маленький шажок к двери. — Или напоить кофе… — занес ногу для шага уже вперед. — Решай.

— Ночью? — Снежана оглянулась, бросая взгляд на настенные часы. Как‑то незаметно перевалило за полночь, а посетители все прибывали в ее скромную обитель.

— Ночью, — объясняться он явно не спешил. Только кивнул, соглашаясь.

— Марк, Ярослав, он… — она и сама не знала, что собирается сказать. Наверное, оправдаться. Зачем? Почему? Перед ним? И этого она тоже не знала.

— Ушел, — уголки губ мужчины дернулись в подобии улыбки. — Не пригласишь?

Где‑то там, Ярослав сейчас садится в машину, чтобы потом поехать к своей любимой семье. Еще дальше — Дима прячется или уже не прячется, Глафира скорей всего собирает вещи, готовясь вновь уехать, ее родители просто гордятся своими детьми, не подозревая о их проблемах, а от нее ждут ответа.

— Конечно, — моргнув, Снежана отступила, давая Марку возможность пройти в квартиру. Он этой возможностью воспользовался, чувствуя направленный на него пристальный взгляд девушки, оставил на вешалке куртку, прошел мимо, еле ощутимо задев плечом, направился в сторону гостиной.

Он прошел коридор, оказавшись на пороге комнаты провел рукой по стене, безошибочно разыскав выключатель, зажег свет, обвел взглядом комнату. Следя за его манипуляциями, Снежана чувствовала себя как на экзамене. Стояла за спиной, в нескольких шагах, сложив руки на груди, и ждала реакции. Одобрения или порицания. Уже неважно чего — квартиры, ее самой, просто пыталась понять, что ей делать дальше. Но Марк не спешил.

— Кофе?

— Лучше чай, — он лишь на миг обернулся, снова улыбаясь, а потом вошел в комнату.

— Хорошо, — мотнув головой, Снежана приблизилась к журнальному столику, чтобы оставить там сумку, телефон, ключи, а потом направилась на кухню.

Ощущать, что в твоей квартире вроде бы посторонний, вроде бы незваный гость, было необычно. Оставив его наедине с собой в комнате, девушке то и дело приходилось отдергивать себя, чтобы не вернуться, не понаблюдать за тем, что он делает, как ходит по комнате, разглядывая фотографии на стенах, как подходит к окну, чтобы бросить взгляд уже туда, как прислушивается к доносящимся из кухни звукам.

— Я заварила зеленый, если ты не против, — вернувшись в комнату, Снежана далеко не сразу посмотрела на гостя. Боялась, что чай до столика не донесет. Не зря боялась. Когда чашки были опущены на безопасную поверхность, Снежа подняла взгляд, чтобы встретиться с пристальным ответным взглядом Самойлова.

Он держал в руках ее телефон.

— Напоминалка пришла, я отключил.

Но ни поблагодарить, ни возмутиться Снежана не смогла. Она просто вспомнила, чье лицо загорается на экране, стоит нажать на клавишу. Девушке сделалось безумно стыдно.

— Нам обязательно нужно поговорить, Снежана.

* * *

Увидев свое отражение, смотрящее с экрана мобильного телефона Снежаны, Марк сначала даже не поверил своим глазам, а потом сменил удивление неверием, неверие непониманием, а непонимание осознанием — им определенно нужно все выяснить.

Ладно, пусть не все. Но хотя бы то, что происходит между ними.

— Нам обязательно нужно поговорить, Снежана.

Она не стала упираться, сбегать, оправдываться или увиливать, только вскинула почему‑то испуганный взгляд, а потом кивнула, кивая на диван.

— Присаживайся.

Марк послушно сел, а вот сама девушка осталась стоять. На приличном расстоянии от него, сложив руки на груди в оборонительной позиции.

— Что случилось? Что я сделал не так?

— Ты?

— Ну а кто? — Марк вскинул на нее вопросительный взгляд. — Все ведь было хорошо… Почти хорошо. Мы приехали, договорились о встрече, и я ждал этой встречи…

— Я тоже.

— Да? — вопрос полнился скепсисом. — И именно поэтому ты же ее и отменила? Я, видимо, чего‑то не понимаю, Снежана.

— Все сложно, Марк, очень сложно, — отвернувшись, девушка закусила губу. Ей и самой себе было сложно объяснить, зачем она пытается отгородиться от него, что уж говорить о том, чтобы просветить на эту тему его.

— Тогда давай начнем с простого. Тебе было хорошо со мной?

— Да, — на этот вопрос действительно ответить было легко. С ним было хорошо. С ним, вне пространства и времени несомненно было бы хорошо, но пространство и время упрямо не хотят истребляться.

— Мне тоже. Но мы вернулись, и ты почему‑то решила, что этого недостаточно, чтобы продолжать.

— Да.

Подтверждать его умозаключения было проще, чем заставь он ее отвечать на вопросы.

— И потому дни напролет ты занималась тем, чтобы избежать моих звонков, встреч, даже мыслей о подобном, полагаю.

— Да, — щеки вспыхнули алым. Снежана подозревала, что все ее увертки очевидны, но перед ним все равно было стыдно.

— И не появись я сам на твоем пороге, ты так никогда бы не позвонила…

— Нет, не позвонила.

— Потому что… Что, Снежана? Неужели так нравится усложнять свою жизнь?

— Все наоборот, — девушка снова посмотрела на Марка. — Я не хочу усложнять свою жизнь. Именно поэтому.

Отвечать Марк не спешил. Мужчина встал с дивана, продолжая сжимать чужой телефон в руках, приблизился к ней, остановился в шаге, повернул устройство экраном к ней.

— Не самая удачная фотография, правда? — теперь на нее смотрели уже два Самойловых.

Ну и что на это ответить? Соврать, что фотография несет особую художественную ценность? Или придумать еще какую‑то нелепицу?

— Только не думай, что я…

— Что ты что? — Марк продолжал держать телефон лицом к хозяйке, явно не собираясь сдаваться так просто. — Что ты запала на меня? — мужчина хмыкнул. — Сложно думать об этом, когда тебя настойчиво динамят. Но это странно, Снежана. Странно избегать личных встреч со мной, а потом любоваться на… — как назвать самого себя на заставке, Марк не знал, потому просто кивнул в сторону мобильного.

— Ну, так зачем тебе эти странности? — реакция девушки получилась ожидаемой — она ощетинилась. — Зачем тебе мои странности, Марк?

— А может, я хочу…

— Ты пришел за часами, — выскользнув из зоны его воздействия, Снежана направилась в спальню. Она и сама бы не сказала, зачем перебила. Хотелось просто сбежать, что она и сделала.

Только закрыв за собой дверь, девушка поняла, что в какой‑то момент задержала дыхание. Прислонившись спиной к двери, она закрыла глаза, делая глубокий вдох.

Чертовски сложный день, чертовски сложный вечер и такая же ночь. Когда он только появился, вынырнув на лестничной клетке, Снежана почувствовала облегчение. Будто все время после его последнего звонка ждала, и он оправдал надежды, а теперь снова хотелось сбежать, и она струсила — сбежала. Правда, недалеко.

Оттолкнувшись от двери, Снежана прошла к тумбе у кровати, опустившись на колени, открыла один из ящиков. Часы хранились здесь. Долго, около месяца. А теперь, кажется, им пора было возвращаться к владельцу.

Марк ждал ее все так же стоя посреди комнаты.

— А что мне делать, если я хочу усложнять свою жизнь? Тобой? — он перевел взгляд с растерянного лица Снежи на вытянутую вперед руку, сжимающую злосчастные часы.

— Марк, — она сделала шаг навстречу, явно вновь собираясь начать нести чушь о нежелании усложнять, что‑то менять, открывать, закрывать, но Самойлов решил пресечь эту попытку на корню.

В несколько шагов преодолев вновь возникшее между ними расстояние, он притянул девушку к себе, опалил дыханием висок, почувствовал, как его щеки касается шелк белых волос.

— Что, Марк? Снежа, я хочу тебя, с первой встречи. Такую скрытную и холодную. Ты же как льдинка, колючая, — Снежана почувствовала, как его рука скользит по спине, снизу вверх, проводит сзади по шее, заставляет запрокинуть голову. — Чего ты так боишься?

— Что будет больно. — Слома сорвались с губ быстро. Девушка ответила без раздумий.

Она все это время боялась, что снова будет больно, что она снова влюбится, что снова взлетит, а потом придется опять падать. А падать больно. И чем выше поднимешься, тем больше будет боли потом, лежа с переломанной душой на дне оврага. Она ведь уже летала.

— Не будет, — видимо, все ее страхи читались на лице, потому что Марк дал именно тот единственный ответ, который мог заставить поверить. Уверенное, безапелляционное, однозначное «не будет». Его «не будет».

И Снежана поверила. Поверила настолько, что разжала пальцы, державшие часы, проследила за тем, как Марк забирает их из ее рук, вертит в своих, а потом отбрасывает на диван, особо даже не заботясь о том, чтобы они долетели живыми.

Часы его сейчас не интересовали. Ни часы, ни чай, ни телефон. Он хотел лишь чтоб из взгляда зеленых глаз пропал затаенный на самом донышке страх.

— Снежка, — она поймала свое имя на выдохе поцелуем, прильнула ближе, готовясь доверять и доверяться.

В один момент она перестала чувствовать землю под ногами, свет гостиной сменила темнота спальни, скрип двери стал последних звуком, связующим их с реальным миром.

Ее бережно опустили на кровать, не отрываясь, продолжая целовать, нависли сверху, освобождая от одежды ее, а потом и себя.

Тишину вокруг разрывали прерывистые вздохи, а из темноты на Снежану смотрели одни только глаза. Губы, покрывающие поцелуями лицо, шею, плечи оставались невидимыми, руки, ласкающие так нежно, будто мерещились, а глаза были реальны. Они неотрывно следили за ней, заставляя сердце биться еще быстрее, а дыхание то и дело сбиваться.

— Боишься? — голос из ниоткуда и отовсюду сразу прозвучал совсем близко.

— Нет, — страха не было. Странно, но одних его слов было достаточно, чтобы она поняла — ему можно верить, ему можно довериться. Он не предаст, не уйдет, не обманет. Не предпочтет другую, не поставит себя выше ее. Он будет другим, он будет с ней.

От его взгляда, его рук, губ, горячего тела, тяжелого дыхания и тихого шепота над самым ухом было безумно хорошо. Она даже толком не понимала, что ей говорят, что‑то очень важное, но такое бессмысленное.

Марк сделал больше, чем она могла надеяться. Время пропало, пространство тоже. Он стал и первым и вторым, а еще стал немного ей, а она стала им.

— Снежинки тают в марте? — много позже, когда за стеной снова слышно было тиканье часов, а по потолку время от времени проносились полосы света от фар проезжающих внизу машин, Снежана повернулась в кольце сильных рук, подставляя поцелуям губы, скулу, шею, плечо…

— Тают, — дунув на чувствительную к его прикосновения кожу, Марк улыбнулся, следя за тем, как девушка улыбается в ответ.

— И что с ними происходит?

Снежана сама потянулась навстречу, в десятый, сотый или тысячный раз за ночь накрывая его губы своими.

— Перестают быть холодными и колючими.

— И им не страшно?

— Нет.

— Почему?

— Так они лечат свои раны, — объяснять Снежана не спешила, сначала вдоволь насладилась его вопросительным взглядом, дождалась, пока он снова улыбнется, приблизится к ее лицу, коснется своим носом кончика ее, а потом отстранится, давая возможность продолжить. — Таков цикл — снежинки падают с неба, тают, преодолевают расстояние в тысячи километров, оказываются в лужах, под землей, в сантехнике, канализациях, а потом в мировом океане. Израненные и больные, а там с ними случается волшебство — они испаряются, чтобы снова подняться на небо. Чтобы подняться чистыми, новыми, свежими, забывшими обо всем, что пережили на земле. Они оказываются высоко — высоко, а потом…

— Снова летят на землю.

— Да.

— Снова ранятся.

— Да. И стремятся к океану.

— Чтобы он залечил их раны?

— Для этого. И он никогда не подводит.

— Я тоже не подведу.

— Я знаю.

Устроившись в теплых объятьях удобней, Снежана закрыла глаза. Когда ей было так хорошо, спокойно и уютно? Когда в последний раз ей казалось, что проблем не существует? Очень давно. А сейчас было именно так. К нему хотелось прижиматься во сне, знать, что он рядом сейчас, а еще будет рядом утром, что когда‑то она обязательно сможет поделиться своими сомненьями, а он возьмет их на себя.

Засыпала девушка под тихое ровное дыхание за спиной, мерный стук сердца и собственные мысли. Впервые она засыпала предчувствуя утро, а не опасаясь, что оно наступит, принося с собой новый виток проблем.

* * *

А просыпаться жутко не хотелось. Тело приятно ныло, стоило только потянуться, как мышцы тут же отзывались, солнце светило в окно, давая понять, что погода сегодня тоже считает, что день должен быть неплохим.

Очень долго Снежа боролась с желанием провести так весь день. Лежа в собственной кровати, под теплым ватным одеялом, в объятьях…

Резко распахнув глаза, девушка обернулась. Объятий не было. Будто не до конца веря в это, она провела рукой по смятой простыни, доказывающей, что все это ей не приснилось, но слишком холодной, чтобы подумать, что Марк встал только что.

Чувствуя непонятную тревогу, Снежана поднялась с кровати, набросила на обнаженные плечи махровый халат, завязывая узел потуже.

Мало ли… Он мог пойти в душ, мог отправиться на поиски кофе… Снежана посмотрела на часы… Мог уехать на работу. Окинув внимательным взглядом комнату, она не нашла видимых следов пребывания в ней мужчины.

Такой же пустотой и тишиной встретила ее гостиная.

— Марк? — она окликнула пропавшего, надеясь, что он ответит. Что подкрадется сзади, заключит в объятья, вроде как разыгрывая, или что сама услышит жуткое пение в душе. Но ответа не последовало.

На диване не было отброшенных туда вчера часов, зато ее сумка и телефон лежали на месте.

— Марк? — Снежана заглянула в кухню, надеясь услышать аромат свежесваренного кофе, увидеть наполовину полную чашку, оставленную мужчиной на время, но и здесь не было ничего.

Не было на кухне, в ванной, в прихожей не было ни обуви, ни верхней одежды. Зато стоял пакет. Тот самый, который вчера она дважды разметала по лестничной клетке. Он стоял на трюмо, немного покосившись. Будто его собирали впопыхах, а бросили, не удосуживаясь убедиться, что он устоит.

Когда‑то Снежана была мастером делать поспешные выводы. Но сейчас повторять свои ошибки не хотелось. Хотелось поступить правильно. Ведь у его отсутствия должно быть рациональное объяснение. Она же не сошла с ума, он был тут вчера, они были вместе, он говорил о доверии, о будущем, а оставил после себя только вмятину на подушке.

Подойдя к телефону, Снежана взяла его в руки, разблокировала. Несколько секунд она колебалась, но, в конце концов, отбросив глупые суетные мысли, набрала номер Самойлова. Монотонные гудки сменяли один другой. Она сосчитала до десяти, а потом скинула сама, прикладывая трубку ко лбу.

Если раньше тревога занимала место маленькой червоточинки, то теперь все мысли шли определенно не туда. Закрыв глаза, Снежана попыталась понять. Понять, вспомнить… Вспомнить…

* * *

Солнце еще не встало, когда девушка почувствовала мягкие поцелуи в волосы, плечи, шею, когда теплые подушечки пальцев прошлись вдоль по телу, обвили талию, притянули ближе к горячему телу, когда тихий шепот над самым ухом заставил улыбаться, предвкушая и предчувствуя.

Ей было так хорошо… Так хорошо, как не было миллион лет.

— Яр…

* * *

— Идиотка, — резко открыв глаза, Снежана вдруг перестала дышать.

Она… Она сказала это вслух. Она…

— Господи…

Она ведь даже не думала о нем! Она не думала о Ярославе! Был Марк, была она, им было хорошо. С ним ей было хорошо!

Стыд и отчаянье накрыли девушку с головой. И он ушел. Конечно, ушел. Особенно после того, как застал Самарского вчера под ее дверью. Что он мог еще подумать?

Не в силах справиться с собой, девушка застонала, уткнувшись лицом в руки. Идиотка. Беспросветная тупица, которая постоянно сама все портит. Господи, как же стыдно!

Стыд накатывал волнами, заставляя костерить себя последними словами, а стоило ему на долю секунды отступить, как она снова хватала телефон, собираясь набрать Марка, извиниться, объясниться, сделать хоть что‑то! Но трубку он не брал. А ей становилось с каждой секундой хуже.

Во время третьего звонка, Снежана вздрогнула — в дверь позвонили.

— Марк, — бросив телефон на диван, она помчала в прихожую.

Вернулся… Она была готова благодарить всех богов за то, что вернулся, что у нее будет возможность объяснить, и он поймет. Он обязательно поймет и поверит. Иначе и быть не может.

Она была с ним, и думала она о нем, и хотела быть тоже с ним. А оговорка… Просто привычка, идиотская подсознательная привычка, за которую она себя сейчас ненавидит.

Не удосужившись воспользоваться глазком, она открыла все замки со скоростью света. Будь дверь менее тяжелой, стукнулась бы о стену, а так только открылась, чуть не задев стоявшего на пороге мужчину.

И это был не Марк.

Резкий толчок обратно в квартиру, и Снежане удается не упасть только потому, что кто‑то ее придерживает за пояс, разворачивает к себе спиной, зажимая рот рукой, а потом, дождавшись хлопка двери за их спиной, склоняется к уху.

Такой знакомый и практически забытый голос разносится по коридору ее квартиры, просто напросто взрываясь паникой в душе Снежаны:

— Только не кричи и не падай в обморок… сестренка.

Дима. Вернулся.

Конец первой части

Часть вторая. Откроешь свои тайны?

Глава 12

Будильник, щелчок включателя света в ванной, звук льющейся из‑под крана воды, механические движения сначала с зубной щеткой, а потом такой же «автоматический» душ, крепкий кофе, любимые джинсы, которые подозрительно вольно скользят по бедрам, схваченные в высокий хвост волосы и побег из квартиры.

В последнее время, каждое утро Снежаны было именно таким. Она почти поверила, что в ее жизни наконец что‑то меняется, что теперь все будет иначе, что достаточно самой отпустить прошлое и оно отпустит тебя, но это оказалось всего лишь ошибкой. Прошлое не отпускает только потому, что этого сильно хочется.

Выйдя из подъезда, Снежана привычно уже оглянулась по сторонам, не зная толком, что именно боится увидеть. Набор ее страхов велик, на любой вкус и цвет и все это благодаря такому заботливому, такому любимому и незаменимому брату…

Сердце снова екнуло, а Снежана ускорила шаг, направляясь к машине. Разве такое возможно, что хочешь одновременно защитить и своими же руками задушить? Теперь она знала — возможно.

Машина радостно пискнула, стоило хозяйке нажать на кнопку сигнализации. Девушка опустилась на кожаное сиденье, бросила сумку на заднее, а потом сжала руль, устремляя взгляд перед собой.

— Соберись, Ермолова, просто соберись! — провернув ключ в зажигании, она плавно пустила автомобиль в ход, выехала с парковки. Знал бы хоть кто‑то, чего стоит ей это внешнее спокойствие, ведь вот уже две недели она жила в сплошном бреду.

* * *

Дима появился на ее пороге неожиданно. Именно в тот момент, когда она посмела хоть на какое‑то время забыть о нем. Она мчала к двери, искренне веря, что это вернулся Марк, что первым делом, увидев его на пороге, она признается, что понятия не имеет, при чем здесь Ярослав. Она любыми способами убедит его поверить, просто потому, что это правда! И это важно!

Кажется, она даже успела открыть рот, чтобы огорошить Самойлова словами сразу же, как только он появится в поле зрения, но вместо этого…

Резкий толчок обратно в квартиру, и Снежане удается не упасть только потому, что кто‑то придерживает ее за пояс, разворачивает к себе спиной, зажимая рот рукой, а потом, дождавшись хлопка двери за их спиной, склоняется к уху.

Такой знакомый и практически забытый голос разносится по коридору ее квартиры, просто напросто взрываясь паникой в душе Снежаны:

— Только не кричи и не падай в обморок… сестренка.

Дима. Вернулся.

Если бы Дима не держал ее, тесно прижимая к себе, девушка сползла бы к его ногам, просто потому, что в тот самый миг, как до нее дошли слова брата, у Снежаны отказало все — ноги, руки, голова, даже дышать она как‑то резко разучилась.

— Ты чего? — ее безвольное застывшее тело встряхнули, ослабляя хват.

Это стало ошибкой, впрочем, осесть на пол Дима ей не дал, снова прижал к себе, а потом развернул, заглядывая в лицо девушки.

— Ты так рада видеть меня, а сестренка? — он и раньше улыбался немного криво, будто с издевкой, но тогда хоть в глазах читалось веселье или радость, а сейчас в его улыбке не было ничего кроме сожаления. — Даже не обнимешь, Снежок?

— Дима? — девушка до ужаса долго смотрела в знакомое лицо незнакомца, то и дело пробегая глазами по лбу, на котором четко вырисовались три морщинки, от бровей, к каким‑то безразличным глазам, а потом к искривленным в усмешке губам, он зарос, постригся, это кажется невероятным, но… постарел. Не будь короткий ежик белым от природы, Снежана подумала бы, что виски мужчины должны были уже покрыться сединой.

— Не похож, сестренка? — придерживающие ее за талию руки брата переместились на плечи, сжали, а потом Дима совершил еще одну попытку оставить девушку в покое. — А ты не изменилась, Снежка. Все такая же красавица.

На ногах девушка устояла, вот только не знала, сможет ли сделать хоть шаг, даже глаз отвести от Димы она пока не могла. Слишком это казалось нереальным. Слышать его голос, причем не искаженный телефонной связью, а живой, на расстоянии полуметра, видеть его лицо не на давнишних совместных фотографиях, а перед собой в объеме, чувствовать его присутствие на самом деле, а не в воображении.

— Даже не пригласишь? — Снежана понятия не имела, сколько стоит, пялясь на брата. В голове не осталось мыслей, а в душе эмоций. Ей хотелось просто стоять и не шевелиться. Хотя не хотелось, а моглось. Не хотелось ей больше ничегошеньки.

— Проходи, — даже отступить сил не было, девушка закрыла глаза, опуская голову.

— Ну, спасибо, — и если ее голос был абсолютно бесцветным, то ответ Димы получился достаточно красочным, пропитанным ядом и обидой. На что? За что? Почему? Это спрашивать Снежана не спешила.

Он обогнул сестру, а потом направился в сторону гостиной, не удосуживаясь снятием грязных ботинок и пропахшей сигаретами куртки, даже небольшую свою дорожную сумку взял с собой, а не бросил в прихожей, как сделал бы раньше. Такое впечатление, что не доверяет.

Открыла Снежана глаза только тогда, когда шаги затихли, а диван скрипнул, принимая на себя вес мужчины. Она подошла к двери, заглянула в глазок, толком даже не зная, что хочет или не хочет увидеть, замкнула все имеющиеся замки, а потом развернулась.

Вдруг как‑то забылось все — и то, что было ночью, и пробуждение, даже человек, которого она представляла, направляясь к двери, остался в голове лишь смутным силуэтом, зато Дима стоял перед глазами так ярко и четко, как никогда раньше.

Затянув крепче узел халата, сжав его пальцами так сильно, что костяшки побелели, Снежана направилась в комнату, чтобы… Даже толком не зная, что собирается делать и говорить.

* * *

Сигнал клаксона вывел девушку из ступора. Утром водители не отличаются терпимостью к чужой невнимательности, а она была жутко невнимательна. Опять остановилась на светофоре, опять нырнула с головой в свои мысли, опять проворонила момент, когда загорелся зеленый свет, а теперь вся очередь из нескольких машин не стеснялась выражать свое мнение о ней и ее невнимательности настойчивыми гудками.

Сорвавшись с места, Снежана пустила автомобиль вперед, тут же забывая о случившемся. Разве впервые? За последние недели она ведет себя так постоянно — откровенно тормозит по дороге домой и из дому, морозится на работе, не успевая за несколько часов сделать то, с чем раньше могла справиться за считанные минуты, вздрагивает от звука собственного мобильного, от звонков с рецепции, от писка приходящих на почту сообщений. Отмахивается от попыток поговорить с ней Ани, не поехала в аэропорт провожать Глашу, хоть та и была бы рада.

А все потому, что в одно утро Дима снова вернулся.

— Черт, — слишком разогнавшись, девушка пронеслась мимо нужного ей съезда с главной дороги. Тоже далеко не впервые.

* * *

Дима ждал ее в гостиной, вальяжно устроившись на диване. Не заботясь о разрешении, он откинул голову на мягкую спинку, а длинные ноги в не слишком чистых кроссовках водрузил на журнальный столик, прямо поверх лежащих там журналов и снимков.

— Зачем ты вернулся? — почему‑то именно это заставило Снежану вдруг разозлиться. Хотя скорей такое поведение просто стало предлогом для злости, а причина у нее была другая.

— Я уже понял, что ты безумно рада меня видеть, Снежок, можешь не повторять, — ответ прозвучал удивительно спокойно, Дима продолжал полулежать, прикрыв глаза, а на губах мужчины поигрывала улыбка. Будто у кого — кого, а у него поводов волноваться и нервничать не было и быть не могло.

— Ты знаешь, что вчера здесь был Ярослав? Стоял там, — Снежана кивнула куда‑то назад. — И настойчиво рекомендовал мне держаться от тебя подальше?

— Дааа? — Дима смачно зевнул, но открыть глаза, взглянуть на сестру так и не удосужился. — Волнуется? Ты что, до сих пор с ним спишь? Я думал, не станешь, после того, что он сделал твоему брату.

— Придурок, — будь сейчас у Снежаны хоть что‑то под рукой, оно полетело бы в зарвавшегося братца.

— Ну теперь‑то хоть понятно, насколько ты рада меня видеть, — он резко сдернул ноги с журнального столика, а потом облокотился о него руками, сверля девушку холодным взглядом. — Думаешь, я не знаю, насколько рискую, припираясь к тебе? Знаю, сестренка, прекрасно знаю, но почему‑то припираюсь, наверное, потому, что надеюсь, хоть тут меня ждут. А тут ждут Ярослава.

— Какой же ты дурак, Дима, — злиться на него иногда было безумно сложно, хоть он этого и заслуживал. Заслуживал злости, хорошего нагоняя, даже вправления мозгов несколькими точными ударами заслуживал, но в такие минуты Снежане начинало казаться, что старший среди них не он, а она, причем на несколько десятков лет.

Сейчас перед ней сидел обиженный мальчишка, которого как‑то угораздило оказаться в теле тридцатилетнего мужчины.

— Хотя бы чаем напоишь? — он продолжал сверлить ее взглядом, а в ответ получал только жалость. Она его не боялась, даже не презирала. Просто жалела.

— Напою, — разорвав зрительный контакт, она развернулась, сначала направляясь в спальню.

Плотно закрыв за собой дверь, девушка вновь окинула ее взглядом. Здесь все было так же, как после ее пробуждения — отброшенное к ногам одеяло, смятая простынь, вмятина на подушке, оставленная не ее головой… Тяжело вздохнув, Снежана скинула халат, сменяя его на что‑то более подходящее для встречи дорогих гостей.

Дима чинно ждал, пока сестра вернется из спальни, посетит ванную комнату, а потом отправится на кухню, чтобы заняться его чаем. Он сидел молча, снова откинув голову на подушку, прикрыв глаза, глубоко дыша.

Когда Снежана снова появилась на пороге комнаты, ей даже на какое‑то мгновение показалось, что брат спит, но впечатление было обманчивым. Почувствовав пристальный взгляд, Дима открыл глаза, снова, как пиявкой, впиваясь взглядом в ее лицо.

— Что он забыл тут, Снежа? — с ответом девушка почему‑то тянула. Молча подошла к столику, водрузила на него чашку, тарелку с бутербродами, сложила журналы и фотографии в стопку, чтобы отнести их на стеллаж у стены. Все это она проделала, чувствуя пристальный взгляд и напряжение, исходящее от Димы.

— Приезжал предупредить, чтобы я не верила тебе. — Ответила она, стоя к брату спиной, методично распихивая макулатуру по полкам.

— С чего вдруг? — слышно было, как он берет в руки чашку, делает глоток, потом тянется к тарелке.

— Сам догадайся, — Снежана невольно усмехнулась, наконец‑то осознавая всю абсурдность ситуации. Появись Дима вчера или сегодня, но на несколько часов раньше, что было бы? Перебей их с Ярославом не Марк, а Дима? Это было бы безумно интересно, хотя нет… Это было бы жутко.

— Это что, правда? Вы до сих пор…

— Не мели чушь, — Снежана обернулась, ее глаза блеснули гневом. — У нас с Самарским давно уже ничего нет. Ровно с того момента, как вы придумали это бредовое похищение Саши.

Дима усмехнулся.

— Я, Снежок, — глядя сестре в глаза, он надкусил бутерброд, тщательно прожевал, и только потом пояснил: — я придумал похищение. А Самарский заценил.

— Гордишься? — снова на лице Димы расцвела ядовитая улыбка, а Снежане сделалось тошно.

— Нет, все пошло не так, как я планировал, поэтому… — он поднялся с дивана, обошел его, на ходу разминая шею, а потом остановился, уперев руки о мягкую обивку. — Вот если б эта мелкая дрянь…

— Заткнись, Дима, — слушать его Снежана больше не могла. Не хотела. Сейчас вчерашняя попытка оправдать брата перед Яром казалась смешной. Дима ни капельки не изменился, но проблема даже не в этом — он не сожалеет о своем поступке, не сомневается в своей правоте. Он понятия не имеет, что такое — совесть. В этом все отличие.

— А, ну да, — он не растерялся, замолчал лишь на секунду, а потом продолжил. — Я же забыл, ты у нас добрая фея, Снежок, это ведь ты спасла «золотую девочку», тебя‑то хоть отблагодарили? Кто? Она или через Самарского «спасибо» передала? Или… Подожди, — Дима сделал вид, что его посетила совсем уж неожиданная мысль. — Зачем благодарить тебя за что‑то? Правда? У тебя можно увести любимого мужчину, можно разрушить твою жизнь, можно лишить работы твоего брата, а благодарить за спасение тебя абсолютно не обязательно, ведь так?

Дима обладал уникальным умением — перевернуть все с ног на голову, причем сделать это так, чтобы его восприятие казалось очень даже правдоподобным.

— Зачем ты пришел, Дима? Чтобы сказать мне это? Больше нечего?

— Есть, просто не уверен, что после советов Самарского ты станешь слушать меня, — лишь на миг в глазах брата снова промелькнула эта детская обида, а потом она была спрятана под напускным равнодушием.

— Я волнуюсь за тебя, сто раз уже говорила об этом. Какой реакции ты ждешь? Что я предложу тебя пойти прогуляться по набережной? Или позвоним по скайпу родителям? Или сразу Глаше? Чего ты хочешь от меня, Дима? Скажи, я сделаю это. Просто перестань щетиниться и делать вид оскорбленной невинности, хорошо?

Возможно, получилось немного жестче, чем Снежана планировала, но слова брать обратно она не собиралась. Он вернулся — это данность, ей уже не вытолкать его за порог, не посадить насильно на самолет, не отмотать время назад. Теперь вопрос в другом — что с его возвращением делать.

— Мне нужна твоя помощь, сестренка, — и как ни странно, ее посылу Дима внял. Вновь оказавшись на диване, он бросил на нее уже другой взгляд — просящий.

— В чем?

— У меня проблемы…

* * *

Привычное место на парковке у офисной высотки было занято, потому Снежане пришлось сделать круг почета прежде чем найти, где бы оставить машину. Если день не задался с утра — это будет длиться и длиться…

Сегодня ей предстоял сложный день. Сегодня, она должна была прожить не только отведенное жизнью ей, но и попытаться помочь Диме.

Как бы там ни было, его просьбу она собиралась исполнить, даже не до конца осознавая ее смысл.

* * *

— Какие проблемы, Дима? Если ты о Самарском, то он…

— При чем тут Самарский, Снежа? Ну, при чем? — Дима зло провел ладонью по коротким волосам, будто смахивая эти самые «проблемы» с темечка. — Плевал я с высокой колокольни на него и на его подстилку. Бывают куда более важные дела и более серьезные проблемы.

— О чем ты?

— Давай начнем сначала, Снежок, хорошо? — голос Димы стал спокойным, впрочем, как и взгляд. Сложив руки перед собой, он вопросительно посмотрел на сестру, дождался кивка, и лишь потом заговорил. — Самарский приезжал вчера?

Снежана кивнула.

— Что именно он говорил?

— Просил держаться от тебя подальше. Он слушал мои разговоры…

— Это не важно, — Дима перебил ее, не обращая практически никакого внимания на то, что больше всего волновало Снежану.

— Он слушал телефон, и, видимо, узнал, что ты планируешь вернуться. Но судя по всему, не знал ни когда, ни откуда.

— Это предсказуемо, Снежок, — Дима усмехнулся. — Я сам до последнего момента понятия не имел, когда, куда, как и в каком виде попаду. Продолжай.

— Он больше ничего не говорил, Дима. Только это.

— Хочет меня видеть? — мужчина скривил губы в подобии улыбки.

— Боится за свою семью.

— Зря. Его… семья… меня интересует меньше всего. А вот с ним поговорить я бы не отказался.

— Дима…

— Успокойся, сестренка, — предвидя очередной виток ее попыток переубедить, Дима пресек их. — Я не стану лезть на рожон. Рано или поздно встретимся, вот тогда и поговорим, все обсудим, глядишь, вспомним детство, дружбу свою… вечную, тоже вспомним, — как бы он ни хотел скрыть горечь, голос звучал совсем не так бесцветно, как Дима надеялся.

— Это все?

— Да.

— Отлично. Хоть тут без проблем.

На последних словах брата Снежана снова «зависла». Назвать ситуацию беспроблемной у нее не повернулся бы язык, что же имел под этим в виду Дима, она даже предположить не могла.

— Я какое‑то время побуду у тебя, сестренка. Не волнуйся, не долго. Всего несколько дней. За домом наверняка идет слежка, потому я буду осторожен. Не хочу, чтоб Славочка обрадовался раньше времени. Со всем разберемся по мере необходимости.

— Разберемся? — в какой‑то момент Снежана поняла, что потеряла нить разговора окончательно и бесповоротно.

— Да, мне нужна твоя помощь, сестренка. Больше мне не к кому обратиться.

— В чем?

— Я все объясню, не спеши. Но давай по порядку.

Дима в очередной раз встал, подошел к окну, заглядывая через жалюзи на площадку перед парадным.

— Несколько дней я побуду у тебя, не волнуйся, никто меня здесь не засечет, а потом на какое‑то время снова пропаду. Так надо, — он будто почувствовал, что Снежана собирается задать очередной вопрос, — просто надо. Ты ведь меня не выгонишь, правда?

Он рассмеялся, но смех получился каким‑то истерическим, совсем не веселым.

— Или ты не одна живешь? — Дима развернулся к сестре, сощурился, будто что‑то припомнив. — Когда я поднимался к тебе, застал милую картину… Какой‑то клоун ползал под дверью, собирал барахло в пакет? Кто это?

— Никто, — ответ сорвался с губ раньше, чем Снежана смогла хорошенько подумать. Ей почему‑то очень не хотелось посвящать брата в их отношения с Марком. В их состоявшиеся несостоявшиеся отношения.

— Мне показалось его лицо знакомым, но я не уверен…

— Ты что? — Снежана вскинула на брата испуганный взгляд. — Ты что, говорил с ним?

А вот Дима в очередной раз расценил все неправильно. Посчитал, что Снежана его стыдится… снова. Девушку полоснуло вечной мерзлотой зеленых глаз, так похожих на ее.

— Нет, стоял на верхнем пролете и ждал, пока твой олень умчит вниз по лестнице в страну Олению.

— Прекрати.

— Так кто он? Тут он хоть не живет? Это же его ты с такой радостью на лице неслась встречать?

Когда Дима оказывался таким проницательным, его хотелось задушить.

— Нет, здесь живу только я. А еще одно лишнее слово, Дима, и тебе тут тоже будут не рады.

Она бы его не выгнала. Это понимали оба, но спорить Дима не стал.

— Как хочешь, сестренка, не мое дело, согласен. Не Самарский, и то хорошо, но мне действительно кажется, что я его где‑то видел…

— Не важно, Дима, — пока брат вспомнил, Снежана снова попыталась направить его мысли в нужное русло.

— Ладно, — возвращаясь к изначальной теме разговора, Дима кивнул. — Несколько дней я буду тут, прости, но твой ол… — поймав гневный взгляд сестры, мужчина осекся. — Но в квартиру лучше никого не приглашать, а потом я смоюсь восвояси.

— Какие у тебя проблемы, Дима? Во что ты вляпался?

— Ты высокого мнения обо мне, — а дальше он сделал то, что сделал бы и три года тому — попытался отшутиться. Дальше должна была последовать попытка увильнуть, перевод темы, ответный прессинг, возвращение к вопросу, который не хотела бы обсуждать сама Снежана, но сегодня девушка было безумно важно получить ответ именно на свой вопрос.

— Если ты хочешь, чтобы я стала тебе помогать, Дима, тебе придется рассказать мне все. Иначе…

— Я не стану рассказывать тебе все, Снежка. Ни сегодня, ни завтра, ни — ко — гда. Это опасно. Я расскажу только то, что тебе нужно знать.

— Я слушаю, — повинуясь кивку брата, Снежана подошла к дивану, села на поручень, следя взглядом за тем, как он прохаживает взад — вперед, сцепив руки за спиной. Достаточно долго он делал это молча, а потом повернулся к ней, кажется, решившись, во что именно ее стоит посвятить.

— У меня случился небольшой эксцесс, Снежок. Я потерял очень важную вещь, которая принадлежала не мне.

— Что за вещь?

— Не важно. Важно то, что я приехал в Киев именно затем, чтобы передать ее кое — кому, но случилось непредвиденное, вследствие чего у меня больше нет то… — он запнулся, — той вещи, и это может сильно расстроить некоторых людей.

— Я тебя не понимаю.

— Я же говорил, что все сложно. Но я попытаюсь объяснить. Сам я не могу встретиться с одним человеком, но должен передать ему кое — какую информацию.

— Позвони, — Снежана пожала плечами, не понимая до конца, к чему такие сложности и недомолвки.

— Позвонить я тоже не могу, думаешь, только Самарский отличается любовью к прослушиванию чужих разговоров? А эта информация очень, очень важна. Она не должна дойти до чужих.

— Чем ты занимаешься, Дима? — Снежана не считала себя глупым человеком. Она была достаточно проницательной, умела читать людей очень неплохо, а когда дело касалось брата, становилось еще легче. Сейчас он темнил. Слишком аккуратно пытаясь завуалировать под достаточно безобидными формулировками очень важные и скорей всего опасные вещи.

— Я торгую, Снежок, — он ответил очень быстро, даже улыбнулся, будто от этого должно было стать легче. — Антиквариат, разные безделушки. Ты ведь знаешь, как у нас любят разную заморскую экзотику. Я встретил отличного дельца, который занимается этим уже лет двадцать, отправляет из Америки сюда вещи под заказ, ну и кто‑то ведь должен их доставлять.

— Контрабанда, — это не звучало, как вопрос. — Ты занимаешься контрабандой.

— Ну почему сразу контрабандой, Снежа? — Дима даже попытался сделать вид, что обиделся. Только актер из него посредственный.

— Потому, что это именно так и называется. Вывоз ценностей — это контрабанда.

— Не совсем, — отбрехиваться и дальше Дима не решился. — Я не хочу впутывать тебя во все это, поверь мне. Просто без тебя мне не справиться. Ты должна будешь встретиться с одним человеком…

— Тоже контрабандистом? — с каждым словом Димы, Снежане все больше хотелось огреть его чем‑то по голове. Брат превзошел себя. Раньше, он купался в грязи сам, щедро вбрасывая ее лопатой в свою же жизнь, а теперь, кажется, решил поделиться этим дерьмом еще и с ней.

— Тебе нужно будет просто передать ему записку от меня. И все. Понимаешь?

— Нет, — Снежана мотнула головой, даже не сомневаясь в том, что делает правильно. — Я не буду этого делать, Дима. Если тебя жизнь ничему не учит, то не думай, что так же происходит с другими. Я не стану участвовать в преступлениях. Если вас с Самарским такие игры прельщают, меня — нет.

— Думаешь, я пищу от восторга, от того, чем мне приходится заниматься?

— Так почему ты этим занимаешься?

Тяжелые взгляды, полыхающие зеленью, встретились.

— Я хочу хорошо жрать, неплохо спать и не стоять на паперти. Для этого, Снежок, люди обычно занимаются тем, что подворачивается под руку. Конечно, если они не находятся на содержании сначала родителей, потом одного женишка, а теперь, кажется, уже другого.

— Вон, — голос Снежаны стал несвойственно ей холодным, до мурашек. Продолжая сверлить брата взглядом, она кивнула в сторону двери. — Пошел ты, Дима.

Она могла простить многое, списать на усталость, на стресс, на дурной характер, но этот упрек стал последней каплей. Особенно в исполнении того, кто сам так трясся над ее отношениями с Самарским, а теперь посмел ставить их Снежане в упрек.

— Прости, — и Дима понял, что перегнул палку. Понял, но слишком поздно.

— Пошел. Вон. — Снежана знала, что как только дверь за братом закроется, она пожалеет о том, что погорячилась. Но сейчас ей хотелось увидеть его удаляющуюся спину.

— Я ляпнул глупость.

— Ты плохо слышишь? Я не хочу тебя видеть, и участвовать во всем этом не хочу. Хочешь, и меня втянуть в это дерьмо, чтобы мы потом вдвоем колесили по миру, прячась от Интерпола? У меня другие планы на жизнь, Дима. Как ты правильно подметил, я уж лучше буду находиться на содержании у женишка, чем ввязываться в твои дела, поэтому иди на все четыре стороны, понял?

— А ты многому научилась у него, Снежок, — Дима усмехнулся. — Прямо как он не хочешь выслушать, решаешь все сама, думаешь о себе… Не хватает одной мелочи, нужно закончить тираду фразой «я все сказал», и тогда будет совсем как Самарский.

— Ты свихнулся на нем!

— Он сломал мою жизнь! — они сами не заметили, как перешли на крик.

— Ты сам сломал свою жизнь, Дима! Сам! — Снежана поднялась с дивана, приблизилась к брату, схватила его за плечи, если могла бы — встряхнула, но сил на подобное у нее не хватило. — Тогда ломал, и теперь тоже ломаешь. Ты занимаешь не тем, связываешься не с теми людьми, у тебя цели не те и методы тоже!

— Так помоги мне, — в таком раньше колючем взгляде загорелась мольба. — Помоги мне, Снежок, — голос смягчился, а пальцы брата сжались на локтях девушки. — Это единственная моя просьба. Я должен закончить это дело, а потом все изменится.

Снежана застыла, снова, через три года после расставания, привыкая к близости брата. А Дима продолжил.

— Я должен закончить с этим, а потом я уеду. Уеду уже навсегда. Ты же не знаешь, я встретил девушку. Я люблю ее, сестричка. Я решил жениться, построю свой дом, заведу детей, начну бизнес, забуду обо всем, что случилось тогда, чем занимаюсь сейчас. Просто это нужно закончить. Понимаешь?

Снежана кивнула, хотя по правде, не понимала ничего.

— Я не пришел бы к тебе, будь у меня хоть кто‑то, кому я мог бы доверять в этом городе. Но я доверяю только тебе! Снежок, мне нужна твоя помощь! Очень. Клянусь, я больше никогда ни о чем тебя не попрошу! Ты даже не увидишь меня, если сама не захочешь, а если захочешь… Снежка, я так скучал, — девушку сгребли в крепкие объятья, слишком сильные, слишком отчаянные что ли, настолько, что Ермолова не смогла ни высвободиться, ни обнять в ответ.

— Ладно, — голос девушки прозвучал хрипло. Впрочем, это целиком и полностью отображало ее состояние. Снежана чувствовала, что поступает неправильно, что пожалеет об этом, но не могла… Просто не могла отказать.

Дима отстранился, заглядывая в глаза сестры.

— Правда?

— Я сделаю то, о чем ты просишь, но только раз, Дима. Один единственный раз, а потом…

— Спасибо, — договорить Дима не дал, снова стиснул в объятьях, прижимая совсем не радостное лицо сестры к себе. — Ты спасаешь меня, Снежок. Снова спасаешь!

И как бы Снежана ни хотела верить во все, что он сказал, в то, что это последние его проблемы, что она поможет и в его жизни все изменится, она очень хотела верить в дом, в невесту, в семью, детей, но понимала… Он врет. Просто врет, а она ведется. Вместо того, чтобы вразумить, выгнать, отказать — ведется, не помогая ему, а только ступая уже своими ногами в ту трясину, что постепенно затягивает брата.

* * *

Охранник на рецепции встретил ее угрюмым взглядом. Его взгляд всегда был угрюмым, но именно сегодня он казался каким‑то слишком уж подозрительным, будто мужчина знает, что сегодня ей предстоит встреча с человеком, о котором говорил Дима. Будто знает, что ее карман оттягивает записка, которую положено передать незнакомцу.

Выдавив из себя улыбку, Снежана прошла мимо охранника, поднялась на нужный этаж.

Дима пропал из ее квартиры как и обещал — через несколько дней. Пропал так же неожиданно, как появился. Он, его сумка, грязные кроссовки пропали, а зубная щетка, выделенная Снежаной, была выброшена в мусорную корзину, видимо, в целях безопасности.

Щетку Снежана вынесла вместе с остальным мусором, постель бросила в стиральную машину, а больше следов его пребывания «в гостях» и не осталось.

Хотя нет… На журнальном столике брат оставил записку от себя, с адресом, временем и именем человека, с которым ей предстоит встретиться, а рядом лежал заклеенный конверт, который этому человеку предстояло передать.

Все было хорошо, пока этот день не настал… Сегодня.

В восемь, у Снежаны была назначена встреча с незнакомцем, и поджилки предательски подрагивали, стоило вспомнить об этом.

Открыв дверь в студию, Снежана сняла куртку, тут же направляясь к окну — солнце жарило не на шутку, нагревая воздух в помещении до совсем уж летних температур.

Самарский больше на ее пороге не появлялся. Видимо, Дима был действительно до крайности аккуратен.

Не появлялся больше не только Самарский.

Снежана включила ноутбук, дождалась, пока на экране появится привычная заставка, проверила почту, скинула обещанные клиентам файлы, а потом вспомнила, что по дороге на работу слышала звук входящего сообщения.

Затаив на долю секунды дыхание, девушка разблокировала телефон, открыла последнее сообщение, а потом разочаровано выдохнула.

В ту же ночь, после возвращения Димы, когда квадратная от мыслей голова девушки коснулась подушки, она попытала счастье вновь. Набрала номер Марка, чтобы малодушно сбросить, так и не дождавшись ответа.

Она хотела объясниться. Все получилось глупо и неправильно. Он понял все неправильно. Но сил в себе делать это в тот момент, девушка не нашла, поэтому…

Смски упрощают жизнь. Буквы набирать на экране куда легче, чем говорить что‑то лично.

«Нам нужно поговорить, Снежана». Поколебавшись несколько секунд, девушка отправила сообщение, а потом отложила телефон на соседнюю подушку, готовая в любой момент протянуть к аппарату руку, прочитать ответ… Ведь ответ должен быть. А если не ответ, то звонок.

Но звонка не было. Ни в ту ночь, ни на следующий день, ни через неделю.

Тот, который обещал ей, что боли больше не будет, не продержался даже дня. Сбежал. От нее и ее проблем.

В очередной раз отбросив телефон на стол, Снежана поняла, что ждать смысла нет. Он не позвонит. Она оказалась права, а вот он ошибся. Она нужна ему далеко не так сильно, как ему казалось, а он, к сожалению, ей нужен больше, чем Снежане хотелось бы. Но теперь это уже не важно. В ту ночь она сказала ему, что не нуждается в отношениях со сложностями, а утром оказалось, что такие отношения не нужны ему.

В голом остатке они получили три неудачных свидания, одно удачное, совместную ночь и сообщение с просьбой перезвонить. Не так уж и много. Осталось только себя убедить в том, что это действительно не такая большая потеря, как почему‑то кажется.

Глава 13

— Прости, я немного опоздала, — Саша кометой влетела в кабинет Марка, хлопнув дверью практически перед самым носом следующей за ней по пятам секретарши.

Женщина наверняка хотела исполнить свои прямые обязанности, доложив начальнику о прибытии посетителя раньше, чем он вломится в кабинет, но Самарская слишком спешила, чтоб заботиться сейчас о подобных глупостях. У них был час, пока Лиза на занятиях. А потом за ней и дочерью должен заехать Артем, от которого в последнее время так сложно ускользнуть.

Ярослав не бросает слов на ветер — их охрану усилили. Усилили настолько, что иногда Саша начинала чувствовать себя бриллиантом чистой воды, которому предстоит сорвать большой куш на аукционе, и за которым охотится слишком большое количество желающих заполучить драгоценность. Чувство не из приятных.

— Не страшно, — Марк был в кабинете один. Когда открылась дверь, только на секунду поднял взгляд над экраном ноутбука, а потом снова углубился в дела, который Саша невольно прервала. — Дай мне минуту, я сейчас закончу.

Мужчина кивнул на диван, расположенный у стены, перпендикулярно столу, предлагая присесть. Вот только сидеть спокойно Саша не могла. Ее распирало желание потратить выпавшее им время с наибольшей пользой. Потому, сбросив на софу кашемировое пальто, она подошла к столу. Не особо заботясь о том, как это может смотреться со стороны, сдвинула бумаги, опустилась на самый краешек, устремляя взгляд на сосредоточенного Марка.

Все мужчины становятся очень похожими, когда занимаются своими вечными важными делами. Хмурят брови, теряют связь с реальностью, выпадают из времени. Яр такой же. Когда он занят делом, не услышит и рева иерихонских труб.

— Марк, — Саша попыталась привлечь внимание Самойлова, тихо окликнув.

— Секунду, Саша. Секунду, — а он приступил к выстукиванию по клавишам.

— Мне ехать скоро, Марк.

— Секунду.

Секунда превратилась в несколько минут, но Марк явно не собирался затягивать с делами. Что‑то напечатал, перечитал, кликнул 'отправить', а потом захлопнул крышку ноутбука, целиком и полностью отдаваясь в распоряжение Саши.

— Как дела? — он улыбнулся, наконец‑то обращая внимание на Самарскую.

Ее ответная улыбка получилась немного нервной.

— Неплохо. Но я спешу, потому давай быстро…

— Ты так говоришь, будто сбежала от мужа к любовнику, а теперь хочешь с ним… ну ты поняла… и сделать это хочешь очень быстро, — у него настроение сегодня было намного лучше, чем все дни до этого. Почему? Сложно сказать, наверное, и у задетого самолюбия есть срок давности.

— Не поминай лихо, пока оно тихо, Марк. Ярослав и так сказал…

— Что наши 'тайны', — Самойлов сделал большие глаза, продолжая улыбаться. — Для него не совсем тайны?

— Приблизительно, — а вот по лицу Саши бродила тревога и волнение.

— И что в этом такого страшного? Я никак понять не могу, госпожа Самарская, зачем эти тайны мадридского двора? Нет, я понимаю, зачем они мне. Но никак не могу понять, зачем тебе?

— О профессиональной тайне слышал? — девушка бросила в сторону Марка очередной не слишком веселый взгляд.

— Слышал.

— Ну вот.

— Но я все равно не понимаю.

— Я скажу, — Саша вдруг заинтересовалась разглядыванием кольца на своем пальце, а щеки предательски порозовели. — Когда у нас все получится, обязательно расскажу. Просто пока… рано.

— Жалеешь, что ввязалась в эту аферу? Думаешь, Ярослав не поймет?

— Нет, — а еще все мужчины схожи в том, что в словах часто видят не тот смысл, который в них вкладывался. — Я ведь не просто из интереса пришла тогда к тебе… Ну или ты пришел ко мне, — Саша невольно улыбнулась. — Для меня важно, чтоб у нас все получилось. Для меня важно, чтоб я стала причастной к тому, что у вас все получилось. Я хочу иметь возможность этим гордиться. И вот тогда, я скажу все Ярославу.

— У тебя все так сложно, Саша, — Марк склонил голову, изучая лицо девушки напротив.

С момента их знакомства она казалась ему необычной. Ее напор, смешанный со стеснением, ее неверие в себя и в то же время отчаянное желание помочь. Ее несмелое предложение, подкрепленное железной аргументацией. Он ведь далеко не сразу отнесся к девочке серьезно.

Мало ли что взбредет в голову очередной глупенькой женушке большой шишки? Но именно ей поверил, именно ей доверился, и пока — не пожалел. Хотя самое трудное у них еще впереди.

— У меня все очень сложно, Марк, ты даже представить себе не можешь, насколько, — Саша бросила прямой взгляд в глаза Самойлова.

— Ладно, давай по делу, раз мы спешим.

Кивнув, Саша соскочила со стола, вернулась к отброшенной не так давно сумке, достала оттуда папку, а потом вернулась на свое прежнее место, придвигаясь ближе к креслу Самойлова.

— Смотри, я изучала практику, таких дел очень много, большинство — проигрышны для нас.

— Спасибо, что обнадеживаешь, — Марк усмехнулся, но под прямым укоризненным взглядом Самарской вмиг снова стал серьезным.

— Но! В нашу пользу практика тоже есть. Я нашла одно дело…

— Целое одно?

— Самойлов.

— Прости.

— Да, дело, в котором суд стал на сторону отца.

— Отца?

— Отца.

— Тут тоже проблема, Саша, я не…

— Молчи. Лучше изучи, — она подсунула папку практически под нос мужчине.

— Я все равно ничего не пойму, — а Марк успешно увернулся от необходимости брать ее в руки.

— Я объясню, если что‑то будет непонятно. Просто ты должен знать, что все серьезно, и все возможно.

Марк промолчал. Как‑то так получилось, что он сам усложнял их совместное дело. Кроме как с внешними факторами, ей периодически приходилось бороться еще и с его скепсисом.

— Хорошо, я прочту, обещаю. Что еще? — он взял в руки папку, пролистал ее.

— Еще нужны характеристики.

— Чьи?

— Для начала — твои. С места работы, условия проживания, медицинские справки.

— Чудесно. Я похож на бомжа — алкаша?

— Нет, ты сейчас похож на слегка нервного успешного неженатого мужчину, которые иногда вызывают куда больше сомнений и вопросов, чем бомжи — алкаши.

— Хорошо, характеристики, так характеристики. Попрошу Марину.

— Не боишься? — теперь хмыкнула уже Саша. Марину Самойлову она знала не так хорошо. Хуже, чем Марка, но в том, что женщина в легкую может сделать какой‑то фортель, не сомневалась.

— Вокруг меня огромное количество деятельных женщин, Саша. В том числе и та, что сейчас так неуважительно смяла пятой точкой важные бумаги. Как думаешь, я могу не бояться? Я в ужасе!

Теперь они смеялись уже вдвоем.

— А ты женись, Марк. Женись, и поймешь, что деятельные женщины вокруг разогнаны, а вот дома ждет одна, заменяющая их всех.

— Бухгалтера, секретаря и адвоката?

— И не только.

Саша на какое‑то время замолчала, ныряя в свои мысли. Она не любила женщин рядом с Ярославом. Не ревновала его к идеальной блондинке — секретарю, не мечтала выцарапать глаза каждой, посмевшей подойти, а тем более протянуть к нему свои руки. Нет, не ревновала. Откуда‑то знала, что ни одна не сможет пробить своим коготком его броню, разве что он сам этого захочет. А он не хочет.

Единственная девушка, которая заставляла сердце Самарской ускорять бег, стоило ей показаться рядом с Ярославом, была Снежана. С ней Саша до сих пор чувствовала себя не обладательницей сердца Ярослава по праву, а воровкой. И пусть это было глупо и по прошествии стольких лет уже даже неважно, она подсознательно мечтала о том, что когда‑то узнает — ее сомненья напрасны. Ярослав для Снежаны такое же прошлое, как она для него.

— А что там с твоей дамой сердца? — в одном из их телефонных разговоров, Марк вскользь упоминал о девушке. Просто, не смог смолчать, когда Саша в очередной раз намекнула на то, что неплохо было бы обзавестись 'надежным тылом'. Он не смолчал, а Саша запомнила.

— Какой? — и если до этого момента, в глазах Самойлова еще плясали веселые чертики, стоило задеть неприятную тему, как атмосфера в комнате чуть подпортила.

— А у тебя их несколько? Это немного не то, что нам нужно.

— Глупости, Саша. И вообще, это не имеет отношение к делу. Не важно, одинок я или с кем‑то, важно, что Лена не в состоянии справляться со своими прямыми обязанностями. Вот и все.

Саша кивнула, не желая спорить. По правде, поиски невесты для Самойлова — немного не та вещь, которой стоило забивать себе голову. Им действительно нужно делать упор на другом. Просто зная его историю… Саше хотелось, чтоб у него рано или поздно все было хорошо. А еще, чтоб это рано или поздно наступило быстрей.

— Она не появлялась?

— Последний раз я дал ей достаточно денег, чтоб она забыла о своем шантаже на пару ближайших недель.

— Как она выглядела?

— Как обычно, — с каждым словом, Марк все больше мрачнел.

— А Катя?

— Сейчас, со мной. То есть у меня. Я не представляю, как смогу заставить ее вернуться в следующий раз…

— Пока так нужно, Марк. Лена не должна иметь основания обвинять нас в нарушении хоть каких‑то правил.

— Я помню, просто… — сложно не нарушать идиотские правила, когда следование им ставит под угрозу слишком дорогих тебе людей.

Это прекрасно понимала Саша, и каждый раз, ложась спать, обещала себе, что сделает все, лишь бы помочь ему и той, кого он так отчаянно пытается защитить. Просто потому, что не желала никому повторения своей судьбы.

Немного склонившись, девушка взяла в ладоши руку мужчины, делясь своей уверенностью и теплом улыбки. Он оттаял не сразу, выбросить суетный мысли из головы не так просто. Но, в конце концов, ему удалось.

— Жаль, что ты замужем, — вновь улыбнувшись, Марк игриво подмигнул сидящей на столе девушке. — Я уже говорил?

— Говорил, — Саша улыбнулась в ответ. — Только это звучало не очень романтично, если учесть, какая подоплека скрывается под твоим намеком.

— Никакой подоплеки, только искреннее сожаление, что Самарский успел раньше меня.

Саша рассмеялась, запрокинув голову. А вот у Марка перед глазами вдруг встала сцена, вновь лишившая его желания смеяться.

— Саша, у вас все хорошо с Ярославом? — вопрос стал для девушки неожиданностью. Смеяться она перестала, удостоив собеседника настороженным взглядом.

— В смысле?

— В прямом. Я просто…

— Что? — ладони, до сих пор держащие его руку напряглись, сжимая пальцы сильней.

— Я просто слышал, что…

— Это все глупости, — взяв себя в руки, Саша снова улыбнулась. — У нас все хорошо.

Поверить ей было сложно. Особенно сложно было поверить после того, как он сам застал Самарского на пороге квартиры другой женщины, а утром эта женщина…

— Больно, — теперь уже он взял в захват ее пальцы, стиснув слишком сильно.

— Прости.

— Ты уверена в том, что он…

— Уверена, — договорить Саша не дала. Посмотрела Самойлову прямо в глаза. — Я уверена в Ярославе. И не слушай идиотские сплетни. Хоть ты их не слушай.

С языка так и рвалось признание в том, что дело не в сплетнях. Да, поговаривают, что Самарские на грани развода, что у них кризис, но дело ведь не в этом. Марк привык верить своим глазам и ушам. И выводы, сделанные из собственных наблюдений, казались очевидными.

— Я не стану лезть в вашу жизнь.

— Спасибо.

— Если ты веришь ему…

— У меня нет причин ему не верить, Марк. Мы должны верить тем, кого любим и кто любит нас, иначе… Иначе не проживем и дня.

— На философию потянуло, госпожа Самарская? — тема явно не радовала Сашу, впрочем, и ему не доставляла особого удовольствия. Спрашивать в лоб, знает ли она о связи Яра со Снежаной, Марк бы не стал. А смысла в проходках вокруг да около вопроса нет.

— Ты же не хочешь разговаривать о делах, вот мне и приходится развлекать тебя философией, — стоило Марку свернуть с дорожки неприятных для нее вопросов, девушка снова расслабилась, улыбнулась, открыла рот, собираясь сказать что‑то еще, но без спросу в его кабинет вламывалась не только Саша.

* * *

— Вы б хоть двери прикрыли, полюбовнички, — Марина вошла в кабинет, и только потом постучала уже в открытую настежь дверь. Хотя эту оплошность она тут же исправила — дверь громко хлопнула уже за спиной Самойловой.

Картина ее глазам действительно открылась впечатляющая.

На столе, забросив ногу на ногу, восседает красивая девушка, при этом эта самая девушка мило улыбается мужчине, устроившемуся на кресле, придвинутом к ней практически вплотную, а всю экспозицию завершают еще и нежно сплетенные руки молодых людей.

Не знай Марина, как дела обстоят на самом деле, посчитала бы все очевидным. А особенно, когда Саша проследила за ее взглядом, на какое‑то время застыла, а потом выдернула руку, тут же краснея.

— Ты б хоть стучала, — в том же духе ответил Марине Марк, бросив на нее раздраженный взгляд.

Так он смотрел на нее уже больше, чем неделю. Будто она была в чем‑то виновата, а самое смешное, что все попытки выяснить, в чем же, оборачивались его посылами 'идти работать'.

— Ну, простите, Марк Леонидович, я спросила у вашей секретарши, свободны ли вы, и Людочка по доброте своей душевной сообщила, что у вас важная встреча с дамой, я почему‑то подумала, что это должно быть милая твоему сердцу Сне…

— Ладно, — договорить ей тоже привычно уже не дали. Точнее попытались не дать.

— …Жаной, она же друг, или уже не друг? А, Маркуша.

— Жаной? — позабыв о смущении, в разговор снова включилась Саша. Суровый взгляд Марка не давал шансов даже надеяться, что ответ можно будет получить от него, зато Марина расцвела на глазах, явно готовясь просветить Саша в некоторые свои наблюдения.

— Снежаной, Александра Константиновна. Марк очень исполнителен.

— Марина, — предостережение прозвучало убедительно. Взгляд исподлобья, напряженные скулы, но это Самойлову не испугало.

Легкомысленно махнув рукой на пасынка, она прошла в комнату, величественно опустилась на диван, поманила Сашу к себе.

— Я практически успела почувствовать себя свекровью, уже представила, как Лёня поведет к алтарю нашего мальчика… Или к алтарю обычно ведут невест?

Сдержаться от смешка Саша не смогла, а поймав гневный взгляд Марка уже на себе, предпочла ретировать ближе к Марине.

— Так вот, я уже представила себе десяток внуков в моем‑то молодом возрасте, и тут… А я ведь так и не знаю, что произошло. А, Маркуша?

— И не узнаешь, — Марк мог бы, наверняка запустил в женщину чем‑нибудь тяжелым. Но, переводить на нее дорогостоящую технику, находящуюся под рукой как‑то жаль.

— Ладно я, всего лишь мачеха, но Саше‑то ты не можешь не рассказать! Она ведь тебе практически родной человек, готова за тебя грудью лечь на амбразуру… Ну, почти амбразуру. По нашей статье не расстреливают же? — Марина обернулась к Саше, бросая на нее взволнованный взгляд. А Саше было сложно не то, что ответить, даже просто не рассмеяться было слишком тяжело.

— У нас нет статьи, Марина Юрьевна.

— А что же у нас?

— Гражданский иск, — сдержаться Саша не смогла, практически пропищав последние слова.

— Ну, слава богу, а я уж волновалась, что не успел наш Маркуша обрести счастье, как бедной Снежане придется носить ему передачки в место не столько отдаленное.

— Очень смешно, Марина. Очень. — Марк явно приближался к точке кипения. Но выводить его из себя окончательно в планы Самойловой сегодня не сходило.

— Я действительно волнуюсь, Марк.

— Не о чем волноваться. — Демонстрируя свое нежелание развивать тему, Самойлов снова открыл ноутбук, посчитав, что разговор с Сашей закончен, а Марина в его внимание не нуждается (может и без него отлично веселить себя самостоятельно).

— Как же не о чем? Зачем же я тогда трезвоню на каждом углу о том, что Марк Леонидович наконец‑то нашел себе хорошую девушку? Зачем устраивала показательные выступления на публике во время поездки? Чтоб ты вот так бездарно потратил наш шанс?

— А я просил тебя делать хоть что‑то из вышеперечисленного?

— Еще не хватало, чтоб ты о таком просил. Все по собственной инициативе, Марк.

— Ну, раз по собственной, то и мне нет смысла сейчас этим пенять. Я и так уже сто раз пожалел, что позволил тебе встрять в это дело.

— Будто я спрашивала твоего разрешения… — ответ у Марины получился очень тихим, но слишком отчетливым, чтоб не долететь до ушей пасынка.

Ответ долетел, Саша затаила дыхание, чувствуя себя здесь явно лишней, а вот Марина снова улыбнулась, не испытывая ни злости, ни неудобства.

— Я до сих пор не могу понять, почему отец женился на тебе, Марина. — Наверняка Марк хотел задеть, но даже это у него не получилось.

— Из‑за большой любви, что за вопросы? Такие снобы как ты и твой отец женятся только из большой любви… или по залету. Правда, Саша?

— Ага, — кивнув, Саша почему‑то снова залилась румянцем, а потом отвернулась, закусив губу. По большой любви или по залету, или залету от большой любви.

— С залетами у меня кое — какие проблемы, потому только любовь, Маркуша. Большая, практически неземная любовь.

— Ты еще не устала компостировать мозг окружающим? — оставив напрасные попытки вернуться к работе, Марк снова сосредоточил внимание на женщине.

— Это не работа, а хобби. От хобби устать невозможно. Я ответила на твой вопрос? — наивные похлопывания ресницами в исполнении Марины выглядели уже как откровенное издевательство. Таки довела.

— Я уволю тебя. Вот клянусь, уволю. Отправлю на пенсию в неполных тридцать пять. Будешь печь отцу пироги и удобрять желчью его розовые кусты. Поняла?

— Ты думаешь, почему я до сих пор работаю? Только потому, что Лёня слишком дорожит своими кустами. Скажи о своих планах ему, и увидишь, что он скорей костьми ляжет, чем позволит меня уволить. Счастье должно быть дозированным, мальчик мой. Немного счастья тебе, немного ему, все просто…

— Господи, — признавая свою полную капитуляцию, Марк закрыл лицо руками.

И это вроде бы должно было удовлетворить Самойлову. Она должна была бы уйти, с чувством выполненного долга, выведя всех и вся… Но нет.

— Так вот, — обернувшись теперь уже к молчаливой Саше, она продолжила. — Марк пригласил свою новую знакомую на корпоративные выходные, которые устраивала фирма, должна сказать, милая девочка, мне понравилась. А слышала бы ты, что о ней успели наговорить секретутки… Ой, простите, секретарши… В общем, все было великолепно. Вот только по приезду, тема этой девочки стала для нас табу.

— Я не уверена, что мне нужно это знать, — практически так же, как Саша ненавидела, когда люди влезают в ее жизнь, она не любила лезть в жизни других.

— Было б что знать, Саша. Так нечего же! Видишь, сидит, молчит. А то, что это важно для дела, ему вообще по барабану…

— Марина!

— Не важно! — предчувствуя очередной всплеск эмоций, Саша решила выступить буфером. — Мы строим позицию не на этом. У нас и так будет достаточно оснований и аргументов.

— А мне нужны не только аргументы, мне нужны внуки… Для Лени, конечно, но внуки, Сашенька!

— А, по — твоему, для чего мы стараемся? — на этот раз, голос Марка звучал уже не раздраженно. Он будто умер. Не Марк, голос.

Саша поняла, что Марина перегнула палку, Марк понял, что Марина перегнула палку, и сама Марина поняла, что это было лишним.

— Прости, — не выдержав такого страшного взгляда пасынка, она опустила глаза. Язвить, шутить и нарываться больше не хотелось.

В комнате повисло напряженное молчание. Слишком мрачные мысли вызвали ответные слова Марка.

— Марк, мне пора, — телефон в руках Саши ожил — звонил Яр. Переведя его в беззвучный режим, девушка наклонилась за пальто, схватила сумочку. — Прочти то, что я оставила, прошу. Там не только дело. Там много интересного. Это просто для того, чтобы ты наконец‑то понял — у нас все получится.

Не без опаски, но Саша рискнула заглянуть в лицо мужчины, отмечая, как оно постепенно отмирает.

— Хорошо, — он кивнул, выдавливая из себя подобие улыбки.

— До свидания, — чуть неловко улыбнувшись внимательно следящей за Марком Марине, Саша направилась к двери.

Окликнули ее уже у двери.

— Постой, — Марк поднялся со своего места, открыл один из ящиков стола, достал оттуда конверт. — Постоянно забываю отдать, вожу с собой в машине. Котенок просила передать.

Приблизившись к Самарской, Марк протянул ей белый конверт.

— Что это? — девушка с опаской, но подношение в руки взяла.

— Ваши фотографии. Уж не знаю, когда вы успели, но она развесила такие в комнате и заставила такие же распечатать тебе.

Неуверенно улыбнувшись, Саша открыла конверт, достала оттуда снимки. Очень хорошие — смешливые, добрые, светлые.

— Спасибо, — пересматривая фотографии одну за другой, Саша улыбалась все шире.

— Когда вы успели?

— В первый день. Я не знала, что делать, спросила, чего она хочет, после мороженого Котенок призналась, что любит фотографироваться, вот мы и…

Увлекшись очередной фотографией, Саша даже не заметила, что не договорила.

— Хорошие, мне нравятся, — рассматривая перевернутые вверх ногами фотографии, Марк тоже чувствовал, как напряжение спадает.

— Передай, что я повешу их… Ой, — успокоившийся не так давно телефон снова ожил, зажужжав в кармане. Опомнившись, Саша сложила фотографии в конверт, достала мобильник. — Прости, я спешу.

Подарив мужчине еще одну извинительную улыбку напоследок, Саша развернулась на каблуках, вылетая из кабинета.

Только усевшись в машину, она взяла трубку.

— Алло.

— Ты в городе? — знает же, что в городе. Скорей всего, даже знает, где конкретно. Но все равно спрашивает. Саша усмехнулась.

— Да. Сейчас еду за Лизой. А потом домой. Ты что‑то хотел?

— Убедиться, что все хорошо.

— Хорошо.

На том конце провода какое‑то время молчали. Саша знала — он хочет спросить, что делала в офисе Самойлова. Хочет, но держится, сомневается.

— Если хочешь, Артем заберет Лизу, Алиса вроде бы давно просилась в няньки, а мы можем поужинать.

Хитер. Саша усмехнулась. Решил не выяснять все по телефону, но все равно по своим правилам. Не так, как хотелось бы ей. Не дома, снова вместе, без глупых проблем. А на нейтральной территории.

— Ты зовешь меня на свидание, Самарский? Первое нормальное свидание? — он почему‑то всю совместную жизнь считал, что умеет читать ее, как раскрытую книгу, но не хотел учитывать одного — она так же умеет его читать. Его хитрости, так же, как ее собственные — очевидны. Просто она не так часто решается на то, чтобы воспользоваться этими знаниями.

— Ты против? — скорей всего, он ожидал тут же получить согласие, потому ее ответ заставил задуматься.

— Нет, просто… — закусив губу, Саша заставила себя сдержаться, чтобы в голосе не слышны были смешинки. В голове если не вызрел план, то родилась одна мысль… «Ну что, господин Самарский, вы хотите знать кое‑что связанное с Марком? Получить информацию очень просто, но для этого нужно пойти на уступки. Выгода нужна всем. Вам — спокойствие, мне — тоже. Для вашего спокойствия нужны знания, для моего — наличие вас дома». — Я устала, Ярослав. Сегодня был сумасшедший день. Давай в другой раз. Я хочу раньше лечь спать.

Хотите получать информацию — делайте это на моих условиях.

Наверняка, он ожидал не такого ответа. Наверняка, удивился, потом даже возможно у него в голове родились неправильные мысли, а потом он должен был понять…

— Правильно бьешь, солнце, по терпению, — понял. Теперь Саша улыбалась уже в открытую. Его признание — приятно.

— В войне с тобой, Самарский, все средства хороши. Это уж я усвоила. — Где‑то там, собеседник хмыкнул.

— А если серьезно? Я хочу поговорить с тобой о Самойлове.

— Нет, — Саша ответила настолько уверено, насколько была способна.

Она никогда особо не тешила себя надеждами на то, что муж не узнает. Просто хотела, чтоб узнал от нее и так, как хочется ей.

— Не доверяй ему безоговорочно.

— Почему?

— Он мутный тип. С темным прошлым.

— Настолько же темным, как мое? — шутка получилась горькой.

— Саша… — а Яр не любил такие шутки в ее исполнение. Совсем не смешные, возвращающие к ужасным мыслям и моментам прошлой жизни.

— Все хорошо, Ярослав. Не волнуйся. Я не сделаю глупостей. Тебе не придется меня спасать, — и краснеть за меня тоже не придется. Последнюю мысль облачить в слова Саша не решилась.

— Хорошо, — действительно согласился? Вряд ли. Просто отложил разговор. Но Саша не собиралась идти на попятную. Если разговор когда‑то состоится — это произойдет на ее правилах.

— Слав… — Саша запнулась, не зная, стоит ли задевать тему, которая волнует ее куда больше Марка, стоит ли кликать лихо. — Что известно о Диме?

— Ничего, он не появлялся.

— Это хорошо.

— Хорошо. Поцелуй Лизу за меня.

— Я поцелую за себя, а ты сам приедешь и поцелуешь. — Упрямой быть Саша тоже умела. А в вопросе его возвращения в семью это упрямство возрастало в геометрической прогрессии.

— Хорошо, — первой отключилась Самарская, а Ярослав еще долго хранил улыбку на лице. Пока в один момент не понял, что даже не может вспомнить, какого черта ведет себя как малолетний идиот, решивший, что ему нужно время на «подумать».

* * *

— Прости, — проводив Сашу из кабинета, Марк вернулся на свое рабочее место, уткнулся взглядом в ноутбук, начисто игнорируя присутствие в комнате еще одного человека.

А Марина и не спешила нарушать молчание. Женщина молча сидела, вглядываясь в четкий профиль пасынка.

— За что? Ты ведь просто извергаешь словами все, что приходит тебе в голову, не удосуживаясь тратой времени на то, чтобы профильтровать информацию через мозг.

Звучало грубо, но она заслужила. Сейчас — действительно заслужила.

— У вас все получится, я уверена.

Не считая нужным отвечать, Марк только хмыкнул, продолжая сверлить взглядом монитор. Он никак не среагировал на то, что Марина встала с дивана, подошла к его креслу сзади, подняла руку, чтобы неуверенно положить ее на чуть всклокоченную шевелюру. Положила так, будто боялась — может сбросить, взбрыкнуть.

Он не взбрыкнул. Только напрягся еще больше, а потом откинулся на спинку кресла, устало закрывая глаза.

— Котенок сейчас у тебя?

— Да.

— Это хорошо.

— Сейчас — у меня, а завтра — не у меня. Как вещь, Марина. Это не нормально.

— Осталось совсем чуть — чуть, Марк. Еще немного и все решится. Просто потерпи.

— Так и скажу ей, когда завтра буду завозить. Просто потерпи, Котенок. Потерпи неделю, а потом я снова приеду, заберу на выходные, чтоб ты слегка передохнула, ну а потом снова терпеть…

Марина не знала, что ответить. Нечего. Он прав. И в этом она не поможет, к сожалению. Даже поддержать толком не сможет. Ему нужна поддержка человека куда более близкого. Такого, каким для нее стал Лёня и каким она сама пыталась быть для Самарского старшего.

— А насчет Снежаны…

— Забудь о Снежане, Марина. Прошу. У нас есть проблемы поважней.

— Вы поговорили?

— Поговорили, — взгляд Марка снова остекленел, а скулы будто свело судорогой.

— И что?

— Я не хочу быть чьим‑то заменителем. Дважды я не наступлю на одни и те же грабли.

— Жаль, мне казалось, что она тебе подходит.

Марк хмыкнул.

— А я ей? Тебе не казалось, что ей не подхожу я? Потому что я не Я… — на последнем слове он запнулся, почти вовремя заставив себя сдержаться.

— Но может…

— Нет. Закрыли тему, Марина. Свою личную жизнь я обсуждать не хочу.

Это касалось не только Марины. Это касалось всех. Он уже все обдумал и принял для себя решение, посвящать в которые не собирался никого.

— Как скажешь, — такой покладистой Марина становилась очень редко. И чаще всего — не с Марком, а с его отцом. — У тебя вечером встреча, не забудь, — взъерошив напоследок волосы Марка, Марина отступила к двери.

Нельзя сказать, что она добилась того, за чем пришла. Она не хотела вводить пасынка в привычные его тяжкие мысли, планировала просто кое‑что разузнать, но перестаралась. А теперь, лучшее, что могла сделать — оставить его наедине с собой.

— С кем?

— Немцы, хотят сотрудничать, они специализируются на фурнитуре.

— Где?

— В Оливе.

— Во сколько?

— На шесть.

— Хорошо.

Сложись все по — другому, не чувствуй Марина давящей атмосферы вокруг Марка, она наверняка съязвила бы относительно того, что ему неплохо было бы удвоить ее жалование, ведь обязанности секретаря она тоже исполняет неплохо, но сейчас было не до шуток и подколов.

— А насчет своей Снежаны, наплюй. Тебе стоит только захотеть, Марк. Всего лишь захотеть, и любая…

— Марин, иди работай, — прямому посылу Самойлова противиться не стала, послушно вышла, аккуратно притворив за собой дверь.

А Марк, стоило этой самой двери закрыться, смачно выругался.

Любая… Стоит только поманить… Полный идиотизм. Его будто замкнуло. Вот уже две недели он чувствовал, что его замкнуло на той, которой нужен совсем не он.

Чертом Яр. Чертова ночь. Чертово утро. Чертовы слова.

Лучше бы они даже не встречались никогда. Так было бы лучше для него, а ей… А ей глубоко наплевать. Не он, так найдется кто‑то другой, достойный быть инструментом мести Самарскому.

Теперь‑то Марк знал точно — их ночь была просто местью. А он повел себя как идиот, влюбленный идиот, снова…

Но такое больше не повторится. Ему уже не двадцать два. Он уже не малолетний придурок. И становиться в чьих‑то руках марионеткой себе не позволит. Лучше сразу рубить на корню, чем искать оправдания, на что‑то надеяться и верить. Этому жизнь его научила.

Глава 14

На часах было восемь, когда бросив очередной взгляд на них, Снежана решила, что самое время исполнить обещанное.

Каблуки ее туфель — лодочек выстукивали ритм ускоряющихся шагов. Лучше сделать все быстро и забыть об этом раз и навсегда.

Она пообещала Диме, что встретится с нужным ему человеком. Просто встретится и отдаст записку. Зачем было устраивать из этого фарс с рестораном? Ей неведомо. Но она не собирается провести тут времени больше, чем того потребует выполнение задания.

Задание… По — идиотски звучит. Будто она агент-007 или 013, что более вероятно, а Дима мафиози, перед которым она ответственна. Никогда Снежа не смотрела подобное кино. И книг таких не читала. И даже подумать не могла, что когда‑то будет заниматься чем‑то таким. А ведь странно, во времена отношений с Ярославом, подобные вещи были куда более вероятными, но нет. Он‑то никогда не вмешивал ее в свои дела. А она обижалась… Дура. Вот теперь Дима посвятил, да не просто посвятил — втянул. И что? Так лучше?

Вычитывая себя, Снежана достигла двери в заведение, потянула ее на себя, моментально окунаясь в жар помещения. Здесь было светло, ярко и достаточно шумно.

— Добрый день, — встретил ее улыбающийся молодой человек официант.

— Здравствуйте, у меня здесь назначена встреча.

— Снежана?

— Да, — услышав ответ, парень учтиво кивнул, указывая рукой вглубь зала. — Я провожу.

Лавируя между столиками, углубляясь все дальше, Снежана пыталась угадать, возле какого из них молодой человек остановится. Возможно, рядом с этими мужчинами, средних лет, как раз поднявшими бокалы? Или рядом с той женщиной, тыкающей пальцами в экран мобильного телефона? Хотя нет, Дима сказал, что записку она должна передать мужчине… Или ей просто так показалось и он не говорил ничего?

— Прошу, — парень — официант остановился рядом с угловым столиком, указывая теперь уже на свободный стул, напротив сидящего здесь же мужчины.

— Добрый вечер, — увидев ее, мужчина встал, улыбнулся, вроде бы дружелюбно, но Снежане захотелось поежиться.

— Добрый, — девушка протянула руку, а потом, приложив максимум усилий, заставила себя не выдернуть ее из захвата незнакомца, который поднес девичью руку к губам, оставляя на костяшках пальцев след от поцелую. Это было неприятно.

— Приятного вечера, — склонившись напоследок, официант попятился, оставляя их наедине, а Снежана проводила его долгим взглядом, выигрывая для себя время на то, чтоб настроиться на разговор, придать уверенности взгляду, голосу, унять дрожь и успокоить мысли.

— Снежана? — тем временем, мужчина успел сесть, и теперь смотрел на нее снизу вверх, пробегая взглядом от бедер до макушки и обратно. Ниже он не смотрел лишь потому, что ноги были скрыты от его глаз столом.

Чувство — не из приятных. Будто тебя оценивают, как товар, а потом непременно прилепят ценник и уже исходя из надписи на нем, решат, стоит ли пытать счастье или нет.

— Да, а вы… — еще одной «пробежки» взглядом по ее силуэту, Снежана наверняка не выдержала бы, а потому девушка поспешно села, заставляя смотреть хотя бы ей в глаза.

— Друг. Друг Димы.

— Мне так к вам и обращаться? Друг Димы? — сдержаться от колкости Снежана все же не смогла. Видимо, все «мальчики» любят играть в серьезных пацанов. Но иногда, эти игры совершенно не уместны. Например, сейчас.

— Можешь называть меня как душе угодно, Снежана, — а этот кадр еще и на колкость среагировал неадекватно — улыбнулся, демонстрируя ряд ровных зубов, а потом склонился к столу, понижая голос, без спросу переходя на ты. — Я не против.

— Ладно, — чего — чего, а желания заигрывать со случайным знакомым, у Снежаны не было. Ей даже имя слышать из его уст было неприятно. А еще неприятно, что его‑то брат посвятил в то, с кем предстоит встретиться, а ей не сказал даже имени. — Я должна кое‑что вам передать, не думаю, что с этим стоит тянуть.

Девушка открыла сумочку, которую не успела даже пристроить на спинку кресла, начала раскопки с целью найти письмо. Сумочки никогда не играют на руку их обладательницам. Конверт не обнаружился ни после первого перелопачивания всего внутри, ни после второго. Девушка даже успела подумать, что элементарно забыла его дома, и возненавидеть себя за это, но в тот самый момент, конверт добровольно выскочил из сумки, опустился на пол.

— Черт, — а наклонились за ним двое. На руку Снежаны легла чуть шершавая ладонь незнакомца, а потом, поймав ее взгляд, он снова улыбнулся.

— Ты так спешишь с делами, сестра Димы, что я начинаю сомневаться, действительно ли ты его сестра. Слишком это на него не похоже. — Храня зрительный контакт, он потянул конверт по полу в свою сторону, оставляя девушку ни с чем, а потом выпрямился, устраиваясь на стуле удобней. — Я заказал нам ужин, надеюсь, ты не имеешь ничего против морепродуктов?

— Я не планировала…

— Снежана, Снежана, — он покачал головой, произнося ее имя тягуче, как‑то слишком приторно. — А вдруг за нами сейчас кто‑то наблюдает? Неужели ты хочешь навредить брату? Хотя… Ты уже могла навредить. Кто же так передает важные послания? — конверт перекочевал во внутренний карман пиджака незнакомца, а он постучал пальцем по внешней его стороне.

— Чего вы хотите? — с каждой секундой, этот странный новый знакомый раздражал все больше.

— Я? — он потянулся через столик к ней, поймал успевшую выбиться из прически прядь, заправил ее за ухо. Почему Снежана не отпрянула, не сказала бы и она. Лишь напряглась до предела, готовая в любую секунду убежать. — Поужинать с очаровательной девушкой, чтоб ни у одного человека не возникло сомнений, что это всего лишь очаровательная девушка, а не сестра Димы Ермолова. Не самый страшный план, правда? — очередную улыбку мужчины Снежана просто пропустила.

Она понятия не имеет, в какие игры встрял Дима. Понятия не имеет, какие правила у этих игр. Понятия не имеет, как должна была себя вести раньше и как теперь. Но, кажется, мужчина напротив знает ответы на все вышеперечисленные вопросы, а значит, его стоит слушать.

Девушка попыталась улыбнуться. Сделала это как смогла, с учетом своего состояния. Главное, что мужчину устроило — он кивнул, медленно убрал руку от ее волос, накрыл девичью руку своей. Со стороны действительно должно было выглядеть не подозрительно, а очень даже нежно.

— Ну вот, теперь я вижу, что вы с Димой из одного теста, — оценив ее актерские способности, незнакомец в очередной раз расплылся в улыбке. — Сергей, — руку убирать он не спешил, впрочем, как и отводить взгляд. — Можешь называть меня Сергеем, Снежана.

Вот только зная его имя, легче Снежане не стало. Еще минута наедине с ним и к их столику вновь подошел официант, оставил заказ, разлил по бокалам вино, откланялся. А им предстояло ужинать.

— Откуда вы знаете Диму? — Сергей поднял бокал, салютую, Снежана сделала так же, а потом поднесла вино к губам, не рискуя пить.

— По работе, — ответ получился уклончивым. Очень уклончивым.

— По какой работе?

— Ты читала письмо? — наконец‑то оставив в покое ее руку, мужчина взял в руки приборы, приступая к трапезе.

— Нет.

— Сама не захотела или Дима запретил?

— Дима не запрещал, просто я подумала, что это не мое дело.

— Не твое дело знать, что передаешь неизвестному человеку, но твое знать, что связывает этого человека с твоим братом? Странная логика, Снежана.

Может и странная, но в последнее время Снеже казалось, что логика отказывает ей напрочь. Все рацио испарилось в ней в тот миг, когда она открыла дверь перед носом брата. А возможно, это самое рацио отказало еще раньше, ночью, которую она провела с обманщиком.

«Больно не будет…». Лжец.

Тряхнув головой, Снежана вернулась в реальность.

— Я думаю, что нам предстоит провести вместе вечер, думаю, что не будь в конверте ничего жутко важного, это показательное выступление было бы не нужным, а еще думаю, что участвуя в ваших играх, имею право хотя бы что‑то о них знать.

— Ешь, — ее речь получилась слишком яростной. Нет, говорила девушка тихо, слышать из‑за музыки их вряд ли кто‑то мог, да только слишком сильно она сжимала в руках приборы и смотрела тоже совсем не дружелюбно. — И поласковей, Снежана. Поласковей. Глядишь, позову тебя куда‑то еще разок.

Над своей шуткой, посмеялся только он, а вот Снежана послушалась, накалывая на вилку салат. Какое‑то время они молчали, только перебрасывались короткими взглядами, сосредотачивая все свое внимание на еде.

— Ну, так что? — первой не выдержала Снежана.

— Я думаю, что Дима не хотел бы впутывать тебя в это, потому…

— Если б не хотел, меня сейчас тут не было бы.

— Знаешь, а ты смелая. Или глупая.

— А вы делаете все, лишь бы не отвечать на поставленные вопросы.

— Нет, все же смелая, — покончив с трапезой, мужчина откинулся на спинку кресла, взял в руки бокал. Впервые за вечер Снежана поймала себя на мысли, что пытается его разглядеть и запомнить. С виду — лет сорок, спроси ее кто‑то отнести его к молодым или старым, она выбрала бы первое. Короткие светлые волосы напоминают чем‑то новый ежик Димы, а глаза темные, карие. Красивое сочетание. Вот только когда эти глаза смотрят оценивающе, ощущения не из приятных. — Твой брат попал в неприятную ситуацию.

Не спеша продолжать, он заставил жидкость в бокале окрасить прозрачные стенки розовым, поднимая маленькое цунами.

— Ты хоть приблизительно представляешь, чем он занимается? — теперь его взгляд был уже с прищуром, он явно пытался понять для себя, во что ее можно посвящать, а что должно остаться тайной.

— Перевозит из‑за границы антиквариат, — во всяком случае, так сказал сам Дима. Вот только непонятно, почему это предположение развеселило Сергея.

— Антиквариат? — брови мужчины поползли вверх, а в глазах загорелось веселье. — Ну, возможно, и антиквариат.

— О чем вы?

— Ни о чем, — осушив бокал, Сергей вновь склонился к столу, взял руку Снежаны в свои ладони, поднес ближе к губам.

— А все же? — удивив саму себя, на эти его манипуляции Снежана отреагировала спокойно, не вздрогнула, не скривилась, не попыталась отпрянуть.

— Все же… Твой брат попал в не слишком приятную историю. Но бледнеть и падать в обморок рановато, красавица. Такое происходит далеко не впервые. И он далеко не первый, с кем такое происходит. И ему нужна помощь. Он просит помочь меня. Здесь, — мужчина опустил взгляд на свой карман. — То, что может меня интересовать, в случае, если я таки решу ему помочь.

— А если решите не помогать? — смысл сказанного был для Снежаны понятен только наполовину, мужчина всячески избегал четких формулировок.

— Тогда, скорей всего, он снова обратится к тебе, с просьбой передать такое же письмецо кому‑то другому. Не бойся, девочка. Твой брат верткий тип. Я знаю его не так давно, учитывая, что он до сих пор цел и невредим, бояться за него — смысла нет. Выкрутится.

— Я ничего не понимаю, — устало прикрыв глаза, Снежана уже принимала как данность и то, что ее руку перевернули, теперь целуя уже ладошку, и бегающий по ее лицу взгляд больше не напрягал. Он просто играет. Ну и пусть играет.

— Раз не понимаешь, то это тебе и не нужно. Когда‑то поймешь или не поймешь, что даже лучше.

— Вы поможете Диме? — вопрос сорвался с губ как‑то сам. Она не знала, в чем ему нужна помощь, не знала, что в том письме, не знала, в силах ли этот человек помочь, но очень хотела, чтоб он смог.

Сергей хмыкнул, выпустил ее руку из своих пальцев, позволяя безвольно опуститься на стол.

— У тебя дар убеждения, девочка. Но все зависит не только от меня. Я — всего лишь посланник. Могу сказать слово за него, а могу и промолчать. И все. Решаю не я.

— А кто решает?

— Пойдешь к нему просить за брата?

— Пойду, — Снежана ответила, не отводя взгляд. Это не была попытка расхрабриться. Она действительно пошла бы. Не сомневаясь и не раздумывая. Просто потому, что это нужно Диме.

Вот только Сергея это не заставило серьезно отнестись к ее намерениям. Он снова хмыкнул.

— Ну — ну, только не нужно излишней смелости, Снежана. Никто не оценит. Сами разберутся.

— А вы…

— Ты хочешь поймать меня на слове? — такая перспектива явно не пугала мужчину. Он просто забавлялся. Вряд ли даже стал бы чувствовать какую‑то ответственность перед ней, дав слово.

— А я смогу?

— Нет, — улыбка мужчина стала совсем искренней. — Не сможешь. Но я почему‑то хочу пообещать, что попытаюсь.

— Спасибо, — девушка выдохнула слово, отчего‑то чувствуя облегчение. Будто смогла договориться с лучшим адвокатом насчет сложнейшего дела. Или добилась разрешения снимать в том месте, куда другим фотографам вход закрыт. Достигла цели.

— Пока не за что, Снежана. Я маленький человек, не стоит уповать на мою помощь как на что‑то определяющее.

— Я даже не знаю, в чем определяющее, так что… — девушка развела руками. Не важно, что сейчас он пытается убедить в своей незначительности. Важно, что хоть это она смогла сделать. Хоть так помочь брату. Незнамо в чем. Незнамо зачем и почему.

По счету великодушно расплатился новый знакомый девушки, оставив ее робкие попытки достать кошелек без внимания. Потом встал, предложил руку, за которую Снежана тут же ухватилась, направился к двери.

— С вами приятно иметь дело, Снежана, — теперь он практически шептал, чуть склонившись к ее уху. — Даже если кто‑то сидел у нас на хвосте, вряд ли заподозрит меня в том, что с такой очаровательной девушкой я мог обсуждать дела.

Снежана непроизвольно усмехнулась. Да уж, она бы вряд ли назвала происшедшее тут «обсуждением дел». Сплошные загадки и недомолвки. И множество вопросов.

— Думаю, до встречи, — Сергей проводил ее до машины, придержал дверь, дожидаясь, пока Снежана займет место водителя. Все это проделал расслаблено, улыбаясь, естественно, а потом…

Бросив несколько взглядом по сторонам, он резко склонился к уже сидящей в машине девушке, вперившись тяжелым взглядом в ее глаза.

— Не лезь в это, поняла? Не вздумай обращаться еще хоть к кому‑то так, как ко мне. Это не те вопросы и не те люди. Здесь за помощь берут дорого. Дима это знает. И знает, в чем просит помощь. А ты понятия не имеешь. Так что сиди тихо и жди, когда он сам все решит.

Не дав ей возможности ответить, Сергей захлопнул дверь, отошел на несколько шагов, спрятал руки в карманах, вновь надевая на лицо улыбку. Будто действительно провожает потенциальную даму сердца.

И как бы Снежане не хотелось открыть дверь, вылететь, узнать, что именно она не знает и потребовать поделиться этими знаниями, она послушалась.

Ключ в зажигании, несколько секунд для разогрева машины, а еще чтоб привести мысли в порядок, и Сергей остается где‑то сзади, а она уже мчит исполнять его указания — сидеть тихо и ждать.

— Господи, — унять дрожь в руках никак не получалось. Адреналин, копившийся в крови весь вечер, выплеснулся именно сейчас.

Не помогло ничего, ни включенная на полную громкость музыка, которая должна была бы отвлечь от мыслей, ни попытки заставить себя правильно дышать, отвлечься, спланировать завтрашний день. Руки тряслись, мысли путались, даже нога на педали газа то и дело норовила поддать скорости, чтоб элементарно убежать от проблем.

— Дима… Что ж ты наделал, Дима? — незаметно для самой себя, Снежана перестроилась в крайний левый ряд, все ниже вдавливая педаль газа в пол.

Еще, еще, быстрей, опять быстрей… Когда девушка бросила взгляд на спидометр, стрелка шкалила уже за сто километров в час.

— Во что ты вляпался? — а гонящий сзади джип не устраивала и эта скорость. В зеркале заднего вида Снежана увидела, как огромная машина мигает фарами, прося уступить или гнать быстрей. — Идиот, — какой бы пустой ни была улица, поздним вечер и крутой машина, идти на поводу у придурка девушка не собиралась. Легче перестроиться. А сумасшедший пусть сам решает, что делать со своей жизнью.

Девушка включила правый поворотник, убедилась, что из ездоков на дороге сейчас действительно только она и гонщик сзади, съехала на среднюю.

— Во что ты вляпался? — Дима занимал все ее мысли. Она думала, что стоит ему приехать, как его настигнет гнев Самарского. Думала об этом, боялась до колик в желудке, подсознательно раз за разом воспроизводила эту сцену в воображении, содрогалась от одной только мысли. А получилось все совсем не так.

Самарский наверняка даже понятия не имеет, что его бывший друг вновь в городе. Зато нашлись новые люди, от которых Диме предстоит прятаться. Он ведь что‑то натворил. Неизвестно, с антиквариатом или еще с чем‑то, но натворил. И этот Сергей…

— Черт, — из раздумий Снежаны вызвал звук клаксона. Кто‑то сигналил сзади. И стоило девушке бросить очередной взгляд в зеркало заднего вида, как сердце подскочило к горлу. Все тот же джип. Только теперь перестроившийся уже во вторую полосу подъезжал непозволительно близко, потом тормозил, вновь подъезжал.

За ней никогда не вели погоню. К ней никогда не придалбывались придурки, жаждущие поиграть в ночные гонки, ей никогда не приходилось оказываться в такой ситуации. А вдруг… Вдруг, Сергей ошибся? Вдруг все дело в том письме?

Легко быть бесстрашной гипотетически прикидывая, какие опасности могут тебя подстерегать. А вот в реальности ты просто пугаешься. Пугаешься и снова все рацио куда‑то пропадает.

Снежана попыталась ускориться, оторваться, но преследователь не спешил отставать. Снова догнал, блеснул фарами, непонятно чего ожидая, а потом пристроился в хвосте, просто следуя за ней.

Так не ведут себя те, кто хочет остаться незамеченным. Этот хочет чего‑то другого, вот только чего?

Очень долго он просто ехал следом, будто хотел убедиться, что его заметили, а когда сделал это — продолжать фарс не собирался, вот только отставать тоже не спешил. Ежесекундно бросая взгляд в зеркало заднего вида, Снежана пыталась понять, кто сидит на месте водителя, и не могла.

В голове Снежаны крутилось множество мыслей. Разных, всяких. Она готова была делать что угодно, лишь бы не останавливаться.

Но преследователь решил иначе. Еще несколько вспышек света фар, кенгуру джипа на опасной близости с багажником ее машины, и явное требование снова перестроиться, теперь уже в правый ряд. Вот только делать этого Снежана не собиралась. Собрав все свое хладнокровие в кулак, она в очередной раз газанула.

— Пошел к черту.

И он наверняка пошел бы, будь у нее немного больше опыта таких погонь, но опыта не было.

Джип снова выехал на третью, теперь меняя тактику — прижать ее к обочине оказалось не так уж и сложно, а потом, дождавшись, когда она скинет скорость, машина неизвестного гонщика остановилась, перекрыв собой всю первую полосу. Лишь чудом Снежане удалось затормозить до того, как ее седан встретился с правым боком джипа.

Адреналин стучал в ушах, мыслей больше не было. Ни о чем, ни о Диме, ни о Ярославе, даже о себе мыслей не было.

Снежане показалось, что она вдруг оглохла. Не было слышно ни рокота мотора огромной машины, преграждающей ей дорогу, ни музыке в салоне ее автомобиля. Только гулко бьющееся сердце и ожидание. Ожидание неизвестности.

Как завороженная Снежана следила за тем, как кто‑то возится в джипе, открывает дверь с той стороны. Темный силуэт мужчины обошел свою машину, направился к ней.

И стоило ему выйти в свет фар, со Снежаной произошло сразу несколько вещей — камень упал с сердца, а еще… ей захотелось убивать. На месте убить того, кто стал у нее на пути. И даже не столько за это, сколько за все дни до сегодняшнего вечера.

Не в силах контролировать гнев, Снежана выскочила из машины, звучно хлопнув дверью.

— Совсем с ума сошел, Самойлов? — даже крикнуть не получилось. Злость не давала сделать вдох, а потому вопрос прозвучал тихо. Но это «тихо» должно было бы послужить Марку явным показателем — сейчас ему лучше молчать или бежать. Жаль, он знал ее еще не настолько хорошо, чтобы это понять.

* * *

Он приехал на встречу с деловыми партнерами. На долбанную встречу с долбанными партнерами. В одном из сотни ресторанов Киева. В один день из семи дней недели, в один час из двадцати четырех часов в сутках, сел за один из нескольких десятков столиков в надежде на то, что им удастся быстро решить все вопросы, а потом он со спокойной душой поедет домой.

Но в этот идиотский день все должно было сложиться неправильно. Все, начиная с самого утра и до его полной капитуляции.

Когда Снежана появилась в ресторане, Марку показалось, что ему уже элементарно мерещится. Слишком часто и много думает о ней, вот она и является на каждом углу. Он моргнул, но морок не пропал. Девушка проплыл мимо их столика, даже не заметив, что случайно коснулся бедром его локтя, а потом направился дальше, теперь не замечая уже прожигающего спину взгляда.

Это судьба. Марк почему‑то вдруг подумал, что это судьба. Раз даже после того, как он решил — больше они не пересекутся — она возникает в его жизни из ниоткуда, значит ей не стоит больше пропадать.

Не успев толком подумать, что скажет, что сделает, как оправдается и объяснится, он схватился за ручки кресла, собираясь нагнать девушку, но…

Она подошла к дальнему столику, в самом углу зала, к столику, за которым ее ожидал мужчина. Марк застыл, так и не успев подняться.

— Is everything alright?* — заметив перемену в поведении Самойлова, к нему обратился один из возможных партнеров.

* Все хорошо? (англ.)

Но Марк далеко не сразу услышал вопрос. Сначала, он проследил за тем, как неизвестный облизал Ермолову несколько раз взглядом, раздел и практически прилюдно поимел, а потом схватил за руку, облобызав еще и ее. У Марка зачесались кулаки. Почему‑то резко захотелось пересчитать зубы этому пылкому ухажеру.

А еще больше хотелось, чтоб она выдернула руку, скривилась, отвесила мужчине оплеуху, хоть как‑то выразила то, что это ей неприятно. Но она этого не сделала. Полезла в сумку, достала оттуда что‑то. Бумажка выскользнула на пол, они вдвоем наклонились за ней… Когда же неизвестный ему кавалер вновь накрыл ее руку своей, а Снежана даже не попыталась этому как‑то воспротивиться, Марк понял, что еще один взгляд в их сторону и он взорвется.

— All right.* — Попытка улыбнуться получилось печальной. Его оскал скорей заставил немцев усомниться в правдивости его ответа, чем в него поверить.

* Все хорошо (англ.)

Титанических усилий ему стоило вновь заставить себя думать о работе. Это сделать невыносимо сложно, когда тебя как магнитом тянет к профилю девушки в нескольких метрах. Когда ты мысленно представляешь, как пересчитаешь зубы тому, кто так привычно касается ее. Он, Яр, кто еще? Сколько у нее таких? Таких придурков, как он? Которые караулят ночами под дверью, бросают жен и детей, водят по ресторанам? Ищут предлоги, чтоб оказаться на ее пороге после того, как она достаточно четко дает понять — ты‑то ей не нужен. У нее есть другие… Получше, покруче. Всякие.

Переговоры не провалились лишь потому, что они успели обсудить большую часть вопросов раньше, чем Марк сошел с ума. А он сошел. Бесился, бросая взгляд на их столик, бесился, отводя глаза, бесился, кивая партнерам, и слушая их, тоже бесился.

Встреча закончилась как‑то резко. Ровно через минуту после того, как Снежана с ее хахалем покинули заведение. Она снова прошла мимо, снова задела его. Теперь уже не расслабленного, а напряженного до предела. Но даже не заметила. Улыбалась мужчине рядом, позволяла приобнимать себя за плечи, шептать что‑то на ухо.

Из окна ресторана Марк видел, как незнакомец сажает девушку в машину, как говорит что‑то на прощание, наклоняется, видимо, целует, а потом захлопывает дверь.

И в этом его ошибка. Уедь они вместе, Марк, наверное, бесился бы и дальше. Здесь или в любом другом месте. Представлял бы, как великолепно у них продолжится вечер, а еще, с каким удовольствием заехал бы по морде этому самодовольному штриху. Но они не уехали вместе. Он посадил девушку в машину, а сам направился в другую сторону. И это определило все.

Невнятное «excuse me» Марка было воспринято новыми партнерами с истинно немецким пониманием, а когда он оказался в своей машине, понял, что уехать просто так не сможет.

Не сможет поступить как в то утро. Не сможет молча встать, собраться и исчезнуть из жизни. Не сможет и не хочет.

Скорей всего, она не сразу поняла, что за ней «погоня», во всяком случае, среагировала не сразу, а ведь он нагнал ее очень быстро. Нагнал, привлек внимание, выждал, давая возможность остановиться, а потом, когда понял, что этой возможностью она пользоваться не спешит — повторил все снова. И не один раз. Но она слишком упрямая. Слишком упрямая, чтобы исполнить требование и слишком отчаянная, чтобы начать опасную уже погоню.

Думал ли Марк о том, что она может чувствовать, заставляя прижаться к обочине и преграждая путь? Ни черта он не думал. В голове крутилось только желание заставить остановиться, а потом выяснить все. Здесь и сейчас. Все. Историю с Яром, с этим штрихом из кафе, с ним, в конце концов.

Выйдя из машины на улицу, Марк почувствовал, как пылающее лицо и не менее горячие руки обволакивает холодный воздух. В машине было слишком душно. Хотя проблема вряд ли в машине. У него внутри бурлила лава. И заставить ее застыть могла температура только куда более низкая.

Дверь машины девушки открылась раньше, чем он успел к ней подойти. Из‑за нее показалась Снежана, сначала яростно захлопнувшая дверь, а потом сверкнувшая взглядом в его сторону. Она была зла. Явно так же зла, как он сам. И говорила шепотом. Будь между ними немного большее расстояние, Марк не разобрал бы ни слова, а так услышал.

— Совсем с ума сошел, Самойлов?

— И тебе привет, — надев маску спокойствия, он сделал еще один шаг к готовой метать молнии девушке.

— С мозгами дружишь? — вопрос не требовал ответа. Ей вообще не нужны были ответы от него. Хотелось просто врезать гребаному шутнику. — Идиот.

За все. За нервы, потраченные только что на погоню, за чуть не устроенную аварию, за это долбанное спокойствие на лице, а еще за ту ночь и то утро.

— Я вижу, ты очень рада видеть меня, правда, Снежа?

— Иди к черту! — и с каждым его словом сдерживать себя становилось все сложней. — Какого хрена ты творишь? Совсем с ума сошел? Больной… — она выплюнула очередное ругательство, а потом развернулась, собираясь вернуться в машину, сдать назад, а потом угнать в ночь, подальше от него и от своего страха вперемешку со злостью.

— А ты не похожа на вертихвостку… Была, — его оклик остановил Ермолову на полдороги.

Она застыла, а потом обернулась, вновь бросая на него злой, предупреждающий взгляд.

— Что? — и вот сейчас ему точно полезно было бы провалиться сквозь землю или на худой конец вернуться в машину. Но он этого не сделал. Зато совершил очередную ошибку.

— Сколько у тебя таких идиотов, как я? Самарский, этот из ресторана, кто еще?

— Ты больной.

— И как это происходит? Посменно? По дням недели или по часам? Утром Самарский, днем — этот, а вечерами кто‑то еще? Какое время предназначалось мне?

— Придурок, — Снежана так и не развернулась. Стояла вполоборота, между машиной и мужчиной, смотрела на него и отказывалась осознавать, что все это происходит на самом деле.

— Знаешь в чем твой промах? В следующий раз выбирай тесок, чтоб проблем не возникало. Или проблемы только со мной? А остальных устраивает?

Развернуться было очень легко, подойти — тоже, замахнуться — элементарно, а почувствовать, как рука зудит после соприкосновения со щекой зарвавшегося мужчины даже приятно.

Он, наверное, такого не ожидал, а ведь должен был бы понимать, что переходит черту. Хотя откуда ему знать, где для нее находится черта? Она и сама этого не знала, никогда раньше у Снежаны не возникало такого непреодолимого желания не просто заставить человека замолчать. А заставить его замолчать вот так.

— Убирайся с дороги и не смей больше появляться в моей жизни, понял? — и даже стыдно за свои действия не было. Стыдно было все эти дни до их встречи. Стыдно потому, что Снежана действительно считала себя виноватой, но он сам помог справиться с чувством вины. Сделал это легко и быстро.

— Нам нужно поговорить.

Удар его отрезвил. Как‑то резко наступило просветление. Просто так по лицу не получают. Значит, сказал лишнего. Много лишнего.

— Ты уже все сказал, так что пошел ты к черту! — и в позднем раскаянье Снежана не нуждалась. Думать нужно прежде чем говорить и делать, а задним умом крепки все.

Развернувшись, она направилась к автомобилю. Как назло, теперь‑то на дороге снова появились машины. Они проносились мимо, сигналили, водители крутили пальцем у виска и бросали однозначно неодобрительные взгляды на стоящие на обочине машины и людей между ними.

— Постой, — голос Марка больше не звучал так спокойно и в то же время ядовито. Но дело ведь не в интонациях, а потому слушать и тем более повиноваться Снежана не собиралась. — Постой, слышишь? — услышав повторный оклик, девушка ускорила шаг. Она не хотела стоять, смотреть, слушать, находиться рядом. Хотела успокоиться наедине с собой, да и своим разочарование тоже упиться лучше было бы в одиночестве.

Но ей не дали. Марк поймал девушку за руку, резко развернул на месте, не дав дотянуться до ручки двери.

— Что у вас с Самарским?

— Не твое дело! — Снежана попыталась сбросить с себя его руку, но он придержал ее.

— Я погорячился, прости.

Снежана не удержалась от смешка, сбрасывая‑таки с себя руку мужчины.

— Погорячился? — вряд ли он не понимал, что с каждым словом все больше напрашивается на вторую пощечину. — Когда? Только что, обозвав меня шлюхой или тогда, даже не удосужившись все выяснить по — человечески? Иди к черту, Самойлов. Слушать тебя, значит себя не уважать. Я говорила тогда и повторяю сейчас — мне не нужны сложности, тем более сложности из‑за чьих‑то тараканов. Понятно? Если да — просто отойди.

— Снежана…

— Отойди! — она в очередной раз сверкнула глазами, подтверждая серьезность своих намерений.

— Я хочу поговорить.

— Я хочу больше никогда тебя не видеть. Ясно?

Посмей он попытаться снова ее остановить, не дай открыть дверь, сесть в машину, помешай выехать — получил бы еще одну пощечину. Но он этого не сделал. Просто стоял и смотрел на то, как машина выруливает из заблокированного им ряда, сворачивает на вторую полосу, постепенно набирает скорость…

А Снежана безрезультатно пыталась заставить себя успокоиться.

Придурок. Полный придурок. Ревнивый идиот… Только ревность его сейчас никому не нужна. Нужна была тогда. Утром. Он должен был выяснить все тогда. Она бы объяснила. Да даже сегодня бы объяснила, не начни он…

Черт. А ведь чувствовала себя виноватой, искренне собиралась просить прощение. А вот теперь осознавала — не за что. Она перед ним не виновата. Не виновата в том, что у нее есть прошлое, что это прошлое иногда является на порог квартиры или поручает встретиться с кем‑то в ресторане.

А скоропалительные выводы… Она когда‑то сама была мастером их делать, а теперь знала — это не приводит ни к чему хорошему.

Но это уже не важно. Он не появится в ее жизни больше. Не посмеет. Не рискнет. Или рискнет?

Лишь через добрый десяток минут Снежана поняла, что джип снова едет за ней. Уже не подгоняя, не мигая фарами и не заставляя почувствовать себя какой‑то слишком маленькой в этой машине. Нет, он просто едет следом на приличном расстоянии. Будто нашкодившая собачонка плетется за хозяином, понурив голову. Придурок.

Разрываясь между желанием остановиться на этот раз уже самой или действительно устроить гонки с идиотом, Снежана потянулась к соседнему сиденью, достала из сумки телефон, набрала номер Самойлова. Трубку он взял почти сразу.

— Что тебе не ясно? Разговор окончен, Марк. Если ты надеешься его продолжить — можешь разворачиваться прямо сейчас.

— Нам есть о чем поговорить, Снежана.

— Говори, — сцепив зубы, девушка бросила взгляд в зеркало заднего вида. Она по — прежнему не видела лицо водителя, но тон его Ермоловой не нравился. Когда он звучит самоуверенно, злиться на него проще.

— Я повел себя как дурак.

— Это я уже слышала. Только так и не поняла — когда? Только что, обозвав меня…

Договорить Марк ей не дал.

— Я увидел тебя в ресторане с мужчиной и взбесился.

— А если б ты увидел меня с мужчиной на съемке, то что? Устроил бы цирк там? Кем ты себя возомнил, Самойлов? По какому праву ты лезешь в мою жизнь?

— Потому, что ты сама…

— Что я сама? Что? Я не звала тебя к себе! И сейчас не зову! Я уже по горло сыта сложными мужчинами и сложными отношениями. Не едь за мной и вообще, забудь, что мы знакомы!

Отбросив телефон на кресло, Снежана ускорилась, искренне надеясь на то, что он послушается. Но он сделал по — своему. Просто ехал следом. Осознавал, что бесит, что зарабатывает еще сотню очков в минус, но ехал.

Ехал всю дорогу до ее дома, на паркинг тоже заехал следом за ней, дождался, пока сопящая от переполняющего ее гнева девушка выйдет из машины, в сотый раз хлопнув дверью, направится в сторону его автомобиля, вышел навстречу.

— Думаешь, после всего, что ты наговорил, я приглашу тебя к себе? Чего ты добиваешься?

— Хочу поговорить.

Снежана не сдержала нервный смешок.

— Так ведь уже поговорили, Марк Леонидович. Отлично поговорили. Неужели вам мало? Большего я предложить не могу, простите.

— Я буду ждать столько, сколько нужно. — Поистине удавье спокойствие сейчас царило в его мимике, позе, голосе. Он явно не бросал слова на ветер.

— Здесь? — Снежана окинула взглядом парковку. — Будешь ждать здесь? Не будь дураком. Тебе не пять лет, чтоб брать меня измором.

— А чем тебя можно… взять?

— Уже ничем. — Снежана оглянулась. Охранник, ответственный за сохранность машин, судя по всему, посчитал, что они нуждаются в его помощи, поэтому оставил свой привычный наблюдательный пункт, направился к ним. — Ты сделал предостаточно, Марк, а теперь, прошу — уезжай. Нам действительно не о чем говорить. Тебе не нужны мои оправдания, а я не нуждаюсь в твоих. Если тебе так будет легче — ты прав во всем. И насчет мужчин, и насчет меня. Это то, что ты хотел услышать?

— Нет.

— А что?

— Я хочу поговорить.

Стиснув кулаки, Снежана заставила себя продолжить говорить спокойно.

— Это обязательно делать здесь и сейчас? Твой разговор не подождет до завтра?

— Завтра ты не возьмешь трубку.

Нет, все же кое‑что он успел в ней изучить. Завтра трубку она действительно не возьмет. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда.

— Неужели тебе настолько интересно влезть в мою жизнь? — девушка сощурила глаза, впиваясь взглядом в его лицо. А за спиной слышались все приближающиеся и приближающиеся шаги. Она никогда не любила публичных разбирательств. Считала их проявлением дурного тона, а потому сцен сейчас устраивать не собиралась. — Хорошо, я утолю твой интерес. Только потом… ты уберешься вон из моей жизни, понял?

— Все хорошо? — усатый дядечка — охранник подошел на последнем слове девушки.

— Да, — Снежана обернулась, даря ему улыбку. — Все хорошо, спасибо за заботу.

— Вы уверены?

— Да. — Подтверждая слова действиями, девушка вновь обратила внимание на Марка, улыбаясь уже ему. Тут было сложней.

Злость чуть отступила, но желания открывать перед ним душу все равно не было. Ни перед кем желания открывать душу не было. А, кажется, придется. Иначе он не отвяжется. Ну и пусть… Его любопытство утолить не слишком сложно, от нее не убудет. Правда и ему не прибавится.

До подъезда они дошли молча. Так же молча поднялись на нужный этаж, Снежана молча открыла перед ним двери квартиры, впуская внутрь.

Судя по всему, где здесь можно оставить верхнюю одежду и где находится гостиная, Марк не забыл. Не требуя от девушки словесных указаний, сделал все сам. Прошел, как когда‑то, оказавшись тут впервые, сам нашел включатель света, освещая комнату.

— Ну, так что, чего ты добиваешься? — девушка остановилась у него за спиной, в коридоре, сложив руки на груди.

Видимо, сейчас и в ее голове ожили воспоминания о той их ночи. А еще об утре.

— Мне кажется, что я совершил жуткую ошибку.

Еще там, на дороге Марк вдруг понял, что ошибся. Ошибся не раз. И выводы сделал поспешные, и логически выстроил в своей голове все слишком линейно, а все не так. Вот только как — он так и не понял.

— Почему жуткую? Обычную ошибку, Марк. Типичную. Садись, в ногах ведь правды нет, слышал? — девушка кивнула на диван, обогнула мужчину по дуге, тоже входя в помещение.

Снежана пересекла всю комнату, остановилась у окна, несколько долгих мгновений смотрела в него, собираясь с силами и мыслями, а потом обернулась к исполнившему приказ Марку, он сидел на диване, сосредоточив все свое внимание на ней.

— Что тебя интересует? Хотя нет… Я знаю, что тебя интересует. Помнишь, на дне рождении Самарского я сказала, что не сильно близко общаюсь с Сашей, зато хорошо знаю Ярослава? Тогда я не врала, я знаю Ярослава очень хорошо. Шесть лет я считала, что проживу с ним долгую и счастливую жизнь. Ярослава Самарского… — оказалось, что выдавить из себя слова не так уж и просто, — я любила.

Глава 15

Что должен думать и чувствовать мужчина в момент, когда его называют чужим именем?

Зависит от обстоятельств, обстановки, времени, места, повода, причины… А еще зависит от того, кто называет и чьим именем. Для Марка тем утром все было предельно ясно. Как он вышел на достойного фотографа, который сможет исполнить его заказ максимально хорошо? Через Яра. Где они встретились во второй раз после первого расставания? На мероприятии Яра. Кого он застал на ее пороге посреди ночи? Яра. Чье имя слетело с ее губ, стоило ему попытаться достучаться до ее сонного сознания утром? Имя Яра.

Он мог разбудить, мог что‑то выяснять, задавать ненужные вопросы и получать такие же ненужные вопросы, но почему‑то решил этого не делать. Он не хотел оправданий и виноватых взглядов, не хотел слышать, что просто стал орудием мести. Именно поэтому встал, собрал вещи и тихо ушел. Затормозил только на пороге. Затормозил на долю секунды, засомневался. Хотелось вернуться, хотелось разбудить и убедить ее, да и себя в том, что так не будет. Что с ним не будет мести. Но это не значит, что с ним не будет ничего вообще. Но сделать себе это Марк не позволил. Открыл дверь нараспашку, наступил на очередной чертов апельсин, собрал их вместе с остальным скарбом, закинул в квартиру, а потом захлопнул дверь, уничтожая пути к отступлению.

Злился ли он тогда? Наверное, нет. Злился позже, когда успел все обдумать, утрамбовать у себя в голове, разложить по полочкам логики и осмыслить. А когда уходил не смыслил ничего. Его ударили обухом по голове и он вел себя соответственно.

А потом были две недели на подумать. Две недели на забыть. Две недели на выбросить из головы или возненавидеть на худой конец, а он мог только заставлять себя отвлекаться каждый раз, когда мысли возвращались к ней, а еще стиснув зубы отбрасывать телефон, когда она пыталась позвонить. Зачем? О чем им разговаривать? Он и так все понял.

Марк убеждал себя в этом долго, и даже местами эффективно. По крайней мере, это было эффективно до сегодняшнего вечера. И вот, стоило ей вновь появиться в его жизни, как все его оборонительные планы разрушились. Теперь‑то он понял кое‑что другое — если они не поговорят сегодня, не поговорят уже никогда.

Потому и не послушался, потому поехал следом. Потому готов был ждать хоть всю ночь, не согласись она на разговор.

Марк точно не знал, когда именно протрезвел, когда с глаз спала поволока ревности и обиды. Возможно, дело даже не в пощечине, он просто понял… Понял, что совершил ошибку еще тогда, уйдя утром из ее квартиры и из ее жизни.

А теперь, снова сидя на ее диване и напряженно вглядываясь в профиль девушки напротив окна, он непроизвольно скривился, стоило Снежане начать свой рассказ.

— Что тебя интересует? Хотя нет… Я знаю, что тебя интересует. Помнишь, на дне рождении Самарского я сказала, что не сильно близко общаюсь с Сашей, зато хорошо знаю Ярослава? Тогда я не врала, я знаю Ярослава очень хорошо. Шесть лет я считала, что проживу с ним долгую и счастливую жизнь. Ярослава Самарского… я любила.

Что он хотел услышать? Возможно, неправдоподобную сказку, искусную ложь, наивную правду, но не это. Никак не это. Вот только перебивать не смел. И лицо заставил себя расслабить и кулаки не стискивать с такой силой. И слушать… Слушать внимательно.

— Я не мастер рассказывать сказки, это больше по вашей части, — девушка сверкнула глазами, вновь обращая внимание на него, но тут же снова сосредоточила взгляд на окне. — Это вы умеете рассказывать правдоподобные сказки о том, что больно не сделаете, что любите, что думаете, что ждете встреч. У меня вряд ли получится так красиво, но я попытаюсь. Когда‑то давно, неподалеку отсюда жила семья — отец, мать и двое их детей. Девочка и мальчик. Девочка была младше брата на семь лет, а потому совсем не подходила на роль его друга в детских играх, зато на эту роль подходил другой… мальчик. Ярослав Самарский не всегда был жутко богатым, жутко серьезным бизнесменом, когда‑то он был просто мальчиком — подростком, другом моего брата. Не просто другом, лучшим другом. Они проводили вместе дни, вместе попадали в передряги, дрались друг за друга, а потом вместе придумывали, как оправдать наличие друг у друга синяков. Между собой они тоже дрались, конечно, но друг за друга — чаще. Сначала, учились в одном классе, потом — в одном университете, потом вместе занялись делом. В двадцать, совсем еще мальчишками решили, что это у них получится… И получилось. Хотя… Я сомневаюсь, что получилось бы, стой у руля Дима.

Снежана не оборачивалась, продолжая смотреть в окно, но прекрасно представляла сейчас перед собой лицо Марка, а еще ближе видела картинки тех дней, воспоминания оживали перед глазами, возвращая ее туда.

— Дима, это мой брат, как ты мог догадаться. Я ведь уже говорила о нем? — Снежана сощурилась, вспоминая. — Да, говорила. Тогда, на базе. Но это не важно. Стой у руля не Ярослав, они бы прогорели. Не смертельно, конечно, тогда им особо нечего было терять, но постепенно, появлялись новые возможности, они правильно их использовали, росли… росли… И вот, Слава и Дима больше не просто Слава и Дима, а люди, заказывающие музыку в городе и не в одном.

— Но это не твоя история, — Марк перебил ее тихим замечанием, боясь спугнуть и в то же время не в состоянии справиться с осознанием того, что она пытается ходить кругами вокруг главного, не решаясь сделать шаг внутрь этого круга.

— Почему же? — девушка вновь оглянулась, кривя губы в грустной улыбке. — Очень даже моя. Имей терпение. Так вот, они росли, взрослели, рисковали и получали от этого удовольствие, а еще неплохие деньги, и я росла. Росла рядом, наблюдая за ними исподтишка, пряча свое любопытство и желание быть поближе, под маской холодности и незаинтересованности. Я почему‑то думала, что Ярослав не может даже мыслить обо мне, думала, что абсолютно ему безразлична. Хотя нет, небезразлична настолько, насколько может быть небезразлична сестра друга. А оказалось, что я ошиблась. Мне было шестнадцать, ему чуть больше двадцати, у нас была любовь, Марк.

Слово «любовь» она протянула, пробуя его на вкус. В ее исполнении получилось горько.

— У меня вдруг осуществились мечты, а он получил желаемое. Тогда он желал меня. Знаешь, ему и долго ухаживать‑то за мной не пришлось, впрочем, тебе ведь тоже не пришлось. Я когда его видела, у меня уже сердце из груди выскакивало и ноги тоже подкашивались. Сейчас кажется — глупости, глупости романтичных дурочек, но я такой и была. Жутко романтичной и жуткой дурой. Это были мои первые отношения. Настоящие, серьезные, такие, чтоб на всю жизнь. Я уже в шестнадцать знала, как назову наших детей, какие имена созвучны с отчеством Ярославович, какой красивой будет наша доченька с голубыми глазами и кудрявый сын. Я была самой настоящей дурой!

Материализую мысли словами, Снежана словно ощущала, как правда выходит из нее. И становилось легче. Впервые она проговаривала это все вслух, и ей становилось легче.

— Прошел год, я выпустилась из школы, поступила в университет, Ярослав это одобрил, а сам продолжил заниматься бизнесом. Прошло два года — я занялась фотосъемкой профессионально, Ярослав это одобрил, а сам продолжил заниматься бизнесом. Прошло три года, я будто невзначай сказала, что его квартира находится ближе к университету, чем наша и оттуда ближе было бы добираться, Ярослав это одобрил, а сам… купил мне эту квартиру, еще ближе к чертовому университету, и продолжил заниматься бизнесом. Прошло четыре года, пять, я все так же его любила, любила и чего‑то ждала. Даже толком не скажу чего. Движений вперед, наверное. Ему было комфортно так, как есть — жить своей жизнью, не посвящая в нее меня, а потом появляться на пороге и делать вид, что мы не виделись каких‑то несколько часов, а не днями и неделями. И если честно, я даже не знаю, почему это меня обижало. Ведь он вроде бы заботился, не хотел нагружать своими проблемами, пытался оградить от сложностей, которые касаются только его. Но меня это бесило до белого каления. Я хотела быть частью его жизни. Не боковой пристройкой в его огромном доме, а его центром. Эгоистично? Возможно. Но так живут все. Они советуются, делятся, что‑то планируют, в их жизни есть какая‑то определенность. А в моей ее не было. Я жила от приезда Ярослава до его отъезда. Моя жизнь делилась на жизнь с ним, в те дни или часы, которые он уделял мне, и на жизнь без него, когда он был занят. Любые же мои попытки совместить эти две части заканчивались провалом. С тобой было такое, что родители не приходили на твой детский утренник? Ты так тщательно учил слова, репетировал перед зеркалом, взял с них слово, что они придут, а они не приходили?

Снежана обернулась, встречаясь глазами со внимательным взглядом карих глаз.

— Не помню. Возможно…

— Нет, раз не помнишь, значит не было. У меня тоже такого не было. Родители всегда приходили. У меня было хуже. Привыкать к разочарованиям — жутко противно. А я привыкла. Привыкла к тому, что он не сможет приехать на мое посвящение в студенты, не сможет поддержать перед экзаменом, не сможет помочь решить, какие фотографии представить на выставке. И на саму выставку он тоже не приедет. Каждый чертов раз у него оказывались дела более важные, чем я. Но самое противное то, что я злилась, душилась слезами и разочарованием, клялась, что это конец, что в этом нет смысла… А потом он возвращался и я снова ждала его на пороге. Мне достаточно было обычного «прости» и обещания, что в следующий раз он обязательно… А в следующий раз то же самое. И так до бесконечности. Для меня не было места в его жизни, в его квартире, в его паспорте. Знаешь, я ведь сейчас намного более устойчива относительно мнения окружающих, а тогда жутко нервничала, ведь каждый считал нужным спросить, почему мы до сих пор не женаты. Спрашивали все. А я не знала, что ответить. Потому что была уверена — задай он вопрос, и я отвечу «да», но проблема в том, что вопрос он не задавал.

Марк видел только профиль Снежаны и слышал ее голос. Но этого было достаточно, чтобы он понял — ей горько. Жутко горько от собственных слов. И потому же горько становилось ему. Он хотел услышать безразличный рассказ, но безразличием тут и не пахло.

— В один момент все сломалось. Я не помню, что тогда послужило поводом для ссоры, наверное, он снова что‑то пропустил, о чем‑то забыл, для него — незначительное, а для меня — жутко важное. Мы часто ссорились и до этого, такая манера общения даже как‑то вошла в привычку, знаешь, так бывает — ссоры, примирения, снова ссоры и примирения, в какой‑то момент наши отношения стали именно такими. А тогда, может, и ссоры‑то не было. Я не помню, честно. Просто помню, как он сказал, «ничего не получится». На вопрос: «почему?», ответил, что все усложнилось. И ушел. Взял и ушел, а я не останавливала. Гордость, не гордость, глупость, не глупость — не знаю. Он своими словами забрал у меня все силы. А ведь так же как и ты когда‑то обещал, что больно не будет, вам нравится это делать, да? — девушка обернулась, снова полоснув по Самойлову тяжелым взглядом. — Нравится заставлять довериться, чтоб потом веселей было наблюдать за тем, как я теряю это доверие? Это спорт такой?

Теперь она злилась, наверное, еще больше, чем после того, как он заставил ее затормозить посреди дороги. Злилась не только на него, а еще и на себя, на Ярослава, на свою жизнь. Застаревшая обида не хотела выходить добровольно, она цеплялась за душу, и ее приходилось вырывать с кровью.

— На какое‑то время он пропал из моей жизни, я тоже пропала из своей жизни. У него все усложнилось, а у меня все сломалось. Я долго не хотела верить в то, что это действительно конец, убеждала себя, что это не так, искала пути, как бы дать понять и ему, что он просто ошибся, а потом поняла, что ошибся не он. Ошибалась все это время я. Добровольно. И сама себя все глубже и глубже заталкивала в эту яму любви к нему. Я его любила, а он меня не любил. Влюбился когда‑то мальчишкой, а потом просто привык. Привычка — страшная вещь, но не настолько, чтобы только из‑за нее менять свою жизнь. Из‑за любви — да. А из‑за привычки — нет. В этом разница между мной и Сашей. Ради нее он изменил многое, впустил ее туда, куда мне путь был закрыт, даже не впустил — практически втолкал туда, потому что теперь это нужно было уже ему. Не могу сказать, что это приятно осознавать. Я ревновала, ничего не могла сделать и ревновала. Но делала вид, что пережила. Сначала, было сложно, а потом вполне нормально. Даже уже не больно, горько только. Но я шла к этому три года. Я потратила на это три года своей жизни. Реабилитация заняла достаточно длительный срок, и вдруг, в моей жизни появился другой мужчина. Хотя сначала, я даже не поняла, что это будет «другой мужчина», просто очередной клиент, который появился вечером в моей студии, я сделала для него фотографии, перебросилась парой фраз, получила предложение провести вместе вечер и гордо от него отказалась. Думаешь, ты первый пришел ко мне с таким предложением?

Марк мотнул головой. Такие мысли были бы слишком самонадеянны. Вот только если не первый, почему другим отказала, а ему нет? Пусть не сразу, но согласилась.

— Никто же не видит, что внутри мне хреново, внешне ведь кажется, что вполне нормально, и предложения поступали, но я не рисковала. Оно того не стоит. Не стоит игра свеч. Ради чего начинать? Чтоб получить по носу? Спасибо, это меня не интересует. Но однажды, такие мои доводы не сработали. Мне показалось, что пришло время рискнуть. Уж не знаю, проблема в том, что я устала или дело в том мужчине, но я решилась. Вот только не окончательно. Сомневалась до последнего, потому что жизнь обожает мне показывать, что случается, стоит только подумать о том, что все может сложить неплохо. Потому я и перестала отвечать на звонки — передумала. Мне показалось, что страдать по утраченным возможностям легче, чем идти против ветра, пытаясь строить новые отношения. И именно в этот момент на моем пороге появился Ярослав.

— Зачем?

— Уж не затем, чтоб признаться в вечной любви, Марк. Ему не нужна привычка, просто потому, что у него есть любовь. Ясно?

— А тебе? — он многое понял. Почти все, но к главному они подошли только сейчас. Главным был ответ на этот вопрос.

— А что мне? Он пришел, чтобы сказать вещи, которые я слышать не хотела. Не касающиеся наших отношений. Я попросила его уйти.

— А если бы говорил вещи, касающиеся?

— Он бы не говорил.

— А все же?

— Так интересно? — Снежана сложила руки на груди, оборачиваясь к Марку всем туловищем. — Я бы приняла его в любой день, в любой час и в любом состоянии. Приняла бы, чтоб дальше страдать и упиваться этим своим извращенным страданием. До того вечера. А тогда я поняла, что больше не хочу. Не хочу его любить и не люблю. Я удовлетворила твое любопытство?

— Прости, — Марк смотрел в ее глаза и читал в них то, что это истинная правда.

— За что? Не смеши, Марк. Не нужно просить прощение за то, что я сделала совершенно добровольно. У меня была возможность выставить тогда за дверь и тебя, но я этого не сделала. И возможность отправить тебя восвояси с часами тоже была, я не отправила. Я снова рискнула, сама. И снова получила за это законный щелчок по носу.

— Прости, что ушел.

— Ааа, — Снежана будто что‑то вспомнила, кивнула, вновь беря слово. — Мы ведь так и не дошли до самого важного. Я не представляла Ярослава на твоем месте, если ты подумал именно это, и не мстила ему с тобой. Нет. Я тогда была с тобой, и утром тоже была бы, дай ты мне шанс все объяснить. Но я же говорила, привычка — страшная вещь, Марк. Когда на протяжении десяти лет не допускаешь даже мысли, что можешь оказаться в объятьях кого‑то другого, непроизвольно вспоминаешь именно того человека, чьи объятья были привычными. Я оговорилась. Сглупила, создала идиотскую ситуацию, простой оговоркой. И я даже тебя не виню в том, что ушел. Это твое право. Наверное, так даже лучше. Ты дал мне понять окончательно, что я была права на протяжении этих трех лет, мне не стоит прыгать выше головы, лучше сидеть в своей ракушке. Потому, спасибо и прости, что так вышло. А теперь, если ты не против, конечно, я сказала все, что должно было тебя интересовать, и пошла спать, очень устала… Дверь захлопнешь.

Снежана действительно направилась к спальне. Рассказ забрал у нее все силы. Моральные, физические, все. Сначала встреча со знакомым Димы, потом эта дурацкая погоня, потом злость на Марка, теперь это выворачивание души… Ей казалось, что она даже до кровати не успеет добраться прежде, чем веки сомкнутся. И было уже не важно, что практически посторонний человек остается в квартире, что он может что‑то украсть, вынести, даже ее убить. Не важно. Важно было только успеть добраться до кровати.

— Выслушай меня, прошу.

Просьба — оклик заставил ее остановиться на пороге спальни. Нет. Она не может. У нее нет сил еще и слушать. Оправданий она не хочет, извинения ей тоже не нужны. Ей нужна была уверенность, которую он не обеспечил.

— Не нужно ничего говорить, пожалуйста. Просто уйди.

— Чтоб больше никогда не появляться в твоей жизни?

— Это было бы неплохо, — Снежана сама не знала, откуда в ней возникают силы, чтобы выталкивать из себя слово за словом, но пока удавалось. Лишь бы он не медлил…

— Я повел себя как самый настоящий козел. И это даже не оправдание, констатация…

Тяжело вздохнув, Снежана шагнула к дивану. Похоже, ему тоже нужно выговориться. И он сделает это в любом случае, лучше — добровольно и быстро. Она опустилась на софу, встречаясь с хмурым взглядом мужчины.

— Подумал, что ты мстишь ему с моей помощью. Ушел, вместо того, чтобы поговорить. Сбежал. Потом ты звонила, а я жутко злился. Представлял тебя с Самарским и злился. Обещал себе, что выброшу это из головы и никогда больше не вспомню, а сегодня встретил в ресторане с другим и вы так…

— Это знакомый моего брата. Просто знакомый… — о нем Снежана даже уже как‑то забыла. А ведь это проблема куда более реальная и важная. Вот к чему доводят глупые сцены ревности и воспоминания.

— И он так…

— А даже не будь он просто знакомым, то что? Я не имела на это права? Должна была ждать, пока ты снова перейдешь мне дорогу? Подрежешь на повороте?

— Нет, не должна. Я просто пытаюсь тебе объяснить…

— Господи, — не в силах больше держать глаза открытыми, Снежана опустила отяжелевшую голову на плечо мужчины. Моментально стало легче. Лишь бы никто не требовал от нее ответов, телодвижений и любых других проявлений реакции.

— То, что я наговорил тогда — моя ошибка.

— Да, — соглашаться Снежана могла. Не важно даже с чем.

— Я ведь даже не думал, что могу так ревновать.

— Да…

— До зуда в ладошах. Не представляешь, как ярко я представлял, что сделаю с этим… знакомым… если он еще раз к тебе прикоснется.

— Не представляю…

— Если бы вы уехали вместе, я выбил бы из него дух, но он оставил тебя на парковке, и я понял, что разбить лицо ему хочу меньше, чем поговорить с тобой.

— Это был разговор? — Снежана усмехнулась в ткань его пиджака. Ее дыхание выравнивалось, мысли путались, руки соскочили с груди, опускаясь на колено мужчины напротив. Она ведь совсем недавно хотела расцарапать ему лицо. А теперь было так хорошо. И слушать его было чудесно, и вдыхать запах его туалетной воды и чувствовать, как дыхание щекочет волосы на макушке, стоит ему обернуться в ее сторону.

— Я просил тебя остановиться, а ты то ли не видела, то ли не хотела, я злился, пытался снова, ты снова не реагировала, я злился еще больше, а потом ты выскочила из машины и я понял, что ты зла не меньше моего. И меня прорвало… Прости.

— Простила, ударила и знаешь… Как‑то сразу простила.

Мужчина на какое‑то время «завис», каменея, а потом, почувствовав, как хрупкое тело, прижавшееся к его боку, затряслось, явно от смеха.

— Почему ты смеешься?

— Ты просто не представляешь, на что ты тогда нарывался, Самойлов. Даже не представляешь, — она вскинула голову, широко распахивая сейчас удивительно глубокие зеленые глаза. — В тот момент, я готова была тебя придушить.

С каждым словом, улыбка на лице Снежаны становилась все шире, а глаза блестели все ярче. Кажется, на этот смех у нее уйдут последние силы.

— А сейчас? — Марк с жадностью впитывал этот блеск, направленный целиком и полностью на него. Хотя ему сейчас казалось, что даже залепи она ему в очередной раз пощечину, он тоже наслаждался бы ей. Он блуждал взглядом по лицу напротив, останавливаясь на глазах, искрящихся зеленью, на растянутых в улыбке губах, на возникших на щеках ямочках. Сейчас, их было две.

И Снежана не могла не видеть этот взгляд. Полные немого обожания и жадности. Она увидела, и улыбка как‑то померкла.

— А сейчас я жутко хочу спать, Марк, — испугалась. Снова испугалась. — Я устала так, что мне кажется, даже до кровати не дойду.

Точно не дойдет. Девушка попыталась усилием воли приподнять руку, не поддалась даже она, будто приклеенная осталась лежать на колене мужчины, а голова снова опустилась на его плечо.

— Бедная, — а потом ее макушку накрыла ладонь Марка, провела по волосам. Раз, второй, третий… Баюкая, успокаивая, усыпляя окончательно. — Спи.

Вряд ли он рассчитывал, что она тут же послушается, но его слова прозвучали слишком убедительно, чтоб у Снежаны остались силы упираться. Как хорошо было заснуть вот так. Уплыть куда‑то вдаль, не думаю о том, как у него получится выпутаться, как придется устроить ее прямо здесь на диване, как он будет бесшумно покидать квартиру. Было просто хорошо и все. Без задних мыслей.

Снежана не знала, долго ли они сидели вот так, только чувствовала мерные поглаживания. Кажется, даже несколько поцелуев в висок. Стоило чуть склонить голову, слышала какие‑то отрывки фраз, слова, он что‑то говорил, а что — уже не важно, потом девушка почувствовала толчок — ее оторвали от мягкой поверхности дивана, но не от его плеча, куда‑то понесли.

— Тихо, спи, — кажется, она даже попыталась протестовать, но осознав, что живой, теплый бок не собирается никуда пропадать — смирилась.

А потом была уже прохлада покрывала в спальне, касание теплыми губами ее лба и попытка Марка отстраниться.

— Нет, — не размыкая век, Снежана придержала его на расстоянии вдоха, перехватив за шею. Знала, он собирается уйти и как ни странно… не хотела отпускать.

— Спи, Снежка, спи…

— Нет, — она притянула его к себе еще ближе, прикладывая нечеловеческие усилия заставила себя подвинуться, освобождая место рядом с собой.

— Посидеть с тобой? — мужчина понял все не совсем так. Решил изобразить из себя хранителя снов… Благородно.

— Куда ты пойдешь? Ночь на дворе, просто ляг, — хорошо находиться в состоянии между сном и явью. В такие моменты легко принимать глупые решения.

— Я не хочу создавать неудобства, — он еще и сопротивляться пытался. Странный. Они оба странные. Им будто вечно нужно, чтоб один добивался внимания другого, а другой сопротивлялся.

— Ты создал их, ввалившись ко мне без спросу, а теперь спи, я прошу тебя, — видимо, у нее получилось очень жалостливо, потому что кровать прогнулась под весом мужчины, какое‑то время он потратил на то, чтоб снять пиджак, галстук, туфли, а потом опустил голову на подушку, не спеша закрывать глаза. Лежал и смотрел перед собой. На нее. Смотрел так пристально, что девушка ощущала скользящий по лицу взгляд.

— Снежка, — кажется, слышать этот оклик, ей было уже не положено. Очень тихий, но такой нежный и трепетный.

Отвечать на него девушка не спешила. Во всяком случае, словами. Придвинулась к мужчине вплотную, провела по кромке ремня на брюках, достала полы рубашки, взялась за пуговки на ней, расстегивая их одну за другой. Раз уж она почти спит, можно заснуть так, как ей нестерпимо хочется, чувствуя его близко — близко, тесно — тесно.

— Что ты делаешь?

— Мы должны правильно проснуться, Марк, — более ясных объяснений мужчина не требовал. Обвил талию девушки, прижимая ее к себе, зарылся носом в белые волосы, втягивая в себя ее запах, а потом наконец‑то закрыл глаза, чувствуя, что она так и заснула, застыв в его объятьях.

Кажется, он только что получил очередной шанс. Шанс, который потратить зря уже никак нельзя.

* * *

— Снежка… — тихий оклик над самым ухом, потом слегка колючее касание щеки к коже на скуле, еле уловимые движения где‑то под одеялом, совсем не способствующие тому, чтобы у девушки возникло желание открыть глаза.

Ночью они вместе как‑то решили, что спать в узких джинсах Снежане абсолютно неудобно. Впрочем, как и в блузке, да и его рубаха, если быть совсем уж честными, не лучший наряд для спокойного сна, а может, дело совсем даже не во сне… Утро пришло неожиданно, застав их в состоянии и положении совсем не таком, в каком они засыпали.

Марк перекочевал куда‑то за спину девушки, сейчас совсем уж по — хозяйски исследую «объект», мешая спать и даже делать вид, что спишь.

— Доброе утро, Марк, — извернувшись, Снежана оказалась лицом к лицу с мужчиной, открыла один глаз, отмечая, что он очень даже доволен и смотрит как‑то лукаво, потом второй, убеждаясь в том, что права. Однозначно доволен и точно лукаво. Этому конкретному коту ночью перепало слишком много сметаны. А если учесть, как он вел себя вечером, то сметана перепала вообще чудом, или по глупости. Той, которая бабская.

— Доброе утро, — теперь улыбаясь совсем уж бесстыже, «кот» потянулся к лицу девушки, чтобы поцеловать что‑то протестующе мычащую «сметану».

— Это не значит, что я буду терпеть подобное впредь, — когда Марк снова отстранился, Снежана ткнула пальцем в твердую грудь, бросая на него взгляд с прищуром. Ночью поговорить им больше не удалось, да и не хотелось особо… разговаривать, зато сейчас можно было если не выяснить все, то хотя бы правильно расставить акценты.

— Нечего будет терпеть, Снежана… Как вас по батюшке? Запамятовал.

— Дмитриевна.

— Да, простите. Нечего будет терпеть, Снежана Дмитриевна. Мы будем учиться раз — го — ва — ри — вать. — Последнее слово было произнесено по слогам, будто так она бы не поняла… Хотя она таки не поняла. Вопросительно приподняв бровь, Снежана ждала объяснений. — Мы больше не сбегаем и не сбрасываем вызовы друг друга. А вместо этого — говорим, выясняем и все решаем. Хватит вести себя как два глупца.

Не давая девушке время ответить, возмутиться или на худой конец согласиться, Марк резко приподнялся, нависая над Снежаной, приблизился, поцеловал, а потом снова отстранился.

— Начнем, пожалуй, с самого простого… — он прошелся взглядом по лицу напротив, будто сканируя, а потом озвучил свой первый вопрос. — Утром ты пьешь чай или кофе?

— Дурак, — Снежана не смогла удержаться от того, чтобы еще раз тыкнуть его в грудь. А ведь так смотрел, будто собирается душу вывернуть, и вдруг чай или кофе… — По утрам я пью воду. С лимоном. Очень полезно.

— А я кофе, — не дожидаясь, пока она успеет заметить, что от подобного знания ей ни горячо, ни холодно или еще раз попытаться проткнуть его своими пальчиками, Марк скатился с кровати, проявив поистине армейскую дисциплину и скорость, облачился в брюки, направился прочь.

— Ты куда? — пожалуй, вопрос прозвучал глупо, как и беспокойство на ее лице казалось бы неуместным, не помни Снежана как он умеет резко исчезать.

— За кофе и за водой, — Марк обернулся у самой двери, ответил серьезным голосом, а потом расплылся в улыбке. — Или ты передумала?

— Нет. — Вздох облегчения удалось сдержать лишь чудом. Снежана действительно в какой‑то момент подумала, что он снова просто уйдет.

— Значит, жди, — отдав приказ, мужчина скрылся за дверью, а Снежана…

Накрывшись с головой одеялом, она снова закрыла глаза, больше не сдерживая улыбку и погружаясь в воспоминания… Боже, как же с ним может быть хорошо. Тяжело с ним тоже может быть. Но хорошо… Сейчас не хотелось думать, взвешивать, правильно ли поступила, разрешив остаться, вновь проведя вместе ночь… Все глупости. Было хорошо, а теперь есть шанс, что еще не раз будет хорошо. Что закономерностью станет не то утро, когда ей осталась на память о нем только смятая подушка, а такие, как это, которое запомнится теплыми объятьями, в котором ее ждет кофе в постель, а еще мужчина в хорошем расположении духа, который все еще чувствует свою вину и, судя по всему, настроен долго и нудно ее заглаживать.

Чертовски удачное утро…

— Снежа, а где в твоем доме сахар? — из кухни донесся оклик Самойлова.

Сахар… Она не пьет ничего с сахаром, да и вообще он хранится у нее только на случай, если кто‑то заглянет. Где‑то на задворках верхнего ящика, ближе к стеночке…

— Нашел!

Талантливый. Или удачливый. Она и сама бы вряд ли нашла так быстро, а у него получилось. У него вообще многое получается, например, растопить ее сердце всего несколькими встречами, парой слов и практически одними взглядами. Взбесить он тоже мастер, но это свое мастерство, кажется, применять больше не планирует. Зато решил, что им стоит учиться раз — го — ва — ри — вать… Правильное решение, было бы неплохо…

Сладко потянувшись, Снежана подтянула к себе подушку, на которой не так давно спал Марк, обняла ее, втянула воздух с еле — еле ощутимыми нотками его туалетной воды и шампуня, а потом расслабилась, готовясь снова заснуть. Когда вернется, он разбудит, а без него здесь все равно делать нечего, кроме как спать…

Вот только сделать ей этого не дали. Уже на грани между сном и явью, Снежана почувствовала, как ее рывком усаживают в кровати.

* * *

Вчера он повел себя как истинный кретин. Махровый эгоист. Сначала, вывалил весь свой идиотизм ей на голову, потом заставил если не оправдываться, то изливать перед ним душу — так точно, а потом еще и слушать его глупые оправдания.

И ведь ему важней было объясниться, чем обратить внимание на то, насколько она устала. Прямо так и заснула, привалившись к его плечу. А он понял это только тогда, когда перестала реагировать на вопросы, когда голова отяжелела, а дыхание выровнялось.

Потом он собирался перенести ее на кровать, дать выспаться по — человечески, оставить наедине с собой и дать возможность самой определиться, хочет ли она видеть его в своей жизни и дальше. Такого заносчивого дурака.

Но она воспротивилась, неизвестно, во сне ли или наяву, но, кажется, решила, что хочет. А потом была ночь, в которую он долго не рисковал заснуть. Прижимал к себе теплое хрупкое тело, гладил по мягким волосам, дышал одним воздухом с ней и думал, думал, думал. Думал о том, что она рассказала, о том, что умолчала.

Он ведь действительно дурак. Слышал что‑то о бывшей Самарского, даже, скорей всего знал, что ее зовут Снежана, просто как‑то не сопоставлял правильно. А все оказалось неожиданно по — другому, чем он себе представлял. Вот только что делал в ту ночь Самарский под ее дверью, Снежа так и не объяснила, и что это был за хмырь в ресторане — тоже. Но он и не спросит. Пока. Не имеет права. Разве что она сама захочет поделиться, но это вряд ли…

Ночь была длинной, примирительной и совсем не сонной. Нет, местами конечно сонной, но не для него. Марк предпочитал тратить время с пользой, выспаться еще успеет, а вот на нее насмотреться вряд ли когда‑то сможет. Утро подкралось как‑то незаметно…

— Снежка, — Марку нравилось, как ее имя играет на языке, как она реагирует на звук его голоса даже через сон.

— Доброе утро, Марк, — его имя было произнесено с особым акцентом. Будто в подтверждения того, что теперь‑то она точно в курсе, кто с ней был ночью и остался утром. Правда он и не особо нуждался в таком подтверждении. Благо, все понял. Теперь, лишь бы не испортить…

Оставлять ее не хотелось, но рано или поздно все равно пришлось бы вставать.

Выйдя из спальни, мужчина направился вглубь квартиры. Здесь он был уже дважды, а весь маршрут сводился к перемещениям по холлу к гостиной, а оттуда в спальню и обратно. Зато сегодня географию можно немного расширить.

Кухня встретила его ярким солнечным светом и идеальным порядком, которому, кажется, скоро придет конец, так как кроме как кофе, он собирается испробовать себя и в кулинарном искусстве.

В этом он по собственному мнению, не очень силен, но Котенок говорит, что он не безнадежен, а его молочную кашу даже можно есть, если хорошенько сдобрить сахаром.

Открыв несколько ящиков наобум, ничего похожего на крупу Марк не нашел, впрочем, как и молока в холодильнике, зато кофе обнаружился как‑то сразу, да и с лимонной водой проблем не возникло, единственное — неизвестно где взять сахар.

— Снежа, а где в твоем доме сахар? — мужчина решил, что с завтраком, кажется, здесь не сложится, а потому лучше быстро заправиться кофеином, и отправиться куда‑то утолять уже голод.

Ожидая ответ, он методично открывал ящик за ящиком, не обнаружив в нижних, полез в верхние. Видимо, сахар в этом доме не жалуют, ибо обнаружился он в самом дальнем углу на высоте, явно превосходящей рост девушки. Достав пластиковую колбу, Марк опустил ее на стол, открыл крышку.

— Нашел!

А потом решил сделать доброе дело и наполнить сиротливо пустую сахарницу. Добрые дела, как известно, чреваты последствиями.

Никогда Марк не отличался везучестью в поисках клада. В детстве все экспедиции по поиску сокровищ пиратов заканчивались полнейшим провалом, а тут… Клад сам нашел своего героя.

Когда совочек для сахара наполнился во второй раз, он задел какой‑то кусочек полиэтилена. Хотя Марку просто показалось, что это кусочек полиэтилена, а потом…

Вдруг позабыв о сахарнице, кофе, своих планах, Марк опустил руку в колбу, запуская пальцы в сахар. Гладкая поверхность упаковки обнаружилась почти сразу. И пока он извлекал ее на свет божий, молился лишь об одном — лишь бы показалось. Черт возьми, лишь бы показалось.

Гладкий пухлый пакет с белым порошком был извлечен из колбы, отброшен на стол.

Несколько секунд Марк потратил на то, чтоб найти нож, распороть полиэтиленовую поверхность, ковырнуть ногтем содержимое пакета. Он не колебался, поднося палец к губам, проводя по поверхности десны, а потом застыл, понимая, что десна немеет…

— Черт, — схватив пакет, он направился обратно в спальню. Глаза застилала ярость, а в голове билась только мысль о том, что это не может снова быть то, что он думает. Не может опять быть то, что он когда‑то уже переживал.

Спальня встретила его тишиной и абсолютным покоем. Кажется, Снежана снова заснула, но это сейчас было не важно. Сейчас уже ничего не важно…

Отбросив злосчастный пакет на тумбу у кровати, Марк рывком сдернул с девушки одеяло, заставляя сесть.

— Что…? — она была явно растеряна, но и это сейчас не сильно заботило Самойлова.

Он перехватил девичьи руки, переворачивая их так, чтобы видны были вены. Чистые вены. Мужчина провел по ним пальцами, надавливая, а потом отбросил руки, на этот раз, заставляя уже неестественно вывернуть ногу, а потом застыл, разглядывая что‑то под коленом, не обнаружив ничего интересного и там, взялся за пятки. И все это храня молчание и сверля жутким взглядом исследуемые места.

— Что ты творишь? — выдернутая из сна Снежана пришла в себя далеко не сразу. Сначала, просто ошалелыми глазами следила за его манипуляциями, и только когда он во второй раз больно стиснул предплечья, вышла из ступора, попыталась снять с себя его руки, отползти. Сумасшедший. Он действительно какой‑то сумасшедший.

— Я?! Что творю я?! Это ты что творишь? Что это? — он резко нагнулся к тумбе, схватил что‑то с нее, а потом бросил это «что‑то» на постель, рядом с ней. Какой‑то пакетик. Небольшой пакетик, наполненный белой субстанцией.

— Что…? — как‑то боязно, Снежана протянула руку к «подношению», взяла пальцами за самый краешек, боясь рассыпать содержимое…

— Ты колешь или нюхаешь эту дрянь? — а вот теперь Снежане стало жутко. От того, каким взглядом по ней полоснули, стало жутко. Это не детские игры с ночными погонями. Так смотрят, когда действительно готовы причинить физический ущерб.

— Какую дрянь? Я не понимаю!

— Скорей всего нюхаешь, раз вены чистые. Давно? — он не слышал ее вопросов, сидел, смотрел, сжимал кулаки и с каждой минутой заводился все больше.

— О чем ты?

— Я не идиот, Снежана! Откуда в твоем доме наркота?

Глава 16

А потом начался ад. Снежана сидела на кровати, следя взглядом за тем, как Самойлов переворачивает вверх дном всю комнату.

Он не церемонился и не удосуживался тем, чтобы делать это аккуратно, это его заботило в последнюю очередь. Он вывернул наизнанку шкаф, обнаруженную и там «заначку» метнул на кровать, то же самое сделал с комодом, тумбами, столом, прощупал пол под ковром, перелопатил постель, потом снова исследовал конечности девушки, заставил долго смотреть ему в глаза, видимо что‑то проверяя, а потом отправился дальше громить дом.

В гостиной обнаружилась еще пара подобных пакетиков. Различимых по объему и наполнителям. Здесь можно было бы создать полноценную криминалистическую лабораторию с огромным количеством образцов. Каждый раз, обнаруживая новую порцию наркотиков, Марк бросал их на общую кучу с таким выражением лица, будто готов был убивать. На девушку без надобности он пытался не смотреть. А она и не настаивала…

Если сначала Снежана не могла понять, что же все‑таки происходит, когда понимание обрушилось на нее, захотелось умереть. Дима…

Это даже не предательство, это убийство всего доброго, что еще оставалось в ее душе по отношению к брату. Он напичкал ее дом наркотой. Напичкал под завязку, даже не намекнув на то, в какую ситуацию ее ставит.

Снежана остекленевшим взглядом следила за тем, как распарываются ее когда‑то любимые подушки, как оттуда извлекается теперь уже, кажется, марихуана, как из ящиков стола вываливаются раньше так аккуратно сложенные распечатки, как горка все растет и растет, а на душе становится с каждой секундой все гаже.

Успокоился Марк только тогда, когда в доме больше не осталось уголка, в который он бы не заглянул, который бы не перевернул или не вывернул. Наркотики были везде. Везде, где только можно предположить. Их было море. Целое море дури теперь покоилось на ее разодранном покрывале.

— Идем, — застывшую в одной позе Снежану заставили отвести взгляд от этого добра, а потом поставили на ноги.

Марк сгреб весь наркотический набор, потом схватил девушку за руку, теперь уже как‑то более нежно, чем еще совсем недавно, а потом потащил за собой в сторону туалета. Пристроив девушку у стенки так, чтобы она могла видеть, что он делает, мужчина начал методично рвать пакеты, отправляя содержимое в унитаз.

— Ты хоть представляешь, что с тобой было бы, найди это не я, а милиция? Откуда это, Снежана? — один, второй, третий мешочек опустели, потом четвертый, пятый… Он что‑то говорит? Снежана этого даже толком не понимала. Все пыталась понять… Как? Как Дима мог поступить с ней настолько… низко? — Откуда, Снежана? — расправившись с последним пакетом, Марк смыл дурь в унитаз, а потом обернулся к ней, беря за плечи и легонько встряхивая.

К сожалению, у него был достаточно большой опыт в определении того, как выглядит и ведет себя наркоман. Он проверил все — ее зрачки, реакцию, состояние, вспоминал поделение «до» и понял, что она не употребляет. Во всяком случае, сейчас. Но откуда в ее доме столько наркотиков?

Этот вопрос Марк задавал ей уже не впервые. Каждый раз, подходя к кровати и бросая на нее очередную порцию, он пытался вытянуть из девушки хоть слово. А она сидела и молчала. Смотрела на горку из порошков и травки, забывала дышать, стискивала зубы и молчала.

А потом он смыл это все в унитаз. И она не сказала ни слова. Значит, дурь не ее. Была бы ее, она не смогла бы смотреть на экзекуцию просто так. Только что он слил в унитаз целое состояние.

— Откуда в твоем доме столько дури? — она никак не реагировала ни на его слова, ни на действия. Не сопротивлялась, когда ее вывели из уборной, снова доставили в спальню, в самый эпицентр разрухи, усадили на кровать.

Только сейчас Марк понял, как мог напугать. Как скорей всего напугал. Но по — другому он не смог бы. Слишком хорошо знал, к чему приводят наркотики в доме.

Теперь‑то он понимал, что наркотики скорей всего не ее, не похожа она на трейдера, как и на наркомана. Вот только почему тогда молчит и смотрит перед собой мимо него?

— Снежа, — он попытался снова привлечь к себе ее внимание, взял холодные пальцы в свои руки, опустился на колени у ее ног, заглянул в пустые глаза.

— Это не мое. — Ну наконец‑то. Пусть взгляд все еще «мимо», хоть вопрос услышала.

— А чье?

Моргнув, девушка сфокусировалась на нем. На сжимающих ее пальцы ладонях, потом на обеспокоенном лице, потом прошлась взглядом по учиненной разрухе.

— Не важно.

Дима — урод. Но она сама с ним разберется. Сама скажет все, что думает. А Марк… Он так смотрел на нее, что от Димы не оставит и мокрого места. Вот только почему?

— Что значит «не важно»? Снежана? — он больше пытался не повышать голос, не пугать, но удивление свое сдержать не смог. — Это не игры и не детские развлечения. Это наркотики.

— Ты от них избавился, — Снежана попыталась вытащить руки из его цепких пальцев, отвернуться, отползти. Ей было гадко. Гадко настолько, что не хотелось видеть никого. И его в том числе. На душе был еще больший бардак, чем во всей квартире. — Теперь, не важно.

— Ты слышишь себя? — Марк не дал, поднялся, взял лицо девушки в ладоши, заставляя смотреть в свои глаза. Теперь уже не злые. Теперь просто взволнованные.

— Слышу. Прекрасно слышу. Если хочешь, можешь просто уйти. Я не держу. Спасибо, что… что помог. И что не вызвал кого следует. И я не собираюсь впутывать тебя в это дерьмо, потому…

— Дурочка, — не дав договорить, Марк вдруг прижал ее к себе. Как есть дурочка. Путает волнение за нее с любопытством, благодарит за то, что он не сделал бы никогда, гонит тогда, когда нуждается больше, чем когда‑либо раньше.

— Марк, мне стыдно, — бессильно опустив руку, Снежана призналась в этом, уткнувшись в мужскую рубаху. — Уйди, пожалуйста. Уйди. И забудь это. Если можешь. И прости.

— Я не уйду, — он услышал ее слова лишь чудом. — Мы сейчас все уберем, ты выпьешь чай, а потом мы поговорим. Поняла?

— Не надо…

— Надо, — не давая ей времени вновь возразить, Марк отстранился, насильно поставил ее на ноги, поднял с пола подвернувшуюся под руку длинную футболку, выброшенную не так давно им же из шкафа, накинул на голые плечи. Как‑то так случилось, что все утро она провела в одном белье. А потом подтолкнул в сторону стола, давая указание: — Займись документами, я не знаю, как они должны быть сложены, а остальное я сделаю сам.

И как ни странно, она послушалась. Сначала опустилась на пол, взяла в руки первые листы, рассматривая их медленно и неуверенно, то и дело, зависая, а потом все быстрей и быстрей. Работа всегда вытесняет лишние мысли из головы.

А когда не справлялась работа, когда Марк замечал, что Снежана застывает, сверля взглядом одну точку, он подходил, заставлял сосредоточить внимание на себе, целовал, что‑то говорил, успокаивающее, бодрящее, не важное и глупое, вызывал хоть несмелую, но уже улыбку, и снова возвращался к уборке учиненного им же бедлама.

Они потратили на частичное восстановление квартиры добрых три часа. Намного больше времени, чем Марк занимался ее разносом в пух и прах, кое — какие испорченные вещи пришлось паковать в мусорные мешки, чтобы потом выбросить, на уверения Самойлова о том, что он купит ей такие же, Снежана только пожимала плечами. Ей было все равно. Вещи сейчас интересовали ее меньше всего. Оставь Марк ее наедине со срачем, и это бы сейчас не расстроило девушку. Она каждую долю секунды тратила на то, чтоб объяснить себе — как? Как Дима мог поступить с ней настолько… Жутко?

Видимо, Марк посчитал, что сама она больше не способна сделать ни шагу. Возможно, он даже был прав. С уборкой всей квартиры он разобрался раньше, чем Снежана справилась с бумажками. Не выдержав ее мучений, Самойлов сгреб их с пола, закинул в один из ящиков, а потом поднял с пола уже саму Снежану, отвел в кухню, усадил на стул, заварил чай, поставил перед ней чашку, а сам устроился рядом, явно намереваясь и поить из своих рук.

— Я не смогу тебе ничего объяснить, извини.

Она долго думала о том, стоит ли ему соврать или сказать правду. И поняла, что первое делать не хочет, а второе не может.

— Как думаешь, зачем мне нужна правда? — Марк повернул стул вместе с сидящей на нем девушкой так, что их лица оказались близко друг к другу приблизительно на одной высоте.

— Я не знаю.

— Я объясню. Это, — он кивнул в сторону двери в туалет. — Очень опасные вещи. Слишком опасные для людей, которые подобным развлекаются, а еще более опасные для тех, кто этим зарабатывает.

— Я не…

— Я уже понял, что ты не играешь и не зарабатываешь. Но! У тебя в квартире откуда‑то взялись наркотики. Очень много наркотиков, Снежана. И я должен знать, откуда, чтобы иметь возможность тебя в дальнейшем от этого защитить.

— Меня не нужно защищать от… — в последний момент Снежана осеклась, прикусив язык.

— От кого? Чья это дурь? Кто растыкал ее по твоему дому, даже не поставив в известность? Ты ведь не знала, правда Снежка? Я же видел твои глаза. Ты и понятия не имела, что в каждом закоулке твоего дома хранятся наркотики.

— Не имела.

И от этого еще хуже. Дима знал, что она никогда не позволит хранить наркотики в своем доме. Знал, что выгонит, стоит о таком только заикнуться, а потом лапшал о каком‑то антиквариате, и растыкивал по углам вещи, за который обычно дают нешуточный срок.

— Ну, так кто это сделал? Просто скажи имя и я сделаю так, что этот ублюдок больше никогда не появится на горизонте. Просто имя, Снежа.

— Нет. — Снежана была уверена, что никогда не простит это Диме. Никогда. Но натравлять на него Самойлова не собиралась. Тем более… Неизвестно, кого на кого натравит. А чтоб закрыть тему, если не навсегда, то хотя бы на какое‑то время, она решила поступить не совсем честно. — Хочешь правду?

— Да, — Марк ответил быстро и уверено. Услышать правду он не боялся, знал, что в таком тянуть нельзя. Решать нужно быстро и резко, не сомневаясь и не жалея.

— Тогда честный обмен, Марк. Кто была та женщина на парковке?

Он опешил. Ожидал многого. Даже уже строил в уме догадки, каким образом Снежана может быть замешана в подобных делах, но она удивила.

— Что?

— Кто была та женщина на парковке, Марк? Ты хочешь услышать правду от меня, я от тебя.

— Тебе не кажется, что это не однопорядковые вещи?

— Кажется. Мне кажется, что тебе ответить на мой вопрос куда проще, чем мне. Если ты мне доверяешь, конечно.

Он хочет, чтоб она сдала ему родного брата, пусть и ублюдка. А ее вопрос куда проще. Но на него он отвечать не спешит. И это заставляет задуматься.

— Дело не в доверии.

— А в чем?

— Я не хочу окунать тебя в грязь, из которой состоит моя жизнь.

Снежана хмыкнула. Ну вот, кажется, он сам ответил на свой же вопрос. Ее мотивы очень схожи с теми, которые руководят им.

— Считай, я тоже не хочу.

Она не станет делиться с ним тем, что наркотики в ее дом принес самый близкий человек. Что вчера она скорей всего общалась в ресторане с таким же дилером, как Дима, что стоит ему уйти, как она позвонит этому придурку, чтобы запретить приближаться к ней на расстояние десяти метров и скажет, что лучше бы Самарский добрался тогда до него…

— Я хочу в душ, — вывернувшись из хвата Самойлова, Снежана соскользнула со стула. Он не добьется от нее признаний.

— Мы не договорили, — но он, кажется, не спешит сдаваться.

Отвечать Снежана не стала. Направилась прямиком в ванную, чтобы смыть с себя всю усталость и грязь очередного «замечательного» утра.

Марк проводил девушку взглядом, а потом сам опустился на стул, с которого она совсем недавно соскочила, застыл, как Снежана до этого, сосредотачивая все внимание на узоре кафельной плитки.

Господи, только не опять. Только не снова. Ведь это уже было. Совсем недавно и до сих пор не закончилось. Да он даже не уверен, что когда‑то закончится!

— Черти что, — мужчина ругнулся себе под нос, емко характеризуя всю сложившуюся ситуацию.

Все их прошлые странности как‑то враз померкли рядом с событиями этого утра, которое должно было стать очередным началом начал.

* * *

Душ помог. Помог разозлиться еще больше. Никогда в жизни Снежана не чувствовала себя настолько взбешенной. Это хуже, чем все обиды на Ярослава вместе взятые, хуже, чем то, за что Марк получил вчера по лицу. Диму даже ударить она не смогла бы, наверное. Убила бы один взглядом.

Лучше ему не появляться на ее пороге. Месяц, год, век. Пока Снежана не знала, сколько времени лучше не появляться, но долго. Очень — очень долго. А если он появится… Девушка открыла дверцы душевой кабины, выпуская пар в помещение, подошла к запотевшему зеркалу, провела по нему рукой, встречаясь взглядом со своим отражением, каким‑то хищно улыбающимся отражением.

Если он появится, она с превеликим удовольствием сообщит о том, что сделала со всей его дурью. Жаль, Марк не дал ей самой спустить наркотики в унитаз. Тогда она чувствовала бы себя более причастной к этому. Тогда уже по ее вине лицо брата вытягивалось бы в недоумении, как утром вытягивалось ее лицо, когда Марк раз за разом откапывал новую заначку.

Что стоит делать в таких ситуациях? Ждать объяснений, оправданий? Он наверняка что‑то придумает, это же Дима, он сможет. Но зачем? Как можно оправдать его поступок? Зачем его оправдывать?

А если не оправдывать, то что? Ненавидеть? Даже сейчас Снежана не могла его ненавидеть. Злилась до исступления, сжимала от бессилия кулаки, скрежетала зубами, но это только злость, не ненависть.

Ненависть холодна и перманента, а ее злость разгорелась сегодня утром и обязательно когда‑то погаснет.

Стук в дверь вывел девушку из раздумий.

Марк. Во второй раз он не ушел так, как сделал впервые. Хотя теперь ведь у него есть куда более веские причины для этого — одно дело, когда тебя во сне называют чужим именем, другое — когда ты оказываешься в доме полном наркоты. А он не ушел… Странно…

— Все хорошо? — и голос взволнованный. Чего боится? Что испарится через вентиляционное отверстие? Так этого бояться стоит никак не ему, скорей уж у нее есть причины бояться очередного побега.

— Да, — наскоро просушив волосы полотенцем, Снежана повесила его, набросила на плечи халат.

— Можно я зайду?

Закономерное «зачем?», Снежана сдержала. Если хочет — пусть заходит. Наверное, посидел на кухне, подумал, что такие заморочки ему ни к чему, а теперь настроился на серьезный разговор, в котором будет что‑то о том, что она чудесная девушка, но им лучше больше не встречаться, потому что… Нет, не из‑за того, что произошло утром, конечно. А потому, что он ее недостоин. Какая разница, где услышать это — здесь или у входной двери?

— Заходи.

Марк отрыл дверь, впуская в ванную холодный воздух, остановился в дверном проеме, сосредоточив все внимание на ровной спине у зеркала. Снежана видела в отражении его напряженное лицо, сжатые в тонкую полоску губы, колючий взгляд. Он что‑то решал, кажется, решил. Подошел вплотную, развернул, заглянул в глаза, выждал несколько секунд, а потом заговорил.

— Тот, кто оставил наркотики в твоей квартире дорог тебе?

Снежана ожидала не этого. Потому опешила, а потом попыталась понять, какой же ответ на его вопрос правильный.

— Да… Нет… Да, наверное.

Брат же остается братом даже когда он поступает как последний ублюдок? Даже когда поступает как последний ублюдок с тобой?

— И ты не хочешь, чтоб я лез в это дело?

— Нет никакого дела. Этот человек больше не появится здесь.

— Здесь — нет, а в другом месте? Думаешь, он не найдет другой способ подставить тебя?

— Он не собирался подставлять…

— Пусть не намеренно, но, поверь, собирался. Во всяком случае, он‑то был готов в тому, что ждет тебя, обнаружь кто‑то в твоем доме этот склад.

— Это больше не повторится. Никогда.

— Ты так уверена?

— Да, — Снежана вложила в ответ всю уверенность, которая только была в ней. Она ведь когда‑то упрекнула Ярослава в том, что все дело в том, готовы ли люди прощать причиненное им зло. Когда‑то Саша простила самого Яра. А вот он прощать Диму не спешил. Теперь она понимала, что кинула тот упрек зря. Она тоже вряд ли простит Диму. Может, когда‑то сделает вид, что простила, но в памяти навсегда останется большая такая зарубка, чтоб не забывала.

— А если он явится за своим добром? Хоть представляешь, сколько это все стоило? Я не хочу волноваться за тебя, Снежа, а это очень опасно.

— И что ты предлагаешь? Нужно было хранить это все до возвращения владельца? Если меня не подводит память, ты сам смыл… это… в унитаз. — Называть наркотики наркотиками Снежане жутко не хотелось. Это слово каждый раз напоминало о том, как низко пал ее брат.

— Нет.

— А что тогда? — за время диалога, Марк притянул девушку еще ближе, теперь уже практически прижав к себе.

— Не хочу за тебя волноваться. Вот и все. Если не даешь возможность решить проблему, я займусь твоей безопасностью.

— В смысле? — от такого ответа, Снежана элементарно опешила. Не ожидала.

— В прямом. Здесь — не безопасно.

— И что ты предлагаешь? Спрятаться в каком‑то бункере и не высовываться, пока не пройдет несколько лет? У меня вообще‑то работа и жизнь и… — Снежана готова была возмущаться долго и максимально убедительно. Диму она не боялась. Он не сделал бы ей ничего. Точнее не сделал бы ничего в физическом плане, все что мог, он уже и так совершил. Другое дело, что Марк не мог знать об этом.

— Было бы неплохо, но нет, я предлагаю на время сменить квартиру.

Сначала, напряженная до этих слов Снежана вдруг как‑то подозрительно обмякла, а потому из ее горла вырвался нервный смешок. Утро становилось все интересней.

— Что?

— Я не оставлю тебя здесь, зная, что в любой момент на пороге может появиться какой‑то урод, напичкавший квартиру наркотой. Так понятно?

— Да, — от неожиданности, Снежана даже не сразу поняла, что вопрос был практически риторический. — Но что ты предлагаешь? Я не стану проситься к знакомым без объяснений, снимать квартиру — не вижу ни смысла, ни возможности, а к тебе…

— Я не предлагаю ко мне, — Марк почему‑то скривился, отводя взгляд, а потом снова посмотрел на нее, поясняя, — я найду место, но мне нужно твое согласие.

— Нет, — высвободившись из хвата Самойлова, Снежана отошла, вновь обернулась к зеркалу, взяла в руки расческу, проводя по влажным волосам. — Давай не будем играть в шпионские игры. Ты же понимаешь, что это не решение?

— Конечно, понимаю.

— Тогда зачем затеваешь?

— Чтобы у тебя было достаточно времени на то, чтоб посвятить меня во все, и я смог спокойно этим заняться.

Расческа застыла на самых кончиках волос, а Снежана вскинула голову, встречаясь в зеркале с отражением взгляда мужчины за спиной. Вот так. Не сбежать, а заняться этим. Зачем? Сердце пропустило удар, слишком это было неожиданно и слишком сильно задело какую‑то струну в душе. Ту, которая стремилась найти человека, на которого можно будет положиться, которому можно будет довериться и на которого понадеяться. Но мозг сдаваться так быстро не планировал.

— Ты слишком самоуверен, Марк. Я не буду прятаться, и тебя посвящать ни во что не планирую, а если тебя это не устраивает, я не держу…

Что она делала бы, кивни он в ответ, развернись и уйди, Снежана не знала. Наверное, снова билась бы головой о стену, корила бы себя, кусала губы и повторяла раз за разом, какая же она дура, но он не кивнул, не ушел.

Сделал еще один шаг к ней, прижался грудью к спине, оплел руками вокруг талии, устраивая голову на макушке девушки.

— Так нечестно, Снежка. Очень нечестно с твоей стороны. Я ведь обещал, что буду рядом. А ты меня постоянно гонишь.

Ответить девушке было нечего. Он прав. Главное, чтоб не спросил «почему?». Ибо на этот вопрос она не ответит. Сама не знает. Наверное, до сих пор боится.

— Хорошо, я не настаиваю. Но хотя бы охрана…

— Не нужно, Марк, пожалуйста, — девушка накрыла его руки своими, вжимаясь в твердую грудь еще больше, снова нашла карие глаза в отражении. — Просто поверь мне, на этом все закончится. Мне ничего не угрожает.

Он явно не планировал соглашаться. Свел брови на переносице, собирался возразить, даже открыл рот для ответа, а потом передумал.

Пугать ее он тоже не хотел. Ни тем, насколько хорошо осведомлен в том, что такое не может «не угрожать», ни тем, что все равно сделает все, что в его силах, чтоб выяснить состояние дел. А так, наверное, даже лучше. Лучше верить в хорошее. Пусть верит.

— Хорошо.

Его согласия было достаточно, чтоб девушка снова расслабилась, резко выдохнула, будто облегченно, а потом закрыла на секунду глаза, просто наслаждаясь его близостью.

— Но знаешь, мне кажется, кое‑что нам все же угрожает…

Зеленые глаза резко распахнулись, на самом донышке загораясь искрой сомненья. И выдайся у них менее напряженное утро, Марк, наверное, потомил бы девушку ожиданием, но сейчас не рискнул.

— Мы уже остались без завтрака, а теперь над нами висит угроза остаться еще и без обеда, так что, если ты не против, поехали куда‑то, здесь как‑то атмосфера не располагает…

Оставив на щеке девушки легкий поцелуй, Самойлов отстранился, направился прочь из ванной.

Ей нужно снять стресс. Если Снежана упрямо отказывается уезжать отсюда надолго, то хотя бы на день он может ее забрать. Пусть это не решение проблемы, но хоть что‑то.

— Дай мне полчаса, — Снежана проводила мужчину взглядом, а потом вновь погрузилась в себя.

Уехать — да. Это хорошая идея. Ей сейчас лучше будет в его компании, чем с мыслями о Диме. В доме и так слишком много вещей пострадали по его вине. А он того не стоит… Как ни прискорбно признавать, но Дима того не стоит…

Глава 17

Он сто лет не ходил по Киеву пешком. Сто лет не шел вот так просто по тротуару, засунув руки в карманы, щурясь от солнца, практически насвистывая веселую песенку… А сейчас почему‑то чувствовал себя чуть ли не властелином мира. Где‑то Самарский исходит желчью, в попытках его найти, где‑то Серый сейчас наверняка пытается вступиться за него перед Жданом. Очень злым Жданом. Он тоже был бы зол, ускользни из его рук такой большой куш… А ведь Ермолов даже не надеялся, что пронесет, но пронесло. Вроде бы…

Когда к тротуару приблизилась машина с тонированными стеклами, заскрежетала тормозами, заставляя простых прохожих обернуться, Дима вдруг понял, что нет, не пронесло.

Его вдернули в автомобиль, зажали так, чтоб не брыкался, а потом рванули с места. Первое, что Дима увидел — тяжелый взгляд Серого в зеркале заднего вида. Ну что ж, надеяться на то, что его помощь что‑то даст, было слишком глупо. А потом Дима обернулся на голос с пассажирского сиденья.

— Ну что, поговорим, Куба? Только теперь уже так, как хочу я.

* * *

Диму выгрузили из машины у гаражей. Причем выгрузили — в прямом смысле слова. Вытолкнули из автомобиля, не сдерживая гогота по поводу его падения, а потом вздернули за шкирку, волоча в сторону одного из боксов.

Он и сам с удовольствием посмеялся бы… Обязательно посмеялся, будь на его месте кто‑то другой, а он сам находись на стороне Ждана. Но сегодня все было не так, и потому ладоши давно уже вспотели, голова крутилась волчком, в надежде найти хоть какой‑то выход, а мысли разбегались по углам сознания, вытесняемые паникой.

— Сюда его, — Ждан вошел в гараж последним, кивнул на металлические двери, приказывая закрыть, потом схватил грязный, поваленный набок стул, сел на него, без особого интереса наблюдая за тем, как Диму толкают на середину помещения, заводят руки за голову, цепляют на запястья специально заготовленные кандалы.

Думать, что он первый такой гость в этом чудном месте — было бы слишком самонадеянно. Не первый, и далеко не последний.

Стоило дневному свету окончательно перестать поступать в гараж, один из братков зажег свет. Тусклый, но все же…

— Чего молчишь? — Ждан откинулся на спинку стула, сложил руки на груди, сверля взглядом Диму. Перепуганного, постоянно брыкающегося, оглядывающегося по сторонам Кубу. — Обычно такой разговорчивый, а тут…

— Это не то, что ты подумал, Ждан! — сейчас Диму окружали четверо. Ждан и трое его прихвостней. Пофиг, что среди них Серый, если Ждан скажет замочить, этот тоже замочит. Сглотнув комок страха, Дима в очередной раз дернулся, проверяя на прочность цепи. Прочные. Очень прочные.

— А что я подумал, ублюдок ты, херов? — Ждан резко поднялся со стула, в несколько шагов подошел к пленнику, а потом врезал ему под дых, выбивая к чертовой бабушке весь воздух. Не будь у Ермолова связаны руки, он наверняка согнулся бы, а так мог только закашляться, в попытках отдышаться, и почувствовать, как на глазах выступают слезы. А ведь это только начало.

— Ждан, может…

— Заткнись, Серый! — мужчина зыркнул на стоявшего ближе всех к выходу мужчину. — Тебя я уже выслушал. А теперь хочу послушать Кубу. Понял? Или тоже давно не висел?

Класть за идиота Ермолова голову на плаху Серый не собирался, а потому только кивнул, отступая еще дальше — в тень.

— Так что, Куба? Что ты мне скажешь? — Ждан подошел к Ермолову вплотную, больно сжал лицо пальцами, заставляя смотреть прямо на себя.

И в этот момент он был особенно устрашающим. Не внешне. Внешне он уступал размерами почти всем в этой комнате, ниже Димы, уже в плечах, рыжина в волосах и бесцветные ресницы должны были придавать этому человеку вид никак не устрашающий, но вот взгляд… Перед Димой сейчас стоял страшный человек, жестокий, расчетливый, готовый на многое, а главное — очень злой. Темные глаза Ждана сверлили лицо Ермолова, практически прожигая в них дыры или рассчитывая, куда придется следующий удар. А он будет.

— Я не знаю, как так случилось, — говорить получалось с трудом, Ждан не спешил убирать руку, мешая артикулировать, а стоило Диме произнести слова, сжал скулы еще сильней, подтверждая, что такой ответ его не устраивает.

Впрочем, еще один удар теперь уже в печень стал куда более убедительным доказательством этого.

— А ты подумай, сукин ты сын, — Ждан отошел, разглядывая корчащегося от боли Диму уже с расстояния вытянутой руки.

Если сученок будет продолжать в том же духе, из гаража он не выйдет. Это понимали все. Кажется все, кроме Димы.

— Я привез наркоту, Ждан! Привез! Я не знаю, как так получилось! Меня пасли. Наверняка пасли! Меня подставили, понимаешь?!

— Кто подставил? — мужчина зыркнул на пленника с особой яростью. — Может, я пас? Зачем? Думаешь, мне нехер делать, только с такими сосунками возиться? Где товар, Куба?

Дима еле сдержал стон. Почему‑то он до последнего думал, что ему поверят. Вот только кто? Это тебе не благородный Самарский, предпочитающий избегать грязных методов. Он надеялся на доверие преступников, наркоторговцев. Идиот.

— Я привез его, выгрузился, у нас не возникло никаких проблем, меня должен был забрать Серый, и он видел… Скажи, ты же видел! — Дима крикнул, обращаясь к стоящему в тени мужчине. — Ты же видел, что я шел к тебе, когда…

— Да, это я уже слышал, — Ждан махнул рукой, требуя у Ермолова заткнуться.

Слезную историю, изложенную на бумаге он сначала выслушал от Серого, а потом еще и перечитал содержание записки. Очень правдоподобно. Было жутко правдоподобно, что его кто‑то выследил, гопнул наркоту на выходе из аэропорта, а потом смысла восвояси. Но есть одно но: это не проблемы Ждана. Ему нужны его наркотики, а не сопли этого ублюдка. Кроме того, он очень не любил, когда его пытаются обмануть, а в записке была не только слезная история.

— Так что ж ты сбежал, гнида ты? — мужчина сощурился, снова подходя и врезаясь в туловище висящего Димы очередным ударом. — Какого хера не пришел сам ко мне? Сразу? Какого хера прятался? Думаешь, я буду с тобой в игры играть?

Ответить Дима смог далеко не сразу. Почему прятался? Потому, что это‑то он умел делать лучше всего. Раньше думал, что умел… Кроме того он надеялся… Надеялся, что Серый пойдет на поводу, заинтересуется схемой, которая как‑то сама родилась в голове у Ермолова, клюнет на возможность левого заработка, поддержит перед Жданом. Надеялся, что ему все сойдет с рук.

— Я просто убью тебя, выблюдок, понял? — с каждым словом, Ждан злился все больше. На этого сучонка, на партнеров, которые решили передать наркоту с таким недоделком, на отсутствие сейчас такого нужного товара.

— Ждан… — не выдержав, в их сторону шагнул Серый. Он не хотел мокрухи, а здесь все явно шло к логическому финалу.

— Не лезь, иначе повешу рядом, я предупредил, — бросив предупреждающий взгляд на подчиненного, мужчина в очередной раз врезал Диме, теперь уже разукрасив кровью лицо. — У тебя есть минута, чтобы убедить меня, Куба. Одна минута.

Ждан хорошо ориентировался в людях. Прекрасно знал, что этот сломается быстро. Так даже не интересно. Таких нужно учить. Щенков, не способных отвечать за свои действия.

— У меня осталось кое‑что… — и Ждан не прогадал. Всего несколько ударов и угроз хватило на то, чтоб ублюдок зассал. А ведь они даже толком не начали развлекаться.

— Говори, — мужчина уставился на Диму немигающим взглядом, готовясь внимательно слушать.

— У меня остался товар… Не весь, но…

— Где?

— Я скажу…

Разговор получился основательный. Дима рассказал и где, и как, и почему. Долго каялся в том, что почему‑то решил обмануть слишком серьезных дядечек, а потом харкал кровью, потому что дядечкам не нужно раскаянье. Они любят учить.

Не убил Ждан Диму только потому, что учить нужно долго и со вкусом, а этот ублюдок еще может пригодиться.

Кажется, Куба потерял сознание, во всяком случае, последние несколько минут он висел в кандалах с опущенной головой, уже никак не реагируя на меткие удары Ждана. С кончика носа то и дело скапывала кровь. Дернув Диму за короткий ежик, Ждан заставил его запрокинуть голову. Нет, вроде бы в сознании. Смотрит пьяным взглядом, больше практически не ощущая боли. А так не интересно. Бить грушу не интересно.

— Будешь отрабатывать, ублюдок. Понял? Пока все не отработаешь, будешь батрачить как негр на плантациях, а потом я тебя порешу. Чтоб другим неповадно было.

Следующим ударом Ждан отправил Ермолова в глубокий нокдаун, а сам отвернулся, брезгливо стряхнул руки, перепачканные кровью недоделанного интригана.

— Пусть повисит, ближе к вечеру снимете. А потом упрячете куда‑то, пусть отходит.

Сергей кивнул, осознавая, что это поручение исполнять предстоит ему.

— И смотри, чтоб не пропал. Я не шучу. Этот прыщ будет работать столько, сколько собирался присвоить. А если не отработает так, отправлю на мясо.

— А насчет того, что он сказал?

Дверь гаража вновь открылась, впуская в затхлое помещение утренний свет. Пришедший в себя Дима сморщился, испуская мучительный стон.

— Поедем, проверим, посмотрим. Не найдем — снова получит, удвоим долг. И так до бесконечности. Я научу его не шутить с серьезными людьми. А если ты еще раз попытаешься заступиться… — Ждан сверкнул глазами, заставляя теперь уже Серого опасаться за свою жизнь. — Убью.

Мужчина вышел из помещения, оставив за спиной пропахшую потом, кровью, страхом и агрессией атмосферу. На ходу утирая руки от еще свежей и уже запекшейся крови, он направился к машине. Будто так и нужно. Будто по несколько раз в день проводит такие… встречи.

Серый сглотнул, оборачиваясь к висящему Ермолову. Придурок. Только полный придурок мог подумать, что ему удастся тягаться с Жданом. И пусть та партия наркоты была не такой уж большой, пусть это была всего проба, такого Ждан не прощает.

А он сам… Тоже придурок. Нахера заступается за этого безмозглого? Знает его без году неделю, а печется, будто о родном… Хотя дело скорей всего не в этом. Он просто не любит мокрух. А этого урода сегодня должны были именно убить.

* * *

— Ярослав Анатольевич, я хотел спросить, — Артем включил поворотник, готовясь перестроиться в другой ряд.

— Спрашивай, — усмехнувшись, Самарский поднял взгляд от телефона, обращая внимание на начальника собственной охраны.

— Мне уже за тридцать.

— Да, — Яр смог сдержать улыбку, только закусив щеку.

— У меня хорошая работа, высокая зарплата, своя квартира, вроде бы не дурак.

— Вроде бы да, — с каждым словом Артема сдерживаться было все сложней.

— Мы живем вместе уже два года, я никогда не требовал у нее ужинов из трех блюд и выглаженных носков. Пытаюсь не забывать благодарить, когда делает что‑то по своей инициативе.

— Ты здоров? — нет. Не улыбаться Яр не мог.

Будто не слыша шефа, Артем продолжил.

— Ну и что ей нужно? Я же знаю, она хочет замуж. Они все замуж хотят, а Алиса — подавно. Ну, так почему тогда она вызверятся каждый раз, стоит мне завести об этом разговор?

А вот теперь, забыв на какое‑то время о дороге, притормозив на светофоре, Артем уставился уже на босса.

— Ты сейчас у меня спрашиваешь? — на какого‑то подозрительно веселого босса. Больше не сдерживаясь, Ярослав улыбался если не во все тридцать два, то верхний ряд зубов сверкал ярче солнца.

— А у кого мне спрашивать? — Артем же натурально опешил в ответ. — Вы вообще‑то женатый мужчина. Вот как вы заставили Сашу выйти за вас замуж?

Самарский прыснул смехом. «Заставил»… А ведь он действительно практически заставил. Ну как… Она гипотетически могла отказаться, но в таком случае, он был готов убеждать ее до того момента, когда она элементарно забудет слово нет.

— Хотя… Если я сделаю ей ребенка ради того, чтоб затащить в ЗАГС она вряд ли оставит меня в живых…

Ответный выпад Яр оценил, но слишком ему было смешно, чтоб осаждать Артема. Кроме того, реально ведь волнуется, бедняга, ночами не спит…

Снова хмыкнув, Яр попытался вспомнить, что ему не так давно говорила Саша…

Артем действительно уже несколько раз заводил разговор с Алисой о женитьбе. Вот только подруга Саши активно выпускала иголки, артачилась, а потом уходила в спальню, хлопнув дверью. И он, судя по всему, не понимал, в чем причина. Понять женщину — это ведь вообще задача не из простых. А что самое смешное — ему‑то свое поведение Алиса объяснять не спешила, а вот с подругой делилась.

* * *

— Понимаешь, она просто боится, что они и жить так будут, как он предложение делает, — тогда, устроившись на коленях мужа, когда он в очередной раз приехал домой, Саша сморщилась, вспоминая выражение отчаянья на лице подруги.

— Как так? — Яр убрал прядь с лица девушки, коснулся губами кончика носа, встретился взглядом с медовыми глазами.

— Знаешь, чем он аргументировал свое желание жениться? — в голосе его обычно такой спокойной Саши появились нотки раздражения.

Самарский мотнул головой.

— Его достали вопросы друзей и родственников, когда он наконец‑то обзаведется семьей. Правда, романтично? — и в глазах зажегся опасный огонек, будто эти слова принадлежали Ярославу, а не Артему.

— Но ведь так оно и есть, — тогда, ступая на тонкий лед, Яр попытался делать это максимально аккуратно, чтоб чужие проблемы не стали причиной их ссоры. Это делать он пока только учился. — В чем разница, живут они со штампом или без?

Саша хмыкнула, на какое‑то время отворачиваясь. Кажется, совсем без спора не получится.

— А разницы нет? — когда девушка снова сверкнула глазами в его сторону, Яр мысленно застонал.

— Хочешь услышать от меня «да»? — Самарский попытался приблизиться, Саша не дала. Ткнула в грудь, заставляя вновь облокотиться о спинку.

— Я хочу услышать твое мнение.

Сдаваясь, Яр кивнул.

— Он сказал как есть. Честно. Что еще нужно?

— Какие же вы… — договаривать Саша не стала. Правда и попытка встать с колен мужа успехом не увенчалась. Ее придержали.

— Какие? Ладно, тогда скажи, в чем он неправ?

— Лиса с детства о свадьбе мечтала, Самарский. С дет — ства! — Саша повторила, в надежде на то, что до разума хотя бы одного конкретного представителя мужского пола дойдет вся глобальность проблемы. — Она себе в красках представляла, как ее позовут в жены, как поклянутся в вечной любви, как пообещают беречь, боготворить, чтить, как наденут на безымянный палец кольцо, как она будет плакать от счастья… А когда тебе предлагают замуж для того, чтоб родственники перестали донимать, это немного обидно, ты так не считаешь?

— Я считаю что… — Яр улыбнулся, вновь приближаясь к лицу жены. — Что когда‑то все сделал очень даже правильно, — рассмеялся он уже в полураскрытые губы Саши, готовой возмутиться.

— Самарский! — далеко не сразу девушке удалось отлепить от себя настойчивые губы и не менее жадные руки.

— Ну что? — он как‑то резко поднялся с кресла, не спеша опускать жену на пол.

— Ты уходишь от темы!

— Я иду в спальню.

Здесь он не соврал, проявляя чудеса ловкости, открыл дверь в их комнату, опустил Сашу уже на кровать, взялся за мелкие пуговки на блузке жены.

Он соскучился. Жутко соскучился по ней. По такой возмущенной, с гневным огоньком в глазах и все же мягкой, сладкой, нужной. А еще почему‑то вспомнился день, когда он сам делал предложение и ужасно боялся, что откажет. Если б отказала, этого всего сейчас не было бы. Да и его самого сейчас не было бы.

— Самарский… — в голосе еще слышен был протест, но скорей просто по инерции, руки Саши сами собой тянулись к обнаженному уже торсу мужа, и ее губы своими он нашел очень даже вовремя…

— Я понял тебя, малышка. Понял, Артем сделает все правильно, обещаю, а сейчас давай что‑то правильное сделаем мы.

* * *

Тогда он пообещал вразумить Артема, руководствуясь не самыми благородными мотивами, но слово свое собирался сдержать.

— Сделай это красиво, Артем. Вот и все. Увидишь разницу.

— Красиво? — красный цвет светофора сменился зеленым, машина вновь тронулась.

— Настолько красиво, насколько хватит твоей извращенной фантазии.

— И в чем разница? Глупости, Ярослав Анатольевич. Проблема не в красоте, она просто не хочет за меня замуж.

Яр хмыкнул. Пожалуй, сам он посчитал бы так же, как Артем. Не будь того разговора с Сашей, он искал бы проблему в чем‑то другом — в Артеме, в другом мужчине, а все оказалось очень просто и так… по — женски.

— А ты попробуй, Артем.

Охранник промолчал. Совет получился не совсем таким, как он надеялся, но попытка ведь не пытка.

— И про родственников не заикайся, — Яр снова невольно усмехнулся, а потом поймал суровый взгляд Артема.

— Александра Константиновна сказала?

— Да.

— А больше она ничего…? Черт! — Артем ударил по тормозам, чуть не въехав в резко остановившуюся машину, вывернул руль, объезжая ее по второй полосе.

Резко обернувшись, Яр поймал взглядом знакомое лицо… Очень — очень знакомое лицо, которое практически сразу пропало за дверью тонированного джипа.

— Придурки.

Первым желанием было остановить машину, вернуться туда и убедиться, что это Дима. Точно Дима. Вот только черный автомобиль уже рванул с места.

— Ты видел? — Яр проводил его взглядом, проследил за тем, как машина заворачивает за поворот, вылетая на встречку, а потом мчит дальше.

— Что? Этих придурков? Снова какие‑то утырки развлекаются.

— Мне показалось, я видел Диму, — голос Самарского резко похолодел, как и взгляд. В нем больше не было и намека на веселье минутной давности.

Артем бросил неспокойный взгляд на шефа.

— Что здесь делать Диме? Он бы прятался. Вам показалось.

Проведя еще несколько минут, углубившись в свои мысли, Яр моргнул, выдохнув.

— Да, показалось.

Ему часто казалось в последнее время, что Дима где‑то здесь, рядом. За плечом, у подъезда, рядом с офисом. Стоит и смотрит. Так, как смотрел, выходя из его кабинета в последний раз три года тому.

Мотнув головой, Самарский окончательно вернулся в реальность.

— Саша снова с Самойловым?

— Да.

— Хорошо, — Ярослав не думал, что после встречи под дверью Снежаны будет еще когда‑то считать такое состояние дел «хорошим», но сейчас было именно так. Лучше пусть будет с ним, чем постоянно бояться, что до нее доберется Дима.

* * *

— Снежа, ты чего задумалась? — к Ермоловой подошла Аня, щелкнула несколько раз пальцами, привлекая внимание начальницы. Она уже трижды задавала ей один и тот же вопрос, а ответа так и не получила.

— А? — Снежана вздрогнула, возвращаясь в реальность, попыталась сфокусировать взгляд на подчиненной, понять, что пропустила.

— Ты меня пугаешь, Снежа. То ходит темнее тучи, то улыбается окну… У тебя все нормально? — Аня наградила подругу встревоженным взглядом.

— Все хорошо, — осознав, что действительно улыбается, Снежана заулыбалась еще шире.

— Ну, смотри… — решив, что вразумительного ответа дождаться ей не суждено, Аня вернулась к своим делам, давая возможность Ермоловой и дальше витать в облаках. В пушистых, мягких, окрашенных розовым, облаках, вместе с миленьким единорожком, пускающим мыльные пузыри. Или что там происходит на облаках влюбленности?

Такой… влюбленной… Аня не видела Снежану еще никогда.

Правда, и сама Снежана не сказала бы, была ли она когда‑то так влюблена. Наверное, в шестнадцать была. Возможно, даже еще больше, просто тогда это казалось нормальным. Глупые улыбки, вздохи, фотографии под подушкой и вечные воспоминания о поцелуях были нормальными, а теперь, когда стукнуло двадцать пять, пожалуй, вести себя нужно иначе. Серьезней, что ли. А не получается.

Не получается не возвращаться мыслями к человеку, который утром завез на работу, который вечером заберет, который поцелует, спросит, соскучилась ли она за ним. За человеком, которому она скажет «да» и не солжет.

С момента их ссоры на дороге, ее откровения, усталого примирения, а потом сумасшедшего утра прошло три недели. Три недели встречаний, звонков, переписки, провожаний до порога ее квартиры и… неуходов.

Как сказал Самойлов, ему так спокойней. Знать, что днями она в офисе, вечерами с ним, а ночами… тоже с ним. Раз она не хочет обзаводиться охраной, менять квартиру, охранять ее будет он сам. Этому противиться девушка даже не пыталась. Как‑то не хотелось. Видеть его рядом — хотелось, а спорить — нет.

Кроме того, это ведь не то же самое, что жить вместе. Так, проводить время… Много времени… Практически все время… Но не больше.

Иногда, он все же уезжал, но в таких случаях всегда звонил и слушал сначала ее невнятный лепет, потом тихие зевки, а потом уже и ровное дыхание. Но чаще оставался. Волновался. Хотя Снежане искренне казалось — зря. Дима так и не объявился. Не звонил, не возникал на пороге, даже во снах не являлся. А Снежана ведь ждала. До сих пор злилась, до сих пор хотела высказать в лицо все, что одним утром он сам поселил в душу сестры. Только Марка она не хотела во все это впутывать. Не нужно. Он как‑то неожиданно стал «хорошим» в ее жизни, и девушке совсем не хотелось марать это «хорошее» в грязь, оставленную другим человеком.

От мягких расспросов Самойлова она всегда увиливала, пыталась отвлечь, сменить тему, иногда просто уйти. Чаще всего удавалось, но скорей не потому, что она преуспевала по всем вышеперечисленным пунктам, а потому, что Марк соглашался отступить, чтоб потом вновь попытаться… И когда‑то ведь получится. Когда‑то она расскажет. Вот только зачем это ему? И ей?

Все так неопределенно хорошо, что, кажется, одно неловкое движение, резкий порыв ветра и это «все» разрушится. Он пропадет или она сорвется, и все… А так не хочется.

Посмотрев на часы, Снежана начала собираться. Скоро за ней снова заедет Марк, отвезет куда‑то поужинать, а потом к ней. Вопрос лишь в том — останется ли сам. Хотя сегодня четверг, по четвергам он обычно остается, уезжает же на выходных. Снежана даже когда‑то пошутила, что выглядит так, будто у него есть жена и любовница, при этом жене достаются будние дни, а любовнице посвящены выходные. Шутку Марк не оценил, помрачнел, вот только причины такой реакции узнать, Снежане было не суждено.

— Скучала? — Самойлов стоял у машины, дождался, пока девушка подойдет, притянул к себе, оставил на губах поцелуй, а потом открыл дверь, пропуская вперед.

— Скучала, — ответила она уже устроившись в машине.

— Я тоже, — на этот раз, мягкие губы коснулись щеки, а потом Марк захлопнул дверцу, направляясь в обход машины.

Как ни странно, сегодня гулять ее не повезли. Марк выглядел очень уставшим, чуть нервным, резким. Обычно, он ведет себя куда спокойней.

— Что‑то случилось? — заметив такую перемену в нем, Снежана попыталась завести разговор о причинах.

Случилось это у входа в супермаркет, в который они заехали, чтоб забить вечно пустой холодильник хоть чем‑то.

— С чего ты взяла? — натужно улыбнувшись, Марк притянул ее к себе, поцеловал, а потом направился вглубь рядов, продолжая обнимать девушку за талию.

— Ты какой‑то… не такой, — пока мужчина забрасывал в корзину всякий съедобный хлам, которому суждено было стать их ужином, Снежана не отводила глаз от его лица. Он часто морщился, хмурился, то и дело сжимал челюсти так сильно, что их должно было бы свести.

— Глупости, — отмахнувшись, он продолжил заниматься закупками, явно надеясь, что девушка отстанет.

— Марк… — вот только Снежана не хотела отставать. Она хотела другого. Хотела иметь возможность помочь. Если не делом, то хотя бы словом. Он ведь о чем‑то думает, чем‑то озабочен, о чем‑то переживает.

Остановившись, девушка сняла руку мужчины со своей талии, потянула вырвавшегося вперед Марка на себя, прося обернуться. И он обернулся. Не сразу, сначала застыл на несколько секунд, потом забросил в корзину банку то ли с оливками, то ли с ананасами, тяжело вздохнул, а потом обернулся.

— Что, Снежа? — и в голосе, и в глазах было столько усталости, что Снежане вдруг захотелось его просто пожалеть. Не задавая вопросов и не требуя ответов. Просто обнять.

— Может, ну его? — девушка кивнула на корзину. — Я не голодна, давай просто поедем домой…

Он опешил. Кажется, ожидал не этого. Да и она планировала сказать что‑то другое. Но уже не важно. Разговор можно перенести.

— Нет уж, голодать я тебе не дам, — складка между бровей мужчины разгладилась, он вернулся на шаг, снова поцеловал Снежану, а потом подтолкнул вперед, заключая в ловушку между своими руками и тележкой. — Бери, что нужно и поедем.

На покупки они потратили рекордно мало времени. Скорей всего, дело в том, что в них не было и намека на системность. Уже стоя на кассе Снежана судорожно соображала, что можно приготовить из этого набора и осознавала, что понятия не имеет, а Марк…

Он снова углубился в свои мысли. Стоял рядом, вроде бы обнимал, даже иногда наклонялся, чтобы поцеловать в макушку, коснуться дыханием виска, прижимал к себе ближе, но мысленно был где‑то далеко — далеко. Приблизительно так же, как днем Снежана летала в облаках, так и он сейчас парил в каких‑то далях, но в отличие от нее, на его облаках вряд ли паслись единорожки. Слишком встревоженный взгляд для единорожьих облачков.

— Идем, — во второй раз завести разговор о том, что его гложет, Марк тоже не дал. Только схватил с кассы пакеты, сделал вид, что не заметил, как Снежана набирает полную грудь воздуха, готовясь попытаться разговорить его еще раз, и помчал вперед, в надежде, что до того, как они доберутся к машине, девушка забудет о своих намерениях.

О намерениях она не забыла, но вновь решила повременить. Теперь уже до квартиры.

— Выбери какой‑то фильм, а я пока тут сам… — сняв пиджак, закатав рукава, Марк начал разбирать продукты. Против прямого «посыла» возражать Снежана не стала. Пожала плечами, вышла из кухни, оставляя его наедине с собой.

Ей тоже иногда хочется побыть одной. Это нормальное желание. Непонятно девушке было одно — зачем приехал, если теперь сторонится? Странно…

Ужин был готов уже через час, фильм выбран еще быстрее, а потом они устроились на диване, наблюдая за тем, как перед их глазами разворачивается трагедия одной отдельно взятой семьи. Фильм получился не слишком развлекательным.

Снежана давно уже наелась, как оказалось, в молодые люди ей достался еще и очень неплохой повар, а теперь лениво перекладывала остатки салата из одного края тарелки в другой, то и дело поглядывая на мужчину. Он молчал, тоже не ел, только колупал приборами им же приготовленную фасоль, время от времени вскидывая взгляд на экран. Происходящее там его явно не увлекало. Жаль. Фильм‑то хороший.

И именно в этот момент терпение у Снежаны закончилось. Девушка поставила на журнальный столик свою тарелку, потом отобрала приборы у не ожидавшего такого поворота мужчины, водрузила туда же, а потом устроилась на коленях Марка так, чтобы одновременно закрывать затихший после нажатия на пульт телевизор и лишать любой надежды на отступление.

— Ты чего? — он явно растерялся, напрягся, вскинул на девушку удивленный взгляд.

— У меня тот же вопрос, Марк. Ты чего? — Снежана сложила руки на груди, упираясь в мужчину серьезным взглядом. Выглядела она скорей всего никак не угрожающе, скорей комично или на худой конец интригующе. Но об этом Марк умолчал, впрочем, на вопрос отвечать он тоже не спешил.

— Зачем ты выключила? — сделав вид, что его по — настоящему увлек фильм, а девушка незаконно лишила возможности продолжить просмотр, Марк наклонился вперед, надеясь завладеть пультом. Не получилось, Снежана толкнула Самойлова в грудь, заставляя снова откинуться на спинку дивана.

— Чтоб поговорить. И даже не пытайся делать вид, что ты смотрел. Ты даже не вспомнишь название фильма.

Марк открыл было рот, собираясь возразить, но быстро сдулся. Название‑то он может и вспомнит, вот только на этом все и закончится. Кадр с названием — последнее, что он видел прежде, чем нырнуть с головой в мысли.

— Что случилось, Марк? Почему за весь вечер ты сказал в общей сложности слов десять, что тебя волнует?

— Что меня может волновать? — Марк поступил не слишком мудро — попытался отшутиться. Получилось наиграно и ненатурально. Теперь скривилась уже Снежана.

— Кто я для тебя, Марк?

— В смысле? — в который раз за вечер, мужчина опешил. Брови поползли вверх.

— Ну, кто? Объясни, я не понимаю. Я не собираюсь обижаться, просто мне интересно понять. Если только для секса, то ты чистой воды идиот. Слишком сложный вариант выбрал, проблемный, я бы сказала. Если для секса и телячьих нежностей, тоже не то. Я не по нежностям с определенных времен. Сам же говорил, что со мной нужно разговаривать. Делиться. И если я вижу, что тебе плохо, я спрашиваю почему. И тут у тебя два варианта, либо отвечать, либо не попадаться на глаза, когда плохо. Сразу предупреждаю, второй мы сейчас обсуждать не станем. Ты уже попался.

— Зачем тебе чужие проблемы? — Марк слушал ее молча, внимательно, не отводя глаз.

— Мне не нужны чужие проблемы. Мне нужны твои.

— Поверь, они тебе тем более не нужны… — мужчина попытался элементарно сбежать. Выровнялся, сомкнул ладони на талии Снежи, сделал попытку снять ее с себя, но девушка не дала.

— Марк, — ее голос отдал сталью. Так она тоже умела. Не все же ему одному наседать с расспросами.

— Ну что? — сдаваясь, Марк разжал руки. — Что, Снежа? Хочешь, чтоб я посвящал тебя в проблемы на работе? Тебе интересно будет слушать о том, что нам поставили партию бракованной металлочерепицы?

— А ты злишься из‑за черепицы?

— Я не злюсь.

— Злишься, — чем больше он упирался, тем больше Снежане хотелось докопаться до истины. Не из любопытства. Она просто интуитивно чувствовала, что это нужно обоим. Ему станет легче, а ей… Наверное, легче не станет, но станет «ближе». — Весь вечер злишься, Марк. Смотришь сквозь людей, предметы и злишься.

— Глупости.

— Глупо — вести себя как упертый баран, вот это глупо. А делиться переживаниями с вроде бы близким человеком, ни разу не глупости, Самойлов. Или не близким? Или все‑таки секс и только?

— То, что ты делаешь в данный момент, очень напоминает мне секс, Снежана. Секс… мозга.

— То есть поссориться для тебя проще, чем поделиться своими проблемами? — к чему ведет он, Снежана понимала. Он готов уйти от темы любыми способами. Вот только осознание этого еще сильней подстегивало. Вскрыть, спровоцировать, узнать… что‑то.

— Ты сейчас серьезно? — Марк окинул девушку скептическим взглядом. — Я уже три недели пытаюсь узнать, откуда в твоем доме оказался наркотический склад, а ты мне говоришь о нежелании делиться проблемами? Не смешно, Снежка.

Девушка сжала губы в тонкую линию, принимая ответ. Это действительно было так. Она требовала от него признаний, при том, что сама предпочитала скрытничать. Нечестно. Но свои тайны открывать она все еще не собиралась.

— Зачем ты тогда приехал? Позвонил бы, сказал, что не в настроении, а потом сидел бы сам и сверлил темноту суровым взглядом. Думаешь, обиделась бы? Нет. Просто не чувствовала бы себя такой идиоткой. Не способной никак помочь…

Бросив последнее слово, Снежана отвернулась. Странно получилось, но в горле почему‑то стал ком. Девушка не привыкла чувствовать себя беспомощной, а сегодня вечером была именно такой. Видела, что ему плохо, что его что‑то тревожит, а сделать ничего не могла. А когда пыталась, получала щелчок по носу.

— Ты чего? — такой реакции Марк явно не ожидал. Снежана и сама не ожидала. Уже не вспомнила бы, когда в последний раз плакала. А тут слезы сами выступили на глазах, готовые в любой момент сорваться в вольный полет. — Вот, глупая.

Не чувствуя сопротивления, Самойлов прижал ее к себе, ближе к сердцу, а потом начал водить по волосам, целовать куда доставал, укачивать. Будто она плакала… А она ведь не плакала… Просто слезы непонятно откуда взялись, да и не ее это слезы вообще.

— С тобой мне хорошо, Снежка… С тобой я обо всем забываю, обо всех проблемах. И приехал потому, что только с тобой так спокойно, понимаешь, глупая?

Отвечать Снежана не спешила. Обвила шею мужчины руками, вскинула голову, чувствуя, что в глазах все равно стоят слезы, а потом просто кивнула. Действительно глупая. Глупая, до сих пор ждущая подвоха. Что он что‑то недоскажет, пропадет, предаст, забудет. Как же это сложно…

— Пошли спать, — Снежану на несколько секунд поставили на пол, а потом вновь подхватили на руки, направляясь в спальню. — Только слез нам здесь не хватало.

По дороге до кровати, Марк снова целовал, что‑то говорил, что‑то нежное, смешное, наивное, серьезное. Разное. Оставив ее саму на какое‑то время, вернулся в комнату, выключил давно уже немой телевизор, потом вновь вернулся. Но продолжать разговор не спешил. Сначала, Снежана подумала, что боится… Испугался ее почти что истерики, а потом поняла, что нет, не боится. Просто думает.

Мужчина сам снял покрывало с кровати, дождался, пока Снежа заберется под одеяло, потушил свет уже здесь, но сам не лег. Сначала прошел круг почета по комнате, потом сел на край кровати.

— Ты ведь почти ничего не знаешь обо мне, Снежка. — Это не был вопрос. Он утверждал. — А в жизнь пустила… Неужели не страшно? — Снежана видела, как он оборачивается, устремляет взгляд на нее. — А вдруг у меня жуткие скелеты в шкафу? Вдруг прошлое страшное? Или настоящее? Почему ты мне доверяешь?

Снежана не ответила. Сама не знала почему. Не знала, почему в свое прошлое посвятила с такой легкостью, и почему при этом ей совершенно все равно, что было в его прошлом. Ей важен он сейчас.

— Тебе не нужны мои тайны, Снеж, поверь, — он склонился к ее лицу, касаясь губами полуоткрытых уст. — Они не такие красивые, как твои. Нет там романтики. И прости за вечер. Просто с тобой мне действительно лучше. Спокойней… Я не думаю постоянно о том, что где‑то там, сейчас… — он не договорил. — Прости.

— Это как‑то связано с той женщиной? Той… На парковке? — Снежана не знала почему, но тот случай так до сих пор ее не отпустил.

— Да, — Марк кивнул.

— Кто она для тебя?

— Никто, — мужчина ответил не задумываясь.

— А почему тогда…

— Не нужно, Снежа. Правда, не нужно, — он снова отвернулся, встал с кровати, прошел еще один круг по комнате. Его будто ломало. Наверное, с наркоманами так, когда они без дозы, когда на месте не усидишь и идти некуда.

— Марк, — девушка окликнула его, чувствуя, что он снова ныряет с головой куда‑то в себя, глубоко, на самое дно.

— Что? — он остановился, обернулся к ней.

— Ты сказал, что со мной тебе лучше?

— Да, — мужчина кивнул как‑то неуверенно, видимо, ждал подвоха. Но здесь подвоха не было.

— Тогда будь со мной. Прямо сейчас.

В расспросах она сегодня не преуспела. Но как‑то неожиданно для самой себя получила что‑то большее. Осознание того, что не только она нуждается в нем как в панацее. Не только ей с ним хорошо. Ему тоже.

В их отношениях, брать суждено не только ей, а отдавать — не только ему. Ей тоже есть чем поделиться, а он готов это принимать.

Заснули они тесно прижавшись друг к другу. Они больше не говорили, просто лежали и слушали щелчки секундной стрелки часов.

С ней Марку действительно становилось спокойней. Волнение оставалось, и пусть пальцы то и дело чесались взять в руки телефон, позвонить, разбудить, убедиться, что все хорошо, а еще лучше уехать в ночь и забрать, но он держался. Нельзя. Пока нельзя. Еще совсем чуть — чуть и спокойно будет постоянно, а не только с пятницы до вторника. Еще совсем немножко и главная проблема в его жизни пропадет. Совсем чуть — чуть.

Снежана глубоко вздохнула, а потом совсем затихла в его руках, уплывая куда‑то на волнах сна.

Вот только одна проблема сменит другую. Марк сильно сомневался в том, что Снежана примет его вместе со всеми тайнами. Она ведь сама сказала, что ей не нужны сложности, а это не просто сложности.

* * *

Марк не сказал бы точно, в какой момент заснул. Это случилось где‑то между раздумьями о сложностях и приоритетах.

А вот проснулся он от неожиданного шума. Резко открыл глаза, поднялся в кровати, прислушался.

— Что это? — глухой после сна голос Снежаны звучал испуганно.

— Понятия не имею, но надеюсь, не то, что я думаю…

Глава 18

Самойлов взял в руки травматику, которую лично купил для Снежаны после того, как обнаружил у нее арсенал наркотиков, направился к двери, пытаясь не шуметь.

— Марк, — он не заметил, когда девушка успела встать, нагнать его у двери, придержать за руку, в которой он держал пистолет.

— Все хорошо, будь здесь, — он снял с себя трясущуюся руку, коснулся поцелуем горячего лба.

Мужчина сильно надеялся, что она послушает.

За дверью что‑то грохнуло, явно не самый легкий предмет полетел на пол. Потом еще раз и еще. Если до этого момента в Марке еще теплилась надежда на то, что ему померещилось, теперь сомнений не осталось — в квартире кто‑то есть.

— Будь здесь, ясно? — он снова обернулся, окинул взглядом лицо Снежаны, сейчас казавшееся белее мела, дождался, когда девушка кивнет, а потом дернул ручку.

* * *

— Херов сказочник, — Ждан устроился на диване, закинув ноги на журнальный столик. Им даже не пришлось взламывать квартиру, у Кубы были ключи. Единственное о чем он просил, захлебываясь собственной кровью, чтоб девочку не трогали. Идиотина. Прятать наркоту в доме сестры — такое даже для воспаленного мозга ширяющихся слишком. А этот придурок вроде не употребляет.

— Нет, Ждан. Здесь тоже нет.

На дело он отправился лично. Решил развеяться. Кроме того, дело ведь не пыльное, а посмотреть на родственницу Кубы было даже интересно. Нет, убивать он ее не собирался, может только так… посмотреть.

Но с каждым разом, когда его ребята выворачивали наизнанку очередной выданный Ермоловым тайник и он оставался пуст, Ждан начинал злиться.

— Вот сука, — Ждан схватил найденный на столе пульт, запустил его о стену, с наслаждением отмечая, как он разлетается на две части. — Он что, решил нас на**ать? Я ж его урою, гниду.

Сергей и еще двое, занимающиеся поисками, не ответили, продолжая раскурочивать комнату.

Они не ставили на то, что сделают все тихо и уйдут незамеченными. До таких мелочей им было пофигу. Что им может сделать какая‑то девка? Вызвать милицию? Так это уже ее проблемы. Лучше ей сделать вид, что ее здесь вообще нет. Во всяком случае, пока они не добрались до спальни, а там уже всякое может быть… Ждан усмехнулся, прикидывая, кому именно придется расплачиваться за то, что братец — кролик его разозлил.

— Ждан, там ничего… — еще один охранник вошел в гостиную из кухни. А отчитываясь, пытался не смотреть в глаза шефа. Слишком явственно в них зажигалось бешенство.

— Урою, суку, — сбросив на пол все, что хранилось на журнальном столике, Ждан резко поднялся с дивана, делая шаг в сторону спальни.

Когда дверь открылась практически перед его носом, даже расстроился, что побудка сестренки Кубы не будет такой эффектной, как он рассчитывал, вот только последний шаг навстречу к ней сделать не смог. Опешил. Ждан опешил.

* * *

Сложить два плюс два Марк смог даже спросонья. Обычные воры сюда не сунулись бы — слишком мала вероятность того, что они заинтересуются именно этой квартирой. А эти… гости пришли за наркотиками, Самойлов знал точно. Вот только Ждана увидеть не ожидал. Кого угодно, но не Ждана.

— Какими судьбами, Самойлов? — первым пришел в себя именно он. — Кого — кого, а тебя увидеть не ожидаааал… Удивил…

Ждан растерялся и это ему не понравилось. В груди начала вскипать злость теперь уже на того, кто стал причиной растерянности.

— У тебя есть три минуты на то, чтоб забрать своих огрызков и пропасть с глаз долой. Ясно? — сейчас Марк жалел только о том, что в руках у него всего лишь пневматика. С такими ублюдками эта игрушка не поможет. А желанию прострелить Ждану колено или что‑то более чувствительное жило в нем уже очень давно.

— Ты такой грозный, Марк, я почти испугался… — мужчина усмехнулся, картинно подрагивая. Но важным показателем было не это, а то, что его охрана застыла, ожидая дальнейших указаний. Продолжать обыск они не рисковали. Это хорошо.

— Две, — Марк сделал шаг из спальни, провоцируя Ждана отступить. Он поддался.

— А то что, ментов вызовешь? Или из этой пугалки палить будешь как бешенный? Ты ж вроде теперь серьезный дядя, Самойлов, не по статусу с такими как мы тягаться.

— Здесь нет наркоты, Петя, — Ждан скривился. Не любил, когда к нему обращаются по имени. Предпочитал оставаться Жданом, серьезным авторитетом и грозой тех, кто в теме.

— А с чего ты решил, что я ищу наркоту? Может, я к девушке на свиданку явился… — Ждан заглянул за плечо Марка.

Кажется, Снежана свое обещание не исполнила. Не смогла оставаться в комнате и ждать. А теперь подошла, вцепилась мертвой хваткой сзади в горловину футболки Марка, будто боялась, что пропадет.

— Снежана, да? — рыжий подмигнул испуганной девушке, с удовольствием отмечая, что на скулах Самойлова ходят желваки.

— Я не знаю, кто вы, но здесь нет наркотиков. — Снежана слышала их разговор, не все понимала, лишь суть, но ей казалось чертовски важным вмешаться.

— Ну, так это не проблема, можем познакомиться, вот только Марк сейчас отойдет в сторонку, и мы обязательно познакомимся, правда, Марк?

— Я скорей тебя урою, Петя, понял? — отходить Самойлов не спешил. Только пистолет сжал в руке сильней. Стрелять из него возможно смысла и не было, а вот заехать гниде по морде было бы отлично.

Ждан усмехнулся, но предпринимать ничего не стал. Пока, ситуация его забавляла. А когда перестанет забавлять… Не зря ведь он кормит хлебом такую ораву прихвостней. В чем, в чем, а в «разговорах» с Марком у них большой опыт.

— Скажи, друг мой, а что ты делаешь тут посреди ночи? Еще и в компании такой очаровательной девушки, — от очередного брошенного через плечо Марка взгляда, Снежану передернуло.

Ей не нравился этот человек. Пугал, вселял желание дернуть‑таки Марка на себя, а потом захлопнуть дверь спальни перед носом рыжего ублюдка, и забаррикадироваться так, чтоб в нее никто не смог попасть. Но Марк не дал бы. Стоял будто каменное изваяние, перекрывая собой вход в комнату и закрывая ее саму.

— В комнату уйди, пожалуйста, — и даже когда он обратился, вроде бы к ней, Снежана не сразу это поняла. Тон не изменился, был таким же холодным и жестким, а взглядом Самойлов продолжал сверлить ночного гостя.

— Марк…

— Слушайся Марка, девочка, он знает, что говорит, — перебил ее уже Ждан… Или Петя, Снежана так и не поняла, как его называть.

А потом Марк сделал шаг в гостиную, захлопывая дверь перед ее носом. Опять. Как тогда, с Ярославом. Но тогда не было настолько страшно. За него не было настолько жутко.

* * *

— Уверен, что девочка не рванет вызывать ментов? — Ждан усмехнулся, отметив такой приступ заботы.

— Не мои проблемы, Петя, у тебя осталась минута на то, чтобы свалить из квартиры.

— Перестань пугать меня, — Ждан отмахнулся, возвращаясь к дивану. Вновь забросил ноги на журнальный столик, оглянулся на Самойлова, улыбнулся, а потом дал отмашку своим людям продолжать. — Мне нужен мой товар. Я найду его, а потом спокойно уйди. Не ссы, не трону я твою девочку. Если только она сама не захочет… Мы ведь помним, твои девочки обычно не против лечь под меня…

Улыбка Ждана стала откровенно издевательской, а Марк сжал челюсти до крайности, заставляя себя сдержаться и не наброситься на урода. С четверыми он не справится, а потому нужно терпеть. Снежана пострадать не должна.

— Тут нет наркоты, я уже сказал.

— Ты сказал, что нет… А другой человек сказал, что да… Куба, знаешь такого? — Ждан смахнул с плеча несуществующую пылинку, делая безразличный вид. — Вот, видишь, ты не знаешь, а твоя девочка знает. Мило, да? Ты что, специально выбираешь таких?

Ждан видел, что доводит Марка до белого каления. Видел, что тот пытается сдерживать и жутко хотел спровоцировать. Раньше это ведь было забавно. Когда Самойлов кидался на него с кулаками, даже пару раз метелил, пока Ждан не стал умней и не обзавелся охраной. А сейчас ему хотелось посмотреть на то, как метелят уже Марка. Хотелось получить хоть какую‑то компенсацию, ведь даже он уже понял — здесь товара нет.

— Ждан, все чисто, — о пол грохнулась коробка с фотографиями, на которую Дима тоже указывал как на тайник. Они не нашли ничего. Ни грамма. Ни в одном указанном месте, ни там, куда указок не было.

— Я смыл всю дурь в унитаз.

— Вот как? — Ждан картинно вздернул бровь, переводя взгляд с Сергея на Марка. — Ты смыл мою дурь в унитаз? Любишь рисковать, Марк?

— Ищи того, кто оставил ее здесь и разбирайся с ним, Ждан.

— Разберусь, непременно разберусь. Куба будет приятно удивлен, что о его девочке… так заботятся. Вот только вряд ли обрадуется, что теперь он торчит мне уже в два раза большей суммой.

— Это не мои проблемы.

Марк не моргая следил за тем, как Ждан поднимается с дивана, кивает ребятам, отдавая какой‑то приказ. Один из них сделал шаг в сторону спальни.

— Наркоты. Тут. Нет. — Марк понял, что они собираются искать еще и там. Но позволять этого не собирался.

— Ну, так мы убедимся, что нет.

— Попытаешься — пожалеешь.

Что он мог противопоставить четверым, скорей всего вооруженным, мужикам? Вряд ли его угроза сама по себе звучала бы так, как ему того хотелось. Но продолжать напирать Ждан не стал.

— Не смотри на меня так, не трону я твою девку, успокойся.

— Не тронешь. Потому, что прямо сейчас возьмешь своих гавриков и свинтишь из квартиры.

— Перестань ты уже угрожать, — Ждан скривился, отворачиваясь от Марка. — Что ты сделаешь мне? Из этой пукалки пальнешь? Так потом я достану свою и тоже пальну.

— Ты пришел за наркотой? Ее тут нет. Разбирайся с тем, кто дал наводку.

— Так вроде ж уже решили. Разберусь. Только пушку‑то убери, а то поранишься еще… — Ждан снова кивнул охранникам, теперь явно командуя следовать за ним.

А вот куда? Марк вновь напрягся, готовясь к тому, что они опять направятся в сторону спальни. Напрягся, готовясь защищать и защищаться. Не впервые. И без шансов тоже не впервые.

Но защищаться не пришлось. Мужчины вышли из гостиной, прошли к двери, один из бугаев открыл ее.

Видеть их от двери спальни возможности не было, потому Марк подошел к арке, ведущей в коридор.

Охранники вышли, а вот Ждан почему‑то медлил. Застыл на пороге, обернулся, в очередной раз расплылся в улыбке, не обещающей ничего хорошего.

— Если бы знал, что встречу тебя здесь, спросил бы у Котенка, что тебе передать… — кулаки Марка непроизвольно сжались, а кровь застыла в жилах. — Но ничего, завтра скажу, а еще скажу, что Марк передавал ей поцелуй, ты же не против?

Марк рванул в сторону Ждана, осознавая, что планку снова рвет. Петя получит что хотел — Самойлова наверняка сейчас отметелят, но ему всего лишь нужно раз достать до морды этой гниды. Один раз. Разбить нос в кровь. Всего‑то.

Марк остановился в последний момент, затормозил на расстоянии полуметра, сверля урода полным ненависти взглядом, но сдержался. Нельзя. Этого делать нельзя.

А вот Ждан был разочарован. Хмыкнул, пожал плечами, а потом развернулся, выходя из квартиры.

— Но можешь не волноваться, сегодня Лена вроде бы в адеквате, воет песни, готовит обеды, по головке гладит малую, сказки рассказывает. Ненавижу это. Мне больше нравится, когда она под кайфом… Наверное, поэтому она почти всегда под кайфом…

Тяжелая дверь хлопнула, скрывая непрошеных гостей в темноте этажа. А Марк… Он стоял посреди коридора, сверля взглядом пространство перед собой и чувствовал, как из легких с воздухом вырывается жидкий огонь. Хотелось убивать. Не гипотетически, а одного конкретного человека. Размазать о стену, выбить дух, прострелить сначала щиколотку, потом колено, потом отстрелить достоинство, и так далее. Пока не перестанет скулить и просить о пощаде.

— Сука, — а единственное, что Марк позволил себе сделать — врезать кулаком в стену, давая себе хоть немного разрядиться. Хоть самую малость.

А потом он дождался, пока дыхание выровняется, пока кровь перестанет клокотать, пока сможет управлять лицом, и направился к спальне. Снежану пугать еще больше он не собирался. Ей и так хватило.

* * *

Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги. Рядом лежал разблокированный телефон. Видимо, хотела куда‑то позвонить, но не решилась.

Марк вошел неслышно, притворил за собой дверь, какое‑то время просто стоял над ней, разглядывая лишенное всяких эмоций лицо, а потом опустился рядом на кровать, притянул к себе, спрятал трясущиеся пальчики в своем кулаке, попытался поделить теплом, чувствуя, как по телу Снежи проходят волны дрожи.

— Они ушли, все хорошо, — сначала Марку показалось, что она и не слышит его вовсе, раскачивается в такт с ним, прижимается сильно — сильно, но не слышит.

— Откуда ты знаешь их? — оказалось — ошибся. За внешней отчужденностью скрывается мысленная буря. Она думала — думала — думала, пыталась все понять, сопоставить. Но получалось не слишком хорошо.

— Это то, о чем я тебе говорил, Снежа, у меня интересное прошлое. — Странно, но шутить над собой силы у него были. Жаль, одними шутками здесь не обойтись. — Лучше скажи мне, какого Кубу они ищут и почему этот Куба прячет наркоту у тебя?

— Куба? — Снежана встрепенулась, вскинула непонимающий взгляд на Самойлова. — Они искали Диму… — а потом снова отвернулась, устремляя взгляд в никуда. — Это мой брат.

Отвечать Марк не спешил. Кивнул, попытался переварить, осознать. Ее поведение было понятным. Он тоже скорей всего пытался бы защитить близких в такой ситуации… Хотя почему пытался бы? Он и пытался. Вот только ее тактика оказалась проигрышной. Она была уверена, что со стороны брата ей ничего не угрожает, но не была готова, что за наркотиками может прийти и не брат. От мыслей о том, что было бы, не окажись рядом Марка, Снежану передернуло.

— Я вспомнил, — почувствовав это, Марк прижал девушку к себе еще ближе. — Ты звала какого‑то Диму во сне, тогда, на базе.

Снежана кивнула. Это было миллион лет назад. Когда ее жизнь еще отдаленно напоминала нормальную. Когда ее еще не макнули с головой во все это дерьмо.

— Странная закономерность, Снежка, обо всех окружающих тебя мужчин, я почему‑то узнаю от тебя только во сне.

Голос Марка звучал спокойно, ласково и очень тихо. Совсем не так, как он еще недавно говорил с «гостями». Но больше всего Снежану убило то, что у него были силы шутить… После всего, у него остались силы на шутки.

Снежана обернулась, положила голову на плечо Марка, тяжело вздохнула. Были бы слезы, наверное, заплакала бы. Но слез не было. Ни слез, ни сил, ни мыслей. Пустота везде.

— Они больше здесь не появятся. Обещаю.

Закрыв глаза, Снежана рвано вздохнула.

— Спасибо.

— За что? — Марк усмехнулся. Что‑что, а благодарности слушать он не планировал. Думал, что она испугается, выставит за дверь, бросит в лицо закономерными обвинениями, а она благодарила.

— Если бы не ты, я не знаю, что со мной было бы.

— Не думай об этом.

Марк чувствовал, что кожа Снежаны снова покрывается мурашками, а по телу проходит дрожь.

— Спасибо, — не зная, что еще сказать, она затихла.

А сам Марк продолжать разговор не спешит. Ей лучше просто заснуть. И она обязательно заснет, после такого‑то стресса. Вот только завтра появятся вопросы. И откуда он знает ночных гостей, и что значили некоторые их слова. Завтра будет много вопросов, ответы на которые ей не нужны. И это пугало уже Марка. Чертов Ждан.

* * *

Как бы Снежана не сопротивлялась, уверяя, что не сможет заснуть ни за что и никогда, пережитый стресс дал о себе знать. Словно по мановению волшебной палочки она погрузилась в сон, а потом так же внезапно проснулась. Марка рядом не было.

Мужчину она нашла на кухне. Найти его было крайне необходимо, ведь проснулась Ермолова с главным вопросом на уме:

— Что они сделают с Димой, Марк? Это ведь от его наркотиков мы избавились. Он теперь в опасности?

Марк внимательно ее выслушал, переварил услышанное, убедился, что ему не мерещится, а потом хмыкнул, качая головой.

— После всего случившегося тебя волнует, что они сделают с тем, кто напичкал твою квартиру наркотиками, а потом дал наводку, где именно их искать?

— Это мой брат.

Снежана стойко выдержала непонимающий взгляд Самойлова, даже не скрытый гнев в его голосе не заставил засомневаться. И это, кажется, разозлило его больше.

— Знаешь, что я сделал бы с твоим братом, попадись он мне в руки? — отодвинув чашку с кофе от греха подальше, Марк облокотился о стол руками, вставая со стула. — Я бы дал ему в морду, а потом сдал в милицию. Таким как он должны заниматься соответственные органы.

— Что они с ним сделают? — Снежана понимала причину его гнева и свою вину перед ним тоже ощущала, готова была услышать, как далеко она может идти вместе со своими придурошными родственниками, но прежде должна была услышать ответ на этот вопрос.

А Марк долго молчал. Злился, смотрел на нее исподлобья, не отрываясь, плотно сжав губы и раздувая ноздри при каждом вдохе.

Сколько всего он хотел ей сейчас сказать. Сколько всего должен был сказать. Объяснить, насколько участие в подобных играх опасно, под какую угрозу братец поставил ее жизнь, но проблема в том, что она все это понимала, но все равно волновалась за того ублюдка.

— За это его накажут.

Увидев реакцию на свои слова, Марк разозлился еще больше. Испугалась. Дурочка, за того, кто так ее подставил, испугалась больше, чем за себя вчера.

— Я должна связаться с теми людьми, — Снежана подошла к столу, протянула телефон, который держала в руках, подняла на Марка просящий взгляд.

И если сначала он не понял, что именно девушка от него хочет, когда понял…

— Ты совсем с ума сошла? — он в два шага облетел стол, сильно встряхнул ее за плечи, выдирая телефон из рук и пряча в карман. — С кем ты собралась связываться?

— Ты ведь знаешь этих людей, просто дай мне контакты кого‑то из них, я объясню, что Дима не виноват, это я…

— Дурочка, — ее еще раз тряхнули, не дав договорить. — Не лезь в это!

— Не хочешь мне помогать, я сама найду то, что нужно.

— Не смей! — раньше Марк не позволял себе повышать голос. А тут практически сорвался на крик. Вот только толку от этого не было никакого. От Снежаны слова отскакивали, как от стенки горох.

Девушка хмыкнула, но отвечать не спешила. Это взбесило еще больше — лучше б спорила, а так намного хуже. Она не станет возражать, вместо этого дождется, пока из него выйдет вся спесь, а потом все равно сделает так, как посчитает нужным.

И единственное, что он мог сделать в этой ситуации — то, что зарекался никогда больше не допускать. Он ведь искренне считал, что дверь в тот мир за ним закрыта давно, что пути назад нет, что больше ничто не сможет заставить его вернуться к тем людям. Он так на это надеялся…

— Я сам все сделаю.

Глава 19

Единственное условие, которое Марк поставил перед Снежаной — не встревать. Он дал слово, что узнает, что с Димой, но требовал больше не поднимать эту тему и даже не пытаться самой сделать шаг в ту сторону. Он сам все выяснит, а потом сам же поделится с ней.

Сложней всего было убедить ее, что за такое не убивают. К сожалению, Марк отлично знал — убивают. И за меньшее убивают. Но еще он знал Ждана, который если раньше и сделал бы это (прикончил дилера, проворонившего товар), теперь не станет. Теперь, когда увидел Марка рядом с сестрой этого дилера, решит придержать того, кому головы все равно не сносить. Мало ли… Вдруг подружка уговорит Марка вступиться за брата. Увидеть Самойлова просящим, в своих должниках — то, что согрело бы Ждану душу куда лучше, чем немедленная расправа над Димой.

Самойлов прекрасно все это понимал и ненавидел ситуацию, в которой оказался. Заочно ненавидел Диму, втянувшего их во все это, себя, не настоявшего на том, чтобы Снежана уехала на какое‑то время из квартиры, Ждана, за то, что тот никогда не упустит возможности заполучить Марка в должники. А еще он тянул время, как мог. Снежана держала слово, не задавая вопросов, а он не торопился лезть на рожон. Ждан сам свяжется с ним. Непременно свяжется.

Достаточно много времени ушло на то, чтоб Снежана перестала вздрагивать от посторонних звуков. Но с этим она справилась. Хотя скорей всего из‑за того, что неистово хотела доказать Марку — с ней‑то ничего страшного не случилось. С кем не бывает? Чтоб ночью в твою квартиру вламывались неизвестные по наводке братишки…

Марку безумно хотелось познакомиться с этим уродом. Познакомиться и хорошенько врезать несколько раз за то, что было бы, не останься он у Снежаны той ночью.

Прошел день, потом еще один и еще, самой Снежане начало казаться, что все случившееся — ужасно реалистичный сон. Но даже после всего, бросать квартиру она не согласилась, а стоило Марку заикнуться о подобном, напоминала, что он сам пообещал, что те люди сюда больше не явятся. Не то, чтоб она сильно держалась за квартиру, за свои вещи, нет. Просто в ее жизни и так было слишком много изменений, переживать которые легче в родных стенах. Все, на что она согласилась — оборудовать квартиру более надежной защитой.

Марк скрежетал зубами, но настаивать не смел. Куда легче было бы настоять на переезде к нему, чем в съемную квартиру. Конечно, она сопротивлялась бы, говорила, что это рано, что они встречаются всего месяц с небольшим, что это слишком, но сопротивляться ей не пришлось. Марк не предлагал. С нее хватит стрессов и без его проблем.

А потом у нее появились заботы, способные хоть чуть — чуть отвлечь от происшедшего. Ей предложили устроить выставку. Изначально, Снежана собиралась отказаться, но совершила непростительную ошибку — сказала Марку.

— И что ты? — в тот вечер они снова были у нее. Марк готовил, а она накрывала на стол. Сказала о возможной выставке невзначай, между делом, скорей для очистки совести.

— Ничего, сказала, что скорей всего не получится… — забрав из рук мужчины тарелки, Снежана направилась к столу. Поставила их, скептически осмотрела получившуюся экспозицию, зажгла свечу, чуть подвинула вазу с фруктами, и только потом вернулась в кухню за вином и бокалами.

Марка девушка застала в двери. Он преграждал собой путь, сложив руки на груди.

— Почему не получится? — карие глаза смотрели на Снежану серьезно, даже немного сурово, а ей не пришло в голову ничего лучше, кроме как передернуть плечами.

— Это все глупости, Марк. Раньше я грезила выставками, даже проводила одну, а теперь понимаю, что это напрасная трата времени и сил. Ну что она мне даст? У меня и без этого достаточно клиентов…

Отступить, Марк отступил, пропуская Ермолову на кухню, но провожал ее слишком уж серьезным взглядом, чтобы Снежа смогла посчитать тему закрытой.

— Ты же хочешь ее провести, — кажется, за достаточно короткое время, Марк успел неплохо ее изучить.

Хотела… Когда позвонила, услышала, что это возможно, сердечко затрепетало, даже дыхание на какое‑то время сперло, но разум быстро отрезвил. Снежана вспомнила прошлую свою выставку и поняла, что повторения не хочет. Вспомнила, как высматривала одно единственное лицо поверх голов, как до последнего надеялась — Ярослав придет, а он не пришел. Возможно, выставка была вполне удачной, во всяком случае, разгромных отзывов Снежана тогда не прочла, но осадок остался.

— Я очень хочу есть, Марк, — девушка сняла с подставки бокалы, схватила бутылку с вином, а потом подошла к продолжающему стоять в проходе Самойлову, поднялась на носочки, чтобы оставить на губах сурового мужчины поцелуй, направилась в гостиную, надеясь, что тему развивать он не станет. Но с этим не сложилось:

— Мы не договорили, Снежа, — он проводил ее долгим взглядом, а потом решил, что свою интуицию стоит слушать. Сейчас интуиция говорила, что выставка ей нужна.

Уговоры заняли у Марка не один день. Доходило даже до ссор, Снежана злилась, отмалчивалась, артачилась, наседала в ответ, но, в конце концов, сдалась. И пусть благодарности Марк не услышал, это ему было не нужно. А вот видеть, как она ныряет с головой в подготовку, как светятся ее глаза во время работы, как она загорается, стоит задеть тему предстоящей выставки — приятно.

Ему даже несколько раз доставалась роль эксперта, он участвовал в выборе снимков. Правда Снежана быстро дала отставку молодому человеку, стоило понять, что объективным быть у него не получается, а хвалебных эпитетов он знает слишком много.

В конце концов, было решено, что он понижается до независимого консультанта, но главная его роль в другом — он уже с десяток раз поклялся, что будет на выставке.

* * *

— Ты прочел те материалы, которые я отправила? — Саша сбросила теперь уже плащ, поставила на угол стола Марка сумку, извлекая оттуда новую папку, потом подошла к Самойлову, протянула фолиант ему.

На умоляющий взгляд мужчины она не отреагировала никак.

— Если нет, тебе же хуже, теперь читай еще и это. — Сегодня она была как никогда по — деловому серьезной. С такой, с ней лучше не спорить, а потом Марк кивнул, устраивая папку поверх своих документов.

Проследил взглядом за тем, как Саша снова обходит стол, а потом начинает кружить по комнате, Марк вздохнул. Сейчас она очень походила на Снежану, которая так же кружила, закусывала губу, щурилась, размышляя о чем‑то.

— Котенок сейчас у тебя?

— Нет.

— С Леной? — Саша остановилась, повернулась к нему.

— Ну а с кем еще? — Марк грустно улыбнулся.

— Как она?

— Понятия не имею, — Марк встал, тоже обошел стол, устроился на столешнице. — В последний раз мы общались с ней, когда она умоляла дать ей деньги.

— И ты дал?

— Конечно, дал, Саша. Если не помнишь, я плачу алименты, и это были алименты. Вот только пойдут деньги не на леденцы.

— Уже скоро, Марк, совсем скоро, — Саша подошла, положила руку на плечо Самойлова, чуть сжала, делясь силой и уверенностью.

— Да, скоро, — вымучено улыбнувшись, Марк кивнул.

— Главное, не давай малейшего повода усомниться в том, что тебя не связывает с ней и ее проблемами ничего. Это важно.

Самарская будто почувствовала, что именно сейчас угрожает им больше всего. Озвучила то, что волновало и самого Марка.

— Жданов вышел на меня… Через Снежану.

Саша сощурилась, не до конца понимая смысла слов.

— Брат Снежаны, моей Снежаны задолжал Жданову. Он на счетчике. И Ждан знает, что этот урод связан через сестру со мной…

— И что Ждан? — Саша сглотнула, предчувствую, что ответ ей не понравится.

— Пока ничего. Держит его где‑то, ждет, когда я созрею с ним связаться, он никуда не спешит.

— А откуда ты знаешь?

— Старые знакомства, Сашка, — Марк снова хмыкнул.

— И что ты собираешься делать?

— Выйти на связь, — ухмылка стала совсем грустной. — Не оставлю же я подыхать его, какой бы гнидой он не оказался. Все же брат… И я пообещал.

— Он много должен?

— Думаю, дело не в деньгах. У них разборки посерьезней, придурок пытался обмануть Ждана. Хотел развести его, инсценизировать кражу товара, а потом прибрать его к рукам. Ждан просек, нашел, пока не убил.

— Так может он и не станет?

— Он просто ждет, пока я засуечусь. Хочет заполучить меня в должники.

— Не смей, Марк, — Саша впилась взглядом в лицо мужчины, вновь сжимая пальцы. — Не смей этого делать. Не впутывайся в это, хотя бы сейчас!

— Я пообещал.

— Это плохо.

— Сам знаю, — Марк взял в руки карандаш, сосредоточил все свое внимание на нем. Плохо… Не то слово. Меньше всего ему сейчас нужны были разборки со Жданом. И вытаскивать из проблем гниду — брата любимой тоже никогда не сходило в его планы. Но он пообещал, а слово перед Снежаной собирался сдержать.

— Я попытаюсь сделать все быстрей, насколько это возможно, конечно.

— Спасибо, — Марк был благодарен Саше за то, что не стала сыпать предупреждениями и перечнем возможных негативных последствий его действий. Их‑то он знал сам, и от этого легче не делалось.

— Ладно, тогда слушай, что мы имеем на данный момент…

А на данный момент они имели много чего. Саша говорила не менее получаса, прохаживая вдоль стола, обращаясь к нему и мимо, несколько раз прерывала пламенную речь, чтобы ответить на звонки, забывала, к чему говорила то или это, а потом судорожно вспоминала. Но по прошествии этого времени, даже скептик — Марк был практически уверен, что им все удастся. Если бы еще не попутные проблемы…

— Ну что? — Саша закончила, выдохнула, несмело улыбнулась, готовясь выслушать суровое резюме «клиента».

— Если бы я решал…

Марк осекся, заслышав стук в дверь, а потом дверь в кабинет открылась.

Продолжение от 04.06.

* * *

Раньше, Снежана предпочитала не являться на работу к Марку. Тот был не против, просто ей не сильно хотелось создавать повод для сплетен, да и от возможности повстречаться с Мариной Снежана была не в восторге.

Но сегодня повод был особенным. Ей привезли готовый каталог с перечнем выбранных работ, а терпеть до вечера, чтоб показать его Марку, девушка не могла.

Даже позвонить, чтобы предупредить о приезде не хватило терпения. Дождаться разрешения зайти в кабинет тоже.

— Снежа? — Марк удивился. Судя по всему, не ожидал. Резко встал со стола, направился в ее сторону.

Но его удивление — ничто по сравнению с тем, что испытали девушки, в один миг застывшие.

— Ты чего? — Самойлов подошел к ней, обвил талию, коснулся губ, осознавая, что она напряжена до предела, заглянул в лицо.

А потом Марк сам себя обругал, понимая, что именно не так. Саша…

— Добрый день, — первой в себя пришла Самарская. Даже улыбнулась, правда потом резко занялась сборами.

— Добрый, — следя за тем, как Саша подходит к дивану, берет с него плащ, потом возвращается к столу, чтобы взять стоявшую там сумку, Снежана пыталась судорожно сообразить, понять, что именно прервала.

— Я помешала? — Снежана поймала настороженный взгляд Марка, обращаясь скорее к нему, но ответила ей снова Самарская.

— Нет, конечно, нет… Я уже ухожу, — Самарская прошмыгнула мимо, дернула ручку, явно намереваясь сбежать как можно быстрей. Но в последний момент она запнулась, оглянулась на Самойлова. — Проводишь меня, пожалуйста?

Марк перевел взгляд с Саши на Снежану и обратно. Ждал реакции. Но ее не последовало.

Оставив Снежану в кабинете, он вышел вслед за Самарской, а Снежана… Она как‑то забыла, зачем вообще приехала.

* * *

— Снежана Ермолова, это и есть твоя Снежана? — Саша остановилась только у выхода из здания, а заговорила, убедившись, что подслушивать их некому.

— Да.

— И это ее брат… — договорить она не смогла, слишком много мыслей скопом роилось в голове.

— Да.

— О господи, — закрыв рот рукой, Саша прислонилась к стенке. С лица сошла краска, а в глазах вспыхнул невообразимый спектр эмоций.

— Что случилось? Воды? — заметив такую перемену, Марк сделал шаг в ее сторону.

— Нет, — но девушка быстро взяла себя в руки, выровнялась. — Нет, все хорошо. Я пойду.

Она не дожидалась прощальных слов, даже не оглянулась. Слетела с лестницы, направилась к машине.

Саша ожидала всякое, но не того, что Дима вернется в ее жизнь таким образом.

* * *

Марк отсутствовал всего минуту, но Снежане хватило этого времени, чтобы прийти в себя.

Стоило мужчине затворить за собой дверь в кабинет, как его настиг вопрос:

— Что здесь делала Самарская?

— Заезжала по делам, — Марк пожал плечами, будто это было совершенно не важно.

— Я не знала, что у тебя есть какие‑то дела с Сашей.

Жутко не хотелось скатиться до скандала, но в голову настойчиво лезли вещи, которые заставляли что‑то внутри клокотать.

Саша… Недомолвки… Ее молодой человек… Когда‑то такое уже было. Закончилось очень плохо.

— Не бери в голову, — а Марк, вместо того, чтобы объяснить, почему‑то решил, что может перевести тему. — Ты что‑то привезла? — он вернулся к столу, взял из ее рук каталог, принялся его листать, делая вид, что не замечает пристального направленного на него взгляда.

— Что у вас за дела, Марк? И почему ты хранишь в машине ее фотографию? — воспоминание о снимке, найденном когда‑то в бардачке, стали еще одной причиной для сомнений.

— Какую фотографию, о чем ты? — девушку не спешили награждать внимательным взглядом, продолжая с интересом изучать брошюру со снимками.

— Я видела у тебя в машине фотографию Саши с ребенком. Что она делает у тебя? Что вас связывает, Марк?

— Ничего такого нас не связывает, — отбросив наконец‑то каталог, Марк удостоил Снежану взглядом, быстрым и нервным.

— А не такое, связывает? — с каждым его уклончивым ответом, Снежане все больше хотелось узнать правду. Желательно, до смешного простую и логичную. Потому что слишком много сомнений возникает от незнания.

— Дела.

И все. Больше, вытянуть из него не получилось ничего. Ни о фотографии, ни о Саше, ни о делах. Он не ответил прямо ни на один поставленный вопрос, а поставлено их было много.

— Самарский не против ваших… дел? — бросив вопрос напоследок, Снежана собиралась уйти, хлопнув дверью. Он не мог не понимать, что его недомолвки провоцируют сомненья, основанные не прошлом опыте. Должен был понимать, а он продолжал увиливать, заставляя сомневаться еще больше.

Уйти не удалось, Марк поймал девушку у самой двери, притянул спиной к груди, наклонился к уху.

— Стой, не злись, — мужественно вытерпел тычок в торс. — С Александрой Самарской меня связывают дела. Просто дела, Снежка. Не придумывай глупостей.

— Какие, Самойлов? — развернувшись, девушка снова вскинула голову. — Скажи мне, какие дела? Неужели так сложно? В моей прошлой жизни ты похозяйничал неплохо, а вот я о тебе не знаю практически ничего. Что у тебя за дела с Самарской? Почему у тебя хранятся ее фотографии? Что за женщина испортила наше первое свидание? Почему за все время нашего знакомства я ни разу не была у тебя? Хоть на один вопрос ответь, Марк.

Он долго молчал, видимо, выбирая, какой из вопросов для него наиболее безобидный.

— Саша помогает мне в одном деле. Давно, задолго до нашего знакомства. Это связано с… — он запнулся, в попытке подобрать правильные слова. — Это связано с моим прошлым, ну и… будущим, надеюсь.

От его объяснений понятней не становилось только еще путаней.

— Если ты считаешь это объяснением, ты ошибаешься, — Снежана сняла с себя руки мужчины, вновь повернулась к двери.

Нет. Больше свои ошибки она повторять не будет.

— Позвони, когда будешь готов отвечать на мои вопросы.

Не давая себе времени передумать, Снежана вылетела из кабинета. Постоянно требовать искренности от нее и при этом не открываться в ответ — совсем не то, что нужно их отношениям. Это понимает она, должен понять и Марк.

Лучше б она позвонила, предупредила, лучше б вообще не ехала. Тогда оставшийся день смогла бы думать о чем‑то, кроме как о том, что может связывать Марка с Самарской. Даже заснула Снежана в тот день с мыслями о том, что еще раз не переживет. Еще одного предательства, теперь уже от Марка, не вынесет.

* * *

Самойлов появился на ее пороге уже на следующий вечер. Появился он, цветы, его виноватый взгляд и извинения… Причем скорей всего, он даже не понимал, за что извиняется, ведь посвящения Снежаны в подробности своих отношений с Самарской после извинений не последовало.

Цветам была найдена ваза, скорбному взгляду мужчины — даже кислая улыбка, но на душе легче не стало.

— Я посмотрел буклет, Снежка, — Марк вел себя в тот вечер так, будто прощупывал почву. Смотрел с опаской, со всем соглашался и беспрекословно исполнял все указания. Скорей всего просто не верил, что происшедшее замнется так просто. Ожидал, что придется выдержать допрос, перетерпеть, в очередной раз извернуться, но этого не произошло.

Тянуть из него что‑то клещами Снежана не хотела. Это противно и требует слишком много сил и энергии, а их в последнее время было до крайности мало. Ее опустошила подготовка к выставке, а еще постоянные мысли о Диме. Свое слово перед Марком она держала — не встревала, даже не заикалась на этот счет, но это никак не влияло на то, что сердце рвалось от дурного предчувствия.

— Фотографии чудесные, — Марк поймал ее за руку, когда девушка проходила мимо, поддел подбородок пальцем, заполучил механическую улыбку и взгляд зеленых глаз, лишенный блеска.

— Спасибо, — увернувшись, Снежана забралась с ногами на кресло, нажала на пульт, давая звуку какой‑то глупой передачи заполнить тишину.

Она чувствовала себя странно. Не хотела, чтоб он вот так ушел, но и делать вид, что все хорошо — тоже не могла. Не хорошо. Ей не хорошо сразу по всем пунктам, по пункту доверия, по пункту возможности положиться на партнера, по пункту своей значимости в его жизни, а самое главное по пункту незнания, что будет дальше.

Если уже через месяц после начала их отношений у нее столько вопросов без ответа, то долго ли они протянут так дальше?

— Ты заболела? — Марк провел несколько минут, просто наблюдая за ней, а потом подошел к креслу, наклонился, коснулся губами лба, проверяя, не горячий ли.

Вместо того, чтоб ответить, Снежана мотнула головой.

Тяжко вздохнув, Марк на какое‑то время оставил ее в покое, но терпения надолго не хватило. Пялиться в ящик невидящим взглядом с дивана он смог минут двадцать, а потом снова встал, обошел кресло, в котором, прижав колени к груди, сидела Снежана, коснулся губами макушки.

— Давай поговорим.

Снежана хмыкнула. Это прозвучало, будто слова давались ему с ужаснейшим трудом. Будто она одним своим видом заставляла его откровенничать.

— Я устала, — освободившись от тяжести мужского подбородка на темечке, Снежана встала с кресла.

— Что не так? — выйти из комнаты Марк ей не дал. Преградил путь в спальню, всем своим видом выражая уверенность в том, что разговор между ними состоится.

— У меня, все отлично. А у тебя?

— Ладно, давай не так. Что не так у нас?

— У нас? Сам ответь мне на этот вопрос.

— Если б я понимал… — Марк провел рукой по волосам, всклокочивая вновь отросшую шевелюру. — Ты так обиделась на то, что у меня есть дела с Самарской?

— Да к черту твои дела с Самарской! — психовать Снежана не собиралась, но вскрик вырвался сам собой. — Меня бесит, что ты вечно что‑то скрываешь, Марк. До белого каления доводит! Зачем ты пришел?

— Видимо, чтоб услышать это…

— А раньше не догадывался?

— Догадывался, просто надеялся, что все не настолько…

— Не настолько что? Не настолько запущено? Даже больше, чем тебе кажется, Самойлов. Меня достали недомолвки, я ими уже наелась по самое горло. Не хочу больше. Не хочу догадываться, строить версии и сомневаться. Хочу просто знать, что, к чему и как. Или так, или никак!

— Сядь, — из мягкого, виновато — просящего, тон Марка вдруг стал приказным. Даже мысли о том, что приказу можно воспротивиться у Снежаны не возникло. Она опустилась на поручень дивана. — Ты сама говорила, что тебе не нужны сложности. Помнишь?

Поколебавшись несколько секунд, Снежана кивнула. Говорила.

— А теперь тебе нужны не просто сложности, теперь тебе нужны мои сложности?

— Мне нужна уверенность.

— В чем?

— В тебе.

— То есть ты во мне не уверена?

— Я не могу быть уверена в человеке, о котором ничего не знаю.

— Что именно ты обо мне не знаешь?

— Например, что тебя связывает с Самарской, и почему вместо того, чтобы просто ответить на этот вопрос, ты начинаешь артачиться.

— С Самарской меня связывает договоренность.

— Какая?

— Она помогает мне решить кое — какие мои проблемы.

— Какие?

— Связанные с прошлым.

— Хватит.

Снежана ударила себя по бедрам, подрываясь с дивана.

— Неужели ты сам не видишь, как это выглядит? Я тяну из тебя ответы по крупице. А ты изо всех сил сопротивляешься. Что у тебя за тайны‑то такие, Марк? И кем ты считаешь меня, что не можешь поделиться даже элементарными вещами?

— Зачем тебе мои проблемы, Снеж? Вот зачем?

— Да чтоб дурой себя такой не чувствовать! — Снежана вторично сорвалась на крик. — Знаешь насколько приятно лететь к тебе, чтоб поделиться новостями, а в кабинете заставать с человеком, который когда‑то сыграл не лучшую роль в моей судьбе?

Марк хмыкнул.

— Так проблема в том, что ты до сих пор чувствуешь что‑то к Самарскому? Поэтому так неприятно видеть Сашу?

Он слышал только то, что слышать хотел, или что слышать был готов. Видимо, до сих пор считал, что у нее остались чувства к Самарскому.

— Какой же ты дурак, Марк! К черту Самарского! Меня бесит, что я стояла там и понимала, что знаю о тебе даже меньше, чем посторонний человек. Вот уже больше месяца ты мне талдычишь о доверии, а сам?

Отвечать он не спешил. Свел брови на переносице, сжал челюсти так, что на лице заиграли желваки, взгляд тоже стал намного серьезней. Этот разговор явно был Самойлову не по вкусу, вот только особого значения это не имело. Снежана уже множество раз отступала, видя, как его начинает ломать, сама же заминала тему, но проблема в том, что ей не менее сложно жить в неизвестности, так же сложно, как ему открываться.

Но, кажется, он наконец‑то решился. Шумно выдохнул, а потом заговорил:

— Я совершил много глупостей, Снежа, пожалуй, больше, чем положено совершать, ссылаясь на молодость.

Он зашел издалека, но торопить мужчина Снежана не планировала. Пусть начинает хоть с библейских времен, главное, чтоб говорил.

— Когда мне стукнуло двадцать…

Снежана затаила дыхание, боясь спугнуть удачу. Наверное, в его глазах она смотрелась глупо: сама рвется в страшные (а по его мнению, судя по всему, его тайны действительно страшны) подробности жизни человека, и смотрит на него при этом не с интересом, а с самой настоящей надеждой… Надежной, что ничего не помешает раскрыться, что он не передумает, не увильнет, не отшутится. Пустой надеждой.

Чертов мобильный заорал на четвертом слове рассказа. Марк потянулся за ним во внутренний карман, извлек на божий свет.

— Марк, пожалуйста, — больше всего на свете Снежане хотелось, чтоб трубку он не взял. Сбросил, а потом они наконец‑то поговорили бы. Хоть раз в жизни.

На экран телефона они посмотрели одновременно. И если раньше Снеже просто хотелось, чтоб трубку он не взял, то стоило взглянуть на экран, это стало уже не желанием — необходимостью. Самарская в обнимку с девочкой, точь — в-точь как на фотографии из бардачка. Опять. А имя контакта… Захотелось одновременно заплакать и рассмеяться.

«Котенок». Чертов «Котенок».

— Марк, — теперь ей нужен был не просто разговор, ей необходимы были объяснения. Иначе недалеко свихнуться. Опять. От страха и боли. Опять.

А он взял трубку. Отступил, отвернулся, вышел в коридор, чтобы там поговорить.

Нет, все‑таки сначала придется высмеяться, а плакать можно будет уж потом. Чувствуя извращенное наслаждения из‑за того, как с каждой минутой на душе становится все гаже, а мысли строятся во все более логичный ряд, Снежана пошла в спальню.

Расстелила постель, переоделась в пижаму, заплела косу, все это сделала не спеша и, в общем‑то, больше даже не волнуясь. Не впервые ведь. Потушив свет, девушка забралась под одеяло. Пусть катится ко всем чертям. Главное, чтоб не зашел, не попытался оправдаться. Это все идиотизм и бессмыслица. Единственное, что нужно было ей — скинуть вызов. Он не скинул. «Котенок»…

— Черт, — уткнувшись лицом в подушку, Снежана надавила ладонью на грудную клетку, туда, где начало печь.

Зря она надеялась, что Марк испарится. У него, кажется, начисто отсутствует понимание, когда лучше просто пропасть.

Он зашел, опустился у кровати, коснулся рукой напряженной спины.

— Прости, мне нужно уехать.

И если бы не подушка, Снежане не удалось бы удержаться от смеха. Господи, как это знакомо… Как это больно!

Лучше б он не возвращался, лучше и в жизни‑то ее не появлялся. Лучше бы у нее еще оставалась хоть какая‑то надежда, что все может быть по — другому. Что тебе могут не предпочитать ничего другого. Что ты можешь быть чем‑то большим, чем удобный вариант.

От поцелуя в макушку девушку прошибло разрядом отвращения. Но повернуться и что‑то сказать напоследок она не могла. Только слушала шаги, щелчок этой двери, потом уже входной. Снежана подумала, что лучше бы он оставил ключи где‑то под ковриком.

Глава 20

Время до выставки пролетело незаметно. Последние дни мая слились в сплошную череду событий без права на сон и отдых. Снежана мчала в этом колесе, не сбавляя ритм, наслаждаясь сумасшедшей скоростью. На мысли времени практически не оставалось. Была только цель — провести выставку. Провести ее хорошо. Не провалиться, не сорваться, не оказаться слабачкой. Доказать себе, что способна на это. Способна даже тогда, когда на душе гадко.

Марк ничего не понял. Позвонил уже утром, сказал, что готов продолжить вчерашний разговор, сказал, что объяснит, почему вчера уехал, а Снежана пожала плечами, ответив, что сегодня она слишком занята.

Все нужно делать вовремя. И объяснять стоило вовремя, а не после ночи, которая выжгла в ней остатки надежды на будущее с ним. Она так не выдержит. Тянуть клещами каждую новую «тайну», а потом верить в объяснения, которые будут, несомненно, логичными, но такими лживыми, она не сможет.

Как когда‑то, в самом начале их истории, она снова начала избегать разговоров и встреч. Он ведь сам хотел, чтоб она взялась за выставку, а значит, должен был чинно кушать отказы от встречи с ним из‑за занятости проектом. И он кушал. Несколько первых дней явно чувствовал вину, готов был лететь куда она скажет, только бы объясниться, а потом перестал делать даже это. Нет, звонить‑то он продолжал, просто поднимать тему несостоявшегося разговора больше не спешил. Возможно, подумал, что она забыла, вздохнул облегченно, хотя вряд ли… Такого женщины не забывают.

«Котенок»… Снежану передергивало каждый раз, стоило вспомнить ту фотографию и ту запись. Дела… Что же у них за дела‑то такие? И почему эти дела вечно должны связывать Сашу именно с теми мужчинами, которых Снежана по глупости считает своими?

Об этом думать Ермолова себе запрещала каждый раз навечно и под страхом смерти. Запрещала, а потом думала, думала и думала.

Стоило только увидеть номер Марка во входящим, клялась попросить никогда больше не звонить на этот номер, но брала трубку и не решалась. Сама себя не понимала, но порвать с ним раз и навсегда не могла.

И самое ужасное, что он понимал: что‑то не так, но вот что же именно не так — понять не мог.

— Снежана, пообещай мне, пожалуйста, что после выставки мы поговорим.

Он не выдерживал ее односкладных ответов «да»/«нет» уже на второй минуте разговора. Начинал допрашивать, что именно не так, получал очередную порцию сухих согласий и отрицаний, а потом неизменно заручался словом о разговоре. Видимо, до сих пор хотел верить, что все дело в выставке, а не в них.

— Да.

Где‑то Самойлов явно сжал челюсти, сдерживая раздражение. Лучше б плюнул на все. Лучше б психанул и сам бросил все к чертям. Перестал звонить, писать, приезжать. Перестал вынимать душу. Наверное, именно этого Снежана и ждала. Что он сам покончит со всем, заберет все свои тайны и будет продолжать над ними чахнуть уже если не в гордом одиночестве, то точно без нее.

А вот он терпел. Выдыхал, брал себя в руки:

— Снежа, я обязательно буду на выставке, а потом мы поговорим. Я клянусь. Мы поговорим, я все объясню. Слышишь?

— Да.

В таком подвешенном состоянии они жили все время до выставки. До злосчастной выставки.

Снежана не знала, что пугает ее больше — само событие или разговор, который предстоит после.

Весь день, она потратила на мысли не о том. Не о том, что будет говорить в своей речи, не о том, с кем ей нужно будет переброситься парой слов, к кому подойти и кого поприветствовать, не о том, что родителей нужно забрать из аэропорта, и даже не о том, что на этой ее выставке не будет Димы. Нет. Весь день она провела с мыслями о вечернем разговоре. Все время до приезда в выставочный центр, все время после приезда, даже во время своей речи Снежана запнулась именно потому, что вдруг вспомнила о нем.

О том, кто обещал приехать.

— Снежка, как же мы гордимся, — стоило отзвучать аплодисментам, а людям разбрестись поближе к экспонатам, как девушку поймали родители. Родители, который даже не обиделись, узнав, что она забыла об их приезде. Списали все на занятость в связи с выставкой, а она побоялась посвятить их в истинную причину. Какой смысл, если истинная причина даже явиться не пожелала?

— Очень гордимся, доченька, — из маминых объятий девушка попала в редкие, и оттого еще более ценные, объятья отца.

— Спасибо, — Снежана прижалась к папе чуть сильней, чувствуя благодарность за поддержку, в которой сейчас так нуждается, а потом высвободилась. — Вы не устали? — она перевела взгляд с серьезного лица папы на улыбчивую маму, отметила, как синхронно они мотнули головами, отрицая, улыбнулась.

— Мы пойдем погуляем пока, а потом еще поговорим, хорошо?

Снежана кивнула, не желая их задерживать, а потом проследила за тем, как отец берет свою жену под руку, как проводит к ближайшему стенду, останавливается, что‑то говорит, потом слушает ответ, кивает, и гордится… Снежана точно знала — гордится ей.

Наверное, единственный люди, который гордятся ей в этой комнате — сейчас стоял у той фотографии. Глафира приехать не смогла, слегла с температурой, Дима — черт знает где, Ярослава она больше не ждала. Подруги были здесь. Не все, но были. Правда у каждой из них была масса вещей важней, чем гордость за нее. Марк… А Марк не пришел.

Резко развернувшись, Снежана направилась в сторону балкона. Захотелось выйти на свежий воздух.

Миновав зал, улыбнувшись несколько раз, пожав кому‑то руку, выслушав одно восхищение и сделав вид, что не слышит несколько окликов, девушка вышла через стеклянную дверь. Пока здесь не было никого. Люди не успели заскучать, да и в зале еще не было слишком душно.

А Снежане было и тошно, и душно, и заскучать она успела давным — давно. Не просто заскучать, затосковать. Затосковать настолько, что готова была сейчас выть на луну.

Все как тогда. Все точно так, как было три года тому. Почему‑то мужчины, которых она хочет назвать любимыми, обожают бросать ее в те моменты, когда так нужны.

Облокотившись о парапет, Снежана достала из сумочки телефон. Она слышала, как он время от времени начинал разрываться. Даже знала, кто это может звонить. Но не спешила брать трубку. Что он скажет? Что у него появились дела поважней? Вечером в четверг? После того, как сам больше месяца настойчиво талдычил о том, что важнее быть не может ничего? Она просто не выдержит подобного.

Пять входящих, несколько смс — сообщений, Снежана удалила их, не читая. Это все. Теперь — точно все. Если до выставки еще был мизерный шанс на то, что все снова станет хорошо, сейчас в подобное Снежана уже не верила.

Видела перед глазами красочные картинки того, на что именно ее могли променять на этот раз, и сжимала перила парапета все сильней. Телефон снова ожил и снова был проигнорирован. Дождавшись, пока он прекратит орать, Снежана выключила девайс к чертовой бабушке. Ей сейчас нельзя злиться и на балконе отсиживаться тоже нельзя. У нее выставка, событие, которого она ждала очень долго. И все мысли должно занимать именно это.

Вышла с балкона Снежана с полной уверенностью в том, что о Самойлове сегодня больше не вспомнит. Точно не вспомнит сегодня, а завтра… А завтра уже и разговаривать смысла не будет.

* * *

Выставка прошла. Прошла хорошо, успешно, удачно, чудесно, замечательно, намного лучше, чем первая, очень перспективно, необычно, на неожиданно высоком уровне.

Эти слова звенели в ушах, когда проводив родителей в гостиницу, Снежана ехала уже к себе в квартиру. Голова гудела, каждая шпилька в волосах чувствовалась так, будто они проникают прямиком под кожу, ноги ныли из‑за слишком высоких каблуков, глаза закрывались сами собой.

Приклонившись виском в холодному стеклу машины, девушка слушала восточные переливы, льющиеся из динамиков такси. С афтепати она сбежала непозволительно рано, сославшись на то, что давно не виделась с родителями, поручила все Ане и специально обученным людям, а сама сбежала. Сначала — действительно собиралась провести какое‑то время с мамой и папой. Совсем немного времени. Ровно столько, сколько потребует дорога до их гостиницы, а потом, распрощавшись с ними, попросила отвезти себя домой. Возвращаться к шумной компании совсем не хотелось. Хотелось снять платье, смыть с головы следы прически, избавить от тонны штукатурки на лице и спокойно уснуть.

Тяжело вздохнув, девушка открыла на миг глаза. Водитель ехал очень медленно. Она сама об этом попросила. Хотела иметь возможность собраться с силами, с мыслями. Гулять бы сейчас она не смогла, да и за руль сама бы не села, а среди близких не было человека, к которому она могла бы обратиться с такой просьбой. Нет, один, конечно, был. Раньше был. А потом он не пришел на выставку, и у него слишком много вещей, в который он настойчиво не желает ее посвящать.

Будто чувствуя, что ее мысли снова коснулись его, позвонил Марк. Телефон пришлось включить, ведь слишком многие в какой‑то момент захотели обменяться со Снежаной контактами. Как только это случилось, Самойлов снова начал названивать. И если раньше у Ермоловой еще были силы и упрямство постоянно скидывать. Сейчас они закончились.

Закрыв глаза, девушка приняла звонок.

— Прости.

— Не надо.

Слушать его извинения и оправдания сил тоже не было.

— Где ты?

— Еду домой.

— Я приеду.

— Не надо.

— Прости, я не имел права пропускать выставку.

— Не за что прощать, Марк. — Девушка сама удивлялась, как ее голос может звучать настолько спокойно. Видимо, все потому, что для себя решение она уже приняла.

— Поверь, если бы все зависело от меня, я никогда бы не…

— Не надо. Просто не надо, Марк.

— Нам нужно поговорить.

Снежана усмехнулась.

— Я не хочу больше говорить, Марк. Мне хватило. Ты не готов со мной говорить. Ты готов только слушать, учить и лечить. Так вот, не надо. Не надо нам разговаривать, и встречаться больше не надо. Ключи от моей квартиры можешь оставить в офисе в любое время, а ключей от твоей у меня никогда не было. Наверное, о причине этого ты тоже хотел бы поговорить, но я не хочу.

— Я приеду.

— Приезжай, я не открою. Спасибо тебе за то, что ты так много для меня сделал. Прости, что пришлось встрять в историю с Димой, я больше не жду твоей помощи. Можешь забыть о данном слове, я разберусь сама. А ты… Желаю разобраться со всеми своими тайнами.

Не дожидаясь ответа, Снежана снова скинула. Он наверняка нашел бы, что сказать. С него станется даже приехать, но сейчас девушке казалось, что это ничего не изменит. Ну нельзя постоянно идти против ветра. Нельзя. А в их отношениях ветер постоянно в лицо. С самого начала у них что‑то не складывалось. Причиной тому очень часто становились даже не они сами, а другие люди, но когда это повторяется раз за разом, рано или поздно устаешь. Хочется попасть в течение, хочется, чтоб тебя несло, а не постоянно сопротивляться, пробираясь через тернии. Вот только к чему? К звездам? К любви? Снежана знала, что такое любовь для нее. Любовь — это спокойствие, постоянство и надежность, уверенность в том, что рядом с тобой есть тот, на кого можно положиться. Тот, кому хочется доверять. Тот, для кого дико хочется быть такой же опорой. Она очень хотела любить Марка. А он к этому не готов.

— Приехали, — посчитав, что пассажир заснула, водитель такси повернулся, выводя девушку из раздумий своим негромким окликом.

Снежана встрепенулась, расплатилась, а потом, выбравшись из авто, направилась к подъезду.

* * *

Найти на кухне спиртное оказалось практически невыполнимой задачей. Во время «шмона», Марк как‑то между делом вылил в раковину к чертовой матери все, что хранилось в баре, а новое если и закупалось, то выпивалось сразу же. Сейчас, Снежане хотелось отвесить ему за это оплеуху. Сейчас ему в принципе хотелось отвесить оплеуху.

После получаса поисков, Снежана выудила‑таки на свет божий спрятанную в одном из верхних ящичков бутылку рома. Предпочитая не думать о том, сколько времени она там простояла, девушка со стуком опустила ее на стол, достала стакан.

Никогда раньше у нее не возникало желания пить вот так — наедине с собой, на кухне с выключенным светом, устроившись на табурете, поджав под себя ноги. Никогда раньше не хотелось, а сейчас Ермоловой казалось, что не выпей она, просто сойдет с ума.

Сделав глоток рома, девушка даже не поморщилась. Не важно, какой напиток на вкус, главное, чтоб вставило побыстрей, чтоб на душе стало легко — легко…

— Поздравляю тебя с успешной выставкой, Снежка, — чокнувшись с бутылкой, девушка снова поднесла стакан к губам.

Ведь действительно, не все так плохо! У нее по — прежнему есть работа, любимая, важная, нужная, интересная. А еще, можно завести собаку. Или кошку. Не важно. И эта самая кошка будет ждать тебя вечерами дома, а ты будешь ее кормить, гладить, играть, убирать… Когда она голодна, даже будет благодарно все эти ласки принимать. Что еще нужно для ощущения полноты жизни? Секс? Господи, да большинство мужчин наверняка не против одноразового развлечения. Стоит только поманить, и в сексе не будет никакого недостатка. Дети? Найти правильного донора, воспользоваться им, а потом растить себе детей, воспитывать под себя, и упиваться своим ни разу не одиночеством.

Щеки начали загораться, спиртное подействовало. Да и ход мыслей свидетельствовал о том, что ром сделал свое грязное дело. Сдался ей этот Самойлов с его вечными проблемами, с ее вечными проблемами, с их вечными проблемами. Она ведь на самом деле не смогла бы так жить и дальше. Значит, все сделала правильно. Ну так зачем теперь себя грызть? Почему не получается не грызть?

— Дура ты, Снежка. Полная дура.

С отвращением посмотрев на полупустой стакан, она отставила его, поднялась со стула. Сделала круг почета по кухне, нервно теребя полы домашней рубашки, а потом облокотилась о стену, испуская протяжный стон.

Дура. Полная и беспросветная. Потому, что уже жалеет о своих словах. Оставленный на столе телефон зажужжал.

На экране горел неизвестный номер. И если сначала Снежана подумала, что это может быть Марк, решивший попробовать счастье с чужого телефона, потом поняла, что нет. Такие приемы не для него. Скорей всего — какой‑то новый или старый знакомый с сегодняшней выставки.

— Алло.

— Снежана? — это был не голос Марка. Говорила женщина. Явно раздраженная, даже скорей всего злая женщина.

— Да.

— Отлично, — женщина, которая не слишком спешила представиться. — Надеюсь, ты дома? Потому что я сейчас стою под твоим подъездом и не уеду, пока мы не поговорим.

Снежана опешила. Встала со стула, подошла к окну. В голове крутилась сотня вариантов, кто обладает этим отдаленно знакомым голосом.

— Кто это? — козырек закрывал крыльцо подъезда, не давая увидеть, стоит ли кто‑то под ним.

— Это твоя личная чертова фея, Снежана, — ответ женщина процедила сквозь зубы. — Марина. Марина Самойлова. Кто же еще?

— Нам не о чем говорить.

— Девочка моя, я не для того сбежала ночью из постели мужа, чтоб сейчас развернуться и уехать обратно только потому, что какая‑то соплюха не желает со мной разговаривать. Так что оставь свои окончательные решения для Марка, а мне просто открой дверь. Иначе… Я весь подъезд разбужу. Даже не сомневайся, я могу.

Снежана почему‑то не сомневалась — разбудит, натравит на нее, устроит здесь же фаер — шоу, или еще какое‑то шоу, вызовет наряд, возможно не один… Эта женщина — сумасшедшая стерва. Бесстрашная и лишенная всяких тормозов.

— Вы в своем уме? Первый час ночи! Какого черта я должна пускать к себе незнакомых людей в такое время?

— Какие ж мы незнакомые, Снежана? Мы практически родные. По крайней мере, ты мне как родная. Даже ближе чем родная, и только поэтому я еще по — доброму прошу мне открыть, даю время, чтоб ты успела там прибраться, собраться, а не пользуюсь нагло украденными у Марка ключами. Так что открывай, девочка моя. Открывай. И поговорим.

Щеки Снежи снова загорелись, только теперь уже не из‑за рома. Теперь от гнева. Эта женщина конкретно бесила. Бесила настолько, что Снежана впервые в жизни готова была вцепиться ей в волосы и хорошо оттаскать за них.

Ничего не ответив, девушка скинула, а потом… Предвкушая грядущую встречу, направилась к двери, чтоб сначала нажать нужную кнопку домофона, а потом дождаться незваную гостью прямо здесь, в коридоре.

* * *

В квартиру Самойлова практически влетела. Она выглядела не так, как Снежана привыкла. Не было идеального гладкого хвоста, не было ровных стрелок и длиннющих ресниц, мягко очерченных бордовых губ тоже не было.

В коридор квартиры Снежи влетела не накрашенная, в то ли домашнем, то ли спортивном костюме, всклокоченная Марина.

— Ты что творишь, девочка? — а еще злая. Пожалуй, не менее злая, чем сама Снежана.

— Я что творю? — девушка с удовольствием отметила, как дверь за спиной гостьи хлопнула с грохотом, жалея только о том, что скорости ей придала не она. — Это ты что творишь? Какого черта ваша семейка шляется под моей квартирой ночами?

— Такого черта, что некоторые соплюхи и идиоты не умеют решать свои проблемы и поэтому решать их приходится мне!

— У меня нет никаких проблем. — Снежана выговорила фразу очень ровно и уверено. Скрывая, как неприятно, что Марк мог сразу же посвятить во все… эту.

— Да? — Марина усмехнулась. — Марк сказал так же, но только не проблем у вас нет, а мозгов. И именно из‑за этого проблемы как раз есть.

— Не ваше дело! — абсурдность ситуации зашкаливала. Снежана не могла понять, какого черта до сих пор слушает, как ее оскорбляют в собственной квартире.

— Сегодня утром еще было не мое. Днем тоже было не мое. Даже вечером было не мое. А вот ночью резко стало моим. Если ты надеешься, что сможешь меня выпроводить раньше, чем я скажу все, что думаю — ошибаешься. Так что перестань сопротивляться и готовься слушать, Снежана. Внимательно слушать.

Марина замолчала, в коридоре повисла напряженная тишина. Обе женщины сверлили друг друга взглядом, прожигали мысленные дыры в лице напротив, тяжело дышали и прекрасно понимали — легче сдвинуть с места дом, чем заставить сейчас Марину уйти.

— Не трать наше время зря, девочка. Идем.

Видимо, именно это Марина прочитала во взгляде Снежаны, так как первой расслабилась она. Расслабилась, а потом кивнула вглубь квартиры, приглашая Ермолову пройти туда.

— Дурдом, — бросив напоследок слово, которое лучше всего характеризует происходящее, Снежана мысленно плюнула на все, разворачиваясь.

Это семейка придурков. Каких‑то придурков — фанатиков, которым вечно нужно вламываться к ней ночами и требовать разговоров. Причем если Марк не относится к буйным, эта… Марина способна на куда большее.

Снежана не стала предлагать «гостье» чай, впрочем, как и ром. Прошла на кухню, плюхнулась на стул, сложив руки на груди. Хочет говорить? Пусть говорит. А как слушать ее и слушать ли вообще — это уже личное дело Снежаны.

Марина вплыла в комнату, осмотрелась, задержала взгляд на практически полной бутылке, хмыкнула.

— Расслабляешься после тяжелого рабочего дня? Слышала, что женский алкоголизм неизлечим?

— А вы знаете об этом из своего опыта? — в какой‑то момент Марина элементарно достала Снежану. Достала до такой степени, что подбирать слова при общении с ней больше не было ни сил, ни желания.

— Зачет, — лицо Самойловой расплылось в улыбке. Все в ее образе изменилось. Она больше не казалась такой всклокоченной, нервной, торопящейся. Стоило женщине добиться своего, как ее манера изменилась. Теперь она говорила уже не торопясь, так же не торопясь подошла к стулу, напротив Снежаны, бросила на него кофту, но садиться не спешила. — Что произошло у вас с Марком?

Снежана хмыкнула, отворачиваясь к окну. Это походило на сцену из дурацкого фильма. Когда мама пришла решать проблемы сына. Потому что сыну смелости не хватило.

— Думаете, я стану отчитываться перед незнакомым не слишком приятным мне человеком о том, что у меня случилось? — она резко повернулась в сторону Марины, чувствуя, как снова начинает злиться. Она надеялась, что своим безразличием и владением ситуации выведет из себя Самойлову, а пока получалось наоборот.

— Да нет, я просто так… из вежливости спросила. Можешь молчать. Я ж не полная дура, дважды два в голове сложить могу.

— Что вам нужно? Передайте Марку, что я не нуждаюсь в посланниках от него.

— Да он понятия не имеет, что я здесь! — Марина махнула рукой, не слишком заботясь о том, что перебивает собеседника. — Если б знал… тут‑то меня точно не было, дай боже, по земле еще ходила бы. Неужели ты так плохо его знаешь? — ударение на слове «так» заставило Снежану сжать челюсти еще сильней. Сознательно или нет, Марина надавила на больную точку. Она действительно практически его не знает, а он делает все, только бы так было и дальше.

— Не ваше дело…

— Да слышала я уже это, слышала, Снежана. И от тебя, и от него. Но знаешь, что самое смешное? Это ваше дело, но вы‑то его не решаете. Сидите… — Марина кивнула на нее. — Одна — здесь, в обнимку с бутылкой, другой — там, когда уезжала, вроде был без бутылки, но это пока. Объясните мне, это называется решать проблемы?

— Не ваше дело.

С каждым словом женщины напротив, Снежана злилась все больше. Наверное, потому, что достойно ответить не могла, а так хотелось.

— Ладно, успокойся. Я поняла, что говорить со мной ты не хочешь, потому можешь не отвечать. Сиди и слушай.

Марина сделала паузу, Снежане даже на секунду показалось, что Самойлова дает ей право отказаться, но эти сомненья Марина развеяла очень быстро.

— Хочешь, налей себе, я не против, главное — не вырубись на середине истории, повторяться очень не люблю.

— Еще одно слово и я сама позвоню Марку, чтоб он забрал вас отсюда.

— Позвонишь, девочка моя. Обязательно позвонишь! И он обязательно приедет, только я тогда уж сама уйду, своими ножками, пока есть такая возможность, а вы тут без меня разберетесь. Но это уже на ваше усмотрение, я не знаю, какие извращения вы предпочитаете.

Эта женщина абсолютно не видела берегов. Любой человек и за меньшее уже давно был бы спущен с лестницы, а она до сих пор здесь, и не просто здесь, она качает права и даже не помышляет о том, что что‑то может пойти не так, как она хочет.

— Что вам нужно? — а лучшим методом борьбы с такими, по мнению Снежаны, было дать возможность выплеснуть всю желчь, которая и так брызжет через край.

— Вот! Наконец‑то! Первый здравый вопрос за вечер. Мне нужно объяснить тебя кое‑что, что должен был бы объяснить Марк, но его ты слушать не захотела. Знаешь, в чем разница между нами? Он почему‑то считает, что люди имеют право отказываться его выслушать, а я считаю, что если мне есть что сказать, я должна это сделать или сдохнуть. Дохнуть мне рано, потому слушай, милая Снежана.

Выждав несколько секунд, скорей всего просто для пущего эффекту, Марина заговорила.

— Я знаю, что сегодня у тебя была выставка. Даже знаю, что Марк тебе клялся, что ни за что ее не пропустит. Еще знаю, что он таки ее пропустил. Ну и последнее, что я знаю, что ты попросила его больше не звонить. Спросишь, откуда я все это знаю? Я очень наблюдательна, Снежана. А особенно наблюдательно относительно тех вещей, которые касаются Марка. Наверное, это профессиональное. Я ведь изначально нанималась нянечкой для нашего милого мальчика.

Смотрящая до этого куда‑то в сторону, Снежана вдруг вскинула удивленный взгляд на Марину. Та это заметила, хмыкнула, но очередную колкость оставила при себе. Сейчас важней было закончить разговор, чем драконить девочку еще больше.

— Знаешь, как я оказалась нанята на должность секретаря твоего благоверного? Это было чертовски давно, Снежана. Почти десять лет тому. Когда нашему Маркуше было около двадцати, и Леонид решил, что мальцу пора приобщаться к делу. Тебе ведь было двадцать не так давно, правда? — Марина сощурилась, будто оценивая внешность Снежаны. — Помнишь, как это? Когда кровь бурлит, а вокруг столько всего. Когда весь мир на ладони, когда все удовольствия доступны, когда если любовь, то до смерти, а если ненависть, то навсегда? Все вы такие… Все мы такие. И Марк тоже был таким. Не просто «таким». Когда нам двадцать, мы такие взрослые, но такие дети. Обидчивые, максималисты, революционеры, а часто — просто придурки. Родители Марка развелись, когда ему было восемнадцать. Не надо смотреть сейчас на меня, — Снежана действительно смотрела, даже ухмылку не попыталась скрыть. — Я, пожалуй, не лучший человек из ныне живущих, но мужика из семьи я не уводила. Так что успокойся. Нет, они развелись без моей помощи. Мне даже не особо интересно почему. Так случается, люди разводятся. Причем, насколько я знаю, ни мать Марка, ни Леня по этому поводу особо не страдали. Разошлись мирно, каждый окунулся в свои интересы, Татьяна, мать Марка, вроде бы увлеклась какими‑то восточными учениями, укатила познавать дзен в Тибет, а Леня остался тут вместе с сыном. И тут началось самое веселое. Знаешь, почему? Леня с Татьяной не страдали, а вот Марк… Он у нас как раз из разряда максималистов — придурков. Он вызверился на отца, вызверился на мать, на весь белый свет за то, что они разрушили его идеальную семью. Ему было пофигу, что эта семья давно уже не идеальна, что держится она на одном честном слове, все было пофигу. Важно было только то, что он нуждался в семье. Нуждался, а ее разрушили, не спросив его разрешения.

Снежана открыла рот, собираясь что‑то сказать, но не решилась. Просить не посвящать ее в подробности жизни человека, к которому теперь не имеет никакого отношения? Спросить, к чему все это? Нет. Сейчас она готова была признаться себе, что хочет это услышать. Хочет узнать.

— Он связался с плохой компанией. Знаешь, как просто богатеньким мальчикам связаться с плохой компанией? На раз — два. Они ведь действительно чувствуют себя королями мира. Под дурью гоняют на своих тачках, припираются бухие в стельку на важное совещание, трахаются с такими же как они сами бухими и обкуренными бабенками в элитных туалетах. Поверь мне, я знаю все о жизни таких идиотов. Потому, что когда‑то пришла устраиваться на работу на место секретаря одного из них. Когда я познакомилась с Марком, он уже почти год жил… так. На собеседование со мной наш милый мальчик не явился, при мне послав отца на… Если честно, не помню точно куда он послал Леню, но помню, что тогда впечатлилась. В общем, на работу меня взяли, только попросили, помимо всего… максимально не давать ему встревать в неприятности. Конечно, толку от меня было не слишком много, но нельзя сказать, что не было вообще. Я пыталась, мне кажется, даже пару раз смогла вправить мозги этому умнику, правда ненадолго. Потом случилось то, что вообще не лечится. Случилась клиника — этот дурак влюбился. Мне кажется, это тоже была часть мести Лене за неизвестные грехи. Ох, как он таскался со своей шлюхой.

Снежана скривилась. Если она так называет бывшую влюбленность Марка, то как отзывается о ней? Хотя, какая разница?

— Она на самом деле была шлюхой. Хотя почему была? Она до сих пор остается шлюхой. А как еще назвать девушку, которая спит со всем, что может обеспечить ей кутеж в клубах и дозу кайфа в нужный момент?

Глаза Снежаны увеличились.

— Неожиданно, правда? — Марину сей факт явно обрадовал, она расцвела на глазах, осознавая, что ее история становится все более увлекательной. — Да, Снежка, они баловались всяким — разным, травой, иногда кое — чем посильней. Хотя баловались не все. Марк баловался, реально ведь ему это не нравилось, он просто из чувства протеста этим занимался, а вот Лена сидела на наркоте. А потом этот придурок заявился к отцу и сообщил, что женился. Отлично, правда? Привел домой это нечто, представив своей женой. Ошибка Лени в том, что он тогда не выгнал ее к чертовой матери. Ее не выгнал, а Марка не отходил хорошенько. Чтоб мозги на место встали. Он этого не сделал. Принял, смирился, на что‑то надеялся. Надежды оказались напрасны. Три года она трепала нервы всем нам. Три долбанных года вязала веревки из Марка, а вместе с ним и из Лени. По правде, устал Марк быстрей. Просто у нее в руках был рычаг, с которым бороться он не мог. Потому сначала упивался тем, как бесенеет отец, а потом понял, что сам попал в ловушку, предназначенную не для него. Он как‑то очень резко вырвался из болота, в которое сам же себя посадил, а потом долго и нудно пытался вытащить Лену. Лена — это его жена. Благо, жена бывшая. Вытащить ее он не смог, а потом она свалила сама. Нашла хахаля, который не будет спрашивать, зачем ей деньги. Который будет спокойно отстегивать на дозу.

— При чем тут моя выставка? При чем тут вообще мы?

— Ну, пожалуй, при том, что у Марка была веская причина пропустить твою выставку. А если не будешь перебивать, даже узнаешь, какая именно.

Перечить Снежана не стала. Очень хотелось, но больше все же хотелось узнать. Узнать больше о нем. Понять.

— У тебя ведь нет детей, правда?

Смутившись, Снежана мотнула головой.

— Я так и думала. Ну вот, а у Марка есть дочь. Катя. Котенок.

Не в силах вымолвить ни слова, не в силах пошевелиться, Снежана застыла, уставившись на Марину. Котенок.

— Угадай, с кем после развода остался ребенок? Ладно, я вижу, тебе не до угадываний, подскажу. Котенок официально проживает с Леной. С матерью — наркоманкой. Марк забирает ее только на выходные. На выходные она с ним, и он живет. Он спокоен, он почти счастлив. А потом он возвращает ее к матери, и начинаются муки.

— Почему он не заберет ребенка у матери?

— Это сложно. В это я посвящать тебя не стану. Если захочет, сам расскажет. Важно другое. Сегодня, Котенок снова была у матери. Он должен был исполнить данное тебе слово. Должен был приехать на выставку, поддержать, но… Как бы ты поступила, если тебе позвонил бы плачущий ребенок и сказал, что маме плохо, она не реагирует на оклики, просто лежит на кровати и смотрит в потолок? Как, Снежана? Помчала бы на выставку или спасать своего ребенка?

Ответить Снежана не смогла. Крутящееся в голове «я не знала» ничего сейчас не объяснило бы. Она ведь не знала потому, что не позволила рассказать. На этот раз она сама не позволила рассказать.

— Он поехал туда. Лена оклемалась. Опять. Но как по мне, лучше б не смогла. Так было бы спокойней, — Марина говорила ужасные вещи совершенно будничным тоном. — Котенка оставить там он не мог. Да и не стал бы. Потому привез ее к себе, вызвонил меня, попросил приехать, потому что должен был ехать к тебе. Потому что обещал. А дальше… Уж прости великодушно, но мы с Леней были на даче. Борис гнал, как мог, но я приехала к нему уже тогда, когда он звонил к тебе в сотый, а может тысячный раз. А потом мне сказали, что в моих услугах больше не нуждаются, так как теперь он абсолютно свободен. Я все понимаю, Снежана. Честно. Понимаю, что он должен был сказать тебе это все сам. Но не руби сплеча. Очень у многих поступков и бездействий есть свои причины. И лучше знать их, а не додумывать все самостоятельно.

— Почему он не сказал? — Снежана понимала, что вопрос не по адресу, но именно это сейчас ее волновало. Неужели думает, что она бы не поняла? Неужели считает настолько эгоистичной?

— Сколько вы встречаетесь, Снежана? Ну ладно, не встречаетесь, — Марина закатила глаза. — Встречаются лет в семнадцать — восемнадцать, а в вашем возрасте уже спят. Сколько вы спите вместе? Месяц? Полтора? Сколько раз на протяжении этого времени вы успели рассориться вусмерть и помириться? Хоть меньше, чем заняться сексом? Ну, так вот, он вряд ли думал, что ты готова принять не просто Марка, а Марка, отца ребенка — подростка.

— Господи, — Снежана закрыла лицо руками, погружаясь в свои мысли. Она ведь так часто талдычила ему о том, что не хочет сложностей, что отношения ей нужны не для этого. Он расценил это именно так. Решил, что его жизнь — те сложности, от которых ее можно оградить.

— Только не нужно впадать сейчас в истерику, — Марина, видимо, расценила ее поведение по — своему. Голос женщины стал настороженным.

— Он сейчас у себя? — подняв глаза, Снежана поймала удивленный ответный взгляд.

— Дома.

— Дайте мне адрес, я хочу съездить к нему.

— За руль я тебя не пущу. Еще чего доброго разобьешься, а мне потом отчитываться, — Марина отступила, преграждая путь. Такое впечатление, что прочитала в мимике и тоне Снежи слишком много решимости. Возможно, так и есть. Девушка просто поняла, что нужно наконец‑то все выяснить. Раз и навсегда. Все. Без утаек. Слишком они дорого могут стоить обоим.

— Я вызову такси, успокойтесь, — вскочив со стула, Снежана метнулась к двери. Сборы собрали у нее всего пару минут, на протяжении которых девушка то и дело ловила на себе странный взгляды Марины. То задумчивые, то удивленный. Она явно ждала чего‑то другого. Только чего именно — объяснять не спешила.

Уже натягивая на ноги кеды у входной двери, Снежана не выдержала. Выпрямилась, вопросительно выгнула бровь, сложила руки на груди, бросая на Марину прямой взгляд.

— Что? Что не так?

— Ничего, — впервые, в голосе Самойловой не слышно было насмешки, ноток истеричности и остроты. Женщина улыбнулась уголками губ, смотря перед собой абсолютно чистым взглядом. — Думала, что уговаривать тебя придется дольше.

И ответила без увиливаний, колкостей, хотя могла — Снежана знала точно.

— Если хотите, можете поуговаривать по дороге. Я не против.

Умиротворение Марины не передалось Ермоловой. В ней‑то сейчас клокотало море эмоций. Ей нужно было как можно скорей оказаться на пороге чужой квартиры.

— Перестань ты уже выкать, — пелена умиротворения тут же спала с Самойловой. Она скривилась, махнула рукой, а потом обошла Снежу, по — хозяйски распахивая перед ней дверь. — Не настолько я старше тебя, а чувствую себя какой‑то развалиной. — Кивнув на лестничную клетку, Марина скомандовала: — Идем.

— Подожди, — в последний момент, Снежана поймала женщину за руку. У нее остался еще один вопрос, который она хотела задать с момента, когда Марина появилась на ее пороге.

— Что? — Самойлова застыла, обернулась.

— А вам‑то… — скривилась. — Тебе‑то это зачем? Я почему‑то думала, что ты сама неравнодушна к Марку…

Марина хмыкнула.

— Знаешь, почему ты так думала? Потому, что думаешь обычно не тем местом. — Ответ получился очень грубым. Вполне в стиле Марины.

По правде, Снежана была готова даже к тому, что пояснения не последует. И съесть откровенное хамство тоже была готова, но Марина удивила.

— Я люблю Марка потому, что он такой, каким стал. Люблю, при этом, не представляя в своих сексуальных фантазиях, уж прости, в твоих соперницах я числиться не планирую. Я не буду распыляться здесь о дружбе между мужчиной и женщиной. Я его просто люблю. Не как мужчину, и не как сына. У нас с ним разница‑то в пять лет. Какой сын? Можешь не смотреть скептически. Если думаешь, что все бабье мира сохнет по твоему куску счастья, успокойся. У меня есть свой… кусок… — Марина запнулась, улыбаясь своим же словам.

Снежана явственно представила, как рассуждения о «кусках» предстоит выслушать Марку или еще кому‑то, кто является постоянным объектом оттачивания ее остроязыкого мастерства.

— У меня есть Лёня. Его я люблю по — всякому, и ни в ком другом не нуждаюсь. А если уж ты решила, что хочешь стать частью жизни Марка, могу еще доходчивей объяснить…

Про часть жизни Марка Снежана ничего не говорила. Но и протестовать не торопилась. Зачем она тогда мчит в ночь, если не для этого?

— У Лёни рак. Мы боремся. Марк об этом не знает, у него и так достаточно проблем. Лёня не хочет, чтоб он винил себя еще и в этом. А еще, Лёня хочет, чтоб когда он… — ровный голос Марины запнулся. — Если с ним что‑то случится, чтоб у Марка были рядом люди, способные поддержать. Он знает, что рядом всегда буду я, но меня мало. Потому, мы и боремся сейчас за Котенка, потому я и мчу к тебе ночью, как дура. Потому, что Лёня должен знать — у Марка все хорошо. Поняла? Тогда иди.

Снежане поддали скорости, толкнув в плечо, а сама Марина осталась у замка, орудуя отобранными немного раньше ключами.

Лишь на секунду затормозив, Снежана оглянулась. Признание ее ошарашило, застало врасплох, лишило слов, но ком в горле стал тогда, когда девушка увидела, как привалившись лбом к двери, Марина выдыхает.

С закрытыми глазами, спокойным лицом, просто выдыхает. Выдыхает ту боль, в которой полминуты тому так буднично призналась.

* * *

По лестнице Снежана летела очень быстро, чувствуя, что внутри что‑то переворачивается. Слишком много информации и эмоций тоже слишком много. Всего много.

Такси вызвать ей не дали. Под домом их ждала машина, на которой Марина приехала. Борис, водитель, с которым когда‑то Снежану познакомил Марк, кивнул девушке, мягко улыбнулся.

— Доброй ночи, — из всей компании полуночников, он казался самым спокойным. Плавно двигался, галантно улыбался, неспешно вел машину по пустой дороге.

— Вот ключи, — Марина вложила в руку Снежаны две связки: одни — от ее квартиры, другие — незнакомые. — На всякий случай, если решишь сделать ему совсем уж сюрприз. Я, с вашего позволения, заходить не буду. Сколько тут той ночи? Поеду обратно, портить нервы любимому мужу, чтоб не радовался слишком сильно… Знаешь, с какой радостью во взгляде он обычно провожает меня, когда я уезжаю в город?

Марина трещала без умолку. Только теперь Снежану это уже не раздражало. Теперь она смотрела на поведение женщины иначе. Если ей так легче, пусть говорит. Потому что нужно хоть как‑то облегчать душу. Ей — очень нужно.

— Только слезы в глазах не стоят, а так и платочком машет, и хвостиком виляет… Ой, нет. Хвостиком виляет Ланселот. Ланс. Это наш лабрадор. Да, хвостом однозначно виляет он. Но театр с платочком точно был.

— Приехали, — дорога показалась Снежане очень длинной. Столько мыслей она успела передумать за это время, столько раз взвесить каждое слово, которое планирует сказать, каждый вопрос, который собирается задать. А машина все ехала и ехала…

— Иди, — перегнувшись через Снежану, Марина открыла дверь с ее стороны. Только пинком не придала ускорения, а так сделала все, лишь бы быстрей вытолкать девушку из авто. — Ну и да, все равно скажешь, что это я к тебе явилась посреди ночи, но хоть слово замолви. С тобой‑то он быстро помирится, а мне предстоит еще пару недель ходить под обстрелом испепеляющих взглядов. И пофиг, что я ему сама под порог привела его ненаглядную…

Решив, что дальше можно не слушать, этот фонтан все равно не заткнется никогда, Снежа улыбнулась Борису, а потом захлопнула за собой дверь.

Порыв прохладного ветерка обдал горящие щеки прохладой. Благодаря Марине, она знала код домофона, номер квартиры, и еще много — много такого, о чем даже не подозревала два часа тому на выставке. Дверь подъезда поддалась с первого раза, нужный номер квартиры тоже нашелся быстро, но решиться позвонить было страшно. Почему‑то…

Собравшись с силами, Снежана коснулась пальцем звонка, закрыла на секунду глаза, принимая окончательное решение, а потом нажала.

Трель с той стороны звучала достаточно долго. Снежана держала палец на звонке больше десяти ударов сердца. Боялась, что может не услышать. Он не услышит с первого раза, а во второй позвонить она уже не рискнет.

Резко отдернула руку только когда поняла, что может разбудить. Не его. Ребенка. Котенка.

Очень долго за дверью не слышалось ни звука. Тишина кромешная со всем сторон, но вдруг, Снежане показалось, что она поймала звук шагов, щелчок двери, легкий скрип.

Марк распахнул дверь, встречая ее растерянным взглядом. Он не ожидал. Явно не ожидал. Хотя… Что уж там? Она и сама не ожидала. Не ожидала, что окажется на его пороге вот так… посреди ночи, после того, как сама же поставила все точки над и.

С растерянностью он справился достаточно быстро. Нежное:

— Снежка… — и ее затягивают в квартиру, закрывая дверь уже за спиной на все замки, а потом заключают в объятья. Он стиснул ее так сильно, что даже дыхание перехватило. — Прости за выставку, — чуть отстранившись, он заглянул в зеленые глаза. — Прости, я должен был там быть. Я обещал, а потом…

— Самойлов, ну почему ты вечно цепляешься не за то? К черту выставку! — Снежана дотянулась до лица мужчину, сжала его в своих руках. — Я приехала наконец‑то поговорить. Пожалуйста, давай поговорим.

Он долго блуждал взглядом по лицу девушки. Смотрел, думал, сомневался. Дурак, до сих пор сомневался. А потом сжал в объятьях сильней, склонился к уху, коснулся губами волос.

— Пойдем, я хочу кое с кем тебя познакомить.

Конец второй части

Часть третья. Попробуем вместе?

Глава 21

Снежана напряглась. Когда Марк перехватил ее за руку, потянул вглубь квартиры, мужчина почувствовал, что ее пальцы чуть подрагивают. И взгляд растерянный. Теперь уже у нее.

— Не бойся, — он обернулся, попытался улыбнуться, а потом потянул за собой еще настойчивей.

— Я не… — не что? Снежана не знала и сама. Не готова? Не способна? Не знаю, что скажу? А зачем тогда явилась?

Неуверенным шагом, но девушка проследовала за Марком.

Они прошли молча через всю квартиру, остановились у дальней двери. Марк взял обе девичьи руки в свои, заглянул в глаза. Посмотрел… виновато. Черт, виновато.

— Сейчас вам вряд ли удастся познакомиться, уже поздно, но я хочу представить тебе кое — кого. Котенка. Катю.

Только сейчас Снежана поняла, что он‑то не знает. Не знает, что она уже в курсе, что Марина уже просветила ее если не во все, то во многое. А он переживает. Волнуется, как она воспримет новость. Думает о ней лучше, чем есть на самом деле. Что она пришла еще ничего не ведая, а не потому, что теперь знает очень многое. Щеки Снежи залились румянцем.

Дверь в детскую открылась с легким скрипом. Верхний свет был выключен, а вот ночник над кроватью горел. Марк первым сделал шаг внутрь, остановился у входа, привалился плечом к косяку, бросая взгляд на кровать, а потом на Снежану.

— Это моя дочь, Снежана. Екатерина.

Нервно сглотнув, Снежа прошла в комнату следом за Марком, встала чуть ближе, присмотрелась.

Кто‑то свернулся уютным клубком в кровати, накрывшись ватным одеялом с головой. Единственное, что осталось открытым взгляду — пяточка. Розовая, миниатюрная пяточка.

— Можешь подойти, она крепко спит, — Марк шепнул Снеже в спину, теперь уже внимательно следя за ее реакцией. Он видел, что она стушевалась, видел, что растерялась, но ему показалось, отреагировала как‑то слишком… спокойно. Он ожидал не этого. И боялся тоже не этого.

С опаской оглянувшись, Снежана кивнула, а потом медленно, по шажку, начала приближаться к кровати. Это было так… страшно, необычно, непонятно. Она понятия не имела, что делать, но не потому, что боялась за себя, нет, боялась, что в его глазах сделает что‑то не так.

Путь до кровати показался ей безумно длинным, зато девушка была щедро вознаграждена. Стоило опуститься на корточки у изголовья, как Котенок показалась из своего укрытия. Перевернулась во сне, сморщила носик, потерла его рукой, отбросила одеяло.

Снежана начала бегать взгляду по личику ребенка. Взрослого уже ребенка. Сколько ей? Одиннадцать? Двенадцать? Совсем большая, и уже очень красивая. Длинные белые реснички девочки затрепетали, а губ коснулась блаженная улыбка. Ей снилось что‑то хорошее. Совсем — совсем беленькие разметавшиеся по подушке волосики казались такими шелковистыми. Даже руки зачесались, настолько хотелось по ним провести, но Снежана сдержалась — пугать не стоит.

Вновь прошлась взглядом по безмятежному лицу, по тонким кистям ручек, по розовому покрывалу, как и положено настоящей принцессе, а потом бесшумно поднялась, поворачиваясь уже к ее отцу.

— Спасибо, — он подошел неслышно, притянул к себе, коснулся губами волос, опалил горячим дыханием. И поблагодарил. Ни за что. Или за что‑то такое, чего Снежана не поняла. — Пойдем, — в его объятьях было очень хорошо. Только почему‑то свою вину она ощущала так еще острей. Вину за то, что столько всего думала о нем, в таком подозревала.

Бросив еще один взгляд на дочь, Марк кивнул, потянул девушку за собой. Только услышав щелчок замка двери за спиной, Снежана поняла, что в какой‑то момент перестала дышать, настолько это было… тонко, нежно, хрупко. Настолько в той комнате все казалось ранимым.

— Хочешь чай? Или что‑то съешь? — Марк обошел девушку, открывая дверь уже в другую комнату — кухню. — Наверняка ведь на выставке голодала.

Снежана передернула плечами. Есть сейчас не хотелось. И пить не хотелось. Очень хотелось только слушать его и говорить самой.

Он это понял, принял, кивнул, пропустил в кухню, дождался, пока сядет на стул у стойки, все же поставил чайник. Упрямый.

— Прости меня, я думала…

— Я понял, что ты думала, Снежана. И я сам в этом виноват. Но Катя — моя дочь. А с ее матерью мы в разводе. Очень давно и безвозвратно.

— Она похожа на тебя, — Снежа склонила голову, отмечая, как он реагирует на каждое ее слово. На это замечание ответил еле заметной улыбкой. — И очень большая уже. Сколько ей?

— Двенадцать. Но она не может быть на меня похожа.

Он снова улыбнулся. Горько. Глянул куда‑то в сторону, а потом снова на нее. Какой смысл скрывать то, что она и так узнает? Теперь‑то точно узнает.

— Катя — моя приемная дочь. Я не ее родной отец. Я женился на ее матери, когда Котенку был уже год. Вот так. — Задавать «неловкий» вопрос, Снежане не пришлось. Марк продолжил, — и она об этом знает. Бывшая жена постаралась донести это до нее как можно ясней.

Даже в полумраке кухни Снежана отметила, как скулы Марка напряглись.

— И вы развелись…

— Я хотел получить опеку над дочерью. Она для меня дочь. — И здесь он тоже решил сразу расставить все точки над и. — Но не в наших судах.

— Почему?

Марк хмыкнул. Если б он сам толком знал, почему? Почему все так… тупо?

— Мать — панацея от всех детских бед, Снежана, а отчим — потенциальный педофил — насильник. Почему‑то так. Конечно, никто не дал мне ребенка. Я и сам в этом виноват… Не нужно было вести себя как идиот, у суда было бы меньше поводов смотреть на меня, как на дерьмо.

— Поводов? — Снежана чуть склонила голову, ловя каждое его слово и каждую реакцию.

Ему было неприятно об этом говорить, но он говорил. Это дорогого стоит.

— Я сделал очень много глупостей в молодости, не просто глупостей, глупостей, за которые легко можно схлопотать срок, если у тебя нет отца, который всегда отмажет… Подожди, — он вдруг запнулся. — Лучше скажи, как ты оказалась здесь? Как ты узнала мой адрес? Почему?

Снежана на секунду опустила взгляд. Кажется, откровенничать единолично он не планирует. Но она и не против.

— Марина.

Вот так, одним словом можно было описать все, что произошло с ней сегодня ночью. Марина… И все понятно. Марина… И особо‑то вопросов больше не возникает.

Чайник закипел, Марк отвлекся на какое‑то время, заваривая непрошенный чай, поставил чашку перед девушкой, упер руки о столешницу, предпочитая не садиться.

— Она что, силой тебя сюда приволокла? А сама свалила от греха подальше?

— Не приволокла, — Снежана сделала глоток из чашки, пряча улыбку. Сейчас, ей даже стало немного жаль Марину. Вспомнились ее слова о том, что бедняге предстоит испытать на себе гнев пасынка, и просьбу замолвить за нее слово… С мстительным удовольствием Снежана поняла, что она не преувеличивала, гнев будет. — Но если понадобилось бы, наверняка не постеснялась бы приволочь.

— Что она тебе наплела? — конечно, маленькая месть за то, что явилась посреди ночи и начала качать права, была бы Снежане приятной, но смерти Самойловой она не желала.

— Ничего такого она не плела, Марк. Просто объяснила, почему ты сегодня не смог приехать. Вот и все.

— Да, все. Только ее об этом не просили… Пей, — заметив, что она хочет возразить, отдал приказ, а потом обошел стол, явно намереваясь если не разобраться лично, то позвонить и «погладить по головке» дистанционно, Снежана не дела. Поймала за руку.

— Марк, — притянула к себе, обхватила талию руками, так, чтоб не дергался, заглянула в глаза. — Мы поговорить хотели. А ее убить можешь и утром. — Коснулась сжатых в тонкую линию губ поцелуем. И он вроде бы чуть расслабился. Не окончательно, но хоть немного. Кивнул.

— Хорошо, убью утром.

Вряд ли он сейчас совсем уж шутил, но Снежана улыбнулась.

— Она дала мне свой ключ, вернешь ей потом, хорошо?

— Ни за что! — он высвободился, резко перехватил девушку на руки, поддел свободным пальцем чашку, планируя переместиться куда‑то в другое место. Пискнуть Снежана не успела, хоть это и стало неожиданностью.

Минута, и опустили ее уже на диван в гостиной, вновь вручили чашку, устроились тут же.

— Я скорей твоему наркодилеру ключи вручу, чем Марине их верну. — Иначе, как наркодилер, Диму Марк не называл. Если, конечно, называл вообще. Чаще, предпочитал вообще отмалчиваться на его счет, оставляя свое совсем не лестное мнение при себе.

— Ты отвлекся, — о Диме тоже придется поговорить. Снежана это прекрасно понимала, но все по порядку. Сначала, он. — Какие у суда были поводы смотреть на тебя, как на дерьмо?

— А разве Марина не просветила тебя на этот счет? — перестать злиться на мачеху так быстро, сходу он не мог. Хоть и понимал, что по сути, ее благодарить нужно. Да, снова влезла не в свое дело, да, никого не спросила, но ведь Снежана сейчас здесь, с ним.

— Я хочу услышать от тебя. — Даже не просто с ним. Она «хочет услышать от него».

— Нормальные люди рождаются с мозгами, Снежка, а я оказался бракованным. Лет в семнадцать мне сорвало крышу, и до двадцати с лишним она настойчиво не хотела возвращаться на место. Я был полным придурком в то время. Кутил, гулял, пил, курил… Трава, девки. Тогда мне казалось, что это нормально. Вот она — жизнь. Меня все устраивало. Меня не волновали штрафы за вождение в нетрезвом виде, не волновало, что отец со своими адвокатами несколько раз забирал меня из участка под какой‑то дурью. Мне было посрать. Я чувствовал себя королем мира. Ну и однажды, этот придурошный король решил, что для полного счастья ему не хватает только чувственной остроты. Знаешь, мои родители развелись, потому что, как мне сказали, любовь прошла. И мне почему‑то жутко захотелось им доказать, что у них была какая‑то покалеченная любовь, а вот у меня…

Снежана давно уже отставила чашку, во второй раз за ночь слушая одну и ту же историю. Только теперь она получала новый окрас.

— Не важно, что у меня. Я встретил Лену. Она старше меня. И у нее уже была дочь. Я даже не знаю от кого. Да и она сама не знает, скорей всего. В свидетельстве о рождении Кати указано было имя отца со слов матери, а потом ее усыновил я. Сначала нам было офигенно. Мы больше времени проводили в пьяном угаре, занимаясь сексом и гоняя по ночному городу. Я даже толком не знаю, почему вдруг все изменилось. Хотя нет, помню один момент… Знаешь, в тот день я встречался с мамой, которая прилетела из своего Тибета. Отец устроил нам семейный ужин. Я, он, мама. Марина тогда еще была просто работницей фирмы. Так вот, он сделал все, чтоб я показался на глаза матери в нормальном состоянии. Я показался. Сам‑то показался, а вот Лену отец приглашать не рискнул. Мы провели до зубовного скрежета правильный день втроем. Отцу было важно, чтоб мама уехала обратно к своим монахам с уверенностью в том, что ее сын здесь в целости и сохранности. Скольких усилий это ему стоило — одному богу известно. Мы проводили ее в аэропорт, а потом разъехались на своих машинах. Тогда я не хотел больше находиться рядом с отцом. Мне казалось все это жутко лицемерным и пошлым. Я помчал домой. Туда, где меня ждет намного более откровенная вроде как жена, уже спящая наша вроде как дочь, бутылка вина, возможно, косяк. Я приехал, услышал, что Катя плачет. Не просто плачет — разрывается. Подумал, что Лена, наверное, в душе или в наушниках, поэтому не слышит. Она действительно не слышала, но только по другой причине. Лежала на кровати, улыбалась, раскинув руки, пела какую‑то песенку. Она была под кайфом, а ребенок разрывался из‑за крика. Я тогда жутко на нее наорал, а ей хоть бы что. Ей было пофиг и на плач ребенка, и на мой ор. Ей было кайфово. Наверное, именно тогда я понял, что моя семья — ни черта не искренняя. Меня как‑то быстро отрезало. Просто перехотелось и все. Пить перехотелось, кутить тоже. Угорать и трахаться по подворотням, испытывая от этого особое удовольствие. Проблема была только в том, что Лене это не надоело. Я бился очень долго. С ней, за нее, отправлял на реабилитацию, она сбегала. Переставал давать деньги, она все равно находила наркоту. Последнее, что ее интересовало в этой жизни — Катя. Она о ней вспоминала только тогда, когда в очередной раз бралась меня шантажировать тем, что уйдет, заберет ребенка и я буду виноват в том, что малышка окажется в каком‑то притоне для шлюх. Потому, что она сможет заработать только так. Я боролся с ней очень долго. Знаешь, наверное, боролся бы и дальше, но тут появился этот урод…

Марк сжал челюсти, на какое‑то время отворачиваясь.

— Помнишь, того мудака, который влез в твою квартиру?

Снежана кивнула.

— Это Ждан. Тот, кто надоумил Лену, как лучше будет получить от меня больше пользы. У него со мной свои счеты. В то время, когда я еще кутил, он не раз получал от нас по хвосту. Тогда он еще не был Жданом. Так, шавка. Шестерка более влиятельных людей. Таскался по клубам, толкал наркоту. С тех пор много воды утекло, он стал держать несколько точек, сейчас, похоже, поднялся еще выше. Такая гнида точно поднялась бы выше. Но тогда ему доставил особое удовольствие тот факт, что он имеет мою жену, а еще он херов хороший психолог. Он понял, кто нуждается в Кате больше. И это была не Лена. Просек, что я готов буду на многое, лишь бы не позволить ей оказаться в окружении таких как он и надавил на это. Мы с отцом тогда боролись за Катю. Проблема только в том, что мы нанимали хороших адвокатов, а Ждан башлял судье. Вот и все. Всплыли и мои приводы и пьяные драки, и никому было не важно, что я уже больше трех лет пытаюсь загладить вину, которую накопил. Катю оставили с матерью, мне разрешили свидания на выходных. Ну и алименты. Алименты, которые уходят никак не на нее.

— Лена, это та женщина в ресторане?

— Да, — Марк кивнул, теперь глядя уже перед собой. — Тогда Ждан отказался дать ей на дозу. А когда такое случается, она является ко мне.

— Зачем ты даешь? — Снежана помнила, как он протянул тогда в пассажирское окно несколько купюр.

— Да потому, что она до сих пор шантажирует меня Катей. Черт бы ее побрал. Знаешь, что чувствую, когда Катя там? — он вскинул взгляд на Снежану. Какой‑то больной взгляд. — Я жить не могу, Снежка. Я и в бога‑то толком не верю, но постоянно кого‑то о чем‑то прошу, чтоб быстрей настала пятница, быстрей она оказалась дома, дальше от своей матери.

— И ты смирился с таким порядком вещей?

— Смирился? — Марк снова усмехнулся. — Нет. Я просто нашел отличный способ, как свести риски к минимуму. Я даю ей деньги, а она пытается делать вид не такой уж хреновой матери. Не является домой под кайфом. Когда планирует загулять — звонит, предупреждает, предлагает забрать Катю. Не подпускает к ней своего хахаля. Знаешь, она готова практически на подвиги, ради дозы.

— Это жутко…

— Жутко, — мужчина кивнул, не считая нужным отрицать. — Но до недавнего времени я искренне считал, что это единственный выход.

— А что случилось недавно?

— Саша, — Снежана заметила, как губ мужчины вновь касается улыбка. Сердце царапнула обида. Но Снежа заставила себя отбросить все мысли. Она собирается слушать. А значит, будет делать именно это.

— Самарская?

— Да, — он вскинул взгляд на нее, продолжая улыбаться. — Что ты знаешь о ней, Снежка? Кроме того, что она жена Ярослава?

Девушка пожала плечами. Ей была неприятно говорить об этом. Теперь уже не из‑за Яра. Теперь из‑за Марка, но все равно неприятно.

— И я не знал ничего. Не знал, пока она сама мне не позвонила. В тот день, Катя была у Лены. По идее, ничего не предвещало беды. Свои деньги она получила, а значит, должна была изображать образцовую мать до тех пор, пока я не заберу Катю к себе. Но она сорвалась. Мне позвонила незнакомая женщина и сказала, что моя дочь у нее. Сказала, что они сидят в кафе, и было бы неплохо, если я заеду и заберу ребенка. Сказать, что я был в шоке — значит промолчать. Я приехал туда, где меня должны были ждать, застал Катю, весело болтающую ногами с мороженным в руках, а за столиком напротив сидела молодая красивая девушка. Она улыбалась моей дочке, что‑то говорила, время от времени бросала нервные взгляды на телефон и на спящего в съемном сиденье рядом еще одного ребенка.

Марк снова улыбнулся.

— Я помню, как она тогда напустилась на меня. Как зло шипела, что таким родителя нельзя доверять детей, что теперь ни за что не отдаст ребенка в руки к таким безответственным людям, а потом объяснила… Оказывается, Лена оставила ребенка в машине, сказала, что вернется через пару минут и испарилась. Котенок ждала. Долго, очень долго. А потом ей стало жарко, она вышла из авто, захлопнула за собой дверь. Открыть уже не смогла. Телефон остался там. Она смелая, Снеж. Сразу не испугалась. Еще долго ждала уже рядом с машиной. Вот там‑то ее и нашла Саша. Нашла, узнала, в чем дело, спросила, помнит ли номер родителей. Она помнила, но Лена трубку не взяла. Я уже потом узнал, что она тупо забыла о ребенке. Представь, такое с ней тоже бывает. Потом бы вспомнила, конечно. Не о Кате, о машине. Вернулась бы. Может, утром. Может, ночью. Потому позвонили мне. Я не собирался оправдываться перед незнакомым человеком. Хотел просто извиниться и уехать, но как‑то так случилось, что Котенок кое‑что рассказала до моего приезда. Конечно, не все. Только то, что по — детски подмечала. Это уже Саша сама додумалась, что к чему.

— И что она?

— Предложила помочь. Знаешь, она ведь училась на юриста. Для меня это стало неожиданным. Не то, что училась, а то, что помочь предложила. Если честно, я сначала еле сдержался, чтоб у виска не покрутить. Но мягко отказался от ее помощи. Что сделает совсем девочка, если нам когда‑то не помогли лучшие адвокаты? Но она умеет быть настойчивой. Да и Котенок… Знаешь, она ведь чувствует людей. Так вот, Саша стала для нее хорошей.

Снежана невольно поджалась. Ей стало страшно. А вдруг… Вдруг, она не станет хорошей для Кати? Что тогда?

— И я сдался. Саше большего и не нужно было. Ей требовалось только добро и информация, а остальным она занялась уже сама. Сейчас, готовит иск.

— Ты веришь, что у вас получится?

— А она не дает не верить. Она сама слишком в это верит, чтоб я мог сомневаться, хоть я постоянно пытаюсь, поверь.

— И вы не…

— Нет, Снежка, — Марк повернулся к ней, перехватил ноги, потянул на себя, так, что их лица оказались очень близко. — Она любит своего мужа.

— А ты?

— У меня тоже есть те, кто могут выносить мозг, — Марк улыбнулся, касаясь кончиком своего носа ее. Девушка невольно улыбнулась.

— Марина?

— И она тоже, но я почему‑то надеялся, что ты больше, — обвив шею мужчины руками, Снежана поцеловала его в смеющиеся губы. Заслужил. Верой и правдой заслужил. Вот только не всей…

— Подожди, — отстранившись, Снежана свела брови на переносице. — Объясни мне еще одну вещь. Тогда, на нашем третьем первом свидании, зачем ты потащил меня на ту базу?

Марк тоже скривился, но юлить не стал.

— Я увидел тебя на Дне рождения Самарского как раз тогда, когда Саша в очередной раз завела разговор о том, что лучше бы мне состоять в отношениях. Так, знаешь ли, возникнет меньше вопросов насчет моих педофилически — гейских предрасположенностей.

— И ты решил, что в отношениях можно состоять со мной?

— Я решил, что я хотел бы состоять в отношениях с тобой. А потом об этом прознала Марина. Подозреваю, что от Саши о том, что отношения нужны для дела, ну и от отца или еще каким‑то чудом о том, что у меня появилась ты.

Снежа хмыкнула, но промолчала. Нельзя сказать, что в то время она уже у него появилась. Так… Просто была неподалеку.

— Она компостировала мне мозг до тех пор, пока я не поклялся, что приглашу тебя на базу. Пригласил. Пожалел. Не обо всем, конечно, но о многом пожалел.

— А я нет, — получив ответ еще на один вопрос, Снежана решила вновь вознаградить вроде бы провинившегося мужчину поцелуем. — Мне привычней, когда в тебе прячутся недостатки, чем слышать о том, какой ты примерный отец.

Марк отстранился, смотря как‑то недоверчиво.

— Примерный? Не шути, Снеж. Я обеспечиваю мать своего ребенка деньгами, которые она тратит на наркотики. Я сам десять лет тому был не намного лучше, чем она. Не хотел бы я такого примера своим детям.

— Господи, Самойлов, какой же ты сложный, — Снежана закатила глаза, окончательно перебираясь на колени к мужчине. — Твой ребенок сейчас спит в своей кровати, улыбается во сне, а ты бросаешь все в мире дела, ради того, чтоб его защитить. Кто ты после этого?

— Ну, никак не при… — ему не дали договорить, закрывая рот поцелуем. Это сложно было выразить словами, но сейчас Снежана им гордилась. Несмотря ни на что. Ни на те ужасы, которые он рассказал о своем прошлом, ни на его когда‑то глупость. Она гордилась тем, что он способен на то, что имеет сейчас. Способен любить не просто ребенка. Способен любить чужого ребенка, способен бороться за него, способен признавать свои слабости и упорно не хочет видеть свои достоинства.

А еще ей было немного страшно. Потому, что знать это все — тоже ответственность. Перед ним, перед виденной всего раз девочкой, а еще перед Мариной и Леонидом, с которым они еще не встречались.

Воспоминания о словах Самойловой заставили Снежану сжать мужчину в объятьях еще сильней. Теперь она понимала, почему они не сказали Марку о болезни отца. Он обвинит во всем себя. Точно обвинит.

— Ты мой любимый при… мер, Марк, — она только на секунду оторвалась от мужчины, провела пальцами по волосам, вглядываясь в ясные карие глаза, а потом снова нежно коснулась губ напротив. Раз, второй, третий. Любить идеальных людей — просто. А любить человека с прошлым, ошибавшегося, обладающего недостатками — намного приятней. Потому, что все мы такие. Всем есть что прощать, в каждом есть то, с чем придется смириться.

— Снежка, — девушка почувствовала, как руки на талии сжимаются сильней, притягивая к себе ближе.

Если он ожидал, что услышав всю его правду, она развернется и уйдет — ошибся. Конечно, информации было много. Пожалуй, слишком много. Но она ведь именно этого хотела. Правды, честности, открытости. Он открылся, и Снежана была за это благодарна.

Впервые, сегодня они засыпали не у нее. В его постели тоже было уютно. Хотя, дело, наверное, не в постели. С ним уютно. Снежана устроилась на широкой груди, чувствуя давление подбородка на темечке, а еще нежные касания пальцев на спине.

— Ты не рассказала, как прошла выставка.

Марк долго молчал, думая о чем‑то своем, а Снежа не мешала. Наверное, обдумывал, в чем подвох. Вряд ли верил, что все может быть так просто. Но все действительно было именно так. А его страхи… Пусты.

Конечно, он боялся посвящать Снежу в свои тайны, боялся, что спугнет этим, боялся, что спугнет ребенком, женой — наркоманом, а еще боялся за Катю. Вдруг не сложится? Это ведь травма. А ей и так хватит травм.

— Хорошо, — Снежана поерзала, устраиваясь удобней. Она уже успела забыть о выставке. Как‑то совсем вылетело из головы.

— Насколько хорошо?

— Она была сегодня вечером, Самойлов, как ты думаешь, можно уже говорить о ее успешности? — на душе было спокойно — спокойно. Настолько, что даже на подколки остались силы.

— Ну, я‑то еще вчера тебе говорил, что она обречена на успех, так что… — мужчина улыбнулся. — Что будем делать завтра?

Снежане было настолько хорошо, что открыть глаза ей стоило огромных усилий, чуть перевернуться, складывая на груди Марка руки и укладывая на них подбородок тоже, а вот вновь улыбнуться было легко.

— Завтра ведь пятница?

Марк кивнул.

— Твой день?

Снова кивок.

— А что вы обычно делаете по выходным?

— То, что хочет Катя, а вечером я отвожу ее к Марине с отцом, а сам еду к тебе.

— Значит, так и будет. — Снежана вновь устроилась удобней, готовясь спать. Знала, что он растерян. Ожидал не этого. Даже обидно как‑то. Почему же он постоянно ждет от нее чего‑то хуже, чем есть на самом деле?

— Снежка, — через какое‑то время мужчина расслабился, вновь уткнулся подбородком в белое темечко.

— Давай спать, Марк. Я жутко устала.

Он не ответил. Только вздохнул облегченно и, кажется, закрыл глаза. Уже на грани сна и яви Снежана услышала, как он вновь ее за что‑то благодарит. Дурак, за что?

— Спасибо тебе, солнце.

Глава 22

Утро же получилось нервным. Нервным сначала для Снежаны, потом… для Снежаны, а совсем потом… тоже для нее.

Проснулась девушки ни свет ни заря, не сразу поняла, где находится, а когда поняла, скатилась кубарем с кровати, стянув за собой одеяло. Сделала это с чувством, с грохотом, с большого перепугу.

— Ты чего? — Марк еле продрал глаза, поднялся на локтях, наблюдая за тем, как она в панике окидывает взглядом комнату.

— Катя… — Снежана убедилась, что со всех сторон удачно обмотана, а потом повернулась к двери, чего‑то ожидая.

— Что Катя? — то ли он жестко тупит спросонья, то ли с ней действительно что‑то странное, но Марк пока так и не понял, с чего вдруг она переполошилась.

— Вдруг Катя зайдет? — Снежа обернулась, бросая укоризненный взгляд на… отца. — Представь, она зайдет, а тут я, — и как‑то брезгливо указала на себя.

Марк усмехнулся.

— Давай спать.

Видимо, мужчина посчитал, что объяснять ей ничего не нужно. Повернулся на другой бок, подбил подушку, затих. Только ненадолго. Быстро понял, что ложиться обратно Снежана не спешит. Стоит, растеряно смотрит на него, потом на дверь, на себя…

— Снежка, — тяжело вздохнув, он встал, обошел кровать, на ходу протирая глаза. Зрелище было бы умилительным, не будь Снежане так неудобно. Всклокоченный Марк в пижамных штанах в голубую полосочку — картина, которая дорогого стоит. Он подошел, каким‑то чудом нашел в коконе ее руки, взял их в свои, заставил сесть, присел сам, на корточки, уткнувшись в колени, как‑то совсем отчаянно посмотрел в глаза. — Катя не заходит в мою комнату. Ей здесь не интересно, тем более, спит она до полудня, мы точно встанем раньше, а если не встанем… В общем, встанем.

Что будет, если они не встанут, Марк озвучить не решился. Во взгляде Снежаны плескалась самая настоящая паника. Нужно быть дураком, чтоб поверить ее вчерашней уверенности. Конечно, она испугалась. Любая бы испугалась, а тем более она. Откуда ей знать, что такое дети? Откуда ей знать, что такое взрослые дети?

— А сейчас, давай спать, — минуя сопротивление, Марк размотал замысловатый наряд Снежи, уложил, лег сам. Долго лежал молча, просто обнимая, не давая снова всполошиться, а потом усмехнулся, тихо, но слышно.

— Что? — Снежана снова напряглась.

— А ты быстрая, — он улыбнулся еще шире. — Осталось только прорепетировать закатывание под кровать и можно заводить жену.

Над своей шуткой сначала смеялся только сам Марк, потом тоже сам Марк, а потом Марк отгреб за смех по остроумной голове.

— Какой же ты дурак, Самойлов, — развернувшись к нему спиной, Снежана вновь зло выдернула одеяло. Пусть мерзнет. Ему полезно. А то слишком уж как‑то везет по жизни.

— Прости, — высмеявшись, он сделал вид, что сильно раскаивается, поцеловал в плечо, за что чуть не заработал удар этим же плечом в челюсть, потом в шею, за ушком… — Ну прости, это правда было…

— Самойлов! — возмутилась Снежана громко. Видимо, слишком громко, но Марка это порадовало, сдержаться от смеха он снова не смог, за что получил испепеляющий обиженный взгляд.

— Прости, — а во второй раз извиниться попытался, целуя уже лицо. — Прости, я молчу. Правда!

— Вот и молчи! — пригвоздив мужчину к перине злым взглядом, Снежа снова отвернулась. Застыла, прислушалась… Не смеется, ровно дышит, не шевелится, и прикоснуться тоже не пытается. Странно… Очень хотелось развернуться, глянуть, понять, что снова задумал, но девушка держалась. Держалась долго. Больше минуты. Но, в конце концов, не выдержала. Правда, он‑то этого не понял, потому что сам рванул к ней в тот же миг. Теперь уже ее пригвоздило к перине, но не взглядом, руками, Марк навис сверху.

— Последний вопрос и я затыкаюсь. Честно. Можно?

Скривившись для вида, Снежана кивнула.

— Целовать молча можно или это тоже запрещено?

Ну что за человек? Вопрос‑то он задал, а вот в ответе не нуждался. Взял и поцеловал.

Во второй раз они проснулись в девять. Марк встал, а вот ей скомандовал, спать дальше. Спорить с ним не хотелось и не моглось, перебравшись на середину кровати, угнездившись там удобней, Снежана послушно заснула.

Ну а на третий раз решила, что лучше не гневить судьбу. Встала, нашла свои вещи, осознав, что щеголять в домашнем халате в чужом доме перед чужим ребенком — не самое лучшее, оделась, застала Марка на кухне.

— Да, — он говорил с кем‑то по телефону. Заметил ее, подошел, не отрываясь от дел, обнял, коснулся губами щеки. — Да, я слышу.

На вопрос о том, где ванная, заданный одними губами, кивнул на одну из виднеющихся в коридоре дверей, проводил Снежану долгим взглядом, а потом снова сосредоточился на разговоре.

— Я слышу, да…

Водные процедуры заняли у девушки считанные минуты. Так быстро душ она еще не принимала. Снежану порадовала лежащая на краю раковины зубная щетка, явно предназначенная для нее. Позаботился, молодец, можно поблагодарить.

Когда она вернулась на кухню, переговоры Марк закончил, а теперь занимался завтраком.

— Спит? — девушка прошла к столу на цыпочках, до сих пор жутко нервничая и ожидая незнамо чего, но очень страшного.

— Успокойся, — отправив яйца на сковородку, Марк подошел, провел пальцами по щеке, убирая выбившуюся из хвоста прядь. — Чего ты? Как на иголках вся. Все хорошо. Это ребенок, Снеж. Это даже не свекровь.

Ему смешно. Конечно, ведь это не ее ребенок спит сейчас где‑то рядом, четко ассоциируясь в мыслях с бомбой с часовым механизмом, которая может рвануть с минуты на минуту.

Осознав, что толку с его слов мало, Марк поставил перед девушкой чашку с чаем. Мятный. Отлично, за истеричку принял. Хотя, ведь не далеко от правды.

Завтракали они практически молча. Марк пытался ее растормошить, но получалось как‑то худо. Она нервничала. И с каждой минутой нервничала все больше. Это не свекровь. Это хуже. Детям же не объяснишь все… по — человечески… по — взрослому. Снежана даже как‑то вдруг пожалела, что так настойчиво отказывалась контачить с детьми подруг и родственников. Хоть какой‑то опыт был бы, а так…

— Успокоительного накапать? — Марк все видел. Видел, понимал, принимал, но с каждой минутой и сам грустнел. Он не ждал, что Снежане будет легко, но почему‑то думал, что столькими нервами изводить она себя не станет. Недооценил.

— Коньяк есть? — девушка бросила на него умоляющий взгляд, и самое страшное, что в нем не читалось и намека на шутку. Марк понял, что пора начинать реально пугаться.

— Ну все, — он подошел к девушке, прижал к себе, достал из кармана телефон.

— Ты чего? — она опешила, но вырваться не пыталась, только вскинула голову, наблюдая за ним.

— Вызову тебе такси. Я же вижу, как ты себя изводишь. И не требую, чтоб ты прямо здесь и сейчас знакомилась с Катей. Если не хочешь, я все понимаю. Познакомитесь, когда будешь готова… Если будешь готова.

Снежана застыла в его руках, пытаясь осмыслить все сказанное мужчиной. А в это время, он наконец‑то дозвонился.

— Алло, здравствуйте, можно машину на Красноармей…

Договорить не успел, Снежана отобрала трубку, сбросила.

— Я хочу, Марк. Очень хочу. Просто волнуюсь. Это нормально.

— С такой нормой, Снежка, мы скоро в белые комнаты загремим, — он попытался пошутить, Снежана попыталась посмеяться. Почти получилось. Но это «мы» приятной волной прошлось по сердцу.

— Не загремим, у тебя ребенок, тебе нельзя. А я уж как‑то…

Надо же, за все утро она впервые забыла о том, чего же боится и именно в этот момент это «то» появилось на пороге кухни.

* * *

— Доброе утро, — копируя манеру отца, Катя проследовала в комнату, потирая глаза. Волосы цвета соломы всклокочены не хуже Марковых, только у него темные, и пижама тоже похожа. Истинная дочь своего отца. — Ой, — отняв руки от лица, девочка запнулась.

Видимо, увидеть Марка в обнимку с какой‑то незнакомкой не ожидала. Но не смутилась, только перевела взгляд с застывших взрослых лиц на накрытый стол, а потом улыбнулась, будто ни в чем не бывало, проследовала к тарелке с яичницей, опустилась за стол, взяла в руки вилку, поставила ногу на стул так, что скрючилась в три погибели. Снежа даже невольно вспомнила себя — когда‑то ела так же.

Девочка наколола на вилку кусок огурца, хрустнула им, будто позабыв о взрослых, находящихся на расстоянии нескольких шагов и боящихся дышать. Хотя дышать боялась только Снежана, у Марка с этим все было хорошо.

— Вкусно? — он сжал руки чуть сильней, будто подбадривая Снежану, а обратился к дочери.

— Очень, — Катя прожевала, отложила вилку, улыбнулась отцу, повернулась. — Впрочем, как всегда, папуля, — обращение получилось очень и очень претензионным. Снежана уловила еле заметную манеру, свойственную еще одной женщине из этой семьи.

— Я хочу кое с кем тебя познакомить, Котенок, — благо, от Снежаны пока не требовали слов. Она сидела, боясь шелохнуться, и просто наблюдала за тем, как они говорят, смотрят, двигаются. Чувствовала себя последней идиоткой, но не могла избавиться от мысли, что ведет себя как ребенок, впервые попавший в зоопарк и теперь наблюдающий за жизнью представителей животного мира. — Это Снежана, Катя. Моя девушка.

Девочка мазнула взглядом по Снеже, улыбнулась, вроде бы очень просто, искренне, а потом… вновь схватила вилку, уделяя все свое внимание завтраку.

— Очень приятно, — говорила дальше она тоже тарелке.

— Взаимно, — Снежана глянула на Марка, будто спрашивая, нормально ли это? Он кивнул.

— Можно на ты? — что Катя обращалась к ней, Снежана догадалась, только использовав все известные ей составляющие дедуктивного метода. Кивнула.

— Раз нас знакомят, значит, ты постоянная, — а вот малявка тушеваться не спешила. И с дедукцией тоже у нее все хорошо. — Потому, предлагаю сразу дружить. У папы мозгов много, хватит и тебе вынести, и мне. Так что ссориться не вижу смысла.

Господи… Нервный смешок сдержать Снежана не смогла. Причем вызван он был непонятно чем. То ли облегчением, то ли удивлением, то ли еще черти чем.

— Откуда ты слова‑то такие знаешь, Екатерина? — а вот Марк смеяться не спешил. Выпустил Снежану из объятий, подошел к столу, сел напротив дочери, даря ей не самый свой ласковый взгляд. — О постоянных‑то и временных, а еще о выносе мозгов?

— Я в школе учусь, папуль, — смутить Катю не смог и его суровый взгляд. Она искренне улыбнулась, продолжая уминать омлет. Что Снежана поняла, так это то, что у девочки отличный аппетит.

— И вас там такому учат? — мужчина вдруг преобразился. Тот мужчина, который дурачился утром в спальне, теперь походил на самого настоящего серьезного отца.

— Чему нас там только не учат… Маркуша… — на обращении было сделано такое характерное ударение, что сомнений в том, кто в этой семье занимается воспитанием ребенка, у Снежаны больше не осталось.

— Ноги Марины больше не будет в этом доме, клянусь, — покачав головой, Марк встал, потрепал дочку по волосам, никак не отреагировав на ее попытку увернуться, потом надавил на колено, заставляя сесть по — человечески, отошел. — Но в одном ты права, ссориться вам, действительно, смысла нет.

— А как… — Катя бросила быстрый взгляд на Снежу, чуть сощурившись.

— Снежана, — девушка ответила, будто на духу. Черти что. Она здесь серьезный взрослый человек, а ведет себя как перепуганная малолетка.

— Приятно, я Катя. Ты сериалы смотришь? — потеряв наконец‑то интерес к еде, девочка повернулась к Снеже.

— Нет, — и снова Ермолова ответила коротко, ясно, правдиво. Где‑то слышала, что детям лучше не врать, они вроде как ложь чувствуют.

— Плохо, — девочка поникла. — Но ничего, он тоже не смотрит, — не слишком уважительное «он» и отмашка в сторону отца сошла ей с рук. Видимо, в строгости здесь ее не держат. Хотя Снежана понимала, почему. — Я тебя подсажу, а ты уж как‑то потом и Марка заразишь.

В следующую секунду произошло сразу несколько вещей, Марк хмыкнул, в руке Снежи завибрировал его телефон, а Катя открыла рот, готовясь продолжить разговор.

— Я на минуту, — Марк извинительно посмотрел на Снежу, предупреждающе на Катю, а потом взял из рук девушки телефон, на ходу отвечая на звонок.

— Я так понимаю, сегодня, нам светит день вместе? — закатив глаза в ответ на немое предупреждение отца, Катя снова обратилась к Снежане, улыбаясь вполне искренне.

— Если ты против, то я могу…

— Да брось ты, почему против? — девочка встала со своего места, подошла ближе. — Втроем веселей, ну и вообще… Вдвоем Марка уговаривать проще будет…

На что уговаривать, Катя рассказывала Снежане все то время, пока Самойлов отсутствовал. А это было долго. Хотя, возможно, просто Снежа по — прежнему слишком нервничала и время для нее тянулось жутко медленно.

Когда же Марк появился в проеме, его взгляд не выражал и половину того энтузиазма, которым лучились глаза Кати.

— Одевайся, Котенок, планы меняются, — он прошел в комнату, остановился за спиной Снежаны. — Мне срочно нужно выяснить кое‑что по работе, водитель отвезет тебя к дедушке, а я вечером приеду. Ладно?

Не заметить, какую девочка состроила гримасу, было сложно. А на случай, если отца не проймет гримаса, Катя сдобрила его протяжным стоном.

— Паааап, — так жалостливо получилось, так натурально, что даже у Снежаны сердце сжалось. До сих пор еще чуть подторможенное сердце. — Может, ты на завтра свои дела перенесешь? А? Мы же завтра все равно к дедушке поедем. А сегодня ты же обещал… — и глазками она хлопает тоже так, что сердце замирает.

Снежана даже позавидовала. Сама так не умела. А ведь уже далеко не двенадцать.

— Я не могу, — хотя на Марка явно не подействует. Малая его уже натренировала, иммунитет выработался.

— Ну пааап.

— Ну Кать, иди собирайся, пожалуйста. Я действительно спешу.

Поняв, что с мужчиной кашу не сваришь, Катя поступила мудро. Мудро и жутко несправедливо по отношению к Снежане.

— Пап, а мы со Снежаной погуляем, а ты потом приедешь. Когда освободишься. Давай?

Марк застыл, Снежана тоже, обернулась, ловя растерянный взгляд мужчины. Такая возможность Снежу напугала. Очень напугала, а в его взгляде читался вопрос и готовность отказать. Девушка точно знала, подай она знак, он безапелляционно откажет. Но вдруг решила, что это будет глупо. Бояться и бежать от ребенка — глупо.

Улыбнувшись, она кивнула.

— Я не против.

Не дожидаясь одобрения отца, Катя пискнула, а потом помчала прочь из кухни, видимо, собираться.

— Ты не должна, Снеж. — Марк отложил телефон, вновь обошел стул, оказываясь лицом к лицу с девушкой. — Она просто вредничает. Хочет пошляться по магазинам. Я могу попросить Марину съездить с ней завтра. Или сам поеду, тебе совсем не обязательно.

— Я хочу, Марк, честно, — Снежана провела по щеке мужчины, заглядывая во встревоженные глаза. Она не врала. Пусть боялась, но это не значит, что не хотела.

— Я попытаюсь освободиться как можно быстрей, — он не стал отговаривать. Понял, что не получится. Да и какой в этом смысл? Он ведь сам, наверное, хочет, чтоб они познакомились ближе.

— Хорошо.

— Если что — звони. Я возьму.

— Хорошо, — Снежа улыбнулась. Странный… Отпускает с ней своего ребенка, а волнуется за нее.

— Не давай ей садиться на шею, Снежка, она может. Если совсем будет наглеть, скажи, что я уже еду.

— Хорошо, Марк, — он становился таким смешным, когда нервничал. Коротко поцеловал, шепнул очередное спасибо неизвестно за что, а потом в кухню ракетой впорхнула готовая уже Екатерина.

— Я все, пошли, — девочка на ходу натягивала на ноги кеды, а глаза ее при этом горели ярче фонарей. Нетерпение читалось в каждом ее движении. Но самое странное, оно передавалось и Снежане. Страх понемногу отступал, оставляя за собой только предвкушение.

Из дома они вышли вместе. Марк усадил их в машину, сам сел за руль, бросил еще один взволнованный взгляд на Снежану, а потом тронулся.

Он должен был высадить их у торгового центра и ехать дальше по своим делам. Так и сделал, только прежде чем выпустить дочь из машины громко зачитал ей ее права и обязанности, а потом вычитал за закатанные глаза. Снежану же просто поцеловал, пообещав, что все будет хорошо. Девушка улыбнулась. Теперь он выглядел как она сама утром. Такими темпами белые комнаты им обеспечены.

— Езжай уже, — Снежана захлопнула дверь джипа, дождалась, пока он вырулит с парковки, а потом повернулась к Кате. — Идем?

Девочка кивнула.

— Мне кажется, мы подружимся, Снежана.

— Да? — Ермолова замедлила шаг, бросая взгляд на самодовольно улыбающуюся девочку.

— Да, две порции мороженого и я вся твоя, — улыбка на лице ребенка стала совсем уже запредельной, а Снежана с радостью отметила, что мороженого не было среди запретов Марка. Это может быть легче, чем она думала.

* * *

«Общий» день получился чуть сумасшедшим, немного утомительным и жутко увлекательным. Снежане на самом деле было интересно. Интересно слушать Катю, отвечать на ее вопросы, улавливать сходство с Марком. Сходство было. Родной или нет, но он точно стал для девочки отцом. Манера разговаривать очень напоминала Марка, некоторые повадки, даже походка.

Снарядив малявку кататься на роликах, Снежана присела в кафе за бортом ролледрома, наблюдая за тем, как она выписывает круги, объезжает шашки, машет рукой, делает знаки, прося сфотографировать.

Снежана улыбалась, доставала телефон и послушно исполняла команды. С ней было легко. Легче, чем девушка себе представляла. Не было в ее голосе, взгляде, действиях ревности к отцу. Не было отчужденности и настороженности. Открытый искренний ребенок. Куда более открытый, чем сама Снежана. И за это даже стало стыдно.

— Пить хочу, — подъехав к бортику, Катя шумно выдохнула, проводя по взмокшему лбу ладошкой. — Спасибо, — выпив же заказанный чуть раньше сок в три глотка, она снова оттолкнулась, чтоб накрутить еще с десяток пробежек.

Отвлеклась Снежа от наблюдения за ней лишь раз — когда позвонил Марк.

— У вас все хорошо? — в голосе мужчины было столько волнения, что Снежана невольно улыбнулась.

— Хорошо, твой Котенок катается на роликах, я слежу за ней, все хорошо.

— Она тебе еще не надоела?

— Марк, — Снежана с удивлением даже для себя отметила, что обращение получилось очень — очень нежным. — Нам весело, честно, не переживай.

— Я не переживаю, я просто… — он запнулся. Кажется, до кого‑то дошло, что таки переживает.

— Заканчивай со своими делами и приезжай. Целую, — положив трубку, Снежана снова улыбнулась остановившееся по центру ролледрома Кате. Бедная девочка. Еще вчера Снежа понятия не имела о ее существовании, а теперь ребенок с той фотографии, из бардачка Марка, вдруг стал реальностью. Версий когда‑то у Снежи было множество, но такую, она даже предположить не могла.

Ребенок Марка. Взрослый ребенок Марка, за которого он борется с матерью — наркоманкой. Жизнь часто выписывает такие пируэты, что волосы дыбом становятся. Вчера, Снежана слушала его внимательно, спокойно, толком не анализируя, просто принимая как данность, а сейчас, впервые получив возможность нырнуть на какое‑то время в себя, поняла, в каком ужасе живут они все.

Вспомнила, как к ней в квартиру вломились посреди ночи, вспомнила свои чувства и с замиранием сердца поняла, что этот ребенок в таком живет. Ребенок, способный сейчас смеяться, улыбаться, махать ей рукой, мог уже привыкнуть к тем людям, к тому, что в ее дом они тоже могут вломиться посреди ночи. А Марк… Снежана вдруг вспомнила, как отличалось его поведения в будни и выходные. В выходные, когда Катя была с ним или у дедушки, он преображался. И говорил спокойно, и взгляд не был таким нервным, и за телефон хватался реже, а вот в будни… Как же его ломало. Метался, отстранялся, пытался забыться с ней, а сам наверняка думать мог только о Кате.

Теперь Снежана знала, что у ее мужчины есть еще одна любимая женщина. Только ревновать к ней не могла. Смотрела, чувствовала, как сердце замирает и понимала, что ревновать к ней не сможет.

— Все, я устала, — вновь подъехав в бортику, Катя практически сползла по нему, уткнувшись в конце концов в перила, картинно закатила глаза, демонстрируя, насколько устала.

— Тогда выходи, пойдем на мороженое, — ребенок ожил тут же. Заветное слово подействовало лучше всякого бодрительного, а потом Катя помчала в сторону раздевалки, практически на ходу расстегивая роликовые коньки.

* * *

— Ты знаешь, Марк раньше никогда не знакомил меня ни с кем, — Катя расправилась с десертом, а теперь повернулась к аквариуму, рядом с диванчиком, на котором сидела, занялась разглядыванием рыбок.

— Прямо ни с кем? — Снежа склонила голову, неотрывно следя за ней.

— Со своими девушками не знакомил. — Девочка сказала, задумалась, потом повернулась к собеседнице. — Только ты не думай, что у него много этих девушек.

— Откуда же ты можешь знать? Он же тебя с ними не знакомил, — Ермолова улыбнулась.

— Не знакомил. — Катя согласилась, засмущалась. — Но понимаешь, у нас же есть Марина…

Видимо, это должно было тут же все объяснить.

— И что Марина?

— Ну, она в курсе всего. Всегда. И когда рассказывает дедушке…

— То ты подслушиваешь.

Катя покраснела еще больше, но прикусывать язык было поздно.

— Марк сам говорит, «осведомлен — значит вооружен», вот я и осведомляюсь.

Иногда, мысли Кати казались слишком уж взрослыми, но от подобных раздумий Снежана просто отмахивалась — откуда ей знать, какие мысли должны вертеться в голове подростка? Точней теперь‑то у нее есть шанс это узнать, а раньше такого не было.

— Ты любишь Марка? — а следующий вопрос девочки заставил Снежу опешить. Получилось неожиданно.

— Что?

— Ну, раз он нас познакомил, раз так волнуется, значит, он‑то тебя любит. А ты его? Не хочу, чтоб ему было больно.

— Мы знаем друг друга всего несколько месяцев.

— Ну и что? Вот Марина знала дедушку лет пять, прежде чем он додумался ее в жены взять, а я потом спрашивала, когда они друг друга полюбили. Марина сказала, что как увидела, так и полюбила.

— Я рада за Марину, ей повезло, — Снежана вновь улыбнулась, а на душе стало грустно.

Выдержав паузу, девочка посмотрела на Снежу совсем уж серьезно.

— Полюби Марка, пожалуйста. Я хочу, чтоб у него было так же, как у дедушки.

К такой просьбе Снежа была не готова. Очень долго просто смотрела в серьезные глаза напротив, а потом почему‑то кивнула.

— Спасибо, — улыбнувшись, девочка в очередной раз вскочила с дивана, протянула руку Снежане. — Идем, закрепим нашу договоренность.

— Куда? — схватившись за руку ребенка, Снежа тоже встала.

— Я давно хотела кое‑что сделать, но Марк постоянно отмахивался.

— Что‑то? — подобные формулировки настораживали.

— Увидишь, — усилив натиск, Катя потянула Снежану за собой по коридору торгового центра. Мелкая ладошка оказалась очень сильной. Сопротивляться Ермолова даже не пыталась. Зачем? Ей уже и самой было интересно, что же им предстоит сделать.

Девочка остановилась у входа в одно из помещений. Перевела взгляд с вывески на Снежану и обратно.

— Вот, — гордо кивнула.

— Зачем нам в парикмахерскую?

— А зачем люди ходят в парикмахерскую, Снежана? — не заботясь о получении ответа, Катя снова потянула девушка за руку, теперь уже прямо к разъехавшимся им навстречу дверям.

* * *

— Вы где? — Марк крутил головой по сторонам, чувствуя, что нервничает еще больше, чем все то время, что был занят делами. Больше четырех часов с Катей — для Снежаны это должно было быть настоящим испытанием. Мча в сторону развлекательно центра, он то и дело вспомнил ее перепуганные взгляды утром, и спешил еще больше.

А теперь, наконец‑то добравшись, не мог их найти. Они договорились встретиться рядом с примечательным кафе по центру второго этажа. Марк стоял тут уже минут десять, крутил головой, пытаясь не пропустить, но взглядом пока нужных ему барышень так и не поймал.

— Спускаемся уже, — Снежана отвечала ему спокойным голосом, ровным, ни разу не нервным, не отчаянным. Это давало Марку надежду, но чтоб убедиться в том, что эксперимент не сказался на девушке пагубно окончательно, он должен был увидеть их воочию.

Вскинув взгляд на эскалаторы, Марк надеялся, что хоть так не пропустит появление своих дам, но они его удивили.

Кто‑то подкрался сзади, привстал на цыпочки, закрыл глаза Самойлову маленькими ладошками.

— Угадай, кто?

— Ну, наконец‑то, — сняв с глаз ладошки дочери, Марк резко обернулся. Обернулся, чтобы уронить челюсть. — Что вы… — он перевел изумленный взгляд с широко улыбающейся дочери на Снежу, и обратно. Даже то, что девушка вроде бы выглядит вполне счастливой, отметил на периферии мыслей.

— Это модно, Марк! — возмутившись такой реакции отца, Катя провела по коротким теперь волосам, мотнула головой, чуть растрепывая свое новоиспеченное каре. Оглянулась на Снежану.

— Это модно, Марк, — теперь улыбалась уже Снежана, повторяя движение Котенка. Отстригать тридцать сантиметров волос было не жалко. Она заразилась энтузиазмом младшей Самойловой настолько, что даже не задумывалась толком, соглашаясь на авантюру.

Избавиться тяжести волос было просто, даже приятно. Тряхнув головой, Снежана почувствовала, как короткие прядки ударяют по щекам, а растерянный взгляд Марка… За него вообще можно отдать пол мира, такой он милый, и очень родной.

Мужчина пришел в себя не сразу, первые несколько минут так и стоял, переводя взгляд с одной на другую. Отмер, только когда Снежана подошла, поцеловала в щеку, взяла в свои ладони его руку, куда‑то потянула. Кажется, параллельно она еще что‑то говорила.

— Не волнуйся, он отойдет, — Катя махнула рукой на отца, вышагивая теперь уже перед ними.

Если честно, не волноваться Снежане было сложновато. Марк отходил как‑то очень уж медленно.

— Ты чего? — почувствовав, что мужчина снова смотрит на нее, Снежана положила свободную руку на его плечо, чуть сжала.

— Знал же, что нельзя вас вдвоем отпускать. Знал! — ну хоть ожил. И то хорошо.

Высвободив руку из ее ладоши, Марк притянул девушку к себе, придерживая за талию. Катя обернулась, хмыкнула, а потом пошла дальше.

— Не нравится? — Снежана была уверена — доченька сейчас точно самодовольно улыбается. Радуется, что застала родителя врасплох. И он знает, что она улыбается, потому злится.

И ей вроде бы нужно было бы тоже злиться, поддержать мужчину, но не получалось. Губы сами расплывались в улыбке.

— Нравится! — получилось зло. Марк быстро это понял. Смягчился. — Нравится, Снежка, — лицо просветлело, он легко коснулся поцелуем щеки. — Ты хоть по доброй воле это сделала? — шепнул вопрос на ухо.

— По доброй, — Снежа улыбнулась еще шире.

— Тогда очень нравится, — кажется, он наконец‑то расслабился.

А идущая впереди малявка не упустила возможности этим воспользоваться.

— Мы даже похожи стали, правда, Марк? — она обернулась, попятилась, вопросительно глядя на отца.

— Вы и были похожи, Котенок… Блондинки, что тут скажешь?

— Марк!

— Марк!

Возмущенный оклик получился в унисон, а адресат этого возмущения улыбнулся совсем уж довольно. Отомстил… Отомстил за то, что шокировали.

Все оставшееся время они провели втроем. Сначала, Котенок перелопатила книжный магазин, расположенный тут же, нашла желаемые книги, фыркнула, когда прочитав аннотацию, Марк начал критиковать одну из них, отобрала у него фолианты, забрала кошелек, сама пошла на кассу. Вот только такой принципиальности надолго хватило не. Тащить покупки все равно пришлось отцу.

Заручившись поддержкой Снежаны еще в парикмахерской, Катя вторично затащила Марка в кафе, благополучно умяв еще одну порцию мороженого, а потом выбрала фильм, вновь отобрала бумажник, запаслась попкорном и всякими вредностями. Намеки отца на то, что это не лучшая еда для ребенка, проигнорировались, зато замечание Снежи, что для фигуры это не очень, заставили Катю задуматься.

Во время просмотра каждому было, что делать. Катя смотрела фильм, посмеиваясь над тем, как медвежонок рушит квартиру порядочных англичан, Марк копался в ведре с попкорном, выбирая самые перченые шарики, а потом попеременно вручая их Снеже и Кате. Вторая отказывалась, а вот Снежана хрустела с удовольствием. Хрустела, а еще смотрела на него, такого спокойного, домашнего, счастливого… и не могла насмотреться.

— Что? — он несколько раз ловил такие ее взгляды, хмурился, явно думаю не о том.

— Ничего, — она пожимала плечами, уделяла внимание экрану, а потом, дождавшись, когда он снова увлечется своим занятием, переводила взгляд на него.

Домой они вернулись поздно, поужинать решили тоже в городе. На этот раз, мороженым Марк уже не отделался, тарелка Кати в ресторане была самой внушительной из всего принесенного официантом.

Поцеловав на прощание отца, помахав Снеже, Катя тут же помчала в комнату, разбираться в обновках. На замечание отца о том, что чистку зубов никто не отменял, махнула рукой.

— Увидишь, заснет в одежде, при свете, лежа на ковре с какой‑то книгой.

— Перенесешь на кровать, укроешь, поцелуешь, — Снежана подошла к нему, обвила руками шею, притянула к себе, поцеловала. — Ты ведь папуля, тебе положено.

Снежану удивляло, что Катя попеременно обращается к нему, как к Марку и папе, но решила, что это связано с матерью и их сложностями, а у Кати спрашивать почему — не решилась бы.

— Папуля, — Марк усмехнулся, не выпуская девушку из объятий, подтолкнул в сторону кухни. — Лена запрещает Кате называть меня отцом. Брать деньги у меня ей нормально, а слышать, что дочь называет постороннего мужчину папой — противно. Как‑то так.

Он объяснил все просто, но Снежана чувствовала, что ему горько.

— Ты чудесный отец, Марк. — Он на секунду остановился, посмотрел прямо в зеленые глаза.

— Правда? Думаешь?

— Уверена. Она любит тебя. Очень сильно любит. Знаешь, что мне сказала?

— Что?

— Попросила, чтоб я тоже тебя полюбила.

Марк улыбнулся. Это очень в стиле Котенка. Выпускать показушные иголки в общении с ним, а потом обращаться к людям, с подобными слишком серьезными просьбами. Любит, просто показывает свою любовь не прямо, а вот так.

— И что ты сказала?

С ответом Снежана не то, чтоб тянула. Оттягивала удовольствие, скорей. После сегодняшнего дня она прекрасно понимала, что сама этого хочет. Не боится ни его ребенка, ни его прошлого, ни его настоящего. И это так приятно осознавать.

— Ничего не сказала… — взгляд мужчины резко потух. — Кивнула просто… Маркуша…

Уже во второй раз за время их знакомства, Снежану забросили на плечо, куда‑то понесли. Кричать она даже не пыталась, не хотела, чтоб Катя прискакала на звук, а вот пищала очень даже убедительно, моля отпустить и параллельно задыхаясь от смеха.

— Откуда вы все такие языкатые на мою голову? — на кровать девушку опустили довольно бережно, да и спросили без злости, не ожидая, в общем‑то, ответа.

— А ты против?

— Нет, я очень даже за, Катя ведь сказала, мозгов у меня много, каждой по чайной ложке хватит, лишь бы вам хорошо было.

Им было очень хорошо. Конкретно Снеже было до одури хорошо. Лежать с закрытыми глазами в чужой кровати, понимать, что не была дома уже две ночи и не стремиться туда попасть. Осознавать, что за весь день ни разу не вспомнила о выставке, о проблемах, что скинула целую кучу звонков, не вспомнила о Диме…

— Марк, — девушка знала, что он тоже не спит. Смотрит на нее, гладит по руке, думает о чем‑то своем.

— Что?

— Дима…

— Я разберусь, Снежка. Не волнуйся. Нам с Жданом давно пора все решить.

— Не хочу бояться за тебя, — Снежана открыла глаза, опрокинула мужчину на спину, прижалась к его груди, ловя спокойный взгляд.

— А тебе и не придется. Я все решу. Не могу только обещать, что не съезжу пару раз по лицу твоему наркоторговцу.

— Он не мой. — Говорить, что не наркоторговец — было бы глупо.

— Это уже радует. Но ты должна понимать, что такое нельзя прощать.

— Я не прощаю.

— А что тогда?

— Он мой брат, Марк. Я не могу не думать о том, что с ним сейчас где‑то происходят страшные вещи. Я даже не знаю, жив ли он…

— Жив. Жив, Снежок, не волнуйся. Ждан не убьет его. Он знает, что может с его помощью поиграть со мной. Такой возможности он не упустит.

Снежана прерывисто вздохнула, а потом опустила голову, утыкаясь лбом в грудь мужчины.

— Ненавижу это, Марк. Не лезь в это, не подставляйся сам, прошу. Я не переживу.

— Не подставлюсь, обещаю.

Если бы все зависело только от его обещаний… Снежана попыталась отогнать страх, но не получилось. Если с ним что‑то случится, если с Катей что‑то случится, виновата в этом будет она. Она и Дима. И за это она ненавидела уже его. Ненавидела, но не могла махнуть рукой, забыть, выбросить из головы. Он брат. Хоть и ублюдок, но брат. Лишь бы все обошлось…

Глава 23

Сергей шел по длинному коридору, с раздражением отмечая, что начинает нервничать даже от звука стука набоек своих же ботинок по кафельному полу. Вот когда осознаешь, насколько у тебя нервная работа. Шугаешься, как малолетка, курящая за гаражами, постоянно оглядываешься, сомневаешься, читаешь сомнение в чужих глазах… Чтоб он еще когда‑то, хоть раз… Да никогда. Лучше заниматься сортировкой бумажек, в постоянном сидячем положении, чем… Геморрой можно зарабатывать и в безопасности.

Мужчина завернул за угол, в очередной раз огляделся, а потом набрал нужный номер. Ответили ему почти сразу.

— Ну что?

— Ничего, — ответ получился резковатым, но нервны ни у кого не железные.

— Ты где?

— На море, мать твою. Что за вопросы? У Ждана, где же еще?

На том конце провода начали зло сопеть. Но этим все и ограничилось. В перепалку вступать там не решились.

— Зачем тогда рискуешь? Нельзя нарываться.

— Я знаю. Ждана тут нет. Я должен предупредить.

— Слушаю.

— Он планирует серьезную сделку.

— Подробности?

— Пока не знаю.

— Узнай.

Сергей рыкнул. Будто он не занимается этим днями и ночами. Этим, а еще участвует в совершении одного преступления за другим.

— Скорей всего, передавать товар Ждан сам не станет. Не дурак. Чувствует, что его пасут. Только не понимает пока кто именно.

— Узнай, кому поручит.

— Черт бы тебя побрал, Валера. Заткнись и слушай.

Где‑то снова зло засопели, но смолчали.

— Он держит у себя этого идиота, из‑за которого у нас все сорвалось впервые. Кубу. Он жует сопли, чувствует, придурок, что рано или поздно порешат. Он влетел на товар. Пытался обхитрить Ждана, спрятал наркоту, даже сам не знает, на что надеялся. Хотел взять меня в долю, поделить, часть типа найти, вернуть, а остальное так и оставить себе, потом толкнуть в обход. Но Ждан…

— Я помню, давай по делу.

— Ждан держит его по другому поводу, хочет через него разобраться с одним кадром.

— Каким?

— Это не важно. Важно другое.

— Что?

— Я хочу уломать Ждана пустить на дело Кубу.

— Он никогда не согласится.

— Заткнись, Валера. Заткнись, иначе я не пожалею времени, приеду и дам тебе в морду. Мне можно. Даже дело завести не сможешь. И в ответ ударить тоже. Потому что за каждый синяк на морде я отчитываюсь перед Ждановым. Так вот, Куба торчит на бабки, а бабки нужно отрабатывать. Ждан чувствует опасность, не захочет рисковать собой. А приближенными дорожит, потому что много знают и могут сдать. Этот толком ничего не знает, значит и сдать не сможет. Он может согласиться.

— И какой нам в этом толк?

— Этот штрих понимает, что ему конец. Что рано или поздно к нему придут, чтобы прирезать. До ссыкоты боится, а потому согласится на все.

— Не сдаст?

— Я ж говорю, эта гнида боится сдохнуть больше всего. Если поймет, что так у него есть шанс, не сдаст.

Какое‑то время в телефоне молчали. Сергей ждал, напряженно разглядывая покрытую штукатуркой стену, а потом Валера заговорил.

— Добро. Обрабатывай этого Кубу. Мне все равно кто, лишь бы взять наконец‑то этого мудилу.

— Возьмем. На этот раз возьмем.

— Все, отбой.

Слезных прощаний никто не ждал, Сергей скинул первым, постоял какое‑то время в тишине, пытаясь понять, что чувствует — удовлетворение или тревогу, а потом вложил телефон в карман, повернулся, вновь возвращаясь в коридор.

— Что тут забыл? — Ждан вынырнул из‑за поворота так резко, что Сергей запнулся. С губ чуть не слетел отборный мат.

— Я думал, ты в городе.

— Был в городе, — Ждан подошел к подчиненному, заглянул в глаза. Его прямой взгляд выдержать было сложно. Слишком уж пронзительный и подозрительный. — Вот, вернулся. А ты что ту забыл? Я тебе не поручал по подвалам шляться. Решил с Кубой дружбу водить? Зачем тогда сдал? Поделили бы мое добро и жили бы себе припеваючи… Пока я вас не нашел…

Когда Сергей сдавал Диму с потрохами, делился содержанием записки, он не чувствовал даже укола совести. Жалеть преступников он был не обучен. Он тогда был очень зол на Кубу, который своими придурошными идеями сорвал им поимку с поличным, а потом надеялся, что такое проявление верности Ждан оценит. Может, он и оценил, но виду не подал.

— Не горячись, — Сергей примирительно поднял руки. Знал, как быстро Ждан умеет заводиться. — Думал, он вспомнит что‑то еще.

— Что? Он просрал товар. А бабок у него нет. Разве что на органы пустить, тогда окупится.

Ждан сам подвел к теме, которая была на руку Сергею. Храня на лице чуть виноватое спокойное выражение, мужчина попытался незаметно прощупать почву.

— Так пусть отрабатывает по — другому. От того, что он валяется в подвале, мы деньги не заработаем. А так…

— Мы, — Ждан сделал особое ударение на обращении, — вообще на нем деньги не заработаем. А вот я могу. Только не хочу. Не мути воду, Серый. Если есть, что сказать — говори, нет — не заставляй меня нервничать. Если бы не Самойлов, я давно бы его уже порешил. А так приходится придумывать, куда пристроить этого урода. Не выбешивай.

— Извини, — Сергей пошел на попятные. Огорошивать предложением с бухты — барахты не собирался. Это тоже вызовет подозрение. А действовать нужно пусть медленно, зато надежно.

— Ладно, — махнув рукой, Ждан обошел мужчину. Кажется, у него были дела поважней, чем точить лясы со своими прихвостями, роль одного из которых исполнял сейчас Серый. Блондин остановился, уже почти скрывшись за углом. — Только помни, Серый. Я не прощаю предательств.

Дождавшись, когда Ждан скроется из виду, Сергей сглотнул. Нервная чертова работа.

* * *

— Давай еще раз. Что я должна знать? — Снежана бросила серьезный взгляд на мужчину за рулем, жалея, что подзатыльник слишком улыбчивому водителю отвесить нельзя — опасно.

— Мы едем к нам на дачу. Там будет Марина и мой отец — Леонид Михайлович. А еще там будет лабрадор Марины и Леонида Михайловича. А еще будет Борис, водитель нашей семьи, но чаще всего Марины и Леонида Михайловича. Еще так будет сад Марины и Леонида Михайловича, который Леонид Михайлович очень любит, почти как Марину, но однозначно больше, чем нас с Котенком.

На заднем сиденье хмыкнули. Дочь оценила шутку Марка.

— Еще там будет еда. Много еды. Невообразимо много еды. А еще там будет речка. Комары, мухи, бабочки.

— Рыбалка, — ребенок на заднем сиденье поморщился, явно вспоминая не лучшее, что ассоциируется с этим местом.

— Да, еще Леонид Михайлович настоящий фанат рыбалки. Потому если встанешь завтра в пять и отправишься с ним на рыбу — однозначно любить тебя в том доме станут больше, чем нас с Котенком.

— Это правда, — Катя деловито кивнула.

— Я не о том спрашиваю, — Снежана перевела полный сомнений взгляд с лица ребенка на мужчину.

— А о чем?

— Что мне говорить, а что не говорить? Какие темы поднимать? О чем я и понятия иметь не должна?

— Что за сложности, Снежка? — Марк отвлекся от дороги, бросил взгляд на девушку. Он явно не разделял ее волнения. — Думаешь, я тебя в клетку ко львам везу, что ли? С Мариной вы давно знакомы.

— Вот — вот, — Снежана округлила глаза. Она часто пыталась представить, каким человеком должен быть Леонид. Образ получался в голове странным. С одной стороны, мужчина терпел когда‑то выбрыки сына, боролся с ними, не всегда побеждал. С другой — любил такую… сложную женщину, как Марина. С третьей — стоило о нем заговорить Кате, как девочка расцветала. Стоило о нем заговорить Марку — как улыбаться начинал уже он. Понять, какой же он, Снежана не могла. Суровый или добряк? Спокойный или такой же истеричный, как жена? Как отнесется к ней?

— Глупости, Снеж. Поверь мне, не стоит себя накручивать. Я же не накручивал, когда ты представляла меня своим.

Этим фактом Марк явно сильно гордился. А вот Снежана только кисло улыбнулась.

* * *

Да, его знакомство с ее родителями прошло лучше, чем идеально. Он был очень обаятелен, очаровал маму, заинтересовал отца, получил приглашение летом приезжать к ним, в Днепр. Ермолов обменялся с Марком телефонами, собираясь перевести общение еще и в полезное, производственное, русло, а мама то и дело сжимала руку Снежаны, делая огромные глаза, которые будто так и кричали «бери! Бери, пока не сбежал!». Марк купался в этом потоке внимания, а Снежане периодически хотелось сползти под стол, чтоб переждать ужин там. Самойлову ведь не понять, что родители рады скорей не ему, а тому, что дочь наконец‑то одумалась. Наконец‑то завела мужика. Грубо, но это так.

А родителям не станешь объяснять, сколько сложностей у тебя в жизни, сколько сложностей у этого самого мужика и сколько у вас общих сложностей. Они видят только потенциального отца внуков, который вполне устраивает их внешним видом, состоятельностью, умными речами и взглядами, которые то и дело бросает на их дочь.

Встречались с четой Ермоловых они в день их отлета обратно домой. А всю дорогу к Снежане, после того, как они проводили самолет, Марк пытался выяснить, почему она злится. Девушка действительно почему‑то злилась. На то, что он так доволен, на то, что ее только что практически замуж за него не выдали в мыслях, даже ее толком не спросив.

— Ну, чего ты? — Марк остановил машину у подъезда, попытался коснуться лица девушки, она отклонилась, сложив руки на груди. — Снеж…

— Пока, — выйти из машины, конечно же ей никто не дал. Марк заблокировал дверь, добился‑таки того, что девушка перевела взгляд на него.

— Ну, что такое? Все же хорошо прошло.

— Хорошо, — она кивнула. — Можешь даже надеяться на усыновление, Самойлов. Мама будет рада заполучить тебя в сыновья. Так что позвони папе, можешь даже сегодня. А еще лучше прям сегодня выезжай, чтоб завтра быть уже у них. Тебе‑то они будут очень рады. Пожалуй, даже больше, чем мне.

Марк выслушал ее с предельно серьезным выражением лица, не перебивал, не задавал дурацких вопросов, а выслушав… рассмеялся. Рассмеялся, обнял упирающуюся девушку, расцеловал лицо, получив пару вполне законных тычков, прежде чем додумался перехватить руки, а потом все же заговорил.

— Мне иногда кажется, что вы с Катей не только внешне похожи. Ты как маленькая, Снеж. — Возмутиться ей не дали. Марк приложил палец к губам девушки, прося помолчать хоть чуть — чуть. — Могла бы похвалить меня, что я произвел такое положительное впечатление на твоих близких. Что я у тебя такой обаятельный, что я у тебя такой серьезный, что я у тебя вызывающий доверие. Что я у тебя…

— Дурак ты у меня, Самойлов, — суть его посыла до Снежаны дошла.

— Не без этого, конечно, но вызывающий доверие! — Марк возвел палец к небу, делая ударение именно на том, что казалось важным ему.

Злиться расхотелось. Да, не слишком приятно, когда, не интересуясь твоим мнением, тебя мысленно трижды за вечер выдают замуж за практически незнакомого мужчину. Причем делают это родители. Но с другой стороны, это ведь ее выбор. Напротив в машине сидит ее выбор, улыбается, перебирает пальцами короткие прядки белых волос, чего‑то ждет именно ее выбор.

— Ладно, езжай, вызывающий доверие, — Снежана оттаяла. Улыбнулась в ответ, обвила шею мужчины руками.

— Ты точно не хочешь с нами? — это был понедельник. Катя по — прежнему оставалась у него. И пусть проведенный вместе день показал, что девочка не настроена против, да и сама Снежана не чувствует дискомфорта от общения с ней, спешить Ермолова не хотела.

Нельзя врываться в чужую жизнь и вот так быстро, сразу все в ней менять. Кате нужно привыкнуть, понять, что Марк остается ее отцом, а появление в его жизни другой женщины не грозит ей. Марку нужно привыкнуть, что у него в жизни могут сосуществовать сразу две любимые женщины. Снеже нужно привыкнуть, что мужчину можно делить с другим человеком, не ревнуя при этом.

— Нет, гуляйте.

Благо, Марк это понимал. Не настаивал.

— Будь осторожна, — поцеловав девушку напоследок, он умчал домой, развлекать дочь, а Снежана отправилась к себе, чтоб наконец‑то понять, что же дала ей выставка.

* * *

Снежа вынырнула из своих воспоминаний только тогда, когда поняла — салон машины снова заполнил дружный гогот папули и его любимый доченьки.

— Ну, знаешь ли, моя мама не слишком похожа на Марину. Тебе нечего было бояться! — смех стал еще более дружным и громким. Больше, чем подтрунивать над Снежей, эти двое любили только костерить Самойлову.

Отсмеявшись, Марк снова оглянулся на девушку.

— Да, тут ты права. Твоя мама милый, добрый человек. Очень деликатный и воспитанный.

Снежа застонала.

— Да успокойся, Снежана, — ободрение пришло откуда не ждали, Катя вклинилась между передними сиденьями, положила руку на плечо девушки. — Все будет хорошо. Дедушка, он хороший. Мы сами удивляемся, как он до сих пор такой хороший, если столько лет живет с…

— Ты вообще‑то спать собиралась, Екатерина! — борясь со смехом, Марк обратился к дочери очень серьезным голосом.

— А я сплю, папуль. Сплю. Только тогда сам смотри, чтоб она на ходу из машины не выпрыгнула, а то глаза‑то бегают.

Получив укоризненный взгляд от отца и отчаянный от Снежаны, Катя отползла обратно, вставила в уши наушники, закрывая глаза. Вот в кого Марина вложила всю душу. Воспитала!

— Ну, хочешь, домой поедем?

— Нет.

Слыть трусихой и слабачкой в глазах Марка, а тем более Кати, Снежана не хотела. Глупости. Все ее сомнения — глупости. Сзади сидит ребенок, который половину жизни проводит с людьми, которые откровенно опасны для нее. И не боится. А она…

— Вот и хорошо, — бросив взгляд в зеркало заднего вида, Марк отметил, что дочь уже углубилась в собственные мысли, а теперь покачивает головой, держа глаза закрытыми. — Единственное, не нужно упоминать Лену при Кате. Она расстраивается. Воспринимает все как данность, понимает, что пока так нужно, но возвращаться к ней не любит.

— Хорошо.

Марк улыбнулся, неотрывно следя за дорогой.

— Не волнуйся, Снежка.

Повинуясь совету мужчины, Снежа попыталась. Не слишком удачно. Хотя всю оставшуюся дорогу ей казалось, что вполне удачно. Но стоило машине остановиться у ворот, сердце забилось чаще. Нервы вернулись.

* * *

— Ланс! — первым, встречать их выбежал не хозяин дома и даже не его жена. Стоило Снеже выйти из машины, как она заметила мчащуюся к ним собаку. — Ланс, место! — Марк прикрикнул на собаку, но, кажется, в этом семье слушаться не приучены даже питомцы. Проигнорировав приказ, лабрадор обогнул автомобиль, дождался, когда Катя раскроет объятья, а потом запрыгнул на девочку, удобно устраиваясь лапами на тоненьких плечах.

Катя залилась веселым писком, параллельно пытаясь отплеваться и отвернуться от во всю лижущего ее собачьего языка.

— Фу, Ланселот! Фу! — попытки ее были очень уж неуверенны, пес только с большим рвением вилял хвостом, продолжая вылизывать лицо гостьи.

— Сама виновата, Котенок. Приучила, теперь наслаждаясь.

С поистине удавьим спокойствием, Марк обошел машину, миновал «безобразие», достал из багажника привезенные ими сумки.

На вопросительный взгляд Снежи отмахнулся.

— Не обращай внимание. Им это нравится. А попробуешь возмутиться, выслушаешь о том, что у собаки язык куда чище, чем человеческий, а еще о том, что раз с мальчиками ей целовать рано, то лишать ее возможности получить капельку нежности хотя бы от собаки — жестоко.

Разъясняя ситуацию, Марк подошел к Снеже, взял за руку, потянул в сторону дома.

— Умыться не забудь потом, хорошо? Вряд ли дедушка с Мариной будут рады целовать тебя после Ланса.

Бросив дочери напоследок, Марк направился к дому. Красивому. Большому. Новому дому. Снежана даже успела немного осмотреться. Двор был ухоженным. Вдоль дорожки высажены кусты пионов, чуть дальше — чистый газон, который в этот самый момент поливался из распылителя. В углу, ближе к забору, — застекленная беседка под стать дому из теплого коричневого кирпича.

— За домом — сад, — начал пояснять Марк. — Пообедаем, а потом папа обязательно поведет тебя туда. Там его розы — любимая тема для разговоров и предмет для гордости. Там же, за домом, спуск к реке. Рыбалка, помнишь? Купаться тоже можно было раньше, но сейчас мелковато. По течению намывают песок, речка обмельчала. Об этом тебе тоже расскажут, не волнуйся.

Внимательно слушая мужчину, сжимая его руку с каждым шагом все сильней, Снежана незаметно для себя оказалась совсем рядом с домом. Почувствовала, что Марк остановился, последовала его примеру, подняла взгляд…

— Привет, сын, — на пороге дома стоял мужчина. Он выглядел на свой возраст, возможно, даже чуть моложе. В отличной физической форме, без пивного животика, джинсы и тенниска сидели на нем очень хорошо. Мужчина был одновременно очень похож на Марк и совсем не такой. Оценивая Леонида с профессиональной точки зрения, Снежа отметила схожесть взглядов и различие некоторых черт. Самойлов старший улыбался, облокотившись о парапет. Руки в карманах, волосы чуть по — мальчишески взъерошены. Пышные, но с явной проседью, а еще скулы впалые…

На какое‑то время забыв о волнении, Снежана вспомнила о том, что сказала тогда Марина. Перед ней стоял больной человек. Это видно. По худощавости лица, по теням под глазами, по четко очерченной линии рта и щек. Но, бросив взгляд на Марка, Снежа поняла, что он этого не видит. Улыбается, поднимается по ступенькам, тянет ее за собой, останавливается в шаге от мужчины, так похожего и одновременно настолько не похожего на него, протягивает руку.

И Леонид берет его руку в свою, пожимает, а потом тянет на себя, заключая в объятья, хлопает по спине. И это выглядит так… Так правильно, что Снежана теряет дар речи. Просто смотрит в лицо мужчины, улавливая его смеющийся ответный взгляд.

— Снежана? — он обращается к ней только выпустив наконец‑то сына из захвата.

— Добрый день, — она тоже протягивает руку, и ее ладошку на мгновение стискивают в теплых худых пальцах, а потом отпускают.

— Рад знакомству, Снежана, — от волнения не осталось и следа. Не было сурового сканирующего взгляда направленного на нее, не было наигранности в улыбке мужчины, не было неловкого молчания. Он действительно был рад. Это чувствовалось. — Знаете, сколько всего я уже услышал о вас? Вряд ли знаете, но представить можете.

— Могу, — Снежа смущено улыбнулась. Она представляла себе не только сколько всего, но и что именно. Вряд ли Марина стала петь ей дифирамбы. Особенно после того, как в одну из ночей мчала в город в том числе и для того, чтоб вправлять ей мозги.

— Не волнуйтесь, — видимо, Леонид относился к весьма проницательным людям. — Только хорошее.

— Ну, наконец‑то! — вслед за мужчиной, на пороге показалась уже его жена.

Марина распахнула дверь, принося с собой целый букет запахов, доносящихся, судя по всему, из кухни.

— Вас только за смертью посылать, Марк! Договаривались же к полудню.

— А ты давно пыталась поднять Катю раньше десяти, Марина? Завтра можешь попытаться. Я не против, только йодом царапины сама мазать будешь и синяки с фингалами тоже, когда она отбиваться станет.

— Не скидывай все на Котенка, Марк. Или ты готов признать, что тобой руководит женщина? Не просто женщина, прошу заметить! А двенадцатилетняя женщина! Кстати, — не давая пасынку возможности ответить, Марина перевела взгляд на Снежу. — Господи, — а потом чуть не подпрыгнула.

Да уж, такого приветствия Снежа не ожидала. Но, как ни странно, не обиделась. Только улыбнулась.

— А я думала, они соврали. А вот оно как, — женщина склонила голову, оценивающе разглядывая новую прическу Ермоловой. — Неплохо, — потом кивнула. Снежане вряд ли могло показаться, но в этот самый момент мужчины переглянулись. Хорошо, хоть не выдохнули облегченно. — Если честно, я думала, все хуже.

— Спасибо, — не понимая толком саму себя, Снежана искренне улыбнулась. Ну, вот что за человек? Это комплиментом явно не назовешь, но злиться и язвить в ответ не хочется.

Солнышко как‑то незаметно пригрело, горяча спину, Марк подошел ближе, притянул к себе за талию, удваивая а то и утраивая удовольствие от момента. И ругаться не хотелось. обижаться тоже. А вот стоять и улыбаться — в самый раз.

— А где Котенок, кстати? В машине что ли оставили, изверги? — Марина перевела суровый взгляд на Марка, проследила за направлением его кивка, а потом застыла. — Ланс! — на нее собака отреагировала приблизительно так же, как на Марка. В смысле полностью проигнорировала, продолжая лобызать до сих пор смеющуюся девочку. — Ланс! — виляющий во все стороны хвост свидетельствовал о том, что кричи она хоть день напролет, эффект будет один.

А дальше произошло первое из череды событий того дня, заставившее Снежану задуматься.

Без слов, Марина обернулась к мужу, бросила взгляд в его глаза, и все. Она не кивала, не просила, ничего не делала. Посмотрела.

— Ланс! — как ни странно, этот голос заставил пса замереть. Он обернулся, поймал серьезный взгляд хозяина, отпрыгнул, а потом помчал к порогу, совершенно позабыв о Кате.

Понимать можно с полуслова? Берите выше. Иногда понять можно и с полувзгляда.

* * *

В качестве то ли наказания, то ли поощрения, Марина отправилась с Катей в душ, чтобы вымыть псиный дух, а оставшимся гостям и хозяину поручено было накрывать на стол. Спорить с Мариной никто не стал. Даже не пытались. Ланс же, чувствуя свою вину, забился поглубже под стол, посчитав, что вытаскивать его оттуда для быстрой расправы Марина поленится.

Обед прошел мирно, спокойно, тихо. Настолько, насколько это возможно в отдельно взятой семье Самойловых. То есть в постоянных перепалках. Марина пикировала Марка, Марк отвечал. Котенок попеременно подхихикивала над шутками отца и Марины, будто присуждая им очки, а иногда позволяла себе даже вставить пару слов в продолжение одной из тем.

Сначала, Снежана смотрела на это с опаской. Казалось, что одно неосторожное слово — и вместо смеха и ответной реплики последует стук отброшенных приборов, ссора, разборки. Но постепенно девушка смирилась с тем, что этого не будет. Им так комфортно. А ей… К концу трапезы она поняла, что ей тоже.

— Таблетки, Лёнь, — время от времени, Марина бросала взгляд на часы, а потом достала что‑то из кармана, протянула мужу. Он кивнул, взял подношение, глотнул пилюлю, запивая водой.

— Что за таблетки? — все давно поели, а теперь просто сидели за столом, наслаждаясь обществом друг друга и чудесной погодой.

Марк откинулся на спинку стула, вытянул ноги, казалось, полностью расслабился. Даже вопрос прозвучал достаточно буднично.

— Горькие, как все, — Лёня попытался отшутиться, пожал плечами, а потом улыбнулся.

— Опять сердце беспокоит? — только Марк отставать не спешил.

— Нет, — Самойлов старший посмотрел на сына, улыбаясь совсем уж беззаботно и спокойно. Снежана непроизвольно сглотнула, поражаясь выдержке и силе человека. — Просто какие‑то новомодные витамины. Курс почасовой. Вот Марина и следит, чтоб не пропускал.

— Да, — Марина посмотрела на мужа, улыбнулась ему, а потом перевела взгляд на Марка. — Решила, что лучше поэкспериментировать на нем, чтоб знать, стоит ли заказывать себе. А то вдруг чешуей покроюсь. Ему‑то не страшно. А вот мне молодости и красоты своей жалко.

Отвлечь Марка удалось, он хмыкнул, вопросов больше не задавая, отвернулся к Кате, которая в этот самый миг пыталась втихомолку накормить Ланселота кусочком курицы, который вроде как незаметно утянула со стола.

Снежана же еще какое‑то время смотрела из‑под полуопущенных ресниц на Леонида с Мариной.

Женщина накрыла руку Самойлова старшего своей ладонью, сжала, закусила губу, смотря на его профиль. Смотрела как тогда. Возле ее квартиры. Со страхом.

И он почувствовал этот взгляд, оглянулся, несколько секунд смотрел серьезно, а потом улыбнулся, притянул к себе, шепнул что‑то на ухо. Что‑то такое, что сначала Марина еще сильней закусила губу, а потом расслабилась, опустила голову на плечо мужа, закрыла на какое‑то время глаза, прерывисто вздохнула, а потом будто переродилась. Снова знакомая Марина с колючим взглядом и непрошибаемой броней. Готовая колоть каждого, кто попадется на ее пути.

— Устала? — следя за Мариной и Леней, Снежана не заметила, как Марк переключил внимание на нее, наклонился, взял в свою руку ее ладошку, поднес к губам, целуя.

— Нет, — Снежа оглянулась, поймала его пристальный взгляд, улыбнулась. Она совсем не устала. Смотрела, думала, переваривала, анализировала. Но совершенно от этого не устала.

— Если хочешь, я покажу комнату, можешь отдохнуть.

— Нет, Марк, — он иногда становился так настойчив в своей заботе, что Снежане хотелось его остановить. Не потому, что это нервирует, а потому, что к такому можно привыкнуть, совсем разнежиться.

— О чем тогда задумалась? — он чуть склонил голову, в миллионный раз изучая ее лицо.

— Снежана, а хотите, я покажу вам свои розы? — от необходимости отвечать девушку спас Леонид. Специально обратился чуть громче, чем велись разговоры за столом, проигнорировал тот факт, что сначала Марина, а за ней и Катя закатили глаза. Мол, кто бы сомневался? Улыбнулся, получив кивок от девушки, первым встал из‑за стола, протянул руку, приглашая проследовать за ним.

Кажется, каждому из оставшихся за столом было что сказать. Что‑то колкое так и рвалось с языка этой тройки, но они почему‑то молчали. Из последних сил держались, но молчали. Видимо, существуют еще в этом доме кое — какие авторитеты и непрекословные истины. Например, право главы семейства восхищаться своим садом, не омрачая это увлечение шуточками близких.

Бросив взгляд через плечо, Снежа уловила, как Марина манит наклониться ближе к столу оставшихся за ним людей, что‑то говорит одними губами и отец с дочерью прыскают смехом. Почему‑то жутко захотелось узнать, что именно сказала Самойлова.

— Относись философски, Снежана. Что и них взять? — а вот Леонид даже не оборачивался. Видимо, просто знал, что именно последует за их уходом. И особого интереса на его лице не было. Поистине вселенское спокойствие. Кажется, Снежана начала понимать, как он живет с Мариной.

Она горит, а он тушит. Она закипает, а он охлаждает. Она — верткий локомотив, а вот он — грузный состав. Неизвестно только кто в ком нуждается больше.

Сад Снеже показывали долго, со вкусом, поименно представляя каждый кустик и с удовольствием выслушивая искренние восхищения некоторыми из них. Притворяться Снежане не пришлось, хоть она и боялась этого, ведь никогда не интересовалась садово — огородным искусством. Но Леонид оказался удивительным рассказчиком, уместно шутил, хоть и редко, завораживал своим спокойным, мягким тембром, производил впечатление очень умного человека. И все это в разговорах о саде. Снежане оставалось лишь надеяться, что сама она в его глазах не видится дурочкой.

Кажется, нет. Почти два часа они провели наедине. Мимо то и дело проскакивала Катя с Лансом, раз подходила Марина, вручая мужу очередную таблетку, еще несколько раз Снежа улавливала взглядом вышедшего из дома Марка. Он не пытался украсть ее у отца, просто стоял на задней веранде, не выпуская из рук телефон. Деловая колбаса…

Проследив за взглядом девушки, когда она в очередной раз поймала появившегося на террасе Марка, Леонид улыбнулся.

— Работает, — он тоже оглянулся на сына. — Даже на выходных работает. Видимо, это у нас семейное.

— Да? — Снежана остановилась у следующего по очереди произведения садового искусства, готовясь выслушать его историю.

— Раньше — да, а сейчас моя работа — мой дом. Я отошел от дел. Сейчас бизнесом занимается Марк, а я формально подписываю некоторые бумаги.

— Не жалеете? Что отошли от дел?

— Иногда жалею, — Леонид улыбнулся. — Например, в моменты, когда Марк вот так на выходных решает какие‑то проблемы. Думаю, что будь нас двое, было бы легче. Но чаще нет. Вот если и Марина решит выйти на пенсию, тогда, чувствую, пожалею…

Как раз в этот момент на террасе показалась Самойлова. Обвела взглядом сад, нашла Леонида со Снежаной, а потом, будто услышав, что именно сказал благоверный, показала язык.

Лёня рассмеялся. Вряд ли слышала, скорей всего просто очень хорошо его знала. Снежа снова перевела взгляд на Марка. Ей вдруг стало интересно, сможет ли она когда‑то узнать его вот так. До понимания с полувзгляда, полуслова и полумысли? Очень хотелось бы.

— А вот это… — вновь вспомнив о саде, Лёня продолжил экскурсию.

К вечеру, Снежана чувствовала себя уставшей, наполненной солнцем, свежим воздухом и запахом цветов. Где только они не были. Попали и на ту самую пресловутую обмельчавшую речушку, скатались в местный магазин, после обеда еще несколько раз усаживались за стол, хотя есть не мог уже никто, кроме Кати и Ланса, погулять с Лансом тоже было поручено им.

Вечером, стоя на пороге дома, вдыхая запах свежескошенной травы, Снежана вспоминала это все раз за разом, оживляя в памяти минуты длинного, но такого чудесного дня в кругу чужих людей, не кажущихся теперь совсем уж чужими.

Марина… Здесь Снежана увидела ее в новом свете. Ревность к Марку пропала как‑то незаметно. А теперь казалась совсем уж глупой. Все дело, видимо, в том, что раньше она не видела Марину с Леонидом. Ядовитая, стервозная, рядом с мужем она становилась мягче пуха. В каждом взгляде, в каждом ее жесте читалась забота, часто даже большая, чем это требуется.

«Ты не замерз?», «Ты выпил таблетку?», «Для тебя вот этот биток, он не такой перчёный», и так во всем, всегда, везде. Сама Снежана скорей всего уже взвыла бы от такой заботы, а Леонид переносил ее спокойно, терпеливо, не бросал на жену раздраженные взгляды, не уворачивался от принесенного пледа, принимал это ее внимание, а потом заставлял сесть рядом, гладил по руке, ее же укрывал, еще и обнимал. Видимо, здесь чтили игру в то, кто о ком «перезаботится».

Леонид… Он казался Снежане очень похожим на Марка и в то же время абсолютно не таким. Страх перед этим человеком пропал, а на его месте загорелось уважение. Девушка ни на секунду не забывала о той тайне, в которую ее когда‑то посвятила Марина. Не забывала, а потому и смотрела на все через призму этих знаний. И то, как он вел себя… Не так ведут себя обреченные. А значит, он не обречен. Значит, сам верит в возможность положительного исхода и прилагает усилия к тому, чтобы в это безоговорочно поверила еще и Марина.

Катя… Здесь ей было хорошо. Здесь она чувствовала себя нужной, важной, любимой.

Говорят, что чужих детей не бывает. Сегодня, Снежана поняла, что именно это значит. Катя — всеобщая любовь и счастье для каждого из обитателей. Для Марины, которая с гордостью отмечает, как девочка перенимает что‑то от нее. Для Лёни, который вместе с ней смеется, когда она прибегает к нему, чтобы поделиться очередной совершенной вместе с Лансом глупостью. Для Марка, который только пытается делать вид строгого отца, а сам с превеликим удовольствием валяется вместе с дочерью на траве, слушая, как она читает ему вслух очередную фэнтезийную историю. Смеется, когда делая очень серьезный вид, она пропускает места, которые ему совсем не обязательно слышать…

А для нее… Она хотела подружиться с Катей. Не заменить ей мать, не навязать себя, как пассию отца, а именно подружиться. Это желание стало неожиданностью даже для самой Снежаны, но неожиданностью приятной.

— Идем спать, — Марк вышел на террасу вслед за ней, подошел не сразу, сначала долго стоял за спиной, не приближаясь, думая о чем‑то своем.

А потом прижал к себе тонкую спину девушки, заключая в крепкие объятья. Весь день они провели здесь, вроде бы даже вместе, но он соскучился по ней. Только по ней. Когда вокруг никого.

Улыбнувшись, Снежана развернулась, привстала на носочки, поцеловала, чувствуя, как что‑то начинает трепетать внутри.

— Идем.

В их комнату, Снежану доставили в наилучшем виде, не дав коснуться ногами пола, а потом занялись подготовкой, но, кажется, не ко сну. Он очень соскучился только по ней. Опять за что‑то благодарил, за что‑то извинялся, что‑то обещал, но толком слушать все это Снежана не могла.

Ее накрывало волнами нежности к этому человеку. К тому, кто когда‑то забыл в ее студии часы, кто настоял на первом свидании, втором, третьем, кто появился на ее пороге, напрашиваясь на чай, кто не ушел, когда ей казалось — самое время струсить, кто методично приручал, к себе, к осознанию, что теперь есть они, что теперь можно положиться. Кто открылся, пусть не сразу, но открылся, кто впустил в свою жизнь. Ни одна снежинка ведь не может таять так часто, так много, а она в очередной раз тает. Потому, что он так же нежен, как и ее мысли. И ему хочется доверять, на него хочется положиться, ему хочется отдать все, что есть и с благодарностью забрать взамен то, что он сможет предложить.

Выразить словами все это было безумно сложно, потому Снежана просто отдавала и брала. Главное, чтоб Марк все понимал, а он точно понимал. Ее личный океан все понимал.

* * *

Утром Снежана встала в пять. Она хотела сделать еще одну вещь. Одну единственную, а потом уехала бы со спокойной душой. Снежа должна была кое‑что пообещать одному человеку.

Марк недовольно напрягся, когда она попыталась незаметно выскользнуть из его объятий, но почувствовав поцелуй, расслабился, выпустил.

Собравшись тише мыши, Снежа выскользнула из комнаты, прошла в прихожую, а оттуда в сад. На улице было еще сыро и прохладно, захотелось вернуться в теплую постель, прижаться к любимому боку, уткнуться в мягкую кожу, чтобы почувствовать себя счастливой здесь и сейчас, но с этим желанием Снежана быстро справилась. Было кое‑что поважней.

Леонид сидел точно на том месте, которое указывал вчера во время прогулки к речке. Сгорбленная фигура на рыбацком стуле была неподвижной. Девушка даже побоялась, что испугает, если подойдет слишком тихо, потому приближаясь, пыталась ступать громче.

— С добрым утром, — Лёня же пугаться не спешил. Обернулся, когда их разделяло расстояние в несколько шагов, улыбнулся.

Сейчас его лицо показалось Снеже еще более худым, чуть бледным, больным… Неужели никто не замечает? Или она видит это только потому, что все знает?

— С добрым, — улыбнувшись, Снежана подошла ближе, остановилась рядом с мужчиной, присмотрелась к глади воды, улавливая мягкие покачивания поплавка на ее поверхности.

— Неужели ты любишь рыбалку? — пристроив удочку к ногам, Леонид наклонился к собранной сумке, достал из‑под нее еще один складной стул. Кажется, ее решение не было спонтанным не только для нее. Вряд ли он ждал кого‑то другого.

— Не поверите, но это, наверное, первая моя рыбалка.

— Ну тогда я обязан что‑нибудь поймать. Мы же не можем вернуться домой без твоего первого улова? — мужчина улыбнулся, вновь взял в руки удочку, сосредотачивая все свое внимание на поплавке.

Какое‑то время они сидели молча. Как начать — Снежа не знала, а Леонид явно никуда не спешил.

— Тебе ведь Марина все рассказала, да?

— Да, — девушка кивнула, опуская глаза.

— Это и к лучшему, наверное. Все равно рано или поздно узнала бы. А так… Для тебя это не станет когда‑то неожиданностью. В отличие от Марка.

— А почему… Почему вы скрываете от Марка? — Снежана вновь посмотрела на мужчину, отмечая то, насколько он выглядит спокойным. Будто речь идет о погоде.

— Я не хочу. Ему сейчас нужно думать не об этом. Скоро процесс. Он должен бороться за Котенка, а я… Что он сделает, Снежана? Будет винить себя в том, что так складывается моя жизнь? — Леонид усмехнулся. — Он во всем привык винить себя. Видимо, так наказывает за то, что когда‑то был слишком молод и глуп. Винит себя в том, что Кате досталась такая мать, ты ведь знаешь, кто Катина мать? — Снежана кивнула. — Винит в том, что мы с Мариной не завели ребенка. Думает, что мне хватило проблем с ним, потому я мучаю и себя, и Марину. Это глупости. У нее не может быть детей. Если бы Марк знал об этом, винил бы тоже себя. Уж не знаю, каким образом приплел бы, но точно нашел свою вину. А моя болезнь… Я не собираюсь умирать, Снежана. Просто не хочу волновать его раньше времени.

— Вы не боитесь, что…

— Что? — Лёня резко дернул удочку, подсекая. К сожалению, крючок был пуст. — Что умру? Или что умру, а он все равно будет винить себя? Первого — точно не боюсь. А второго… Очень. За него, за Марину. Даже не знаю, за кого больше. Наверное, за Марину. У него‑то есть ты.

Леонид улыбнулся, заглядывая девушке в глаза.

— Спасибо тебе.

— За что? Марк тоже постоянно благодарит, а я никак не могу понять, за что.

— За все, что сделала и еще сделаешь. За то, что позволяешь тебя любить, быть рядом, чувствовать, что он тебе нужен. За то, что когда‑то родишь моих внуков, кстати, назовите одного Леонидом, пожалуйста, мне будет приятно… Только не девочку. Это было бы слишком.

Мужчина усмехнулся.

Снежана хотела возразить, сказать, что он заглядывает слишком далеко, но передумала. Зачем? Зачем противоречить человеку, которому, возможно, предстоит пережить это лишь в своих мыслях. А ей… Ей ведь может когда‑то повезет воплотить его слова в реальность.

— Вы обязательно сами назовете внуков теми именами, которые посчитаете лучшими.

И не так важно, кто станет их матерью. Возможно, она. Возможно, кто‑то другой. Главное, чтоб эта дача, те качели, плед на плечах у Марины и его объятья, теплая улыбка и суровый окрик Ланселота не прекращались слишком быстро.

— Посмотрим, — новая подсечка, и удочка выгнулась, под весом пойманной рыбины. Снежана с затаенным дыханием следила за тем, как Леонид вытягивает на поверхность свой улов.

— Знаешь, за что он тебе больше всего благодарен? — сняв скользкую рыбу с крючка, Лёня снова бросил взгляд на девушку. Та мотнула головой. — За Катю. Когда у вас все будет хорошо, когда появятся свои дети, когда будет очень много забот и волнений, не забудьте о ней. Пообещай мне это и я буду спокоен.

— Обещаю.

— Спасибо, — мужчина кивнул, а потом снова сел на табурет, сосредотачивая внимание на воде. Больше они не говорили. Он сказал все, что хотел, а Снежана услышала даже больше, чем планировала. Поняла, что ему сейчас нельзя уходить. Слишком много жизней зависят от него. Слишком много людей не мыслят себя без него. А потому он не уйдет. Не сможет.

На дачу они вернулись с богатым уловом. А встретили их два укоризненно — взволнованных взгляда. Марина тут же отобрала у мужа ведерко с рыбой, а Марк стиснул в объятьях Снежу.

— Почему не сказала, что пойдешь к отцу? И телефон не взяла? — он не злился, просто волновался. Наверняка успел придумать себе кучу ужасов.

— Прости, не подумала.

— Не ругай ее, Марк, — на ее защиту неожиданно стал Леонид. — Она обеспечила нам сытный обед, лучше б спасибо сказал.

Самойлов старший улыбнулся, а младший прижал к себе Снежу еще больше, а потом…

— Спасибо…

Господи, сколько еще раз она услышит от него спасибо за то, за что должна бы благодарить сама? За то, что он такой есть у нее?

Глава 24

Домой они вернулись поздно вечером в воскресенье. Уставшие, измученные, искусанные комарами и сытые настолько, что о еде думать не смогли бы еще как минимум неделю.

Больше всех устала Катя. Всю дорогу домой молчала, кривилась, жаловалась на боль в голове, на то, что машину качает слишком сильно, просила включить печку. В июне.

— Иди‑ка ты ляг, Котенок, — пощупать лоб на предмет температуры, Марк додумался далеко не сразу, только после того, как они переступили порог квартиры.

Противиться Катя не стала, слишком плохо себя чувствовала. Еле плетясь, направилась в комнату, повалилась поверх покрывала прямо так, как была, в одежде, свернулась калачиком, обнимая живот.

— Черт, — настроение Марка резко упало. Бросив сумки в прихожей, он занялся поисками всех имеющихся в доме лекарств. Их оказалось не так‑то много.

— Что болит, Катя? — уже через пять минут, он сидел на полу у кровати дочери, убирая со лба мокрые от пота волосы, перебирая найденные упаковки, в поисках хоть чего‑то жаропонижающего или какого‑то сорбента.

— Живот… и тошнит, — проводить сейчас воспитательную беседу на тему того, что руки нужно было мыть чаще и не хватать все подряд, Марк не собирался. Какой смысл, если в данным момент ребенок откровенно страдает?

Отбросив кипу ненужных лекарств, он поднялся, подошел к застывшей в дверном проеме Снеже.

— Температура высокая, можно сбивать, но нечем. Даже угля нет. Я пойду в ночную аптеку, а ты побудешь с ней, хорошо? — он спрашивал так, будто она смогла бы отказать.

— Иди, — Снежана уверено кивнула, провела по волосам Марка, а потом направилась к кровати, собираясь заменить мужчину на ответственном посту. Он поколебался какое‑то время, а потом помчал обуваться.

Ждать Марка пришлось долго. Видимо, ночную аптеку найти было не так‑то просто, Катя успела даже на какое‑то время заснуть, сама Снежана позвонить маме, узнать, что делают в таких случаях, принести воды, разбудить ребенка, а потом уговорить выпить совсем чуть — чуть. Потом еще чуть — чуть, потом совсем капельку уже через силу.

— Где папа? — девочка периодически проваливалась в сон, а потом выныривала из него, желудок скручивали спазмы, на лбу выступала испарина.

— Он скоро придет, Котенок, скоро, — а Снежана могла только промачивать ручки и бледное личико смоченной раствором тряпицей, поить водой, помогать подняться, чтобы добраться до туалета, ванной.

— Никогда больше не буду есть клубнику, — Самойлова снова скривилась, видимо, вспоминая продукт, о котором очень хотелось забыть, а потом на какое‑то время уплыла в сон. Ненадолго. Во время следующего пробуждения, ей стало уже жарко. Включать над больным ребенком кондиционер Снежа не решилась, а потому следующим номером программы они перебрались в более прохладную спальню Марка.

Катя металась, отказывалась пить, звала отца, хныкала, проклинала клубнику, и все это не переставая. Несколько раз звонил Марк, спрашивал как дела, клял закрытые точки, говорил, что будет совсем скоро.

Снежа пыталась успокоить и Катю и Марка. И что самое смешное, с Катей было легче.

— Давай так, — как‑то резко вспомнился метод, который часто применяла ее мама в детстве, устроившись рядом с девочкой, Снежа заставила ее отнять руки от живота, лечь на спину, потянула футболку вверх. Мамины руки — лучшее лекарство. Пусть она не мама, но попытаться может.

Снежана помнила, как это приятно, когда по горячей коже ласково водят по часовой стрелке, как мышцы расслабляются, как боль чуть отступает. Пусть это не таблетки, но средство действенное. Метаться девочка перестала, хныкать тоже, успокоилась, личико разгладилось.

А когда в квартиру влетел запыхавшийся Марк, уже даже открыла глаза, сама прося воды.

— Прости, что долго, — Марк опустился на кровать с другой стороны, коснулся рукой горячего еще лба, поймал чуть затуманенный взгляд дочери, ее улыбку, улыбнулся в ответ. — Нужно скорую вызвать.

— Не нужно, — Снежана тоже улыбнулась, продолжая водить по болезному животу. — Ей лучше. Зачем ребенка в ночь везти в больницу? Ее больше не тошнит, температура спадает, ей нужно пить и спать.

Кивнув, Марк достал добытые с боем лекарства, путем уговоров, лести, обещаний всего на свете заставил дочь их выпить, а потом скомандовал спи и удивился тому, как быстро она послушалась.

Еще долго они со Снежаной сидели на кровати, следя за тем, как девочка ровно дышит, как щеки постепенно перестают быть такими красными, как кулачки разжимаются.

— Она спит, если хочешь, я могу постелить в гостиной или закажу такси.

— Если я сейчас уберу руку, то она проснется. Я уже пробовала. Так что можешь не пытаться сплавить меня, — Снежана прекрасно понимала, что у Марка очередной приступ чувства вины за то, что он взваливает на нее свои проблемы. Но сейчас у нее не было ни сил, ни желания справляться с этим приступом как‑то более деликатно. — Если хочешь, сам поспи пока, а если я устану или ей станет хуже, разбужу.

Кажется, такого Марк не ожидал, во всяком случае, с ответом нашелся не сразу. А когда открыл рот, Снежана его опередила.

— И благодарить не смей, Самойлов. Смирись уже, что не только ты всем должен и не только ты обязан помогать, выручать, спасать. То, что я сейчас делаю — это нормально. Нормально и все. Ты сделал бы так же. Ты и сделал когда‑то так же. И не раз. Потому или иди спать, или сиди здесь, но молча.

Он выбрал второй вариант. Долго сидел, смотрел то на нее, то на Катю, а потом взял в руку ладошку дочери, в другую — свободную ладонь Снежи, поцеловал сначала одну, а потом другую. И не сказал ничего. Очень красноречиво не сказал ничего.

* * *

— Не плачь, Лизонька, пожалуйста, не плачь, — Саша кружила по комнате, пытаясь помочь дочке, забрать боль, температуру, высушить слезы, потому что от их вида и собственного бессилия рвалось сердце.

Она достигла порога отчаянья уже давно. А сейчас держалась уже неизвестно за счет чего. Наверное, на том, что с минуты на минуту должен был появиться Ярослав.

Саша не слышала стука входной двери, щелчков замков, стояла спиной ко входу, когда Самарский влетел в комнату, подошел совсем близко.

— Давай, — он обратился очень тихо, боясь напугать, а потом отметил, как трясутся руки жены, когда она передавала Лизу.

Мужчина коснулся губами лба дочери, почувствовал, как его обдает жаром, а потом по ушам ударил очередной приступ судорожного рыдания.

У него самого причин для разрыва сердца было уже две. Плач дочки, а еще немой ужас в глазах Саши.

— Ты чего, солнце? — продолжая удерживать Лизу одной рукой, другой он прижал к себе Сашу, дрожащую, как осиновый лист.

— Ей после ужина стало плохо, Слав, — уткнувшись в плечо мужа, Саша попыталась хоть что‑то объяснить, потому что по телефону ей сделать это удалось не слишком хорошо. — Я не знаю из‑за чего, сначала поднялась температура, потом живот, мы выпили таблетки, но они не помогают… — слова Саши почти полностью заглушил плач Лизы. Громкий, уже чуть хриплый.

— Какая температура?

— Тридцать восемь и четыре. Была выше, сейчас чуть упала. Может вызвать скорую? — Саша протянула руку к личику дочери, но та отвернулась, захныкала, опустила голову на плечо отца.

— Что такое, Лизуш? — а он поцеловал дочку в макушку, качнул пару раз, чувствуя, что она успокаивается.

— Кажется, боль спазмами находит, отпускает, а потом опять… И она плачет, я не знаю.

— Все хорошо, не волнуйся, — перехватив дочку удобней, Яр отпустил Сашу, а сам направился в сторону спальни.

Когда Саша позвонила, он испугался. Причем неизвестно за кого больше — за жену или за дочь, примчал, как только смог, а сейчас… Понял, что все будет хорошо и сразу успокоился. Ночь пережить, и все будет хорошо.

Воспитание Глаши не прошло для него бесследно. Справиться с температурой и болью собственного ребенка он смог. Не сразу, сначала долго уговаривал, поил из ложечки, гладил, мурлыкал, ходил по комнате, сидел, бросал уверенные взгляды на застывшую неподалеку Сашу, то и дело просил Лизу подержать во рту градусник, кривился, пока температура не начала спадать, а потом, дождавшись, когда Лиза устанет плакать, а боль отступит, опустил ребенка на кровать.

— Побудь с ней пока, я скоро, — бросив быстрый взгляд на жену, он направился в кухню.

Исполняя указания, Саша устроилась рядом с дочкой, перенимая Яров опыт теперь уже своими руками, губами, словами. Лиза заснула, а вот Сашу, кажется, так просто успокоить не удастся.

Ярослав заварил чай, капнул туда успокоительного, вернулся в спальню. А потом на какое‑то время застыл на пороге.

Саша лежала, неотрывно смотря на свою маленькую копию, водя рукой по мягким кудряшкам, шепча что‑то ласковое, тихое, еле слышное… Он засмотрелся.

А потом кровать прогнулась теперь уже под его весом. Яр прижал к себе Сашу, накрыл своей ладонью ее холодную руку, которая в этот самый момент гладила дочь по пухлой ручке, аккуратно поцеловал в волосы, чувствуя, как она судорожно вздыхает.

— Все хорошо, малышка. Не бойся. Завтра проснется и даже не вспомнит.

— Спасибо, — Саша закрыла глаза, чувствуя, как на ресницы наворачиваются слезы. Слезы облегчения и…

— Сашка, — Яр прижался еще ближе, не видел, но явно почувствовал, что девушка затаила дыхание, и сглотнула ком.

— Я просто вспомнила, — смахнув покатившуюся по щеке слезу, Саша попыталась улыбнуться. — Один момент вспомнила.

— Какой? — Яр знал, что сейчас ее лучше отвлечь. Отвлечь от грустных мыслей, потом напоить‑таки чаем, усыпить, а завтра все будет уже хорошо.

— Из детства, — на секунду рука Саши застыла, а потом снова начала водить по коже дочки, теперь уже в другую сторону. — Знаешь, я ведь когда‑то сильно отравилась. Года в три. Запомнила, наверное, именно потому, что тогда было очень плохо. Помню, как лежала на кровати, смотрела в потолок, а он крутился. Тогда было непонятно, даже немного смешно. Как на аттракционах. А вот маме… — голос Саши сорвался. Сорвался как всегда, при упоминании детства, родителей, прошлого. — А маме вряд ли было смешно. Я температурила, меня тошнило. Ее лицо тоже помню. Взволнованное, испуганное, а еще…

— Не надо, Саш, — Ярослав знал, как сложно ей даются такие воспоминания. Каждое резало ножом. Что бы он ни говорил, как бы ни убеждал в том, что она не виновата в ошибках родителей, принимать этого девушка не хотела. Или не могла.

— А еще она звонила тогда отцу. Телефон стоял у изголовья кровати в их спальне, я помню, как она звонила при мне, как просила приехать… Она тоже плакала, Ярослав. Не знала, что ей делать, как мне помочь, надеялась, что он сможет. Хотя бы просто своим присутствием поможет. А он… — чтобы продолжить, Саше пришлось сделать несколько глубоких вдохов, смахнуть со щеки очередную порцию слез. — Он не приехал. Он вообще не приехал в ту ночь, Ярослав.

— Не думай об этом. Это уже не важно. Все не важно. С Лизой все хорошо. Я люблю тебя. Никогда не дам в обиду ни ее, ни тебя.

— Не дашь, — вытащив руку из‑под его ладони, Саша повернулась лицом к мужу, заглядывая в его такое серьезное и такое встревоженное лицо. — Мне кажется, я всегда буду сравнивать вас, Ярослав. Всегда…

Он скривился. Зря. Никогда не дослушивает до конца, всегда делает слишком поспешные выводы.

— С самого начала сравнивала. Ты казался мне очень похожим на папу. Такой уверенный, даже самоуверенный. Часто, не способный слушать и прислушиваться, знающий — что если все будет так, как ты считаешь нужным — это «все» получится. А вот если нет… Ты ведь иногда даже мысли не допускаешь, что может быть по — другому? Он точно не допускал. Пер напролом, по головам, по жизням, по людям… Мог забрать любимого ребенка у матери, мог не приехать к этому ребенку, когда ему было плохо, жутко, страшно. Я всегда буду сравнивать вас…

В голубых глазах сейчас творилось что‑то невообразимое. Он смотрел пристально, очень внимательно, слушал, даже не дыша, и думал не о том… Совсем — совсем не о том.

— Но только для того, чтобы снова и снова осознавать, насколько вы разные.

— Сашка, — Ярослав прижался губами ко лбу жены, не в состоянии толком описать, что сейчас чувствует. Для него — это больше, чем признаться в любви. Любить она умеет и вопреки. Вопреки любила отца, и его тоже любила вопреки, а вот сейчас впервые словами выразила то, что он так хотел чувствовать: за что. За что она любит его. Чем он это заслужил.

— Ты не такой, как он, Ярослав. Я сказала это тогда просто потому, что хотела тебя остановить. Любым способом, любой ценой. Прости меня. За те слова, за то, что не могу смириться с твоим желанием все и всегда решать самому. Дима — был твоим другом и через меня он мстил тоже тебе. И больно сделал тебе, а не мне. Поверь, я знаю, как это больно, когда предают самые близкие, но я не хочу, чтоб ты этим жил. Я хочу, чтоб ты был с нами, со мной. Мне плохо без тебя, Ярослав. Очень.

— Прости, — идиот. Сейчас Ярослав понял, каким был идиотом. Только идиот мог бороться с собственными сомненьями за ее счет. Он думал, что ему плохо вдали от нее? Придурок. Почему же не подумал, как плохо может быть ей?

Она, кажется, его не услышала.

— Мне плохо без тебя, это как равновесие потерять. Ты ушел, и я его потеряла. А когда ты здесь, я чувствую, что и сама на что‑то способна. Мне нужно знать, что я тоже на что‑то способна.

— Ты на все способна.

— Ты ведь и так все знаешь, правда? — она вскинула взгляд на мужа. — О том, что мы делаем с Марком?

Он аккуратно кивнул. Ждал, что разозлится? Вряд ли. За столько лет она привыкла к тому, что в тайне от него что‑то хранить сложно. Саша ответ приняла, еще какое‑то время просто смотрела на него, а потом тоже кивнула.

— Знаешь, что. Но не знаешь, зачем… Я хотела рассказать позже, но это глупо. Зачем тянуть? — она снова набрала в легкие воздух, решаясь на признание. — Когда‑то именно папа решил, какое образование мне лучше получить. Я старалась, Ярослав. Старалась, как могла. Почти получила. Потом родилась Лиза. Если честно, я даже не думала, что когда‑то вспомню о нем. Мне было стыдно из‑за того, что я становлюсь бесполезным придатком к тебе, но я думала, что сделать с этим ничего не смогу, а потом… У Марка есть дочь. Приемная. А ее мать — наркоманка. Когда‑то он пытался получить опеку над ней, тогда не вышло. Он отчаялся, а сейчас… Я не знаю почему, но я подумала, что могу попытаться. Могу попытаться помочь ей избежать судьбы, которая… — к горлу снова подступил ком. — Избежать моей судьбы. Я не хочу, чтобы дети ненавидели своих родителей. Не хочу, чтоб презирали отцов и брезговали матерями. Я не хочу, чтоб им было так больно, как было мне. Не хочу, чтоб они ночами просыпались от кошмаров. И я могу в этом помочь. Смешно, но именно отец подарил мне такую возможность. И я помогу. Сначала, помогу Марку и Кате, потом — еще кому‑то. Получу свидетельство адвоката, буду заниматься подобными делами. Этому нужно посвятить жизнь. Этому я хочу ее посвятить. Не смогу я спасти мир, не смогу закончить все войны и с голодом тоже не справлюсь, но я сделаю все, чтоб как можно меньше детей становились жертвами взрослых игр.

Саша замолчала, продолжая смотреть в глаза мужу. Она собиралась рассказать ему позже. Когда все получится. Когда выиграет первое дело, когда поверит в свои силы. Но сейчас сдержаться не смогла… и испугалась.

Испугалась, чтобы в очередной раз убедиться- Яр не ее отец. Он не рассмеется в лицо, не упрекнет в глупости и максимализме.

— Обязательно поможешь.

— Думаешь? — в медовых глазах загорелся огонек сомненья. А вот Ярослав не сомневался.

— Уверен, малышка.

Заснула Саша без чая. Выплеснула все сомненья, убедилась, что дочь крепко спит, а потом расслабилась, поверив, что он сегодня не уйдет. Ярослав пообещал.

А вот сам он не спал долго. Смотрел на таких похожих и самых любимых людей, о чем‑то думал, на что‑то решался, мысленно клялся, что больше не позволит себе совершать ошибки, которые могут заставить лить слезы, а потом встал, тихо вышел из квартиры, закрыв за собой дверь.

* * *

Саша проснулась, почувствовав, как лучи солнца слепят глаза. Девушка резко села в кровати, оглянулась. В постели кроме нее не было никого. Пропал и Ярослав, и Лиза.

Не тратя времени на поиски обуви, она ступила босыми ногами на пол, помчала в сторону детской. Может здесь? Может Ярослав перенес маленькую сюда, а сам уехал? Обещал вчера остаться, но она ведь просила до утра, а не до того времени, как проснется…

В детской было пусто. Только начавший сменяться досадой страх снова вернулся, а потом Саша услышала смех на кухне. Детский, а еще…

— Нет, малявка, сегодня только каша. Никаких тостов и варенья тоже никакого, — Лиза восседала на своем любимом высоком стуле, обижено надув губы, а рядом стоял… Яр.

— Мамацька! — первой ее увидела именно дочь. Улыбнулась, протянула к отцу руки, требуя срочно транспортировать к Саше. Но он поступил не так — опустил перед ребенком тарелку с кашей, вручил ложку, а потом повернулся к застывшей жене.

— Что? — подошел, поцеловал в щеку. — Умывайся, а потом позавтракаем.

Механически кивнув, Саша развернулась, поплелась в ванную. Умыться она смогла только потому, что эти отточенные с детства движения не требовали от нее никаких умственных действий, мозг в данный момент анализировал другое.

Она вернулась в кухню тогда, когда наевшись, Лиза уже активно размазывала остатки каши по подносу, а Ярослав с совершенно спокойным выражением лица следил за этим безобразием.

— Ты же уехал.

Саша опустилась на ближайший стул, разглядывая мужа совсем уж подозрительно.

— Уехал, а теперь вернулся, — Яр усмехнулся, отвлекся от дочери, подошел к Саше. — Но могу опять уехать, если выгонишь.

— Куда?

— Куда выгонишь? Не знаю, это уже сама решай.

— Зачем? — Саша чувствовала себя как‑то слишком уж глупо, осознавала, что тормозит, но сложить в голове дважды два не могла. — Самарский! — а вот Яр этой растерянностью наслаждался. Улыбнулся, чуть наклонился, касаясь гладковыбритой щекой нежной кожи на шее жены.

— Что, малышка? Ты же сама вчера сказала, что без меня плохо. А я — идиот.

— Я такое сказала? Об идиоте?

— Нет, об идиоте это уже я. И я пообещал, что…

— Что перестанешь быть идиотом?

Самарский задумался, чуть прищурился.

— Ну, в принципе, да.

— А чемодан?

— В прихожей.

— Когда успел?

— Ночью.

Саша кивнула, чувствуя, как внутри все начинает клокотать. Пожалуй, для порядка стоило бы обидеться. Продемонстрировать гордость, сказать, что теперь время нужно уже ей, но какой в этом смысл? Если ей ни черта не нужно. Ей нужно, чтоб вот так было каждое утро. Он, она, Лиза, овсянка. Только без чемодана.

— Пустишь? — единственное, что Самарский пока так и не научился — читать ее мысли, потому ждал реакции, опасаясь. Зря.

Ничего толкового сказать Саша так и не смогла. Просто повисла на шее, зацеловала, еле сдержалась от того, чтобы не запищать, боясь, что может напугать Лизу.

Лиза не испугалась. Просто сначала не поняла, что происходит, а потом… В общем, писк был. Лизин, Сашин, сдержался только Яр. И то — из последних сил, так его девочки умели заразительно радоваться.

С завтраком сложилось только у Лизы. Яр не мог есть, когда Саша смотрела на него так, а сама Саша отказывалась есть напрочь. Сидела, смотрела, улыбалась.

— Я могу из ложечки, как Лизу, — Яр поднес к губам жены наполненную кашей ложку, которую Саша благосклонно приняла.

— Ты точно больше не сбежишь?

— Куда я сбегу, Сашка? Скорей сам запрусь и вас запру.

— Ты можешь.

— Могу, — улыбка Ярослава получилась очень многообещающей. Однозначно может. Еще и удовольствие получит, гад.

— Не нужно запирать, Слав.

— Почему? — губ снова коснулась ложка очередной порцией овсянки, которую Саша послушно съела.

— Мне кажется, я знаю, где может быть Дима. И он для нас не опасен.

Этого Ярослав не ожидал. Он отложил приборы, отставил в сторону тарелку, а потом внимательно посмотрел на Сашу.

— Что значит, я знаю, где Дима?

Видеть Самарского растерянным — участь, которая перепадает не всем. Саша видела его таким всего пару раз, а потому сейчас решила не растягивать удовольствие, рассказала все как есть.

Она ведь получила то, что хотела — спокойствие для себя, когда он рядом, он дома. И он тоже заслужил свое спокойствие — знание, что Дима больше не навредит.

Глава 25

Кате стало лучше еще ночью. Жар спал, живот отпустило, ближе к утру она даже сама попросила попить.

Поспать Марку со Снежаной в ту ночь не удалось. Они бодрились кофе, разговорами, но заснуть Снежана не смогла бы и без всего этого. Впервые она пробовала себя в роли, которую, Марк до последнего думал, она не рискнет примерить. Думал, испугается ответственности, не захочет маяться с его ребенком, тихо сбежит. И даже не обвинил бы ее, поступи она так. Но она не поступила.

— Снежка, поспи, — последнюю попытку отправить ее на покой он сделал уже после рассвета. Попытка провалилась. Снежана только отмахнулась, а потом снова занялась разглядыванием спокойного лица младшей Самойловой.

— Она такая красивая, Марк. Очень красивая, — девушка провела по бледной сейчас щеке, практически фарфоровой, даже венки видны на границе скул и глазниц. — Она похожа на Лену?

Вопрос стал для мужчины неожиданностью. Не из приятных, но увиливать он не решился.

— Похожа… — тоже перевел взгляд на дочь, улыбнулся. — Похожа на ту, какой она была раньше. Только намного наивней, чище, лучше…

— Ты любил ее? — Катя пошевелилась во сне, обняла руками подушку, перевернулась на живот, лишая взрослых возможности разглядывать ее спокойное личико.

— Кого? — мужчина нахмурился на секунду, не совсем понимая суть вопроса, а потом усмехнулся. — Лену? Какая любовь в пьяном угаре? Мне нравилось отрываться с ней. Прикольно было бесить ею же отца. Все. Нет, ну тогда‑то я называл это любовью. Но в сущности — это был просто бред.

— А Котенок?

— А Котенок — жертва того бреда. Лена даже не знает, кто ее отец. Сама признавалась когда‑то, что не сделала аборт только потому, что поздно сообразила. Ну а не бросить ребенка не дала мать. Катя жила до года у бабушки. А потом мы сошлись с Леной. Я решил, что бесить отца не просто женой, а еще и женой с ребенком будет куда веселей, потому Лена забрала дочку у матери, перевезла к нам. Вот так и жили. Прикольно… Пока до меня не дошло, какое я чмо.

— Ей очень повезло, Марк, — Снежана протянула к мужчине руку, провела по щеке. Леонид был прав. Он винит во всем себя. — Повезло, что Лена когда‑то встретила именно тебя.

— Ей повезло, что Лена тра… — договаривать он не стал. Бросил взгляд на дочь, опомнился, отвернулся. — Ей повезло, что она родилась на свет. Потом, повезло, что попала к бабушке, потом, что к нам. Потом, что Лена пытается часто держать слово ради получения все новых средств. Постоянно везет, Снеж. А вдруг когда‑то не повезет?

— Ты же сам сказал, что скоро вы с Сашей все решите.

— А если нет? Знаешь, ей весь совсем скоро четырнадцать. Она сама сможет решать, где жить. Но только я не выдержу еще два года. Я говорил, что Лена сейчас со Жданом?

Снежана неопределенно кивнула.

— Значит, говорю. Ему доставляет удовольствие все, что он делает в пику мне. Уж не знаю, почему именно я стою ему костью в горле. Может, когда‑то слишком унизил. Я тогда особо не разбирал, кого мешаю с грязью, сыпля деньгами направо и налево. Наверное, что‑то сделал такое, что эта гнида запомнила. Запомнила, и начала мстить. По — всякому. Через Лену, то и дело подбрасывая куда нужно подробности моего прошлого, а недавно этот… — еще один взгляд на Катю, и Марк сдерживается от ругательства. — Он понял, что Катя растет. Я не позволю ей находиться рядом с угашенной Леной и ее хахалем еще полтора года. Если не выиграю процесс — просто украду. Мне уже все равно.

— Господи, как же это страшно, — Снежана закрыла лицо руками, пытаясь переварить очередную порцию информации.

— Именно поэтому я и не хочу, чтоб ты чувствовала себя чем‑то нам обязанной.

— Да когда же ты уже поймешь, что я сама могу решать, кому хочу быть обязанной, а кому нет. И при чем тут вообще обязанности? Думаешь, Марина с твоим отцом рассуждают подобными категориями? Или Самарский со своей Сашей? Так почему я должна думать так? Почему должна искать выгоду в отношениях только для себя? Ты ни во что не ставишь себя, а обижаешь при этом меня. Марк, не делай этого. Смирись. Я тут. Была этой ночью, буду еще, если понадобится. Перестань благодарить за то, что привыкаю к твоей дочке. Не смей больше сыпать своими спасибо за то, что является нормой. Нормой человеческой и нормой отношений. Ты сделал для меня куда больше, чем бессонная ночь у кровати больного ребенка. Ты спас меня от одиночества, от отчаянья, от злых людей, в конце концов. Потому смирись.

— Я понял.

— Я рада.

Смотря на то, каким серьезным он сейчас выглядит, Снежана улыбнулась.

— Спас…

— Марк!

Снежа повысила голос, и только потом поняла, что здесь делать этого никак нельзя.

Марк усмехнулся.

— Я постараюсь, Снежка, честно.

— Уж постарайся…

— Но, может, ты все‑таки поспала бы?

— Самойлов, — Снежа закатила глаза. — Тебя легче пристрелить, чем заставить хоть что‑то понять. Пошли пить кофе.

Боясь, что их разговоры все же не лучшее, что способствует восстанавливающему детскому сну, мягко поднявшись с кровати, девушка потянула за собой Марка.

Им предстояла очередная чашка крепкого кофе, продолжение беседы, а может тишина, а потом несколько минут сна уже на диване в гостиной, пока Катя не встала, и не оповестила весь мир, что ей снова хорошо.

Продолжение от 21.06.

* * *

Лену Снежана во второй раз увидела уже во вторник. Марк уговаривал дочь остаться дома, не понимал, зачем рваться в школу так настойчиво, если совсем недавно было плохо, но Катя и слушать его не хотела. Уперлась, что в школу попасть ей просто необходимо. На закономерный вопрос отца: зачем? Отмахивалась, продолжая собирать вещи.

— Мне нужно заехать за тетрадками. Я не брала те, что на вторник.

Марк скрежетал зубами, но почему‑то прямо не приказывал остаться. Почему — Снежана поняла чуть позже, случайно услышав часть их разговора.

— Ты же сам говорил, что я должна быть у мамы со вторника по пятницу. Сам говорил, что так нужно. Ну так почему вдруг сегодня должно быть исключение?

Ответа у Марка не было, а потому он просто смирился.

Смирился, собрался, снова занервничал и замкнулся. Как всегда, когда Кате предстояло оказаться у матери.

Теперь Снежана наконец‑то поняла, что значили те его смены настроения. Марк, когда Котенок у него, и Марк, когда она у матери — два разных человека. Первый — спокойный, расслабленный, часто веселый. Второй — задумчивый, чуть дерганый, настороженный.

В машину они сели втроем. Снежану обещано было завести в офис, а Катю в школу. Но прежде к Лене за тетрадями.

Снежа периодически бросала взгляды на дочь и отца. Вряд ли их выражения лиц можно было бы посчитать радостными. Когда машина остановилась у нужного дома, Катя нехотя выбралась на улицу, направилась в сторону подъезда.

— Ты не пойдешь с ней? — Снежана оглянулась на Марка, который остался сидеть на своем месте, провожая дочь напряженным взглядом.

— Нет. Если Лене нужны будут деньги, выйдет сама. А кроме как о деньгах, ей со мной не о чем говорить.

— А проверить, в каком она состоянии?

— Я не ношу с собой кайфометр, Снеж, а внешне она часто выглядит вполне адекватной.

Настаивать Снежана не стала. У нее‑то опыта в этом куда меньше, чем у Марка. Замолчала, вместе с Марком следя за тем, как за Катей закрывается дверь подъезда.

Ее не было минут десять. Самойлов успел разнервничаться с новой силой, постоянно крутил в руках телефон, будто готовясь позвонить., Но девочка появилась на крыльце, и он облегченно выдохнул. Только облегчение длилось не долго. За ней из подъезда показалась Лена.

Снежана помнила ее. Как ни странно, во время их первой встречи почти не успела разглядеть, но сейчас все равно узнала. Женщина с выкрашенными в черный волосами шла в нескольких шагах за Катей.

Она остановилась, не доходя до машины. Даже не посмотрела на дочь, когда та открыла заднюю дверь джипа, села на свое место, отбросила рюкзак, скривилась.

— Лена хочет с тобой поговорить, пап.

«Пап» явно не был счастлив услышать это. Впрочем, винить его за это никто бы не рискнул. Буркнув себе под нос что‑то нелицеприятное, он вышел из машины.

— Включите музыку пока, — обычно предпочитающая противоречить практически во всем Катя потянулась к панели, исполняя указания отца. Он явно не хотел, чтоб они слышали, о чем будет говорить с Леной. И судя по всему, Кате тоже не хотелось это слушать. А Снежа… Он и так доверил ей больше, чем она рассчитывала. А на приватный разговор со своей бывшей имел полное право. Захочет — сам потом все расскажет.

* * *

— Привет, — увидев, что Марк выходит из машины, Лена отступила чуть дальше, попыталась улыбнуться. Вот только Марка эта улыбка не проняла. Он помнил, как чудесно она умеет улыбаться, находясь под кайфом или желая отказаться под кайфом.

Он обошел машину, остановился в шаге от нее, кивнул, не утруждая себя более внятным приветствием.

— Как дела?

— Что тебе нужно, Лена? Деньги в этом месяце ты уже получила. Что еще?

Она потянула рукав кофты, сминая его конец в пальцах. Знай Марк ее чуть хуже, подумал бы, что Лена стесняется. Нет, не стесняется. Так ее просто ломает.

— Ты не сам? — она заглянула мужчине за спину, бросая внимательный взгляд на девушку на переднем сиденье его автомобиля.

— Что ты хочешь? Давай по делу.

Она еще некоторое время смотрела за спину мужчине, а потом вновь сосредоточила все внимание на нем.

— Я знаю, что ты хочешь снова попытаться отнять у меня Катю. Не надейся, Марк. Я ее тебе не отдам. Это моя дочь, а ты…

— Дойную корову боишься потерять? Не зря, Лена. Я даже не скрываю. Как только получу единоличную опеку над Катей, ты больше ни копья не получишь.

— Ты ее не получишь, Марк. Не получишь, потому что я — мать, а ты неизвестно кто.

— Который обеспечивает тебя большую часть твоей сраной жизни, Лена. Какого черта ты подпускаешь своего хахаля к Кате?

— А почему я не должна подпускать своего мужчину к своему ребенку?

— Может потому, что он гнида?

— Не начинай, — отмахнувшись, Лена выпустила из хвата рукав кофты, вновь смотря куда‑то вдаль. На этот раз снова на машину, но уже через другое плечо Марка. На Катю. Женщина улыбнулась.

— С каждым разом Катя все больше рада видеть меня, после возвращения от тебя. На этот раз даже не поздоровалась. Как думаешь, это можно расценить как плохое влияние на ребенка? Она ведь перестает уважать собственную мать. Может мне обратиться куда нужно, попросить, чтоб ее оградили от общения с тобой?

— Ты пытаешься мне угрожать?

— Нет, — сил на то, чтобы отчеканить слова, вложенные в голову Жданом, Лене хватило, но на большее она не сподобилась, пошла на попятные. — Просто спрашиваю, что такого ты рассказываешь Кате, что…

— Прекрати, Лена. Не делай вид, что тебя это хоть как‑то трогает. Мы оба знаем, что имеет для тебя значение. Я отвезу Катю в школу. Вечером привезу. Только попробуй встретить ее в таком состоянии, как было в тот раз. Я уже предупредил тебя, это был последний раз. Больше тебе не поможет ни Ждан, со своими отмазками, ни господь бог. Еще хоть раз поставишь под угрозу жизнь моей дочери, пожалеешь.

Женщина выслушала нотации молча. А то, с каким видом она слушала, заставило Марка разозлиться еще больше. С нее ведь как с гуся вода. Все фиолетово.

Махнув рукой, он развернулся, готовясь вновь нырнуть в машину, Лена окликнула его на полпути.

— Подожди, Марк. Ждан… — она видела, как он сжимает губы в линию. — Ждан хочет с тобой поговорить. Насчет какого‑то человека.

— Пусть хочет.

— Он сказал, что если ты и дальше будешь тянуть, то он примет меры.

— А потом сказал, чтобы ты передала это мне?

— Нет, я сама…

— Не ври мне, Лена. Сама ты можешь только уничтожать все хорошее, что еще есть вокруг тебя. А думает за тебя он.

— Свяжись с ним, Марк.

Не ответив, мужчина обошел автомобиль, сел на водительское сиденье. В салоне играла музыка. Громко, звучно, весело. Вот только лица сидящих не выражали той же радости. Катя уставилась в экран мобильного, выстукивая что‑то, а Снежана провожала взглядом чуть сгорбившуюся фигуру женщины.

Не говоря ни слова, Самойлов завел мотор, предпочитая словам действия. Они доехали до школы Котенка в полном молчании, чуть оттаял Марк только тогда, когда перегнувшись через спинку кресла, Катя чмокнула его в щеку, а потом убежала в сторону здания.

Теперь взглядом фигуру провожал уже он. Дождался, пока ребенок пересечет линию калитки, затеряется в толпе таких же шкетов, как сама.

— Жданов ждет, что я свяжусь с ним насчет твоего брата. — Марк обратился к Снеже, не оборачиваясь.

— Свяжешься и… что?

— Пока не знаю, — он снова вырулил на дорогу, теперь собираясь завезти уже Снежану. — Но, подозреваю, он найдет, чем бы меня достать.

Снежана закусила губу, в очередной раз осознавая свою вину перед Марком. Она меньше всего хотела, чтоб ему пришлось встревать во все это. Особенно, после того, как узнала если не все, то почти все. Но возможности, что она разберется со всем сама, Марк не допускал, а бросить Диму она не могла.

— Давай я напишу заявление о краже человека. Его же наверняка где‑то держат силой.

Мужчина хмыкнул.

— Ты такая наивная, Снежка, — он по — прежнему не смотрел в сторону девушки, теперь усмехнулся дороге. — Я когда‑то был приблизительно таким же. Его не возьмешь вот так просто потому, что тебе хочется и кажется это справедливым. Этого должны захотеть люди куда более значимые, чем мы с тобой.

— Значит, мы должны сделать так, чтоб захотели.

— Ты предлагаешь сломать систему? — теперь не оглянуться на нее Марк уже не смог. Откуда они берутся такие на его голову? Верящие в то, что мир можно изменить, спасти? Сначала Саша, теперь Снежа.

— Я предлагаю попытаться.

— У меня есть одна идея… Но все зависит от того, какие условия выставит мне Ждан. В общем, я разберусь. Не переживай за своего братца.

— Марк, — Снежа дождалась, пока рука мужчины опустится на рычаг коробки передач, накрыла ее своей ладошкой, окликнула. — Я за тебя переживаю. Понимаешь?

Он поймал взгляд зеленых глаз, очень нежный взгляд, ласковый, открытый.

— Понимаю, Снежка. Но за меня тоже не переживай. Все у нас будет хорошо.

Машина снова рванула вперед, Снежану вдавило в спинку сиденья, пришлось разорвать и зрительный контакт и контакт рук.

— Быстрей бы…

* * *

Встретиться со Жданом все равно пришлось бы. Рано или поздно, но пришлось бы.

Оставив машину, Марк пошел в сторону ночного клуба, который держал Ждан. Днем там скорей всего не будет никого. Только Ждан, его охрана, работники заведения. Не будет ни музыки, ни дыма. Отличная возможность поговорить. Жаль только, что темы не лучшие. Да и компания не самая желанная.

Ждан действительно был здесь. Сидел на одной из дальних диванчиков, пристально следя за тем, как одна из официанток протирает столы. Марк непроизвольно скривился. Бедная девочка… Стать объектом внимания Жданова — все равно, что подписать себе практически смертный приговор. Он ведь не угомонится, пока не получит свое. А судя по взгляду, потенциальное «свое» в этой бедняге он видел.

Единственное же, что мог сделать Марк — отвлечь Жданова от девочки хотя бы сейчас. Он прошел вглубь помещения, привлекая к себе всеобщее внимание.

— Свободны, — Ждан кивнул, приказывая официантке и еще нескольким людям выйти из зала. Ослушаться его даже не пытались. Сгребли кое — какую утварь, помчали в сторону дверей. — Ну наконец‑то, Марк. Я уж думал, что ты собираешься вечно меня игнорить.

— Тебя не так‑то просто игнорировать, Петя. Ты как чирей на одном месте, не дашь о себе забыть.

Ждан оскалился.

— Ну — ну, Самойлов, не перегибай. Ты ведь хочешь со мной поговорить? Или явился, чтоб я по — быстрому сказал своим ребятам тебя скрутить, а потом спустить с лестницы?

— В этом весь ты, Петя. Ты даже меня не можешь сам с лестницы спустить. Тебе для этого нужны ребята…

— Зато я могу трахать твою жену.

— Бывшую.

— Ну начал‑то я это делать, когда бывшей она еще не была. А еще могу порешить братца твоей нынешней потаскушки.

— Язык попридержи, Петя.

— Ладно, успокойся. Пришел говорить, так говори.

— Я не говорить пришел, а слушать. Лена заявила, что ты хочешь что‑то со мной обсудить. Я слушаю.

Ждан заскрежетал зубами, он‑то хотел, чтоб Самойлов помучился, почувствовал себя ему не просто обязанным. Он хотел, чтоб Марк чувствовал себя говном в безвыходной ситуации. А этот подобного явно не ощущал.

— Брательник твоей Снежаны торчит мне очень большими деньгами.

— Сколько он должен?

— Спрашиваешь, чтоб расплатиться? Даже не пытайся, Марк. Тебе я назову такую сумму, которую ты ни в жизни не найдешь.

— И что ты тогда хочешь?

— Ты такой нетерпеливый, Самойлов. Девок ты тоже так уламываешь? На раз — два? Он пытался меня обмануть. Спи*дил товар, попытался убедить меня в том, что этот самый товар у него украли. Спрятал его, потом хотел склонить верного мне человека к тому, чтоб он прикрыл сучонка передо мной, а деньги от продажи они бы поделили. Это была пробная партия, Самойлов. В пробной качество куда выше. Это был хороший товар. А ты смыл его в унитаз.

— По — твоему, я должен жалеть о том, что сделал это? — Марк по — прежнему стоял рядом со столиком, за которым вальяжно устроился Жданов.

И сейчас Ждана раздражало все. Даже позицию он выбрал невыгодную. Думал, что так будет выглядеть владельцем ситуации — в своем заведении, на своем диване, в окружении охраны. А получилось, что Марк снова смотрит на него сверху, как на кусок дерь… Как на кусок.

— Мне посрать, жалеешь ты или нет. Мне важно, что из‑за тебя и того придурка я лишился возможности срубить бабло. И так просто я это не оставлю.

— Так что ты хочешь, Петя?

— Бабок.

— Сколько?

— Не от тебя. Эта гнида сама отработает. Будет пахать до тех пор, пока я не решу, что взять с него нечего. Драить толчки, шестерить, делать будет все, что я скажу. А вот ты…

Марк сжал кулаки, предчувствуя, что продолжение ему не понравится. К сожалению, у Ждана было слишком много времени на то, чтоб решить, что именно запросить у него.

— Я слышал, что ты снова собираешься судиться за Котенка…

— Катю. Жданов. Для тебя она Катя.

Ждан оскалился.

— Мне не нравятся такие твои планы. Потому… Если хочешь, чтоб Дима остался жив. После того, как вернет все свои долги. Откажись от своей идеи, Самойлов.

Марк очень ярко представил, как дергается в сторону стола, хватает ублюдка за шиворот, тянет на себя, а потом накрывает ладонью затылок, чтоб впечатать ненавистную морду в стол. Так, чтоб до крови, чтоб разбить нос, чтоб этот урод скулил от боли.

Он представил себе это жутко четко. Но на лице не дрогнула ни одна мышца. И в глазах желание убить Ждана прямо здесь и сейчас не отразилось.

— Предсказуемо, Петя. Слишком ты предсказуемый в последнее время. Но только тебе посрать, с кем будет жить Катя, ведь так?

— Мне посрать, что я предсказуемый. И совсем не посрать, где будет жить Катя. Я ненавижу тебя, Самойлов, — схоже с тем, как Марк представлял это себе мгновение тому, Жданов склонился к столу. Жаль, биться о него головой не спешил. — Ненавижу тебя с тех пор, как ты появился в тусовке. Я тогда поклялся, что отомщу тебе за все. За каждый ржач надо мной. За каждый кривой взгляд. И я держу свое слово. Тебе нужна Лена, значит и мне она нужна. Тебе нужна Катя, значит я хочу, чтоб она как можно больше времени была рядом со мной. В постоянной опасности. Вдруг я решу, что неплохо было бы поиграть с ней? Она так похожа на мамочку, только маленькая совсем. Может, ей так же, как мамочке понравится летать? Как думаешь, ей понравится кайф?

— Заткнись, урод.

— Вот, — увидев, как лицо Марка темнеет от гнева, Ждан оскалился. — Вот ради этого, я готов идти на многое. Так что решай, Самойлов. Ты либо отказываешься от своих планов на Катю, либо твоя подруга получает братишку по частям. Ему для того, чтоб отрабатывать, уши и пальцы не нужны. А ей будет приятно получить такие сувениры. Правда?

Марк промолчал. Наверное, именно этого боялся. Что придется выбирать. Выбирать между спокойствием за дочь и за Снежану. Чертов Ждан.

— Я даю тебе день, Самойлов. Решай. Забирай иск или получишь первый привет от Кубы. Только правильно решай. Хотя какое тут правильно? Тебе ведь по любому будет хреново… И это не может не радовать уже меня…

Смеялся Жданов в спину удаляющемуся Марку. Что он должен был ответить? Послать этого ублюдка в очередной раз? Или принять решение прямо здесь? Он не смог бы. Ему нужно, подумать, все взвесить, смириться… Черт.

Диму вдруг захотелось освободить хотя бы для того, чтоб заехать по мордам лично. Этот урод не стоит тех усилий, которые придется приложить для спасения его вонючей шкуры.

Марк вышел из клуба, щурясь от солнца, которое больно ударило по глазам после темноты помещения.

Сейчас хотелось кого‑то задушить своими руками. Даже не кого‑то. А двух конкретных людей — сначала Ждана, а потом Диму. Хотя порядок произвольный. Как? Ну как все могло выкрутиться именно таким образом? Почему именно Снежин брат такая гнида? Почему самолюбие именно Ждана когда‑то так сильно задели его издевательства? Почему Кате еще не четырнадцать? Почему он не может просто забрать ее, Снежку, отца с Мариной и уехать отсюда куда глаза глядят?

Из раздумий его вырвала трель звонка. Марк достал телефон из кармана, удивился. На какое‑то время застыл, а потом взял трубку.

— Алло.

— Алло. Нам нужно поговорить, Марк.

— Где и когда?

— У меня, через час.

— Хорошо.

Скинув вызов, Марк направился к машине быстрей.

Этот звонок стал неожиданным, но… Чем черт не шутит? Самарский ведь тоже связан с этой историей. Возможно, даже больше, чем Марку кажется.

Следующей точкой, которую Самойлов должен был посетить — офис Самарского. Когда‑то они не договорили под дверью Снежаны, теперь, кажется, самое время закончить тот разговор.

* * *

— Ярослав Анатольевич, господин Самойлов ждет вас, — как только Марк оказался у стойки, секретарь тут же доложила Ярославу о его прибытии.

— Пригласи, — Яр встал из‑за стола, вышел в центр комнаты. — Марк, — стоило Самойлову попасть в кабинет, протянул руку для пожатия.

— Ярослав.

Самойлов вошел, обернулся, дождался, когда дверь за его спиной закроется, а потом обратил все свое внимание на Яра.

— Можешь не волноваться, то, о чем я хочу поговорить, не касается Саши и ваших с ней дел. Туда я не лезу.

Марк хмыкнул. Печально, но вполне возможно, что совсем скоро лезть будет уже некуда. Дела все переведутся.

— О чем тогда ты хочешь поговорить?

— О Дмитрии Ермолове.

Прямой взгляд голубых глаз встретился с полным сомнений взглядом карих. Марк почему‑то думал, что тянуть из Самарского хоть какую‑то информацию придется долго и мучительно, а получилось…

— Я знаю, что он попал на деньги какому‑то авторитету. Знаю, что он до сих пор жив, а еще, что это все как‑то связано с тобой и Снежаной.

— Он напичкал квартиру Снежи товаром, даже не сказав об этом ей. Хороший у нее брат, а у тебя друг…

Яр сжал кулаки, ругнувшись сквозь зубы.

— И ты…

— Я сделал то, что должен был — уничтожил наркотики к ядреной фени. Этот придурок пытался обвести вокруг пальца Ждана, это того, который авторитет.

— Это ему он задолжал?

— Да. С ним такие шутки не прошли, и теперь он наверняка сидит в каком‑то подвале, ждет, когда придет расправа.

— А она придет. — Яр повторил слова Самойлова скорей для себя.

— Обязательно придет. Но проблема в том, что я должен помочь этому ублюдку. — Теперь кулаки сжал уже Марк. Его бесила эта ситуация. Бесил человек, из‑за которого он теперь должен был пытаться извернуться, обхитрить Жданова. До сегодняшнего дня все было предельно ясно — был их с Сашей план, была вера в то, что он сработает, была поддержка в лице Снежаны, которая верит в это так же, как все в его окружении. А после разговора со Жданом Марк почувствовал, что отступает на три шага назад. Прямой путь к давней мечте, получению единоличной опеки над дочерью, теперь стал каким‑то слишком тернистым и извилистым.

— А я должен сделать так, чтоб этот ублюдок больше никогда не появился в жизни близких мне людей. Позволить этому Ждану его убить было бы проще, но у меня есть еще одна мысль…

Вновь взгляды мужчин скрестились, оба решительные, оба уверенные и понимающие — кажется, им повезло, на этот раз они по одну сторону баррикад.

— Давай, сначала я расскажу, что знаю, а потом то же самое сделаешь ты, — если честно, Яр до последнего не был уверен, что Марк отреагирует на этот разговор адекватно. Помнил, какой была их последняя беседа, понимал, что Самойлов может совершенно не жаждать встречи с ним. Но, с другой стороны, так же понимал, что Марк‑то в этой самой встрече заинтересован. Заинтересован куда больше, чем он сам.

Пусть это будет маленькая благодарность за помощь Саше. Ведь не только она помогает ему вернуть ребенка, Марк тоже помогает ей обрести веру в себя. В благодарность за это, Ярослав готов сделать жест доброй воли и даже не один…

* * *

После небольшого пояснения, что к чему, Яр вернулся за стол, Марк устроился напротив. Им предстоял долгий разговор.

— Этого твоего Ждана пасут. Я пробивал по своим каналам. В его группировке работает агент. Они собираются расковырять то гнездо.

— Почему именно сейчас?

— Он перешел дорогу кое — кому важному. Как мне сказали, стоял костью в горле уже несколько лет, а сейчас просто сверху дали отмашку на то, что можно брать.

— Знать бы, кто дал отмашку, — Марк хмыкнул. — Я бы лично сходил, поблагодарил…

Самарский улыбнулся в ответ.

— Можешь меня поблагодарить. Я отмашек не давал, но записать тебя в должники буду рад.

— Нет уж, Ярослав Анатольевич, я предпочитаю быть в должниках у вашей жены.

Улыбка Самарского стала еще шире. Нет, теперь‑то он за нее не переживал, и уж тем более не ревновал. Теперь и сам предвкушал, как его малышка сделает так, что Самойлов действительно окажется у нее в должниках.

— Давай по делу. В его команде работает агент. Он среди приближенных. Сейчас они ждут, когда будет заключаться более — менее крупная сделка. Хотят поймать с поличным на большой партии.

— Он сам не сунется.

— Конечно, не сунется. Но это и не нужно. Его хотят поймать, Марк. Просто нужна формальность. Нужна шумная, крупная, показательная формальность.

— Это очень радует меня, но при чем тут Дима? — сейчас Марк жалел об одном — что встреча с Ярославом случилась после встречи со Жданом. Сложись все иначе, он был бы рад провести несколько минут в компании Пети Жданова. Посмотреть на него, увидеть самоуверенность во взгляде, осознать, как скоро самоуверенность из этого взгляда исчезнет.

— Ты же сам сказал, что должен помочь.

— Должен.

— Ну, тогда расслабься и слушай, как именно ты поможешь.

Расслабиться не получилось, а вот слушать было очень даже интересно.

— Скорей всего поставку поручат именно Диме.

— Почему?

— Контрагенты не проверены, этот твой Ждан очень аккуратный. Искренне считает, что сможет себя обезопасить, пустив на дело того, кого не жалко. Диму, очевидно, ему не жалко. Его и мне не жалко, если честно. Только Снеже.

— Он ее брат.

— К сожалению.

— К сожалению, — не согласиться Марк не мог. Он не питал нежных чувств к незнакомому Диме. Не питал раньше, а сегодня ощутил особое отвращение, ведь из‑за него могло разрушиться все.

— Так вот, на дело отправят Диму. Агент его проинструктирует. Он сделает все так, как нужно, а потом, при задержании, сдаст Ждана. Все.

— Все так просто…

— Все очень просто, когда человека хотят поймать, Марк.

— А что должен делать я? Почему ты решил посвятить меня во все это? — едя к Самарскому, Марк не надеялся на подобный разговор. Не надеялся, что его проблемы, которые еще полчаса тому казались нерешаемыми, окажутся настолько простыми.

— Подумал, что ты захочешь это знать. Саша сказала, что этот урод пытается выйти на тебя через Диму, я посчитал, что ты должен быть в курсе.

— Спасибо.

— Не за что. Скажешь спасибо Саше… И Снежане. Это и для нее…

— Что "это"? — Марк проследил за тем, как лицо Самарского темнеет, еще толком не понимая причины таких перемен.

— Дима — гнида, Марк. По — хорошему, прикопай его кто‑то, мир не сильно пострадал бы от этого. А лично я… Испытал бы облегчение, наверное. Но есть Снежа. Снежа, перед которой я виноват и которая не заслуживает того, чтоб оплакивать своего братца — урода.

— То есть ты делаешь это для Снежаны?

— Я делаю это потому, что так будет правильно. Я не стал бы марать руки об него. Но терпеть, что он ходит где‑то рядом, постоянно угрожая одним своим существованием моей семье, тоже бы не стал. Он сам сделал все, чтоб его история закончилась так. Я не верю в то, что он когда‑то исправится. Не верю в то, что из него когда‑то получится нормальный человек. Понятия не имею, что должно произойти, чтоб до него наконец‑то дошло, сколько же дерьма он сотворил.

— Ярослав Анатольевич… — Марк усмехнулся. — Просто скажите, что делаете это для Снежаны. Морду вам бить я не стану.

Не сразу, но Яр улыбнулся в ответ.

— В том числе. А вы с ней…

— Надеюсь, что мы с ней. Сейчас, потом… Всегда — это слишком уж высокопарно, но я был бы не против.

— Я ревновал Сашу к тебе. — Сейчас, когда все вывернулось таким неожиданным образом, признаваться в этом было очень легко.

— Я ревновал к тебе Снежу. Не скажу, что беспочвенно, но и Сашей у тебя тоже был шанс попасть в точку. Если бы ты не успел раньше, то…

— Не перегибай, Самойлов. Ты‑то мне, может, в морду и не дашь, а вот я могу, — не было в их перепалке злости и реальной угрозы. Сейчас они походили скорей на мальчишек. Задиристых и хвастливых.

— Можешь, но не станешь. Мы ведь по одну сторону. Кроме того… Кажется, делить нам нечего.

— Нечего.

Яр кивнул, вставая из‑за стола. Вновь протянул руку для рукопожатия.

— Получается, мы просто ждем…

— Получается, ждем.

— Непривычно, — Марк передернул плечами, действительно чувствуя себя странно.

— Непривычно, — так же странно, как и сам Ярослав.

Они ведь привыкли, что решать все приходится самим. Самим заниматься делом от начала и до победного. Самим организовывать, исполнять, контролировать, а сейчас впервые предстояло… ждать. Ждать, пока другие люди сделают то, от чего напрямую зависит их жизнь.

Ни Ярослав, ни Марк не могли вспомнить, когда подобное происходило с ними в последний раз. Оказывается, есть вещи, от них не зависящие.

— Что ты делал тогда у Снежаны? Той ночью? — Марк почему‑то вспомнил об этом именно сейчас. Просто стало интересно.

— Хотел предупредить, чтоб не связывалась с Димой. А что?

— Ничего, — Марк усмехнулся. Теперь, те сомнения казались такими глупыми, а ведь тогда все было очевидным. Очевидным и таким неправильным. — Я тогда повел себя как придурок.

— Впервые?

— Нет.

— Я больше скажу, не впервые и далеко не в последний раз… — Яр хмыкнул.

— Это ты из своего опыта?

— Ну а из чьего же еще?

— Снеже везет на придурков, — Марк прошелся оценивающим взглядом по Самарскому, расплываясь в улыбке. — Саше тоже.

— Мне почему‑то кажется, что везет скорей нам, — взгляд Яра на секунду стал отсутствующим, кажется, перед его глазами на какое‑то время стало другое лицо.

Спорить Марк не стал. Сегодня ему дико повезло. А еще больше повезло несколько месяцев тому, когда Самарский посоветовал хорошего фотографа. Будто невзначай протянул визитку с номером телефона неизвестной Снежаны Ермоловой. Он ведь не мог представить, как много значит этот его поступок. А он оказался очень важным.

На секунду Марк попытался представить, что было бы, не окажись он тогда на пороге студии Снежи. Попытался… и не смог.

Им суждено было встретиться. Суждено было разойтись и опять пересечься, пройти через череду испытаний недоверием, отголосками прошлых падений, сомнений в будущем, чтоб сейчас он стоял вот так в кабинете Самарского, и не мог представить, как был бы без нее.

Глава 26

Сергей шел за Жданом, внимательно разглядывая спину босса. Петр расправил плечи, ступал уверено, разворачивая ступни шире, чем мужчины делают это привычно, неестественно подавал вперед грудную клетку. Видимо, он чувствовал себя отлично. Очень уж уверенно. Слишком…

Сопровождал его не один Сергей. На встречу с пленником Ждан шел в сопровождение трех охранников. В последнее время он вообще не ходил никуда без них.

Чувствовал, собака, что пора подумать о своей безопасности, но почему‑то считал, что опасность придет извне. А она совсем не там. Сейчас, например, плетется сзади, сверля взглядом спину и чуть кривя губы в улыбке.

Уже очень долго Сергей работал с подобными делами. Никогда раньше не исполнял специальное задание, но когда готовился к своему — изучал, думал, сомневался. В частности сомневался в том, сможет ли провести полгода в компании преступников и не "заразиться" их мировоззрением. Он часто видел тех, кто раньше прошел по той же дорожке, что он сам. И не мог с уверенностью сказать, на чьей они стороне. Сейчас ему казалось, что ответить на свой вопрос было бы просто — он очень рад, что Ждана скоро возьмут. Безумно этому рад. И совершенно не будет ностальгировать по тому, как становился соучастником преступлений, когда чувствовал себя полубогом в окружении таких же полубогов по причине своей безнаказанности. Скорей всего не будет…

Один из охранников открыл дверь, пропуская свет в конуру, в которой до сих пор содержался Дима.

Затхлая маленькая комната с единственной лампочкой, топчаном и пустыми стеллажами. Ждан сделал все, чтоб заточение оказалось… комфортным.

— Вставай, — именно он вошел в помещение первым, направился прямиком к скрученному на лежаке пленнику, вздернул его за шкирки, заставляя сесть. Поймал взгляд затуманенных глаз, тряхнул. — Вы что, чем‑то его накачали? — отвернувшись, Ждан блеснул глазами уже в сторону топчущихся в двери бодигардов.

— Он бушевал…

— Придурки. Как я с ним теперь буду разговаривать? — Жданов снова тряхнул Диму, даже толком не веря, что это поможет. Не зря. Не помогло. Реакция у Ермолова была заторможенной, взгляд — пустым, а конечности безвольно свисали вдоль туловища. Овощ.

— Давай зайдем потом, — Сергей скривился от увиденной картины. Почему‑то этого урода ему все равно было жалко. Когда‑то такой самоуверенный, борзый, готовый идти на риск, теперь он выглядел как живой труп. Даже не выглядел. Он и был живым трупом. Это знали все, но главное — знал даже он.

— Сам потом будешь заходить. А мне посрать, не собираюсь тусоваться в подвалах, в ожидании, когда этот гондольер оклемается. Слышишь меня, Куба?

Дима неуверенно кивнул. Слышал. Где‑то далеко — далеко, кажется, в своей голове, слышал какой‑то голос. Точно не видел того, кто говорит, но что‑то слышал.

— Вот и славно, — не выпуская полы грязной футболки из пальцев, Ждан заглянул в пустые глаза. — Будешь отрабатывать. Пойдешь на дело. В случае чего, тебя не жалко. Даже не пытайся выкинуть какой‑то фортель, Куба. Пожалеешь. А если все сделаешь правильно — вернешься сюда. В свой любимый дом. Это ведь твой дом теперь, гнида. Вот эта вонючая конура. Такая же вонючая, как ты сам. Так вот, сделаешь все правильно — вернешься сюда, живым…

Отпустив футболку, Ждан проследил за тем, как пленник сползает, утыкается лицом в топчан. Вряд ли он сейчас может хоть что‑то понять. Но Ждану это было не важно. Главное, в глазах прихвостней он не будет выглядеть идиотом.

Развернувшись, мужчина вышел из подвала, не оборачиваясь, обратился к Сергею.

— Дождешься, когда оклемается. Потом сам все объяснишь. Делай это доходчиво. Не хочу, чтоб этот урод опять налажал.

— Хорошо, — триумф сдержать Сергею было сложно. Идиот сам, своим же приказом, упростил задачу.

— Только без глупостей, — когда Жданов обернулся, увидел на лице Серого спокойствие. Спокойствие, да и только.

— Конечно, — смиренный кивок и они вновь идут вперед по коридору в том же порядке: Ждан, за ним его охранники, сзади — Серый, разглядывающий спину уверенно шагающего человека. Ему осталось шагать вот так не долго. Очень — очень не долго.

* * *

Дима лежал на жестком матрасе, закрыв руками лицо. В его коморке забыли выключить свет, а теперь этот самый свет жутко резал глаза. Скрючившись, Ермолов пытался закрыться от него как можно надежней, но и это было сложно. Тело ныло.

Периодически бить его никогда не забывали. Кормить — да, могли забыть. А вот били часто и продуктивно.

Дебильно складывается жизнь… Когда‑то он сам так настаивал на том, чтобы их заложницу содержали в подобных условиях. Подвал, угрозы, а то и физическое воздействие. Тогда ему казалось, это возымеет действие. А теперь… Он на своей шкуре ощущает, насколько это действенно.

Заслышав звук щелчка замка, Дима снова скривился, издавая протяжный стон. Он устал бояться, а не бояться не мог. Не мог не думать о том, что когда‑то придут не просто бить, а порешить. Не мог не жалеть о том, каким лохом оказался. Не мог не вспоминать о той своей жизни, в которой подобное с ним бы не случилось, в которой можно было спрятаться за спину Яра… Чертов Яр.

— Оклемался? — голос вошедшего показался Диме знакомым. А ведь те, которые приходят напомнить, за что и зачем он тут сидит, обычно не разговаривают.

Его руки силой отлепили от лица. Нет, Дима, конечно, сопротивлялся, но толку‑то? Все равно поднимут, потом пройдутся ногами по телу, лицо не тронут… почему‑то.

— Ты хоть не сдох еще?

Свет жутко резал глаза, на них даже выступили слезы.

— Смотри на меня, — вошедший приказал, а Дима просто не мог. Не мог открыть глаза, из которых почему‑то лились слезы. — Открой глаза, придурок. Не буду я тебя убивать, не охота руки марать.

Признание прозвучало неожиданно. Настолько, что Дима послушался.

Сергей… Он уже сто лет не видел Сергея. Нет, тот заходил, конечно, пару раз. Но ничем не отличался от других "гостей". Разве что не лупил.

— Оклемался, спрашиваю?

Ермолов неуверенно кивнул. Вроде бы да. Помнил, что его накачали какой‑то дрянью. Не впервые. Помнил, что даже после этого вроде бы кто‑то заходил, что‑то говорил, но вот что…

— Тебя убьют, гнида. Это ты понимаешь? — Сергей смотрел прямо в глаза пленнику, не давая тому возможности отвернуться, разорвать зрительный контакт.

Дима кивнул, сглотнув.

— Хочешь сдохнуть?

А потом мотнул головой. Неуверенно, явно ожидая подвоха. Наверное, не зря. Подвох был. Но для Димы это единственный шанс.

— Тогда слушай и запоминай. Повторять я не стану. Ты будешь передавать пробную партию новым Ждановским клиентам. Понял?

— Не…

— Заткнись, слушай и просто кивай. Будешь. Сделаешь все, что скажет Ждан. Даже не попытаешься вытворить фортель, подобный тому, с которым чуть не прокинул меня. Передашь товар, а потом… Тебя загребут. За Жданом ведется слежка. Во время этой передачи его возьмут. Его, а вместе с ним и тебя. И только попробуй, гнида, сделать что‑то не так. Только попробуй потом упираться, врать и лицемерить. Подумай, что ты хочешь — валяться в какой‑то канаве с несколькими ножевыми или пойти как сотрудничающий со следствием исполнитель?

— Ты…

— Да уж додумайся, кто я, Куба. Додумайся. Только рот на замке держи и не забывай: хочешь жить — будешь сотрудничать. Хочешь подохнуть — можешь прям сейчас начать стучать в дверь, требуя, чтоб к тебе пустили Ждана. Только помни, он все равно рано или поздно тебя убьет. А так у тебя будешь шанс.

— Сколько мне дадут? — в какой‑то момент мозг начал работать очень быстро. Когда на кону собственная шкура, не время жевать сопли и сомневаться.

— Много, Куба. Тебе дадут много. Но ты не сдохнешь. Ну и зависит от того, насколько хорошо ты будешь сотрудничать.

— Я буду.

— Даже не сомневаюсь.

— Что я должен сделать?

— Все то, что тебе скажет Ждан…

Наставления Серого оказались не такими уж длительными. Требований у него было всего несколько: без самодеятельности, четко по инструкции, суметь скрыть наличие на теле аппаратуры (которую принесет сам Сергей). Дима слушал, кивал, хватался за возможность. Он тонул, шел на дно топором, а теперь… Думать о том, что альтернативой заточения будет тюрьма сейчас Дима не мог. В голове крутилась лишь мысль о том, что отсюда он выберется живым.

— Спасибо, — а сам Сергей казался лучшим из людей. Благодетелем, спасителем, человеком, роднее родной матери.

Мужчина скривился, отошел к двери, уже оттуда бросил еще один взгляд на пленника.

— Я делаю это не для тебя, не надейся, придурок. Сестру твою жалко, а вот тебя — нет. Какого черта ты приплел сюда ее? Какого хрена?

— Я не хотел.

— Когда не хотел? Когда растыкивал по углам ее квартиры наркоту или когда отправлял ее на встречу со мной? Когда именно не хотел? Ты знаешь, что с ней могло случиться, когда Ждан не нашел свой товар там, куда ты указал?

— А с ней ничего… — на секунду в глазах Димы зажглась надежда. Все время, проведенное здесь, он думал, что не пронесло. После возвращения из квартиры Снежаны его побили с особым вкусом. Бил сам Ждан. Бил молча, а спросить, что со Снежкой, Дима просто не смог.

— Ей дико повезло.

— Я не хотел…

Сергей ругнулся. Чертов слизняк не способный оценивать свои силы и возможные последствия своих действий.

— Лучше б в той квартире был ты. Лучше б тогда тебя Ждан и порешил. Потому что такие, как ты, по земле ходить не должны.

Не сказав больше ни слова, Сергей вышел, закрыв за собой дверь, а Дима опустился на топчан, ощущая бешенный стук сердца.

Это шанс. Маленький, призрачный шанс все исправить. Избежать смерти, избежать тюрьмы, избежать исхода, который он не заслужил. Ведь не заслужил. А Снежка… Она поможет. Простит, поможет, спасет. Главное — вырваться отсюда, а потом они смогут справиться со всеми проблемами вместе. Только выбраться отсюда…

* * *

— Я сказала Марку то, что ты меня просил, — Лена следила взглядом за тем, как Ждан прохаживает по ее кухне, сминая в руках салфетку.

— Я не просил, я приказал, — он на секунду остановился, сверкнул взглядом, а потом снова развернулся, направляясь к окну, оттуда к двери, снова к окну… — Он уже приходил.

— И что?

— Что и что? — Ждан снова начал заводиться с полуоборота. Остановился, подошел к ней, сжал лицо рукой, запрокидывая голову. — В отличие от тебя, он за твою малую готов на все, что я скажу.

— Он не откажется от иска? — к таким перепадам настроения Лена привыкла. Не испугалась, не стушевалась. Смотрела прямо, толком даже не ощущая, что пальцы сильно сжимают скулы.

— Откажется, — Ждан долго смотрел в глаза женщины, а потом разжал хват, отступил. — Я не отдам ему малую. Буду шантажировать, пока смогу, а потом…

Он ухмыльнулся, уже предвкушая, что будет, когда она подрастет. И никто ему не помешает. Ни Марк, ни Лена. Никто.

Марк не сможет, а Лена… Ей пофиг.

— Ждан… — она не уставала подтверждать то, что он прав. — У тебя нет..? — просящий взгляд, в котором читается правильность его мыслей. Ей пофиг. Пофиг на все, кроме дозы.

— Приятного, — мужчина опустил руку в карман, нащупал специально заготовленный пакетик, бросил на стол, а потом, не оглядываясь, развернулся.

Он знал, что будет дальше — она чуть не плача схватит подношение, сначала оглядит его с особой любовью, а потом заглянет к Кате, убедится, что дочь слишком занята и не станет сегодня уже выходить, пойдет в спальню, а потом будет летать… Летать, забыв обо всем на свете. У Лены случилась в жизни любовь. Любовь с кайфом. Остальные люди служили или инструментом достижения цели (новой встречи с этим самым кайфом), или просто мешали.

Ждан вышел из кухни, прошел коридор, остановился у двери в комнату Котенка. Сегодня она у матери. Оглянувшись, мужчина надавил на ручку, дверь была не заперта.

Катя сидела спиной ко входу, на полу, сложив ноги по — турецки, с наушниками в ушах, листала что‑то на планшете. Такая маленькая, тоненькая, слабенькая…

— Привет, — он окликнул ее не сразу, сначала вдоволь насмотрелся на облаченную в мятного цвета футболку спину, коленки, торчащие из‑под удлиненных пижамных шортов. Думал, даже не услышит, но нет.

Катя резко обернулась, полоснув по нему холодным злым взглядом. Взглядом Марка. Иногда Ждан сомневался, действительно ли она не его дочь. Слишком похожа. И этим бесит еще больше. Он долго хотел сломать Марка. Хотел увидеть в его взгляде, что он унижен так же, как когда‑то сам унижал окружающих. Конкретно его. Но с Марком это не получалось. Зато с Котенком… Он точно не отдаст ее Марку. Жилы порвет, но не отдаст. А потом получит все, что хочет. Унижение для нее, удовольствие для себя, что захочет — то и получит.

— Папа запретил Лене подпускать тебя ко мне.

Она делала это специально. Специально называла Марка при нем отцом, а вот Лену матерью не величала.

— Пожалуешься папочке?

— Боишься? — Катя сверкнула глазами, потянулась к телефону. — Правильно делаешь. Ненавижу тебя.

Маленькая дрянь никогда не подбирала слов в общении с ним. Видимо, чувствовала свою безнаказанность. Пока. Только пока. Придет время, получит за все.

— А папочку любишь?

— Не твое дело.

— Давно Лена тебя не била.

— Она меня никогда не била, Петя, — и имя его выплюнула так, как обычно делает Марк, еще больше подтверждая сходство с отчимом и беся тоже еще больше. — А если б рискнула, потеряла последний шанс тянуть из папы деньги.

— Ты такая умная, Котенок. Не по годам.

— Зачем пришел? — девочка встала, сложила руки в замок, не выпуская из рук телефон. Если он сделает хоть шаг в сторону комнаты — позвонит Марку. От Лены помощи она уже давно не ждет, но трястись осиновым листиком от одного присутствия этого уродца не станет. Точнее трясти‑то ее трясет, но не от страха — от гнева. — Опять принес Лене эту гадость? Когда ты уже сдохнешь?

Ждан хмыкнул. Она действительно очень сообразительная. Все замечает, все понимает, это даже хорошо. Не придется объяснять, из‑за кого ей рано или поздно придется пострадать.

— Не раньше твоего папика, Котенок. Сначала спляшу на его похоронах, а потом, может, и подохну. Еще не решил.

— Подавишься, — а в те моменты, когда Ждан говорил что‑то о Марке, Кате хотелось выцарапать ему глаза. — Он выиграет суд. Я расскажу все о вас. О твоей наркоте, о том, что Лена колется. Расскажу, и ее лишат родительских прав. А тебя… Тебя вообще посадят! — гнев не получилось сдержать. На последнем слове голос сорвался.

На лице Ждана же заиграла только еще более широкая улыбка.

— А ты еще и мечтательница, Катя. Твой папаша заберет иск. А знаешь, почему? У него есть кое‑кто, кто значит больше, чем какой‑то приблудный Котенок. Эта его Снежана очень попросила Марка об этом, и он согласился забрать иск. Так что не тешь себя… Ты не нужна Марку. Не нужна Лене. И мне тоже не нужна. Никому ты не нужна, Катенька. Смирись с этим. А еще смирись с тем, что так будет всегда — ты всегда будешь жить с ширяющейся матерью, а я всегда буду рядом. А Марк… А вот он никогда не оградит тебя от этого.

— Уходи или я позвоню папе. — Слушать его больше не было сил. Его слова били больно, руша самые заветные надежды. Марк не мог… Снежана тоже не могла… Он все врет. Ждан точно врет.

— Звони, — мужчина пожал плечами. — Позвони и спроси, что он сделает с иском. Послушаешь, как папашка ценит тебя. У него есть выбор, Котенок. Он может отказать в помощи своей бабе, а может отказаться от претензий на тебя. Как думаешь, что выбрал бы настоящий отец? А Марк выберет бабу.

Не дожидаясь ответа, Ждан опять улыбнулся, а потом развернулся, выходя из комнаты. На сегодня хватит. Он видел, как Катя кривится, как сжимает кулачки. Этого хватит. Пусть Марк теперь попытается оправдаться. Пусть расскажет, как важна человеческая жизнь, даже такого урода, как Дима. Пусть попытается… А Катя пусть разочаруется в своем принцеподобном папашке. На сегодня этого будет достаточно. Жаль только, что увидеть лицо Марка, когда ему позвонит дочь, Ждан не сможет. Это было бы приятно.

Жданов вышел в коридор, услышал, как защелкивается дверь в спальню Лены, как там включается тихая музыка, она делает так всегда, когда собирается расслабиться. Это знает Ждан, знает Катя. Ждану пофиг, а Катя… Наверное, ее трясет в такие моменты. Тогда, он даже сделал малышке одолжение. Сейчас ее трясет по другому поводу.

Квартиру он покинул в отличном расположении духа. Марк — истинный придурок. Придурок, который когда‑то связался с ним не подумав. Когда‑то заставил ненавидеть себя, а теперь расплачивается за это. Расплачиваться он будет долго, вкусно. Сам, через Катю. Если нужно будет, Ждан найдет и другие рычаги. Но будет мстить, пока не забудет, что значит быть униженным Самойловым. Пока не забудет вкуса собственной крови на зубах после его удара, пока не выбросит из головы звук смеха окружающих над его изгвазданным грязью и кровью лицом, пока не забудет, как тогда ржал сам Марк и Лена вместе с ним.

— Ненавижу, — Ждан шумно выдохнул, чувствуя, как гнев снова застилает глаза. Видимо, проблема в том, что он никогда этого не забудет. А значит, Марку тоже забыть о нем не суждено. Никогда.

* * *

Сергей пришел к Диме еще вечером. Дал последние указания к действиям, нацепил за шиворот микрофон, убедился, что Ермолов не взбрыкнет…

Не взбрыкнет. Теперь Дима ясно видел цель — сделать все так, как сказал Серый, а потом спасать свою шкуру. Сам, с помощью Снежи, родителей. Они найдут деньги на лучших адвокатов, если нужно будет — заплатят столько, сколько скажут, но в тюрьму он не попадет. Цепляясь за это, он собирался сделать все идеально. Идеально подставить Ждана.

Сам Ждан появился утром. Злой, колючий, жаждущий его крови. Бить не стал — сегодня Дима должен был выглядеть нормально. Просто в очередной раз пригрозил тем, что с ним сделают, стоит только попытаться что‑то провернуть за его спиной.

Дима сделал все, чтоб убедить — он все понимает и ни за что, никогда…

Встреча с клиентами была назначена в людном месте, днем, при огромном количестве свидетелей. Специально, чтоб вызвать как можно меньше подозрений. В руки Димы всучили кейс с товаром, напутствуя напоследок, что будут следить за ним из машины, оставленной напротив кафе, в котором предстояло совершить сделку, а потом ткнули в спину, посчитав это более действенным, чем проводы добрым словом.

В машине остались трое — Ждан, Серый и один из охранников. Переходя дорогу, Дима жалел только о том, что не увидит лица Жданова, когда того повяжут. Вот это жалко.

— С каким удовольствием я его порешу… — Ждан смотрел вслед удаляющегося Димы, не отрывая взгляд.

— Ты же собирался его на что‑то обменять… — Сергей оглянулся, улавливая брезгливость на лице Ждана. Даже он брезгует Ермоловым.

Проследив за тем, как Дима заходит в здание, Жданов перевел взгляд на Сергея, улыбнулся.

— Если бы я держал слово всегда, когда его даю, ни за что не стал бы тем, кем стал. Я убью Кубу. Даже ждать, когда долг отработает не стану. Сегодня поедем на гаражи. Отпразднуем удачную сделку.

По спине Сергея прошел холодок. Как именно Ждан собирался праздновать, он понял очень хорошо. Слышь этот разговор Ермолов, точно обделался бы от страха. Но ему чертовски повезло. Слишком сильно повезло с учетом того, сколько дерьма он сам наворотил.

Достаточно долго они сидели молча, пытаясь разглядеть за окном витрины, что именно сейчас происходит в кафе. Жданов ждал, когда на пороге появится Дима, а Сергей ждал отмашки…

Первым дождался именно он.

Резко развернувшись, мужчина достал из кобуры оружие, направил его в лоб когда‑то шефу.

Жданов дернулся, стукнулся затылком о стекло окна, потом бросил непонимающий взгляд на Серого, застывшего на переднем сиденье охранника.

— Ты…

— Ты задержан, — договорить Сергей не дал. — По подозрению в создании преступной организации, а также торговле наркотиками в особо крупных размерах, могу продолжить, стоит?

Во взгляде Ждана непонимание сменилось гневом. Ноздри раздулись, глаза практически полыхали.

— Ты…

— Капитан Кононов к вашим услугам… Ты попал, ублюдок. На этот раз окончательно попал.

Предупреждая вероятную попытку Жданова выбить пистолет из его рук, Сергей взвел курок, продолжая направлять оружие на задержанного. Этого момента он ждал очень долго. Предвкушал, как сделает именно так, как глаза самоуверенного ублюдка поползут на лоб, как он откроет рот, чтобы сказать, что из этого ничего не выгорит.

Выгорит. Обязательно выгорит. Лет пятнадцать с конфискацией, а то и пожизненное.

— Сука ты… Серый, — кажется, Ждан это понял.

— Это ты сука, Ждан. Сука, которая доигралась.

Задержание произошло не пыльно, быстро и качественно. В то же время, на другом конце города, накрыли весь его притон. Обыскали дом, обнаружили оружейный склад, фальшивые бабки, наркоту, документы.

Ждан упирался. Требовал адвоката, сам же посвящал работников органов в положенные ему права, на что‑то надеялся… Зря.

Дима свою часть уговора исполнил — сдал всех с потрохами. Как и в любом карточном домике — стоит сдаться одному, остальные тут же посыплются.

Работы как‑то резко поприбавилось, а вот надежды у Жданова не осталось. Адвокат ему предоставлен был, но то, что толку от этого будет целый ноль, понимали все, даже Ждан.

* * *

Данилов позвонил Ярославу сразу же, как только узнал — операция прошла успешно.

— Ярослав Анатольевич? — он не знал, обрадует ли его старого знакомого новость или нет, но обещал, что сообщит, и слово свое собирался сдержать.

— Да.

— Их задержали.

Какое‑то время Яр молчал.

— Всех?

— Да. Ждана, Диму, всю их шайку.

— Хорошо, спасибо.

— Не за что.

— Что дальше?

— Суд, а потом срок, — Данилов ответил будничным тоном, для него‑то это очевидно и привычно, а вот для Яра… Он ждал этого момента три года. А теперь непонятно было даже то, действительно ли этого он ждал.

— Сколько ему дадут?

— Может десять, может чуть меньше. Он сотрудничает со следствием…

— Но его не отпустят?

— Нет. Он честно заработал свой срок. Да и если посадят… Он уже вряд ли выйдет, Ярослав Анатольевич.

Яр снова промолчал. Ему должно было стать легче. На долю секунды даже стало. В самом начале, после слов "их задержали", но эффект продлился не долго.

— Передавайте привет Александре Константиновне.

Данилов скинул, а Яр долго еще держал в руках телефон, погружаясь в свои мысли. Этого ли он хотел? В этом состоит его месть? Или это уже не месть? Наверное, нет. Не месть. Дима сделал все сам. Сам угробил себя.

— Алло, Сашка, — жена взяла трубку сразу же.

— Что случилось? — а услышав, что голос мужа звучит не так, как обычно тут же заволновалась.

— Его поймали.

— Сегодня?

— Только что.

— Ты уже видел его?

— Еще нет.

Это "еще" царапнуло слух Самарской. В глубине души она надеялась, что Ярослав не захочет его видеть. Что ему достаточно будет осознания, что он гипотетически пойман и заключен. Но с другой стороны Саша понимала — Ярославу нужно отпустить те воспоминания. А чтоб их отпустить, придется посмотреть в глаза Диме.

— Ты все сделал правильно, Слава.

— Думаешь?

— Уверена.

— Я люблю тебя, — Яр выдохнул, ее одобрение дорогого стоило. Среди многомиллионного населения города, мира, страны, значение имело только ее одобрение.

— Я тоже.

Положив трубку, Ярослав потянулся к одному из нижних ящиков стола, достал оттуда черную папку, открыл. С первой страницы личного дела Ермолова на него смотрел когда‑то друг, потом враг, а теперь… никто. Дима улыбался уголками губ, поблескивая лукавыми зелеными глазами. Этой фотографии очень много лет. Не меньше пяти. Сейчас‑то он наверное уже совсем не такой. Или он всегда был не таким, каким Яр хотел его видеть? Или он сам изменился?

Захлопнув папку, он бросил ее в мусорную корзину. Уже не важно. Теперь уже не важно. Осталась еще одна встреча, после которой последнее воспоминание о Дмитрии Ермолове останется далеко в прошлом. Еще всего лишь раз он посмотри в глаза когда‑то друга.

Глава 27

Когда Ярослав позвонил Марку, он как раз посвящал Снежану во все подробности того, в чем именно Диме могут помочь.

Она слушала, не перебивала, хмурилась, но кивала. Конечно, радости не испытывала, но Дима ведь сам виноват. Во всем виноват сам.

— Да, — Марк взял трубку сразу же — ждал звонка постоянно.

— Ждана поймали, Диму тоже арестовали…

Марк слушал Самарского, неотрывно следя за тем, как меняется лицо Снежки. Она все слышала. Сидела близко, а в комнате царила такая тишина, что не слышать Ярослава она не могла.

Сама все услышала, сама все поняла, и пережить это тоже явно планировала сама, в себе, наедине… Закрыла лицо руками, тяжело вздохнула.

— Он хотя бы жив, — даже попыталась пошутить или действительно найти плюс в ситуации…

Отвечать Марк не стал, просто притянул к себе, обнял, позволил положить отяжелевшую голову на плечо, чтоб не сомневалась — у нее есть поддержка.

— Это максимум, который можно сделать для него, Сжена.

— Я понимаю, спасибо.

— Не за что.

— Есть за что, Марк, — она подняла голову, находя его глаза. — Что Ждан требовал за то, чтоб не убивать Диму? Я ведь знаю, это как‑то связано с Катей. Из‑за меня вы снова могли пострадать.

— Нет, — ответ Марка был уверенным и безапелляционным. — Все случилось так, как должно было случиться. Не думай о том, что было бы, если… Мы нашли бы выход из любой ситуации.

— Ты нашел бы.

Снежана понимала, что ее роль здесь минимальна. Да и не только здесь. Ей просто повезло встретить нужного человека. А ему, кажется, не сильно повезло с ней…

— Для тебя, Снежка, я нашел бы что угодно. Понимаешь? — мужчина поддел подбородок девушки, касаясь поцелуем любимых губ. — Но здесь, нашли скорей меня.

— Что будет с Димой?

— Он сядет. Ты ничего с этим не сделаешь.

— Я понимаю, а Ждан?

— Тоже сядет.

— И Лена…

— Тогда ей помог Ждан. Теперь, Ждан уже никому не поможет. Мы выиграем.

— Катя дома?

— Сейчас на даче.

— Езжай к ней, — Снежана улыбнулась, хоть на душе скребли кошки. Она понимала, что Марк сейчас должен радоваться победе, которая уже чувствуется на кончиках пальцев и не хотела омрачать это чувство своими проблемами. Она не смогла бы радоваться. Она даже до сих пор не могла поверить, что ее брат вляпался в такие дела. Даже в похищение Саши она до сих пор поверить не могла, а теперь приходилось. Приходилось верить, осознавать, принимать.

— Нет, Снежка. Поедем вместе. Но сначала, попробуем вместе пережить кое‑что другое.

Не до конца понимая, что он имеет ввиду, Снежа вновь подняла на мужчину взгляд.

— Ты не должна больше страдать в одиночестве. Ты больше не в одиночестве, смирись. Хочешь — плачь, хочешь — сиди тихо, хочешь — ругай Диму, можешь меня обругать, но главное — не забывай, что ты больше не одна.

— Ты хочешь моих слез? — девушка вновь усмехнулась.

— Нет, разве что от радости. Просто оставлять тебя одну я не стану.

Пришлось смириться. С тем, что одну не оставит, что погружаться постоянно в себя не даст, что мучить себя немыми вопросами без ответами не позволит, что поддержит, когда руки будут трястись перед встречей с Димой тоже пришлось смириться. Что будет рядом, когда девушке придется звонить родителям. Что станет переключать телевизор и радио, стоит тем оповестить о начале новостей. Со всем этим смиряться было легко.

Когда Снежана решилась на встречу с братом, Марк ждал ее у здания, внутрь не пошел только потому, что она сама об этом попросила.

Ее не было долго. Дольше, чем он представлял, должно было бы быть. Но потом Снежа появилась на пороге, сделала глубокий вдох, направилась прямиком к его машине.

— Все хорошо?

Девушка кивнула, потом, подумав, мотнула головой. Нет, не хорошо.

Еще там, в здании, она встретила не только Диму, но и еще одного знакомого.

Стоило Сергею показаться в коридоре, девушка застыла, чувствуя, как тело сковывает страх. Он ведь был тогда в ее квартире. По указанию Ждана переворачивал вверх дном комнату, искал наркоту, смотрел на Марка предупреждающе. Он — один из них.

— Снежана? — мужчина тоже чуть притормозил, а потом подошел вплотную, протянул руку.

— Что вы тут делаете? Вас отпустили? — она отвечать на рукопожатие не спешила. В голове сразу промелькнула сотня мыслей: о нем, о Диме, о том, почему ее брат за решеткой, а этот человек нет…

Он же, кажется, был удивлен. Сначала посмотрел с сомнением, а потом хмыкнул, пряча руки в карманы.

— Думаешь, я один из них?

— А вы не один из них?

— Нет, Снежана. Я сотрудник правоохранительных органов.

— И что вы тогда делали в моей квартире? Или это тоже входит в обязанности правоохранителей? — пока что его объяснения не казались Снеже убедительными, девушка непроизвольно отступила.

— Представь себе, входит. В твоей квартире, я исполнял специальное задание. Знаешь, что это?

Снежана мотнула головой.

— Пас Ждана. Ну а вместе со Жданом и твоего брата.

— То есть вы с самого начала знали, что он сядет?

— С какого начала, Снежана? — теперь уже не просто Сергей, а Сергей — милиционер опять улыбнулся. — Ждан держит несколько притонов и множество точек уже как минимум лет пять. Вот с того начала — нет. Не знал. И твой брат вряд ли знал тогда, что сядет. Он‑то в бизнесе не так давно.

— Сколько? Сколько он в бизнесе? — девушку передернуло от собственных слов, но удержаться от вопроса она не смогла.

— Раньше, он работал не в Украине. Ну а по приезду должен был передать партию Ждану. Он решил схитрить. Попытался, у него не получилось. Ждан его в легкую нашел, собирался убить.

— Но ведь не убил.

— Не убил. Чисто потому, что Дмитрий Ермолов — счастливчик. Ему повезло с тобой. У Ждана были давние счеты с человеком, которого он встретил в твоей квартире. И он планировал использовать Диму как разменную монету в этой своей игре. Не успел. Я предложил твоему брату неплохой обмен — его не самая лучшая жизнь на помощь в поимке Жданова. Он согласился.

— Так он помог следствию?

В очередной раз за их недолгий разговор, Сергей усмехнулся.

— Ты пытаешься идти неправильной дорогой, Снежана. Пытаешься найти здесь что‑то хорошее. Лучше не занимайся таким. Твой брат — преступник. Да, он помог. Но только потому, что слишком дорожит шкурой. Мы поймали бы Жданова и без него. Просто я решил поступить благородно — спасти жизнь одного конкретного ничтожества.

По правде, ничего хорошего Снежана здесь уже не искала. Понимала всю бесперспективность занятия. Пыталась ли оправдать брата? Да. Сознательно, подсознательно. Чаще безрезультатно, но иногда и довольно успешно. Но это не меняло одного — он преступник. Стал преступником еще много лет тому. И пусть сегодня ему инкриминируют другое, это закономерность, а не роковое стечение обстоятельств.

— Диму посадят, это я уже поняла. А Жданов? Что будет с ним?

— У него нет шансов. Ему не помогут деньги, связи, молитвы. Он сядет надолго, а то и навсегда. Так что передай своему другу, что о Петре Жданове можно забыть.

— Но почему именно сейчас? Вы же сами сказали, что уже как минимум пять лет…

— В бизнесе он намного дольше. Пять лет в относительных верхах. А почему именно сейчас… — Сергей пожал плечами. — Никто не ответит тебе на этот вопрос. Сейчас и все.

— А в том письме, — Снежана проследила взглядом за тем, как мужчина начинает перекатываться с носков на пятки и обратно, складывает губы в трубочку. Ему разговор давался очень просто. И с настроением сейчас было явно лучше, чем во время их предыдущих встреч. — Что там было?

— В том, которое ты передала от Димы? Ничего особенного. Предложение поделить товар в обход кассы.

— И вы знали, что помогать ему не станете?

— Конечно, знал.

— Значит, соврали тогда мне?

— Ну почему? Тогда не помог, зато помог позже. Я задержал преступника, который собирался убить Диму. Думаешь, этого мало для того, чтобы считать, что я ему помог?

— Он обязан вам жизнью…

На этих ее словах, Сергей скривился.

— Нет уж, мне не нужны обязанные жизнью. Если хочешь, считай, что я сделал это именно потому, что пообещал тебе. Пусть он лучше будет обязан жизнью тебе. Возможно, от этого когда‑то будет толк. Когда… Если он когда‑то выйдет.

Объясняться Сергей не спешил, а Снежана не стала настаивать. Попрощалась, а потом попыталась как можно быстрей покинуть провонявшее преступниками и их преступлениями помещение.

Когда Марк подошел, обнял, прижалась к нему, надеясь, что так будет легче. Возможно. Самую малость.

— Он заслужил это, Снежка.

— Я понимаю. Просто горько, что он сам так испортил себе жизнь.

— Ты ничего не изменишь.

— И это я понимаю, но… — она тяжело вздохнула. — Он не понимает. Представляешь, до сих пор надеется, что адвокаты его вытащат. Верит, что не заслуживает наказания. Ставит себе в заслугу то, что сдал Жданова.

Марк сжал челюсти, заставляя себя сдержать гнев. Нет, все же нужно было туда пойти. Поговорить с этим придурком наедине. Объяснить, какого именно наказания он заслуживает за то, что успел натворить за свою долгую жизнь.

— Надеюсь, ты не пыталась его переубедить?

— Нет. Какой смысл? Он все равно не поймет.

— Ты права.

— Но жаль, — Снежана несознательно смяла руками воротник пиджака Марка, разглядывая узор на его галстуке. Точней видела‑то она точно не узор, просто взгляд проходил сквозь него куда‑то в пространство. — Не понимаю, когда он так изменился, а если не менялся, то как мы все могли пропустить?

— Ты сейчас пытаешься винить себя? — Марк аккуратно отлепил от себя руки девушки, открыл перед ней дверь в машину, пропуская вперед. Даже ему хотелось уехать отсюда быстрей, а еще больше хотелось отвезти отсюда побыстрей ее.

— Так заметно? — она дождалась, когда он займет место водителя, посмотрела на него своими огромными зелеными глазами.

— Я просто неплохо тебя знаю.

— Ты — да… Ты знаешь меня неплохо, а вот я… Даже брата родного толком не знаю, — отвернувшись к окну, девушка уставилась невидящим взглядом уже туда.

Эта встреча навсегда останется в ее памяти. Дима, бросившийся к ней, искренне улыбающийся, радостный, сыплющий какими‑то невозможными планами, идеями… Он даже не пытался извиниться за то, что натворил, не пытался раскаяться, объясниться. Просто посвящал ее в свои планы по освобождению. Не чувствуя ни стыда, ни сожаления. Снежана слушала его и не верила в то, что все это происходит на самом деле. С ней и Димой. А еще вспоминала того Диму, каким он был в детстве, в юности, три года тому, и не понимала, как могла пропустить момент изменений. Видимо, он все же не менялся, просто она не в состоянии была увидеть.

— Снеж, — из этих мыслей ее выдернул очередной оклик Марка.

— А?

— Через неделю процесс.

— Я помню.

Кроме как проблемами Димы, в последнее время они жили этим процессом. Нервничали все, при этом активно пытаясь всячески друг друга подбодрить.

— Давай потом куда‑то уедем.

— Куда?

— Не знаю, куда ты скажешь.

— Я не могу, Марк. Здесь Дима, я должна…

— Ты сделала уже больше, чем была должна. А теперь грызешь себя. Перестань. Даже Катя говорит, что ты замкнулась.

— А больше она ничего не говорит?

— Говорит.

— Что?

— Что я плохо исполняю свои обязанности, — мужчина хмыкнул, а Снежана наконец‑то обернулась.

— Какие обязанности?

— Если я не ошибаюсь, ты назвала их обязанностями океана, Катя сформулировала иначе, но суть та же…

Снежана улыбнулась, пусть через силу, но это уже прогресс.

— Ты отлично справляешься с обязанностями океана, Марк, проблемы во мне. И здесь не поможет ничего.

— Посмотрим… — спорить Самойлов не стал. А своим "посмотрим" пригрозил, что помочь‑то он поможет, просто хотел сделать это по — хорошему.

— Ты видел Ждана? — смиряясь с этим, Снежана перевела тему. Видела, что мужчина напрягся, но быстро взял себя в руки.

— Я не буду с ним встречаться, Снежка. Я не люблю пинать ногами лежачих. Пусть гниет в тюрьме годами, этого мне достаточно. Мне нечего ему сказать, а слушать то, что он мог бы сказать мне — не интересно.

— Его точно не выпустят?

— Точно.

— А Лена?

— И с Леной все тоже точно.

— Скорей бы суд… — Снеже казалось, что когда пройдет процесс, станет хоть чуть — чуть, но легче. Потому она так же, как другие его участники считала дни, каждое утро мысленно зачеркивая очередную дату.

— Уже скоро, Снежка, совсем скоро.

* * *

Когда Диме сказали, что к нему пришли, он удивился. Удивился потому, что адвокат у него в этот день уже был, Снежка только уехала, а больше никого "принимать" он и не надеялся.

Когда же увидел, кто именно ждет… Он удивился, потом почувствовал, как к горлу подкатывает страх, с которым получилось быстро справиться. Тут‑то Самарский не сделает ему ничего, а потом усмехнулся. Долгожданная встреча. Долгожданная для обоих.

Его ввели в специально отведенную комнату, расстегнули наручники, нажав на плечи, заставили сесть на стул у стола.

Все это проделано было в тишине. Потом, глядя уже на Яра, тюремщик пояснил, что делать тот право имеет, а что нет, а после, удостоившись кивка от Самарского, покинул комнату. За мужчиной захлопнулась дверь.

— Ну что, здравствуй, друг, — Дима запрокинул голову, встречаясь со взглядом холодных голубых глаз.

Глаз, в которые сначала смотрел с обожанием, потом с ненавистью, потом боялся увидеть их вживую, вздрагивая каждый раз, когда они мерещились, а теперь ему было просто интересно. Интересно, зачем пришел? Неужели поглумиться над тем, как все вывернулось? Вот уж не благородно… Совсем не по — Самарскому.

— Друг? — Яр отодвинул стул, сел напротив, продолжая смотреть прямо на Ермолова, отмечая, как тот изменился. Каким стал жалким, страшным, незнакомым. — Когда я был для тебя другом? Когда ты договаривался за моей спиной с похитителем Саши? Какого черта ты это сделал, Дима? Чего тебе не хватало?

— Чего мне не хватало? — Дима и не надеялся, что Яр будет тратить время на предисловия. Нет. Теперь ясно — он пришел не глумиться. Он жутко хочет все выяснить. Пусть через три года. Но он хочет понять. И Дима даже не станет ему в этом противиться. — Возможно, мне не хватало твоего доверия, не думал об этом?

Яр не ответил, продолжая сверлить когда‑то друга взглядом.

— Помнишь, я пытался с тобой поговорить. Очень долго пытался. Практически каждый день после вашего возвращения в Киев я пытался с тобой все выяснить. А ты закрывался, выгонял. Я получал по носу и все равно повторял попытку. Не сдавался, думал, что рано или поздно ты вспомнишь, кто я для тебя. Сколько я сделал для тебя. Перестанешь ломать наши жизни из‑за какой‑то девки, но ты не переставал. Ты променял на нее Снежу. Ты променял на нее меня. Ты променял бы на нее свой бизнес, попроси кто‑то тебя об этом. Ты свихнулся, Самарский. А я не хотел идти на дно вслед за тобой.

— Ты придурок, Дима. Просто придурок. Ты сам пошел на дно.

— Нет, Самарский. Если бы все было так, как хотел я, ничего бы этого не случилось. Ты бы вернул дочурку Титову в обмен на тендер, забыл бы ее, остался со Снежей, я бы получил тот проект во Франции, удачно с ним справился бы, а сейчас мы сидели бы на веранде одного из построенных домов, а не в камере для свиданий. Это ты во всем виноват. И в том, что я тогда сговорился с Шутовым тоже ты виноват. Не будь ты таким упрямым, расскажи ты мне хоть что‑то, я бы этого не сделал. Не взбеси ты меня так сильно, я бы этого не сделал…

— Ты реально не понимаешь? — Яр выслушал его не перебивая. Смотрел, видел, что в глазах Димы снова загорается огонек гнева, чувствовал, что он говорит искренне и не мог осознать, как он может выворачивать все вот так…

— Не понимаю чего?

— Что ты угробил свою жизнь?

— Я? — Дима усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Я угробил? Это ты все угробил, Самарский! Ты! Сначала — ваши отношения со Снежей, потом — нашу дружбу, теперь, кажется, и мою жизнь. Это ведь ты добился того, что меня держат тут, не выпускают?

— Ты придурок, — не в силах слушать этот бред, Яр встал. Прошел по комнате, а потом снова остановился у стола, упираясь в него руками. — Я не хочу марать об тебя руки. Ясно? А тут ты потому, что вечно поступаешь как урод. Ты за свою жизнь сделал уже столько хорошего, что сидеть тебе придется долго.

— Я‑то могу посидеть, но ты должен сидеть рядом… — Дима тоже выпрямился, прильнул к столу. Теперь его глаза сузились, а слова сочились ядом. — Мы ведь вместе тогда похитили твою золотую девочку. А, Самарский? Вместе… И ты держал ее силой в своем доме. И вымогательством тоже ты занимался. Или скажешь, что это не преступления? Если она от этого кайф поймала, то это не преступление? Так почему же ты тогда ее от Шутова спасал? Может ей такие нравятся… похитители?

— Заткнись, — Ярослав чувствовал, что скажи Дима еще слово — не сдержится. Разобьет ему лицо о стол.

— Не затыкай меня, Самарский. А лучше подумай. Не пытайся меня судить, если сам такой же. Я не собираюсь слушать о добродетели от человека, который ничуть не лучше меня. Я выслушал бы подобное от Снежи…

— Ты редкий урод, Дима. Редкий тупой урод. Ты понятия не имеешь, что сотворил с собственной сестрой. Что ей пришлось из‑за тебя испытать и что еще предстоит.

— Не больше, чем из‑за тебя…

— Ты прав в одном, я тоже сделал много зла. Очень много. Но мы не одинаковые. Знаешь почему? Ты не способен понять, что такое о таких поступках жалеть. Ты гнилой, Дима. Безнадежно гнилой…

Слушать дальше Яр не стал. Оттолкнулся от стола, обошел Диму, сверлящего взглядом стену напротив, вышел.

Зачем ему была эта встреча? Наверное, именно для того, чтоб понять это — Дима не изменится. Никогда и ни за что. И те воспоминания, которые еще изредка цепляли за душу, связанные с прошлым Димой, тем, который был "до" — иллюзия. Димы "до" никогда не было. Он всегда был таким. Таким был, таким и остался. И заслужил все то, что еще предстоит пережить. Его не исправят годы в тюрьме. Его не исправит уже ничего. Но хотя бы зла причинить людям так он не сможет.

Когда‑то Ярослав считал, что способен его убить. Собственными руками забрать жизнь у бывшего друга, а потом заклятого врага. Сейчас он понял, что убийство совершить очень просто. Сегодня Дима умер для него. Без мучений и конвульсий, без мольбы о пощаде во взгляде и гримасы боли на лице. Он умер раз и навсегда. Сидя на тюремном стуле, сверля взглядом стенку, сложив руки на столе. Умер и больше не воскреснет.

Яр сделал глубокий вдох, выйдя на порог здания, первый вдох за последние три года без затаенного желания отомстить, защитить, уничтожить. Теперь, можно жить дальше.

* * *

Саша занималась с документами, когда дверь в комнату неслышно открылась, впуская Ярослава.

Он подошел к окну, храня молчание, долго смотрел куда‑то вдаль, то собирая брови на переносице, то встряхивая головой, видимо, пытался таким образом прогнать нежеланные мысли.

Саша не спешила встревать в этот внутренний диалог. Отложила ручку, папку с документами, переключая все внимание на мужа, но не мешая ему побыть наедине с собой в ее компании. Это длилось долго, ему было о чем подумать, что взвесить, а ей очень не хотелось спугнуть, не оправдать то доверие, которое впервые проявлял ее муж.

В какой‑то момент Яр обернулся, поймал спокойный взгляд жены, подошел, опустился на ковер рядом с диваном, запрокидывая голову на колени Саши, а потом закрыл глаза, выдыхая.

Он не пошевелился, почувствовав тонкие пальчики на макушке, никак не отреагировал на то, что Саша провела по лбу, разглаживая складки, очертила губы, заставляя их не сжиматься так сильно, а потом опустилась, целуя мужа в глаза.

Как же она его любит. Это скорей всего грешно, боготворить смертного, но для нее он был всем. И она боготворила это свое "все".

— Ты виделся с ним? — Саша продолжила держать ладонь на щеке мужа, а стоило задать вопрос, почувствовала, как мышцы лица дернулись.

— Да. — Ярослав открыл глаза, выпрямился, обернулся, теперь положив на колени жены уже подбородок.

— Что ты чувствовал? — в его взгляде не было боли или досады и обычного гнева, который появлялся, стоит упомянуть о Диме тоже не было. Только усталость.

— Ничего, — он ответил как на духу, не задумываясь. — Я даже ненавидеть его не могу. Он… жалкий.

Хотя нет, на дне глаз плескалась боль. Так бывает, даже ее стальному Ярославу иногда бывает больно. Например, когда она бросает в лицо опрометчивые слова, или когда друг предает…

— Ты знаешь, я понял. Я вел себя глупо. Не нужно было думать, как его наказать. Я все равно не смог бы сделать это лучше, чем он наказал себя. Черт… — и даже голос у ее Ярослава может сорваться. Как это случилось сейчас. У всесильных есть свои слабости. Это Саша отлично знала. Но сегодня, впервые, Ярослав раскрывал свою слабость перед ней. — Он сгниет в тюрьме, Сашка, — Самарский отвернулся. Ему сложно было делиться своими мыслями. Даже с ней. Но он учился, преодолевал, пытался. — Такие как он там не выживают. Он уже не выйдет. И знаешь, что самое ужасное?

Саша мотнула головой, боясь прервать его своим ответом.

— Мне абсолютно все равно.

Не ожидая услышать хоть что‑то еще, Саша опустилась на ковер рядом с Ярославом, обняла, прижимаясь всем телом, коснулась губами шеи, щеки, мочки уха. Чувствовала, что он еще напряжен, но пытается расслабиться. Очень пытается.

— Он сам выбрал свой путь, Ярослав. Сам решил себя уничтожить. Ты не виноват. Никто не виноват. Понимаешь?

— Да, — он наконец‑то отмер, коснулся пальцами волос Саши, собранных в хвост, чуть потянул за кончики вниз, запрокидывая голову жены.

— И ты сам выбрал свой путь.

— Выбрал тебя.

— И обещал любить…

— Больше жизни.

— Вопреки всему…

— Всегда.

— Как и я…

— Будешь любить меня, — Ярослав слегка улыбнулся. Одними уголками губ, но даже это Саша посчитала своей победой. Потянулась к такому родному лицу, коснулась губами самых любимых губ, затрепетала, как бывало всегда — тогда, в самом начале, и теперь.

— У тебя очень хорошая память, Ярослав, — Саша лукаво сощурилась, теперь уже принимая его поцелуи. В щеку, в губы, нос, касание скулы, ушка, щекотка на шее от дыхания и мягких губ.

— Хочешь сказать, что я злопамятный? — он вернулся к губами жены, целуя улыбку.

— И это тоже.

— Ты, главное, помни об этом, когда проворачиваешь свои темные делишки за моей спиной, хорошо, малышка? А то мало ли… Может Самойлов просто кажется мне недостаточно угрожающе обаятельным, а выбери ты кого‑то другого, во мне взыграет ревность, не боишься?

Судя по тому, каким хищным взглядом он прошелся по лицу, свое отдавать точно не намерен, а ее явно относит к категории свое. Причем слишком "свое" не просто для того, чтоб им делиться, слишком свое, чтоб даже допускать такую мысль.

— Ярослав, я хотела кое‑что сказать… — и пусть Саша почувствовала трепет сначала от слов, а потом и от взгляда, в голову пришла мысль, которая заставила потупить глаза. Как‑то так случилось, что она кое‑что узнала. Давно. Еще до его Дня рождения. Узнала, но говорить было как‑то не ко времени. Ссора, его желание побыть наедине с собой, потом Дима… Она все ждала удобного момента, а такими темпами, он не наступит никогда.

— Что, малышка? Неужели ты уже нашла следующего счастливчика, которому будешь помогать? Или может счастливицу?

— Не совсем, — Саша усмехнулась, проводя руками по плечам мужа. Щеки почему‑то порозовели. Впервые признаваться в подобном ей не приходилось, он все узнал сам, а как сделать это теперь, Саша толком не знала.

— Что тогда? — и такое ее поведение, смущение, неуверенность Ярослав не мог не заметить, чуть нахмурился, заглянул в лицо.

— Помнишь, Лиза говорила, что хотела бы сестричку, чтобы было с кем играть… — мысленные команды не краснеть и не тушеваться не имели смысла. Щеки уже откровенно пульсировали от жара, а на лице Саши бушевала такая гамма эмоций, что на мужа она предпочитала не смотреть. Стыдно, что долго молчала, радостно, что наконец‑то не может сдержаться, да и очень хочется увидеть его реакцию. В первый раз она‑то не видела, но по словам Артема — она дорогого стоит.

— Помню, предлагаешь этим заняться? — Самарский снова улыбнулся, притянул Сашу к себе совсем близко, начал покрывать поцелуями открытую прикосновениям шею.

— Ярослав, — Саша попыталась вновь привлечь его внимание, но как‑то безрезультатно. Очень уж он был сосредоточен на своем занятии. — Яр… — второй оклик тоже не возымел действия, но тянуть больше точно было нельзя. — Мы вроде бы уже… потренировались.

Самарский замер. Весь. Закаменел.

Да, о ступоре Артем говорил. Тогда он длился пару минут. Сейчас — меньше.

— Что? — он выпрямился, каким‑то охрипшим голосом задал вопрос, а потом не до конца еще понимая, но догадываясь, посмотрел на Сашу. Смущенную, улыбающуюся Сашу.

— Я беременна Слав. Опять.

— Сашка…

Ее целовали долго, настойчиво, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, прижимали к себе, поднимали с вроде как холодного пола, усаживали на диван, потом снова зацеловывали, потом признавались в любви почему‑то животу. Очень настойчиво, долго, так, что не поверить, Саша не могла — живот он точно любит, а вот ее всю…

Потом выпытывали, когда она узнали, снова хмурились, метались по комнате, обзывали себя идиотами, из‑за которых ей пришлось столько нервничать. А все попытки это пресечь заканчивались тем, что ее животу опять признавались в любви. Ей потом тоже признавались, журили, что должна была сказать, но журили как‑то слишком уж ласково, это скорей походило на чуть измененные, но все те же признания.

Нет, Артем явно не мог видеть такую реакцию. Эта — целиком и полностью принадлежит ей. А если он будет реагировать так каждый раз, то Саша готова задумать и над третьим. Что такое пара бессонных ночей? Что такое утренний токсикоз и боль в спине, если он так счастлив?

Родители должны вот так любить своих детей. Еще не родившихся, уже появившихся на свет, нашкодивших и принесших из школы пятерку. Проваливших вступительные и получивших первое место на олимпиаде. Они должны радоваться их победам и переживать вместе с ними поражения.

Родители должны любить своих детей только потому, что они свои, а еще… Не своих детей тоже можно любить.

Детей просто нужно любить. Любить и молиться о том, чтобы когда‑то эта любовь дала плоды. Чтоб ребенок стал человеком. Таким, каким нельзя не гордиться.

Глава 28

Трое сидели за столиком в кофейне, окна которой выходили на здание суда. Не самое романтичное место. Правда и повод у них не самый романтичный…

Снежа нервно теребила ложечку, постукивая ею о край блюдца. Сама не могла объяснить, почему так нервничает, но не нервничать тоже не могла. Они ведь сто миллионов раз все продумали. Сто миллионов раз все прорепетировали. Сто миллионов раз убедили друг друга, что все будет хорошо. А сейчас она сидит, закусывает от волнения губу, пытается унять дрожь в пальцах и ни в какую…

— Мне запретили приближаться… — Снежа бросила мрачный взгляд на стены суда за окном кафе.

— Мне тоже…

А напротив сидел такой же Яр. Мрачный, молчаливый, суровый. Внешне — совершенно привычный, но Снежа‑то знала — жутко нервничает.

— И ты послушался? — ее удивлению не было предела. Она даже ложечку свою отложила, вскидывая взгляд на Самарского.

— Видимо, старею… Да, Лиза?

— Да. — Дочь авторитетно подтвердила, куда более интересуясь содержимым стакана с мороженным, чем редкими разговорами взрослых.

— Они там слишком долго, Слав. Я начинаю волноваться… — очередной взгляд на вход в суд был уже хмурым. А вдруг не повезло? Вдруг судья попался какой‑то придурок? Вдруг еще что‑то?

— Все будет хорошо, — Яр проследил за ее взглядом, пытаясь сохранять уверенность в голосе. Для их семьи сегодня решалось не так много, как для Самойловых. Если Саша проиграет это дело… это будет ударом, но они этот удар точно перенесут. А вот Марк с Катей… Он представлял, что должно твориться на душе у Снежки.

— Уверен?

— Я? — Самарский сделал паузу, будто взвешивая, прислушиваясь ко внутреннему голосу. — На все сто. Иначе быть не может. Не для того я столько заплатил судье…

— Самарский! — Снежа резко наклонилась к столу, перебивая мужчину окликом. Глаза размерами в пять копеек смотрелись очень убедительно, продолжать Яр не решился, зато улыбнулся.

— Я пошутил, — девушка шутку явно не оценила. Сашка тоже когда‑то только укоризненно посмотрела, а потом целый день обижалась. Ну что уж тут сделаешь? Понять их он, видимо, не сможет никогда.

— Очень смешно, Ярослав. Очень. — Кажется, теперь ему грозила еще одна обиженная женщина. Хотя кое — чего он добился — смог отвлечь.

Какое‑то время они сидели в тишине, Снежана смотрела в сторону суда, несознательно касаясь чуть отросших волос, Яр же следил за тем, как дочь методично расправляется с мороженым.

На ее щедрое "хочешь?", когда лакомства осталось совсем на донышке, он ответил благородным отказом, а вот смотреть не перестал. Пусть все сложится хорошо. Пусть Сашка выиграет этот процесс. Пусть поверит в себя так же, как в нее верит он, а потом забудет об этих нервах, волнении, согласится поехать в гости к Глаше. А если не к Глаше — то куда угодно. В место, где будет она, он, их дети. Совсем скоро у них будут уже дети. А проблемы будут далеко — далеко. Даже не так. Проблем просто не будет.

— Ты виделась с Димой? — реагируя на вопрос, Снежана снова посмотрела на него, кивнула.

— Да. Несколько раз. С ним, с его адвокатом. Идет следствие, он все на что‑то надеется.

— А ты?

— А я надеюсь, что он хоть когда‑то осознает, в какой лжи и фальши погрязла его жизнь. Я даже уже смирилась, если честно…

— С чем? — Яр склонил голову, следя за реакцией Снежи. Она была спокойна. В глаза только пыталась не смотреть, и на душе, наверняка, не так радостно, но внешне никогда не скажешь.

— С братом — уголовником, Самарский, — ее шутка вышла такой же грустной, как и тема для разговора. — Мне только очень жаль родителей. Они‑то не знали, сколько всего он успел наворотить. Да и не узнают никогда…

— Они верят в то, что он невиновен?

— Нет. Хотят верить, но они ведь не дураки. Когда спрашивают меня, знала ли я об этом — молчу. Что я скажу? Знала, но ничего не сделала? Это ведь так. Наверняка могла что‑то сделать, но не сделала.

— Ты пытаешься винить себя в том, что Дима столько наворотил?

— Я не пытаюсь, Ярослав, я виню.

— Знаешь, а он винит меня… — Самарский снова посмотрел на дочь, улыбнулся, а потом перевел взгляд на Снежу. — Вот в чем разница между ним и другими людьми. Мы ищем причины в себе, а он в окружающих. Потому все так и происходит. Потому он никогда и не изменится. Для него вечно виноват будет кто‑то другой. А ты только облегчаешь ему задачу. Винить тебя еще проще, когда ты сама себя винишь.

— Ты только что проконсультировал меня как психолог? — Снежа усмехнулась. В его словах была доля правды. Головой она и сама это понимала, но уговорить себя пока не удалось. Рано или поздно получится, просто позже.

— Скорей, как друг по несчастью, — видимо, не только у нее возникают подобные трудности.

Нет, не зря они провели вместе шесть лет. У них было много общего. Было, остается, и навсегда останется много общего. Например, общие воспоминания…

— Помнишь, ты на нашем первом свидании сказал, что у тебя единственного будет своя Снежинка в июле?

Яр замер на какое‑то время, пытаясь вспомнить, а потом кивнул. Может, просто из вежливости, может, действительно вспомнил, сейчас это было для Снежаны не так‑то важно.

— К чему ты это вспомнила?

— Не знаю, — девушка пожала плечами, — сейчас тоже июль. Мороженое, — девушка улыбнулась отложившей ложечку Лизе, — тоже кафе, только по — моему не то же…

— И десять лет прошло.

— И мы ждем решения суда. Ты — своей жены, я — любимого человека. Странно, правда? Мы же и подумать не могли, что все сложится так… Если бы кто‑то мне сказал, я бы не поверила. Но знаешь… — она бросила еще один взгляд на Самарскую младшую, потом на ее отца. Когда‑то любимого, когда‑то подарившего так много счастья и так же много боли, а потом в окно, туда, откуда должен был появиться другой человек… — Я не жалею, что все сложилось именно так.

За своими разговорами они проворонили момент, когда один из участников процесса выскользнул из здания, перебежал дорогу в непозволенном месте, прилагая усилия, открыл дверь в кафе.

— Катя! — первой девочку заметила Лиза. Вновь улыбнулась, указала пальчиком в сторону входа.

Пока Самойлова младшая плелась к столику, Снежана почувствовала, как сердце переворачивается в груди трижды.

Она шла медленно, потупив взгляд, еле переставляя ноги. Нет… Руки сами собой затряслись. Нет… Все не может быть плохо… Просто не может.

— Что? — дождавшись, когда девочка окажется достаточно близко, чтоб расслышать вопрос, Снежа уставилась на нее умоляющим взглядом. Это неправильно, неправильно взрослому человеку искать поддержки у совсем еще ребенка, но Снежана просто не могла справиться с собой. Она не нервничала так никогда. Ни разу в жизни.

— Что? — кажется, Яр тоже нервничал, обернулся, посмотрел на потупившуюся в пол Самойлову, повторил за Снежаной немного тише.

— Что? — а вслед за ними, то же самое сделала и маленькая Лиза.

Три пары глаз следили за тем, как Катя поднимает взгляд. Взгляд, полный невыплаканных слез. Отчаянный, выражающий полную безнадегу. В очередной раз сердце Снежаны упало, а потом…

— Мы выиграли, — девочка выдохнула признание, тут же расплываясь в улыбке. — Мы выиграли! Выиграли! — с каждым повторением, слова звучали все громче. Даже несколько человек обернулось, но какая к черту разница?

Дверь вновь отворилась, на этот раз впуская Сашу, а за ней и Марка.

— Выиграли! — Самарская младшая схватила на руки Лизу, раскручивая ее. Теперь в их сторону смотрели уже практически все посетители — Лиза включила привычный свой ультразвук.

А у Снежи вдруг отказали ноги, руки, сердце, мысли, все… Даже встать она не смогла, слово сказать не было сил. Она просто сидела, следя за тем, как Саша с Марком подходят все ближе, останавливаются рядом с их столиком, видела, что их лица светятся счастьем.

Они выиграли процесс. Лену лишено родительских прав, скорей всего ее будет признано недееспособной, отправлено на принудительное лечение. Это, в сущности, уже не важно. Важно то, что Марк является единоличным опекуном Екатерины Марковны Самойловой, место проживание которой определено с ним. Вот и все.

— Выиграли, — первое слово, которое Снежа смогла выдохнуть, было именно это.

— Они пытались настаивать на том, что Марк не является биологическим отцом, но судья не обратила на это особого внимания. — Саша рассказывала, отмахиваясь от ненастойчивых попыток мужа заставить ее присесть, заглядывая по очереди в лицо каждого из собравшихся за столом.

— Сложно было поступить по — другому, когда на тебя так наседает взвинченная беременная женщина, — Марк попытался подшутить, но получил от взвинченной беременной суровый взгляд и передумал. Опустился на стул, рядом со Снежей, взял в свои руки ее холодный трясущиеся пальцы, сжал.

— Они очень долго совещались, просто жутко долго, зато потом…

— Все же хорошо, Снеж, ты чего? — Марк притянул девушку к себе, задал вопрос на ухо, пытаясь одновременно и не спугнуть, и из ступора вытащить.

— А? — она оглянулась, смотря на него сначала непонимающе, а потом все более осознанно. — Ничего, просто… Я рада за вас, Марк. Я за нас рада… — и если у Кати совсем недавно в глазах стояли притворные слезы, сейчас Снежана готова была разрыдаться на самом деле.

— И я очень рад за нас, Снежка — уткнувшись в плечо любимого, Снежана закрыла глаза. Никто не требовал от нее, чтоб она слушала и реагировала на рассказ. Сначала — Саши, потом — Кати, потом уже чуть — чуть Марка. И это хорошо. Нет, она слушала. Слушала рассказ, биение его сердца, шум своего сердца в ушах. И не могла поверить, что все прошло. Что теперь все хорошо. Что у Марка больше не будет жутких дней с понедельника по четверг, что у них не будет больше тайн, что не будет больше женщин на ночных парковках и Жданова в ее квартире. — Я люблю тебя, — это он сказал тоже на ухо, во время рассказа Кати, когда на них не смотрел никто. Лишь закусив щеку, Снежа смогла не расплакаться. Теперь все хорошо. Теперь все точно будет хорошо.

* * *

Из кафе они вышли вместе, но практически сразу разошлись. Особо не прощаясь и не церемонясь. Они сделали большое дело, которое теперь каждому нужно было переварить. И делать это лучше не в кафе и даже не на его крыльце.

Усадив Самарскую младшую на заднее сиденье, Яр захлопнул дверь, развернулся.

Саша стояла в нескольких шагах, подставив лицо солнцу, щурилась, улыбалась… Почувствовала, как он подошел, обнял.

— Гордишься мной? — девушка открыла глаза, закидывая руки на шею любимого.

— Да. — Яр ответил сразу же, не раздумывая и не сомневаясь.

— Любишь?

— Да. — И во второй раз так же.

— Больше гордишься или любишь?

— Люблю тобой гордиться.

Саша улыбнулась, притягивая его к себе.

Сейчас, она была счастлива. Просто счастлива. За Катю, за Марка, за Снежану. За себя, за Ярослава, за своих детей.

Она мечтала об этом дне. Жила им, представляла, каким он станет. А он получился еще лучше, чем можно было надеяться.

Нет, она не спасет весь мир. Не прекратит все войны и болезни все тоже не заберет. Но она может помочь хоть в чем‑то, хоть кому‑то. Помочь так, как не смогли помочь когда‑то ее матери.

— Если родится девочка, давай назовем ее Настей.

— Не боишься, что говорят, о повторении судьбы?

— Нет, Ярослав, — Саша уверенно мотнула головой. — Наша Настя будет самой счастливой.

— Тогда Настя.

Открыв перед женой дверь, Яр дождался, пока она устроится на сиденье, снова улыбнулся, а потом отошел на пару шагов, бросая взгляд куда‑то наверх.

— Спасибо… Настя, — опустив взгляд, Ярослав покачал головой. Совсем сбрендил, общается с воздухом. Саша совершенно права — чистой воды идиот.

Их машина уехала с парковки первой. Яр хотел вернуться на работу, а Саше с Лизой сегодня предстояло еще одно очень важное дело — выбрать свадебное платье для Лисы — это все равно, что пробежать марафон. Бедный Артем, делая наконец‑то "правильное" предложение даже не подозревал, скольких людей обрекает на муки…

— Домой? — Катя выхватила из рук отца ключи, помчала к машине. Она быстро запрыгнула на заднее сиденье, достала из кармана телефон, тут же начала что‑то клацать…

— Я заберу у нее эту штуку. Клянусь, — Марк посмотрел сурово, но исполнять угрозу в тот же мир не рванул.

Они со Снежей медленно подошли к машине, одинаково щурясь от солнца. Он так долго ждал этого момента. Так долго ждал, думал, что будет летать от счастья, а сейчас ему было просто спокойно. Хорошо и спокойно.

— Ты счастлив? — Снежка чуть потянула его за рукав, привлекая внимание.

— Я больше, чем счастлив, Снежка.

— Что ты чувствуешь? — она как‑то незаметно снова оказалась в крепких объятьях, почувствовала поцелуй в макушку, улыбнулась.

— Не знаю, как это описать. Я чувствую, что сегодня нам хорошо, завтра тоже будет хорошо, а потом будет послезавтра… и тоже будет хорошо. Понимаешь?

— Кажется, да. Понимаю. Только, знаешь… — Снежа отклонилась, заглядывая в лицо Самойлова. Он ведь говорит, что они с Котенком похожи, так почему не воспользоваться приемом Кати? Девушка сделала встревоженный взгляд, задумчиво закусила губу: — Завтра нам может быть не хорошо… И послезавтра…

Марк нахмурился, видимо, готовясь выслушать что‑то не слишком приятное…

— Если мы не позвоним Марине, завтра нас не ждет ничего хорошего, Маркуша…

Марк хмыкнул, потом блеснул глазами:

— Ты думаешь, стоит позвонить?

— Если хочешь жить долго, то лучше позвонить.

— Как скажешь, — выпустив девушку из объятий, Марк обошел машину, сел, взял в руки телефон.

А Снежана почему‑то посмотрела наверх. На облака. Вот оно — счастье. На этой парковке, в этот день и в эту секунду. Счастье и все тут. Счастье, родившееся из сомнений, страхов, отступов и ошибок. Счастье, родившееся вопреки всему этому. Ее счастье выглядит так. В этот самый миг Марк закатил глаза, явно выражая отношение к очередной колкости, отпущенной Мариной.

Из собственных мыслей, Снежану выдернуло жалобное:

— Снееееж, — с заднего сиденья. Маленькой егозе не сиделось никогда и нигде. А заставлять ее ждать — себе дороже. Потому, не дожидаясь повторного приглашения, девушка забралась в автомобиль, Марк вырулил с парковки.

— Тут тебя… — на ходу оторвал телефон от уха, протягивая ей.

— В смысле? — Снежана непонимающе уставилась на телефон.

— Марина что‑то хочет сказать. Так срочно, что до выходных, когда мы приедем на дачу, это не подождет. — Эту аргументацию он Марине уже явно приводил, и она явно не подошла.

С опаской, но телефон Снежана взяла, приложила к уху.

— Алло.

— Видишь человека, который сейчас за рулем? — Марина обратилась к ней без предисловий, без приветствий, впрочем, это уже казалось вполне нормальным…

— Да.

— А того, который сидит сейчас сзади, уткнувшись то ли в телефон, то ли в планшет?

— Да.

— Береги их, Снежана. Иначе… Тебе лучше не знать, что будет иначе… — Снежа услышала покашливание в трубке. Вряд ли Маринино. — В смысле, я хотела тебя поблагодарить. — Слова дались женщине не просто. — Мы с Леней хотели тебя поблагодарить.

— За что?

— Понятия не имею, мне сказали поблагодарить, я и благ… — в следствии каких‑то изменений на той стороне, трубка явно перекочевала в другие руки. Теперь в ней звучал уже очень спокойный голос Леонида.

— За то, что не испугалась, не оттолкнула, не пропала. За то, что уже сделала и еще сделаешь для них.

— И вам спасибо, за них, — Марк посмотрел на нее подозрительно, а Снежана только еще шире улыбнулась.

— Ты там с кем?

— Та с дедушкой, что не понятно? — Катя, которая, казалось, всецело поглощена смартфоном, ответила вместо Снежаны.

— И за что спасибо? — понимая, что ответ легче будет получить от Котенка, второй вопрос Марк адресовал уже непосредственно ей.

— За нас, за что же еще? Не за кабачки же, которые Марина передала… — Марк усмехнулся, подмигивая Снежке, продолжающей внимательно слушать Леонида. — Хотя я б на месте Снежаны благодарить не спешила. Тут скорее плакать надо. Такое… счастье… и так сразу.

— Думаешь, ей многовато?

— Если через неделю не сбежит, значит — нормально.

— Не сбегу, — скинув, девушка посмотрела сначала на Катю, а потом на Марка.

— А сбежишь — вернем.

— А она опять сбежит.

— Опять вернем… — Марк улыбался, но что‑то подсказывало Снежане, что так и будет. Не про сбежит, про вернем.

— Ты страшный человек, пап.

— А когда люди любят, Котенок, они вообще страшными становятся. Неужели не знала?

— Нет пока, папочка. Бог миловал.

— Ничего, солнце, когда‑то узнаешь, — "обнадежить" у отца получилось, Катя задумалась, а Снежане снова подмигнули.

Да уж, она сама с удовольствием посмотрела бы на это "когда‑то". На то, как с маниакальным рвением Марк будет сканировать женихов поистине отцовским взглядом, метаться в порывах родительской ревности и мыслях о том, что ни один хахаль не достоин его сокровища… Хотя бы для этого стоит попытаться пожить с ним долго и счастливо.

Эпилог

Прошло два года.

— Марк, смотри, — Снежана наклонилась, заглядывая в экран установленного на штативе фотоаппарата. Последний штрих, и можно снимать. — Я иду вон туда, — она указала куда‑то перед собой. — А потом ты дожидаешься, когда я дам отмашку, нажимаешь на кнопку и пытаешься подойти быстрей. Понял? Выдержка на десять секунд стоит.

— Понял, — Марк внимательно выслушал очередные наставления, выдержал пристальный взгляд зеленый глаз, полных сомнения, кивнул.

— Ну смотри, — в очередной раз убедившись, что все нужное попадает к кадр, Снежана пошла на поляну.

Делать снимок они решили перед дачным домом. Так, чтоб в кадр попали и розовые кусты, и кусочек реки виден был, а еще, чтоб будка Ланса попала. Собака ни в какую не пожелала оттуда вылезать, может хоть так нос высунет.

Снежана подошла к подросшей Кате, посмотрела серьезно уже на нее, пригладила челку:

— Нормально или как всегда? — Катя глянула на Снежу с сомнением, задавая свой вечный вопрос. Ей почему‑то казалось, что внешностью бог ее обделил. Так казалось только ей, но подростку этого не докажешь.

— Всегда тоже нормально, Котенок, не начинай, — Снежана провела по чуть кудрявым белым волосам девочки, разворачиваясь к камере. — Мы готовы, Марк.

Деловито кивнув, мужчина нажал на кнопку, а потом помчал в их сторону.

— Давайте, на раз, два, три… — Снежа поймала руку Марка еще до того, как он успел добежать, притянула к себе, накрывая ею круглый уже живот, второй потянулась к Кате, чтоб тоже обнять, но не успела… — Как договаривались, Лёёёён…

"Лёёёён" свелся к писку. Девушку резко оторвали от земли, она как‑то неожиданно оказалась на руках когда‑то любимого мужа, а теперь человека, которого явно ждет расправа…

Пользуясь ее замешательством, Марк перехватил ее удобней, прижался губами к щеке, а Катя наклонилась, целуя уже живот.

Вспышка, щелчки фотоаппарата, а Снежана судорожно пытается понять, что происходит.

Сговорились. Конспираторы. И если сначала возникает желание огреть высшего по званию конспиратора чем‑то тяжелым по голове, то постепенно, осознавая комизм ситуации, Снежа и сама начинает смеяться. Дураки. У них всегда так. И шутки дурацки и седых волос у нее уже полголовы. А в последние полгода Марк даже не пытается доказать, что это не седина, а ее натуральный цвет. Нельзя. С беременными спорить нельзя.

— От него я ожидала всякого, но от тебя! — опустили Снежу на землю тоже не сразу. Сначала шантажировали тем, что без прощения так и будут носить весь день, надорвут спину, но не поставят, пришлось прощать, но не забывать!

— Он мой отец, Снежка, он воспользовался рычагами давления!

Отмахнувшись, Снежана вновь направилась к фотоаппарату.

Рычаги… Знала она все эти рычаги. Лишь бы напакостить на пару. Вот и все рычаги.

Несколько секунд, на протяжении которых фотоаппарат думал, обрабатывая фотографии, Снежана провела, затаив дыхание, зато потом…

Она когда‑то мечтала сделать лучшую фотографию. Такую, на которой обязательно задержится взгляд, которая будет живой, настоящей, неповторимой… И на экране сейчас была именно она. Та фотография, о которой она так мечтала. Лучшая. Океан счастья, в который попала маленькая снежинка.

Смеющаяся Катя, Марк на полусогнутых, и она сама — с огромными глазами и открытым ртом. Ужасная. Просто ужасная фотография, но в то же время лучшая.

— Ну что там? — видимо, по ее лицу понять, что фотография лучшая, было сложно. Марк застыл на полпути, не решаясь подойти.

А Снежана даже как‑то не заметила, как на глаза навернулись слезы.

— Давай переснимем, если тебе не нравится. Клянусь, я больше не буду, — и его эти слезы явно испугали. Дурачок. Он ведь не понимает, что она только что увидела.

— Даже Ланс попал, Марк. — Снежана смахнула слезу, теперь уже улыбаясь мужу. Он подошел, обнял сзади, укладывая подбородок на плечо жены, взглянул на фотографию.

— Там все ужасно, да, пап? — Катя подходить пока не рисковала.

— Нет, Котенок, очень хорошо. Дедушке понравится.

Снежана накрыла руки мужа своими ладошками, делясь силой и уверенностью. Леониду обязательно понравится. Просто не может не понравиться.

* * *

Нет ничего хуже ожидания. Теперь Марина в этом не сомневалась. Причем она знала, какое конкретное ожидание для нее самое худшее.

После операции прошло три дня. Лёню перевели в палату, в которую ей разрешено было зайти, и сейчас он просто лежал… Лежал, не шевелился, еле — еле дышал, наслаждался писком аппаратов. Точнее наслаждалась она, Леня‑то этот писк не слышал. Если слышал бы, проснулся хотя бы для того, чтоб заставить врачей выключить эту машину.

Марина из окна следила за тем, как рядом со входом в больницу выкладывают плитку. С высоты четвертого этажа смотрелось забавно. Хотя сейчас ей интересно было смотреть на что угодно, лишь бы не на Леню с закрытыми глазами. Это зрелище заставляло ее внутренне содрогаться.

Она привыкла к нему другому. К сильному, с ясными глазами и спокойным голосом. Способному одним словом убедить — все будет хорошо, ее паника напрасна. А сейчас он не мог убедить. Он спал…

— Марин, — тихий оклик за спиной сначала показался ненастоящим. Марина подумала, что слишком много времени провела вдали от людей, а теперь голоса уже даже мерещатся, но когда он повторился, — Марин…

Так быстро она еще никогда не бегала. Одним махом достигла кровати, чуть не промахнулась мимо кресла, засмотревшись на него. На живого, с ясными глазами, спокойного, сильного…

— Лёня, — и ком стал в горле, и говорить было так сложно, а главное — сказать нечего.

Слезы как‑то сами покатились из глаз. И останавливаться не хотят, льются и льются. Без остановки, в три ручья, как у девочки… Не выпуская руку мужа из пальцев, Марина попыталась справиться с потоками скорей просто размазывая их по щекам.

— Видишь, что ты со мной делаешь? Мне не положено плакать, Лёнь, люди не поймут. Ну какая стерва станет плакать? И тушь потечет.

— Я думал, больше тебя не увижу… — а он, кажется, даже не слышал, что она говорит. Бегал взглядом по лицу, впитывал, всматривался, пил… Вбирал в себя и не собирался больше отпускать. Никогда и ни за что.

— Ты что, в рай собирался? — продолжая утирать слезы, Марина попыталась пошутить. — Я слышала, что по выходным там свиданки с жителями ада разрешены, так что не дождешься.

— Какая же ты у меня дурочка, Маринка. — И шутку ее он не оценил. Никогда не ценил, и сейчас тоже. Но ведь что‑то ценил. Почему‑то всматривался, впитывал, вбирал…

— Ты люби меня, главное. Лёнь. Люби. Дурочку. И не пугай, пожалуйста. Я без тебя не смогу.

Наверное, есть, что любить. Потому и ожил. Потому не смог бросить, оставить, уйти. Она клялась, что не отпустит, но он всегда все решал сам. И сейчас тоже решил — решил, что еще рано оставлять ее.

— Я без тебя тоже.

* * *

Ребенок ударил ножкой, заставляя Снежану рефлекторно прижать ладони мужа к животу чуть сильней.

— Позвони Марине, Марк.

— Сейчас? — он тоже почувствовал, улыбнулся, а потом заглянул в обеспокоенное лицо обернувшейся жены.

— Да, сейчас. Мне кажется, нужно позвонить сейчас.

— Я позвоню, — схватив телефон с качели, на которой Марк оставил девайс, Катя приложила его к уху, набирая нужный номер.

— Все хорошо? — а Марк еще раз пристально посмотрел на Снежу, которая будто к чему‑то прислушивалась, приглядывалась, неизвестно только внутри себя или снаружи…

— Да, все хорошо. — А потом прикрыла на секунду глаза, щурясь, подержала так пару мгновений, вновь посмотрела на Марка. — Я почему‑то думаю, что сейчас будет очень хорошо.

— Алло… — после нескольких долгих гудков, где‑то там, за океаном, взяли трубку. Катя прохаживала взад вперед, что‑то внимательно слушая, Марк неотрывно следил за дочерью, а Снежа… Снеже почему‑то казалось, что эту фотографию Леониду отправлять уже не придется. Он увидит ее, когда вернется домой. Увидит огромную распечатанную фотографию счастья, которую и которое создала она.

КОНЕЦ

Content

Мария Акулова
Залечишь мои раны?

Часть первая. Залечишь мои раны? Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая. Откроешь свои тайны? Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть третья. Попробуем вместе? Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог